Союз, одно из сильнейших государств Земного Круга, переживает нелегкие времена. Король при смерти, и от его имени правит Закрытый Совет, члены которого больше озабочены интригами друг против друга, нежели делами страны. Северной провинции угрожает самозваный король Бетод, а на юге готовит месть за предыдущее поражение Гуркхульская империя. Что этому может противопоставить хромой калека-инквизитор Занд дан Глокта, который и ест-то с трудом? Какую роль в надвигающихся событиях сыграют Логен Девятипалый, чье имя приводит в ужас северян, и молодой дворянин Джезаль дан Луфар, которого не заботит никто, кроме него самого?
Грядет буря, что накроет собой весь Союз, но пока… пока все только начинается…
v. 1.0 — Компиляция, чистка скриптами, обложка (Ratibor Strannik);
Логен пробирался между деревьями, его босые ноги оскальзывались и проезжали по влажной земле, по грязи, по мокрым сосновым иглам; дыхание клокотало в груди, кровь гулко стучала в висках. Потом он споткнулся и растянулся на боку, едва не раскроив грудную клетку собственной секирой. Некоторое время он лежал, тяжело дыша и всматриваясь в сумрачный лес.
Ищейка был рядом еще минуту назад, это точно, однако теперь куда-то пропал. Про остальных Логен вообще ничего не мог сказать. Ну и вождь: вот так растерять своих людей! Возможно, стоило повернуть назад, но шанка шныряли повсюду. Он ощущал, как они движутся среди деревьев, чуял их запах. Слева раздались какие-то крики — похоже, там шла драка. Он медленно и осторожно поднялся на ноги, стараясь не шуметь. Рядом хрустнул сучок, и Логен мгновенно развернулся.
На него надвигалось копье — безжалостно и очень быстро. На другом конце копья находился шанка.
— Дерьмо! — выругался Логен.
Он бросился в сторону, оступился, упал вниз лицом и покатился вбок, ломая кустарник. В любой момент он ожидал удара копьем в спину. Тяжело дыша, вскочил на ноги, вновь увидел, как стремительно приближается сверкающее острие, увернулся и укрылся за толстым стволом дерева. Как только попытался выглянуть — плоскоголовый зашипел и ткнул в него копьем. Тогда Логен на миг показался с другой стороны и сразу же нырнул обратно за ствол, а потом выпрыгнул из-за дерева и с размаху, с оглушительным ревом опустил секиру. Раздался громкий треск: лезвие глубоко врубилось в череп шанка. Чистое везение. Однако Логен считал, что заслужил немного везения.
Плоскоголовый постоял, недоуменно моргая. Потом зашатался из стороны в сторону, по лицу его струилась кровь. А потом рухнул камнем на землю, выдернув секиру из пальцев Логена, и забился в конвульсиях у его ног. Логен попытался ухватить свое оружие за рукоять, но шанка не выпускал из рук копье, беспорядочно рассекая им воздух.
— А! — выдохнул Логен, когда копье вырвало кусок кожи из его руки.
На лицо его упала тень: еще один плоскоголовый. Огромная тварь, и уже в прыжке, с протянутыми руками. Нет времени, чтобы добраться до секиры. Нет времени, чтобы уклониться. Логен открыл рот, но не успел ничего сказать. Да и что скажешь в такую минуту?
Они вместе рухнули на влажную землю и покатились по грязи, колючкам, сломанным сучьям. Они рвали и молотили друг друга, издавая рычание. Логен ударился головой о древесный корень — так сильно, что зазвенело в ушах. У него был нож, но он не мог вспомнить где. Они катились все дальше и дальше, вниз по склону, мир вокруг вращался, голова Логена гудела после удара, а он пытался задушить здоровенного плоскоголового. Это длилось бесконечно.
А ведь затея казалась такой разумной: разбить лагерь возле ущелья, и можно не опасаться, что кто-то подкрадется сзади. Теперь, когда Логен скользил на брюхе к краю обрыва, эта идея потеряла большую часть привлекательности. Его пальцы скребли сырую почву — одна грязь да бурая сосновая хвоя. Он продолжал цепляться, но хватал лишь пустоту. Потом он сорвался. Из горла вырвался слабый стон.
Его ладони сомкнулись на чем-то: корень дерева, торчащий из земли на самом краю ущелья. Логен охнул и закачался в воздухе, но не разжал рук.
— Ха! — вскричал он. — Ха!
Он жив! Горстки плоскоголовых мало, чтобы покончить с Логеном Девятипалым! Он принялся подтягивать свое тело наверх, на вершину обрыва, но почему-то не мог сделать этого. На его ногах висел какой-то тяжелый груз. Он глянул вниз.
Ущелье было очень глубоким, с отвесными каменистыми стенами. То там, то здесь из трещин тянулись вверх одинокие деревья, раскидывая кроны в воздухе. Далеко внизу текла быстрая речка — белый пенный поток, окаймленный зубцами черных камней. Все это не сулило ничего хорошего, но настоящая проблема располагалась ближе, прямо под рукой: здоровенный шанка не отстал от Логена. Он тихо покачивался взад-вперед, крепко вцепившись грязными руками в его левую лодыжку.
— Дерьмо, — пробормотал Логен.
В хорошенькую переделку он попал! Ему случалось выходить живым из самых плохих ситуаций, а потом петь об этом песни, но трудно себе представить что-нибудь хуже теперешнего положения. Это заставило Логена задуматься о своей жизни, и она показалась ему горькой и бесцельной. Она никому не принесла ничего хорошего. Только насилие и боль, а между ними — разочарования и житейские тяготы…
Руки уже начали уставать, предплечья горели. Огромный плоскоголовый, судя по всему, не собирался выпускать его. Наоборот, он понемногу взбирался вверх по Логеновой ноге. Шанка поднял голову, уставившись на врага горящим взглядом.
Если бы это Логен цеплялся за ногу шанка, он бы, скорее всего, думал так: «Моя жизнь зависит от ноги, на которой я повис, так что лучше не рисковать». Человек предпочтет собственное спасение убийству врага. Но шанка мыслят иначе. Логен знал это и не слишком удивился, когда плоскоголовый открыл свой огромный рот и вонзил зубы в голень противника.
— А-а-а! — завопил Логен.
Он сильно, как только мог, лягнул шанка босой пяткой, целясь в кровавую рану на голове, но тварь не разжала зубы. Чем отчаяннее Логен дергался, тем дальше руки его соскальзывали с покрытого грязью корня на краю обрыва. Вскоре пальцам стало почти не за что держаться, а оставшаяся часть растения могла переломиться в любую секунду. Логен старался не думать о боли в ладонях и предплечьях, о вонзившихся в ляжку зубах. Сейчас он упадет. Оставался единственный выбор — между падением на камни и падением в воду, и этот выбор почти не зависел от Логена.
Когда перед тобой стоит задача, лучше сразу браться за нее, чем жить в страхе перед ней, — так сказал бы его отец. Логен покрепче уперся свободной ногой в стенку обрыва, сделал последний глубокий вдох и швырнул себя в пустоту со всей силой, какая в нем еще оставалась. Он почувствовал, что зубы шанка отпустили его ногу, а затем разжались цеплявшиеся пальцы, и на миг ощутил свободу.
А потом он стал падать. Быстро. Мимо проносились стены ущелья: серый камень, зеленый мох, клочки белого снега. Все вертелось и кружилось.
Он перевернулся в воздухе, бесцельно молотя руками и ногами, слишком испуганный, чтобы кричать. Ветер хлестал в глаза, рвал одежду, мешал дышать. Логен видел, как огромный шанка ударился о стену ущелья, как тело врага переломилось, отскочило от камня и улетело вниз — теперь уже бездыханное. Зрелище было приятным, но удовлетворение длилось недолго.
Вода поднялась навстречу Логену. Она ударила его в бок, словно нападающий бык, выбила воздух из легких, сознание из головы и втянула в себя, вниз, в холодную тьму.
Плеск воды — первое, что он услышал. Плеск воды, шорох листьев, щелканье и щебет птицы.
Он приоткрыл глаза и сощурился. Расплывчато-яркий свет сиял сквозь листву. Это смерть? Тогда почему так больно? Весь его левый бок пульсировал. Логен попытался глубоко вдохнуть, поперхнулся, выкашлял воду, выплюнул грязь. Простонал, перевернулся на четвереньки, вытащил себя из реки, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, и перекатился на спину — на мох, склизкий ил и гниющие сучья возле края воды. Какое-то время он лежал и смотрел вверх, в серое небо за черными ветвями; дыхание со свистом вырывалось из сорванного горла.
— Я еще жив, — прохрипел он самому себе.
Еще жив, несмотря на все старания природы, шанка, людей и зверей. Насквозь промокший, распластанный на спине, он засмеялся сиплым булькающим смехом. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он умеет выживать.
Порыв холодного ветра пронесся над заболоченным речным берегом, и смех Логена медленно затих. Он выжил, да, но остаться в живых и дальше — это будет гораздо труднее. Он сел, морщась от боли, затем поднялся на непослушные ноги и оперся о ствол ближайшего дерева. Выскреб грязь из носа, глаз и ушей, а потом задрал мокрую рубашку, чтобы взглянуть на свои увечья.
Бок покрывали кровоподтеки от падения — все ребра в синих и лиловых пятнах. Болезненно, если дотронуться, но переломов нет. Нога представляла собой сплошное месиво, изодранная и кровоточащая после зубов шанка. Логен чувствовал сильную боль, но ступней можно было шевелить, а это главное. Ноги ему понадобятся, если он хочет выбраться отсюда.
Нож по-прежнему висел в ножнах на поясе, и Логен весьма этому обрадовался. Опыт подсказывал, что лишних ножей не бывает, а этот клинок был очень хорош. Тем не менее перспектива удручала: он в абсолютном одиночестве посреди лесов, кишащих плоскоголовыми, и даже понятия не имеет, где находится. Правда, можно пойти вдоль реки. Все реки здесь текли на север, с гор к холодному морю. Значит, надо идти по берегу к югу, против течения, забираясь как можно выше — в Высокогорье, где шанка не смогут его найти. Это единственный шанс.
Там, наверху, будет холодно. Смертельно холодно. Логен глянул вниз, на свои босые ступни. Вот уж повезло, так повезло: шанка подобрался к нему как раз в тот момент, когда он снял сапоги, чтобы срезать мозоли. Куртку он тоже сбросил, поскольку сидел возле костра. В таком виде и дня в горах не продержаться. За ночь руки и ноги почернеют от мороза, и Логен сгниет кусок за куском, прежде чем дойдет до перевалов. Если раньше не умрет от голода.
— Дерьмо… — пробормотал он.
Он должен вернуться к лагерю. Еще есть надежда, что плоскоголовые ушли оттуда и оставили после себя хоть что-то. Что-то, что поможет выжить. Слишком много надежд, да, но выбора нет. Впрочем, у Логена никогда не было выбора.
К тому времени, как он добрался до места, начался дождь. Под мелкими брызгами волосы прилипли к черепу, одежда промокла насквозь. Логен прижался к мшистому стволу и с бьющимся сердцем смотрел в сторону лагеря. Пальцы его правой руки до боли сжимали скользкую рукоять ножа.
Он увидел черный круг на том месте, где разводили костер, недогоревшие сучья и угли, втоптанные в землю. Увидел большое бревно, на котором сидели Тридуба и Доу, когда пришли плоскоголовые. Увидел разбросанные по поляне обрывки и обломки их вещей. Увидел троих мертвых шанка: они валялись на земле, у одного из груди торчала стрела. Трое мертвецов и никаких признаков живых шанка. Это удача. Удача, которой хватает лишь на то, чтобы выжить — как обычно. Тем не менее враги могут вернуться в любой момент. Надо спешить.
Логен выскочил из-за деревьев, шаря взглядом по земле. Его сапоги по-прежнему стояли там, где он их оставил. Логен схватил их, принялся натягивать на окоченевшие ступни, прыгая на одной ноге, и чуть не поскользнулся в спешке. Куртка тоже обнаружилась на прежнем месте под бревном — потертая и исцарапанная за десять лет войны и плохой погоды, многократно разорванная и залатанная, от одного рукава осталась лишь половина. Походная сумка лежала бесформенной кучей в кустах неподалеку, ее содержимое было разбросано по склону. Логен принялся собирать и заталкивать вещи обратно, пригнувшись и затаив дыхание: моток веревки, старая глиняная трубка, несколько полосок вяленого мяса, игла с бечевкой, помятая фляжка, в которой еще булькали остатки жидкости. Все полезное. Все пригодится.
За ветку куста зацепилось изорванное одеяло, мокрое и покрытое въевшейся грязью. Логен сдернул его и сразу расплылся в ухмылке: внизу на земле валялся старый потрепанный походный котелок — возможно, кто-то пнул его ногой во время схватки, так что посудина откатилась от костра. Логен обеими руками схватил котелок. Надежный, знакомый, помятый и почерневший за годы безжалостного использования, он сопровождал Логена через все войны, по всему Северу и обратно. В нем варили пищу на привалах и вместе ели из него — Форли, Молчун, Ищейка…
Логен снова осмотрел место стоянки. Трое мертвых шанка, но никого из его людей. Может, они где-то рядом? Быть может, если он рискнет поискать их…
— Нет.
Логен сказал это тихо, вполголоса. Он знал, чем дело пахнет. Здесь полно плоскоголовых, чертова уйма врагов. Он понятия не имел, сколько провалялся на берегу реки. Даже если кому-то из парней и удалось удрать, шанка наверняка погнались следом, прочесывая лес. И сейчас все люди Логена наверняка мертвы, а их трупы разбросаны по горным долинам. Ему остается одно: отправиться в горы, пытаясь спасти собственную жалкую жизнь. Надо смотреть правде в глаза, какую бы боль это ни причиняло.
— Теперь нас только двое, ты и я, — сказал Логен, засовывая котелок в походную сумку и забрасывая ее за плечо.
Он похромал прочь так быстро, как только мог. Вверх по склону, по направлению к реке и горам.
Лишь двое из всех. Логен и его котелок. Выжили только они.
«Зачем я делаю это?» — в тысячный раз спрашивал себя инквизитор Глокта, хромая вдоль коридора.
Стены были оштукатурены и выбелены; впрочем, довольно давно. Все обветшало и пропиталось запахом сырости. Здесь не было окон, поскольку проход располагался глубоко под землей, и светильники отбрасывали медленно покачивающиеся тени.
«Кто бы вообще захотел делать это?»
Шаги Глокты выбивали устойчивый ритм по замызганным половым плиткам. Сначала уверенный щелчок правого каблука, потом клацанье трости об пол, затем долгое подтаскивание левой ноги, сопровождающееся знакомой пронизывающей болью в щиколотке, колене, копчике и спине. Щелк, клац, боль — таков был ритм его шагов.
Грязное однообразие стен коридора время от времени нарушали массивные двери, окованные и проклепанные рябым от ржавчины железом. Из-за одной вдруг донесся приглушенный крик боли.
«Интересно, что за бедолагу допрашивают здесь? В каком преступлении он виновен или неповинен? Какие тайны раскрываются, какие попытки солгать пресекаются, какие измены всплывают на поверхность?»
Впрочем, Глокта недолго думал над этим. Его размышления прервала лестница.
Если бы Глокте представилась возможность подвергнуть пыткам некоего конкретного человека, по собственному выбору, он, несомненно, выбрал бы изобретателя лестниц. Когда он был молод и вызывал всеобщее восхищение — до того, как на него свалились все эти несчастья, — он лестниц и вовсе не замечал. Слетал по ним вниз, перепрыгивая через две ступеньки, и беспечно шел дальше по своим делам. Больше так не будет никогда.
«Они повсюду. Без лестницы с этажа на этаж никак не переберешься. И спускаться куда тяжелее, чем подниматься, вот чего никто не понимает. Когда поднимаешься, лететь вниз всяко меньше».
Он хорошо знал этот пролет. Шестнадцать ступенек из гладкого камня, немного истертые посередине и слегка влажные, как и все здесь внизу. Перил не было, ухватиться не за что.
«Шестнадцать врагов. Серьезный вызов».
Глокта потратил много времени, чтобы разработать наименее болезненный способ спускаться по лестнице. Он двигался боком, словно краб: сначала трость, затем левая нога, после правая. Это было куда мучительнее, чем при обычной ходьбе, когда левая нога принимала на себя вес тела. Ведь сейчас добавлялась еще и настойчивая пронзительная боль в шее.
«Почему у меня так болит шея, когда я спускаюсь по лестнице? Не на шею же я опираюсь?»
Однако боль была тут как тут.
Глокта приостановился, когда до низа оставалось четыре ступеньки. Он почти победил лестницу. Его рука дрожала на рукоятке трости, левая нога горела огнем. Он провел языком по деснам — там, где раньше были передние зубы, — набрал в грудь побольше воздуха и сделал шаг. Лодыжка вывернулась с устрашающим хрустом, и он нырнул вперед, в воздух, изгибаясь, кренясь, переполняясь ужасом и отчаянием. Как пьяный, он неловко шагнул на следующую ступеньку, скребя ногтями гладкую стену и подвывая от ужаса.
«Проклятый идиот!»
Трость загремела по полу, слабые ноги боролись с каменными ступенями. Наконец он очутился у подножия лестницы, каким-то чудом сохранив равновесие.
«И — вот она. Это ужасная, восхитительная, бесконечная секунда между мгновением, когда ты споткнулся, и мгновением, когда придет боль. Скоро ли я почувствую боль? Насколько сильной она будет?»
Хватая воздух безвольно раскрытым ртом, Глокта стоял у подножия лестницы и ощущал дрожь предвкушения.
«Вот, сейчас…»
Мучение было невыразимым — раздирающая тело судорога вдоль всего левого бока, от ступни до челюсти. Он плотно зажмурил наполнившиеся слезами глаза, прижал правую руку ко рту с такой силой, что хрустнули костяшки, сомкнул челюсти так, что оставшиеся зубы заскрежетали друг о друга, однако все равно не смог удержать рвущийся изнутри тонкий, пронзительный вой.
«Кричу я или смеюсь? Можно ли понять разницу?»
Он с трудом дышал через нос, сопли пузырились, заливая руку, скорчившееся тело содрогалось от усилия выпрямиться.
Судорога прошла. Глокта произвел несколько осторожных движений, проверяя свое тело. Нога горела огнем, ступня онемела, шея щелкала при каждом повороте головы, стреляя вниз по позвоночнику злобными маленькими уколами.
«Неплохо. Могло быть и хуже».
Он с усилием наклонился и подобрал трость, ухватив ее между двумя пальцами, снова выпрямился, вытер сопли и слезы тыльной стороной ладони.
«Захватывающее переживание. Понравилось ли мне оно? Для большинства людей лестница — обыденная вещь, для меня же — целое приключение».
Он похромал по коридору, тихо посмеиваясь. На его лице все еще играла слабая улыбка, когда он добрался до нужной двери и проковылял через порог.
Неуютная белая коробка с двумя дверями напротив друг друга. Потолок слишком низкий, а пылающие светильники освещают комнату слишком ярко. Из одного угла ползла сырость, и штукатурка в том месте вздулась облезающими пузырями, присыпанными черной плесенью. Кто-то когда-то пытался отскоблить продолговатое кровавое пятно на одной из стен, но, очевидно, приложил недостаточно усердия.
Практик Иней стоял на другом конце комнаты, сложив могучие руки на могучей груди. Он приветствовал Глокту кивком, выказав не больше эмоций, чем каменный валун, и Глокта кивнул в ответ. Их разделял привинченный к полу деревянный стол, усеянный зарубками и пятнами, с двумя стульями по бокам. На одном из стульев сидел голый жирный человек с коричневым холщовым мешком на голове и крепко связанными за спиной руками. Тишину нарушал единственный звук — сбивчивое приглушенное дыхание. Здесь, внизу, было холодно, но толстяк обливался потом.
«Так и должно быть».
Хромая, Глокта подошел ко второму стулу. Аккуратно прислонил трость к краю столешницы и медленно, осторожно, болезненно опустился на сиденье. Он вытянул шею влево, потом вправо и, наконец, позволил телу расслабиться, приняв почти удобное положение. Если бы Глокте представилась возможность пожать руку некоему конкретному человеку, по собственному выбору, он, несомненно, выбрал бы изобретателя стульев. «Он сделал мою жизнь почти сносной».
Иней молча шагнул из своего угла к привязанному человеку и взялся за угол мешка, зажав его между бледными толстыми пальцами — большим и указательным. Глокта кивнул, и практик сорвал мешок, открывая лицо Салема Реуса. От яркого света тот принялся часто моргать.
«Подлое, мерзкое свиное рыло. Ты гадкая свинья, Реус. Отвратительный хряк. Ты готов сознаться прямо сейчас, могу поручиться — готов говорить и говорить без остановки, пока нас всех не затошнит».
На скуле Реуса темнел большой кровоподтек, и еще один виднелся на челюсти, прямо над двойным подбородком. Когда слезящиеся глаза Салема привыкли к резкому свету, он узнал Глокту, сидящего напротив, и лицо его вдруг озарилось надеждой.
«Тщетной, напрасной надеждой».
— Глокта, ты должен помочь мне! — завопил Реус, наклоняясь вперед, насколько позволяли веревки; слова извергались из его рта отчаянной нечленораздельной массой. — Меня ложно обвинили, ты знаешь это. Я невиновен! Ты ведь пришел помочь мне, правда? Ты же мой друг! Ты обладаешь влиянием. Мы с тобой друзья, друзья! Ты можешь замолвить за меня словечко! Я ни в чем не виновен, меня оболгали! Я…
Глокта поднял руку, призывая к молчанию. Мгновение он рассматривал знакомое лицо Реуса, словно никогда прежде его не видел. Затем повернулся к Инею.
— Очевидно, я должен знать этого человека?
Альбинос не ответил. Нижнюю часть его лица скрывала маска, а верхняя половина не выражала ровным счетом ничего. Он остановившимся взглядом смотрел на пленника, сидящего на стуле, и его розовые глаза были мертвыми, как у трупа. С тех пор как Глокта вошел в комнату, Иней не моргнул ни разу.
«Как у него это получается?»
— Да это же я! Я, Реус! — сипел толстяк. Его тонкий голос становился все выше, срываясь в панику. — Салем Реус, ты ведь знаешь меня, Глокта! Мы с тобой вместе воевали, пока ты не… ну, ты понимаешь… Мы были друзьями! Мы…
Глокта снова поднял руку и откинулся на спинку стула, словно в глубоком раздумье постукивая ногтем по одному из последних своих зубов.
— Реус… Это имя мне знакомо. Купец, член гильдии торговцев шелком. Человек, по общему мнению, богатый. Да-да, теперь припоминаю… — Глокта наклонился вперед и сделал паузу для пущего эффекта. — Он оказался изменником. Реуса забрала инквизиция, а его имущество конфисковали. Видишь ли, он замыслил уклониться от королевских налогов.
Реус разинул рот.
— От королевских налогов! — возопил Глокта, врезав ладонью по столешнице.
Толстяк смотрел на него во все глаза, нервно щупая языком зуб.
«Верхний ряд, правая сторона, второй сзади».
— Но мы забыли о манерах, — заявил Глокта, обращаясь в пространство. — Возможно, прежде мы с тобой и были знакомы, но моему помощнику ты наверняка не был представлен. Практик Иней, поздоровайся с этим толстяком.
Удар вышел не сильный — скорее шлепок, — но достаточно мощный, чтобы Реус слетел со своего сиденья. Стул заплясал на месте, но не сдвинулся.
«Вот как он это делает? Сбить человека со стула так, чтобы сам стул остался стоять?..»
Реус издал булькающий звук и распростерся по полу, прижав лицо к плиткам.
— Он напоминает мне выброшенного на берег кита, — произнес Глокта с отсутствующим видом.
Альбинос схватил Реуса под руку, подтянул вверх и швырнул обратно на стул. Из ссадины на щеке толстяка сочилась кровь, зато его свиные глазки теперь смотрели твердо.
«Большинство людей от побоев сразу плывут, но кое-кто, наоборот, ожесточается. Никогда бы не подумал, что этот слизняк способен на твердость. Однако жизнь полна сюрпризов».
Реус сплюнул кровью на стол.
— Ты зашел слишком далеко, Глокта, о да, слишком далеко! Торговцы шелком — уважаемая гильдия, они пользуются влиянием! И не станут мириться с подобным! Я известный человек! Быть может, прямо сейчас моя жена пишет прошение королю, дабы он выслушал мое дело!
— Ах да, твоя жена… — Глокта печально улыбнулся. — Твоя жена очень красивая женщина. Красивая и молодая. Боюсь, слишком молодая для тебя. Боюсь, она с радостью воспользовалась удобным случаем, чтобы избавиться от такого муженька. Боюсь, она сама, лично передала нам на изучение твои счета. Все до единого.
Лицо Реуса побледнело.
— Мы их внимательно просмотрели. — Глокта кивнул на воображаемую стопку бумаг слева от себя. — Затем сверились со счетами, хранящимися в казначействе. — Он показал на другую стопку справа. — И представь себе наше удивление, когда мы обнаружили, что цифры-то не сходятся. А ведь были еще ночные визиты твоих служащих на некие склады в старом квартале, небольшие незарегистрированные суда, определенные выплаты должностным лицам, подделанная документация… Нужно ли продолжать? — спросил Глокта, с глубочайшим неодобрением покачивая головой.
Толстяк сглотнул и облизал губы.
Перед пленником стояла чернильница с пером и лежал лист бумаги с признанием вины, записанным во всех подробностях красивым, четким почерком Инея. Оставалось только подписать.
«Все. Сейчас он будет мой».
— Сознайся, Реус, — вкрадчиво прошептал Глокта, — и положи безболезненный конец сему прискорбному делу. Сознайся и назови своих сообщников; мы все равно уже знаем, кто они. Так будет легче для всех нас. Я не хочу причинять тебе боль, поверь, это не доставит мне никакого удовольствия. — «Мне его уже ничто не доставит». — Сознайся. Сознайся, и тебе сохранят жизнь. Ссылка в Инглию вовсе не так плоха, как про нее говорят. Ты будешь продолжать наслаждаться жизнью и честно трудиться на благо своего короля. Сознайся!
Реус сидел, уставившись в пол, и трогал языком свой зуб. Откинувшись на спинку стула, Глокта вздохнул.
— Или не сознавайся, — продолжал он, — и тогда я вернусь сюда со своими инструментами.
Иней выдвинулся вперед, и его массивная тень упала на лицо толстяка.
— Тело обнаружат в порту, — нежно шептал Глокта, — раздутое от морской воды и страшно изувеченное. Опознать его не будет никакой возможности.
«Он готов заговорить. Он созрел и вот-вот лопнет».
— Были увечья нанесены до или после смерти? — отстраненно задал он вопрос, адресуя его в потолок. — Был ли таинственный усопший мужчиной или то была женщина? Кто сможет сказать? — Глокта пожал плечами.
Раздался резкий стук в дверь. Лицо Реуса дернулось вверх, преисполненное новой надежды.
«Только не сейчас, черт возьми!»
Иней подошел к двери и приоткрыл ее. Из-за двери что-то сказали. Потом она закрылась, и Иней нагнулся, чтобы прошептать Глокте на ухо:
— Эфо Шекуфор.
Из косноязычного бормотания Глокта понял, что за дверью ждет Секутор.
«Уже?»
Глокта улыбнулся и кивнул, словно услышал хорошие новости.
Лицо Реуса помрачнело.
«Этот человек так ловко утаивал свои товары, почему же он не способен сейчас утаить свои эмоции? — Но Глокта сам знал ответ на свой вопрос. — Трудно оставаться спокойным, когда ты напуган, беспомощен, одинок и отдан на милость людей, не ведающих жалости. Кому, как не мне, это известно?»
Он вздохнул и самым утомленным тоном, какой только мог изобразить, спросил:
— Желаешь ли ты сознаться?
— Нет!
Свиные глазки пленника вновь наполнились решимостью. Он ответил на взгляд Глокты прямым взором и теперь сидел молча, настороженно, щупая языком зуб.
«Неожиданно. Очень неожиданно. Но, с другой стороны, мы ведь только начали».
— Что, Реус, зуб беспокоит? — Глокта знал о зубах все. Над его собственным ртом в свое время поработали лучшие мастера. Или худшие — это уж с какой стороны посмотреть. — Похоже, сейчас мне придется покинуть тебя на время, но пока меня не будет, я поразмыслю над твоим зубом. Очень серьезно обдумаю, что с ним можно сделать. — Он взял свою трость. — И мне бы хотелось, чтобы ты, в свою очередь, подумал обо мне, думающем о твоем зубе. А еще серьезнее ты должен подумать о своем признании. — Глокта с трудом поднялся на ноги, расправляя ноющую ногу. — Вместе с тем мне кажется, что самые обычные побои также пойдут тебе на пользу, поэтому я оставлю тебя на полчасика в компании практика Инея.
От неожиданности рот Реуса округлился. Альбинос поднял стул и вместе с толстяком неспешно развернул его к стене.
— Несомненно, Иней — самый лучший из всех, кто у нас имеется для дел подобного рода.
Иней вынул пару потрепанных кожаных перчаток и принялся аккуратно натягивать их на большие белые руки, палец за пальцем.
— Ты ведь всегда предпочитал только лучшее, не так ли, Реус? — договорил Глокта и направился к двери.
— Подожди, Глокта! — взвыл Реус через плечо. — Подожди, я…
Практик Иней накрыл рот толстяка рукой в перчатке и поднес палец к своей маске.
— Тф-ф-ф! — прошипел он.
Дверь со щелчком закрылась.
Секутор ждал в коридоре. Он стоял, опираясь одной ногой о стену, насвистывал под своей маской что-то неопределенное и время от времени проводил рукой по длинным прядям волос. Увидев Глокту, Секутор выпрямился и слегка поклонился. Глаза его улыбались.
«Он всегда улыбается».
— Вас требует к себе наставник Калин, — произнес Секутор с местным простонародным выговором. — И кажись, в таком гневе я его никогда не видел.
— Секутор, бедняга, как ты, должно быть, перепугался. Ларец у тебя?
— У меня.
— И ты прихватил оттуда немного для Инея?
— Прихватил.
— И конечно, еще чуточку для своей жены?
— Конечно, — ответил Секутор, глаза его улыбались еще «шире», чем прежде. — Моя жена будет довольна. Если я когда-нибудь ею обзаведусь.
— Хорошо. В таком случае я поспешу на зов наставника. Я проведу там пять минут, после чего войдешь ты вместе с ларцом.
— Прямо так взять и вломиться к нему в кабинет?
— Вламывайся на здоровье. Хоть глотку ему перережь, мне не жалко.
— Я сделаю все, как вы говорите, инквизитор.
Глокта кивнул и повернулся было, чтобы идти, но вдруг снова посмотрел на Секутора.
— Только не надо и в самом деле глотку ему резать, слышишь?
Глаза практика опять улыбнулись, и он вложил в ножны устрашающего вида нож. Глокта закатил глаза к потолку и похромал прочь. Его трость клацала по плиткам, нога пульсировала от боли. Щелк, клац, боль — таков ритм его шагов.
Кабинетом наставнику служила просторная и богато обставленная комната, расположенная на одном из верхних этажей Допросного дома. Все здесь было слишком большим и слишком пышным. Из огромного окна, почти целиком занимавшего одну из обшитых деревянными панелями стен, открывался вид на ухоженные сады внизу. Столь же огромный, покрытый причудливой резьбой стол расположился в центре мягкого цветистого ковра из некой жаркой экзотической страны. Голова свирепого животного из страны холодной, но не менее экзотической висела над величественным камином, в котором горел слабый огонек, вот-вот грозящий потухнуть.
Однако кабинет казался маленьким и серым по сравнению с самим наставником Калином — упитанным, здоровым мужчиной лет под шестьдесят. Его намечающаяся лысина с избытком компенсировалась великолепными белоснежными бакенбардами. Калина считали личностью устрашающей даже в среде инквизиции, но Глокта уже давно ничего не боялся, и они оба знали это.
У стола высилось большое вычурное кресло, однако наставник не сидел в нем, а расхаживал взад-вперед по комнате, кричал и размахивал руками. Глокте он предложил расположиться в другом кресле — тоже роскошном, но явно очень неудобном.
«Хотя меня это не сильно беспокоит. Обычное неудобство — это для меня вполне приемлемо».
Пока наставник неистовствовал, Глокта развлекал себя, представляя над камином вместо свирепого северного зверя голову Калина.
«Он очень похож на свой камин, этот напыщенный болван. Выглядит внушительно, но внутри почти ничего нет. Интересно, как бы он вел себя на допросе? Пожалуй, я бы начал с этих его нелепых бакенбард…»
Впрочем, лицо Глокты являло собой маску внимания и почтения.
— На сей раз ты превзошел самого себя, Глокта, безумный калека! Когда торговцы шелком прознают о случившемся, они живьем сдерут с тебя кожу!
— С меня уже как-то сдирали кожу. Это возбуждает.
«Черт подери, держи рот на замке и улыбайся! Куда запропастился этот свистун, этот болван Секутор? Я с него самого сдеру кожу, когда выберусь отсюда!»
— О да, отлично, Глокта, очень смешно! Подумать только — уклонение от королевских налогов! — Наставник яростно воззрился на него сверху вниз, щетинясь бакенбардами. — От королевских налогов! — завопил он, и на Глокту полетели брызги слюны. — Да они все этим занимаются! Торговцы шелком, торговцы пряностями — все! Каждый чертов придурок, у которого есть корабль!
— Но на этот раз они даже не скрывались, наставник. Это было прямым оскорблением для нас. Я подумал, что мы просто обязаны…
— Ты подумал? — Калин обратил к нему багровое лицо, трясясь от ярости. — Тебе ясно было сказано: держаться подальше от торговцев шелком, торговцев пряностями, от всех крупных гильдий!
Он зашагал взад-вперед с еще большей скоростью, чем прежде.
«Этак ты быстро протрешь ковер до дыр. И гильдиям придется покупать тебе новый».
— Ты подумал, скажите на милость! Так вот, ты должен его отпустить. Нам надо освободить его, а ты пока поразмысли над тем, как бы половчее да повежливее принести торговцам свои нижайшие извинения! Это черт знает какой позор! Ты выставил меня на посмешище! Где он сейчас?
— Я оставил его в компании практика Инея.
— Что?! С этим косноязычным животным?! — Наставник в отчаянии рванул себя за волосы. — Что ж, вот мы и вляпались! Сейчас от него почти ничего не осталось! Мы не сможем отправить его обратно в таком состоянии! Все, Глокта, теперь с тобой покончено! Покончено! Я отправляюсь к архилектору! Прямиком к нему!
Массивная дверь кабинета распахнулась от мощного пинка, и внутрь ввалился Секутор с деревянным ларцом в руках.
«Минута в минуту».
Наставник уставился на вошедшего с разинутым ртом, от гнева потеряв дар речи. Секутор приблизился к столу и резко поставил ларец, глухо звякнувший при ударе.
— Какого черта? Что может означать это…
Секутор потянул на себя крышку, и Калин увидел деньги.
«Приятное зрелище, не правда ли?»
Калин умолк на середине тирады с полуоткрытым ртом. Лицо его выразило изумление, затем озадаченность, затем настороженность. Наконец он поджал губы и медленно опустился в кресло.
— Благодарю тебя, практик Секутор, — проговорил Глокта. — Ты можешь идти.
Наставник, задумчиво поглаживая бакенбарды, глядел, как Секутор идет к двери. Лицо Калина постепенно обретало свой обычный красный цвет.
— Конфисковано у Реуса, — объяснил Глокта. — Теперь это, разумеется, собственность короны. Я подумал, что должен отдать деньги вам как своему непосредственному начальнику, дабы вы передали их в казначейство.
«Или купил себе новый стол еще больше прежнего, жирная ты пиявка».
Глокта наклонился вперед, положив руки на колени.
— А в ответ на все обвинения вы можете сказать, что Реус зашел слишком далеко, что его поведение вызывало вопросы и пересуды и что пришла пора подать пример. В конце концов, мы ведь не можем допустить, чтобы люди решили, будто мы совсем ничего не делаем. А теперь крупные гильдии занервничают и станут держаться скромнее. — «Они занервничают, и ты выжмешь из них солидную прибавку». — И наконец, вы всегда можете сказать, что во всем виноват я, безумный калека. Валите все на меня.
Глокта видел, что наставнику это предложение пришлось по душе. Калин пытался не выдать своих чувств, но при виде такого количества денег его бакенбарды аж встопорщились.
— Ну хорошо, Глокта. Хорошо. Будь по-твоему. — Калин протянул руку и осторожно прикрыл крышку ларца. — Но если тебе снова придет в голову что-либо подобное… поговори сперва со мной, ладно? Не люблю сюрпризов.
Глокта неловко поднялся на ноги, прохромал до двери.
— Ах да, и еще одно!
Глокта настороженно повернулся. Калин сурово взирал на него из-под своих больших пышных бровей.
— Когда я пойду на встречу с торговцами шелком, мне нужно иметь при себе признание Реуса.
Глокта широко улыбнулся, открывая зияющую дыру на месте передних зубов.
— С этим не возникнет проблем, наставник.
Калин не ошибся: Реуса нельзя было отпускать в таком состоянии. Губы обильно кровоточили, бока покрывали быстро темнеющие кровоподтеки, голова свесилась набок, лицо распухло до неузнаваемости.
«Говоря коротко, он выглядит точь-в-точь как человек, готовый подписать признание».
— Сомневаюсь, что тебе понравились последние полчаса, Реус. Очень сомневаюсь, что они тебе понравились. Возможно, это были худшие полчаса в твоей жизни, хотя не могу утверждать наверняка. Однако я сейчас размышляю над тем, что еще мы можем тебе предложить, и понимаю одну печальную истину… Видишь ли, прошедшие полчаса были наилучшими. По сравнению с тем, что тебя ждет впереди, — это просто светская беседа! — Глокта наклонился, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от кровавой каши, в которую превратился нос Реуса. — Практик Иней — девчонка рядом со мной, — шепнул он. — Безобидный котенок! Когда, Реус, тобой займусь я, прошедшие полчаса ты будешь вспоминать с тоской. Будешь умолять, чтобы я снова позволил тебе провести полчаса с моим практиком. Ты меня понимаешь?
Реус не издавал ни звука, не считая сипения, с которым воздух проходил через его сломанный нос.
— Покажи ему инструменты, — прошелестел Глокта.
Иней шагнул вперед и драматическим жестом раскрыл полированную коробку. Это была мастерски сделанная вещь, настоящее произведение искусства. Как только крышка откинулась, множество находившихся внутри маленьких лотков приподнялись и разложились веером, выставляя на обозрение инструменты Глокты во всем их зловещем великолепии. Здесь были ножи всех размеров и форм, иглы изогнутые и иглы прямые, бутылочки с маслом и кислотой, гвозди и шурупы, тиски и клещи, пилы, молотки и стамески. Металл, дерево и стекло сверкали, отполированные до зеркального блеска и заточенные убийственно остро. Большая багровая припухлость почти полностью закрывала левый глаз Реуса, но своим правым глазом пленник завороженно уставился на открывшуюся ему картину. Назначение одних инструментов было до ужаса очевидным, назначение других — пугающе неясным.
«Хотел бы я знать, чего он боится больше?»
— Кажется, у нас шла речь о твоем зубе, — промурлыкал Глокта. Глаз Реуса дернулся, переместившись на говорившего. — Или, быть может, ты предпочтешь сознаться?
«Он мой, он уже доходит. Ну же, сознавайся, сознавайся, сознавайся…»
Раздался резкий стук в дверь.
«Да черт бы их всех побрал еще раз!»
Иней приоткрыл щелку, послышался быстрый шепот. Реус облизнул вздувшуюся губу. Дверь закрылась, и альбинос наклонился к уху Глокты.
— Эфо арфи-экфор.
Глокта застыл.
«Денег не хватило. Пока я ковылял обратно от кабинета Калина, старый паскудник докладывал обо мне архилектору. И что же, со мной все кончено? — При этой мысли он ощутил некое позорненькое возбуждение. — Ладно, но прежде я позабочусь об этой жирной свинье».
— Скажи Секутору, что я сейчас приду.
Глокта повернулся было к пленнику, но Иней положил большую белую ладонь на его плечо.
— Еф. Эфо арфи-экфор. — Иней показал на дверь. — Фам. Шейчаш.
Глокта ощутил, как у него подергивается веко.
«Здесь? Но зачем?»
Он с трудом поднялся, ухватившись за край стола.
«Быть может, это меня найдут завтра в канале? Мертвое, раздувшееся тело… Опознать его не будет никакой возможности».
Единственной эмоцией, которую он испытал при мысли об этом, была дрожь тихого облегчения.
«И никаких больше лестниц».
Архилектор инквизиции его величества стоял в коридоре за дверью. Его длинный белый камзол, белые перчатки, копна белых волос были столь ослепительно чисты, что засаленные стены за спиной казались бурыми. Архилектору перевалило за шестьдесят, но в нем не чувствовалось даже намека на дряхлость. Стройный, гладко выбритый, тонкокостный, он поддерживал свое тело в идеальном состоянии.
«Выглядит так, словно никогда ничему не удивляется».
Они уже встречались однажды, шесть лет назад, когда Глокта вступал в ряды инквизиции. С тех пор архилектор Сульт, один из самых могущественных людей Союза, ничуть не изменился.
«Один из самых могущественных людей мира, если уж на то пошло».
За спиной Сульта, как гигантские тени, маячили два огромных молчаливых практика в черных масках.
Когда Глокта вышел из комнаты, на лице архилектора появилась сухая улыбка. Она означала многое, эта улыбка: немного презрения и немного жалости, тончайший намек на угрозу. Все, что угодно, кроме веселья.
— Инквизитор Глокта, — проговорил Сульт, протягивая руку в белой перчатке ладонью вниз. На пальце сверкало кольцо с крупным багровым камнем.
— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство.
Глокта не сумел сдержать гримасу, когда медленно нагибался, чтобы прикоснуться губами к кольцу. Этот сложный и болезненный маневр, казалось, занял целую вечность. Когда Глокта наконец выпрямился, Сульт спокойно взирал на него своими холодными голубыми глазами. Взгляд архилектора означал, что он успел разложить Глокту по косточкам и тот не произвел на него особого впечатления.
— Идемте со мной.
Архилектор развернулся и заскользил прочь по коридору. Глокта хромал следом, молчаливые практики шли сзади, практически вплотную. Сульт двигался с непринужденной, безразличной уверенностью, полы камзола изящно развевались за его спиной.
«Сволочь».
Вскоре они добрались до двери, сильно напоминавшей ту, через которую он только что вышел. Архилектор отпер замок и вошел внутрь, практики заняли места по обе стороны двери, скрестив руки на груди.
«Значит, частная беседа. Возможно, она станет для меня последней».
И Глокта шагнул через порог.
Коробка, покрашенная изнутри белой штукатуркой, неуютная, со слишком ярким освещением и слишком низким потолком. Вместо пятна сырости по стене проходила большая трещина, но в остальном никаких отличий от кабинета Глокты. Здесь стоял такой же стол, покрытый зарубками, и те же дешевые стулья; на полу виднелось не до конца отчищенное пятно крови.
«Может быть, пятно просто нарисовали? Для усиления впечатления, так сказать?»
Внезапно один из практиков резко захлопнул дверь. Предполагалось, что Глокта должен был вздрогнуть, но он даже глазом не повел.
Архилектор Сульт грациозно опустился на одно из сидений и подвинул к себе через стол толстую папку, набитую пожелтевшими бумагами. Он махнул рукой в направлении второго стула — того, где обычно сидели заключенные; Глокта не пропустил аналогию.
— Я предпочитаю стоять, ваше преосвященство.
Сульт улыбнулся. У него были прекрасные, острые, ослепительно белые зубы.
— Неправда.
«Здесь он меня поддел».
Глокта отнюдь не грациозно опустился на стул для заключенных. Архилектор тем временем перевернул первую страницу из своей стопки документов, нахмурился и слегка покачал головой, словно был ужасно разочарован тем, что там увидел.
«Возможно, детали моей прославленной карьеры?»
— Меня не так давно посетил наставник Калин. Он более чем огорчен. — Жесткие голубые глаза Сульта поднялись от бумаг. — Его огорчили вы, Глокта. Он весьма красноречиво поведал мне о причине своего недовольства. Сказал, что вы являете собой неконтролируемую угрозу, что вы действуете без единой мысли о последствиях, что вы безумный калека. И требовал от меня удалить вас из его отделения. — Архилектор улыбнулся холодной зловещей улыбкой, в точности такой, какую сам Глокта практиковал на своих пленниках. «Правда, у него больше зубов». — Полагаю, он имел в виду, что вас следует удалить… совсем.
Они уставились друг на друга через стол.
«Видимо, здесь мне следует начать молить о пощаде? Припасть к земле и целовать тебе ноги? Однако все это слишком мало меня беспокоит, и я недостаточно гибок для коленопреклонения. Я встречу смерть сидя. Пусть твои практики перережут мне глотку, вобьют голову в плечи — все, что угодно. Просто не тяните».
Но Сульт не торопился. Облаченные в белые перчатки руки двигались аккуратно, размеренно; страницы шуршали и похрустывали.
— У нас в инквизиции очень немного людей, подобных вам, Глокта. Вы благородного происхождения, из прекрасной семьи. Великолепный фехтовальщик, лихой кавалерийский офицер. Человек, которого готовили для самых высоких назначений. — Сульт осмотрел его сверху донизу, словно с трудом мог поверить в это.
— Все это было до войны, архилектор.
— Разумеется. Когда вы попали в плен, скорбь была весьма велика, ведь надежды на то, что вас вернут обратно живым, практически не было. Война продолжалась, проходил месяц за месяцем, а надежда все таяла и в конце концов свелась почти к нулю. Однако после подписания мирного договора вы оказались в числе пленников, переданных Союзу. — Сульт воззрился на Глокту, сузив глаза. — Вы им что-нибудь рассказали?
Глокта не смог удержаться и разразился булькающим, пронзительным смехом, раскатившимся по гулкой холодной комнате. Странный звук. Не часто такое услышишь здесь, внизу.
— Рассказал ли я им что-нибудь? Да я говорил, пока не сорвал глотку! Я открыл им все, что только мог вспомнить. Я вопил, пока не выдал все тайны, какие когда-либо слышал! Я болтал, как деревенский дурачок. А когда у меня кончилось все, о чем я мог рассказать, я начал выдумывать. Я ссал под себя и плакал как девчонка! Все так делают.
— Но не все выживают. Два года в императорских тюрьмах… Все остальные не продержались и половины этого срока. Врачи были уверены, что вы больше никогда не встанете с постели, однако уже через год вы подали прошение о вступлении в инквизицию.
«Мы оба знаем это. Мы оба при этом присутствовали. Так чего же ты хочешь от меня, почему не приступаешь прямо к делу? Похоже, тебе очень нравится звук собственного голоса».
— Мне говорили, что вы калека, что вас сломали, что вы никогда не вылечитесь, что отныне вам нельзя доверять. Однако я хотел дать вам шанс. Турнир может выиграть любой дурак, но настоящие солдаты рождаются именно на войне. Однако ваше достижение — то, что вы сумели выжить и продержаться два года, — уникально. Поэтому вас послали на Север, чтобы присматривать там за одним из наших рудников. Что вы можете сказать об Инглии?
«Грязная яма, до краев наполненная жестокостью и разложением. Тюрьма, где во имя свободы мы делаем рабами виновных и невинных. Вонючая дыра, куда мы посылаем тех, кого ненавидим и стыдимся, чтобы они умерли там от голода, болезней и тяжелого труда».
— Там было холодно, — произнес Глокта.
— И вы тоже были холодны. В Инглии вы завели себе очень немного друзей — почти никого из инквизиции и совсем никого из ссыльных. — Сульт выхватил потрепанное письмо, лежавшее среди бумаг, и окинул его критическим взглядом. — Наставник Гойл говорил мне, что вы холодны, как рыба, что в вас совсем нет крови. Он считал, что вы никогда ничего не добьетесь, и жаловался, что не может найти вам никакого применения.
«Гойл. Этот гад. Этот мясник. Лучше не иметь крови, чем совсем не иметь мозгов».
— Но спустя три года выработка на вашем руднике увеличилась. Фактически она увеличилась вдвое. Тогда вас вернули обратно в Адую и поместили под начало наставника Калина. Я думал, что, работая с ним, вы научитесь дисциплине, но, по-видимому, я ошибся. Вы упрямо стремитесь действовать по-своему. — Архилектор нахмурился и поднял взгляд на Глокту. — Откровенно говоря, мне кажется, что Калин вас боится. Они все вас боятся. Им не нравятся ваша самонадеянность, ваши методы, ваше… специфическое понимание сути нашей работы.
— А что думаете вы, архилектор?
— Честно? Ваши методы нравятся мне не больше, чем им, и я сомневаюсь, что ваша самонадеянность заслуженна. Но мне нравятся ваши результаты. Мне очень нравятся ваши результаты. — Архилектор резко захлопнул папку с бумагами и оперся на нее ладонью, наклонившись через стол к Глокте.
«Так же, как я наклоняюсь к своим заключенным, когда предлагаю им сознаться».
— У меня есть для вас работа, — продолжил Сульт. — Работа, которая станет лучшим применением для ваших талантов, нежели отлов мелких контрабандистов. Работа, которая позволит вам восстановить свое доброе имя в глазах инквизиции. — Архилектор сделал долгую паузу. — Я поручаю вам арестовать Сеппа дан Тойфеля.
Глокта нахмурился. «Тойфель?»
— Вы имеете в виду мастера-распорядителя монетного двора, ваше преосвященство?
— Его самого.
«Мастер-распорядитель королевского монетного двора. Влиятельный человек из влиятельной семьи. Очень крупная рыба. Слишком крупная, чтобы ловить ее в моем маленьком пруду. Рыба, имеющая могущественных друзей. Это очень опасно — арестовывать такого человека. Смертельно опасно».
— Позволено ли мне спросить почему?
— Нет, не позволено. Это моя забота. Сосредоточьтесь на том, чтобы вытащить из него признание.
— Признание в чем, архилектор?
— В коррупции и государственной измене, конечно же! Похоже, что наш друг мастер-распорядитель монетного двора был весьма опрометчив в некоторых своих частных действиях. Похоже, что он брал взятки. Что совместно с гильдией торговцев шелком он замышлял мошеннические операции в ущерб интересам короля. Было бы очень полезно, если бы какой-нибудь влиятельный член гильдии торговцев шелком случайно упомянул его имя в связи с каким-либо прискорбным вопросом.
«Вряд ли можно счесть простым совпадением то, что именно сейчас, когда мы разговариваем, один из влиятельных членов гильдии торговцев шелком сидит у меня в комнате для допросов».
Глокта пожал плечами:
— Когда у людей развязывается язык, на поверхность выплывают самые невероятные имена.
— Ну и хорошо. — Архилектор взмахнул рукой. — Можете идти, инквизитор. Я приду к вам за признанием Тойфеля завтра, в это же время. Лучше, чтобы к тому моменту оно у вас уже имелось на руках.
Тяжело дыша, Глокта брел по коридору обратно к своему кабинету.
«Вдох. Выдох. Спокойствие».
Он и не надеялся покинуть эту комнату живым.
«И вот теперь оказывается, что я причастен к судьбам сильных мира сего. Персональное поручение от архилектора Сульта: выбить признание в государственной измене у одного из самых важных чиновников Союза. Какие могущественные люди. Но долговечно ли их могущество? И почему именно я? Потому, что я умею это делать? Или потому, что мной можно пожертвовать?»
— Я приношу свои самые искренние извинения — сегодня нас постоянно прерывают. Входят, выходят. Просто бардак какой-то!
Реус скривил в печальной улыбке разбитые, вспухшие губы. «Улыбаться в такой момент — это просто чудо. Однако всему приходит конец».
— Будем откровенны, Реус. Никто не явится тебе на помощь. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо потом. Ты подпишешь признание. Однако ты можешь выбрать — когда именно ты его подпишешь и в каком состоянии будешь к тому моменту. Клянусь, если станешь тянуть время, ты ничего не приобретешь. Кроме мучений. Этого добра у нас предостаточно.
Трудно было различить выражение залитого кровью лица Реуса, но его плечи опустились. Дрожащей рукой он окунул перо в чернильницу и слегка наклонным почерком написал свое имя внизу листа с признанием.
«Я снова победил. И что, у меня меньше болит нога? Может, у меня снова выросли зубы? Помогло ли мне то, что я уничтожил человека, которого когда-то звал своим другом? Зачем же я делаю это?»
Скрип пера по бумаге был ему единственным ответом.
— Превосходно, — проговорил Глокта. Практик Иней передал ему лист. — А здесь что, список твоих соучастников?
Он лениво пробежал взглядом по именам: «Горстка младших торговцев шелком, три капитана кораблей, офицер городской стражи, пара незначительных таможенных служащих. До чего скучный рецепт. Не добавить ли нам немного перца?»
Глокта развернул лист и сунул его обратно через стол.
— Впиши имя Сеппа дан Тойфеля, Реус.
Толстяк в замешательстве посмотрел на него.
— Мастера-распорядителя монетного двора? — промямлил он распухшими губами.
— Именно.
— Но я никогда с ним не встречался!
— И что? — резко спросил Глокта. — Делай, как я тебе сказал.
Реус медлил, его рот был приоткрыт.
— Пиши, жирная свинья.
Практик Иней хрустнул суставами пальцев. Реус облизнул губы.
— Сепп… дан… Тойфель, — бормотал он, вписывая имя в лист.
— Превосходно. — Глокта аккуратно прикрыл крышкой свои ужасно-прекрасные инструменты. — Я рад за нас обоих, что это нам сегодня не понадобится.
Иней защелкнул наручники на запястьях пленника, поставил его на ноги и повел к двери в заднем конце комнаты.
— И что теперь? — крикнул Реус через плечо.
— Инглия, Реус, Инглия. Не забудь прихватить с собой теплые вещи.
Иней вывел пленника, и дверь со скрипом затворилась. Глокта посмотрел на список имен, который держал в руках. Имя Сеппа дан Тойфеля стояло в самом низу.
«Одно имя. На первый взгляд ничем не отличается от остальных… Тойфель. Всего лишь еще одно имя. Но какое опасное…»
Секутор ждал его снаружи в коридоре, как всегда улыбаясь.
— Толстяка сплавим в канал?
— Нет, Секутор. Толстяка сплавим в Инглию на следующем же корабле.
— Вы сегодня милостиво настроены, инквизитор.
Глокта хмыкнул:
— Милостью был бы канал. Этот хряк не продержится на Севере и шести недель. Забудь о нем. Сегодня ночью нам предстоит арестовать Сеппа дан Тойфеля.
Секутор приподнял брови.
— Это не мастер-распорядитель монетного двора, случаем?
— Он самый. По чрезвычайному распоряжению его преосвященства архилектора Сульта. Похоже, он брал деньги у торговцев шелком.
— Ай-яй-яй, как не стыдно!
— Мы отправимся, как только стемнеет. Скажи Инею, чтобы был готов.
Худощавый практик кивнул, тряхнув длинными волосами. Глокта повернулся и заковылял по коридору; его трость клацала по замызганным плиткам пола, левая нога горела огнем.
«Зачем я делаю это? — снова и снова спрашивал он себя. — Зачем я делаю это?»
Логен проснулся и дернулся. Это неловкое движение наполнило тело болью. Он лежал в неудобной позе: шея вывернулась на чем-то твердом, колени подтянуты к груди. Логен приоткрыл припухшие глаза. Вокруг было темно, но откуда-то просачивался слабый отблеск — свет сквозь толщу снега.
Логен ощутил укол паники. Теперь он знал, где находится. Перед тем как забраться в эту крошечную пещеру, он сгреб ко входу побольше снега, чтобы удержать внутри тепло. А пока он спал, опять началась метель, и вход засыпало. Если снега навалило много — сугробы в рост человека, — то Логен никогда не выберется отсюда. Неужели он карабкался вверх из долины лишь для того, чтобы умереть в тесной дыре, где нельзя даже вытянуть ноги?
В отчаянии Логен принялся барахтаться в узком пространстве: разгребал сугроб онемевшими руками, двигался в снегу, сражался с ним, наносил яростные удары, бормотал под нос глухие проклятья. Свет хлынул в пещеру внезапно и пронзительно ярко. Логен отшвырнул последние комья снега и протиснулся наружу, на свежий воздух.
Небо было сверкающе-голубым, над головой пылало солнце. Логен поднял к нему лицо, закрыв слезящиеся глаза, и позволил свету омыть себя. Воздух в гортани был холодным до боли, он резал горло. Рот Логена пересох, словно туда набилась пыль, язык превратился в шершавый кусок дерева. Он зачерпнул пригоршню снега и затолкал в рот. Снег растаял, и Логен проглотил воду — такую холодную, что у него заболела голова.
Откуда-то несло кладбищенским зловонием, и это был не только его собственный запах, сам по себе достаточно мерзкий, — дух сырости и прокисшего пота. Смердело гниющее одеяло. Два его куска Логен обернул вокруг кистей и подвязал у запястий бечевкой наподобие варежек, а еще один намотал на голову, словно грязный вонючий башлык. Сапоги он туго набил лоскутами, а остатки ткани в несколько слоев накрутил на тело под курткой. Запах был отвратительный, но этой ночью одеяло спасло ему жизнь, и Логен считал, что дело того стоило. Вонь еще усилится, прежде чем он сможет позволить себе избавиться от лохмотьев.
Логен с трудом поднялся на ноги и осмотрелся вокруг. Узкую долину с крутыми склонами завалил снег. Ее окружали три могучие вершины — горы из темно-серого камня и белого снега на фоне синего неба. Он знал их. Можно сказать, это были его старые друзья, единственные, что у него остались: он наконец-то добрался до Высокогорья. Это крыша мира. Здесь надежное место.
— Надежное, — прохрипел он, но без особой радости.
Место, надежно защищенное от всего. От еды. И от тепла. Может, он и убежал от шанка, но здесь земля мертвецов, и если он останется в горах, то присоединится к ним.
Надо сказать, его мучил зверский голод. Желудок был словно большая дыра, наполненная болью и взывавшая к нему, издавая пронзительные вопли. Порывшись в мешке, Логен вытащил последнюю полоску мяса — старую, бурую, лоснящуюся, похожую на высохший сучок. Вряд ли она заполнит пустоту, но выбора не было. Логен разорвал зубами крепкое, как кожа старого сапога, мясо и затолкал его в глотку вместе с горстью снега.
Прикрыв глаза ладонью, Логен посмотрел вниз на север, в долину, откуда пришел днем раньше. В ту сторону почва медленно понижалась: снег и скалы уступали место поросшим сосной заболоченным горным долинам, леса сменялись бугристой полосой пастбищ, а травянистые холмы выходили к морю — сверкающей ленте у далекого горизонта. Дом. При мысли об этом Логен почувствовал дурноту.
Дом. Там жила его семья. Отец — мудрый и сильный, хороший человек, хороший вождь для своего народа. Его жена, его дети. У Логена была прекрасная семья, и они заслуживали лучшего сына, лучшего мужа, лучшего отца. Его друзья тоже остались там — и старые, и новые. Как хотелось бы снова увидеть их всех! Побеседовать с отцом в длинном зале. Поиграть с детьми, посидеть с женой возле речки. Поговорить с Тридуба о тактике. Поохотиться с Ищейкой в горных долинах, проламываясь сквозь лес с копьем в руках и хохоча во все горло.
Логена мучительно потянуло домой, и он чуть не задохнулся от боли. Одна беда: все они умерли. Зал превратился в груду обгоревших бревен, речка — в канаву. Логен никогда не забудет, как поднялся на холм и увидел перед собой в долине дымящиеся руины. Как он ползал среди головешек, выискивая малейшие признаки того, что хоть кому-нибудь удалось спастись, а Ищейка тянул его за плечо и убеждал бросить эту затею. Ничего, кроме трупов, истлевших до неузнаваемости. Потом он перестал искать следы. Они все мертвы. Мертвы безвозвратно, ведь шанка всегда убивают наверняка. Он сплюнул в снег; слюна стала коричневой от вяленого мяса. Мертвые, холодные, разложившиеся трупы или обугленные головешки. Вернулись в грязь.
Логен скрипнул зубами и сжал кулаки, обмотанные гниющими лоскутами одеяла. Он мог бы в последний раз в одиночку вернуться к развалинам деревни на берегу моря. Мог бы ринуться вниз с боевым кличем в глотке, как делал это в Карлеоне, где потерял палец и прославил свое имя. Мог бы избавить мир от нескольких шанка. Разрубить их надвое, как разрубил Шаму Бессердечного — от плеча до брюха, так что кишки вывалились наружу. Мог бы отомстить за отца, за жену и детей, за друзей. Это подходящий конец для того, кого называли Девять Смертей. Умереть, убивая. Вот песня, достойная того, чтобы ее спеть.
Но в Карлеоне он был молодым и сильным, и его окружали друзья. Теперь же он слаб, голоден и настолько одинок, насколько это вообще возможно. Шаму Бессердечного он убил длинным мечом, острым как бритва. Логен взглянул на свой нож: хотя нож и неплох, с таким клинком мщение будет очень кратким. Да и кто споет об этом? Даже если шанка опознают его в вонючем оборванце, которого нашпигуют стрелами, все равно — у них неважно со слухом, а с воображением и того хуже. Пожалуй, мщение подождет. По крайней мере, до тех пор, пока Логен не раздобудет клинок подлиннее. В конце концов, надо смотреть правде в глаза.
Значит, на юг, странствовать. Для человека с его навыками дело везде найдется; может быть, тяжелое и грязное, но все-таки дело. В этом даже есть нечто привлекательное: ты отвечаешь лишь за себя самого, ни за кого ничего не решаешь, ничья жизнь или смерть не подвластны тебе. На юге у Логена есть враги, безусловно. Но с врагами Девять Смертей встречался и прежде.
Он еще раз сплюнул. Когда во рту хватает слюны для плевка, это уже полдела. Значит, и с остальным как-нибудь справимся. Ведь больше у Логена ничего, почитай, и не было — лишь слюна, старый котелок да несколько вонючих лоскутов одеяла. Умереть на севере или жить на юге, вот к чему сводится выбор. То есть, на самом деле, нет никакого выбора.
Надо просто жить дальше. Так Логен поступал всегда. Это следующая цель сразу после того, как ты сумел избежать смерти, и не важно, заслуживаешь ты жизни или нет. Ты вспоминаешь своих мертвых, говоришь о них несколько добрых слов. А потом продолжаешь жить и надеешься на лучшее.
Логен вдохнул большую порцию холодного воздуха и резко выдохнул.
— Прощайте, друзья, — пробормотал он. — Прощайте.
Потом перебросил мешок через плечо, повернулся и начал пробираться сквозь глубокий снег. Вниз, на юг, прочь от гор.
По-прежнему шел дождь — тихий дождь, который окутывал все вокруг холодной росой, оседал на ветвях, на листьях, на хвое и лился оттуда крупными каплями, просачивавшимися сквозь мокрую одежду Логена и струящимися по коже.
Логен притаился в сыром кустарнике, неподвижный и безмолвный; вода стекала по его лицу, по сверкавшему от влаги лезвию ножа. Он ощущал все движения леса, слышал все его голоса, тысячи звуков: возню тысяч насекомых, слепое копошение кротов, осторожные шаги оленей, медленное перетекание сока в стволах старых деревьев. Каждое живое существо искало пищу себе по вкусу, и Логен занимался тем же. Он сосредоточился на звере, настороженно пробиравшемся сквозь лес неподалеку, справа. Из него выйдет отличная еда. Лес затих, не считая бесконечного шелеста капель, срывавшихся с веток. Мир съежился, сократился до Логена и его будущей трапезы.
Сочтя, что добыча подошла достаточно близко, Логен прыгнул вперед и повалил зверя на сырую землю. Это оказался молодой олень. Животное лягалось и боролось, но Логен был сильным и быстрым. Он ударил зверя ножом в шею и перерезал ему горло. Горячая кровь струей хлынула из раны на руки и мокрую землю.
Логен поднял тушу и закинул ее на плечи. Из этого мяса выйдет хорошая похлебка; быть может, удастся собрать немножко грибов. Отлично. А потом, после еды, Логен попросит указаний у духов. Эти указания, как правило, совершенно бесполезны, но компания ему не помешает.
Когда он добрался до лагеря, солнце уже клонилось к закату. Место ночлега вполне соответствовало герою вроде Логена: два больших шеста поддерживали навес из сырых веток над ямой в земле. Внутри было почти сухо, к тому же дождь прекратился. Сегодня вечером Логен разожжет костер. Очень давно он не позволял себе такой роскоши: настоящий костер — только для себя.
Логен поел и отдохнул, а потом набил трубку чаггой. Он нашел эти грибы несколько дней назад, они росли на древесном стволе возле самой земли — большие, пропитанные влагой желтые пластины. Логен тогда отломил себе здоровый кусок, но курить до сегодняшнего дня не мог — чагга была недостаточно сухой. Теперь он взял у костра горящий сучок, поднес его к трубке и принялся старательно втягивать воздух, пока гриб не затлел, испуская знакомый землисто-сладковатый аромат.
Логен закашлялся, выпустил струю бурого дыма и уставился в колышущиеся языки пламени. Его ум обратился вспять, к другим временам и другим кострам. Вот Ищейка: он ухмыляется, и свет поблескивает на его острых зубах. Напротив сидит Тул Дуру, огромный, как гора, и хохочущий, словно гром. Форли Слабейший тоже здесь, глаза его, как всегда, нервно бегают, он слегка напуган. И Рудда Тридуба, и Хардинг Молчун — он вечно молчал, поэтому его так и прозвали.
Все они были здесь, но на самом деле их нет. Они мертвы, вернулись в грязь. Логен выбил трубку в костер и спрятал ее. Он потерял вкус к курению. Отец был прав: нельзя курить в одиночку.
Он отвинтил колпачок помятой фляги, набрал в рот жидкости и выдул ее в костер облачком мелких капель. Поток пламени взвился вверх, в холодный воздух. Логен обтер губы, наслаждаясь жгучим резким вкусом. Потом откинулся назад, опершись спиной на узловатый сосновый ствол, и стал ждать.
Они пришли не сразу. Их было трое. Они молча вышли из пляшущих теней среди деревьев и медленно двинулись к костру, обретая форму по мере того, как выходили на свет.
— Девятипалый, — произнес первый.
— Девятипалый, — сказал второй.
— Девятипалый, — заговорил третий.
Их голоса были подобны тысяче звуков леса.
— Приветствую вас у своего костра, — отозвался Логен. Духи присели на корточки и уставились на него без всякого выражения. — Сегодня вас только трое?
Тот, что сидел справа, ответил первым:
— Каждый год все меньше нас пробуждается после зимы. Сейчас остались одни мы. Пройдет еще несколько зим, и мы тоже не проснемся. Тогда никто не ответит на твой зов.
Логен печально кивнул и спросил:
— Есть новости из большого мира?
— Мы слышали о человеке, который упал с обрыва, но был вынесен на берег живым. После этого он пересек Высокогорье в самом начале весны, замотавшись лишь в гнилое одеяло. Но мы не верим слухам.
— Очень мудро.
— Бетод затевает войну, — сообщил дух, сидевший посередине.
Логен нахмурился:
— Бетод всегда затевает войну. Это его любимое занятие.
— Верно. С твоей помощью он выиграл столько битв, что пожаловал себе золотую шапку.
— Ну и черт с ним, с ублюдком. — Логен сплюнул в костер. — Что еще?
— К северу от гор много шанка, они жгут все, что попадается на пути.
— Шанка любят огонь, — заметил дух посередине.
— Верно, — согласился тот, что сидел слева. — Любят его даже больше, чем любит твое племя, Девятипалый. Они и любят его, и страшатся. — Дух наклонился вперед. — Мы слышали, на пустошах к югу отсюда один человек ищет тебя.
— Могущественный человек, — сказал тот, что сидел в центре.
— Маг из Старых времен, — добавил сидевший слева.
Логен нахмурился. Он слышал о магах. Однажды ему довелось встретиться с чародеем, но того оказалось легко убить — он не обладал никакими чудесными способностями; во всяком случае, Логен их не заметил. Однако маг — это нечто иное.
— Мы слышали, что маги мудры и сильны, — проговорил дух, сидевший посередине, — и что они могут взять человека в далекое путешествие и показать ему множество вещей. Кроме того, они лукавы и у них свои цели.
— Чего он хочет?
— Спроси его сам.
Духов мало заботили дела людей, и они всегда были слабоваты в деталях. Но это лучше, чем обычная трепотня про деревья.
— Что ты собираешься делать, Девятипалый?
Логен с минуту думал.
— Пойду на юг, разыщу того мага и спрошу его, чего он от меня хочет.
Духи кивнули. Нельзя было понять, считают они это хорошей идеей или плохой. Им было все равно.
— Что ж, прощай, Девятипалый, — произнес дух, сидевший справа. — Возможно, мы больше не увидимся.
— Да уж, попытаюсь справиться без вас.
Однако иронию Логена не оценили. Духи поднялись и двинулись прочь от костра, постепенно растворяясь в темноте. Вскоре они исчезли. Тем не менее Логен должен был признать, что они принесли больше пользы, чем он смел надеяться. Они показали ему цель.
Утром он отправится на юг и разыщет мага. Кто знает, вдруг тот окажется хорошим собеседником? Во всяком случае, это лучше, чем пасть под вражескими стрелами, не получив ничего взамен. Логен глядел в огонь и тихо кивал сам себе.
Он вспоминал другие времена и другие костры, у которых он сидел не один.
В Адуе стоял восхитительный весенний день. Солнце сияло сквозь ветви ароматного кедра, отбрасывавшего пятнистую тень на игроков, что расположились внизу во дворе. То и дело налетал ласковый ветерок, так что карты приходилось крепко держать в руках или прижимать к столу бокалами и монетами. На деревьях щебетали птицы, а с дальнего конца лужайки доносилось щелканье ножниц садовника, отражавшееся тихим благозвучным эхом между высоких белых зданий. Радовала ли игроков куча монет в центре стола, зависело от того, какие карты имелись на руках у каждого.
Капитана Джезаля дан Луфара деньги, несомненно, радовали. С тех пор как он был зачислен офицером в Собственные Королевские, он открыл в себе исключительный талант в области карточной игры — талант, позволявший ему выигрывать крупные суммы. Капитан, конечно же, не нуждался в деньгах, поскольку его семья была богата. Однако карты помогали ему скрыть от родных свою расточительность, хотя он швырялся деньгами, как моряк. Дома отец донимал всех разговорами о том, как разумно Джезаль распоряжается своими средствами, а полгода назад старик купил ему в награду капитанский чин. Братья не слишком обрадовались этому… О да, деньги еще никому не мешали, и нет более приятной забавы, чем унижать своих близких.
Джезаль полулежал на скамье, вытянув одну ногу вперед, и скользил взглядом по лицам других игроков. Майор Вест наклонил свой стул так далеко назад, раскачивая его на двух ножках, что рисковал вот-вот рухнуть на землю. Он поднял к солнцу бокал, любуясь игрой света в янтарной жидкости. На его лице играла легкая загадочная улыбка, словно он думал: «Я не дворянин и, может быть, ниже вас по социальному положению, но я победил на турнире и добился милости короля на поле битвы. Значит, я лучший, а вы, детки, черт вас побери, делайте то, что я вам говорю». Впрочем, сегодня карта ему не шла. По мнению Джезаля, майор слишком осторожничал со ставками.
Лейтенант Каспа, наклонившись вперед, хмурился и теребил свою песочного цвета бородку; он пристально вглядывался в карты, будто решал сложную арифметическую задачу. Этот жизнерадостный молодой человек ничего не смыслил в игре и всегда был чрезвычайно благодарен Джезалю, когда тот покупал ему выпивку на его же собственные деньги. Однако Каспа вполне мог позволить себе проигрывать: отец лейтенанта был одним из крупнейших землевладельцев Союза.
Джезаль часто замечал, что глуповатые люди, очутившись в компании людей поумнее, начинают строить из себя ну совершенных тупиц. Поскольку высокое положение им не светит, они охотно занимают позицию симпатичных идиотов, которые ни с кем не спорят (в спорах они обречены на поражение) и поэтому становятся всеобщими друзьями. Сосредоточенное выражение лица Каспы как будто говорило: «Я не умен, но честен и мил, что гораздо более важно. Ведь люди переоценивают значение ума. А еще я очень, очень богат, так что меня все любят».
— Я, пожалуй, поддерживаю, — сказал наконец Каспа и кинул на стол столбик серебряных монет.
Деньги с веселым звоном рассыпались, сверкая на солнце. Джезаль рассеянно подвел в уме итог. Может, новый мундир? Каспа всегда начинал слегка дергаться, когда к нему приходила хорошая карта, а сейчас он был абсолютно спокоен. Вряд ли блефует; скорее всего, ему просто надоело сидеть вне игры. Джезаль не сомневался, что Каспа сломается уже на следующем круге ставок.
Лейтенант Челенгорм насупился и швырнул карты на стол.
— У меня сегодня сплошное дерьмо! — прогремел он и откинулся на спинку стула, ссутулив могучие плечи.
Его хмурая мина означала: «Я силен и отважен, у меня пылкий нрав, поэтому все должны обходиться со мной почтительно». Однако именно почтения за карточным столом он так и не дождался. Пылкий нрав уместен в битве, а в денежных делах от него лишь неприятности. Если бы Челенгорм играл хоть немного лучше, Джезаль не выманил бы у него половину жалованья. Лейтенант одним глотком осушил бокал и снова потянулся к бутылке.
Значит, остается только Бринт, самый молодой и самый бедный в их компании. Он облизывал губы, и лицо его выглядело одновременно осторожным и отчаянным. Казалось, оно говорило: «Я не так уж молод и беден. Я могу позволить себе проиграть эти деньги. Я значу ничуть не меньше, чем вы все».
У него сегодня была куча монет — возможно, он как раз получил жалованье, и на эти деньги ему предстояло жить пару месяцев. Джезаль планировал отобрать у него серебро и потратить все без остатка на женщин и выпивку. При мысли об этом он с трудом удержался от смеха. Смеяться он будет, когда выиграет партию. Бринт откинулся назад, тщательно обдумывая ход. Ему нужно время, чтобы принять решение, и Джезаль взял со стола свою трубку.
Он прикурил от лампы, стоявшей здесь специально для этого, и выпустил несколько неровных колечек дыма вверх, в ветки кедра. Курение, к сожалению, давалось ему далеко не так легко, как игра в карты: кольца представляли собой безобразные клубы желтовато-бурого дыма. Если быть до конца честным, ему не нравилось курить — от трубки его начинало подташнивать. Однако это было весьма стильно и очень дорого, а Джезаль не мог упустить что-либо стильное только потому, что оно ему не нравится. В последний раз, когда он был в городе, отец купил ему замечательную трубку слоновой кости, чему братья Джезаля тоже не очень-то обрадовались.
— Я в игре, — заявил Бринт.
Джезаль скинул ногу со скамьи.
— Тогда я поднимаю на сотню марок или что-то около того.
Он сдвинул весь свой выигрыш в центр стола. Вест втянул воздух через зубы. Одна монетка соскользнула с верхушки груды, приземлилась на ребро и покатилась по деревянной столешнице. Она упала на каменные плиты с безошибочно узнаваемым звуком падающих денег. Голова садовника на том конце лужайки инстинктивно дернулась вверх, но он тут же вернулся к траве, которую подстригал.
Каспа отпихнул от себя карты так, словно они жгли его пальцы, и покачал головой.
— Черт побери, все-таки в картах я сущий болван! — пожаловался он и откинулся назад, опершись спиной о шершавый темный ствол дерева.
Джезаль в упор смотрел на лейтенанта Бринта с легкой улыбкой, не выдававшей ничего.
— Он блефует, — проворчал Челенгорм. — Не позволяй ему надуть тебя, Бринт!
— Не делайте этого, лейтенант, — предупредил Вест.
Но Джезаль знал, что Бринт это сделает — ведь он хочет казаться человеком, который может позволить себе проиграть. Бринт не стал колебаться и небрежным эффектным жестом тоже сдвинул свои деньги в центр стола. Все прекрасно знали, что он не может позволить себе проиграть.
— Здесь около сотни, немного больше или меньше.
Бринт очень старался говорить уверенно перед лицом старших офицеров, но в голосе его слышалась истерическая нотка.
— Пойдет, — сказал Джезаль, — ведь здесь все друзья. Итак, что у вас, лейтенант?
— У меня земля.
Глаза Бринта мерцали лихорадочным блеском, когда он открывал карты другим игрокам.
Джезаль наслаждался напряженностью момента. Он нахмурился, пожал плечами, поднял брови. Задумчиво почесал голову. Посмотрел на Бринта, выражение лица которого менялось в зависимости от мимики самого Джезаля: надежда, отчаяние, надежда, отчаяние. Наконец выложил карты на стол.
— О, взгляните-ка! У меня снова солнца.
На Бринта было жалко смотреть. Вест вздохнул и покачал головой. Челенгорм сдвинул брови.
— Я и не сомневался, что он блефует, — проворчал он.
— Как ему это удается? — вопросил Каспа, щелчком посылая откатившуюся в сторону монетку через стол. Джезаль пожал плечами.
— Надо уметь играть, сами карты ничего не значат.
Он принялся сгребать со стола кучу серебра. Бринт смотрел на него, стиснув зубы, с побледневшим лицом. Деньги сыпались в кошель с приятным звоном — приятным для Джезаля, во всяком случае. Одна из монет упала со стола рядом с сапогом Бринта.
— Не могли бы вы передать ее мне, лейтенант? — спросил Джезаль, сладко улыбаясь.
Бринт резко поднялся, задев стол. Монеты и бокалы подпрыгнули и задребезжали.
— У меня много дел, — невнятно проговорил он и протиснулся мимо Джезаля, толкнув его так, что тот отлетел к стволу дерева. С поникшей головой Бринт прошагал в дальний конец двора и скрылся в офицерских казармах.
— Нет, вы видели это? — Негодование Джезаля возрастало с каждой секундой. — Видели, как он меня толкнул? Черт возьми, это очень грубо! А ведь я к тому же старше его по званию! Я всерьез подумываю написать на него рапорт. — Упоминание о рапорте встретило хор неодобрительных возгласов. — Ну, как бы то ни было, он не умеет проигрывать.
Челенгорм сурово взглянул на него из-под бровей.
— Ты не должен был так зло шутить над ним. Он небогат и не может позволить себе проигрывать.
— Ну, если он не может позволить себе проигрывать, не надо играть! — отрезал Джезаль, выведенный из себя. — Кто ему сказал, что я блефую? Ты мог бы держать свой большой рот на замке.
— Он новенький, — поддержал Вест. — Не хочет отставать от всех. Разве вы сами не были новичком?
— А вы что, мой отец?
Джезаль вспоминал о том времени, когда сам был новичком, с болезненной остротой, и сейчас упоминание об этом вызвало у него чувство стыда. Каспа взмахнул рукой:
— Я одолжу ему немного денег, не стоит так волноваться.
— Он не возьмет, — возразил Челенгорм.
— Ну это уж его дело. — Каспа закрыл глаза и подставил лицо солнцу. — Жарко. Зима действительно закончилась. Должно быть, уже за полдень.
— Черт! — вскричал Джезаль, вскакивая и собирая свои вещи. Садовник перестал стричь траву и посмотрел в их сторону. — Почему вы мне ничего не сказали, Вест?
— А я что, ваш отец? — отозвался майор.
Каспа хихикнул.
— Опять опоздал, — сказал Челенгорм, надувая щеки. — Лорд-маршал будет недоволен!
Джезаль подхватил свои рапиры для фехтования и бросился бежать к дальнему концу лужайки. Майор Вест не спеша шел за ним.
— Пойдемте же! — крикнул Джезаль.
— Я иду, капитан, — откликнулся тот. — Следом за вами.
— Выпад! Выпад, Джезаль, выпад! — гаркнул лорд-маршал Варуз, хлестнув капитана по руке своей тростью.
— Оу! — взвизгнул Джезаль, вновь поднимая металлический брус.
— Я хочу видеть, что ваша правая рука работает, капитан! Что она бросается вперед, словно змея! Я хочу, чтобы ваши руки ослепили меня своей скоростью!
Джезаль проделал пару неуклюжих тычков неподъемным куском железа. Это было мучительно. Пальцы, запястье, предплечье, плечо горели от напряжения, он взмок, пот катился с его лица крупными каплями. Маршал Варуз без усилий отражал его жалкие потуги.
— А теперь удар! Слева!
Джезаль изо всех сил замахнулся большим кузнечным молотом, который держал в левой руке, целя старику в голову. Капитан с трудом мог поднять эту чертову штуковину, даже будь он в наилучшей физической форме. Маршал Варуз легко отступил в сторону и хлестнул его тростью по лицу.
— Ау! — взвыл Джезаль, пятясь назад. Он выронил молот, и тот упал ему на ногу. — А-а!
Железный брус с грохотом полетел на пол; Джезаль согнулся к горящим болью пальцам ног, но тут же ощутил резкую боль в ягодицах — это Варуз огрел его тростью с резким щелчком, раскатившимся по двору, — и распластался на земле лицом вниз.
— Жалкое зрелище! — вскричал старик. — Вы позорите меня перед майором Вестом!
Майор сидел, откинувшись назад вместе со стулом и трясясь от приглушенного хохота. Джезаль уставился на безупречно отполированные сапоги маршала, не ощущая никакого желания вставать.
— Поднимайтесь, капитан Луфар! — крикнул Варуз. — Если не ваше, то мое время дорого!
— Хорошо, хорошо!
Джезаль с трудом поднялся на ноги и выпрямился под жарким солнцем. Насквозь пропотевший, он пошатывался и хватал ртом воздух. Варуз подошел к нему вплотную и принюхался к его дыханию.
— Вы что, выпивали сегодня? — требовательно спросил он, топорща седые усы. — И вчера вечером тоже, без сомнения!
Джезаль не отвечал.
— Черт вас побери! У нас много работы, капитан Луфар, и я не могу делать ее в одиночку! До турнира осталось четыре месяца. Четыре месяца на то, чтобы сделать из вас хорошего фехтовальщика.
Варуз ждал ответа, а Джезаль никак не мог ничего придумать. На самом деле он занимался этим только для того, чтобы угодить отцу. Однако вряд ли старый солдат обрадовался бы такому объяснению, а сам Джезаль предпочел бы обойтись без еще одного удара.
— Ну! — гаркнул ему в лицо Варуз и отвернулся, обеими руками крепко сжимая тросточку за спиной.
— Маршал Ва… — начал Джезаль, но прежде чем он произнес слово, старый солдат развернулся и ткнул его прямо в живот. Джезаль выдохнул и упал на колени.
Варуз подошел и встал над ним.
— Вам предстоит совершить для меня небольшую пробежку, капитан.
— А-а-а…
— Предстоит пробежаться отсюда до Цепной башни. И бегом подняться наверх, до парапета. Мы узнаем, когда вы прибудете туда, поскольку мы с майором в это время будем наслаждаться приятной игрой в квадраты здесь, на крыше, — он показал на шестиэтажное здание позади себя, — откуда открывается превосходный вид на верхушку башни. Я смогу наблюдать за вами при помощи моей подзорной трубы, так что на сей раз никакого мошенничества! — И он хлестнул Джезаля по макушке.
— О! — вскрикнул Джезаль, потирая голову.
— Показавшись нам на крыше, вы побежите обратно. Вы будете бежать так быстро, как только можете. И вы действительно постараетесь, потому что, если вы не успеете вернуться к концу нашей игры, то побежите снова. — Джезаль вздрогнул. — Майор Вест превосходно играет в квадраты, так что мне потребуется около получаса, чтобы побить его. Я предлагаю вам выдвигаться в путь немедленно.
Джезаль, шатаясь, поднялся и припустил рысцой к арке в дальнем конце двора, бормоча проклятия.
— Такой скорости недостаточно, капитан! — крикнул вслед ему Варуз.
Ноги Джезаля были словно налиты свинцом, но он заставлял их двигаться.
— Выше колени! — весело подбодрил его майор Вест.
Джезаль протопал по проходу мимо ухмыляющегося привратника у двери и выбежал на широкий проспект. Прорысил мимо увитых плющом стен Университета, тяжело дыша и вполголоса проклиная Варуза и Веста, миновал здание Допросного дома — почти без окон, с накрепко запертой массивной парадной дверью. Ему встретилось несколько невзрачных служащих, спешивших по своим делам. В это вечернее время в Агрионте было тихо, и Джезаль не увидел никого достойного внимания, пока не добрался до парка.
Три блестящие молодые дамы сидели возле озера в тени раскидистой ивы; их сопровождала пожилая дуэнья. Джезаль незамедлительно прибавил шага, заменив мученическое выражение лица на беззаботную улыбку.
— Дамы! — приветствовал он их, проносясь мимо. Он услышал, как они пересмеиваются за его спиной, и молча поздравил себя, но, оказавшись вне поля их зрения, сразу сбросил скорость как минимум наполовину.
«Черт с ним, с Варузом», — сказал он себе, замедляя темп почти до ходьбы на повороте в аллею Королей, но тут же был вынужден снова прибавить скорость: в двадцати шагах от него стоял кронпринц Ладислав со своей многочисленной пестро разодетой свитой.
— А, капитан Луфар! — вскричал его высочество, сверкая великим множеством золотых пуговиц. — Бегите, бегите изо всех сил! Я поспорил на тысячу марок, что вы выиграете турнир!
Джезаль знал из надежных источников, что принц поставил две тысячи марок на Бремера дан Горста. Тем не менее капитан поклонился так низко, насколько это возможно на бегу. Сопровождавшие принца хлыщи и щеголи разразились вялыми подбадривающими криками ему вслед.
— Ничтожные болваны! — прошипел Джезаль себе под нос, хотя был бы не прочь стать одним из них.
Он миновал огромные каменные изваяния правивших шестьсот лет верховных королей и статуи их верных сподвижников, размером поменьше. Перед поворотом на площадь Маршалов он пробежал мимо статуи великого мага Байяза. Джезаль кивнул ему, но волшебник продолжал хмуриться столь же неодобрительно, как и всегда. Величественное изваяние внушало благоговейный трепет, и этот эффект лишь чуть-чуть умалялся при виде белых следов голубиного помета на каменной щеке мага.
Поскольку открытый совет в это время заседал, площадь была почти пуста, и Джезаль получил возможность не спеша пройтись до ворот Палаты военной славы. Коренастый сержант кивнул ему, и капитан подумал, не из его ли роты этот солдат — но ведь нижние чины все на одно лицо. Не ответив на приветствие, Джезаль побежал дальше между высокими белыми зданиями.
— Ну прекрасно! — пробормотал он, когда увидел, что возле дверей Цепной башни сидят Челенгорм и Каспа.
Они курили трубки и пересмеивались. Эти гады, должно быть, догадались, что он побежит сюда.
— За честь и славу! — провозгласил Каспа, гремя мечом в ножнах, в то время как Джезаль пробегал мимо. — Не заставляй лорд-маршала ждать! — крикнул он вслед, и ему вторил восторженный рев здоровяка Челенгорма.
— Проклятые идиоты, — пропыхтел Джезаль, распахивая плечом тяжелую дверь.
Хрипло дыша от напряжения, он стал взбираться по крутой спиральной лестнице. Это была одна из самых высоких башен в Агрионте, и подняться ему предстояло на двести девяносто одну ступеньку.
«Проклятая лестница!» — ругался Джезаль про себя.
Когда он добрался до сотой ступени, его ноги горели, а грудь тяжело вздымалась. На двухсотую он поднимался едва живой. Остальную часть пути он прошел шагом, и каждый шаг был мучением. Наконец через башенку он выбрался на крышу и оперся на парапет, моргая на неожиданно ярком солнце.
Внизу, к югу от него, расстилался город — бесконечный ковер белых домов, простирающийся до самого сверкающего залива. В противоположном направлении открывался вид на Агрионт, еще более впечатляющий: огромное скопище величественных зданий, громоздившихся друг на друга, перемежалось зелеными лужайками и большими деревьями. Их окружал широкий ров и высокая стена, усеянная сотней горделивых башен. Аллея Королей прорезала его центр и вела к Кругу лордов со сверкающим на солнце бронзовым куполом. Позади возвышались стройные шпили Университета, а за ними маячила зловещая громада Дома Делателя. Подобно черной горе, она высоко возносилась над остальными зданиями и отбрасывала на них длинную тень.
Джезалю показалось, что он увидел на расстоянии отблеск подзорной трубы маршала Варуза. Он снова выругался и повернулся к лестнице.
Джезаль почувствовал огромное облегчение, когда наконец добрался до крыши и увидел, что на доске еще остается несколько белых фигур.
Заметив его, маршал Варуз нахмурился.
— Вам очень повезло: майор Вест разыграл исключительно сложную партию. — Лицо Веста прорезала широкая улыбка. — Должно быть, вам уже удалось заслужить его уважение. Но мое вам только предстоит завоевать.
Джезаль наклонился вперед, упершись ладонями в колени. Он тяжело дышал, с него капал пот. Варуз поднял со стола длинный футляр и раскрыл его перед Джезалем.
— Покажите нам позиции.
Джезаль взял короткий клинок в левую руку, а длинный — в правую. После тяжелого железа они казались легкими как перышки. Маршал Варуз отступил на шаг назад и скомандовал:
— Начинайте.
Одним рывком Джезаль встал в первую позицию: правая рука вытянута вперед, левая прижата к телу. Клинки со свистом рассекали воздух, сверкая на вечернем солнце, пока Джезаль переходил от одной позиции к другой с отработанной плавностью. Потом он замер, опустив оружие. Варуз кивнул:
— У капитана быстрые руки, вы не находите?
— Превосходные, — сказал майор Вест, широко улыбаясь. — Черт побери, это гораздо лучше, чем когда-либо получалось у меня!
Однако лорд-маршал был не столь высокого мнения.
— Вы слишком сильно сгибаете колени в третьей позиции, а в четвертой вам нужно постараться дальше вытягивать левую руку. Не считая этого… — Он помолчал. — Что ж, вполне сносно.
Джезаль вздохнул с облегчением. Это была очень высокая оценка.
— Ха! — выкрикнул вдруг старик, ткнув его в ребра концом футляра. Джезаль рухнул на пол, едва способный дышать. — А вот ваши рефлексы, капитан, еще нуждаются в отработке. Вы всегда должны быть наготове. Всегда! Если у вас в руке клинки, вы должны держать их поднятыми, черт возьми!
— Да, сэр, — прохрипел Джезаль.
— А ваша выносливость — это просто позор. Посмотрите на себя — вы же дышите, словно карп! Я знаю из надежных источников, что Бремер дан Горст пробегает по десять миль в день и после этого на нем нет ни капли пота! — Маршал Варуз наклонился над Джезалем. — С этого дня вы будете ежедневно проделывать то же самое. О да! Пробежка вокруг стены Агрионта каждое утро в шесть часов, после чего час спарринга с майором Вестом, любезно согласившимся выступить в роли вашего партнера. Уверен, он сможет выявить все маленькие недостатки вашей техники.
Джезаль поморщился, потирая ноющие ребра.
— Что касается кутежей, я требую положить этому конец. Я весьма одобряю веселье в надлежащем месте, но для праздников хватит времени и после турнира. Конечно, если вы будете трудиться достаточно усердно, чтобы победить. А до тех пор здоровый образ жизни — вот то, что нам необходимо! Вы поняли меня, капитан Луфар? — Он наклонился еще дальше вперед, выговаривая каждое слово с величайшей тщательностью. — Здоровый. Образ. Жизни.
— Да, маршал Варуз, — пробормотал Джезаль.
Шесть часов спустя он был пьян в стельку. С безумным хохотом, с кружащейся головой он вывалился на улицу. Холодный воздух с силой ударил его в лицо, гадкие домишки плыли и качались, плохо освещенная дорога кренилась, словно тонущий корабль. Мужественно поборов приступ тошноты, Джезаль сделал широкий шаг наружу и обернулся лицом к двери. Его окатил расплывчатый яркий свет, громкий смех и крики. Из таверны вылетело чье-то тело, врезавшись в его грудь. Джезаль отчаянно ухватился за него и с сокрушительным грохотом рухнул на землю.
На какое-то мгновение мир потемнел. Затем Джезаль обнаружил, что лежит в грязи, а поверх него барахтается Каспа.
— Проклятье! — прохрипел Джезаль, еле ворочая распухшим неповоротливым языком.
Отпихнув локтем хихикающего лейтенанта, он перекатился на живот и рывком встал, пошатываясь; улица раскачивалась взад и вперед, словно маятник. Каспа лежал на спине в грязи, захлебываясь от смеха, от него несло дешевым пойлом и кислым дымом. Джезаль предпринял неловкую попытку стряхнуть грязь со своего мундира. На груди расплывалось большое мокрое пятно, пахнущее пивом.
— Проклятье! — снова пробормотал он. Когда это он успел?
С другой стороны улицы доносились крики. Два человека сцепились в дверном проеме. Джезаль прищурился, напрягая зрение в полутьме. Какой-то верзила схватил другого, хорошо одетого парня и, судя по всему, пытался связать тому руки за спиной. Теперь он нахлобучивал парню на голову что-то вроде мешка. Джезаль моргнул, не веря глазам. Здесь не самый спокойный квартал, но это, пожалуй, чересчур.
Дверь таверны с грохотом распахнулась, и из нее показались Вест с Челенгормом, занятые пьяной беседой насчет чьей-то сестры. Яркий свет прорезал улицу, отчетливо осветив двух борющихся людей. Верзила был одет в черное, нижнюю часть его лица скрывала маска. У него были белые волосы, белые брови, белая как молоко кожа. Джезаль уставился на белого демона на той стороне улицы, и тот ответил пристальным взглядом прищуренных розовых глаз.
— На помощь! — кричал человек с мешком на голове. Его голос вибрировал от ужаса. — На помощь! Я…
Белый верзила наградил его свирепым ударом под дых, и тот с тяжелым вздохом сложился пополам.
— Эй, ты! — крикнул Вест.
Челенгорм уже спешил через дорогу.
— Ч-что? — выговорил Каспа, приподнимаясь на локте.
Мозги Джезаля были вязкими, словно комок грязи, но его ноги сами последовали за Челенгормом, и ему ничего не оставалось, как брести вперед, борясь с дурнотой. Вест следовал за ним по пятам. Белый призрак распрямился и повернулся, встав между ними и своим пленником. Откуда-то из тени проворно вынырнул еще один человек, высокий и стройный, тоже в черных одеждах и маске, но с длинными сальными волосами. Он вскинул руку в черной перчатке.
— Господа! — Его невнятный простонародный выговор был заглушен маской. — Господа, прошу вас, мы здесь по делу короля!
— Король делает свои дела при свете дня! — прорычал Челенгорм.
Маска новоприбывшего немного наморщилась, когда тот улыбнулся.
— Именно поэтому ночную работу за него делаем мы. Правда, друг?
— Кто этот человек? — Вест показал на парня с мешком на голове.
Тот снова зашевелился.
— Я Сепп дан… о-о!
Белый монстр утихомирил его, врезав тяжелым кулаком в лицо. Пленник без чувств рухнул на дорогу.
Челенгорм, стиснув зубы, положил руку на эфес шпаги, и белый призрак с ужасающей скоростью надвинулся на него. Вблизи он был еще более массивным, странным и пугающим. Челенгорм невольно отступил на шаг назад, запнулся о камень мостовой и с грохотом повалился на спину. В голове у Джезаля стучали молоты.
— Назад! — проревел Вест.
Его шпага вылетела из ножен с легким звоном.
— Ф-ф-ф! — зашипел монстр, сжимая кулаки, которые походили два огромных белых булыжника.
— О-о, — простонал человек с мешком на голове.
Сердце Джезаля подскочило к самому горлу. Он посмотрел на худощавого в маске, и глаза того улыбнулись в ответ. Как можно улыбаться в такой момент? Джезаль с удивлением обнаружил, что человек держит в руке длинный нож весьма зловещего вида. Откуда он взялся? Джезаль пьяно зашарил рукой в поисках своей шпаги.
— Майор Вест! — раздался голос из уличной тьмы, совсем рядом.
Джезаль неуверенно остановился с наполовину вынутым из ножен клинком. Челенгорм поднялся на ноги, вытаскивая шпагу. Его мундир был покрыт грязью. Белый монстр смотрел на них, не мигая: он не отступил ни на пядь.
— Майор Вест! — повторил голос. Теперь его сопровождал какой-то клацающий, шаркающий звук.
Лицо Веста побледнело. Из темноты показалась фигура, отчаянно хромающая и стучащая тростью по грязной мостовой. Верхнюю часть лица закрывала тень широкополой шляпы, но рот оставался на виду, искривленный странной усмешкой. Джезаль заметил, что у хромого не хватает четырех передних зубов, и почувствовал подступающую тошноту. Человек прошаркал к ним, не обращая внимания на обнаженные клинки, и протянул Весту свободную руку.
Майор медленно убрал шпагу в ножны, взял руку и слабо пожал.
— Полковник Глокта? — спросил он осипшим голосом.
— Ваш покорный слуга, хотя я больше не служу в армии. Я теперь в королевской инквизиции.
Он медленно поднял руку и снял шляпу. Его мертвенно-бледное лицо избороздили глубокие морщины, седые волосы были коротко острижены. Окруженные глубокими темными кругами глаза полыхали лихорадочным огнем; левый был заметно уже правого и влажно поблескивал вывернутым красным веком.
— Позвольте представить вам моих помощников: практик Секутор и практик Иней.
Долговязый отвесил шутовской поклон. Белый монстр одной рукой вздернул пленника на ноги.
— Погодите-ка, — сказал Челенгорм, делая шаг вперед, но инквизитор мягко положил ладонь на его рукав.
— Этот человек находится под следствием инквизиции его величества, лейтенант Челенгорм. — Тот остановился, удивленный тем, что его назвали по имени. — Я понимаю, вами движут самые лучшие побуждения, но он преступник, изменник. У меня есть ордер на его арест, подписанный лично архилектором Сультом. Поверьте мне, он совершенно недостоин вашей поддержки.
Челенгорм нахмурился и с ненавистью глянул на практика Инея. На белого демона это не произвело никакого впечатления, как на каменную статую. Он без видимого усилия взвалил пленника на плечо, повернулся и зашагал вдоль по улице. Тот, кого звали Секутором, улыбнулся глазами, спрятал свой нож, еще раз поклонился и неспешно последовал за товарищем, что-то насвистывая.
Левое веко инквизитора затрепетало, и по бледной щеке покатились слезы. Он бережно вытер их тыльной стороной ладони.
— Прошу меня простить. В самом деле, надо же до такого дойти, чтобы человек не мог контролировать собственные глаза, а? Проклятый слезливый студень. Иногда я думаю: не лучше ли просто вырвать собственный глаз и впредь обходиться повязкой?
Джезаля чуть не вывернуло от этих слов.
— Ну, Вест, — продолжал инквизитор, — сколько лет прошло? Семь? Восемь?
По скуле майора перекатился желвак.
— Девять.
— Подумать только. Девять лет. Можно ли поверить? А кажется, все было только вчера. Где мы с вами расстались, на хребте?
— Да, на хребте.
— Не беспокойтесь, Вест, я нисколько вас не виню. — Глокта дружески похлопал майора по руке. — По крайней мере, за это. Вы пытались отговорить меня, я помню. В конце концов, я имел достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим в Гуркхуле. Очень много времени. Вы всегда были мне добрым другом. И вот теперь молодой Коллем Вест — майор Собственных Королевских, подумать только.
Джезаль понятия не имел, о чем они говорят. Он хотел лишь проблеваться и отправиться спать.
Инквизитор Глокта с улыбкой повернулся к нему, снова демонстрируя омерзительную дыру в передних зубах.
— А это, должно быть, капитан Луфар, на которого возлагают такие надежды на предстоящем турнире? Маршал Варуз — строгий учитель, не так ли? — Он слабо взмахнул тростью в сторону Джезаля. — Выпад, выпад, а, капитан? Выпад, выпад…
Джезаль почувствовал, как у него внутри вздымается желчь. Он закашлялся и посмотрел себе под ноги, отчаянно желая, чтобы мир оставался неподвижным. Инквизитор обвел всех выжидающим взглядом: Вест был бледен, перепачканный грязью Челенгорм угрюмо молчал, Каспа по-прежнему сидел на мостовой посреди улицы. Ни у кого из них не нашлось слов.
Глокта прочистил горло.
— Ну что же, служба зовет. — Он неловко поклонился. — Однако надеюсь, что мы еще встретимся. И весьма скоро.
Сам Джезаль очень надеялся никогда больше не видеть этого человека.
— Может быть, снова пофехтуем при случае? — пробормотал майор Вест.
Глокта издал добродушный смешок.
— Я бы с удовольствием, Вест, да только в последнее время я немного прихрамываю. Но если вам так хочется подраться, практик Иней сможет оказать вам любезность. — Он перевел взгляд на Челенгорма. — Однако предупреждаю: он дерется не так, как благородные господа. Желаю вам всем приятного вечера.
Он надел свою шляпу, медленно развернулся и заковылял прочь по грязной улице. Офицеры смотрели ему вслед в долгом неловком молчании. Наконец Каспа, запинаясь, спросил:
— Что все это значило?
— Ничего, — отозвался Вест сквозь сжатые зубы. — Нам лучше забыть о том, что здесь что-то произошло.
«Времени мало. Мы должны работать быстро».
Глокта кивнул Секутору. Тот улыбнулся и стащил мешок с головы Сеппа дан Тойфеля.
Мастер-распорядитель монетного двора был сильным мужчиной внушительного вида. На его лице уже проступали кровоподтеки.
— Что все это значит? — заревел он, пытаясь изобразить благородное негодование. — Да вы знаете, кто я такой?
Глокта фыркнул:
— Разумеется, мы знаем, кто вы такой. Неужели вы думаете, что мы имеем привычку хватать на улицах всех без разбора?
— Я мастер-распорядитель королевского монетного двора! — вопил пленник, пытаясь сбросить путы. Практик Иней бесстрастно взирал на него со сложенными на груди руками. Железные инструменты уже лежали в жаровне, светясь оранжевым сиянием. — Да как вы смеете…
— Я не могу говорить, когда меня постоянно перебивают! — закричал Глокта. Иней свирепо пнул Тойфеля в голень, и тот взвыл от боли. — Как заключенный подпишет признание, если у него связаны руки? Немедленно развяжите его!
Пока альбинос развязывал запястья пленника, Тойфель тревожно озирался по сторонам. Потом он увидел топорик. Отполированный металл сверкал в ярком свете светильников, словно зеркало.
«До чего прекрасная вещь. Тебе хотелось бы держать его в руках, не правда ли, Тойфель? Ручаюсь, ты был бы не прочь отрубить им мою голову».
Он почти надеялся на это — правая рука пленника, казалось, была готова потянуться к оружию, но Тойфель всего лишь отпихнул лист с текстом признания.
— Ага, — проговорил Глокта. — Мастер-распорядитель у нас, как я вижу, правша.
— Мастер-распорядитель у нас правша, — прошептал Секутор на ухо пленнику.
Тойфель поглядел через стол сузившимися глазами.
— Я вас знаю! Вы Глокта, не так ли? Тот самый, которого взяли в плен в Гуркхуле и потом пытали. Занд дан Глокта, верно? Так вот, могу вам сказать, что на сей раз вы совершили глупость! Большую глупость! Когда об этом услышит верховный судья Маровия…
Глокта вскочил на ноги и отпихнул назад стул, заскрежетавший по плиткам. Его левая нога взорвалась болью, но он не обратил на нее никакого внимания.
— Посмотри-ка на это! — прошипел он, широко раскрывая рот, чтобы испуганный пленник мог как следует взглянуть на его зубы.
«Или на то, что от них осталось».
— Ты видишь это? Видишь? Там, где они выкрошили зубы сверху, снизу они их оставили. А там, где уничтожили снизу, оставили сверху, и так по всей челюсти. Видишь? — Глокта растянул пальцами углы рта, давая Тойфелю хорошенько рассмотреть то, о чем он говорил. — Это делали с помощью крошечного зубила. По маленькому кусочку каждый день. Это длилось несколько месяцев! — Глокта с трудом сел обратно на стул и широко улыбнулся. — Превосходная работа, а? И какая ирония! Оставить человеку половину зубов, но так, чтобы ни от одного из них не было толку! Я ем исключительно суп.
Мастер-распорядитель гулко сглотнул. Глокта увидел каплю пота, сбегающую по его шее.
— И зубы были только началом. Представляешь, мне приходится мочиться сидя, словно я женщина. Мне тридцать пять лет, однако я не могу встать с постели без посторонней помощи! — Он снова откинулся на спинку стула и вытянул ногу, болезненно поморщившись. — Каждый день для меня — это ад. Каждый божий день! Так неужели ты всерьез веришь, что способен сказать что-то такое, что меня испугает?
Глокта рассматривал пленника, выдерживая паузу.
«Половины былой самоуверенности как не бывало».
— Подпиши признание, — прошептал он. — Тогда мы сможем посадить тебя на корабль до Инглии, и у нас еще останется время, чтобы поспать этой ночью.
Лицо Тойфеля стало почти таким же белым, как у практика Инея, однако он продолжал молчать.
«Скоро архилектор будет здесь. Может быть, уже идет. Если к тому времени, как он появится, у меня не будет признания… тогда мы все отправимся в Инглию. В лучшем случае».
Глокта ухватился за свою трость и поднялся на ноги.
— Мне нравится считать себя мастером, однако мастерство требует времени, а мы уже и так потеряли половину ночи, пока разыскивали тебя по городским борделям. Хорошо еще, что практик Иней наделен тонким обонянием и великолепным чувством направления. Он способен найти по запаху крысу, спрятавшуюся в сортире.
— Крысу, спрятавшуюся в сортире! — эхом повторил Секутор, в чьих глазах отражалось яркое оранжевое сияние жаровни.
— У нас очень плотный график, так что позволь мне говорить напрямую. Через десять минут ты подпишешь признание.
Тойфель фыркнул и скрестил руки.
— Никогда!
— Подержите его.
Иней сграбастал Тойфеля сзади, сдавив его, словно в тисках, так что правая рука пленника оказалась прижата к боку. Секутор завладел его левым запястьем и растопырил пальцы Тойфеля на изрубленной столешнице. Глокта обхватил рукой гладкую рукоятку топорика и медленно потянул к себе, царапая острием дерево. Он рассматривал лежавшую перед ним руку.
«Какие у него замечательные ногти. Такие длинные и глянцевитые. С такими ногтями будет трудно работать в шахте».
Глокта высоко занес топорик.
— Подождите! — завопил пленник.
Бам! Тяжелое острие глубоко вонзилось в столешницу, аккуратно срезав ноготь с Тойфелева среднего пальца. Тот учащенно дышал, на его лбу выступила испарина.
«Теперь мы посмотрим, что ты в действительности собой представляешь».
— Полагаю, ты уже догадался, к чему я клоню, — сказал Глокта. — Ты знаешь, такую же штуку проделали с одним капралом, которого взяли в плен вместе со мной. От него отрубали по кусочку в день. Он был крепкий человек, очень крепкий. Они добрались выше локтя к тому времени, как он умер. — Глокта снова поднял топорик. — Сознайся.
— Вы не можете…
Бам! Топорик отхватил самый кончик среднего пальца. Кровь хлынула на столешницу. Глаза Секутора улыбались в свете светильников. Рот Тойфеля раскрылся.
«Однако боль придет не сразу».
— Сознайся! — проревел Глокта.
Бам! Топорик отсек кончик Тойфелева безымянного пальца вместе с тонким кружочком среднего, который прокатился по столу и упал на пол. Лицо Инея казалось изваянным из мрамора.
— Сознайся!
Бам! Кончик указательного пальца пленника взлетел в воздух. Его средний палец уже укоротился до первого сустава. Глокта помедлил, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его нога пульсировала от напряжения. Кровь капала на плитку мерным «кап-кап-кап». Тойфель расширенными глазами смотрел на свои укоротившиеся пальцы. Секутор покачал головой.
— Превосходная работа, инквизитор! — Он щелчком отправил один из отрубленных кружков плоти через весь стол. — Такая точность… Я в восхищении.
— А-а-а! — завопил мастер-распорядитель монетного двора.
«Вот теперь до него дошло».
Глокта снова занес топорик.
— Я сознаюсь! — завизжал Тойфель. — Я сознаюсь!
— Ну и прекрасно, — спокойно произнес Глокта.
— Прекрасно, — повторил Секутор.
— Пвеквафно, — сказал практик Иней.
Маги — это древний и загадочный орден посвященных в тайны мира, искушенных в путях волшебства. Маги обладают мудростью и могуществом, о каких простые люди даже не смеют мечтать. Так гласит молва. Казалось бы, член подобного ордена найдет способ отыскать нужного ему человека, даже если человек тот блуждает в одиночестве по просторному и пустынному Северу. Но если таковой способ и был, маг явно не торопился.
Логен поскреб спутанную бороду, размышляя над тем, что могло задержать великого. Может, заблудился? Логен снова и снова спрашивал себя, не лучше ли было оставаться в лесах, где по крайней мере хватало еды. Но духи сказали идти к югу, а на юг от холмов лежали эти поблекшие пустоши. Вот он и ждал здесь, в вересковых зарослях, в грязи, измученный капризами погоды и постоянно голодный.
Его сапоги совсем износились, и он разбил свой маленький лагерь недалеко от дороги, чтобы случайно не пропустить чародея. Со времен войны Север был полон всякого опасного отребья — дезертировавших солдат, подавшихся в разбойники крестьян или просто безземельных и отчаявшихся людей, которым нечего было терять. Логен, однако, о разбойниках не думал. Ни у кого из них нет причин тащиться в эту дыру в заднице мира. Ни у кого, кроме самого Логена и мага.
Поэтому Логен сидел и ждал, потом искал себе еду, ничего не находил, садился и опять ждал. В это время года пустоши промокали насквозь под внезапными ливнями. При каждой возможности Логен разводил дымные маленькие костерки, чтобы поддержать себя и привлечь внимание любого волшебника, кому случится проходить мимо. Этим вечером шел дождь, но некоторое время назад он прекратился, и стало достаточно сухо для разжигания огня. Котелок уже стоял на огне, и в нем варилась похлебка из последних кусков мяса, принесенных из леса. Утром придется идти дальше и искать пищу. Маг может нагнать его и попозже, если еще не бросил эту затею.
Логен помешивал скудное варево и гадал, направиться ему завтра обратно на север или дальше к югу, когда услышал на дороге топот копыт. Одна лошадь, скачет медленно. Логен выпрямился, сидя на своей куртке, и подождал еще. Послышалось ржание, звякнула сбруя. Над гребнем холма показался всадник. Из-за блеклого солнца, висевшего низко над горизонтом позади, Логен не мог хорошенько рассмотреть появившегося человека, но в седле тот держался напряженно и неуклюже, словно не привык к дороге. Всадник осторожно понукал свою лошадь, побуждая ее приблизиться к костру, потом остановился в нескольких ярдах от Логена и натянул поводья.
— Добрый вечер, — сказал он.
Он ни в малейшей степени не соответствовал тому образу, который представлял себе Логен. Маг оказался тощим, бледным, болезненного вида молодым человеком с темными кругами под глазами, с длинными волосами, облепившими голову после прошедшего дождичка, и нервной улыбкой. Не столько мудрый, сколько мокрый, и определенно не обладающий могуществом, о каком не смеют мечтать люди. Он казался голодным, озябшим и больным. Если подумать, он выглядел так, как чувствовал себя Логен.
— Разве у тебя нет посоха?
Молодой человек, по-видимому, удивился.
— Нет… то есть э-э… дело в том, что я не маг, — ответил он и замолчал, нервно облизав губы.
— Духи сказали, что меня ищет маг. Но они часто ошибаются.
— А-а… ну да. Я только ученик. Мой хозяин — великий Байяз. — Тут он почтительно склонил голову. — Первый из магов, мастер высокого искусства, наделенный глубочайшей мудростью. Я послан, чтобы найти тебя и привести… — В голосе молодого человека внезапно зазвучало сомнение. — Ты ведь Логен Девятипалый?
Логен поднял левую кисть и взглянул на бледного юношу через просвет на том месте, где раньше был его средний палец.
— О, замечательно! — Ученик облегченно вздохнул, но вдруг осекся. — Ох, то есть я хотел… э-э… мне жаль, что ты потерял палец.
Логен рассмеялся — в первый раз с тех пор, как выбрался из реки. Не особенно смешная фраза, но он хохотал во все горло. Это было приятно. Юноша тоже улыбнулся и с болезненной гримасой соскользнул с седла.
— Меня зовут Малахус Ки.
— Малахус — как?
— Ки, — повторил тот, придвигаясь к костру.
— Что это за имя?
— Я родом из Старой империи.
Логен никогда не слышал о подобном месте.
— Империи, вот как?
— Ну, она когда-то была империей. Самый могущественный народ на Земном круге. — Юноша неловко присел на корточки возле костра. — Но ее былая слава давно исчезла. Сейчас там лишь огромное поле битвы.
Логен кивнул: он хорошо знал, как выглядит поле битвы.
— Это очень далеко отсюда. На западе мира. — Ученик мага неопределенно махнул рукой.
Логен опять расхохотался:
— Там восток!
Ки печально улыбнулся.
— Я провидец, хотя, кажется, не очень хороший. Мастер Байяз послал меня отыскать тебя, но звезды не благоприятствовали мне, и я заблудился в грозу. — Он смахнул с лица волосы и развел руками. — У меня была вьючная лошадь с провиантом и снаряжением и еще один конь для тебя, но я потерял их во время бури. Боюсь, я плохой путешественник.
— Похоже на то.
Ки достал из кармана фляжку и наклонился над костром. Логен взял ее у него, открыл и сделал глоток. Горячая жидкость пробежала по гортани, согревая его до корней волос.
— Ну что ж, Малахус Ки, ты потерял провизию, но оставил при себе то, что действительно важно. В такие дни надо постараться, чтобы заставить меня улыбнуться. Приветствую тебя у своего костра!
— Благодарю тебя. — Ученик помедлил, протягивая ладони к чахлому пламени. — Я не ел два дня… — Он тряхнул головой, и его длинные волосы закачались из стороны в сторону. — Это было… тяжелое время.
Он снова облизал губы и посмотрел на котелок. Логен протянул ему ложку. Малахус Ки воззрился на нее большими круглыми глазами.
— А ты сам уже поел?
Логен кивнул. На самом деле он не успел поесть, но несчастный ученик мага выглядел совсем изголодавшимся; к тому же еды едва ли хватило бы даже на одного. Логен еще раз отхлебнул из фляжки. Этого пока хватит.
Ки набросился на похлебку. Закончив, он выскреб котелок, облизал ложку, а вдобавок вылизал еще и края котелка. Наконец он откинулся назад, опираясь на большой валун.
— Я у тебя в неоплатном долгу, Логен Девятипалый, ты спас мне жизнь! Я и не осмеливался надеяться, что ты окажешься столь гостеприимным хозяином.
— Ну, ты тоже не совсем то, чего я ожидал, если честно. — Логен снова отхлебнул из фляжки и облизал губы. — Кто такой этот Байяз?
— Первый из магов, мастер высокого искусства, наделенный глубочайшей мудростью. Боюсь, он будет очень недоволен мной.
— То есть его следует бояться?
— Ну, — слабым голосом проговорил ученик, — характер у него действительно немного вспыльчивый.
Логен сделал еще глоток. Теперь тепло разлилось по всему телу, и в первый раз за прошедшие недели он почувствовал, что согрелся. Некоторое время ученик и Логен молчали.
— Чего он хочет от меня, Ки?
Ответа Девятипалый не услышал. С той стороны костра донеслось негромкое похрапывание. Логен улыбнулся и, завернувшись в куртку, тоже улегся спать.
Ученик мага проснулся от неожиданного приступа кашля. Стояло раннее утро, и хмурый мир вокруг был окутан туманом. Пожалуй, так даже лучше: здесь не на что смотреть, кроме нескончаемых миль грязи, камня и чахлых зарослей бурого утесника. Все покрывала холодная роса, но Логен ухитрился сделать так, что один тощий язычок пламени еще горел. Волосы облепили бледное лицо Ки. Он перекатился на бок и сплюнул мокроту на землю.
— О-о-ох, — прохрипел он, закашлялся и сплюнул еще раз.
Логен навьючивал последние остатки своего скудного снаряжения на несчастную лошадь.
— Доброе утро, — сказал он, поднимая голову и глядя в белое небо. — Хотя не очень-то оно и доброе.
— Я умру… Я умру, и мне уже не придется двигаться.
— У нас нет еды, так что, если мы останемся здесь, ты действительно умрешь. Тогда я смогу съесть тебя и вернуться обратно на ту сторону гор.
Ученик мага слабо улыбнулся.
— И что мы будем делать?
Действительно, что?
— Где мы найдем твоего Байяза?
— В Великой Северной библиотеке.
Логен не слышал о таком месте, но ведь его никогда не интересовали книги.
— И где это?
— К югу отсюда, около четырех дней пути верхом, около большого озера.
— Ты знаешь дорогу?
Ученик мага встал, слегка пошатываясь. Он дышал быстро и неглубоко, был призрачно бледен, а его лицо усеивали бисеринки пота.
— Кажется, да, — пробормотал он не слишком уверенно.
Ни Ки, ни его лошадь не продержатся четыре дня без еды, даже если предположить, что они не заблудятся. Найти еду — вот главная задача. Лучше всего следовать вдоль дороги, текущей через леса на юг, несмотря на больший риск. Там можно встретить разбойников, но корма для лошади в лесу много; в любом другом случае путники, скорее всего, погибнут от голода.
— Ты поедешь верхом, — сказал Логен.
— Но ведь это я потерял лошадей! Значит, мне и идти пешком.
Логен положил руку на лоб юноши, горячий и влажный.
— У тебя лихорадка. Тебе лучше ехать верхом.
Ученик не пытался настаивать. Он взглянул вниз, на Логеновы изорванные сапоги:
— Сможешь надеть мои сапоги?
— Они слишком маленькие, — покачал головой Логен.
Он встал на колени перед дымящимися остатками костра и сложил губы трубочкой.
— Что ты делаешь?
— У каждого костра есть свой дух. Я положу этого себе под язык, а потом мы сможем использовать его, чтобы разжечь новый костер.
Ки был слишком болен, чтобы удивляться. Логен втянул духа в рот и закашлялся, содрогаясь от горечи дыма.
— Ты готов? — спросил он ученика.
Тот развел руками и с безысходной покорностью ответил:
— Я уже собрался.
Малахус Ки любил поговорить. Он говорил без умолку, пока они двигались к югу через пустоши, а солнце светило в тусклом небе и когда они входили в леса ближе к вечеру. Болезнь не мешала Малахусу болтать, и Логен не возражал. Он давно ни с кем не говорил, а сейчас слова ученика помогали ему отвлечься от боли в ногах. Логен терзался от голода и усталости, но главной проблемой были именно ноги. Его сапоги превратились в обрывки старой кожи, пальцы были изрезаны и разбиты, голень все еще горела от зубов шанка. Каждый шаг стал пыткой. Когда-то Логена называли самым страшным человеком на Севере, а теперь его самого страшили камни и неровности дороги. Это походило на издевку. Логен вздрогнул, наступив на очередной острый камень.
— … так я провел семь лет в учении у мастера Захаруса. Его имя славится среди магов, он пятый из двенадцати учеников Иувина. Великий человек! — продолжал рассказ Ки. Очевидно, что все дела магов были в его глазах великими. — Потом он решил, что я достаточно подготовлен и могу отправляться в Великую Северную библиотеку к мастеру Байязу, чтобы заслужить посох мага. Но там мне пришлось нелегко. Мастер Байяз — чрезвычайно требовательный и…
Лошадь вдруг встала как вкопанная и фыркнула, потом прянула в сторону и сделала неуверенный шаг назад. Логен понюхал воздух и нахмурился. Где-то рядом были люди, причем весьма грязные. Он должен был почуять это раньше, но отвлекся из-за боли в ногах. Ки глянул на него с седла:
— Что там?
Словно в ответ на его вопрос, шагах в десяти перед ними из-за дерева вышел человек, а немного дальше на дороге появился еще один. Оба были, без сомнения, совершенным отребьем: грязные, бородатые, одетые в изодранные куски разношерстного меха и кожи — в общем, почти как сам Логен. У тощего парня, который стоял слева от них, имелось копье с зазубренным наконечником. Здоровый верзила справа держал тяжелый меч, весь в пятнах ржавчины; его голову прикрывал старый помятый шлем с шипом наверху. Ухмыляясь, они двинулись навстречу Логену. Сзади раздался какой-то звук, и Логен тревожно обернулся через плечо. Третий человек — с большим чирьем на лице — осторожно подбирался к ним вдоль дороги, сжимая в руках тяжелый топор.
Ки наклонился к Логену с седла, его глаза широко раскрылись от страха:
— Это что, разбойники?
— Да ты ж провидец, твою мать, — прошипел Логен сквозь стиснутые зубы.
Люди остановились, не дойдя до них пары шагов. Верзила в шлеме, по-видимому, командовал.
— Хорошая лошадь, — прорычал он. — Не хотите ее нам одолжить?
Парень с копьем ухмыльнулся и взялся за уздечку.
Положение все-таки изменилось к худшему. Минуту назад казалось, что это уже невозможно, но судьба нашла способ. Логен сомневался, что от Ки будет толк в драке. Значит, он один против троих (если у разбойников нет сообщников), с единственным ножом. Если Логен не справится, их с Малахусом ограбят и, скорее всего, убьют. Тут надо смотреть правде в глаза.
Он снова оглядел бандитов. Они не ожидали сопротивления от двух невооруженных людей, и их копье смотрело в сторону, наконечником в землю. Что касается топора, то приходилось положиться на удачу. Это печальная истина: человек, который бьет первым, обычно бьет и последним, так что Логен повернулся к парню в шлеме и выплюнул огненного духа ему в лицо.
В воздухе дух воспламенился и жадно набросился на разбойника. Голову оборванца охватили языки шипящего пламени, меч с лязгом упал на землю. Бандит в отчаянии схватился за лицо, и его руки тоже загорелись. Он с воплем кинулся прочь.
Лошадь Ки испугалась огня, фыркнула и дернулась назад. Тощий разбойник охнул и споткнулся, и в этот момент Логен бросился на него, одной рукой схватился за древко копья и ударил парня головой в лицо. Нос бандита хрустнул, столкнувшись со лбом Логена, и разбойник пошатнулся, по его подбородку заструилась кровь. Логен еще раз дернул за копье, размахнулся правым кулаком по широкой дуге и врезал противнику по шее. Хрипя и задыхаясь, бандит упал, и Логен вырвал копье из его рук.
Он почувствовал за спиной движение, бросился на землю и быстро откатился влево. Топор со свистом пронесся в воздухе над его головой и рассек бок лошади длинной раной, разбрызгивая по земле капли крови; на лету он срезал пряжку с седельной подпруги. Разбойник с чирьем покачнулся, разворачиваясь вслед за своим топором. Логен прыгнул на него, но наступил на камень и подвернул лодыжку; он пошатнулся, словно пьяный, взревев от боли. Стрела, выпущенная откуда-то сзади, из-за деревьев, прогудела мимо его лица и пропала в кустарнике по ту сторону дороги. Лошадь фыркала и брыкалась, бешено вращая глазами, потом пустилась вдоль по дороге безумным галопом. Седло соскользнуло с ее спины, и Малахус Ки с криком свалился в кусты.
Думать о нем не было времени. Логен заревел и набросился на человека с топором, направив копье в его сердце. Тот успел подставить топор и отвести наконечник в сторону, но недостаточно далеко — копье проткнуло плечо разбойника, развернув его вокруг оси. Раздался резкий хруст, и древко переломилось; Логен потерял равновесие и нырнул вперед, повалив Чирья на дорогу. Торчавший из спины бандита наконечник копья глубоко разрезал скальп противника. Логен обеими руками схватил врага за спутанные волосы и с силой впечатал лицом в дорожный булыжник.
Голова его кружилась, глаза заливала кровь, и он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы заметить еще одну стрелу. Она прилетела из-за деревьев и глухо ударилась о ствол совсем рядом. Логен кинулся к лучнику. Теперь он увидел его: мальчик лет четырнадцати, уже достававший новую стрелу. Логен вытащил нож. Мальчик торопливо прилаживал стрелу, но в его глазах плескалась паника. Он неловко дернул тетиву, пронзил собственную руку и глядел на рану с изумлением.
Логен был уже над ним. Мальчишка замахнулся луком, но Логен нырнул под удар и прыгнул вперед, вонзая нож снизу вверх обеими руками. Клинок поддел мальчика под подбородок и поднял в воздух, затем отломился от рукояти и застрял в шее жертвы. Тело свалилось на Логена, и зазубренный обломок ножа полоснул его по руке, оставив длинный порез. Кровь заливала все вокруг — хлестала из ссадины на черепе Логена, из пореза на его руке, из зияющей раны в горле мальчика.
Логен отпихнул труп в сторону, пошатнулся, прислонился к дереву и глотнул воздуха. Его сердце колотилось, кровь ревела в ушах, желудок выворачивался наизнанку.
— Я еще жив, — прошептал он. — Я жив…
Раны на голове и руке начали пульсировать. Еще два шрама. Могло быть гораздо хуже. Он стер кровь с глаз и похромал обратно к дороге.
Малахус Ки с пепельным лицом стоял и смотрел на три трупа. Логен взял его за плечи и оглядел с ног до головы.
— Ты ранен? — спросил он.
Ки по-прежнему пялился на тела. Он спросил:
— Они мертвы?
Труп верзилы в шлеме еще дымился, издавая чудовищно аппетитный запах. Логен заметил, что у разбойника хорошие сапоги — гораздо лучше его собственных. Шея бандита с чирьем была вывернута слишком круто, чтобы тот остался жив; к тому же из тела торчал обломок копья. Логен перевернул ногой тощего: с залитого кровью лица так и не сошло выражение изумления, глаза слепо уставились в небо, рот разинут.
— Должно быть, перебил ему дыхательное горло, — пробурчал Логен.
Его руки были в крови. Он сжал их, чтобы остановить дрожь.
— А тот, что прятался за деревьями? — проговорил Ки.
Логен лишь кивнул и спросил:
— Скажи лучше, что с лошадью?
— Ускакала, — унылым голосом ответил ученик мага. — Что мы будем делать?
— Посмотрим, нет ли при них какой-нибудь еды. — Логен показал на дымящийся труп: — И ты поможешь мне снять с него сапоги.
— Наступайте, Джезаль, наступайте! Не стесняйтесь!
Джезаль был только рад повиноваться. Он прыгнул вперед и сделал выпад правой. Вест, уже потерявший равновесие, неловко попятился; он совершенно выбился из сил и с трудом сумел парировать удар своим коротким клинком. Сегодня они дрались полузаточенным оружием, чтобы добавить происходящему остроты. Таким клинком нельзя по-настоящему проткнуть противника, но можно нанести пару болезненных царапин, если очень постараться. Джезаль намеревался устроить это майору в отместку за вчерашнее унижение.
— Вот так, задайте ему перцу! Выпад, капитан, выпад!
Вест попытался произвести неуклюжий режущий удар, но Джезаль заметил надвигающийся клинок и отбил его в сторону, по-прежнему наступая и коля шпагой что было мочи. Он хлестнул левым клинком, потом еще раз; Вест отчаянным движением блокировал удар и попятился, но сзади была стена. Теперь он попался! Джезаль радостно засмеялся и снова ринулся на противника, выставив перед собой длинную шпагу, но тут Вест, к немалому удивлению, неожиданно воспрянул, ускользнул вбок и отбил атаку с разочаровывающей твердостью. Джезаль потерял равновесие, качнулся вперед и потрясенно ахнул, когда его шпага попала в трещину между камнями. Клинок вырвался из онемевшей руки и дрожал, воткнувшись в стену.
Вест метнулся вперед, нырнул под второй клинок и с силой врезался в Джезаля плечом.
— У-уф, — выдохнул Джезаль, качнулся назад и рухнул на пол, выронив свою короткую шпагу.
Клинок заскользил по камням, и лорд-маршал Варуз ловко прижал его ногой. Затупленный кончик шпаги майора Веста остановился в воздухе у горла капитана.
— Черт знает что! — выругался Джезаль.
Майор, широко улыбаясь, предложил ему руку.
— Именно, — глубоко вздохнул Варуз. — Именно черт знает что. Еще более жалкое зрелище, чем вчерашнее, если такое возможно! Вы опять позволили майору Весту обвести вас вокруг пальца!
Джезаль угрюмо отмахнулся от протянутой руки и поднялся на ноги.
— Он ни на минуту не потерял контроль в этой схватке! — продолжал маршал. — Вы дали заманить себя, а затем разоружить! Разоружить! Даже мой внук не сделал бы подобной ошибки, а ведь ему восемь лет! — Варуз ударил об пол своей тросточкой. — Прошу вас, объясните мне, капитан Луфар, как вы победите в фехтовальном турнире, если будете валяться на полу без оружия?
Джезаль насупился, потирая затылок.
— Не можете? Запомните на будущее: если вы вдруг упадете с обрыва с клинками в руках, я бы хотел видеть, что ваши мертвые пальцы по-прежнему крепко сжимают оружие. Вы слышите меня?
— Да, маршал Варуз, — угрюмо буркнул Джезаль, от души желая, чтобы старая сволочь сам свалился с обрыва. Или, например, с Цепной башни. Это было бы справедливо. И майор Вест пускай присоединится к нему.
— Излишняя самоуверенность — проклятие для фехтовальщика! Вы должны смотреть на каждого противника так, словно он у вас последний. Что касается того, как работают ваши ноги… — Варуз с отвращением скривил губы. — То все замечательно, пока вы двигаетесь вперед. Однако стоит вам оказаться в позиции обороны, и вы теряетесь. Майор чуть ткнул вас, и вы тут же повалились, словно школьница в обмороке!
Вест смотрел на Джезаля с широкой улыбкой. Ему это нравилось. Ему это очень нравилось, черт подери!
— Говорят, что у Бремера дан Горста ноги тверды, как стальные колонны. Стальные колонны, так я слышал! Говорят, что свалить его на землю труднее, чем обрушить Дом Делателя! — Лорд-маршал указал на очертания огромной башни, маячившей поверх окружавших двор зданий. — Дом Делателя! — раздраженно повторил он.
Джезаль фыркнул и стукнул об пол носком сапога. В сотый раз он утешал себя мыслью, что можно плюнуть на все это и никогда больше не брать в руки шпагу. Но что скажут люди? Его отец до идиотизма гордился им, вечно хвастался перед всеми мастерством Джезаля и твердо решил увидеть, как сын сражается на площади Маршалов перед вопящей толпой. Если сейчас бросить фехтование, отец будет оскорблен до глубины души. Тогда придется сказать «прощай» и новому званию, и жалованью, и амбициям. Несомненно, братьям это придется по вкусу.
— Устойчивость — вот ключ ко всему, — продолжал разглагольствовать Варуз. — Сила фехтовальщика начинается с его ног! С этого дня мы добавим к вашим упражнениям еще один час на бревне. Каждый день.
Джезаль сморщился.
— Итак: пробежка, упражнения с тяжелым брусом, позиции, один час спарринга, снова позиции и один час на бревне. — Лорд-маршал удовлетворенно кивнул. — Пока что этого достаточно. Надеюсь увидеть вас завтра в шесть часов утра трезвым как стеклышко. — Варуз посмотрел на него, нахмурив брови. — Трезвым. Как. Стеклышко, — раздельно повторил он.
— Это не может продолжаться до бесконечности, — бормотал Джезаль, с трудом ковыляя в казарму. — Сколько такого дерьма может вынести человек?
Вест ухмыльнулся:
— Это еще ничто. Я никогда не видел, чтобы старая сволочь был с кем-нибудь так мягок. Должно быть, ты ему действительно нравишься. Со мной он вел себя как минимум вдвое хуже.
Джезаль не мог поверить:
— Что? Еще хуже?
— У меня не было такой подготовки, как у тебя. Он заставлял меня держать тяжелый брус над головой весь вечер, пока тот не падал на меня. — Майор слегка вздрогнул, словно даже воспоминание было болезненным. — Он заставлял меня бегать вверх и вниз по Цепной башне в полной амуниции. Я тренировался по четыре часа ежедневно.
— Как же ты вынес это?
— У меня не оставалось выбора. Я ведь не дворянин. Фехтование было для меня единственным способом отличиться. Но в итоге все окупилось. Сколько ты знаешь простолюдинов среди офицеров Собственных Королевских?
Джезаль пожал плечами:
— Да, если подумать, немного.
Будучи благородным, он считал, что простолюдинов там вообще быть не должно.
— Но ты из хорошей семьи, ты уже стал капитаном, — продолжал Вест. — Если тебе удастся выиграть турнир, ты далеко пойдешь. Хофф — лорд-камергер, Маровия — верховный судья, да и сам Варуз, если уж на то пошло, — все они были чемпионами в свое время. Чемпионы хорошей крови всегда поднимаются очень высоко.
— Как твой друг Занд дан Глокта? — хмыкнул Джезаль.
Это имя упало между ними, как камень.
— Ну… почти всегда.
— Майор Вест! — раздался сзади грубый голос.
К ним спешил коренастый сержант со шрамом на щеке.
— А, сержант Форест, как поживаете? — спросил Вест, приветливо хлопая солдата по спине.
Майор умел ладить с крестьянами, и Джезаль не мог не вспомнить о том, что Вест и сам почти крестьянин. Да, он получил образование, стал офицером и все прочее; но если подумать, у него по-прежнему больше общего с этим сержантом, чем с Джезалем.
Сержант просиял:
— Очень хорошо, благодарю вас, сэр! — Он почтительно кивнул Джезалю: — Доброе утро, капитан.
Джезаль удостоил его сухим кивком и перевел взгляд на простиравшийся перед ним проспект. Он не понимал, зачем офицеру поддерживать дружеские отношения с простыми солдатами.
Кроме того, сержанта уродовал шрам, а Джезаль не хотел иметь никаких дел с безобразными людьми.
— Чем могу быть вам полезен? — спросил Вест.
— Маршал Берр желает вас видеть, сэр, у него срочное совещание. Всем старшим офицерам приказано быть.
Лицо Веста помрачнело.
— Я прибуду сразу же, как только смогу.
Сержант отсалютовал и зашагал прочь.
— В чем там дело? — небрежно спросил Джезаль. Он наблюдал, как некий клерк преследовал улетевшую бумагу.
— Инглия. Этот Бетод, король Севера… — Вест сморщился, произнося имя короля, словно оно было горьким на вкус. — Говорят, он разгромил всех своих врагов на Севере и теперь лезет в драку с Союзом.
— Ну что ж, если он сам хочет драки… — легкомысленно отозвался Джезаль.
Войны, по его мнению, были весьма полезны — отличная возможность стяжать славу и продвинуться по службе.
Легкий ветерок пронес оброненную бумагу мимо его сапога. Следом бежал и сам запыхавшийся клерк. Джезаль усмехнулся, глядя на его неуклюжие попытки поймать улетевший документ. Майор ловко подхватил перепачканную бумагу и протянул клерку.
— Спасибо, сэр, — проговорил тот с выражением такой благодарности, что его потное лицо выглядело просто жалким. — Огромное вам спасибо!
— Не стоит, — буркнул Вест.
Отвесив угодливый поклон, клерк поспешил прочь. Джезаль был разочарован — его весьма забавляло, как тот охотился за бумагой.
— Может начаться война, но сейчас это наименьшая из моих проблем. — Вест тяжело вздохнул. — Моя сестра прибыла в Адую.
— Не знал, что у тебя есть сестра.
— Да, она у меня есть, и она здесь.
— И что с того?
Джезаль не испытывал большого желания выслушивать рассказы майора о его сестре. Сам Вест, возможно, и сумел вытащить себя из грязи, но дела его семьи совершенно не касались Джезаля. Капитана занимали бедные простолюдинки, которыми он мог воспользоваться, и богатые светские дамы, на которых он в будущем мог бы жениться. Остальные женщины его не интересовали.
— Видишь ли, моя сестра, может быть, и очаровательна, но она ведет себя несколько… необычно. Когда у нее плохое настроение, это сущее наказание для всех вокруг. По правде говоря, я бы предпочел иметь дело с бандой северян, чем с ней.
— Да брось ты, Вест, — рассеянно сказал Джезаль, почти не слушая. — Уверен, никаких особых трудностей она не доставит.
Лицо майора просветлело.
— Я рад, что ты так говоришь. Сестре очень хотелось увидеть Агрионт собственными глазами, и я годами обещал ей устроить экскурсию, если она когда-нибудь окажется здесь. Вообще-то мы как раз договорились на сегодня.
Сердце Джезаля екнуло.
— Однако теперь, с этим совещанием… — продолжал Вест.
— Но у меня так мало времени! — жалобно захныкал капитан.
— Обещаю, что помогу тебе наверстать упущенное. Встретимся у меня через час.
— Нет, постой…
Однако Вест уже торопливо шагал прочь.
«Только бы она не оказалась уродиной, — думал Джезаль, медленно подходя к двери майора Веста и неохотно поднимая кулак, чтобы постучать. — Только бы она не оказалась уродиной. Или дурой. Как не хочется терять вечер с глупой девицей».
Его рука почти коснулась деревянной поверхности, когда изнутри послышались громкие голоса. Капитан замер в коридоре и ближе придвинул ухо в надежде разобрать что-нибудь лестное о себе.
— А что случилось с твоей горничной? — донесся до него приглушенный голос Веста. Судя по всему, майор был весьма раздражен.
— Мне пришлось оставить ее. Накопилось слишком много дел. Никто не занимался домом уже несколько месяцев.
Сестра Веста. Сердце Джезаля упало. Голос низкий — значит, скорее всего, она толстая. Джезаль не мог позволить себе появиться на улицах Агрионта под руку с толстой девушкой. Это разрушит его репутацию.
— Но ты же не можешь ходить по городу одна!
— Слушай, я же добралась сюда одна и ничего не случилось, правда? Ты забываешь, кто мы такие, Коллем. Я вполне могу обойтись без прислуги. Для большинства здешних я сама немногим лучше прислуги. Кроме того, за мной присмотрит твой друг, капитан Луфар.
— Это еще хуже. И ты прекрасно это знаешь, черт возьми!
— Но я же не могла знать, что ты окажешься занят. Ты мог найти время, чтобы повидаться с собственной сестрой! — Она явно не глупа. Но толстая, да еще и сварливая… — Разве рядом с твоим другом я не буду в безопасности?
— Да, он вполне надежен. Но будет ли он в безопасности рядом с тобой? — Джезаль не совсем понял, что майор хотел сказать этим замечанием. — Ты собираешься гулять по Агрионту одна, да еще с человеком, которого едва знаешь! Не прикидывайся дурочкой, ты все понимаешь! Что подумают люди?
— Мне насрать, что подумают люди!
Джезаль рывком отодвинулся от двери. Он не привык слышать подобные выражения из дамских уст. Толстая, сварливая, да еще и вульгарная, черт побери! Все гораздо хуже, чем он предполагал. Джезаль поглядел в конец коридора, готовый сбежать. Мысленно он подбирал подходящие извинения. Однако — проклятое невезение! — кто-то поднимался по лестнице. Теперь не получится уйти незамеченным. Придется постучать. Надо собраться с духом и поскорее покончить с этим делом. Скрипнув зубами, он громко забарабанил в дверь.
Голоса резко смолкли, и Джезаль изобразил фальшивую дружелюбную улыбку. Дверь распахнулась.
Он ожидал увидеть нечто вроде приземистой и толстой копии майора Веста в платье. И сильно ошибся. Фигура девушки, возможно, и была несколько более пышной, чем того требовала строгая мода — при дворе предпочитали костлявых девиц, — но толстухой ее никак не назовешь. У нее оказались темные волосы и смуглая кожа — более темного оттенка, чем тот, что считался идеальным. Джезаль знал, что дама должна тщательно избегать солнечных лучей, но сейчас, глядя на сестру Веста, не мог вспомнить почему. Ее темные, почти черные глаза сияли в полумраке дверного проема, и, хотя в нынешнем сезоне всем кружили головы голубоглазые красавицы, это было чарующе и неотразимо.
Девушка улыбнулась Джезалю. Улыбка ее выглядела странно: с одной стороны уголки губ поднимались несколько выше, чем с другой. Это внушало смутное беспокойство — словно она знала что-то забавное, чего не знал он. Ровные великолепные зубы, белые и блестящие. Его гнев быстро утих. Чем дольше он смотрел на нее, тем сильнее она ему нравилась и тем меньше здравых мыслей оставалось в его голове.
— Здравствуйте, — сказала она.
Джезаль приоткрыл рот, но не произнес ни звука. Его мозг был пуст, как белый лист.
— Вы, должно быть, капитан Луфар?
— Э-э…
— Я сестра Коллема — Арди. — Она хлопнула себя по лбу. — Ох, какая же я идиотка: Коллем наверняка давно рассказал вам обо мне! Я знаю, вы с ним большие друзья.
Джезаль неловко посмотрел на майора, а тот смущенно нахмурился. Вряд ли уместно сообщать Арди, что капитан и не подозревал о ее существовании вплоть до сегодняшнего утра. Джезаль отчаянно пытался придумать какой-то интересный ответ, но ничего не шло на ум.
Арди схватила гостя за локоть и потащила в комнату, не переставая говорить:
— Я знаю, вы великий фехтовальщик, но мне говорили, что ваш ум острее вашей шпаги. И что с друзьями вы предпочитаете использовать шпагу, потому что ваш ум слишком опасен.
Она выжидающе взглянула на него.
— Ну, — промямлил он, — я действительно немного фехтую…
Ужасно. Просто кошмар.
— Это тот самый Луфар или к нам зашел садовник? — воскликнула она и оглядела его со странным выражением. Примерно таким же взглядом Джезаль осматривал лошадь перед покупкой: настороженно, очень внимательно и чуть-чуть презрительно. — Похоже, садовников здесь наряжают в красивые мундиры, — наконец заключила она.
Ее слова походили на оскорбление, но Джезаль был слишком занят, пытаясь придумать умную реплику, чтобы обращать на это внимание. Он знал, что должен сказать что-либо сейчас или провести остаток дня в неловком молчании, поэтому открыл рот и положился на удачу:
— Прошу прощения, если я выгляжу растерянным. Ведь майор Вест — не очень-то привлекательный мужчина, и как мог я ожидать, что у него такая восхитительная сестра?
Вест фыркнул. Его сестра приподняла бровь и принялась загибать пальцы:
— Дерзко по отношению к моему брату; это хорошо. Немного забавно, что тоже хорошо. Честно, что довольно необычно. И очень лестно для меня, что, разумеется, превосходно. Немного запоздало, но в целом ожидание стоило того. — Она взглянула Джезалю прямо в глаза. — Может быть, вечер не совсем потерян.
Джезаль сомневался, что ему понравилось последнее замечание и то, как она на него смотрела. Но ему самому очень нравилось смотреть на нее, и он был готов простить ей многое. Знакомые ему женщины редко говорили что-нибудь умное, особенно хорошенькие. Он подозревал, что их специально обучали лишь улыбаться, кивать и слушать речи мужчин. В целом он был согласен с таким положением вещей, но ум очень шел сестре Веста, и она пробудила его любопытство. Про лишний вес и сварливость можно забыть. Что же до вульгарности — симпатичные люди никогда не бывают вульгарны, не так ли? Они просто… ведут себя необычно. Джезаль уже думал, что вечер, как она и говорила, не совсем потерян.
Вест направился к двери.
— Теперь я должен оставить вас вдвоем потешаться друг над другом. Меня ждет лорд-маршал Берр. Только не делайте того, чего не стал бы делать я, хорошо?
Последние слова были обращены к Джезалю, но Вест смотрел на свою сестру.
— Кажется, нам позволили делать почти все, что угодно, — откликнулась она, поймав взгляд капитана.
Тот с изумлением почувствовал, что краснеет, как девочка. Он кашлянул и посмотрел себе под ноги. Вест закатил глаза.
— Достаточно! — воскликнул он, и дверь за ним закрылась.
— Хотите выпить? — спросила Арди, уже наливая вино в бокал.
Наедине с очаровательной молодой девушкой. Едва ли в этом есть что-то новое, говорил себе Джезаль, однако ему явно не хватало обычной уверенности.
— Да, спасибо, вы очень любезны.
Конечно же, выпить — это как раз то, что поможет успокоить его нервы. Арди протянула ему бокал и налила второй для себя. Он сомневался, что молодой даме пристало пить в такое время, но не решился об этом заговорить. В конце концов, она не его сестра.
— Расскажите мне, капитан, как вы познакомились с моим братом?
— Ну, он мой непосредственный начальник. Кроме того, мы вместе фехтуем. — Его мозги снова заработали. — Но… вы ведь и сами все знаете.
Она усмехнулась.
— Конечно, но моя гувернантка придерживалась мнения, что надо позволять молодым людям принимать участие в беседе.
Джезаль от неожиданности закашлялся и пролил вино себе на куртку.
— Ох, черт, — пробормотал он.
— Сейчас, подержите пока это…
Арди отдала Джезалю свой бокал, и обе руки капитана теперь оказались заняты. Когда она принялась вытирать вино с его груди белоснежным носовым платком, он не стал протестовать, хотя счел ее поведение довольно дерзким. По чести сказать, он мог бы возмутиться, не будь она такой хорошенькой. Понимает ли она, какое дивное зрелище открывается Джезалю в вырезе ее платья? Разумеется, нет, она ничего не понимала. Она приехала из деревни и еще не привыкла к тонким манерам… это безыскусное простодушие сельской девушки, и все такое прочее… А зрелище и впрямь было чудесное.
— Вот так лучше, — проговорила Арди, хотя ее старания не слишком помогли — во всяком случае, мундиру. Она отобрала у Джезаля бокалы, быстро осушила свой, лихо запрокинув голову, и поставила оба на стол. — Ну что, пойдем?
— Да-да… разумеется. Ах, пожалуйста. — Он предложил ей руку.
Она повела Джезаля по коридору и вниз по лестнице, непринужденно болтая. Это был настоящий словесный шквал, и, как недавно заметил маршал Варуз, оборона капитана слабела. Он отчаянно парировал выпады Арди, пока они шли через широкую площадь Маршалов, но ему едва удавалось вставить слово. Создавалось впечатление, что девушка жила здесь много лет, а Джезаль — приезжий олух из провинции.
— Там Палата военной славы? — Она кивнула в сторону высокой стены, отделявшей штаб-квартиру вооруженных сил Союза от остальной части Агрионта.
— Совершенно верно. Именно там находятся канцелярии лорд-маршалов, казармы, арсеналы и… э-э…
Он замолчал, не зная, что добавить, но Арди пришла ему на выручку.
— Тогда мой брат тоже должен быть где-то там! Он ведь прославленный воин, как я понимаю: первый прошел в брешь при Ульриохе и все такое.
— Э-э, ну да, майора Веста здесь очень уважают…
— Но подчас он бывает занудой, да? Он очень любит казаться загадочным и озабоченным.
Она изобразила на лице легкую отрешенную улыбку и задумчиво потерла подбородок, как делал ее брат. Она так точно скопировала выражение лица Веста, что Джезаль не мог не рассмеяться. Одновременно он подумал, что ей, пожалуй, не стоит идти так близко к нему и так интимно держать его под руку. Не то чтобы он возражал — нет, совсем напротив. Но на них смотрели люди.
— Арди… — начал он.
— А это, должно быть, аллея Королей?
— Э-э, да. Арди…
Она подняла голову и рассматривала монументальную статую Гарода Великого. Суровый взгляд изваяния был устремлен куда-то вдаль.
— Это Гарод Великий? — спросила она.
— Да. В темные века, пока не образовался Союз, он боролся за объединение трех королевств. Он был первым верховным королем.
«Идиот, — подумал Джезаль, — она и так все знает, это же каждому известно».
— Арди, я боюсь, что твой брат не…
— А это Байяз, первый из магов?
— Да, он был у Гарода самым доверенным советником. Арди…
— Это правда, что для него до сих пор оставляют свободное место на закрытом совете?
Вопрос захватил Джезаля врасплох.
— Ну, я действительно слышал, что там есть пустое кресло, но я не знал, что…
— Они кажутся такими суровыми, правда?
— Ну… полагаю, тогда были суровые времена, — отозвался он, криво улыбаясь.
По проспекту с грохотом проскакал рыцарь-герольд на огромном, покрытом хлопьями пены коне. Крылышки на его шлеме сверкали на солнце. Служащие бросились врассыпную, освобождая дорогу, и Джезаль мягко попытался увести Арди в сторону. К его великому смущению, она отказалась двинуться с места. Лошадь промчалась в нескольких дюймах от нее — настолько близко, что порыв ветра отбросил прядь волос Арди Джезалю в лицо. Девушка повернулась к нему, на ее щеках проступил возбужденный румянец, но она не утратила ни капли самообладания, хотя едва не попала под копыта.
— Это был рыцарь-герольд? — спросила она, снова взяв Джезаля под руку, и двинулась вперед по аллее Королей.
— Да, — хрипло ответил Джезаль; голос его не слушался. — У рыцарей-герольдов серьезнейшая миссия. Они доставляют королевские послания во все концы Союза. — Наконец-то сердце перестало бешено колотиться. — Даже по ту сторону Круглого моря, в Инглию, Дагоску и Вестпорт. Они передают слова короля и не имеют права разговаривать ни о чем другом, кроме порученного им дела.
— К нам как-то прибыл на корабле один рыцарь-герольд — Федор дан Хаден. Мы с ним болтали часами, — отозвалась Арди.
Джезаль безуспешно попытался скрыть свое удивление.
— Мы говорили и об Адуе, и о Союзе, и о его семье. Да и ваше имя упоминалось, — продолжала она, и Джезаль снова не смог притвориться беспечным. — В связи с предстоящим турниром. — Арди наклонилась к нему еще ближе. — Федор считает, что Бремер дан Горст изрежет вас на куски.
Джезаль поперхнулся, но быстро справился с собой.
— К несчастью, его мнение разделяют многие.
— Но не вы сами, надеюсь?
— Ну…
Она остановилась и взяла Джезаля за руку, серьезно глядя ему в глаза.
— Я уверена, вы одолеете его, что бы там ни говорили. Мой брат отзывается о вас очень высоко, а он обычно скуп на похвалы.
— Э-э… — снова промямлил Джезаль.
Его пальцы ощущали приятное покалывание. Глаза девушки были большими и темными, и Джезаль почувствовал, что ему опять не хватает слов. Арди прикусывала нижнюю губу, и мысли его начинали путаться. Такие прекрасные, сочные губы. Джезаль и сам не отказался бы нежно укусить их.
— О, благодарю вас, — пробормотал он с глупой улыбкой.
— А там, значит, парк, — сказала Арди, отворачиваясь от него, чтобы полюбоваться зеленью. — Он еще красивее, чем мне представлялось.
— Гм… да, конечно.
— Как чудесно попасть в самое сердце мира! Я так долго жила на окраине. Здесь принимаются самые важные решения и живут самые важные люди! — Арди провела рукой по листьям ивы, росшей возле дороги. — Коллем считает, что на Севере будет война. Его беспокоит моя безопасность. Думаю, именно поэтому он согласился на мой приезд сюда. Но мне кажется, он тревожится слишком сильно. А что вы думаете об этом, капитан Луфар?
Еще пару часов назад он пребывал в блаженном неведении относительно политической ситуации на Севере. Но вряд ли это подходящий ответ.
— Ну… — протянул он, изо всех сил пытаясь вспомнить имя, и наконец, к его огромному облегчению, оно всплыло из памяти: — Этому Бетоду не повредит хорошая взбучка, я полагаю.
— Говорят, он собрал под свои знамена двадцать тысяч северян. — Арди наклонилась к нему. — Варваров, — промурлыкала она шепотом, — дикарей… Я слышала, он живьем сдирает кожу со своих пленников.
Джезаль подумал, что это едва ли уместная тема для молодой дамы.
— Арди… — проговорил он.
— Но я не сомневаюсь, что с такими воинами, как вы и мой брат, мы, женщины, надежно защищены.
Она повернулась и зашагала по дорожке. Джезалю снова пришлось поспешить, чтобы нагнать ее.
— А это Дом Делателя? — Арди кивнула в сторону мрачного силуэта огромной башни.
— Да, это он.
— И это правда, что ни один человек туда не заходил?
— Правда. Во всяком случае, на моей памяти. Мост всегда закрыт.
Джезаль нахмурился, глядя на башню. Он удивился: почему он никогда не задумывался о ней? Башня всегда была здесь. Живя в Агрионте, незаметно привыкаешь к этому.
— Кажется, я слышал, что она запечатана, — добавил он.
— Запечатана?
Арди придвинулась к нему очень близко. Джезаль нервно огляделся по сторонам, но никто на них не смотрел.
— Не странно ли, что люди не пытаются зайти туда? Разве это не загадочно? — спрашивала девушка, и он ощущал ее дыхание на своей шее. — Ведь можно просто взломать дверь.
Джезаль едва мог сосредоточиться, когда она стояла так близко. Испуганный и возбужденный, он внезапно подумал: уж не флиртует ли она с ним? Нет, нет, разумеется, нет! Она не привыкла к городским манерам, вот и все. Безыскусное простодушие деревенской девушки… Но она придвинулась так близко… не будь она так привлекательна и так уверена в себе… Не будь она… сестрой Веста.
Он кашлянул и посмотрел вдоль дорожки, тщетно пытаясь отвлечься. Там гуляли несколько человек, но ни одного знакомого. Хотя… Внезапно чары Арди рассеялись, и Джезаля пробрал холод. К ним направлялась сгорбленная фигура человека, одетого слишком тепло для этого солнечного дня. Человек сильно прихрамывал и тяжело опирался на трость; он шел согнувшись и вздрагивая при каждом шаге, а более быстрые прохожие обходили его по широкой дуге. Джезаль попытался увести Арди в сторону прежде, чем хромой заметит их, но девушка грациозно увернулась и направилась прямиком к ковыляющему инквизитору.
Тот почувствовал их приближение и резко вскинул голову. В его глазах загорелась искра узнавания. Сердце Джезаля упало. Избежать встречи было невозможно.
— О, капитан Луфар, — приветливо произнес Глокта и пожал Джезалю руку, — какая приятная встреча! Удивительно, что Варуз отпустил вас так рано. Должно быть, годы смягчили его.
— О нет, лорд-маршал по-прежнему весьма требователен, — возразил Джезаль.
— Надеюсь, мои практики не слишком вас обеспокоили прошлой ночью? — Инквизитор горестно покачал головой. — Они не умеют себя вести. Совершенно не умеют! Но в своем деле они самые лучшие! Клянусь, у короля не найдется лучших слуг.
— Полагаю, мы все служим королю по-своему. — Голос Джезаля прозвучал несколько более угрожающе, чем ему хотелось бы.
Если Глокта был оскорблен, он ничем этого не выдал.
— Совершенно верно. Кажется, я не знаком с вашей спутницей?
— Нет. Это…
— Мы ведь уже встречались, — сказала Арди, к немалому удивлению Джезаля, протягивая инквизитору руку. — Арди Вест.
Глокта поднял брови.
— Не может быть! — Он неловко нагнулся, чтобы поцеловать руку девушки. Джезаль заметил, как скривился его рот, когда он выпрямлялся, но беззубая улыбка быстро вернулась на лицо инквизитора. — Сестра Коллема Веста! Вы очень изменились.
— К лучшему, я надеюсь, — засмеялась она.
Джезаль чувствовал себя ужасно неуютно.
— О, разумеется, — сказал Глокта.
— Вы тоже изменились, Занд. — Арди внезапно стала очень печальной. — В нашей семье все так беспокоились о вас. Мы очень надеялись, что вы вернетесь целым и невредимым.
Джезаль увидел, как по лицу Глокты пробежала судорога.
— А потом, когда мы услышали, что с вами сделали… Как вы себя чувствуете?
Инквизитор посмотрел на Джезаля взглядом холодным, как медленная смерть. Джезаль уставился на свои сапоги, чувствуя, как в горле поднимается комок страха. У него нет причин бояться этого калеки, не так ли? Но почему-то ему очень хотелось вновь оказаться сейчас в фехтовальном зале. Глокта перевел взор на Арди; его левое веко слегка подергивалось. Она смотрела на него без страха, ее глаза были полны спокойного участия.
— Неплохо. Насколько это возможно. — Выражение его лица стало очень странным, и Джезаль почувствовал себя еще более неуютно. — Благодарю вас за то, что спросили. Серьезно. Меня никто не спрашивает об этом.
Наступило неловкое молчание. Потом инквизитор вытянул вбок шею, и послышался громкий щелчок.
— Ага! — произнес он. — Так-то лучше. Что ж, было очень приятно снова увидеться с вами обоими, но служба зовет.
Он снова обратил к ним свою омерзительную улыбку и заковылял прочь, волоча левую ногу по гравию. Арди хмурилась и смотрела вслед его медленно удаляющейся сгорбленной спине.
— Как это печально, — проговорила она вполголоса.
— Что? — буркнул Джезаль.
Он вспомнил о том огромном белом паскуднике на улице, о его сощуренных розовых глазах. Пленник с мешком на голове. Мы все служим королю по-своему… Вот именно. Он непроизвольно поежился.
— Раньше они с братом были довольно близки. Однажды летом он приехал к нам погостить. Моя семья так гордилась знакомством с ним! Они с братом фехтовали каждый день, и Глокта всегда побеждал. Как он двигался — на это стоило посмотреть! Занд дан Глокта. Он был самой яркой звездой на тогдашнем небосклоне. — Она снова просияла своей мудрой полуулыбкой. — А теперь я слышу то же самое о вас.
— Ну-у… — пробормотал Джезаль, не уверенный, хвалит она его или поддразнивает.
Он не мог отделаться от ощущения, что проиграл сегодня два поединка — и с братом, и с сестрой.
И сестра, похоже, отделала его сильнее.
Стоял ясный солнечный день, и парк был до отказа набит пестро разодетыми гуляющими людьми. Полковник Глокта решительно шагал на какую-то важную встречу, прохожие кланялись и почтительно убирались с его дороги. Большинство он игнорировал и лишь самым значительным персонам оказывал честь, одаряя их своей ослепительной улыбкой. Счастливчики улыбались в ответ, восхищенные его вниманием.
— Полагаю, все мы служим королю по-своему, — проскулил капитан Луфар и потянулся за шпагой, но Глокта оказался проворнее. Его клинок сверкнул и с быстротой молнии проткнул глотку насмешливому идиоту.
Кровь брызнула в лицо Арди Вест, и она восторженно захлопала в ладоши, глядя на Глокту сияющими глазами.
Луфар удивился тому, что его убили.
— Ха! Вот так-то, — проговорил Глокта с улыбкой.
Капитан повалился лицом вперед, кровь хлынула из его пронзенной шеи. Толпа одобрительно взревела, и Глокта почтил ее изящным низким поклоном. Всеобщий восторг удвоился.
— О нет, полковник, вы не должны, — шепнула Арди, когда Глокта слизнул кровь с ее щеки.
— Что не должен? — пророкотал он, обнимая ее и покрывая неистовыми поцелуями.
Толпа неистовствовала. Наконец Глокта оторвался от Арди, а она вздохнула и с обожанием воззрилась на него снизу вверх своими большими темными глазами, слегка раскрыв губы.
— Ваф вовеф арфи-экфор, — произнесла она с милой улыбкой.
— Что?
Толпа вдруг стихла, черт бы их всех побрал, и левый бок Глокты стал неметь. Арди нежно прикоснулась к его щеке.
— Арфи-экфор! — крикнула она.
В дверь колотили кулаками. Глаза Глокты распахнулись.
«Где я? Кто я? О нет!.. О да».
Он тут же осознал, что спал плохо: лежал, свернувшись под одеялом, лицом в подушку. Его левый бок потерял всякую чувствительность.
Удары в дверь усиливались.
— Арфи-экфор! — послышался безъязыкий рев Инея с той стороны.
Боль пронзила шею Глокты, когда он попытался оторвать голову от подушки.
«Ах, нет ничего лучше этого первого за день спазма, чтобы заставить мозги работать».
— Да! — прохрипел он. — Дай мне минуту, черт подери!
Тяжелые шаги альбиноса загремели, удаляясь от двери по коридору. Еще мгновение Глокта лежал неподвижно, затем осторожно передвинул правую руку и медленно-медленно, хрипло дыша от напряжения, попытался перевернуться на спину. В левой ноге закололо, и он сжал кулак.
«Если бы эта чертова нога так и оставалась онемевшей!»
Однако боль быстро распространялась по телу. Кроме того, он ощутил неприятный запах.
«Черт побери, опять обделался».
— Барнам! — взвыл Глокта и подождал, с трудом переводя дыхание.
Левый бок пульсировал болью, словно мстил за усилие. Где же этот старый идиот?
— Барнам!! — завизжал Глокта во всю силу легких.
— С вами все в порядке, сэр? — послышался из-за двери голос слуги.
«В порядке? В порядке, старый ты болван? Как ты думаешь, когда я в последний раз был в порядке?»
— Нет, черт побери! Я наложил в постель!
— Я согрел воду для ванны, сэр. Вы сможете встать?
Однажды Инею пришлось ломать дверь.
«Может быть, мне стоит оставлять ее открытой на ночь? Но тогда я не смогу спать».
— Думаю, как-нибудь справлюсь, — просипел Глокта.
Его язык был прижат к беззубым деснам, руки дрожали. Он с усилием вытащил себя из кровати и перебрался на стоявший рядом стул.
Изуродованная беспалая левая нога инквизитора дергалась сама по себе, не желая подчиняться. Глокта глянул на нее с ненавистью: «Треклятая гнусная штуковина! Отвратительный, бесполезный кусок мяса! Почему они попросту не отрубили тебя? Почему я сам до сих пор не сделал этого?»
Однако он знал почему. С обеими ногами он еще мог делать вид, что он наполовину человек. Он врезал кулаком по иссохшей лодыжке и немедленно пожалел об этом.
«Глупо, глупо!»
Боль поползла вверх по спине еще сильнее, чем прежде, увеличиваясь с каждой секундой.
«Ну ладно, ладно, не будем ссориться. — Он принялся мягко потирать исхудавшую плоть. — Мы никуда не денемся друг от друга, так стоит ли мучить себя?»
— Вы можете подойти к двери, сэр?
Глокта сморщил нос от запаха, затем ухватил трость и медленно, мучительно заставил себя встать. Он проковылял через комнату, чуть не поскользнулся на полпути, но все же сумел удержаться, расплатившись мучительным всплеском боли. Потом прислонился к стене, чтобы удержать равновесие, повернул в замке ключ и с усилием распахнул дверь.
Барнам стоял за порогом с протянутыми руками, готовый поймать его.
«Какой стыд! Подумать только — я, Занд дан Глокта, величайший фехтовальщик Союза, позволяю старику-слуге отнести меня на руках в ванную, чтобы отмыть от моего же дерьма! Они все, наверное, смеются надо мной — все эти болваны, которых я когда-то победил. Если они меня еще помнят. Я бы и сам смеялся, не будь мне так больно».
Несмотря на эти мысли, он безропотно перенес тяжесть с больной ноги, обхватив рукой плечи Барнама.
«В конце концов, какая теперь разница? Надо облегчить себе жизнь, насколько возможно. Насколько это вообще возможно».
Глокта сделал глубокий вдох.
— Не торопись, нога еще не до конца ожила.
Так они прыгали и ковыляли по коридору, слишком узкому для того, чтобы идти вдвоем. Казалось, что от ванной комнаты их отделяла целая миля.
«А то и больше. Я бы согласился пройти сотню миль таким, каким я был прежде, чем дойти до ванной таким, каков я сейчас. Но это моя судьба. В прошлое не вернуться. Никогда».
Восхитительно теплый пар обдал холодную и липкую кожу Глокты. С помощью Барнама, поддерживавшего хозяина под мышки, он медленно поднял правую ногу и осторожно опустил ее в воду.
«Черт возьми, горячо!»
Старый слуга помог перенести через бортик вторую ногу, потом взял его под мышки, словно ребенка, и погрузил в ванну, так что Глокта оказался сидящим в воде по шею.
— Ах-х! — Рот его разверзся в беззубой улыбке. — Горячо, как в печи Делателя, Барнам. До чего я это люблю.
Тепло теперь добралось до его ноги, и боль понемногу отступала.
«Не насовсем. Она никогда не уйдет совсем. Но так лучше. Намного лучше».
Глокта чувствовал, что ему почти хватит сил, чтобы встретить еще один день.
«Мне пришлось научиться любить маленькие радости жизни, вроде горячей ванны. Будешь любить эти маленькие радости, когда у тебя нет ничего другого».
Практик Иней ждал его внизу, в крошечной столовой, втиснув свою огромную тушу в низенькое кресло возле стены. Глокта рухнул на соседнее сиденье, и до его ноздрей донесся запах от исходившей паром овсянки. Из миски косо торчала деревянная ложка, даже не касаясь края. В желудке заурчало, рот наполнился обильной слюной.
«Налицо все симптомы сильнейшей тошноты».
— Ура! Снова овсянка! — вскричал Глокта. Он взглянул на неподвижно замершего практика. — Тому, кто кушает овсянку, дела нет до денег в банке. Вечно весел спозаранку тот, кто кушает овсянку!
Розовые глаза смотрели не мигая.
— Такая детская песенка, ее пела моя матушка. Впрочем, раньше я и не думал есть эту бурду. Но теперь, — он погрузил ложку в миску, — я ем овсянку без конца!
Иней смотрел на него без выражения.
— Она полезная, — проговорил Глокта, запихивая в рот ложку сладкой бурды и зачерпывая следующую. — Вкусная. — Он затолкал в себя еще каши. — И самое главное, — закончил он, чуть не подавившись, — ее не надо жевать!
Он отпихнул от себя почти полную миску и отшвырнул ложку.
— М-м-м! — промычал он. — С хорошего завтрака начинается хороший день, ты не находишь?
Он как будто разговаривал с беленой стеной, только у стены было бы побольше эмоций.
— Итак, архилектор снова желает меня видеть?
Альбинос кивнул.
— И чего же наш славный вождь хочет от нас, как ты думаешь?
Иней пожал плечами.
— Хм-м. — Глокта облизнул остатки овсянки с беззубых десен. — Как тебе показалось, он в хорошем настроении?
Жест повторился.
— Ладно, ладно, практик Иней, не стоит рассказывать мне все сразу, я не справлюсь с такой лавиной информации.
Молчание. Барнам вошел в комнату и убрал миску со стола.
— Хотите чего-нибудь еще, сэр?
— Несомненно. Большой кусок мяса с кровью и хорошее хрустящее яблоко. — Он взглянул на практика Инея. — Я в детстве любил яблоки.
«Сколько раз я уже повторял эту шутку?»
Иней бесстрастно смотрел на него. Смеха от него не дождешься. Глокта повернулся к Барнаму, и старик изобразил усталую улыбку.
— Ну ладно, — вздохнул Глокта. — У человека должна быть надежда, не так ли?
— Разумеется, сэр, — пробормотал слуга, направляясь к двери.
«Не так ли?»
Кабинет архилектора располагался на самом последнем этаже Допросного дома, а это означало долгий мучительный путь наверх. Что еще хуже — в коридорах было полно народа. Практики, служащие, инквизиторы кишели повсюду, как муравьи в навозной куче. Когда Глокта ощущал на себе их взгляды, он хромал вперед, улыбаясь и высоко держа голову. Когда он чувствовал, что остался один, он останавливался и переводил дыхание, потел и ругался черными словами, потирал и шлепал свою ногу, чтобы возвратить в нее скудную жизнь.
«Зачем надо лезть так высоко?» — спрашивал он себя, шаркая по сумрачным коридорам и взбираясь по спиральным лестницам огромного лабиринта. К тому времени, как он достиг приемной, Глокта совершенно вымотался, тяжело дышал и натер левую руку рукояткой трости.
Секретарь архилектора с подозрением уставился на него из-за большого черного стола, занимавшего половину комнаты. Напротив стояло несколько стульев для посетителей, нервно дожидавшихся своей очереди. Большую двойную дверь в кабинет окаймляли два здоровенных практика: неподвижные и мрачные, они тоже походили на мебель.
— Вам назначено? — требовательно спросил секретарь. Он говорил высоким пронзительным голосом.
«Ты прекрасно знаешь, кто я такой, самодовольный говнюк!»
— Конечно, — резко ответил Глокта. — Неужели вы думаете, что я стал бы лезть на этот чердак лишь затем, чтобы полюбоваться вашим столом?
Секретарь окинул его надменным взглядом. Это был бледный миловидный юноша с копной соломенных волос.
«Какой-то высокомерный пятый сын мелкого дворянчика, страдавшего чрезмерной активностью чресел, будет смотреть на меня свысока?»
— Ваше имя? — спросил секретарь презрительно.
Терпение Глокты было истощено долгим подъемом. Он хрястнул тростью по поверхности стола так, что секретарь чуть не выпрыгнул из своего кресла.
— Ты что, черт тебя дери, совсем без мозгов? Сколько у вас здесь увечных инквизиторов?
— Э-э… — промямлил секретарь, нервно жуя губами.
— Э-э? Э-э? Это что — число такое, «э-э»? Отвечай!
— Ну, я, конечно…
— Я Глокта, болван! Инквизитор Глокта!
— Да, господин, я просто…
— А ну вытаскивай свой жирный зад из кресла, идиот! Не заставляй меня ждать!
Секретарь вскочил на ноги, поспешил к двери, открыл одну створку и почтительно встал рядом.
— Так-то лучше, — проворчал Глокта и зашаркал следом за ним.
Ковыляя мимо практиков, он покосился на них и заметил на лице одного слабую улыбку.
Комната мало изменилась с тех пор, как он приходил сюда в последний раз, шесть лет назад. Это было округлое, похожее на пещеру помещение; купол потолка украшали уродливые резные лица горгулий, из единственного огромного окна открывался впечатляющий вид на шпили Университета и большой кусок внешней стены Агрионта, за которыми маячил зловещий силуэт Дома Делателя. Белые стены почти сплошь закрывали полки и шкафы, где громоздились высокие аккуратные стопки папок и бумаг. С немногочисленных свободных участков глядели несколько темных портретов, включая большой портрет теперешнего короля Союза в молодости. Король выглядел мудрым и строгим.
«Нарисовано, конечно, еще до того, как он превратился в дряхлое пугало. Нынче в нем куда меньше властности и куда больше капающей слюны».
В центре комнаты стоял тяжелый круглый стол, а на его столешнице была изображена очень детальная карта Союза. Каждый город, где имелось отделение инквизиции, отмечался драгоценным камнем, а посередине возвышался маленький серебряный макет Адуи.
За этим столом в старинном кресле с высокой спинкой сидел сам архилектор, погруженный в разговор с другим человеком — сухопарым, лысеющим стариком с кислой физиономией, в темной одежде. Завидев ковыляющего к ним Глокту, Сульт просиял; выражение лица его собеседника не изменилось.
— О, инквизитор Глокта, очень рад, что вы смогли к нам присоединиться. Вы знакомы с генеральным инспектором Халлеком?
— Нет, еще не имел удовольствия, — ответил Глокта.
«И не похоже, что это вообще доставит удовольствие».
Старый бюрократ поднялся с места и без особого энтузиазма пожал Глокте руку.
— А это один из моих инквизиторов, Занд дан Глокта, — проговорил архилектор.
— Да-да, конечно, — буркнул Халлек. — Вы, если не ошибаюсь, служили в армии? Я как-то видел, как вы фехтуете.
Глокта постучал тростью по ноге:
— Едва ли это случилось недавно.
— Да, верно…
Повисло молчание.
— Генеральный инспектор, вероятее всего, скоро получит весьма значительное повышение, — сказал Сульт. — Его ждет место в закрытом совете.
«В закрытом совете, да неужели? И правда, весьма значительное повышение!»
Однако Халлек, казалось, не испытывал особого восторга.
— Я могу считать этот вопрос решенным, только когда его величество изволит пригласить меня, — отрезал он. — Не раньше.
Сульт без усилий обогнул этот острый угол.
— Я уверен, совет понимает, что вы единственный, кого стоит рекомендовать теперь, когда Сепп дан Тойфель больше не является кандидатом.
«Наш старый друг Тойфель? Не является кандидатом для чего?»
Халлек нахмурился и покачал головой.
— Тойфель… Я работал с ним десять лет. Он мне никогда не нравился…
«И никто другой, судя по твоему виду».
— Но я никогда бы не подумал, что он изменник.
Сульт скорбно покачал головой:
— Мы все тяжело это переживаем. Но вот у меня его признание, черным по белому. — Он со страдальческой миной потряс сложенным листом. — Боюсь, коррупция пустила корни очень глубоко. Кто знает это лучше меня? Моя печальная обязанность — прополка нашего сада.
— Верно, верно, — пробурчал Халлек, угрюмо кивая. — И вы заслуживаете за это благодарности от всех нас. Как и вы, инквизитор.
— О нет, только не я, — скромно возразил Глокта.
Некоторое время все трое взирали друг на друга, изображая взаимное почтение. Наконец Халлек отодвинул свой стул.
— Что ж, ладно. Налоги сами собой не взимаются, и мне пора возвращаться к работе.
— Постарайтесь провести с удовольствием последние дни на этом посту! — посоветовал Сульт. — Уверен, король пришлет за вами очень скоро!
Халлек позволил себе скупейшую из улыбок, затем попрощался с ними сдержанным кивком и зашагал прочь. Секретарь проводил его за дверь и плотно прикрыл тяжелую створку. Воцарилось молчание.
«И будь я проклят, если я первый заговорю».
— Полагаю, вы удивляетесь, что все это может значить. А, Глокта?
— Такая мысль действительно приходила мне в голову, ваше преосвященство.
— Еще бы! — Сульт поднялся со своего кресла и зашагал через комнату к окну, заложив руки в белых перчатках за спину. — Мир меняется, Глокта, мир меняется… Старый порядок рушится. Верность, долг, честь, гордость… Эти понятия давно вышли из моды. И что же заняло их место? — Он глянул через плечо и скривил губу. — Жажда наживы. Купцы становятся новой властью в стране. Банкиры, лавочники, торговцы. Мелкие людишки с мелкими умишками и мелкими устремлениями. Они верны только самим себе, их долг состоит лишь в наполнении собственных кошельков, их единственная гордость заключается в том, чтобы надуть тех, кто стоит выше них, а честь оценивается в серебряных монетах!
«Нет нужды спрашивать к какому разряду принадлежишь ты сам».
Сульт хмуро посмотрел на открывавшийся за окном вид и повернулся.
— В наши дни, как мы видим, чей угодно сын может получить образование, открыть дело и стать богатым. Купеческие гильдии — торговцы шелком, торговцы пряностями и им подобные — неуклонно увеличивают свое богатство и влияние. Разные выскочки, самонадеянные простолюдины диктуют условия тем, кто от природы поставлен повелевать ими! Их жирные алчные пальцы дергают за струны власти. Это становится невыносимым!
Он передернулся и вновь зашагал по комнате.
— Я буду говорить с вами откровенно, инквизитор. — Архилектор взмахнул рукой, показывая, что его откровенность является бесценным подарком. — Никогда прежде Союз не казался таким могущественным, никогда не владел столькими землями; но за этим фасадом мы слабы. Вряд ли для кого-то является секретом, что король уже не в состоянии самостоятельно принимать решения. Кронпринц Ладислав — хлыщ, окруженный льстецами и дураками. Его интересуют лишь азартные игры и наряды. Принц Рейнольт гораздо лучше приспособлен для того, чтобы править, но он, к сожалению, младший. Закрытый совет, чья задача должна бы состоять в том, чтобы направлять наш тонущий корабль, доверху набит мошенниками и интриганами. Кто-то из них еще верен короне, но таких немного, и каждый готов тащить короля туда, куда ему вздумается.
«Какая досада — очевидно, они все должны тащить его туда, куда вздумается тебе?»
— Тем временем Союз осажден врагами, опасности грозят ему из-за границ и изнутри. В Гуркхуле правит новый энергичный император, он готовит страну к еще одной войне. Северяне тоже взялись за оружие и рыщут на границах Инглии. В открытом совете дворяне требуют возвращения им старинных привилегий, а в деревнях крестьяне выступают за новые права. — Он тяжело вздохнул. — Да, старый порядок рушится, и ни у кого не хватает ни искренности, ни мужества поддержать его.
Сульт помедлил, глядя на один из портретов: плотный лысый человек в белых одеждах. Глокта сразу узнал его: Цоллер, величайший из архилекторов. Неустанный ревнитель инквизиции, герой палачей, бич непокорных.
Тот мрачно взирал со стены, словно даже после смерти мог сжечь изменников взглядом.
— Цоллер, — проговорил Сульт. — В его время все было по-другому, уверяю вас. При нем не было ни жалобщиков-крестьян, ни мошенников-купцов, ни недовольных дворян. Если человек забывал свое место, ему напоминали об этом каленым железом, и любой судья, осмелившийся возразить, пропадал без следа. Инквизиция в те дни была благородным учреждением, где работали самые лучшие, самые умные. Служить своему королю и искоренять измену — таковы были их единственное желание и единственная награда!
«О да, отличная была жизнь в старые времена!»
Архилектор снова скользнул на сиденье и наклонился к Глокте через стол.
— Теперь же мы стали учреждением, где третьи сыновья обедневших дворян набивают себе карманы взятками. Где разное отребье удовлетворяет свою тягу к истязанию людей. Наше влияние на короля постоянно слабеет, наш бюджет урезается. Когда-то нас боялись и почитали, Глокта, а теперь…
«А теперь мы превратились в горстку жалких мошенников».
Сульт нахмурился и продолжал:
— Ну, скажем мягко, теперь это не совсем так. Интриги и измены множатся, и я боюсь, что инквизиция уже не справляется со своими задачами. Слишком многим наставникам нельзя больше верить. Их заботят не интересы короля и государств, а собственная выгода.
«Наставникам? Нельзя верить? Я сейчас упаду в обморок от потрясения!»
Брови Сульта сошлись еще ближе к переносице.
— И теперь еще умер Феект.
Глокта поднял голову.
«Вот это новость».
— Что? Лорд-канцлер?
— Об этом объявят завтра утром. Он умер внезапно несколько дней назад, среди ночи, когда вы были заняты с вашим другом Реусом. Обстоятельства его смерти не совсем ясны, но ведь ему было почти девяносто. Удивительно, что он протянул так долго. «Золотой канцлер», так его называли. Величайший политик своего времени. Его изображение уже высекают в камне, чтобы поставить на аллее Королей. — Сульт хмыкнул. — Величайшая награда, на какую любой из нас может лишь надеяться. — Глаза архилектора сузились, превратившись в голубые щелочки. — Если у вас сохранились детские представления о том, что Союзом правит король или высокородные болтуны из открытого совета, можете с ними проститься. Закрытый совет — вот где находится истинная власть! И ее там больше, чем когда-либо со времени болезни короля. Двенадцать человек в двенадцати больших неудобных креслах, один из них я. Двенадцать человек с очень разными взглядами, и в течение двадцати лет, в годы войны и в мирное время, Феект поддерживал равновесие совета. Он натравливал инквизицию на судей, банкиров — на военных. Он был осью, на которой вращалось королевство, основанием, на котором оно покоилось. Теперь он умер, и на этом месте образовалась дыра. Не одна, а множество зияющих дыр — и люди будут торопиться заполнить их. У меня есть ощущение, что слезливый болван Маровия, это кровоточащее сердце Верховного суда, этот самозваный любимец простонародья, станет первым в очереди. Очень зыбкая и опасная ситуация. — Архилектор уперся кулаками в стол перед собой. — Мы должны позаботиться о том, чтобы нежелательные люди не воспользовались представившейся возможностью.
Глокта кивнул.
«Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, архилектор. Мы должны позаботиться о том, чтобы этой возможностью воспользовались мы, и никто другой».
— Вряд ли стоит упоминать о том, что лорд-канцлер — одно из самых могущественных лиц в государстве. Сбор налогов, королевская казна, монетный двор — все находится в его ведении. Деньги, Глокта, деньги! А деньги — это власть, вы и без меня знаете. Новый канцлер будет назначен завтра. Первым кандидатом считался наш старый друг мастер-распорядитель монетного двора Сепп дан Тойфель.
«Понимаю. Что-то подсказывает мне, что он больше не кандидат».
Сульт скривил губу:
— Тойфель был тесно связан с купеческими гильдиями, в первую очередь с торговцами шелком. — Презрительная усмешка превратилась в угрюмую гримасу. — К тому же он поддерживал верховного судью Маровию. Так что сами видите: из него вряд ли выйдет приемлемый лорд-канцлер.
«Да, действительно. Абсолютно неприемлемый».
— Генеральный инспектор Халлек, по моему мнению, подошел бы гораздо лучше, — продолжал архилектор.
Глокта взглянул в сторону двери и переспросил:
— Он — лорд-канцлер?
Сульт, улыбаясь, поднялся с места и двинулся к одному из шкафов у стены.
— Да, именно он. Его ненавидят все, и он ненавидит всех, кроме меня. Более того, он закоренелый консерватор, презирающий купечество и все, что связано с торговцами. — Он раскрыл шкаф, достал оттуда два бокала и изящный графин. — Его нельзя назвать в полной мере моим сторонником, но он мне симпатизирует и чертовски враждебно относится к остальным. Я не вижу более подходящего кандидата.
— Он показался мне искренним, — кивнул Глокта.
«Но не настолько искренним, чтобы я доверил ему нести меня в ванну. А вы, ваше преосвященство?»
— Да, — кивнул Сульт, — он для нас очень ценен. — Архилектор разлил по бокалам темно-красное вино. — Вдобавок мне удалось устроить так, что на место мастера-распорядителя монетного двора тоже назначен подходящий человек. Я слышал, что торговцы шелком буквально кусают губы от злости! Да и Маровия, сволочь, не слишком-то счастлив. — Сульт весело рассмеялся. — Столько хороших новостей, и за все я должен благодарить вас!
Он подал Глокте один из бокалов.
«Яд? Медленная смерть в конвульсиях и блевотине на этом красивом мозаичном полу? Или я просто упаду лицом вперед на его стол? — но ему ничего не оставалось, как взять бокал и сделать глоток. Вино было незнакомым, но восхитительным. — Наверное, из каких-то прекрасных и очень далеких мест. По крайней мере, если я умру прямо здесь, мне не придется ковылять обратно по лестницам».
Однако архилектор тоже пил, лучась благожелательной улыбкой.
«Ну что ж, значит, я еще протяну хотя бы до вечера».
— Да, мы с вами сделали хороший первый шаг, — говорил Сульт. — Времена сейчас весьма опасные, однако опасность и благоприятные возможности зачастую идут рука об руку.
Глокта ощутил странный холодок, ползущий по позвоночнику.
«Страх? Или честолюбие? Или и то и другое вместе?»
— Мне нужен человек, который поможет привести все в порядок, — заявил архилектор. — Тот, кто не боится ни наставников, ни купцов, ни даже закрытого совета. Тот, на кого я смогу положиться, кто будет действовать тонко, осмотрительно и безжалостно. Тот, чья верность Союзу вне сомнений и у кого нет друзей в правительстве.
«Тот, кого все ненавидят? Тот, кого можно подставить в случае провала? Тот, к кому никто придет на похороны?»
— Мне нужен человек на должность чрезвычайного инквизитора, Глокта. Он будет действовать вне контроля наставников, но полностью под моим руководством. Он будет отчитываться только передо мной. — Архилектор поднял бровь, словно следующая мысль только сейчас пришла ему в голову: — Мне кажется, вы исключительно подходите для такой задачи. Что вы об этом думаете?
«Я думаю, что у человека на подобной должности будет очень много врагов и только один друг. — Глокта поднял голову, чтобы посмотреть на архилектора. — И этот друг может оказаться совсем ненадежным. Я думаю, что человек на такой должности протянет очень недолго».
— У меня есть время, чтобы обдумать ваши слова?
— Нет.
«Опасность и благоприятные возможности зачастую идут рука об руку».
— Тогда я согласен.
— Превосходно. Не сомневаюсь, что это начало долгого и продуктивного сотрудничества, — улыбнулся ему Сульт, глядя поверх своего бокала. — Вы знаете, Глокта, из всех купцов, что копошатся здесь, торговцев шелком я нахожу наиболее отвратительными. Во многом именно благодаря их влиянию Вестпорт в свое время вступил в Союз, и именно благодаря деньгам Вестпорта мы выиграли войну в Гуркхуле. Король, разумеется, вознаградил членов гильдии, дав им неоценимые права торговли, но их самонадеянность стала невыносимой. Глядя на то, какую важность они на себя напускают и какими привилегиями пользуются, можно вообразить, будто они сами сражались в битвах. Высокочтимая гильдия торговцев шелком! — насмешливо протянул он. — Сдается мне, теперь, когда ваш друг Реус дал нам удобный шанс вонзить в них крючок, мы покроем себя позором, если позволим им выкрутиться.
Глокта немало удивился, хотя постарался это скрыть.
«Копать глубже? Но зачем? Если торговцы шелком выкрутятся, они продолжат платить, и очень многие люди останутся довольны. В настоящее время они напуганы и уязвимы: гадают, кого назвал Реус, кто окажется следующим у нас на скамье. Если мы копнем глубже, они могут оскорбиться или с ними вообще будет покончено. Тогда они перестанут платить, и множество людей потеряют свою выгоду. Кое-кто даже в этом самом здании».
— Я готов продолжить расследование, ваше преосвященство, если вам угодно, — произнес вслух Глокта и сделал еще глоток. Вино действительно было превосходным.
— Мы должны действовать осторожно, Глокта, и очень основательно. Деньги торговцев шелком текут, как молочные реки. У гильдии имеются друзья в высочайших дворянских кругах — Брок, Хайген, Ишер, множество других, даже среди самых именитых людей страны. Каждый из них, как нам известно, в свое время прикладывался к этой золотой соске, а дети начинают плакать, если у них отбирают молоко. — На лице Сульта промелькнула жестокая усмешка. — Тем не менее, если детей хотят приучить к дисциплине, их необходимо время от времени заставлять плакать. Кого этот червяк Реус назвал в своем признании?
Глокта, превозмогая боль, наклонился вперед, подтянул к себе листок с признанием Реуса, развернул его и принялся изучать список имен снизу вверх.
— Сепп дан Тойфель, его мы уже знаем.
— О да, его мы все знаем и любим, инквизитор, — сказал Сульт, лучась улыбкой. — Но мне кажется, мы можем спокойно вычеркнуть его из списка. Кто еще?
— Что ж, давайте посмотрим. — Глокта кинул неторопливый взгляд на бумагу. — Гарод Полст, торговец шелком.
«Ну, это просто никто».
Сульт нетерпеливо махнул рукой:
— Это просто никто.
— Солимо Сканди, торговец шелком из Вестпорта.
«Тоже никто».
— Нет-нет, Глокта, мы найдем кого-нибудь получше, чем этот Солимо как-его-там, не правда ли? Эти мелкие торговцы не представляют интереса. Вытащи корень, и листья опадут сами собой.
— Вы совершенно правы, архилектор. Вот еще Виллем дан Робб, мелкий дворянин, занимает незначительную должность на таможне.
Сульт задумчиво посмотрел на Глокту и покачал головой. Тот продолжил:
— Еще есть…
— Подождите! Виллем дан Робб… — Архилектор прищелкнул пальцами. — Его брат Кирал — один из придворных королевы. Он как-то раз прилюдно оскорбил меня. — Сульт улыбнулся. — Да, Виллем дан Робб подойдет. Арестуйте его.
«Итак, копаем глубже».
— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство. Есть ли еще какие-то конкретные имена, которые следует упомянуть? — спросил Глокта и поставил на стол опустевший стакан.
— Нет, — ответил архилектор, отвернувшись от него, и снова махнул рукой. — Кто угодно. Мне все равно.
Озеро простиралось вдаль, окаймленное скалистыми утесами и мокрой зеленью. Его поверхность была исколота дождем — плоская и серая, насколько мог видеть глаз. Впрочем, в такую погоду глаз Логена видел не очень далеко. Возможно, противоположный берег лежал всего лишь в сотне шагов отсюда, но тихие воды казались глубокими. Очень глубокими.
Логен давно оставил попытки укрыться от дождя. Вода лилась ручьями по его волосам, стекала вниз по лицу, капала с носа, с пальцев, с подбородка. Постоянно мокрый, усталый и голодный — вот так теперь он жил. Он прикрыл глаза и прислушался к тому, как дождь барабанит по его коже, как вода плещет о гальку. Потом опустился на колени возле озера, открыл фляжку, погрузил ее в воду и стал наблюдать за пузырями, поднимавшимися по мере того, как фляжка наполняется.
Малахус Ки выбрался из кустов, дыша часто и неглубоко. Он рухнул на колени, подполз к подножию дерева, закашлялся и выплюнул на гальку порцию мокроты. Его кашель теперь звучал очень скверно: он рождался где-то прямо в кишках, сотрясая всю грудную клетку. Малахус был еще бледнее, чем при их первой встрече, и худее. Логен и сам несколько отощал. Неудивительно — времена настали скудные. Он подошел к изможденному ученику и присел на корточки рядом с ним.
— Сейчас, одну минутку. — Ки закрыл свои ввалившиеся глаза и откинул назад голову. — Одну минутку.
Его рот раскрылся, жилы на тощей шее натянулись. Он походил на труп.
— Нельзя отдыхать слишком долго, ты рискуешь вообще не подняться, — проговорил Логен и протянул ему фляжку.
Ки даже не поднял руки, чтобы взять ее. Тогда Логен поднес фляжку к его губам и немного наклонил. Малахус сделал глоток, сморщился, закашлялся, потом его голова упала назад, словно камень, стукнувшись о ствол дерева.
— Ты знаешь, где мы? — спросил Логен.
Ученик недоуменно уставился на водное пространство, словно только сейчас его заметил.
— Это, наверное, северный конец озера… Здесь должна быть тропа. — Его голос понизился до шепота: — От южного берега отходит дорога, там два камня… — Он разразился неожиданным жестоким кашлем, с трудом сглотнул. — По ней перейти через мост, и ты на месте, — прохрипел он.
Логен посмотрел вдоль берега на промокшие деревья.
— Далеко отсюда?
Нет ответа. Он взялся за костлявое плечо больного и потряс его. Веки юноши задрожали, и он туманным взором поглядел вверх, пытаясь собраться.
— Далеко отсюда? — повторил Логен.
— Сорок миль.
Логен поцокал языком. Ки не выдержит сорок миль. Большая удача, если он сумеет пройти сорок шагов без посторонней помощи. Ученик мага и сам все понимал, это было видно по его глазам. Скоро он умрет, подумал Логен, не позднее чем через несколько дней. Ему приходилось видеть, как умирали от горячки куда более крепкие люди.
Сорок миль. Логен тщательно обдумал это, потирая подбородок большим пальцем. Сорок миль…
— Дерьмо, — прошептал он.
Он взял дорожный мешок и развязал его. У них еще оставалась еда, но не очень много — несколько полосок черствого вяленого мяса, заплесневелая горбушка черного хлеба. Логен оглянулся на озеро, такое спокойное. Воды для питья им хватит. Во всяком случае, на ближайшее время. Он вытащил из мешка тяжелый походный котелок и поставил его на гальку. Котелок сопровождал Логена в походах очень давно, но в нем больше нечего готовить. Нельзя привязываться к вещам, особенно здесь, в этих диких краях. Он швырнул веревку в кусты и закинул полегчавший мешок за плечо.
Глаза Ки снова закрылись, он едва дышал. Логен еще помнил тот первый случай, когда ему пришлось оставить одного из своих людей. Он помнил это так, будто все произошло вчера. Странно — имя мальчика совершенно улетучилось из памяти, но лицо до сих пор стояло перед глазами.
Шанка вырвал кусок мяса из его бедра. Большой кусок. Он стонал всю дорогу, не мог идти. Рана начала гнить, он был обречен. Им пришлось оставить его. Никто не винил Логена за это. Мальчишка слишком юн, ему вообще не следовало идти с ними. Не повезло, вот и все, так может случиться с каждым… Он кричал им вслед, пока они уходили вниз по склону холма мрачной молчаливой группой, опустив головы. Логену казалось, что он слышит крики, даже когда они уже оставили мальчика далеко позади. До сих пор слышит.
На войне все было по-другому. Солдаты погибали во время долгих маршей, в холодные месяцы. Сначала они теряли силы, отставали, а затем падали. Замерзшие, больные, раненые… Логен поежился, его плечи поникли. Поначалу он пытался помогать ослабевшим. Потом благодарил судьбу, что избежал их участи. А потом стал перешагивать через трупы, едва обращая на них внимание. Можно научиться отличать тех, кто обречен. Он посмотрел на Малахуса Ки. Еще одна смерть в диких краях, ничего особенного. В конце концов, надо смотреть правде в глаза.
Ученик мага вздрогнул, пробуждаясь от беспокойного сна, и попытался встать на ноги. Его руки отчаянно тряслись. Он смотрел снизу вверх на Логена, его глаза блестели.
— Я не могу подняться, — прохрипел он.
— Знаю. Я удивляюсь, как ты сумел очнуться.
Но теперь это уже не имело значения — Логен знал дорогу. Если он отыщет ту тропу, он будет идти по двадцать миль в день.
— Если ты оставишь мне немного еды… может быть… когда ты доберешься до библиотеки… кто-нибудь…
— Нет, — ответил Логен, стискивая зубы. — Еда понадобится мне самому.
Ки издал странный звук: нечто среднее между кашлем и всхлипом.
Логен нагнулся и подставил правое плечо под живот юноши, протолкнув руку ему под спину.
— Я не смогу нести тебя сорок миль без еды, — пояснил он.
Потом выпрямился, взвалив ученика на плечо. Он зашагал по берегу, придерживая Ки за куртку, и его сапоги с хрустом вминались в мокрую гальку. Ученик не пошевелился — просто висел у него на плече, словно мешок с мокрым тряпьем, ударяясь безвольными руками о Логеновы ягодицы.
Через тридцать шагов Логен обернулся и посмотрел назад. Брошенный котелок стоял возле озера, в него капала дождевая вода. Они немало прошли вместе, Логен и этот котелок.
— Прощай, старый друг!
Котелок не откликнулся.
Логен осторожно положил свою дрожащую ношу у обочины и распрямил ноющую спину, поскреб грязную повязку на своей руке, сделал глоток воды из фляги. Он ничего сегодня не ел, и голод глодал его внутренности. Хотя бы дождь перестал. Со временем приучаешься ценить такие мелочи, как сухие сапоги. Ты ценишь их, когда у тебя нет ничего другого.
Логен сплюнул в грязь и размял пальцы, заставляя их действовать. Место было то самое, без сомнений: у дороги высились два камня, древние и выщербленные, испещренные возле основания пятнами зеленого мха, а ближе к верхушке — серым лишайником. Их покрывала наполовину стершаяся резьба — ряды букв на языке, который Логен не мог ни понять, ни даже распознать. Однако от камней исходило нечто зловещее: скорее предупреждение, чем приветствие.
— Первый закон…
— Что? — удивленно спросил Логен.
Ки пребывал в болезненном состоянии между сном и бодрствованием с тех самых пор, как два дня назад они оставили за своей спиной старый походный котелок, и скорее от того котел-ка, чем от ученика мага, можно было ожидать каких-либо осмысленных звуков. Нынешним утром Ки еле дышал. Проснувшись, Логен подумал, что юноша мертв, но тот все еще слабо цеплялся за жизнь. Он не сдавался, это надо признать.
Логен встал на колени и убрал мокрые волосы с лица Ки. Внезапно ученик мага схватил его за запястье и рванулся вперед.
— Запрещено, — прошептал он, воззрившись на Логена широко открытыми глазами, — запрещено напрямую касаться Другой стороны!
— А?
— Нельзя говорить с демонами! — прохрипел юноша, хватаясь за поношенную куртку своего спутника. — Существа нижнего мира созданы изо лжи! Ты не должен делать этого!
— Я не буду, — буркнул Логен, гадая, о чем толкует юноша. — Не буду. Что бы это ни значило.
Это не значило почти ничего: Ки уже провалился обратно в беспокойный полусон. Логен прикусил губу. Он надеялся, что юноша очнется. Шансов не много, но все же — вдруг Байяз сумеет сделать что-нибудь? В конце концов, он же первый из магов, он наделен высокой мудростью и все такое прочее. Логен снова взвалил Малахуса на плечо и побрел между двух камней.
Дорога круто взбиралась в скалы над озером, то заваленная камнями, то глубоко врезанная в твердую землю, истертая и выщербленная от времени, в оспинах сорной травы. Она поднималась зигзагами, петляла, и вскоре Логен уже пыхтел и потел от напряжения. Его шаг замедлился.
Он начал уставать. Уставать не только от подъема, или от изнурительного пути, проделанного за день с полумертвым учеником на плече, или после тяжелой вчерашней дороги, или после той схватки в лесу. Он устал от всего сразу. От шанка, от войн, от своей жизни.
— Я не могу вечно идти, Малахус, и не могу вечно сражаться. Сколько этого дерьма способен сожрать человек? Мне нужно хоть минутку посидеть. Просто посидеть, черт побери, на нормальном долбаном стуле! Или я прошу слишком многого? А?
В таком вот настроении Логен взошел на мост. Он ворчал и ругался, а на его плече висело безжизненное тело, на каждом шагу бившееся головой о его задницу.
Мост был такой же древний, как и дорога, сплошь увитый ползучими растениями, шагов двадцати в длину. Прямой и узкий, он взметнулся аркой над головокружительной расщелиной. Далеко внизу клокотала на острых камнях река, наполняя воздух шумом и сверкающими брызгами. На той стороне, между крутыми откосами мшистого камня, возвышалась стена, построенная с такой тщательностью, что трудно было разобрать, где кончается естественный обрыв и начинается творение человеческих рук. В стене виднелась единственная древняя дверь, облицованная кованой медью, с полосами зелени от влаги и старости.
Осторожно продвигаясь вперед по скользким камням, Логен поймал себя на том, что в силу давней привычки прикидывает, можно ли взять это место штурмом. Нет, нельзя. Даже с тысячью отборных бойцов. Перед дверью располагался лишь узенький каменный уступ — лестницу не поставить и таран не разогнать. Стена поднималась на десять шагов в высоту, а дверь выглядела устрашающе прочной. Если же защитники сломают мост… Логен заглянул через край и сглотнул. Падать придется очень высоко.
Он набрал полную грудь воздуха и бухнул кулаком по сырой зеленой меди — четыре мощных, гулких удара. Вот так он стучал в ворота Карлеона после битвы, и горожане бежали сдаваться. Однако сейчас никто не спешил.
Он подождал. Постучал снова, подождал еще. Сырость, тянущаяся от реки, проникала в него все глубже. Логен заскрипел зубами и поднял кулак, чтобы опять ударить в дверь. И тут в ней распахнулось узкое окошечко, и пара слезящихся глаз неприветливо уставилась на пришельца из-за толстых прутьев решетки.
— Кто там? — рявкнул сердитый голос.
— Мое имя Логен Девятипалый. Я пришел…
— Никогда не слышал о таком.
Не на такой прием надеялся Логен.
— Я пришел повидать Байяза.
Молчание.
— Первого из…
— Да, да. Он здесь, — раздался ответ, но дверь оставалась закрытой. — Он не принимает посетителей. Я так и сказал последнему из посланников.
— Я не посланник. Со мной Малахус Ки.
— Какая еще малаха?
— Малахус Ки, ученик.
— Ученик?
— Он очень болен, — раздельно проговорил Логен. — Он может умереть.
— Ты сказал — болен? Может умереть, так?
— Да.
— Скажи-ка еще раз, как тебя…
— Лучше открой эту чертову дверь! — Логен тщетно грозил кулаком перед решеткой. — Прошу тебя!
— Мы не пускаем сюда кого попало… Погоди-ка. Покажи мне руки.
— Что?
— Твои руки.
Логен поднял вверх руки. Водянистые глаза медленно обвели взглядом его пальцы.
— Девять! Одного не хватает, видишь? — Логен сунул обрубок в окошечко.
— Девять, вот как? Нужно было сразу сказать.
Лязгнули засовы, и дверь медленно, со скрипом отворилась.
По ту сторону стоял старик в старинных доспехах, пригибаясь к земле под их тяжестью, и с подозрением смотрел на гостя. В руках он держал длинный меч, слишком тяжелый для него; острие бешено плясало в воздухе, несмотря на старание старика держать оружие прямо. Логен поднял вверх руки:
— Я сдаюсь.
Древний привратник не принял шутки. Он лишь угрюмо хмыкнул, когда Логен шагнул мимо него в проем, с усилием закрыл дверь и загромыхал засовами, потом без единого слова повернулся и зашаркал прочь. Логен последовал за ним по узкой лощине, вдоль которой стояли в ряд странные дома: они поблекли от непогоды, поросли мхом, наполовину врезались в крутые скалы, так что сливались со склоном горы.
На пороге одного из домов сидела и пряла женщина с суровым лицом. Она нахмурилась, когда Логен прошел мимо нее, неся на плече бездыханного ученика. Девятипалый улыбнулся ей; конечно, не красавица, но он уже так давно… Женщина скрылась в доме и ногой прихлопнула дверь, оставив прялку вращаться у порога. Логен вздохнул — старые чары не утратили силы.
Следующее здание оказалось пекарней с приземистой трубой, откуда валил дым. От запаха свежеиспеченного хлеба в пустом Логеновом желудке заурчало. На улице играли и смеялись двое темноволосых ребятишек, бегая вокруг корявого старого дерева. Логен вспомнил о собственных детях. Здешние на них не походили, но настроение все равно испортилось.
Логен признался себе, что немного разочарован. Он ожидал увидеть множество мудрецов или, по крайней мере, бородатых людей. Однако все вокруг выглядели как обычные крестьяне. Эта деревня не слишком отличалась от родной деревни Логена до прихода шанка. Он начал сомневаться, туда ли он попал, и тут дорога сделала поворот.
За поворотом на склоне горы он увидел три огромные башни, сужающиеся кверху. Они вырастали из одного основания и разделялись в вышине, увитые темным плющом. Башни выглядели еще более старыми, чем древний мост и дорога; такими же старыми, как сама гора. У их подножия сгрудились разнородные строения, беспорядочно разбросанные по сторонам широкого двора, где люди занимались повседневными делами. Худая женщина сбивала масло на крыльце. Коренастый кузнец пытался подковать беспокойную кобылу. Старый лысый мясник в заляпанном кровью переднике закончил разрубать на куски тушу какого-то животного и мыл в корыте окровавленные руки.
А на верхней площадке широкой лестницы, поднимавшейся к подножию самой высокой из трех башен, восседал величественный старик, одетый в белые одежды. У него была длинная борода, крючковатый нос и белые волосы, ниспадавшие из-под белой шапочки. Теперь Логен почувствовал удовлетворение: первый из магов, несомненно, выглядел внушительно. При виде гостя с учеником на плече старик спустился по лестнице и поспешил навстречу; белые одежды хлопали за его спиной.
— Положи его здесь, — показал он на небольшой участок травы возле колодца.
Логен встал на колени и опустил тело Ки на землю так бережно, как только мог, превозмогая боль в спине. Старик нагнулся над юношей и положил узловатую руку ему на лоб.
— Вот, я принес твоего ученика, — пробормотал Логен, хотя это было очевидно.
— Моего?
— А разве ты не Байяз?
Старик рассмеялся.
— О нет, нет! Я Уэллс, старший слуга.
— Я Байяз, — послышался голос сзади.
Давешний мясник не спеша направлялся к ним, вытирая руки о тряпку. Выглядел он лет на шестьдесят: крепко сложенный, с решительным лицом, изборожденным глубокими морщинами, и коротко стриженной седоватой бородкой вокруг рта. Он был совершенно лыс, и полуденное солнце ярко блестело на его загорелой макушке. Байяз не казался ни красивым, ни величественным, но, когда он подошел ближе, в нем проступило нечто особенное — уверенность, привычка повелевать. Этот человек отдавал приказы, и ему подчинялись.
Первый из магов взял левую руку Логена обеими ладонями и горячо пожал. Затем перевернул ее тыльной стороной вверх и исследовал обрубок пальца.
— Значит, Логен Девятипалый, кого называют также Девять Смертей. Я слышал немало рассказов о тебе, хотя и сижу безвылазно у себя в библиотеке.
Логен вздрогнул. Он мог себе представить, какого рода рассказы слышал его собеседник.
— Это было давно.
— Разумеется. У нас всех есть прошлое, не так ли? Я не сужу о людях по слухам.
И тут Байяз улыбнулся — широкой, белозубой, лучащейся улыбкой. Его лицо просияло, покрывшись дружелюбными морщинками, но глаза, глубоко посаженные и отливавшие зеленью, остались тверды. Тверды как камень. Логен ухмыльнулся в ответ, но уже понял, что не хотел бы стать врагом этого человека.
— И ты принес нашего заблудшего ягненка обратно в стадо. — Байяз сдвинул брови и взглянул на Малахуса Ки, неподвижно лежавшего на траве. — Как он?
— Я думаю, он будет жить, сэр, — сказал Уэллс. — Но его нужно унести в тепло.
Первый из магов щелкнул пальцами, и резкий треск пронесся по двору, отражаясь от строений.
— Кто-нибудь, помогите ему!
Кузнец шагнул вперед, взял юношу за ноги и вместе с Уэллсом внес ученика через высокую дверь внутрь библиотеки.
— Итак, мастер Девятипалый. Я позвал тебя, и ты откликнулся, и это говорит о твоих хороших манерах. Манеры на Севере, может быть, и не в моде, но ты должен знать, что я ценю их. На вежливость следует отвечать вежливостью, так я всегда думал… Но что там еще? — Старик-привратник снова спешил к ним через двор, совершенно запыхавшись. — Двое посетителей в один день? Что же нас ждет дальше?
— Мастер Байяз, — просипел привратник, — там перед воротами всадники, на хороших лошадях и отлично вооруженные! Они говорят, что у них срочное послание от короля Севера!
Бетод. Этого следовало ожидать. Духи сказали, что Бетод пожаловал себя золотой шапкой. Кто же еще рискнет назваться королем Севера? Логен сглотнул. После их последней встречи у него осталась только жизнь, ничего больше; однако это намного лучше того, что выпало многим другим.
— Ну так что, господин? — спросил привратник. — Велеть им убираться отсюда?
— Кто их предводитель?
— Какой-то разодетый парень с угрюмым лицом. Говорит, он сын этого короля, или что-то вроде того.
— Кальдер или Скейл? Они оба довольно угрюмы.
— Тот, кто моложе, я думаю.
Значит, Кальдер, и это уже удача. Парни друг друга стоят, но Скейл значительно хуже. Встреча с ними обоими — опыт, которого надо избегать. После некоторого размышления Байяз распорядился:
— Принц Кальдер может войти, но его люди пусть останутся за мостом.
— Хорошо, сэр. Значит, за мостом.
Привратник, сипло дыша, удалился.
Кальдеру это не слишком понравится, ясное дело. Логен развеселился, когда представил, как самозваный принц будет безуспешно вопить в то узенькое окошко.
— Он уже король Севера, ты можешь себе представить? — Байяз рассеянно глядел вдаль. — Я помню Бетода в те времена, когда он еще не был таким важным. Да и ты тоже. А, мастер Девятипалый?
Логен нахмурился. Он знал Бетода, когда тот был почти никем — вождем небольшого клана среди многих точно таких же. Логен пришел к нему за помощью против шанка, и Бетод не отказал, но назначил определенную цену. Цена казалась небольшой, и дело стоило того, чтобы ее заплатить. Требовалось всего лишь сразиться, убить нескольких человек. Логену легко давалось убийство, а Бетод казался человеком, за которого стоило драться, — смелый, гордый, безжалостный, амбициозный. Этими качествами Логен тогда восхищался; ему казалось, он обладал ими и сам. Однако время изменило их обоих, и цена с тех пор возросла.
— Прежде он был лучше, — размышлял Байяз, — но короны идут не всем. Ты знаком с его сыновьями?
— Лучше, чем хотелось бы.
Байяз кивнул:
— Они абсолютное дерьмо, правда? И боюсь, они уже никогда не исправятся. Только представь себе безмозглого болвана Скейла королем! Бр-р! — Волшебник содрогнулся. — Иногда я почти готов пожелать его отцу долгой жизни… Почти.
К ним подбежала маленькая девочка. Логен уже видел ее: она играла возле дерева при входе в долину. В руках девочка держала венок из желтых цветочков, который она протянула старому волшебнику.
— Я сама его сплела! — сказала она.
Логен уже слышал быструю дробь конских копыт, приближавшуюся по дороге.
— Для меня? Это просто чудесно! — Байяз взял цветы. — Превосходная работа, моя дорогая. Сам мастер Делатель не сумел бы сделать лучше.
Всадник с грохотом ворвался во двор, резко осадил лошадь и птицей слетел с седла. Это был Кальдер, и прошедшие годы отнеслись к нему мягче, чем к Логену. Он был с ног до головы одет во все черное, с опушкой из темного меха. Большой красный камень сверкал на его пальце, рукоять меча блистала золотом. Он вырос, раздался вширь, и хотя до размеров братца Скейла ему было далеко, все же мог считаться крупным мужчиной. Но его бледное гордое лицо оставалось почти тем же, какое помнил Логен. Тонкие губы кривились в постоянной высокомерной усмешке.
Он бросил поводья женщине, сбивавшей масло, и быстро зашагал через двор, сердито поглядывая вокруг. Его длинные волосы плескались на ветру. Кальдеру оставалось пройти около десятка шагов, когда он увидел Логена. Сын Бетода изумленно раскрыл рот, отступил на полшага назад и невольно потянулся к мечу. Затем улыбнулся холодной натянутой улыбкой.
— Так ты завел псов, а, Байяз? Вот за этим надо хорошо присматривать, он известен тем, что кусает руку хозяина. — Губы Кальдера скривились еще сильнее. — Я могу приструнить его для тебя, если хочешь.
Логен пожал плечами: оскорбления — удел дураков или трусов. Оба определения, возможно, подходили для Кальдера, но Логен не был ни дураком, ни трусом. Если хочешь убить, сразу приступай к делу, а не разводи болтовню. Лишние разговоры позволят противнику приготовиться, а это последнее, что тебе нужно. Логен не стал ничего говорить. Если Кальдер примет это за слабость, оно и к лучшему. Может быть, драки слишком часто находили Логена, но сам он давным-давно их не искал.
Второй сын Бетода направил свое презрение на первого из магов:
— Мой отец будет недоволен, Байяз! Моим людям пришлось ждать за воротами — значит, ты недостаточно уважаешь нас!
— Но уважения у меня действительно недостает, принц Кальдер, — сказал мудрец спокойно. — Прошу тебя, однако, не падать духом. Последнего из твоих гонцов не допустили даже за мост, так что, как видишь, мы продвигаемся вперед.
Кальдер насупился.
— Почему ты не ответил на призыв моего отца?
— Так много дел занимают мое время… — Байяз показал ему цветочный венок. — Это тоже не делается само, сам понимаешь.
Принца шутка не позабавила.
— Мой отец, — прогремел он, — Бетод, король Севера, приказывает тебе явиться к нему в Карлеон! — Кальдер прочистил горло. — Он не станет… — Кальдер закашлялся.
— Что? — переспросил Байяз. — Говори, говори, сынок!
— Он приказывает… — Принц снова закашлялся, захрипел, схватился рукой за горло.
Вокруг внезапно стало очень тихо.
— Приказывает, вот как? — Байяз сдвинул брови. — Приведи сюда великого Иувина из страны мертвых. Он может приказывать мне! Он один, и никто другой! — Он хмурился все сильнее, и Логен с трудом поборол странное желание попятиться. — Ты этого не можешь. Не может и твой отец, кем бы он себя ни мнил.
Кальдер медленно опустился на колени, его лицо исказилось, глаза наполнились слезами. Байяз внимательно оглядел его сверху донизу.
— Какое мрачное одеяние. Что, кто-нибудь умер? На-ка, возьми. — Он накинул цветочный венок на голову принца. — Добавим немного цвета, вдруг это улучшит твое настроение? Передай отцу, что он должен прийти сам. Я не трачу время на глупцов и младших сыновей. Я старомоден — предпочитаю говорить с головой лошади, а не с ее задницей. Ты понял меня, мальчик?
Кальдер медленно оседал набок, его глаза выкатились из орбит и налились кровью. Первый из магов махнул рукой:
— Можешь идти.
Принц с хрипом глотнул воздуха, закашлялся и с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь и спотыкаясь, он подошел к своей лошади и взгромоздился в седло совсем не так прытко, как спускался с него. Уже направляясь к воротам, он метнул через плечо убийственный взгляд. Но поскольку лицо Кальдера было красным, как задница после отцовского ремня, этому взгляду не хватало должной внушительности. Логен поймал себя на том, что ухмыляется во весь рот. Давненько ему не доводилось так повеселиться.
— Как я понял, ты можешь говорить с духами.
Логен не ожидал такого поворота темы.
— А?
— Ты говоришь с духами, — повторил Байяз и покачал головой. — Это редкое умение в наши дни. Как они?
— Кто, духи?
— Да.
— Угасают.
— Скоро все заснут, да? Увы, магия утекает из мира. Таков установленный порядок вещей. Долгие годы мое знание росло, но мое могущество уменьшается.
— На Кальдера оно произвело впечатление.
— А! — отмахнулся Байяз. — Это ничто. Маленький фокус с воздухом и плотью, легче легкого. Поверь мне, магия убывает — это факт. Закон природы… Тем не менее есть множество способов разбить яйцо, не так ли, друг мой? Если одно орудие непригодно, попробуем другое.
Логен уже сомневался, понимает ли, о чем они говорят. Но он был слишком утомлен, чтобы переспрашивать.
— Да-да, конечно, — бормотал первый из магов. — Есть множество способов разбить яйцо… И к слову, ты выглядишь голодным.
Рот Логена наполнился слюной при одном упоминании о еде.
— Да, — промямлил он. — Да… Я бы съел чего-нибудь.
— Ну разумеется! — Байяз ласково похлопал его по плечу. — А потом, может быть, стоит помыться? Не то чтобы это кого-то раздражало… Но я не знаю ничего более умиротворяющего, чем горячая вода, если человек проделал долгий путь. А ты, как я подозреваю, проделал очень, очень долгий путь. Идем со мной, мастер Девятипалый. Ты здесь в безопасности.
Еда. Горячая вода. Безопасность. Логен с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, входя вслед за стариком в библиотеку.
За окнами стоял ужасно жаркий день. Солнце ярко светило сквозь частые переплеты, отбрасывая перекрещивающиеся узоры на деревянный пол комнаты для аудиенций. Послеполуденный воздух стал теплым и влажным, как суп, и душным, словно в кухне.
Фортис дан Хофф, лорд-камергер, краснолицый и потеющий в своей отороченной мехом парадной мантии, с полудня пребывал во все более и более дурном настроении. Харлену Морроу, его заместителю по аудиенциям, было еще труднее — в дополнение к жаре ему приходилось бороться еще и со своим ужасом перед Хоффом. Оба они страдали — каждый по-своему, но, по крайней мере, сидя.
Майор Вест в вышитом парадном мундире обливался ручьями пота. Он стоял неподвижно, в одном и том же положении — заложив руки за спину и стиснув зубы — уже почти два часа. Стоял и слушал, как лорд Хофф ворчит, рычит и кричит в свое удовольствие на просителей и на всех прочих, попавших в поле его зрения. Не в первый раз за этот вечер Вест страстно желал оказаться в парке — лежать под деревом с бокалом чего-нибудь покрепче. Или укрыться под каким-нибудь ледником. Где угодно, только не здесь.
Нести стражу во время этих кошмарных приемов — не самая приятная из обязанностей Веста, но могло быть и хуже. Майор думал о восьми солдатах, что стояли вдоль стен в полной амуниции. Он постоянно ждал, что вот-вот один из воинов сомлеет и с грохотом рухнет на пол, словно полный тарелок буфет, чем вызовет величайшее недовольство лорд-камергера. Но пока всем как-то удавалось держаться прямо.
— Почему в этой растреклятой комнате вечно неподходящая температура? — пожелал знать Хофф, словно жара оскорбляла его лично. — Полгода в ней слишком жарко, полгода — слишком холодно! Здесь нет воздуха, совершенно нет воздуха! Почему окна не открываются? Почему мы не можем заседать в более просторном помещении?
— Э-э… — смущенно выдавил заместитель, сдвигая очки вверх по мокрому от пота носу. — Просьбы об аудиенциях всегда рассматривались именно здесь, милорд. — Он замялся под грозным взглядом своего начальника. — Э-э… я думаю, такова, э-э… традиция.
— Я и сам это знаю, болван! — рявкнул Хофф, лицо которого побагровело от жары и злости. — Разве здесь кто-нибудь спрашивал твоего дурацкого мнения?
— Да-да, то есть нет, конечно нет, — заикаясь, проговорил заместитель, — то есть я хочу сказать, вы совершенно правы, милорд…
Хофф сдвинул брови, покачал головой и обвел взглядом комнату в поисках чего-то, на что еще можно излить раздражение.
— Сколько еще нам предстоит сегодня терпеть?
— Э-э… еще четверых, ваша милость.
— Черт побери! — прогремел камергер, ерзая в своем огромном кресле и оттягивая отороченный мехом воротник, чтобы впустить под одежду немного воздуха. — Это невыносимо!
Вест признал, что в глубине души полностью с ним согласен. Хофф схватил со стола серебряный кубок и с хлюпаньем засосал в себя огромный глоток вина. Пить он был горазд — собственно, он занимался этим целый день. Однако вино не улучшило его настроения.
— Кто следующий болван? — вопросил он.
— Э-э… — Морроу вгляделся сквозь очки в большой список, ведя по неровным строчкам испачканным в чернилах пальцем. — Добрый человек Хит[1], фермер из…
— Что? Фермер? Вы сказали — фермер? То есть мы должны сидеть в этой возмутительной жаре и выслушивать жалобы какого-то чертова простолюдина на то, что погода вредит его овцам?
— Видите ли, милорд, — пробормотал Морроу, — по всей видимости, э-э, добрый человек Хит имеет, э-э, законную жалобу на своего, э-э, землевладельца, и…
— Да черт подери их всех! Я сыт по горло их жалобами! — Лорд-камергер глотнул еще вина. — Зовите этого дурака!
Двери открылись, и добрый человек Хит вошел в присутствие. Чтобы подчеркнуть распределение власти в комнате, стол лорд-камергера был установлен на высоком помосте, так что бедняга смотрел на него снизу вверх даже стоя. Лицо честное, но очень изможденное. Хит держал перед собой трясущимися руками помятую шляпу.
Вест неловко повел плечами, ощутив, как по спине пробежала капля пота.
— Ты добрый человек, так?
— Да, милорд, — пробормотал крестьянин с сильным простонародным выговором. — Я из…
Хофф оборвал его с отработанной грубостью:
— И ты предстал перед нами, ища аудиенции у его августейшего величества верховного короля Союза?
Хит облизнул губы. Вест подумал о том, какую дорогу проделал фермер, чтобы из него здесь делали дурака. Скорее всего, путь был очень долгим.
— Меня и мою семью согнали с земли. Землевладелец говорит, что мы не платили за аренду, но…
Лорд-камергер взмахнул рукой:
— Совершенно ясно, что это дело относится к ведению Комиссии по вопросам землевладения и сельского хозяйства. Его августейшее величество король заботится о благополучии всех своих подданных, какими бы ничтожными они ни были. — Вест чуть не вздрогнул, услышав столь пренебрежительный отзыв. — Однако нельзя ожидать, что он станет уделять личное внимание каждому пустяковому делу. Его время драгоценно, как и мое. Всего доброго.
Аудиенция закончилась. Двое солдат потянули на себя дверные створки, открывая дверь перед добрым человеком Хитом.
Лицо крестьянина смертельно побледнело, пальцы терзали поля шляпы.
— Но помилуйте, милорд, — заикаясь, проговорил он, — я уже был в Комиссии…
Хофф резко поднял голову и прервал спотыкающуюся речь фермера:
— Всего доброго, я сказал!
Плечи крестьянина опустились. Он в последний раз обвел взглядом комнату: Морроу с огромным интересом изучал что-то на дальней стене, не желая смотреть в глаза посетителю, а лорд-камергер испепелял Хита гневным взглядом, разъяренный непростительной потерей времени. Весту было очень не по себе от того, что он тоже участвует в этом. Хит повернулся и побрел прочь, понурив голову. Двери закрылись.
Хофф врезал кулаком по столу.
— Нет, вы это видели? — Он обвел потеющее собрание яростным взглядом. — Какая вопиющая наглость! Вы видели, майор Вест?
— Да, милорд камергер, я все видел, — натянуто ответил Вест. — Просто позор.
К счастью для него, Хофф не уловил истинного смысла его слов.
— Да, вы совершенно правы, майор Вест, просто позор! Почему, черт побери, смышленые молодые люди обязательно идут в армию? И кто только пускает сюда этих попрошаек, хотел бы я знать! — Он свирепо уставился на своего заместителя. Тот сглотнул и принялся перебирать документы. — Кто там следующий?
— Э-э, — промямлил Морроу, — Костер дан Каулт, магистр гильдии торговцев шелком.
— Я знаю, кто он такой, черт побери! — гаркнул Хофф, вытирая с лица вновь выступивший пот. — Один другого стоит: если не чертов крестьянин, так чертов купец! — Обращаясь к солдатам у двери, он проревел таким громким голосом, чтобы его услышали в коридоре по ту сторону: — Давайте сюда старого мошенника!
Магистр Каулт являл собой зрелище, разительно отличающееся от предыдущего просителя: крупный, тучный человек с чертами лица настолько же мягкими, насколько жестко смотрели его глаза. Его пурпурное парадное одеяние, украшенное ярдами золотого шитья, было таким роскошным, что его постеснялся бы надеть сам император Гуркхула. Магистра сопровождали двое старших членов гильдии, наряженных ему под стать. Вест подумал: заработает ли добрый человек Хит за десять лет на такую мантию? Вряд ли; даже если бы его не согнали с земли.
— Милорд камергер, — речитативом произнес Каулт с изящным поклоном.
Хофф едва-едва обратил внимание на главу гильдии торговцев шелком: он лишь поднял одну бровь и чуть заметно скривил губы. Каулт ждал приветствия, подобающего его положению, но ничего подобного не последовало. Тогда он шумно откашлялся и проговорил:
— Я явился, чтобы просить аудиенции у его августейшего величества…
Лорд-камергер фыркнул:
— Целью этого заседания и является определить, кто достоин внимания его величества. Если бы вы не искали аудиенции, это означало бы, что вы ошиблись дверью!
Было очевидно, что беседа не увенчается успехом, как и предыдущая. В этом есть некая мерзкая справедливость, подумал Вест: с великими и малыми здесь обращаются абсолютно одинаково.
Магистр Каулт слегка сузил глаза, но продолжал:
— Достопочтенная гильдия торговцев шелком, чьим скромным представителем я являюсь…
Хофф шумно отхлебнул вина, и Каулт был вынужден на мгновение остановиться.
— Стала жертвой самого злонамеренного и вредоносного нападения…
— Будьте так добры, налейте! — взревел лорд-камергер, протягивая опустевший кубок Морроу.
Заместитель резво соскочил с кресла и схватил графин. Каулту снова пришлось стиснуть зубы и подождать, пока вино с бульканьем лилось в кубок.
— Продолжайте! — прокричал Хофф, взмахнув рукой. — Мы не можем тратить на вас целый день!
— Самого злонамеренного и скрытного нападения…
Лорд-камергер, сощурившись, взглянул вниз.
— Нападения, говорите вы? Нападения находятся в ведении городской стражи!
Магистр Каулт поморщился. Он и двое его компаньонов уже начали обливаться потом.
— Нет, я имею в виду нападение иного рода, милорд камергер: коварное и скрытное нападение, имеющее целью дискредитировать блистательную репутацию гильдии и причинить ущерб нашим деловым интересам как в свободных городах Стирии, так и внутри Союза. Нападение, спровоцированное определенными изменническими элементами внутри инквизиции его величества, и…
— Я услышал достаточно! — Лорд-камергер вскинул вверх свою массивную руку, призывая к молчанию. — Если дело касается торговли, его должна рассматривать Комиссия его величества по вопросам торговли и коммерции. — Хофф говорил медленно, тщательно выговаривая слова; так школьный учитель обращается к самому безнадежному из учеников. — Если оно касается закона, его должно рассматривать ведомство верховного судьи Маровии. Если оно касается внешних действий инквизиции, вам следует записаться на прием к архилектору Сульту. В любом случае, дело едва ли требует личного внимания его августейшего величества.
Глава гильдии торговцев шелком открыл рот, но лорд-камергер не дал ему заговорить, повысив голос еще больше, чем прежде:
— Король содержит Комиссию, избирает верховного судью и назначает архилектора именно для того, чтобы не разбираться с каждой мелочью лично! Кстати, поэтому же он дарует привилегии определенным купеческим гильдиям, а вовсе не для того, чтобы набивать карманы, — его губы скривились в неприятной усмешке, — торговцев… Всего доброго!
Двери вновь распахнулись. Лицо Каулта побледнело от гнева при последнем замечании.
— Можете не сомневаться, лорд-камергер, — холодно произнес он, — мы станем искать удовлетворения в другом месте, и с величайшей настойчивостью.
Хофф очень долго не отводил от него гневного взгляда.
— Можете искать где хотите, — прорычал он, — и с той настойчивостью, с какой вам угодно. Но только не здесь! Всего… доброго!
Если бы фразой «Всего доброго!» можно было заколоть человека, глава гильдии торговцев шелком уже валялся бы мертвый на полу.
Каулт несколько раз мигнул, затем гневно повернулся и зашагал прочь с таким достоинством, какое только мог изобразить. Двое его лакеев следовали за ним по пятам, шелестя своими роскошными мантиями. Двери за ними захлопнулись.
Хофф снова ударил по столу кулаком.
— Возмутительно! — взорвался он. — Эта заносчивая свинья! Они думают, что можно попирать королевские законы, а если все оборачивается против них, искать у короля защиты?
— Э-э… конечно нет, — промямлил Морроу. — Разумеется…
Лорд-камергер, не обращая внимания на своего заместителя, с насмешливой улыбкой повернулся к Весту.
— Сдается мне, я уже вижу стервятников, кружащих над их головами, несмотря на низкий потолок. Не правда ли, майор Вест?
— О да, милорд камергер, — пробормотал Вест.
Он чувствовал себя ужасно неуютно и желал, чтобы эта пытка поскорее закончилась и он вернулся домой к сестре. При мысли о ней сердце Веста сжалось: Арди стала еще своенравнее, чем прежде. Она умна, даже слишком умна, и ее ум может повредить ей. О, если бы она поскорее вышла замуж за честного человека и зажила счастливо! Положение самого Веста было достаточно шатким и без того, чтобы сестра устраивала здесь свои спектакли.
— Стервятники, стервятники, — бормотал Хофф себе под нос. — Отвратительные птицы, но и они иногда полезны. Кто там следующий?
Потеющий заместитель замялся, подыскивая нужные слова. Выглядел он еще более смущенным, чем прежде.
— К нам явилась группа… э-э, дипломатов…
Лорд-камергер остановился, не донеся кубок до рта.
— Дипломатов? Откуда?
— Э-э… От так называемого короля Севера Бетода.
Хофф разразился хохотом.
— Дипломатов? — кудахтал он, вытирая пот рукавом. — Дикарей, вы хотели сказать!
Заместитель неубедительно хихикнул:
— Да, милорд, ха-ха-ха! Дикарей, ну конечно же!
— Однако эти дикари опасны, а, Морроу? — рявкнул лорд-камергер, чье веселье внезапно испарилось. Заместитель, булькнув, оборвал смех. — Очень опасны! Нам нужно вести себя осторожно. Впустить их!
Послов оказалось четверо. Двое из них, пониже ростом, были огромными бородатыми людьми свирепого вида, сплошь в шрамах, в тяжелых помятых доспехах. Их, разумеется, разоружили перед воротами Агрионта, но от них все равно исходило ощущение опасности. Вест подумал, что бородатые воины, должно быть, сложили у входа гору своего тяжелого старого оружия. Именно такие люди собирались сейчас у границ Инглии, недалеко от дома Веста, в жадном ожидании войны.
С ними был человек постарше, тоже в помятом панцире, с длинными волосами и огромной седой бородой. Синевато-багровый шрам пересекал его лицо — прямо через глаз, слепой и белый. На губах старика, однако, сияла широкая улыбка, а его любезные манеры составляли контраст с мрачностью остальных послов, в том числе и четвертого члена делегации, шедшего позади всех.
Этому последнему пришлось пригнуться, чтобы пройти под притолокой высотой в добрых семь футов над полом. Он кутался в грубый коричневый плащ с капюшоном, так что лица его не было видно. Когда человек распрямился, комната вдруг показалась низкой и тесной. Рост посла казался устрашающим, но было и нечто другое — оно словно лилось от него тошнотворными волнами. Солдаты вдоль стен почувствовали это и беспокойно зашевелились, заместитель Хоффа занервничал и стал копаться в своих документах. Майор Вест, без сомнения, тоже ощутил влияние пришельца. Его кожа похолодела, несмотря на жару, и каждый волосок на теле поднялся дыбом под пропотевшим мундиром.
Только Хофф, казалось, ничего особенного не испытывал. Он оглядел четверых северян сверху донизу, сильно нахмурившись; судя по всему, гигант в капюшоне произвел на него не большее впечатление, чем добрый человек Хит некоторое время назад.
— Итак, вы пришли от Бетода… — Он покатал следующие слова во рту, прежде чем выплюнуть их в новоприбывших: — Короля Севера?
— Это так, — ответил улыбающийся старик, кланяясь с глубочайшим почтением. — Меня зовут Ганзул Белый Глаз.
Его голос звучал мягко и приятно, без какого-либо акцента — совсем не так, как ожидал Вест.
— И ты посол Бетода? — небрежно спросил Хофф и глотнул еще вина.
Впервые за день Вест радовался присутствию лорд-камергера. Однако когда он взглянул на человека в капюшоне, тревожное предчувствие вернулось к нему.
— О нет, — отозвался Белый Глаз. — Я не более чем переводчик. Вот посол короля Севера!
Его здоровый глаз нервно дернулся в сторону и вверх, указывая на темную фигуру в плаще, словно он и сам боялся своего спутника.
— Фенрис. — Он протянул «с» на конце имени так, что оно зашипело в воздухе. — Фенрис Ужасающий.
«Очень подходящее имя».
Майору Весту вспомнились песни, что он слышал в детстве, и рассказы о кровожадных великанах, живущих в горах на далеком Севере. В комнате воцарилось недолгое молчание.
— Хм-м, — проговорил лорд-камергер, оставшийся совершенно равнодушным. — И вы просите об аудиенции у его августейшего величества, верховного короля Союза?
— Именно так, милорд камергер, — ответил старый воин. — Наш господин Бетод чрезвычайно сожалеет о враждебности, возникшей между двумя нашими народами. Он всей душой желает наладить наилучшие отношения со своими южными соседями.
Мы принесли вашему королю от нашего предложение мира, а также подарок, чтобы подтвердить нашу искренность. Ничего больше.
— Очень хорошо, — сказал Хофф, откидываясь на высокую спинку кресла с довольной улыбкой. — Вежливая просьба, вежливо переданная. Вы сможете увидеть короля завтра на открытом совете, где передадите ему ваше предложение и подарок перед лицом высочайших сановников государства.
Белый Глаз почтительно поклонился:
— Вы очень добры, милорд камергер.
Он повернулся и двинулся к двери, сопровождаемый двумя мрачными воинами. Фигура в плаще помедлила немного, затем тоже медленно развернулась и наклонилась, пролезая под притолокой. Лишь когда двери плотно закрылись, Вест смог вздохнуть свободно. Он тряхнул головой и пожал вспотевшими плечами. Вот тебе и песни о великанах! Здоровенный верзила в плаще, только и всего. Впрочем, если посмотреть, дверь-то действительно очень высокая…
— Вот! Вы видели, мастер Морроу? — Хофф был чрезвычайно доволен собой. — Едва ли их можно назвать дикарями, как вы пытались мне внушить! Я чувствую, мы скоро решим наши проблемы с Севером. Как вы считаете?
Заместитель не казался убежденным.
— Э-э… да, милорд, разумеется.
— Вот именно! То, что городят наши пугливые горожане на севере, — пустая болтовня, пессимистическая пораженческая чепуха. Война? Ба! — Хофф снова хлопнул ладонью по столу, так что вино выплеснулось из кубка на деревянную столешницу. — Да северяне не посмеют! Вот увидите, в следующий раз они придут к нам с петицией о вступлении в Союз! Посмотрим, прав ли я. Да, майор Вест?
— Э-э…
— Замечательно! Превосходно! Хоть что-то сегодня получилось! Еще один проситель, и мы сможем выбраться из этой треклятой печки. Кто там остался, Морроу?
Заместитель нахмурился и сдвинул очки вверх по переносице, пытаясь справиться с непривычным именем.
— Э-э… некто Йору Сульфур, ваша милость.
— Кто-кто?
— Или Сульфир, или Сульфор, или что-то вроде того.
— Никогда не слышал о таком, — проворчал лорд-камергер. — Что за человек? Южанин? Только, прошу, хватит с меня крестьян!
Заместитель вчитался в свои заметки и сглотнул.
— Это… посланник.
— Хорошо, но от кого?
Морроу прямо-таки съежился, будто ребенок, ожидающий шлепка.
— От Великого ордена магов! — выпалил он.
Последовало несколько мгновений изумленного молчания.
Брови Веста поползли вверх, рот открылся. Он подозревал, что точно так же изменились лица солдат у стены, скрытые от наблюдателей забралами шлемов. Он инстинктивно сморщился, предвкушая реакцию лорд-камергера, но Хофф удивил всех присутствующих, разразившись бурным хохотом.
— Превосходно! Наконец хоть какое-то развлечение! Здесь так давно не бывало магов! Впустить волшебника! Мы не должны заставлять его ждать!
Йору Сульфур несколько разочаровал их. Его простая поношенная одежда, пожалуй, выглядела едва ли лучше, чем платье фермера Хита. Его посох не имел ни золотого наконечника, ни сверкающего кристалла сверху. Его глаза не горели таинственным огнем. Совершенно обычный человек тридцати с небольшим лет. Он казался слегка усталым после долгого путешествия, но перед лицом лорд-камергера держался непринужденно.
— Добрый день всем вам, господа, — проговорил он, опираясь на посох.
Вест безуспешно пытался понять, откуда он родом. Не из Союза — его кожа была слишком смуглой; не из Гуркхула или далекого юга — для этого она была слишком светлой. Не с Севера и не из Стирии. Значит, из совсем далеких мест, но откуда? Разглядев его поближе, Вест заметил, что глаза у мага разного цвета: один голубой, другой зеленый.
— И вам тоже добрый день, сэр, — отозвался Хофф с улыбкой, на вид совершенно искренней. — Моя дверь всегда открыта для Великого ордена магов. Поведайте мне, имею ли я удовольствие беседовать с самим могущественным Байязом?
Сульфур выглядел озадаченным.
— Нет-нет, меня, наверное, неверно представили. Мое имя Йору Сульфур. Мастер Байяз лысый, — ответил он и провел рукой по своей курчавой каштановой шевелюре. — Здесь есть его статуя, снаружи, на проспекте. Но я имел честь обучаться под его руководством в течение нескольких лет. Это весьма могущественный и знающий мастер.
— Несомненно! Несомненно, он именно таков! И чем же мы можем вам служить?
Йору Сульфур откашлялся, словно собирался начать длинный рассказ.
— После смерти короля Гарода Великого Байяз, первый из магов, покинул Союз. Но он дал клятву, что когда-нибудь вернется.
— Да-да, это верно, — хохотнул Хофф. — Совершенно верно, это известно каждому школьнику.
— И он объявил, что, когда это произойдет, о его возвращении оповестит другой.
— Тоже правильно.
— Ну вот, — заключил Сульфур с широкой улыбкой, — я здесь.
Лорд-камергер взревел от хохота.
— Вы здесь! — прокричал он, колотя кулаком по столу.
Харлен Морроу тоже позволил себе слегка подхихикнуть, но немедленно замолчал, как только улыбка на лице Хоффа начала угасать.
— На протяжении того времени, что я занимаю пост лорд-камергера, у меня побывали три члена Великого ордена магов, просившие об аудиенции у короля. Двое были явными безумцами, еще один — исключительно смелым мошенником. — Он наклонился вперед, поставил локти на стол и сомкнул перед собой кончики пальцев. — Скажите мне, мастер Сульфур, магом какого рода являетесь вы?
— Ни тем ни другим.
— Понимаю. Но тогда у вас должны быть бумаги.
— Разумеется.
Сульфур вытащил из складок своей одежды маленькое письмо, запечатанное белой печатью с единственным непонятным символом, и небрежно положил его на стол перед лорд-камергером.
Хофф нахмурился. Подняв документ, он принялся вертеть его в руках. Тщательно изучил печать и, промокнув лицо рукавом, сломал ее, развернул толстую бумагу и стал читать.
Йору Сульфур не проявлял никаких признаков беспокойства. Казалось, даже жара не беспокоила его. Он расхаживал по комнате и кивал закованным в панцири солдатам, не смущаясь тем, что они не отвечали. Внезапно он повернулся к Весту:
— Ужасно жарко здесь, не правда ли? Удивительно, что никто из этих бедняг до сих пор не сомлел и не рухнул с грохотом на пол, словно полный тарелок буфет.
Вест моргнул. Именно об этом он не так давно подумал.
Лорд-камергер осторожно положил письмо на стол. Теперь он уже не веселился.
— Мне представляется, что открытый совет — не совсем то место, где можно обсудить это дело.
— Совершенно с вами согласен. Я надеялся на частную аудиенцию у лорд-канцлера Феекта.
— Боюсь, это невозможно. — Хофф облизнул губы. — Лорд Феект мертв.
Сульфур нахмурился.
— Это весьма прискорбно.
— Да, именно так. Мы все тяжело переживаем эту утрату. Возможно, я и еще несколько членов закрытого совета сумеем вам помочь.
Сульфур наклонил голову.
— Вверяю себя вашему руководству, милорд камергер.
— Я постараюсь устроить что-нибудь сегодня же вечером, попозже. А тем временем мы найдем вам жилье в пределах Агрионта… соответствующее вашему положению.
Он сделал знак страже, и двери отворились.
— Премного вам благодарен, лорд Хофф. Мастер Морроу… Майор Вест… — Сульфур одарил каждого из них по очереди любезным кивком, повернулся и вышел.
Двери снова закрылись, а Весту оставалось лишь гадать, откуда этому человеку известно его имя.
Хофф повернулся к своему заместителю:
— Немедленно идите к архилектору Сульту и передайте ему, что мы должны срочно встретиться. Затем пригласите верховного судью Маровию и лорд-маршала Варуза. Скажите, что нас ждет дело чрезвычайной важности. Ни слова никому, кроме этих троих. — Он потряс пальцем перед потным лицом Морроу. — Ни единого слова!
Заместитель потрясенно смотрел на него сквозь перекосившиеся очки.
— Живо! — рявкнул Хофф.
Морроу вскочил на ноги, споткнулся, наступив на подол своей мантии, и поспешил к боковой двери. Вест сглотнул, во рту у него пересохло.
Хофф обвел долгим суровым взглядом всех присутствующих в комнате.
— Никому ни слова о том, что здесь произошло, иначе последствия будут самыми серьезными для каждого из вас! А теперь прочь! Все прочь!
Солдаты, бряцая доспехами, немедленно устремились к выходу. Весту не требовалось дополнительного приглашения. Он поспешил за стражниками, оставив погрузившегося в раздумья лорд-камергера в одиночестве.
Майор затворил за собой дверь. Его мысли были мрачными и путаными: обрывки старых историй о магах, страхи по поводу войны на Севере, образ великана в капюшоне, возвышающегося под потолком… Какие странные, зловещие посетители приходили сегодня в Агрионт. Веста это тревожило. Он пытался отвлечься от забот и сказать себе, что все это глупости, но через несколько мгновений принялся думать о сестре, развлекавшейся где-то не-подалеку.
Наверняка она сейчас вместе с Луфаром. Майор проклинал себя: за каким чертом он их познакомил? Ожидая приезда Арди, он ожидал встретить неловкую, болезненную, острую на язык девчонку, какую видел много лет назад. Когда же в его квартире объявилась эта женщина, он едва узнал ее. Именно женщина, а не девчонка, к тому же красивая. А Луфар самонадеян, богат, смазлив и имеет не больше самообладания, чем шестилетний ребенок. Вест знал, что сестра и Джезаль встречались уже не один раз. По-дружески, разумеется. У Арди здесь больше не было знакомых. Они просто друзья.
— Проклятье! — ругнулся Вест.
Это как поставить кошку перед миской со сливками и надеяться, что она не сунет туда язык! Почему, ну почему, черт побери, он не обдумал все хорошенько? Надо же своими руками устроить себе такую проблему! Но что он мог теперь поделать? Он горестно уставился на коридор перед собой.
Ничто так не помогает забыть собственное горе, как картина горя чужого, а добрый человек Хит являл собой воистину плачевное зрелище. Он в одиночестве сидел на длинной скамье, глядя в пространство, и лицо его было мертвенно-бледным. Должно быть, он сидел здесь все время, а мимо него проходили и торговцы шелком, и северяне, и посол от магов. Он ничего не ждал — просто ему было некуда больше идти. Вест взглянул в оба конца коридора: никого. Хит его не замечал; рот фермера был открыт, глаза остекленели, мятая шляпа лежала на коленях.
Вест никак не мог пройти мимо и оставить его в таком состоянии.
— Добрый человек Хит, — позвал он, приближаясь.
Крестьянин удивленно поднял голову, схватился за шляпу, порываясь встать, и забормотал какие-то извинения.
— Нет-нет, прошу вас, не вставайте. — Вест присел на скамью возле Хита. Майор опустил взгляд, не в силах посмотреть этому человеку в глаза. Повисла неловкая пауза. — У меня есть друг в Комиссии по вопросам землевладения и сельского хозяйства. Может быть, он сумеет что-то сделать для вас… — Он смущенно умолк, глядя вдоль коридора прищуренными глазами.
Фермер печально улыбнулся:
— Я буду очень вам благодарен за любую помощь.
— Да-да, разумеется, я сделаю все, что смогу.
Все равно ничего не выйдет, и они оба знали это. Вест скривился и закусил губу.
— А лучше возьмите вот это. — И он вложил свой кошелек в вялые, загрубелые пальцы крестьянина.
Хит посмотрел на него, полуоткрыв рот. Вест улыбнулся ему быстрой неловкой улыбкой и поднялся на ноги. Ему очень хотелось поскорее уйти.
— Сэр! — окликнул его добрый человек Хит, но Вест уже торопливо, не оборачиваясь, шел прочь по коридору.
«Зачем я делаю это?»
Очертания городского дома Виллема дан Робба на фоне ясного ночного неба казались вырезанными из черной бумаги. Это ничем не примечательное двухэтажное строение, обнесенное низкой стеной с воротами посередине, в точности такое же, как сотни других на этой улице.
«А наш старый друг Реус жил в большом роскошном особняке возле рынка. Роббу, пожалуй, стоило брать с него более крупные взятки. Еще более крупные. К счастью для нас, он этого не делал».
В других местах города проспекты были ярко освещены и полны пьяных гуляк вплоть до самого рассвета. Но эта уединенная боковая улочка располагалась далеко от ярких огней и пытливых глаз.
«Мы сможем работать без помех».
За углом здания, на верхнем этаже, в узком окне горела лампа.
«Хорошо. Наш друг дома. Но он еще не спит — нужно двигаться тихо».
Глокта повернулся к практику Инею и указал на торец дома. Альбинос кивнул и молчаливо скользнул через улицу.
Глокта подождал, пока тот доберется до стены и скроется в тени возле здания, затем повернулся к Секутору и показал на переднюю дверь. Глаза худощавого практика мгновение улыбались ему, потом Секутор шмыгнул прочь, пригибаясь к земле, перемахнул через низкую ограду и без единого звука приземлился на противоположной стороне.
«Пока что все отлично, но теперь моя очередь двигаться».
Глокта не знал, зачем он пошел. Иней с Секутором легко справились бы с Роббом сами, присутствие инквизитора лишь замедляло их действия.
«Я ведь, не ровен час, оступлюсь и плюхнусь на задницу, и этот идиот узнает о нашем присутствии. Так зачем же я пошел?»
Но Глокта знал зачем. В его груди уже вздымалось возбуждение. Это почти похоже на то, как быть живым.
Он приглушил стук своей трости, намотав на нее тряпку, чтобы иметь возможность дохромать до стены как можно осторожнее, не производя слишком много шума. К этому времени Секутор уже распахнул ворота, придерживая петлю рукой в перчатке, чтобы она не заскрипела.
«Тихо и аккуратно. Будь эта стена высотой в сотню футов, шансов перебраться через нее у меня оставалось бы ровно столько же, сколько сейчас».
Секутор стоял на коленях перед входной дверью, ковыряясь в замке. Он прижал ухо к деревянной панели, скосив глаза от напряжения, его руки в перчатках двигались ловко и проворно. Сердце Глокты часто колотилось, кожу покалывало от напряжения.
«Ах, этот азарт охоты!»
Раздался тихий щелчок, затем второй. Секутор опустил свои поблескивающие отмычки в карман, протянул руку и медленно, осторожно повернул дверную ручку. Дверь беззвучно распахнулась.
«Какой он все-таки умелый парень! Без него и Инея я был бы обычным калекой. Они — мои руки, мои пальцы, мои ноги. Но я — их мозг».
Секутор проскользнул внутрь, и Глокта последовал за ним, морщась от боли всякий раз, когда переносил тяжесть на левую ногу.
В коридоре было темно, но сверху на лестницу падал столб света и перила отбрасывали на деревянный пол странные, искаженные тени. Глокта показал наверх, на лестницу, Секутор кивнул и на цыпочках стал подкрадываться к ней, стараясь ступать рядом со стеной. Казалось, целая вечность ушла у него на то, чтобы добраться туда.
Ступенька тихо скрипнула, когда он ступил на нее своим весом. Глокта вздрогнул. Секутор замер на месте. Они ждали неподвижно, словно статуи. Сверху не доносилось ни звука. Глокта снова задышал. Секутор продолжил движение, медленно-медленно, мягко-мягко, шаг за шагом. Добравшись до верхней площадки, он прижался спиной к стене и осторожно заглянул за угол, затем сделал последний шаг и беззвучно исчез из виду.
Практик Иней возник из тени в дальнем конце коридора. Глокта взглянул на него, приподняв бровь; тот покачал головой.
«Внизу никого нет».
Глокта повернулся к входной двери и начал очень осторожно закрывать ее. Лишь когда она была плотно притворена, он потихоньку отпустил дверную ручку, позволив язычку замка тихо скользнуть в паз.
— Вам стоит посмотреть на это.
Глокта вздрогнул от неожиданно громкого звука, резко двинулся и ощутил, как спину прострелил разряд боли. Секутор стоял на лестнице, положив руки на бедра. Он повернулся и снова исчез в направлении источника света. Иней загрохотал по ступеням следом за ним, больше не скрываясь.
«Почему никогда нельзя остаться на нижнем этаже? Всегда приходится подниматься!»
По крайней мере, больше не нужно ступать тихо, карабкаясь вверх — правая нога поскрипывает, левая скребет по доскам. Коридор на верхнем этаже заливал яркий свет лампы из открытой двери в дальнем конце, и Глокта похромал туда. Переступив через порог, он остановился, переводя дыхание после подъема.
«Ох, боже мой, что за бардак!»
Большой книжный шкаф был выворочен из стены, и книги, раскрытые и закрытые, валялись по всему полу. На столе — опрокинутый стакан и пролитое вино, превратившее скомканные бумаги в мокрые красные тряпки. Кровать в совершенном беспорядке: покрывало наполовину содрано, подушки и матрас искромсаны, перья сыплются на пол. Платяной шкаф распахнут, одна дверца наполовину оторвана. Внутри висело несколько изодранных предметов одежды, но большая часть лежала кучей на полу перед ним.
Миловидный молодой человек с бледным лицом лежал на спине под окном, раскрыв рот и глядя в потолок. Его горло было не просто перерезано — рану нанесли так глубоко, что голова едва держалась на шее. Кровь забрызгала все кругом — порванную одежду, изрезанный матрас, само тело. На стене виднелась пара расплывчатых кровавых отпечатков ладони, на полу — огромная лужа крови.
«Он убит этой ночью. Может быть, несколько часов назад. Может быть, всего лишь несколько минут назад».
— Мне кажется, он не сможет ответить на наши вопросы, — сказал Секутор.
— Да уж. — Глокта обвел глазами разгромленную комнату. — Он, скорее всего, уже мертв. Но как это случилось?
Иней остановил на нем взгляд розовых глаз, приподнял белесую бровь и произнес:
— Яф?
Секутор взорвался пронзительным хохотом из-под своей маски. Даже Глокта позволил себе хихикнуть.
— Очевидно. Но как наш яд проник внутрь?
— Офкрыфое окно, — пробурчал Иней, показывая на пол.
Глокта проковылял в комнату, старательно обходя липкую мешанину крови и перьев.
— Итак, наш яд увидел, что горит лампа, как увидели и мы. Он влез в окно на нижнем этаже. Затем тихо поднялся по лестнице.
Глокта перевернул концом трости руки трупа.
«Несколько капель крови из шеи, но никаких повреждений на костяшках или кончиках пальцев. Он не сопротивлялся. Его застали врасплох».
Вытянув голову, Глокта наклонился вперед и всмотрелся в зияющую рану.
— Один мощный удар. Скорее всего, ножом…
— И Виллем дан Робб получил пробоину и дал течь, — подхватил Секутор.
— А у нас стало одним информатором меньше, — задумчиво продолжил Глокта.
В коридоре крови не было.
«Наш убийца постарался не промочить ноги, он весьма аккуратно обыскивал комнату, какой бы разгромленной она ни казалась. Он не был разгневан или испуган. Он просто работал».
— Работал профессионал, — пробормотал Глокта. — Он пришел сюда, чтобы убить. Покончив с делом, попытался инсценировать кражу со взломом. Не так ли? Но труп вряд ли удовлетворит архилектора. — Он взглянул на практиков. — Кто у нас следующий в списке?
На этот раз без сопротивления явно не обошлось.
«По крайней мере, с одной стороны».
Солимо Сканди лежал на боку лицом к стене, словно стыдился своей изрезанной и разодранной ночной рубашки. Его предплечья были покрыты глубокими порезами.
«Он безуспешно пытался защититься от клинка».
Он прополз через всю комнату, оставляя кровавый след на глянцевом отполированном деревянном полу.
«И безуспешно пытался выбраться отсюда».
Не удалось ни то ни другое. Четыре зияющие ножевые раны в спине остановили Сканди.
Глядя на окровавленное тело, Глокта почувствовал, как у него подергивается щека.
«Один труп мог быть совпадением. Два трупа — это уже заговор».
Его веки задрожали.
«Тот, кто это сделал, знал, что мы придем. Он знал, когда мы придем и за кем. Он на шаг опережает нас. Вполне вероятно, что наш список сообщников к этому времени превратился в список трупов».
Сзади что-то скрипнуло, и голова Глокты дернулась в ту сторону, вызвав резкую боль в онемевшей шее. Никого нет, просто открытая оконная рама колышется на сквозняке.
«Ну-ну, успокойся. Успокойся и подумай как следует».
— Похоже, что высокочтимая гильдия торговцев шелком решила сделать у себя небольшую уборку.
— Но как они могли узнать? — пробормотал Секутор.
«Действительно, как?»
— Видимо, они видели список Реуса или им рассказали, кто именно в нем упомянут. — Глокта облизнул беззубые десны. «А это означает…» — Внутри инквизиции кто-то стал слишком разговорчивым.
В кои-то веки глаза Секутора больше не улыбались.
— Если они знают, кто в списке, то они знают и тех, кто его написал. Они знают, кто мы такие!
«Еще три имени в списке, быть может? Где-нибудь в самом конце? — усмехнулся Глокта. — Как волнующе!»
— Ты боишься? — спросил он.
— Я не в восторге, могу вам сказать. — Практик кивнул на тело: — Нож в спину не входит в мои планы на ближайшее будущее.
— И в мои тоже, Секутор, поверь.
«Если я умру, то никогда не узнаю, кто нас предал. А я хочу узнать».
В этот ясный, безоблачный весенний день парк заполнили хлыщи и бездельники. Глокта неподвижно сидел на своей скамье в милосердной тени раскидистого дерева, разглядывая блестящую зелень, искристую воду, счастливых, пьяных, пестро одетых гуляк. Люди теснились на скамьях, расставленных вокруг озера, парочками и группами сидели на траве — пили, болтали, нежились на солнце. Казалось, все места вокруг были заняты.
Но никто не подходил и не садился рядом с Глоктой. Время от времени кто-нибудь спешил к его скамье, едва осмеливаясь поверить, что повезло найти свободное место; а потом они видели его. Их лица гасли, они поворачивали назад или проходили мимо, словно бы и не собирались садиться.
«Я отпугиваю людей, как чума. Возможно, это к лучшему. Мне ни к чему их общество».
Глокта наблюдал за группой молодых солдат в лодке посреди озера. Один из них встал, пошатываясь, и стал разглагольствовать о чем-то с бутылкой в руке. Лодка угрожающе закачалась, и товарищи закричали ему, чтобы он сел. Порывы их добродушного смеха, несколько задержанные расстоянием, доносил до Глокты ветерок.
«Дети, да и только. Как они молоды, как невинны. Таким же был и я, и не очень давно. Впрочем, кажется, что это было тысячу лет назад. Даже больше. Кажется, что это было в другом мире».
— Глокта!
Он поднял голову, прикрыв глаза ладонью. Это архилектор, он наконец пришел — высокая черная фигура на фоне синего неба. Глокта подумал, что Сульт выглядит более усталым, более морщинистым и осунувшимся, чем обычно. Архилектор холодно взирал на него сверху вниз.
— Надеюсь, что у вас что-то действительно интересное, — проговорил Сульт. Он отбросил полы своего длинного белого камзола и изящно опустился на скамью. — Простолюдины опять взялись за оружие, на этот раз под Колоном. Какому-то идиоту-землевладельцу вздумалось повесить парочку крестьян, и вот теперь нам приходится разбираться с ними! Разве это так сложно — управиться с клочком унавоженной земли и несколькими фермерами? Никто не заставляет тебя любить крестьян, но это не значит, что их надо вешать! — Его рот вытянулся в прямую жесткую линию. Архилектор сердито глядел на лужайку перед собой. — Надеюсь, у вас для меня что-то действительно интересное, черт подери!
«Что ж, постараюсь не разочаровать тебя».
— Виллем дан Робб мертв.
Словно для того, чтобы подчеркнуть слова инквизитора, пьяный солдат поскользнулся, перевалился через борт лодки и плюхнулся в воду. Через миг долетел захлебывающийся смех его товарищей. Глокта договорил:
— Он убит.
— Хм. Такое бывает. Возьмите следующего в списке. — Нахмурившись, Сульт поднялся на ноги. — Не думал, что вам потребуется мое одобрение на каждую мелочь. Именно поэтому я и выбрал вас для этой работы. Вы ведь знаете, что надо делать, так действуйте!
Сульт повернулся, собираясь уходить.
«Не надо спешить, архилектор. Вот чем опасны здоровые ноги: с ними начинаешь суетиться. Если же они тебя едва держат, ты не сойдешь с места до тех пор, пока не будешь абсолютно уверен, что пора идти».
— Со следующим в списке тоже случилось несчастье.
Сульт повернулся к нему, слегка приподняв бровь:
— Вот как?
— Это случилось со всеми, кто у нас записан.
Архилектор поджал губы и снова сел на скамью.
— Со всеми?
— Со всеми.
— Хм-м. Это интересно, — задумчиво произнес Сульт. — Торговцы шелком устроили чистку, вот как? Не ожидал, что они настолько безжалостны. Да, времена меняются, времена… — Он не закончил. Его брови медленно сошлись к переносице. — Вы думаете, кто-то выдал им список Реуса? И по-вашему, это сделал кто-то из наших. Вот почему вы попросили меня прийти сюда, верно?
«А ты думал, я просто не хочу карабкаться по лестницам?»
— Все они убиты, — проговорил Глокта. — Все до одного, кто был в нашем списке. В ту самую ночь, когда мы пришли за ними. Я не слишком верю в подобные совпадения.
«Архилектор ты или нет, в конце концов?»
Лицо Сульта сделалось очень мрачным.
— Кто видел признание Реуса? — спросил он.
— Я. Ну и двое моих практиков, разумеется.
— Вы им полностью доверяете?
— Полностью.
Повисла пауза. Лодка дрейфовала посреди озера, солдаты бросили весла и наперебой галдели, упавший в воду плескался и хохотал, поливая приятелей водой.
— Признание какое-то время лежало у меня в кабинете, — задумчиво сказал архилектор. — Кто-нибудь из моих людей мог увидеть его. Возможно.
— Вы им полностью доверяете, ваше преосвященство?
Повисла долгая ледяная пауза, в течение которой Сульт рассматривал Глокту.
— Они бы не осмелились. Они слишком хорошо меня знают, чтобы так рисковать, — сказал он наконец.
— Остается только наставник Калин, — спокойно произнес Глокта.
Губы архилектора едва двигались, когда он ответил:
— Вы должны быть осторожны, инквизитор, очень осторожны. Почва, на которую вы ступили, весьма зыбкая. Глупец не может стать наставником инквизиции, как бы ни казалось человеку извне. У Калина много друзей и в самом Допросном доме, и вне его. Могущественных друзей. Чтобы обвинить его, нужны самые убедительные доказательства. — Сульт внезапно замолчал, пережидая, пока небольшая компания дам пройдет мимо их скамьи. — Самые убедительные доказательства, — повторил он, когда дамы отошли за пределы слышимости. — Вы должны найти этого убийцу.
«Легче сказать, чем сделать».
— Разумеется, ваше преосвященство, но тем временем мое расследование оказалось в тупике.
— Не совсем. У нас по-прежнему есть карта, которую можно разыграть: сам Реус.
«Реус?»
— Но, архилектор, в настоящий момент он, должно быть, уже в Инглии! — воскликнул Глокта и подумал: «Потеет в каком-нибудь руднике. Если он вообще продержался до этого времени».
— О нет. Он здесь, в Агрионте, сидит под замком. Мне подумалось, что лучше немного попридержать его.
Глокта приложил все усилия, чтобы не выказать удивления.
«Умно. Очень умно. Архилектором, очевидно, тоже не может стать глупец».
— Реус станет вашей наживкой, — продолжал Сульт. — Я пошлю к Калину своего секретаря с посланием. Я напишу, что уступаю. Что я готов позволить торговцам шелком продолжать свою деятельность, но под более жестким контролем. Что в качестве жеста доброй воли я отпускаю Реуса на свободу. Если утечка информации действительно идет от Калина, то он сообщит гильдии об освобождении Реуса. Осмелюсь предположить, что они пошлют своего убийцу, дабы наказать Реуса за длинный язык. Осмелюсь также предположить, что вы сможете взять его при попытке это сделать. Если же убийца не появится — что ж, будем искать предателя в другом месте и при этом ничего не потеряем.
— Превосходный план, ваше преосвященство.
Сульт пронзил его холодным взглядом:
— Разумеется. Вам понадобится место, где вы сможете работать. Подальше от Допросного дома. Я распоряжусь, чтобы вам предоставили необходимые средства и передали Реуса вашим практикам, а также дам знать, когда Калин получит информацию. Найдите убийцу, Глокта, и выжмите из него все. Жмите, пока из него не вылезут потроха!
Солдаты в бешено раскачивающейся лодке попытались втащить своего мокрого друга на борт; лодка опасно накренилась и вдруг перевернулась кверху килем, вывалив пассажиров в воду.
— Мне нужны имена, — шипел Сульт, сверля взглядом плещущихся солдат. — Имена, доказательства, документы и люди, которые смогут предстать перед открытым советом и назвать виновных.
Резким движением Сульт поднялся со скамьи.
— Держите меня в курсе, — закончил он.
Архилектор зашагал в сторону Допросного дома, хрустя гравием дорожки, и Глокта проводил его взглядом.
«Превосходный план. Я рад, что вы на моей стороне, архилектор. Вы ведь на моей стороне, не так ли?»
Солдатам удалось вытащить опрокинутую лодку на берег. Теперь они стояли рядом с ней, насквозь мокрые, и кричали друг на друга уже без прежнего добродушия. Одно позабытое весло по-прежнему плавало в воде; его понемногу сносило к тому месту, где из озера вытекал ручеек. Вскоре оно окажется под мостом, потом под мощными стенами Агрионта, а потом его вынесет наружу, в ров. Глокта наблюдал, как весло описывает в воде неспешные круги.
«Большая ошибка. Кто-то должен следить за мелочами. Их легко упустить из виду, но без весла лодка бесполезна».
Его взгляд стал блуждать по лицам гуляющих людей и набрел на миловидную парочку, сидевшую на скамье возле озера. Юноша что-то тихо говорил девушке, лицо его было печальным и искренним. Она быстро встала и пошла прочь, закрыв лицо руками.
«Ах, эти страдания покинутых любовников! Это чувство потери, этот гнев, этот стыд! Кажется, ты никогда не оправишься от удара. Какой поэт написал, что нет боли мучительнее, чем боль разбитого сердца? Сентиментальная чушь. Ему стоило бы побывать в императорских тюрьмах».
Глокта улыбнулся, открыв рот и облизнув пустые десны на месте недостающих передних зубов.
«Разбитое сердце со временем излечится, а выбитые зубы — никогда».
Глокта посмотрел на молодого человека: тот наблюдал за удалявшейся девушкой, и на его лице играла легкая улыбка.
«Вот ведь мерзавец! Интересно, разбил ли он столько же сердец, сколько я в дни моей молодости? Сейчас это кажется невозможным. У меня уходит целых полчаса на то, чтобы собраться с духом и встать с постели. В последнее время женщины плачут из-за меня, только когда я высылаю их мужей в Инглию…»
— Занд! — раздался голос.
Глокта повернул голову на призыв:
— Лорд-маршал Варуз, какая честь!
— О нет, бросьте, бросьте, — проговорил старый солдат, усаживаясь на скамью. Все его движения были быстрыми и отточенными, как у искусного фехтовальщика. — Вы хорошо выглядите, — сказал он, однако глядел при этом в сторону.
«Я выгляжу калекой, ты это хотел сказать?»
— Как поживаете, старый друг? — продолжал Варуз.
«Я калека, слышишь, ты, старый надутый осел! Друг, вот как? Столько лет прошло с тех пор, как я вернулся, и ты ни разу не разыскал меня, ни разу не справился обо мне. Это ты называешь дружбой?»
— Неплохо, благодарю вас, лорд-маршал.
Варуз беспокойно поерзал на скамье.
— Мой теперешний ученик, капитан Луфар… Вы, может быть, знаете его?
— Да, мы представлены.
— Вам стоило бы посмотреть на его упражнения! — Варуз печально покачал головой. — У него есть талант, без сомнения — хотя он никогда не сможет сравниться с вами, Занд…
«Ну, это как сказать. Надеюсь, настанет день, когда он станет таким же калекой, как и я».
— Но у него большой талант, вполне достаточный, чтобы победить. Вот только тратит он его не на дело. Очень разбрасывается.
«Какая трагедия! Я так расстроен, что меня сейчас стошнит. Стошнило бы, если бы я съел хоть что-нибудь сегодня утром».
— Он ленив, Занд, ленив и упрям. Ему не хватает отваги. Ему не хватает целеустремленности. Он не выкладывается так, как следовало бы, а время поджимает. Так вот, я подумал… если бы у вас нашлось время, разумеется… — Варуз на мгновение поймал взгляд Глокты. — Не могли бы вы поговорить с ним вместо меня?
«Я сгораю от нетерпения! Читать лекции твоему жалкому болвану — да это моя заветная мечта! Ах ты, самодовольный старый осел, да как ты смеешь? Ты заработал себе репутацию на моих успехах, а потом, когда мне потребовалась твоя поддержка, порвал со мной все отношения. Теперь же ты явился ко мне просить помощи и называешь меня другом?»
— Разумеется, маршал Варуз, я с радостью поговорю с ним. Для старого друга я готов на все.
— Замечательно, просто замечательно! Уверен, вы справитесь с этим лучше, чем я! Я занимаюсь с Луфаром каждое утро во дворе возле Дома Делателя. На том самом месте, где когда-то обучал вас… — Старый маршал запнулся и умолк.
— Я приду сразу же, как только позволят мои обязанности, — заверил Глокта.
— О да, разумеется, ваши обязанности…
Варуз уже поднимался со скамьи — ему явно не терпелось уйти. Глокта протянул ему руку, заставив старого солдата задержаться на мгновение.
«Не надо бояться, лорд-маршал, я не заразный».
Варуз осторожно тряхнул его руку, словно боялся оторвать ее, пробормотал какие-то извинения и зашагал прочь, высоко подняв голову. Вымокшие солдаты, весьма смущенные, поклонились и отдали честь, когда он проходил мимо.
Глокта вытянул ногу, раздумывая, стоит ему вставать или нет.
«И куда я пойду? Мир не рухнет, если я посижу здесь еще минутку. Спешить ни к чему. Ни к чему».
— И-и… вперед! — проревел маршал Варуз.
Джезаль ринулся на него, отчаянно пытаясь как-то затормозить на краю бревна и не слететь на пол. Сделал пару неуклюжих выпадов, чтобы изобразить старание. Четыре часа тренировок уже измотали его, и он ощущал гораздо большую усталость, чем обычно.
Варуз нахмурился и отбил затупленный клинок Джезаля, двигаясь вдоль бревна без усилий, словно по дорожке в парке.
— И… назад!
Джезаль неловко попятился и нелепо замахал левой рукой, чтобы удержать равновесие. Его ноги выше коленей жутко болели от прикладываемых усилий. Ниже коленей все обстояло гораздо, гораздо хуже. Варузу было за шестьдесят, однако он не выказывал никаких признаков утомления — даже не вспотел, продвигаясь танцующим шагом вперед по бревну и рассекая воздух клинками. Сам же Джезаль хватал ртом воздух и отчаянно защищался левой рукой. Он почти потерял равновесие и шарил в воздухе правой ногой в поисках надежной поверхности бревна.
— И… вперед!
Чувствуя, как икры сводит мучительной судорогой, Джезаль с грехом пополам сменил направление и направил удар в сторону этого невыносимого старика, но Варуз не отступил. Он нырнул под безнадежный удар капитана и тыльной стороной руки сбил его ноги с бревна.
Джезаль испустил яростный вой; пространство двора вокруг него закачалось. Он больно ударился ногой о край бревна и растянулся на траве лицом вниз, врезавшись подбородком в землю так, что клацнули зубы. Джезаль перекатился на спину и остался лежать, задыхаясь, словно внезапно выдернутая из воды рыба. Ушибленная нога болезненно пульсировала. Значит, утром появится еще один безобразный синяк.
— Кошмар, Джезаль, просто кошмар! — вскричал старый солдат, ловко спрыгивая на траву. — Вы шатаетесь на бревне, словно это цирковой канат!
Джезаль, ругаясь, перевернулся и стал неловко подниматься на ноги.
— Это ровный и твердый дуб, достаточно широкий, чтобы на нем заблудиться! — Лорд-маршал проиллюстрировал свои слова, хлестнув по бревну своим коротким клинком так, что полетели щепки.
— Вы же сказали «вперед», — простонал Джезаль.
Варуз резко поднял брови.
— Неужели вы всерьез думаете, капитан Луфар, что Бремер дан Горст снабжает противников достоверной информацией о своих намерениях?
«Бремер дан Горст постарается победить меня, старый мешок с дерьмом! А ты вроде бы должен помогать мне победить его!» — подумал Джезаль.
Но он понимал, что лучше не говорить таких вещей, поэтому лишь тупо покачал головой.
— Нет! Нет, разумеется, он не делает этого! Напротив, он прилагает все усилия, чтобы обмануть и сбить с толку своих противников, как и должны поступать все великие фехтовальщики! — разглагольствовал лорд-маршал.
Он расхаживал взад-вперед перед капитаном, тряся головой. Джезаль снова подумал о том, не бросить ли все это. Ему до смерти надоело каждый вечер падать в кровать без сил в то самое время, когда полагалось бы только начинать веселую пирушку; надоело каждое утро вставать, превозмогая боль от ушибов, и отправляться на бесконечные четырехчасовые тренировки — пробежка, бревно, брус, позиции. Ему надоело хлопаться на задницу в поединках с майором Вестом. А больше всего ему надоело то, что им без конца помыкал этот старый болван.
— Жалкое зрелище, капитан, просто жалкое. Мне даже кажется, вы стали работать еще хуже, чем прежде…
Джезаль никогда не выиграет турнир. Никто этого не ждал, и меньше всех — он сам. Так почему бы не бросить безнадежную затею и не вернуться к картам и ночным попойкам? Ведь ничего другого он от жизни и не хотел. Но что выделит его из тысячи таких же благородных младших сыновей? Джезаль давно решил, что должен добиться чего-то особенного — стать лорд-маршалом, а затем лорд-камергером, человеком влиятельным и значительным. Он будет сидеть в большом кресле в закрытом совете и принимать важнейшие решения. Он представлял себе, как все ему прислуживают, улыбаются, ловят каждое его слово, а когда он проходит мимо, шепчут: «Вот идет лорд Луфар!» Сможет ли он жить счастливо, если навеки останется всего лишь более богатой, более умной, более красивой версией лейтенанта Бринта? О нет, об этом даже думать нельзя.
— Нам еще предстоит очень многое сделать, а времени недостаточно. Во всяком случае, если вы не измените отношение к тренировкам, — отчитывал его Варуз. — В спарринге вы выглядите жалко, ваша выдержка оставляет желать лучшего, а что касается устойчивости, об этом лучше вообще не говорить…
Что о нем подумают, если сейчас он откажется? Что сделает отец? Что скажут братья? Как насчет других офицеров? Его сочтут трусом. Кроме того, есть Арди Вест. Последние несколько дней мысли Джезаля были заняты ею. Будет ли она наклоняться к нему так же близко, если он бросит фехтовать? Будет ли разговаривать с ним тем же мягким голосом? Не перестанет ли смеяться его шуткам? Будет ли по-прежнему смотреть на него снизу вверх своими большими темными глазами? Джезаль почти чувствовал ее дыхание на своем лице…
— Ты слушаешь меня, парень? — прогремел Варуз. Его дыхание на своем лице Джезаль ощутил в полной мере, и вдобавок еще брызги слюны.
— Да, сэр! В спарринге выгляжу жалко, выдержка оставляет желать лучшего. — Джезаль нервно сглотнул. — Об устойчивости лучше не говорить.
— Именно! Я начинаю подозревать, что вам это все не очень-то нужно. Хотя в такое трудно поверить после тех хлопот, которые вы мне доставили. — Он свирепо глянул Джезалю в глаза. — А вы как считаете, майор?
Ответа не последовало. Вест откинулся в кресле, сложив руки на груди, и угрюмо уставился в пространство перед собой.
— Майор Вест! — гаркнул лорд-маршал.
Тот резко поднял голову, словно только сейчас обнаружил их присутствие:
— Простите, сэр, я немного задумался.
— Я заметил. — Варуз цокнул языком. — Похоже, сегодня утром никто не может сосредоточиться!
Джезаль почувствовал огромное облегчение, когда старик хотя бы ненадолго перенес свое раздражение на другого. Но радость продлилась недолго.
— Очень хорошо, — резко проговорил маршал. — Вы сами напросились. С завтрашнего дня будем начинать тренировки с плавания во рву. Проплыть пару миль — этого, полагаю, хватит.
Джезаль плотно стиснул зубы, чтобы не завопить.
— Холодная вода — великолепное средство для обострения чувств. Пожалуй, нам надо вставать пораньше, когда ваш ум наиболее восприимчив. Значит, перенесем начало на пять утра. И подумайте о том, капитан Луфар, ради чего вы здесь: ради победы на турнире или ради удовольствия от моего общества.
С этими словами маршал повернулся на каблуках и зашагал прочь.
Джезаль подождал, пока Варуз удалится, прежде чем дать волю чувствам. Едва убедившись, что старик его не услышит, он в ярости швырнул свои клинки в стену.
— Проклятье! — заорал он под грохот падающих на землю шпаг. — Дерьмо!
Он поискал глазами, что можно безболезненно пнуть, нацелился на стойку бревна, но не рассчитал силу удара и с трудом подавил желание ухватиться за ушибленную ногу и запрыгать на второй, как последний идиот.
— Дерьмо, дерьмо! — бушевал он.
К разочарованию Джезаля, Вест никак не ответил на его ярость. Майор встал, нахмурился и устремился следом за маршалом Варузом.
— Куда вы? — спросил капитан.
— Подальше отсюда, — бросил Вест через плечо. — Я увидел достаточно.
— Что это значит, черт побери?
Вест остановился, обернулся и взглянул на него:
— Вы удивитесь, но в мире есть более серьезные проблемы, чем эта.
Джезаль открыл рот, замер и только глядел, как майор уходит прочь.
— Да кто вы такой, черт возьми? — проорал капитан, когда уверился, что Вест уже далеко. — Дерьмо! Дерьмо!
Он подумал, не пнуть ли бревно еще разок, но не рискнул.
Джезаль возвращался в казармы в отвратительном настроении и поэтому старался держаться подальше от шумных кварталов Агрионта, поближе к тихим дорожкам и садикам у аллеи Королей. Он шел, мрачно глядя себе под ноги, чтобы избежать встреч со знакомыми. Однако удача была не на его стороне.
— Джезаль!
Его окликнул Каспа, вышедший прогуляться с какой-то пышно разодетой золотоволосой девицей. С ними была сурового вида женщина средних лет — без сомнения, гувернантка девицы или что-то в этом роде. Они как раз остановились полюбоваться небольшой скульптурой в одном пустынном дворике.
— Джезаль! — снова крикнул Каспа, размахивая над головой шляпой.
Спрятаться некуда. Джезаль наклеил на лицо фальшивую улыбку и подошел к ним. Бледная девица тоже улыбнулась ему. Возможно, она была очаровательна, но Джезаль этого не заметил.
— Опять тренировался, Луфар? — спросил Каспа.
Бессмысленный вопрос: капитан весь взмок и держал под мышкой пару фехтовальных клинков, и все прекрасно знали, что он фехтует каждое утро. Не требуется много ума, чтобы сделать правильный вывод.
— Да. Как ты догадался? — Джезаль не собирался слишком грубо обрывать разговор, поэтому сопроводил свои слова фальшивым смешком, и лица дам вновь просияли улыбками.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Каспа, всегда готовый стать мишенью для шуток. — Джезаль, познакомься с моей кузиной, леди Арисс дан Каспа. Арисс, это мой начальник, капитан Луфар.
Значит, это и есть знаменитая кузина. Одна из самых богатых наследниц в Союзе, к тому же из прекрасной семьи. Каспа вечно расписывал, какая она красавица, но Джезалю девица показалась бледной, костлявой и болезненной. Она слабо улыбнулась и протянула вялую белую руку. Капитан скользнул по ней губами в самом небрежном из поцелуев.
— Я очарован, — пробормотал он без всякого интереса. — Должен извиниться за свой внешний вид, я иду с тренировки.
— О да, — пропищала Арисс высоким пронзительным голосом. — Я слышала, что вы замечательный фехтовальщик!
Повисла пауза: девица думала, о чем бы еще поговорить. Наконец ее глаза загорелись:
— Скажите, капитан, фехтовать — это очень опасно?
Что за безвкусная чушь!
— О нет, миледи, мы ведь деремся тупым оружием.
Мог бы придумать ответ и получше, но будь он проклят, если станет прикладывать для этого усилия. Джезаль натянуто улыбнулся, кузина тоже. Повисла пауза, продолжение беседы было под угрозой.
Джезаль уже собирался принести извинения и удалиться, поскольку тема фехтования исчерпала себя, но Арисс отрезала ему путь к отступлению. Она задала новый вопрос:
— А скажите, капитан, правда ли, что на Севере скоро начнется война?
Конец фразы она произнесла совсем тихо, но дуэнья одобрительно покосилась на нее, явно восхищенная умением своей подопечной поддерживать беседу.
Только не это!
— Ну, мне кажется… — начал Джезаль.
Бледные голубые глаза леди Арисс выжидающе обратились к нему.
«Глупые голубые глаза, — подумал он. — Интересно, в чем она более невежественна — в фехтовании или политике?»
— А что думаете вы? — спросил он.
Лоб дуэньи покрылся легкими морщинками. Леди Арисс застигли врасплох, она даже слегка покраснела, подыскивая подходящий ответ.
— Ну, я бы сказала… Я уверена, что в конце концов… Все закончится хорошо?
«Благодарение Судьбам! — подумал Джезаль. — Мы спасены!»
Теперь нужно как можно скорее убираться отсюда.
— О, разумеется, все закончится хорошо. — Он заставил себя еще раз улыбнуться. — Знакомство с вами — огромное удовольствие, но боюсь, меня ждут мои обязанности. Я вынужден вас покинуть. — Он с ледяной чопорностью поклонился. — Лейтенант Каспа… Леди Арисс…
Каспа хлопнул его по руке с обычным дружелюбием. Его ничего не понимающая кузина неуверенно улыбнулась. Гувернантка нахмурилась, но Джезаль не обратил на нее внимания.
Он прибыл в Круг лордов как раз к тому времени, когда члены совета возвращались с обеденного перерыва. Сухо кивнул стражникам в вестибюле, вошел в огромную дверь и начал спускаться по центральному проходу. Беспорядочная толпа знатнейших людей королевства следовала за ним по пятам, и, пока Джезаль пробирался вдоль изгибающейся стены к своему месту за высоким столом, гулкое пространство заполнилось звуками шаркающих ног, бормотанием и перешептываниями.
— Джезаль, как прошла тренировка? — обратился к нему Челенгорм, в кои-то веки явившийся пораньше и воспользовавшийся возможностью поговорить, пока не пришел лорд-камергер.
— Бывало и лучше. А ты как?
— О, я отлично провел время! Встретил кузину Каспы. Ну эту, ты знаешь… — Он замялся, пытаясь вспомнить имя.
Джезаль вздохнул и подсказал:
— Леди Арисс.
— Точно, она самая! Ты ее видел?
— Мне выпало счастье наткнуться на них буквально несколько минут назад.
— Ух ты! — воскликнул Челенгорм, выпячивая губы. — Ну и как, правда потрясающая?
— Хм-м…
Джезаль отвел скучающий взгляд и принялся разглядывать людей в подбитых мехом мантиях. Как правило, в совете заседали нелюбимые сыновья или платные делегаты высокородных лордов. Мало кто из вельмож появлялся лично, если не имел на то важной причины. Многие не озаботились даже тем, чтобы прислать кого-то вместо себя.
— Клянусь, это одна из самых красивых девушек, каких я видел за свою жизнь! Каспа всегда превозносил ее до небес, но она оказалась еще лучше.
— Хм-м…
Советники стали рассаживаться по местам. Круг лордов был построен в виде театра, и знатнейшие дворяне Союза сидели там, где должна располагаться публика — на скамьях, составленных большим полукругом, с проходом в центре.
Как в настоящем театре, места в зале были разные: одни лучше, другие хуже. Лорды поскромнее сидели высоко и сзади; важность присутствующих возрастала по мере продвижения вперед. Передний ряд занимали главы самых известных семейств или те, кого они присылали вместо себя. Представители юга, прибывшие из Дагоски и Вестпорта, располагались слева, рядом с Джезалем. Далеко справа сидели их коллеги с севера и запада, из Инглии и Старикланда. Главные скамьи посередине предназначались для старой знати Срединных земель, являвшихся сердцем Союза. Подразумевалось, что Союз устроен именно так. Джезаль, пожалуй, был с этим согласен.
— Какая осанка, какое изящество! — продолжал изливаться Челенгорм. — Эти чудесные тонкие волосы, эта молочно-белая кожа, эти фантастические голубые глаза!
— И сколько денег, — вставил Джезаль.
— Ну и это тоже, — улыбнулся здоровяк. — Каспа говорит, что его дядюшка еще богаче, чем его отец, представляешь? И кузина — единственная дочь! Она унаследует все до последней марки. До последней марки! — Челенгорм едва сдерживал возбуждение. — Счастливчик тот, кому она достанется! Ну-ка, повтори, как ее зовут?
— Арисс, — кисло отозвался Джезаль.
Все лорды — или их доверенные лица — уже доплелись до своих сидений. Народу было мало, скамьи заполнены меньше чем наполовину. Впрочем, здесь никогда не собиралось больше. Если бы Круг лордов был настоящим театром, его владельцы сейчас отчаянно искали бы новую пьесу.
— Арисс, Арисс… — Челенгорм причмокнул губами, словно имя девицы имело сладкий привкус, и повторил: — Да, счастливчик тот, кому она достанется!
— Это точно, счастливчик.
«Во всяком случае, если разговорам он предпочитает деньги», — добавил про себя Джезаль. Он подумал, что предпочел бы жениться на гувернантке — она казалась более уверенной, чем воспитанница.
Лорд-камергер наконец-то вошел в зал и прошествовал к возвышению, где стоял высокий стол — примерно там располагалась бы сцена театра. Следом спешила свита одетых в черное секретарей и служащих, нагруженных толстыми фолиантами и стопками официальных бумаг. В своей малиновой парадной мантии, развевавшейся за плечами, лорд Хофф больше всего походил на какую-то редкую, величаво плывущую по воздуху птицу в сопровождении стаи назойливых ворон.
— Явился, старый кисель, — прошептал Челенгорм, бочком продвигаясь к своему месту на другом конце стола.
Джезаль заложил руки за спину и принял привычную позу: ноги вытянуты, подбородок высоко вздернут. Он обвел взглядом солдат, расставленных через равные интервалы вдоль полукруглой стены: все стояли совершенно неподвижно, в полной парадной амуниции, как обычно. Джезаль глубоко вздохнул и приготовился к нескольким часам отчаянной скуки.
Лорд-камергер упал в свое высокое кресло и приказал принести вина. Секретари распределились вокруг него, оставив в центре место для короля, который, как обычно, отсутствовал. Зашелестели документы, распахнулись тяжелые гроссбухи, заскрипели и застучали в чернильницах очиняемые перья. Оповеститель прошел к концу стола и ударил жезлом в пол, призывая к порядку. Перешептывания дворян и их уполномоченных, а также немногочисленных слушателей на галерее для публики постепенно смолкли, и в просторном помещении воцарилась тишина.
Оповеститель выпятил грудь.
— Я объявляю, что собрание открытого совета Союза… — проговорил он медленно и звучно, словно произносил торжественную речь на похоронах. После этого оповеститель сделал излишне долгую и значительную паузу. Лорд-камергер обратил на него гневный взгляд, но оповеститель не собирался лишать себя момента славы. Он заставил всех подождать еще немного, прежде чем наконец закончил: — Началось!
— Благодарю, — кисло сказал Хофф. — Если не ошибаюсь, мы как раз собирались выслушать лорд-губернатора Дагоски, когда нам пришлось прерваться для обеда.
Его голосу аккомпанировал скрип перьев, поскольку двое писцов записывали каждое его слово. Слабое эхо этих звуков смешивалось с эхом его голоса в огромном пространстве под потолком.
В переднем ряду, недалеко от Джезаля, с трудом поднялся на ноги пожилой человек, сжимавший дрожащими руками какие-то бумаги.
— Открытый совет, — протянул оповеститель так медленно, как только мог, — предоставляет слово Рашу дан Фуйлу, полномочному представителю Занда дан Вюрмса, лорд-губернатора Дагоски!
— Благодарю вас, сэр. — Дребезжащий голос Фуйла казался смехотворно слабым в этом огромном пространстве. Он едва доносился даже до Джезаля, стоявшего в десяти шагах от оратора. — Господа…
— Громче! — крикнул кто-то с задних рядов.
По залу пронеслась тихая рябь смешков. Старик откашлялся и сделал новую попытку:
— Господа, я явился сюда, чтобы передать вам срочное послание лорд-губернатора Дагоски.
Его голос вновь стих до первоначального, едва слышного уровня; каждое слово сопровождалось неустанным скрипом перьев. С галереи для публики доносились перешептывания, еще более затруднявшие задачу тем, кто хотел услышать речь губернатора.
— Угроза, которую представляет для этого великого города император Гуркхула, возрастает с каждым днем.
С дальнего конца зала, где сидели представители Инглии, раздался ропот смутного неодобрения, но основная часть советников просто скучала.
— Нападения на корабли, притеснение торговцев и демонстрации силы под нашими стенами вынудили лорд-губернатора послать меня…
— Нам повезло! — выкрикнул кто-то.
Последовала новая волна смешков, на этот раз более громких.
— Город выстроен на узком полуострове, — настойчиво продолжал старик, стараясь говорить так, чтобы его не заглушал все возрастающий шум на заднем плане, — который примыкает к территории, контролируемой нашими злейшими врагами, гурками, и отделен от Срединных земель многими лигами соленой воды! Наши оборонительные сооружения ненадежны. Лорд-губернатор отчаянно нуждается в дополнительных средствах…
Упоминание о деньгах вызвало в собрании немедленный гул голосов. Губы Фуйла по-прежнему шевелились, но услышать его больше не было никакой возможности. Лорд-камергер нахмурился и сделал глоток из своего кубка. Писец, что сидел дальше всех от Джезаля, положил перо и протирал глаза большим и указательным пальцами, испачканными в чернилах. Писец, сидевший ближе всех, как раз закончил последнюю строчку, и Джезаль вытянул шею, чтобы прочесть. Там было написано: «Шум, крики».
Оповеститель с явным удовольствием грохнул жезлом по полу. Шум понемногу стих, однако Фуйлом овладел приступ кашля.
Он попытался заговорить, но не смог. В конце концов он махнул рукой и сел на место с побагровевшим лицом, а его сосед принялся хлопать его по спине.
— Разрешите, лорд-камергер? — закричал светского вида молодой человек, сидевший в переднем ряду на другом конце зала. Он вскочил на ноги. Скрип перьев возобновился. — Мне кажется…
— Открытый совет, — вклинился оповеститель, — предоставляет слово Херцелю дан Миду, третьему сыну и полномочному представителю Федора дан Мида, лорд-губернатора Инглии!
— Мне кажется, — продолжал молодой красавец, слегка раздраженный тем, что его перебили, — наши друзья на юге только и ждут полномасштабной атаки со стороны императора!
Теперь выкрики несогласия раздались с другого конца зала.
— Атаки, которая никогда не осуществится! Разве мы не разгромили гурков несколько лет назад? Или память обманывает меня?
Возмущенные возгласы стали громче.
— Подобное паникерство пробьет брешь в ресурсах Союза! — Херцелю уже приходилось кричать, чтобы быть услышанным. — У нас в Инглии граница простирается на много миль, а солдат слишком мало, в то время как угроза, исходящая от Бетода и северян, более чем реальна! Если кто-то и нуждается в средствах…
Шум моментально усилился. За общим гомоном едва можно было разобрать отдельные выкрики:
— Слушайте, слушайте!
— Чепуха!
— Верно!
— Вранье!
Одни делегаты вскочили на ноги, вопя во всю глотку, другие энергично кивали, соглашаясь с оратором, третьи свирепо мотали головами. Кое-кто просто зевал и лениво поглядывал вокруг. Джезаль заметил парня в задних рядах — тот, без сомнений, крепко спал, рискуя свалиться на колени соседа.
Капитан устремил взгляд вверх — на лица, смотревшие с публичной галереи, и ощутил в груди странное стеснение: там стояла Арди Вест. Она смотрела вниз, прямо на него. Когда их глаза встретились, она улыбнулась и помахала рукой. Он и сам заулыбался; его рука уже поднималась, чтобы помахать в ответ, когда он вдруг вспомнил, где находится. Джезаль сунул руку за спину и нервно огляделся: все хорошо; никто из важных персон ничего не заметил. Впрочем, он все еще улыбался.
— Господа! — взревел лорд-камергер, стукнув пустым кубком об стол.
Такого громкого голоса Джезаль никогда не слышал — даже маршал Варуз мог бы поучиться у Хоффа. Спящий в заднем ряду проснулся и привстал, шумно дыша и моргая. Гвалт смолк почти немедленно. Лорды виновато озирались, словно шкодливые дети после окрика строгого учителя, и усаживались по местам. Перешептывания на галерее для публики утихли. Порядок был восстановлен.
— Господа! Могу заверить вас, что короля более всего заботит безопасность его подданных, где бы они ни находились! Союз никогда не допустит агрессии по отношению к своему народу и своей собственности! — Хофф подчеркивал каждую фразу ударом кулака по столу. — Ни со стороны императора Гуркхула, ни от этих северных варваров, ни от кого-либо другого!
И он врезал по столу с такой силой, что у одного из писцов чернила выплеснулись из чернильницы, залив аккуратно разложенные документы. Возгласы одобрения и поддержки приветствовали патриотическое выступление лорд-камергера.
— Что касается ситуации в Дагоске, — снова заговорил Хофф, и Фуйл, чьи легкие еще содрогались от сдерживаемого кашля, с надеждой поднял голову. — Разве этот город не обладает самыми мощными оборонными укреплениями в мире? Разве лет десять назад он не сопротивлялся гуркской осаде более года? Что стало с вашими стенами, сэр? Что с ними случилось?
В огромном зале воцарилась тишина, все напрягали слух в ожидании ответа.
— Но, лорд-камергер, — захрипел Фуйл, и его голос почти заглушило шуршание страницы, перевернутой одним из писцов, — наши оборонные сооружения в очень плохом состоянии. У нас не хватает солдат, чтобы надлежащим образом их содержать.
И император знает об этом… Я прошу вас… — прошептал он еле слышно, потом разразился новым приступом кашля и рухнул на свое сиденье, сопровождаемый легкими смешками делегации Инглии.
Хофф нахмурился еще сильнее.
— Насколько я понимаю, оборонные укрепления должны содержаться в исправности на деньги, собираемые на местах, а также выручаемые с торговых пошлин достопочтенной гильдии торговцев пряностями. На протяжении последних семи лет эта гильдия работает в Дагоске по эксклюзивной и весьма выгодной лицензии. И если при таких условиях нельзя найти средства даже для того, чтобы отремонтировать стены… — Он окинул собрание мрачным взглядом. — Возможно, настало время предложить лицензию другим.
С галереи для публики послышался ропот.
— Так или иначе, корона сейчас не в состоянии позволить себе дополнительное расходы!
Недовольные свистки представителей Дагоски, одобрительные крики представителей Инглии.
— Теперь об особой ситуации в Инглии! — прогремел лорд-камергер, поворачиваясь в сторону Мида. — Полагаю, в скором времени мы услышим хорошие новости, и вы передадите их вашему отцу лорд-губернатору.
Волна возбужденного шепота поднялась к позолоченному куполу зала. Молодой красавец казался приятно удивленным, и это было вполне понятно: очень редкий случай — услышать на открытом совете хорошие новости. Или хоть какие-то новости.
Фуйл снова справился с кашлем и собрался что-то сказать, но был прерван тяжелыми ударами в огромную дверь, расположенную позади высокого стола. Все лорды подняли головы — удивленно и настороженно. Лорд-камергер улыбнулся с видом фокусника, проделавшего сложный трюк, и сделал знак охране. Тяжелые железные засовы были отодвинуты, и массивные инкрустированные двери медленно, со скрипом растворились.
Восемь рыцарей-телохранителей в блистающей броне, в великолепных пурпурных плащах с изображением золотого солнца на спине, скрыв лица под высокими отполированными шлемами, гулко прогрохотали по ступеням вниз и заняли места по обе стороны высокого стола. За ними по пятам шли четверо трубачей, которые проворно выступили вперед, поднесли к губам сияющие горны и разразились оглушительными фанфарами. Джезаль стиснул застучавшие зубы и прищурил глаза, выжидая, пока уляжется звонкое эхо. Лорд-камергер гневно обернулся к оповестителю, глядевшему на новоприбывших с открытым ртом.
— Ну? — прошипел Хофф.
Оповеститель очнулся:
— Э-э… ну разумеется! Господа и дамы, мне выпала великая честь представить вам… — Он замолчал, набирая полную грудь воздуха. — Его императорское высочество, короля Инглии, Старикланда и Срединных земель, протектора Вестпорта и Дагоски, его августейшее величество Гуслава Пятого, верховного короля Союза!
В зале послышался шорох: каждый из присутствующих сполз со своего сиденья, опустившись на одно колено.
В двери медленно вплыл королевский паланкин, который несли на плечах еще шестеро безликих рыцарей. Сам король восседал наверху в золоченом кресле, обложенный пышными подушками. Он слегка покачивался из стороны в сторону и озирался вокруг. Выражение его лица было озадаченное, как у человека, уснувшего пьяным и проснувшегося в незнакомой комнате.
Он выглядел ужасно: непомерно тучный и расползшийся, словно громадная гора, укутанная в меха и красный шелк. Его голова ушла в плечи под тяжестью огромной сверкающей короны, выпуклые глаза казались остекленевшими, под ними залегли большие темные мешки. Розовый кончик языка беспрестанно метался по бледным губам. Толстые обвислые щеки и валик жира на шее создавали впечатление, будто лицо Гуслава слегка подтаяло и понемногу стекает с черепа.
Так выглядел верховный король Союза, и Джезаль наклонил голову еще ниже, когда паланкин приблизился.
— О, — промямлил его августейшее величество с рассеянным видом, словно что-то позабыл, — прошу вас, встаньте.
Зал снова наполнился шорохом, пока все поднимались и рассаживались по местам. Король повернулся к Хоффу, его лоб прорезали глубокие морщины. Джезаль услышал, как он тихо спросил:
— Почему я здесь?
— Северяне, ваше величество.
— Ах, да! — Глаза короля прояснились. Он помолчал. — А что с ними такое?
— Э-э…
Но лорд-камергер был избавлен от необходимости отвечать, поскольку в этот момент открылись двери в другом конце зала — те самые, через которые входил сюда Джезаль. Два очень необычных человека вступили в зал и направились к собранию по центральному проходу.
Один — убеленный сединами старый воин со шрамом, слепой на один глаз. Он нес в руках деревянный ларец. Другой был одет в плащ с капюшоном, полностью закрывавшим лицо, а ростом этот пришелец был настолько огромен, что с его появлением все пропорции в зале как будто исказились. Скамьи, столы, даже стражники внезапно показались маленькими, игрушечными копиями самих себя. По мере приближения великана несколько лордов, сидевших у самого прохода, съежились и отодвинулись подальше. Джезаль нахмурился; вид гиганта в капюшоне не обещал хороших новостей, что бы ни говорил Хофф. Гулкий купол помещения наполнился тревожными перешептываниями. Северяне тем временем уже стояли на вымощенном плитами полу перед высоким столом.
— Ваше величество, — проговорил оповеститель и склонился так низко, что ему приходилось поддержать себя, опершись на жезл, — открытый совет предоставляет слово Фенрису Ужасающему, посланнику Бетода, короля Севера, и его переводчику Ганзулу Белому Глазу!
Король, не обращая на оповестителя никакого внимания, беззаботно глазел в одно из больших окон в полукруглой стене — возможно, любовался тем, как свет проникает через восхитительные витражи. Однако когда к нему обратился старый одноглазый воин, он резко поднял голову и огляделся, качнув жирными щеками.
— Ваше величество, я явился к вам с братским приветствием от моего повелителя Бетода, короля Севера.
В Круге лордов воцарилось мертвое молчание, и скрип перьев звучал теперь неестественно громко. Старый воин с неловкой усмешкой кивнул в сторону огромной фигуры в капюшоне, стоящей рядом с ним:
— А Фенрис Ужасающий принес вам предложение от Бетода. От короля к королю. От Севера — Союзу. Предложение и дар.
Он поднял деревянный ларец, который держал в руках. Лорд-камергер самодовольно усмехнулся:
— Выскажите сначала ваше предложение.
— Это предложение мира. Вечного мира между двумя нашими великими народами.
Белый Глаз снова поклонился, и Джезаль признал, что его манеры безупречны. Совсем не то, чего ожидаешь от дикарей с холодного далекого Севера. Такие благообразные речи могли бы успокоить собрание, если бы не гигант в капюшоне, нависающий над одноглазым старцем, подобно черной тени.
Тем не менее при упоминании о мире на лице короля появилась слабая улыбка.
— Это хорошо, — пробормотал он. — Превосходно. Мир. Отлично. Мир — это хорошо.
— Взамен он просит лишь одну маленькую вещь, — продолжал Белый Глаз.
Лицо лорд-камергера внезапно помрачнело, но было уже слишком поздно.
— Ему надо только назвать ее, — сказал король, снисходительно улыбаясь.
Человек в капюшоне сделал шаг вперед.
— Инглия, — прошипел он.
На какой-то миг все замерло, затем зал взорвался шумом. С галереи для публики донесся шквал недоверчивого смеха. Мид снова стоял на ногах и что-то кричал, его лицо побагровело. Фуйл, шатаясь, поднялся со скамьи, но упал обратно, задыхаясь от кашля. Гневные вопли дополнились насмешливым улюлюканьем. Король оглядывался по сторонам, как испуганный кролик.
Джезаль не отрывал глаз от человека в капюшоне. Он увидел, как огромная рука выскользнула из-под ниспадающего рукава и потянулась к застежке плаща. Джезаль удивленно моргнул. Кожа гиганта действительно была синяя? Или это обман зрения, луч света, пропущенный через витражное стекло? Плащ упал на пол.
Джезаль сглотнул. Его кровь громко стучала в висках. Такое же чувство испытываешь, когда смотришь на ужасную рану: чем больше отвращения, тем труднее отвести глаза. Смех затих, крики смолкли, огромное пространство стало ужасающе тихим.
Без плаща Фенрис Ужасающий казался еще огромнее. Он возвышался, как башня, над своим съежившимся переводчиком. Без всякого сомнения, это самый крупный человек, какого Джезаль когда-либо видел, — если это вообще человек. Его лицо находилось в непрестанном движении, оно подергивалось, ухмылялось. Его вытаращенные глаза дергались и мигали, обводя безумным взглядом собравшихся людей. Его тонкие губы то улыбались, то морщились, то вытягивались в одну суровую черту, ни на минуту не оставаясь в покое. Но все это выглядело почти нормальным по сравнению с другой его странностью.
Всю левую сторону тела Фенриса, от головы до пальцев ног, покрывали письмена.
Корявые руны были начертаны по левой половине его выбритой головы, на веке, на губах, на щеке, на ухе. Огромная левая рука стала синей от крошечных букв, вытатуированных повсюду, начиная с бугрящегося плеча до кончиков длинных пальцев. Даже его босая левая нога была исписана странными буквами. Громадный, не похожий на человека, разрисованный монстр стоял в самом сердце правительства Союза! Джезаль был потрясен.
Вокруг высокого стола стояли четырнадцать рыцарей-телохранителей — отлично обученные бойцы из знатных семей. Человек сорок стражников, таких же, как Джезаль, занимали места вдоль стен — все закаленные ветераны. Их силы превосходили двоих северян в соотношении больше чем двадцать к одному, к тому же они были вооружены самыми лучшими клинками из королевских арсеналов. Фенрис Ужасающий не имел никакого оружия. Невзирая на огромный размер и невероятный вид, он не мог представлять для них угрозу.
Однако Джезаль не чувствовал себя защищенным. Он чувствовал свое одиночество, слабость, беспомощность и ужасный страх. Кожу покалывало, во рту пересохло. Ему внезапно отчаянно захотелось бежать отсюда, спрятаться и никогда не вылезать из укрытия.
Это испытывал не только Джезаль и не только те, кто сидел за высоким столом. Гневный смех сменялся изумленным бормотанием по мере того, как разрисованный великан медленно двигался в центре круглого зала, обводя бегающим взглядом толпу. Мид растерял весь свой гневный запал и съежился на скамье. Двое высокопоставленных лиц в переднем ряду просто перелезли через спинки своих кресел, чтобы отойти подальше от Фенриса. Другие отводили взгляды или закрывали лица руками. Один из солдат уронил копье, и оно с громким стуком упало на пол.
Фенрис Ужасающий неспешно повернулся к высокому столу и поднял огромный татуированный кулак, раскрывая расщелину рта; его лицо передернулось отвратительной судорогой.
— Инглия! — завопил он еще громче и, бесспорно, еще ужаснее, чем это когда-либо удавалось лорд-камергеру.
Эхо его голоса отразилось от высокого купола зала и раскатилось вдоль изгиба стен, наполнив огромное пространство пронзительными отзвуками.
Один из рыцарей-телохранителей неловко попятился, с лязгом врезавшись закованной в латы ногой в край высокого стола.
Король подался назад и сжался в комок. Он прикрывал лицо рукой, выглядывая испуганным глазом в щель между пальцами. Корона на его голове ходила ходуном.
Один из писцов выронил перо из обессилевших пальцев. Рука другого, замершего с раскрытым ртом, по привычке двигалась по странице, коряво выписывая произнесенное слово по диагонали, поверх аккуратных строчек: «Инглия».
Лицо лорд-камергера покрыла восковая бледность. Он медленно протянул руку к своему кубку, поднес его к губам… Кубок был пуст. Хофф осторожно поставил его обратно на стол, но рука тряслась, и донышко задребезжало на деревянной поверхности. Он помолчал еще мгновение, тяжело дыша.
— Очевидно, что это предложение неприемлемо, — наконец проговорил он.
— Очень жаль, — отозвался Ганзул Белый Глаз. — Но еще остался наш подарок.
Все глаза обратились к нему.
— У нас на Севере есть обычай. Когда два клана разделяет кровь и есть угроза войны, каждая сторона выдвигает своего бойца, чтобы он сразился за свой народ. Таким образом спор может быть разрешен… одной-единственной смертью. — Он медленно поднял крышку деревянного ларца. Внутри лежал длинный нож с отполированным до зеркального блеска клинком. — Его мощь король Бетод прислал сюда Ужасающего не только в качестве своего посланника, но и в качестве своего бойца. Ужасающий будет сражаться за Инглию, если кто-нибудь из вас захочет помериться с ним силами. Тогда вы сможете не вступать в войну, которую никогда не выиграете. — Он протянул ларец разрисованному монстру. — Вот дар, который я принес вам от моего повелителя, и не может быть дара щедрее… Ваши жизни!
Правая рука Фенриса метнулась к ларцу и выхватила из него нож. Он высоко поднял его, и клинок блеснул в цветном луче света, падавшем из огромного окна. В этот миг рыцари должны были броситься вперед, Джезаль должен был вытащить шпагу, каждый должен был поспешить на защиту короля. Но никто не пошевелился. Все разинули рты и воззрились на этот поблескивающий стальной зуб.
Клинок устремился вниз. Он легко прошел сквозь кожу и плоть, пока лезвие не погрузилось по самую рукоять. Окровавленное острие показалось с тыльной стороны татуированной левой руки Фенриса. Лицо гиганта дернулось, но не больше, чем обычно. Клинок гротескно задвигался в его ладони, когда он вытянул пальцы и поднял левую руку вверх, чтобы люди могли ее видеть. Капли крови размеренно стучали по полу Круга лордов.
— Кто станет биться со мной? — вскричал великан, вытягивая шею с выступившими толстыми веревками жил. Его голос терзал слух.
Абсолютная тишина. Оповеститель, стоявший ближе всех к Ужасающему, опустился на колени, потерял сознание и повалился лицом вниз.
Фенрис взглянул на самого крупного из рыцарей, стоявших возле стола. Тот был на целую голову ниже его.
— Ты? — прошипел он.
Несчастный попятился, со скрежетом задевая закованной в доспехи ногой об пол. Без сомнения, он жалел, что не родился карликом.
На полу под локтем Фенриса разрасталась лужица темной крови.
— Ты? — рявкнул он дан Миду.
Молодой человек посерел и задрожал, стуча зубами.
Напряженный взор мигающих глаз великана прошелся по пепельным лицам всех, кто сидел за высоким столом. Джезаль ощутил, как у него перехватило горло, когда взгляд Фенриса встретился с его взглядом: — Ты?
— Вообще-то я не против, но сегодня вечером я ужасно занят. Может быть, лучше завтра?
Это совсем не его голос. Он определенно не собирался говорить ничего подобного. Но кто же мог такое сказать? Слова самоуверенно и беззаботно всплыли к позолоченному куполу у него над головой.
Раздались отдельные смешки, даже крик «браво!» откуда-то с задних рядов, но взгляд Фенриса не оторвался от Джезаля ни на мгновение. Великан подождал, пока звуки замрут; затем его рот искривился в отвратительной усмешке.
— Ну, значит, завтра, — прошептал он.
В животе у Джезаля внезапно что-то мучительно перевернулось. Серьезность ситуации навалилась на него тонной камней. Неужели именно он? Он будет драться?
— Нет.
Это произнес лорд-камергер. Он был по-прежнему бледен, но в его голосе зазвучала прежняя сила. Джезаль взял себя в руки и стал мужественно сдерживать бунт своего кишечника.
— Нет! — снова рявкнул Хофф. — Не будет никаких дуэлей! Нет никакого спора, который надо разрешать! Инглия — это часть Союза согласно древнему закону!
Ганзул Белый Глаз тихо рассмеялся.
— Древнему закону? Инглия — это часть Севера. Две сотни лет назад там жили северяне, и жили свободно. Вам понадобилось железо, поэтому вы переплыли море, перерезали всех и украли их землю! Или это и нужно называть самым древним из законов: сильный берет у слабого то, что хочет? — Его глаза сузились. — Такой закон у нас тоже есть!
Фенрис Ужасающий вырвал нож из своей ладони. На плиты пола упало несколько последних капель крови — и все, не осталось ни раны, ни малейшей отметины на татуированной плоти. Нож со стуком упал на плиты и остался лежать в луже крови у ног великана. Фенрис в последний раз обвел собрание безумным взглядом, повернулся и зашагал через зал и вверх по проходу. Лорды и делегаты при его приближении отползали подальше.
Ганзул Белый Глаз низко поклонился.
— Возможно, придет время, и вы пожалеете о том, что не приняли наше предложение. Или наш подарок. Вы еще услышите о нас, — спокойно сказал он и поднял вверх три пальца, показывая их лорд-камергеру. — Когда настанет срок, мы пошлем вам три знака.
— Посылайте хоть триста, если вам угодно, — гаркнул Хофф, — но ваш балаган закончен!
Ганзул Белый Глаз кивнул, благожелательно улыбаясь.
— Вы еще услышите о нас, — повторил он.
Он повернулся и пошел вслед за Фенрисом Ужасающим к выходу из Круга лордов. Огромные двери со стуком захлопнулись. Перо ближайшего к Джезалю писца слабо царапало по бумаге: «Вы еще услышите о нас».
Федор дан Мид повернулся к лорд-камергеру. Он стиснул зубы, его красивые черты исказились от ярости.
— Это и есть ваши хорошие новости, которые я должен передать отцу? — завопил он.
Открытый совет взорвался — крики, рев, оскорбления. Полный хаос.
Хофф вскочил на ноги, опрокинув стул. Он говорил какие-то гневные слова, но даже его голос потонул в общем шуме. Разъяренный Мид повернулся к нему спиной и ринулся к выходу. Другие делегаты с инглийской стороны зала угрюмо поднялись с мест и пошли за сыном своего лорд-губернатора. Хофф смотрел им вслед, пепельно-серый от гнева, и беззвучно шевелил губами.
Джезаль видел, как король медленно убрал руку от лица и наклонился к лорд-камергеру.
— А скоро придут эти северяне? — шепотом спросил он.
Логен глубоко вдохнул, наслаждаясь забытым ощущением прохладного ветерка на свежевыбритом подбородке, и обратил взор на окружающий пейзаж.
Было ясно, самое начало дня. Рассветный туман почти рассеялся, и с балкона перед комнатой Логена, расположенной высоко над землей, в боковой части одной из башен библиотеки, открывался вид на мили вокруг. Впереди лежала огромная долина, резко разделяющаяся на разноцветные слои. Самый верхний слой, серый и одутловато-белый — это покрытое облаками небо. Затем шла зубчатая линия черных утесов, окружавших озеро, а за ними проступали другие горы, тускло-коричневые. Дальше следовала темная зелень поросших лесом склонов и тонкая загибающаяся полоска серой гальки на берегу. И все это отражалось в тихом зеркале озера — перевернутый мир, наполненный тенями.
Логен опустил взгляд на свои руки, растопырив пальцы на выщербленном ветрами камне парапета. Ни грязи, ни засохшей крови под растрескавшимися ногтями. Руки были бледными, мягкими, розоватыми, незнакомыми. Даже струпья и ссадины на костяшках пальцев почти зажили. Так много времени прошло с тех пор, когда Логен в последний раз был чистым, что он уже забыл, каково это. Его новая одежда царапала кожу, лишенную обычного защитного слоя грязи, жира и засохшего пота.
Он глядел на спокойное озеро, дочиста вымытый и досыта накормленный, и чувствовал себя совсем другим человеком. Какое-то мгновение он сомневался, кем обернется этот новый Логен, но голый камень парапета по-прежнему глядел на него в прореху на месте недостающего пальца. Это нельзя исцелить. Он был все тот же Девятипалый, Девять Смертей, и всегда им останется. Разве что потеряет еще несколько пальцев. Но пахло от него теперь значительно лучше, этого нельзя не признать.
— Хорошо ли ты спал, мастер Девятипалый? — выглянул на балкон Уэллс.
— Как дитя.
У Логена не хватило духа сказать старому слуге, что он спал снаружи. В первую ночь он попробовал уснуть на кровати: крутился и ворочался, не в состоянии найти общий язык с непривычно мягким матрасом и теплыми одеялами. Потом он попробовал перелечь на пол. Это было уже лучше, однако воздух комнаты по-прежнему казался душным и затхлым. Потолок нависал над головой и, казалось, сползал все ниже, угрожая раздавить спящего всей тяжестью громоздящегося сверху камня. И только когда Логен, укрывшись старой курткой, улегся на жесткие плиты балкона — прямо под открытым небом с облаками и звездами, — сон пришел к нему. Некоторые привычки трудно преодолеть.
— К тебе посетитель, — сказал Уэллс.
— Ко мне?
В дверь спальни просунулась голова Малахуса Ки. Мешки под его глазами немного уменьшились, кожа уже не была бесцветной, а на кости наросло кое-какое мясо. Он больше не походил на живой труп — просто выглядел изможденным и больным, как в тот день, когда Логен впервые встретился с ним. Логен подозревал, что здоровым Ки и не был никогда.
— Ха! — воскликнул Логен. — Ты все-таки выжил!
Ученик мага утомленно кивнул и потащился через комнату к выходу на балкон. Он завернулся в толстое одеяло, которое волочилось по полу и мешало двигаться. Малахус спотыкающейся походкой вышел на воздух и остановился, раздувая ноздри и жмурясь на холодном утреннем воздухе.
Логен сам не ожидал, что так ему обрадуется. Он хлопнул его по спине, словно старого друга, возможно даже с излишним пылом. Ученика шатнуло вперед, он запутался ногами в одеяле и упал бы, если бы Логен не поддержал его.
— Я еще не совсем в форме, — пробормотал Ки, слабо улыбаясь.
— Ты выглядишь гораздо лучше, чем в последний раз, когда я тебя видел.
— И ты. Я вижу, ты расстался с бородой, да и с тем запахом тоже. Еще бы поменьше шрамов, и будет совсем цивилизованный вид.
Логен поднял вверх руки:
— Все, кроме этого.
Уэллс вынырнул из двери на яркий утренний свет. В руке он держал кусок ткани и нож.
— Могу ли я посмотреть на твою руку, мастер Девятипалый?
Логен почти забыл про порез. На повязке не было свежей крови, и когда он развернул ее, то увидел длинный красно-бурый струп от кисти почти до самого локтя, окруженный новой розовой кожей. Рана уже не болела, только чесалась. Порез пересекал два старых шрама. Один — рваный и серый, рядом с запястьем — он получил во время поединка с Тридуба много лет назад. Логен сморщился при воспоминании о той схватке. Откуда у него второй шрам, он не помнил. Это могло быть что угодно.
Уэллс нагнулся и ощупал кожу рядом с порезом. Ки настороженно выглядывал из-за его плеча.
— Все идет хорошо. Твои раны быстро заживают.
— У меня большой опыт.
Уэллс поднял голову, взглянул Логену в лицо и скользнул взглядом по отметине на лбу, уже превратившейся в розовую полоску.
— Я вижу, — отозвался он. — Будет ли глупо с моей стороны посоветовать тебе в будущем избегать острых предметов?
Логен рассмеялся:
— Поверишь или нет, но я и в прошлом всегда старался их избегать. Однако они, похоже, сами находят меня, несмотря на мои усилия.
— Что ж, — проговорил старый слуга, отрезая новую полосу материи и бережно обматывая ею предплечье. — Будем надеяться, это будет последняя твоя перевязка.
— Будем надеяться, — откликнулся Логен, сгибая и разгибая пальцы. — Будем надеяться.
Однако он очень сомневался в этом.
— Завтрак скоро подадут, — сказал напоследок Уэллс, оставляя Логена и Ки вдвоем на балконе.
Они немного постояли молча. Потом ветер с долины обдал их холодом, и Малахус поежился, плотнее закутываясь в одеяло.
— Скажи мне… Там, у озера… Ты ведь мог оставить меня. Я бы на твоем месте так и поступил.
Логен нахмурился. В прежние времена он бы сделал именно так и не вспомнил об этом после; но все меняется.
— Мне приходилось бросать людей, — ответил он. — И чертовски устал от этого.
Ученик задумчиво сморщил губы и стал рассматривать долину, леса и дальние горы.
— Я никогда прежде не видел, как убивают человека.
— Тебе повезло.
— А ты, значит, видел много смертей?
Логен вздрогнул. В молодости он охотно ответил бы на такой вопрос. Он начал бы хвастаться, гордо перечислять сражения, в которых побывал, и названных, которых убил. Но в какой-то момент он перестал гордиться этими подвигами — он не осознал когда. Это происходило постепенно, по мере того как войны становились все более кровавыми, причины подменялись поводами, а друзья один за другим возвращались в грязь. Логен потер ухо и нащупал глубокую выемку, давным-давно проделанную мечом Тул Дуру. Он мог промолчать, но ему хотелось быть откровенным.
— Я участвовал в трех войнах, — начал он. — В семи больших сражениях. В бесчисленных рейдах, стычках, отчаянных оборонах и кровавых битвах всех сортов. Я сражался в пургу, в бурю, в полуночной тьме. Я сражался всю свою жизнь — то с одним врагом, то с другим, то с одним другом, то с другим. Я мало что знал, кроме войны. Я видел, как людей убивали за сказанное слово, за брошенный взгляд, вообще ни за что. Однажды женщина пыталась заколоть меня ножом за то, что я убил ее мужа, и я бросил ее в колодец. И это далеко не самое худшее. Жизнь для меня стоила меньше, чем грязь под ногами…
Я бился в десяти поединках и выиграл их все, но я сражался не на той стороне и исходил из ложных побуждений. Я был безжалостен, жесток и труслив. Я поражал людей в спину, сжигал, топил, заваливал камнями, убивал их спящими, безоружными, убегающими. Я и сам не раз убегал. Я мог обмочиться от страха. Я умолял, чтобы меня оставили в живых. Я получил много тяжелых ран, я кричал и плакал от боли, как младенец, у которого отобрали материнскую грудь. Не сомневаюсь, что мир был бы лучше, если бы меня убили много лет назад, но этого не случилось, и я не знаю почему.
Он опустил взгляд на свои руки, лежащие на камне, чистые и розовые.
— Не много найдется людей, у которых на руках было бы больше крови, чем у меня. Я ни одного такого не знаю. Девять Смертей — так меня называют мои враги, а у меня их куча. Все больше врагов, все меньше друзей. Кровь не дает тебе ничего, кроме новой крови. Теперь она преследует меня, ходит за мной повсюду как тень, и так же, как от тени, я не могу от нее избавиться. Я и не должен от нее избавляться. Я заслужил ее, я получил по заслугам. Я всюду искал ее, и таково мое наказание.
Все было сказано. Логен глубоко, прерывисто вздохнул и уставился на озеро внизу. Он не решался взглянуть на человека рядом с собой, не хотел видеть выражения его лица. Приятно ли узнать, что у тебя в приятелях ходит Девять Смертей? Человек, унесший больше жизней, чем чума. Они никогда не смогут стать друзьями — слишком много трупов разделяет их.
А потом он почувствовал, как ладонь Ки хлопнула его по плечу.
— Ну, это все так, — сказал тот, улыбаясь от уха до уха, — но ты спас мне жизнь, и я чертовски благодарен тебе за это.
— В этом году я спас одного человека и убил лишь четверых. Я заново родился!
Они какое-то время смеялись вместе, и это было хорошо.
— Ну, Малахус, я вижу, что ты снова с нами! — раздался голос позади.
Они обернулись. Ки споткнулся об одеяло и зашатался. Первый из магов стоял в дверном проеме, одетый в длинную белую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Логену он по-прежнему казался больше похожим на мясника, чем на волшебника.
— Мастер Байяз… э-э… я как раз собирался повидать вас, — запинаясь, вымолвил Ки.
— Вот как? Значит, очень удачно сложилось, что я сам пришел к тебе, — ответил маг и шагнул на балкон. — Я так думаю: если человек чувствует себя достаточно здоровым для того, чтобы разговаривать, смеяться и выходить на открытый воздух, то он, несомненно, в силах читать, заниматься и развивать свой слабый ум. Что скажешь на это?
— Несомненно…
— Именно так! Скажи мне, как продвигаются твои занятия?
Несчастный ученик выглядел совершенно обескураженным.
— Но ведь они были в некотором роде… прерваны? — пробормотал он.
— То есть за то время, пока ты блуждал по горам, ты нисколько не продвинулся в изучении «Основ высокого искусства» Иувина?
— Э-э… нет… нисколько не продвинулся.
— А твои знания в области истории — сильно ли они углубились, пока мастер Девятипалый тащил тебя на плечах в библиотеку?
— Э-э… должен признаться… нет, не сильно.
— Но упражнения, медитации — конечно, ты практиковал их, лежа без сознания на прошлой неделе?
— Ну, э-э… нет, боюсь, в бессознательном состоянии я… э-э…
— Так ответь мне, много ли ты преуспел в учении? Или ты забросил занятия и отстал?
Ки уставился в пол.
— Я отставал еще тогда, когда уезжал отсюда.
— Но ты скажешь мне, где собираешься провести этот день?
Ученик поднял голову и с надеждой произнес:
— За моим столом?
— Превосходно! — Байяз широко улыбнулся. — Я собирался предложить то же самое, но ты опередил меня! Твое стремление учиться делает тебе честь!
Ки бешено закивал и поспешил к двери, волоча край своего одеяла по плитам пола.
— Бетод приближается, — буркнул Байяз. — Он будет здесь уже сегодня.
Улыбка Логена угасла, горло перехватило. Ему вспомнилась последняя встреча с самозваным королем Севера: он лежал, распростертый по полу в зале дворца Бетода в Карлеоне, избитый, сломленный и крепко закованный в цепи. Его кровь капала на солому, и он ждал смерти. А потом, без всяких объяснений, его отпустили. Вышвырнули из ворот вместе с Ищейкой, Тридуба, Слабейшим и остальными, приказав никогда не возвращаться. Никогда. Первый раз в жизни Бетод выказал толику милосердия. И последний — Логен не сомневался.
— Сегодня? — переспросил он, стараясь говорить спокойным голосом.
— Да, и очень скоро. Король Севера! Ха! Какая самонадеянность! — Байяз искоса взглянул на Логена. — Он собирается просить меня об услуге, и я бы хотел, чтобы ты при этом присутствовал.
— Ему это не понравится.
— Вот именно.
Ветер как будто стал холоднее. Все происходило слишком быстро — даже если позабыть о той встрече с Бетодом. Но если нужно что-то сделать, лучше действовать скорее, чем жить в страхе перед действием. Так сказал бы его отец. Поэтому Логен набрал в грудь воздуха, расправил плечи и проговорил:
— Я приду.
— Отлично. Теперь нам не хватает только одной вещи.
— Какой?
Байяз ухмыльнулся.
— Тебе нужно оружие.
В подвалах под библиотекой было сухо и темно, а путь по ним оказался очень, очень запутанным. Логен и маг взбирались вверх по ступенькам, потом спускались вниз, огибали углы, открывали двери, сворачивали то налево, то направо. Это место казалось настоящей западней. Логен боялся потерять из виду колеблющееся пламя факела, который нес волшебник, — без него можно запросто застрять в подземелье навсегда.
— Здесь внизу сухо. Сухо и хорошо, — говорил Байяз сам себе, и его голос разносился эхом по коридору, сливаясь с шорохом шагов. — Для книг нет ничего хуже сырости… И для оружия тоже.
Он внезапно остановился возле тяжелой двери, слегка толкнул ее, и она беззвучно распахнулась.
— Посмотри-ка! Ее не открывали годами, а петли до сих пор скользят как по маслу! Вот настоящее мастерство! Почему никому больше нет никакого дела до мастерства?
Не дожидаясь ответа, Байяз переступил порог, и Логен пошел за ним.
Факел волшебника осветил длинный низкий зал со стенами из грубо вытесанных каменных блоков; дальний конец помещения терялся в тени. Вдоль стен тянулись ряды полок, пол был завален ящиками и подставками, и прямо на них громоздилось огромное множество всевозможного оружия и доспехов. Клинки, пики, полированные металлические и деревянные поверхности отблескивали в пляшущем свете факела, когда Байяз медленно пробирался вперед между грудами оружия.
— Неплохая коллекция, — пробормотал Логен, следуя за магом сквозь эту неразбериху.
— В основном здесь старое барахло, но должны быть и кое-какие стоящие вещи. — Байяз взял в руки шлем, прилагавшийся к древним позолоченным латам, нахмурился и стал его рассматривать. — Что скажешь об этом?
— Я никогда не разбирался в доспехах.
— Да, пожалуй, по тебе заметно… Все это, осмелюсь сказать, очень хорошо, пока ты сидишь на лошади. Но если тебе предстоит путешествие на своих двоих, латы будут обузой. — Он кинул шлем обратно на подставку, но не отошел, а продолжал задумчиво рассматривать доспехи. — Слушай, а если его надеть, как же потом мочиться?
Логен нахмурился.
— Ну… — начал он, но Байяз уже двигался дальше, унося с собой свет.
— Ты в свое время, должно быть, попробовал в деле немало оружия, мастер Девятипалый. Что ты предпочитаешь?
— У меня почти не было собственного оружия, — ответил Логен, нагибаясь и пролезая под ржавой алебардой, склонившейся со стойки. — Боец на поединках никогда не знает, каким оружием ему придется сражаться.
— А, ну да, конечно.
Байяз взял в руки длинное копье со зловещим зазубренным наконечником и несколько раз взмахнул им в воздухе. Логен предусмотрительно отступил на шаг назад.
— Какая убийственная штука. С таким оружием можно припереть противника к стенке. Одна беда: человеку с копьем требуется много друзей, и всем им тоже нужны копья, — заключил Байяз, сунул копье обратно на полку и двинулся дальше. — Вот это выглядит устрашающе.
Маг взялся за узловатую рукоять огромной двусторонней секиры и попытался ее поднять.
— Черт! — воскликнул он; на его шее вздулись вены. — Тяжелая! — Он со стуком опустил секиру на место, отчего задрожала вся стойка. — Такой штукой можно убить человека. Рассечь его точно надвое! Если он согласится постоять спокойно.
— Вот кое-что получше, — сказал Логен.
Это был простой меч в ножнах из вытертой коричневой кожи.
— О да, несомненно! Гораздо, гораздо лучше. Этот клинок — работа Канедиаса, самого мастера Делателя, — отозвался Байяз. Он передал свой факел Логену и снял длинный меч с полки. — Тебе никогда не приходило в голову, мастер Девятипалый, что меч — особое оружие? Секиры, палицы и все такое прочее — они тоже грозные, тоже несут смерть. Но они висят на поясе, как бессловесные твари.
Байяз окинул взглядом эфес меча: цельный холодный металл, отмеченный неглубокими желобками для более прочного захвата, поблескивал в свете факела.
— Но меч… у меча есть голос.
— Что?
— Когда он в ножнах, он, разумеется, мало что может сказать. Но стоит положить руку на эфес, и он начинает шептать в ухо твоего врага. — Маг крепко обхватил пальцами рукоять. — Мягкое предупреждение. Слова предостережения. Ты слышишь их?
Логен медленно кивнул.
— А теперь, — вполголоса продолжал Байяз, — сравни это с мечом, наполовину вытащенным из ножен.
Около фута металла с лязгом выдвинулось из ножен; возле рукояти сияла единственная серебряная буква. Сам клинок был тусклым, но его лезвие отсвечивало холодным ледяным блеском.
— Так он говорит громче, не правда ли? Он угрожает. Он обещает смерть. Ты слышишь?
Логен снова кивнул, не отрывая взгляда от сверкающего лезвия.
— А теперь сравни это с мечом обнаженным!
Байяз с тихим звоном выхватил длинный клинок из ножен и поднял его так, что конец меча завис в воздухе в нескольких дюймах от Логенова лица.
— Теперь он кричит, не так ли? Он вызывает на бой! Он ревет, призывая к схватке! Ты слышишь это?
— М-м-м, — промычал Логен, отклоняясь назад. Он уставился на блестящее острие.
Байяз опустил меч и мягко убрал в ножны, к облегчению Логена.
— Да, у меча есть голос. Секиры и палицы тоже смертоносны, но меч — оружие изысканное, предназначенное для утонченных людей. Я думаю, что ты, мастер Девятипалый, утонченнее, чем выглядишь со стороны. — Байяз протянул меч Логену, который удивленно нахмурился. Его уличали во многих вещах, но в утонченности еще никогда. — Считай это подарком. В благодарность за твои хорошие манеры.
Логен ненадолго задумался. Он лишился настоящего оружия еще до того, как пересек горы, и не очень жаждал обрести его снова. Но Бетод наступает, он скоро будет здесь. Лучше иметь оружие, не желая того, чем желать, не имея. Гораздо лучше. Надо смотреть правде в глаза.
— Спасибо тебе, — сказал Логен, принимая у Байяза меч и отдавая ему факел. — Наверное…
В камине потрескивал небольшой огонь, а в комнате было тепло, спокойно и уютно.
Но Логен не чувствовал умиротворения. Нервный, издерганный и испуганный, как всегда перед поединком, он стоял возле окна и глядел на двор внизу. Бетод приближался, он был где-то там, снаружи: двигался по дороге через лес, или проезжал между двух камней, или пересекал мост, или въезжал в ворота.
Первый из магов не выказывал признаков тревоги. Он удобно устроился в кресле, положив ноги на стол рядом с длинной деревянной трубкой, и с легкой улыбкой листал маленькую книжку в белом переплете. Он был само спокойствие, и от этого Логен чувствовал себя еще хуже.
— Хорошая? — спросил Логен.
— О чем ты?
— О книге.
— О да. Это лучшая из книг — «Основы высокого искусства» Иувина, краеугольный камень моего ордена. — Байяз махнул свободной рукой в направлении полок, закрывавших две стены, где аккуратными рядами стояли несколько сотен точно таких же книжек. — Это все она. Одна книга.
— Одна? — Взгляд Логена скользнул по толстым белым корешкам. — Чертовски длинная книга! И ты все прочел?
Байяз усмехнулся:
— О да, и не один раз. Каждый, кто принадлежит к моему ордену, должен прочесть ее, а под конец сделать собственную копию. — Он перевернул книжку так, чтобы Логен мог видеть текст. Страницы были густо исписаны рядами аккуратных, но непонятных символов. — Эту написал я сам много лет назад. Тебе тоже стоит прочесть ее.
— Я вообще-то не силен в чтении.
— Вот как? — спросил Байяз. — Жаль.
Он перевернул страницу и продолжал читать.
— А как насчет вон той? — спросил Логен. Он заметил еще одну книгу, одиноко лежавшую на самой верхней полке: толстый черный том, потрепанный, с исцарапанной обложкой. — Ее тоже написал этот Иувин?
Байяз нахмурился и посмотрел на книгу.
— Нет. Эта написана его братом. — Он встал с кресла, дотянулся до тома и стащил его с полки. — Здесь знание другого рода…
Он выдвинул ящик стола, сунул туда черную книгу и задвинул ящик обратно.
— Пусть лучше полежит отдельно, — пробормотал он, усаживаясь обратно в кресло и вновь раскрывая «Основы высокого искусства».
Логен глубоко вдохнул и положил левую руку на рукоять меча. Металл холодил ладонь, и это ощущение не успокаивало. Логен отпустил меч, снова повернулся к окну и посмотрел в глубь двора. У него перехватило дыхание:
— Бетод. Он здесь.
— Отлично, отлично, — рассеянно пробормотал Байяз. — Кого он привел с собой?
Логен присмотрелся к трем фигурам во дворе.
— С ним Скейл, — ответил он мрачно. — И какая-то женщина. Я ее не узнаю. Они спешиваются. — Логен облизнул сухие губы. — Входят внутрь.
— Да-да, — проворчал Байяз. — Именно так и поступают люди, когда хотят встретиться. Постарайся успокоиться, друг мой. Дыши глубже.
Логен прислонился к беленой стене, сложил руки на груди и сделал глубокий вдох. Это не помогло: твердый комок беспокойства в его груди сжался еще сильнее. Он уже слышал тяжелые шаги в коридоре за дверью. Потом дверная ручка повернулась.
Скейл вошел в комнату первым. Старший сын Бетода был дородным даже в детстве, но с тех пор, как Логен видел его в последний раз, он растолстел чудовищным образом. Его голова, похожая на булыжник, как будто наросла на самой верхушке горы мускулов; череп у него был значительно уже шеи, мощная челюсть, плоский обрубок носа и самодовольные маленькие глазки навыкате. Тонкий рот кривила постоянная усмешка, совсем как у его младшего брата Кальдера, но в данном случае в ней было меньше коварства и куда больше жестокости. На его бедре висел тяжелый палаш, и Скейл ни на секунду не отнимал от него свою мясистую руку, злобно взирая на Логена и каждой порой источая ненависть.
Следом вошла женщина. Очень высокая, стройная и бледная, она выглядела болезненно. Ее раскосые глаза были столь же узкими и холодными, сколь глаза Скейла были выпученными и злыми. Густо наложенная на веки черная краска делала их еще уже и холоднее. На длинных пальцах сверкали золотые кольца, на тонких запястьях — золотые браслеты, на белой шее — золотые цепочки. Женщина обвела комнату ледяным взглядом голубых глаз, и каждая новая вещь, которую она замечала, поднимала ее к новым высотам отвращения и презрения: сперва мебель, затем книги, потом Логен, а больше всего — сам Байяз.
Самозваный король Севера вошел последним — внушительный как никогда, в богатом одеянии из дорогой узорной ткани и редкого белоснежного меха. На его плечах лежала тяжелая золотая цепь, а голову венчал золотой венец, где сиял алмаз размером с птичье яйцо. Морщин на улыбающемся лице Бетода прибавилось, волосы и бороду тронула седина, но он оставался высоким и энергичным. В его благообразном облике появилось больше властности, мудрости и даже величия. Он являл собой идеальный образ выдающегося, мудрого и справедливого властителя. Но Логен знал его слишком хорошо.
— Бетод! — приветливо сказал Байяз, захлопывая книгу. — Старый друг! Ты представить себе не можешь, как я рад видеть тебя снова.
Он убрал ноги со стола и продолжил, указывая на золотую цепь и сверкающий бриллиант:
— К тому же ты теперь достиг таких высот в этом мире! Помнится, в былые времена ты был счастлив повидаться со мной с глазу на глаз. Но великим людям необходима свита, и ты привел с собой… других людей. С твоим очаровательным сыном я, разумеется, знаком. Похоже, ты неплохо питаешься, да, Скейл?
— Принц Скейл! — прорычал чудовищный сынок Бетода и еще сильнее выпучил глаза.
— Гм-м, — протянул Байяз, приподняв бровь. — Но я не имел удовольствия встречаться с твоей спутницей…
— Меня зовут Кауриб.
Логен мигнул. Голос женщины был самым прекрасным звуком из всех, какие он когда-либо слышал, — успокаивающий, умиротворяющий, одурманивающий…
— Я колдунья, — пропела она, вскидывая голову с презрительной улыбкой. — Колдунья с крайнего севера.
Логен замер на месте с полуоткрытым ртом. Вся его ненависть мгновенно испарилась. Они все здесь друзья — даже больше чем друзья. Он не мог отвести глаз от женщины, не мог и не хотел. Остальные присутствующие в комнате пропали, и ему казалось, что Кауриб говорит с ним одним. Всем сердцем Логен желал, чтобы она никогда не останавливалась…
Однако Байяз только рассмеялся.
— Подумать только, настоящая колдунья, да еще и с золотым голосом! Восхитительно! Давненько не приходилось мне слышать такого. Но здесь он тебе не поможет.
Логен помотал головой, сбрасывая чары, и снова ощутил прилив ненависти. Это вернуло ему уверенность в себе.
— Скажи мне: чтобы стать колдуньей, надо учиться? Или дело в украшениях и большом количестве краски на лице? — продолжал Байяз. Глаза Кауриб сузились до убийственных голубых щелок, но первый из магов не дал ей возможности заговорить. — К тому же ты с крайнего севера. Только представить себе! — Байяз поежился. — Там, должно быть, ужасно холодно, особенно в это время года. От мороза соски так напрягаются, правда? А сюда явилась, чтобы погреться, или есть еще причина?
— Я иду туда, куда приказывает мой король, — прошипела она, еще выше вздергивая острый подбородок.
— Твой король? — переспросил Байяз и оглядел комнату, словно искал кого-то еще, кто прятался в углу.
— Мой отец теперь король Севера! — рявкнул Скейл. Он презрительно посмотрел на Логена. — А ты должен встать перед ним на колени, Девять Смертей! — И перевел наглый взгляд на Байяза: — И ты тоже, старик!
Первый из магов извиняющимся жестом развел руки:
— Ох, боюсь, мне ни перед кем не встать на колени. Слишком стар. Суставы не гнутся, понимаешь…
Пол дрогнул под тяжелым сапогом Скейла, который выругался и шагнул в сторону Байяза, но Бетод мягко положил руку на предплечье сына:
— Оставь, нет никакой необходимости, чтобы кто-то вставал на колени. — Его голос был холоден и ровен, как свежевыпавший снег. — Нам не подобает ссориться друг с другом. Разве наши интересы не совпадают? Мир! Мир на Севере! Я пришел сюда для того, чтобы просить тебя поделиться со мной твоей мудростью, Байяз, как делал это в прежние времена. Разве это неправильно — искать помощи у старого друга?
Ничто и никогда не звучало более искренне, более разумно, более доверительно. Но Логен знал Бетода слишком хорошо.
— Разве мир на Севере нарушен? — Байяз откинулся на спинку кресла, сцепив перед собой руки. — Разве междоусобицы не закончены? Разве ты не стал победителем? Разве ты не получил все, чего хотел, и даже больше? Король Севера, а? Какую еще помощь я могу тебе предложить?
— Я делюсь своими планами только с друзьями, Байяз, а ты в последнее время не был моим другом. Ты отослал назад моих посланников, даже моего сына. Ты оказываешь гостеприимство моим заклятым врагам. — Он сурово глянул на Логена и презрительно скривил губы. — Знаешь ли ты, с кем ты имеешь дело? Это же Девять Смертей! Животное! Трус! Клятвопреступник! Такую компанию ты теперь предпочитаешь? — Бетод повернулся обратно к Байязу, дружелюбно улыбаясь, но в его словах звучала явная угроза. — Боюсь, пришло время решать, со мной ты или против меня. Здесь нет середины. Либо ты разделишь со мной мое будущее, либо останешься пережитком прошлого. Выбирай, друг мой.
Логен уже видел прежде, как Бетод предлагал людям подобный выбор. Одни уступили. Другие лежат в земле.
Однако Байяз, по-видимому, был не из тех, кого можно торопить с ответом.
— Что же выбрать? — проговорил маг, медленно наклонился вперед и взял со стола свою трубку. — Будущее или прошлое?
Он прошел к очагу и присел на корточки, повернувшись спиной к своим гостям, взял с решетки тлеющий прутик и принялся раскуривать трубку. Казалось, целая вечность прошла, пока эта чертова штука разгорелась.
— С тобой или против тебя? — вслух размышлял он, возвращаясь к своему креслу.
— Ну так что? — требовательно спросил Бетод.
Байяз поднял глаза к потолку и выпустил тонкую струйку желтого дыма. Кауриб оглядывала старого мага сверху донизу с ледяным презрением, Скейл подергивался от нетерпения, Бетод ждал, слегка сощурив глаза. В конце концов Байяз испустил глубокий вздох.
— Что ж, хорошо, — сказал он. — Я с тобой.
Бетод широко улыбнулся, и Логен испытал приступ жесточайшего разочарования. От первого из магов он ожидал большего. Чертовски глупо, но Логен до сих пор не разучился надеяться на лучшее.
— Вот и хорошо, — довольно отозвался король Севера. — Я знал, что ты способен смотреть на вещи с моей точки зрения. — Он медленно облизал губы, словно изголодавшийся человек при виде вкусной еды. — Я собираюсь вторгнуться в Инглию.
Байяз приподнял бровь, потом засмеялся, потом захохотал, молотя кулаком по столу.
— Ох, вот это здорово, нет, это действительно здорово! — восклицал он. — Ты обнаружил, что мирная жизнь не подходит для твоего королевства, да, Бетод? Кланы не привыкли дружить, а? Они по-прежнему ненавидят друг друга и тебя. Я прав?
— Ну, — усмехнулся Бетод, — они действительно строптивы.
— Ручаюсь, что так! Но если послать их воевать с Союзом, они объединятся! Им придется действовать вместе против общего врага. А если ты победишь? Ты станешь человеком, который совершил невозможное! Человеком, который выгнал проклятых южан с северных земель! Тебя будут любить или еще сильнее бояться. А если ты проиграешь — что ж, тебе удастся хотя бы на время примирить враждующие кланы и использовать их силу в своих интересах. Теперь я вспомнил, почему ты мне всегда нравился! Превосходный план!
Бетод самодовольно приосанился.
— Разумеется. И мы не проиграем. Союз слаб, самонадеян, неподготовлен. С твоей помощью…
— С моей помощью? — прервал Байяз. — Ты хочешь слишком многого.
— Но ты же…
— Я соврал. — Маг пожал плечами. — Ведь я лжец.
Байяз поднес трубку ко рту. Воцарилось изумленное молчание. Затем глаза Бетода сузились. Глаза Кауриб раскрылись. Тяжелый лоб Скейла покрылся морщинами от удивления. На лицо Логена медленно вернулась улыбка.
— Лжец? — прошипела колдунья. — Да ты хуже, чем лжец!
Ее голос по-прежнему звучал напевно, но теперь это была другая песня — жесткая, пронзительная, убийственно-острая.
— Ты старый червяк! Прячешься за своими стенами, за своими слугами, за своими книгами! Твое время давно ушло, глупец! У тебя нет ничего, только слова и пыль!
Первый из магов невозмутимо сложил губы трубочкой и выпустил струйку дыма.
— Только слова и пыль! Старый червяк! Ну что ж, мы еще посмотрим. Мы еще придем в твою библиотеку!
Волшебник аккуратно положил на стол трубку, из которой вился прозрачный дымок.
— Мы придем в твою библиотеку, мы разрушим твои стены, мы предадим мечу твоих слуг и сожжем твои книги! Мы…
— Тихо.
Теперь Байяз насупился и выглядел еще мрачнее, чем во время недавнего разговора с Кальдером. Логену снова захотелось отступить назад — захотелось сильнее, чем в прошлый раз. Он поймал себя на том, что оглядывает комнату в поисках места, где можно укрыться. Губы Кауриб продолжали шевелиться, но из ее горла вылетал лишь бессмысленный хрип.
— Вы разрушите мои стены, вот как? — проговорил Байяз.
Его седеющие брови сошлись к переносице, кожу между ними прорезали глубокие жесткие морщины.
— И убьете моих слуг? — спросил Байяз.
В комнате вдруг стало очень холодно, несмотря на горящие в очаге поленья.
— И сожжете мои книги, да? — прогремел Байяз. — Ты слишком много болтаешь, ведьма!
Колени Кауриб подогнулись. Она медленно сползла вниз по стене, цепляясь белой рукой за косяк и звеня всеми своими цепочками и браслетами.
— Слова и пыль, вот что я такое? — Байяз поднял вверх четыре пальца. — Четыре дара ты получил от меня, Бетод: солнце зимой, грозу летом и еще две вещи, о которых ты никогда бы не узнал, если бы не мое искусство! А что ты дал взамен? Озеро и долину, и без того мне принадлежавшие, и еще лишь одно! — Бетод посмотрел на Логена, но тут же отвел глаза. — Ты мой должник. Но ты посылаешь ко мне гонцов, предъявляешь требования и осмеливаешься приказывать! Такие манеры мне не нравятся.
Скейл наконец понял, что происходит, и вытаращил глаза от возмущения.
— Манеры? — вскричал он. — Какое дело королю до манер? Король сам берет все, что захочет! — И сделал тяжелый шаг по направлению к столу.
Огромный и злобный Скейл легко мог бы забить ногами упавшего. Но Логен пока не упал и падать не собирался, и ему до тошноты надоела похвальба этого надутого болвана. Он шагнул вперед, заступая принцу дорогу, и положил ладонь на рукоять своего меча.
— Хватит, — сказал он.
Принц сверху донизу оглядел Логена своими выпученными глазами, поднял мясистый кулак и сжал огромные пальцы так, что побелели костяшки.
— Не искушай меня, Девятипалый, жалкая дворняжка! Твои дни давно в прошлом! Я раздавлю тебя, как яйцо!
— Можешь попытаться, но я не позволю тебе. Ты знаешь, каков я в бою. Еще один шаг, и я буду биться с тобой, опухший хряк!
— Скейл! — рявкнул Бетод. — Нам здесь больше нечего делать, все ясно. Мы уходим.
Толстый принц выпятил мощную глыбу своей челюсти, сжимая и разжимая возле боков огромные руки. Он сверлил Логена взглядом, и в его глазах сквозила самая лютая животная ненависть. Затем он презрительно хмыкнул и отвернулся.
Байяз наклонился вперед.
— Ты говорил, что принесешь Северу мир, Бетод, а что ты сделал? Ты громоздишь одну войну на другую! Страна истекает кровью от твоей гордыни и твоей жестокости! Король Севера? Ха! Ты не стоишь того, чтобы тебе помогать! Подумать только, я надеялся на тебя!
Бетод нахмурился, его глаза оставались холодны, как алмаз у него на лбу.
— Ты сделал меня своим врагом, Байяз, а я очень опасный враг. Самый опасный из возможных. Ты еще пожалеешь о том, что совершил сегодня. — Он обратил презрительный взгляд на Логена. — А что до тебя, Девятипалый, ты больше не дождешься от меня милости! Отныне любой человек на Севере станет твоим врагом! Тебя будут ненавидеть, за тобой будут охотиться, тебя будут проклинать, куда бы ты ни отправился! Я сам прослежу за этим!
Логен пожал плечами: ничего нового. Байяз поднялся со своего кресла.
— Ну что ж, ты высказался, а теперь забирай свою ведьму, и выметайтесь отсюда! — приказал он.
Кауриб, спотыкаясь и ловя воздух ртом, первой выбралась за дверь. Скейл на прощанье окинул Логена свирепым взором, повернулся и загромыхал прочь. Самозваный король Севера вышел последним. Он качал головой, и в его глазах горела смертельная ненависть. Когда шаги троицы затихли в коридоре, Логен перевел дыхание, расправил плечи и снял ладонь с рукояти меча.
— Ну, — весело сказал Байяз, — вроде бы все прошло неплохо.
Полночь уже миновала, и Прямой проспект заливала темнота. Темнота и вонь. Здесь, возле порта, всегда воняло: застоявшейся соленой водой, тухлой рыбой, дегтем, потом и конским дерьмом. Через несколько часов эта улица вновь наполнится шумом и суетой, зазвучат крики разносчиков, носильщики с руганью потащат грузы, появятся торговцы, сотни повозок и телег загромыхают по грязным булыжникам. Хлынет бесконечный поток народа — те, кто спешит сойти с корабля или взойти на корабль, люди со всех концов мира, слова на всех языках, какие существуют под солнцем. Но ночью здесь спокойно. Спокойно и тихо.
«Тихо, как в могиле, а пахнет еще хуже».
— Это здесь, — проговорил Секутор, направляясь к темному тупику узенького переулка, зажатого между двумя нависающими пакгаузами.
— Были проблемы? — спросил Глокта, ковыляя следом.
— Почти никаких, — ответил практик и поправил свою маску, чтобы через нее мог проникать воздух.
«Должно быть, под маской очень душно, там на ней скапливается пот, и она затрудняет дыхание. Неудивительно, что у всех практиков скверный характер».
— Проблемы были только у матраса, — продолжал Секутор. — Реус изрубил его ножом в лохмотья, пока не получил от Инея по голове. Интересное дело: стоит этому парню долбануть кого-нибудь по голове, как все проблемы тут же исчезают.
— А что с Реусом?
— Пока жив.
Свет от лампы Секутора упал на груду гниющего мусора. В темноте послышался писк крыс, спешивших убраться с дороги.
— Ты знаешь все подходящие закоулки, Секутор?
— Ну да. За это вы мне и платите, инквизитор.
Его грязный черный сапог неосторожно ступил в вонючее месиво и вырвался оттуда с чавкающим звуком. Глокта осмотрительно прохромал кругом, свободной рукой поднимая повыше полы своего пальто.
— Я вырос неподалеку, — продолжал практик. — Здесь люди не задают вопросов.
— Задаем только мы.
«У нас всегда есть вопросы».
— Точно. — Секутор приглушенно хихикнул. — Мы же инквизиция!
В свете его лампы показались помятые железные ворота и высокая стена, утыканная по верху ржавыми остриями.
— Вот это место.
«Да, судя по виду, место вполне подходящее».
Воротами, очевидно, пользовались нечасто: бурые петли протестующе завизжали, когда практик отпер замок и распахнул тугую створку. Глокта осторожно переступил через лужу, собравшуюся в яме перед воротами, и выругался: его пола все же попала в грязную воду.
Петли завизжали снова, когда Секутор, наморщив лоб от усилия, подпихнул тяжелую створку на место. Затем он поднял колпак с лампы, осветив широкий внутренний двор, заросший сорняками, засыпанный мусором и дровами.
— Ну вот мы и пришли, — объявил Секутор.
Когда-то, похоже, здание было по-своему величественным.
«Сколько стоили все эти окна? И все эти скульптурные работы? На посетителей наверняка производило впечатление богатство хозяина дома, если не его вкус».
Но так было в прошлом. Теперь окна заколочены прогнившими досками, скульптурные завитушки задушены мхом и покрыты слоем птичьего помета. Зеленый мрамор, тонким слоем облицовывавший колонны, потрескался и местами отвалился, открывая выщербленную штукатурку. Все осыпалось, рушилось и разлагалось. Отколовшиеся детали фасада лежали на земле, отбрасывая длинные тени на высокие стены двора. Половина головы разбитого херувима печально взирала снизу на хромавшего мимо Глокту. Он ожидал увидеть грязный пакгауз или сырой подвал возле самой воды, но никак не это.
— Что это за место? — спросил он, разглядывая полуживой дворец.
— Его построил один купец много лет назад. — Секутор поддел ногой обломок скульптуры, и тот со стуком откатился в темноту. — Богатый человек, очень богатый. Захотел поселиться по-ближе к своим складам и пристаням, чтобы присматривать за делами. — Практик начал подниматься по замшелым ступеням к огромной и облезлой парадной двери. — Ему казалось, что идея приживется, но как это могло случиться? Кто бы захотел жить в таком месте без особой надобности? Ну а потом купец потерял все свои деньги, как обычно и бывает с купцами. Кредиторам пришлось немало повозиться, чтобы найти покупателя.
Глокта посмотрел на чашу сломанного фонтана, до середины заполненную стоячей водой.
— Ничего удивительного.
Лампа Секутора едва освещала зияющее пространство холла. Две огромные и крутые изогнутые лестницы вырисовывались в полумраке напротив них. На уровне второго этажа вдоль стен проходил широкий балкон, но большая его часть обрушилась, проломив гнилые доски пола внизу, так что одна из лестниц обрывалась прямо в воздух. Сырой пол был завален кусками штукатурки, упавшими с крыши плитами сланца и старыми балками. Их покрывали серые брызги птичьего помета. Ночное небо заглядывало внутрь сквозь зияющие отверстия в крыше. До Глокты доносилось тихое воркование голубей среди темных стропил и размеренные звуки капающей воды.
«Какое место! — Глокта сдержал улыбку. — Оно в некотором роде напоминает меня самого. Мы оба когда-то были великолепны, и у нас обоих лучшие дни далеко позади».
— Здесь достаточно просторно, как вы думаете? — спросил Секутор, пробираясь среди мусора к зияющему дверному проему под сломанной лестницей. Лампа практика отбрасывала на ходу причудливые косые тени.
— Да, пожалуй. Если у нас не окажется больше тысячи узников одновременно.
Глокта ковылял вслед за Секутором. Он тяжело опирался на трость, озабоченный тем, куда поставить ногу на осклизлом полу.
«Сейчас я поскользнусь и хлопнусь на задницу прямо посреди птичьего дерьма. Вот будет здорово!»
Арка вела в полуразрушенный коридор, где гнилая штукатурка отваливалась большими кусками, обнажая влажные кирпичи. По обе стороны один за другим открывались сумрачные дверные проемы.
«В таких местах чувствительные люди начинают нервничать. Им мерещатся неприятные вещи в этих комнатах, сразу за границей света от лампы. Им приходит в голову, что там, в темноте, творятся мрачные дела, — Глокта посмотрел на Секутора, который беспечно шагал впереди, еле слышно насвистывая что-то под маской, и нахмурился. — Но у нас нервы крепкие. Возможно, мы и есть те самые неприятные вещи. Возможно, мы и творим эти мрачные дела».
— Насколько велик этот дом? — спросил Глокта.
— Тридцать пять комнат, не считая помещений для прислуги.
— Целый дворец! Как, черт возьми, тебе удалось отыскать его?
— Я иногда ночевал здесь раньше. После того, как умерла моя мать. Я нашел способ пробраться внутрь. Крыша тогда была почти целая, и спать было сухо. Сухо и почти безопасно.
«Ах, какая у тебя была тяжелая жизнь! Сделаться палачом и убийцей — большой шаг вперед, не так ли? Каждый человек находит себе оправдание, и чем более подлым он становится, тем трогательнее у него история. Интересно, какую историю мог бы рассказать я?»
— Ты изобретателен, Секутор.
— За это вы мне и платите, инквизитор.
Перед ними открылось большое пространство — гостиная, кабинет, может быть, танцевальный зал. С заплесневелых стен свисали панели с облезающей позолотой, некогда великолепные. Секутор подошел к одной из них, еще державшейся, и сильно толкнул ее. Раздался тихий щелчок, и панель распахнулась внутрь, открыв за собой темный арочный проем.
«Потайная дверь? Как восхитительно! Как зловеще. И как кстати!»
— Этот дом полон неожиданностей, как и ты, — сказал Глокта, мучительно ковыляя к открывшемуся проходу.
— И вы не поверите, сколько я за него заплатил.
— Мы купили его?
— О нет. Его купил я. На деньги Реуса. А теперь сдаю вам в аренду. — Глаза Секутора искрились в свете лампы. — Это золотая жила!
— Ха! — хохотнул Глокта, осторожно спускаясь по ступенькам.
«Ко всему прочему, у него и деловая хватка имеется! Может быть, настанет день, когда я буду работать на архилектора Секутора? Случались вещи и более необычные».
Собственная тень маячила перед Глоктой, уходя в темноту. Он боком, как краб, слезал вниз по лестнице, нащупывая правой рукой щели между неровными каменными блоками, чтобы обеспечить себе хоть какую-то опору.
— Подвалы уводят от здания на целые мили, — бормотал сзади Секутор. — У нас есть собственный доступ к каналам и к сточным трубам, если они вас интересуют.
Они миновали темное отверстие слева, затем еще одно справа, понемногу спускаясь все ниже и ниже.
— Иней мне сказал, отсюда можно добраться до самого Агрионта, ни разу не выйдя на поверхность.
— Это нам пригодится.
— Да. Если удастся выдержать подземное зловоние.
Лампа Секутора осветила тяжелую дверь с маленьким зарешеченным окошечком.
— Ну вот, мы снова дома, — сказал он и постучал: четыре быстрых удара. Через миг в окошке мелькнуло прикрытое маской лицо практика Инея, внезапно вынырнувшее из темноты. — Это всего лишь мы.
В глазах альбиноса не проявилось ни единого намека на теплоту или узнавание.
«Но так с ним всегда».
Тяжелые засовы с той стороны двери лязгнули, и она легко распахнулась навстречу гостям.
Здесь стояли стол и стул, по стенам висели свежие факелы, еще не зажженные.
«Здесь ведь было темно, как в яме, пока мы не появились со своей маленькой лампой».
Глокта посмотрел на альбиноса и спросил:
— Ты что, так и сидел в темноте? — Массивный практик только пожал плечами, и Глокта покачал головой. — Иногда я беспокоюсь за тебя, практик Иней. Правда, беспокоюсь.
— Он здесь, внизу, — проговорил Секутор, направляясь по коридору.
Его шаги гулко стучали по каменным плитам пола. Когда-то здесь, видимо, находился винный погреб: по обеим сторонам располагались камеры с цилиндрическими сводами, заделанные толстыми решетками.
— Глокта! — Пальцы Салема Реуса плотно обхватили прутья решетки, из-за которой выглядывало его лицо.
Глокта остановился перед камерой, давая отдых пульсирующей болью ноге.
— Реус, как поживаешь? Не ожидал, что снова увижу тебя так скоро.
Торговец сильно исхудал, его кожа стала дряблой и бледной, на ней до сих пор виднелись поблекшие отметины синяков.
«Он выглядит не слишком хорошо. Точнее сказать, он выглядит плохо».
— Что происходит, Глокта? Прошу тебя, объясни, почему я здесь?
«Ну-ну, почему бы и не объяснить?»
— Кажется, у архилектора на твой счет имеются кое-какие планы. Он хочет, чтобы ты дал показания. — Глокта наклонился к прутьям и шепотом закончил: — Перед открытым советом.
Реус побледнел еще больше.
— А потом что? — спросил он.
— Потом посмотрим.
«Инглия, Реус, Инглия!»
— Что, если я откажусь?
— Откажешься исполнить волю архилектора? — Глокта рассмеялся. — Нет-нет, Реус, ты не сделаешь такую глупость!
Он отвернулся от него и зашаркал вслед за Секутором.
— Ради всего святого! Здесь темно!
— Ничего, постепенно привыкнешь! — отозвался Глокта через плечо.
«Удивительно, к чему только люди не привыкают».
В последней из камер находился их недавний пленник. Его приковали цепью к скобе, вделанной в стену, раздели и, разумеется, набросили на него мешок. Он был низеньким и крепким, несколько полноватым, со свежими ссадинами на коленях — полученными, без сомнения, когда его швырнули на грубый каменный пол.
— Значит, вот наш убийца. Не так ли?
Заслышав голос Глокты, человек поднялся на колени и рванулся вперед, натягивая цепь. Немного крови просочилось спереди сквозь его мешок и засохло, оставив бурое пятно на холстине.
— Весьма отталкивающий субъект, — заметил Секутор. — Сейчас, правда, он уже выглядит не таким грозным.
— Как всегда, когда они попадают к нам. Где мы будем работать?
Глаза Секутора заулыбались еще больше.
— О, ручаюсь, вам там понравится, инквизитор.
— Немного театрально, — заключил Глокта, — но от этого ничуть не хуже.
В просторном круглом помещении с куполообразным потолком всю длину изгибающейся стены занимала фреска. Сюжет ее был таков: на траве лежит тело человека, израненного и истекающего кровью, позади виден лес; одиннадцать фигур уходят прочь — шестеро с одной стороны, пятеро с другой, в профиль, в неестественных позах, в белых одеждах, с неразличимыми лицами. Они смотрят на другого человека — одетый в черное, он распростер руки, а за его спиной полыхает море ярко раскрашенного огня. Резкий свет шести светильников не льстил мастерству художника.
«Не шедевр, конечно; картинка для украшения стены, а не искусство. Но эффект весьма необычный».
— Понятия не имею, что бы это могло быть, — заявил Секутор.
— Маффер Велафель, — промычал практик Иней.
— Разумеется, — отозвался Глокта, не сводя глаз с темной фигуры на стене и языков пламени позади нее. — Тебе нужно учить историю, практик Секутор. — Инквизитор повернулся и указал на умирающего человека на стене напротив: — Это Канедиас, мастер Делатель. А это великий Иувин, которого он убил. — Он обвел рукой фигуры в белом. — А вот ученики Иувина, маги. Они спешат отомстить за него.
«Эти сказки годятся лишь на то, чтобы пугать детей».
— Кто же станет платить за то, чтобы ему намалевали такое дерьмо на стенах подвала? — спросил Секутор, качая головой.
— О, подобные вещи в свое время нравились людям. Во дворце есть комната с такой же росписью. Здесь только копия, причем дешевая, — ответил Глокта. Он взглянул на окутанное тенью лицо Канедиаса, мрачно взиравшее с фрески, и окровавленное тело на противоположной стене. — Однако в ней есть нечто тревожное, не правда ли? — «Точнее, было бы, если бы меня это хоть отчасти волновало». — Кровь, огонь, смерть, отмщение. Не представляю, зачем рисовать это у себя в подвале. Возможно, у нашего купца была своя темная сторона.
— У людей с деньгами всегда есть темные стороны, — сказал Секутор. — А кто эти двое?
Инквизитор нахмурился, вглядываясь в картину. Две маленькие, почти неразличимые фигуры виднелись под руками Делателя, по одной с каждой стороны.
— Как знать? — отозвался он. — Может, это его практики.
Секутор засмеялся. Даже из-под маски Инея раздался тихий звук вроде выдоха, хотя в его глазах не было заметно ни тени улыбки.
«Ого! Да он, похоже, не на шутку развеселился».
Глокта прошаркал к столу, расположенному в центре комнаты. Два стула стояли лицом друг к другу по разные стороны его полированной поверхности. Один был дешевым и жестким, из тех, что можно увидеть в подвалах Допросного дома, зато другой представлял собой нечто внушительное: настоящее кресло, почти трон, обитый коричневой кожей, с приветственно раскинутыми подлокотниками и высокой спинкой. Глокта прислонил свою трость к столу и осторожно опустился на сиденье, чувствуя боль в позвоночнике.
— Превосходное кресло! — выдохнул он, медленно опуская спину на мягкую кожу и вытягивая ногу, пульсирующую болью от долгого перехода.
Он ощутил легкое сопротивление и заглянул под стол. Там стояла небольшая скамеечка той же работы, что и кресло.
Глокта откинул голову назад и рассмеялся:
— Ох, как здорово! Не стоило так беспокоиться. — Он поставил ногу на скамеечку с удовлетворенным вздохом.
— Это самое меньшее, что мы могли сделать, — возразил Секутор. Он скрестил руки на груди и прислонился к стене рядом с окровавленным телом Иувина. — Мы получили неплохой доход с вашего друга Реуса, очень неплохой. Вы всегда хорошо относитесь к нам, и мы не забываем этого.
— Уф, — подтвердил Иней, кивая.
— Вы меня балуете. — Глокта погладил полированное дерево подлокотника.
«Мальчики мои. Что бы я делал без вас? Лежал бы дома в постели, не иначе, а мать хлопотала бы надо мной и беспокоилась о том, как теперь найти для меня хорошую невесту».
Он посмотрел на инструменты, разложенные на столе. Здесь, разумеется, была его коробка и еще несколько предметов, истертых от долгого употребления, но по-прежнему в высшей степени полезных. Пара щипцов с длинными ручками привлекла его особое внимание. Он поднял голову и взглянул на Секутора:
— Зубы?
— По-моему, подойдет для начала.
— Согласен. — Глокта облизнул собственные беззубые десны и по очереди хрустнул костяшками пальцев. — Что ж, пусть будут зубы.
Как только кляп вынули, убийца принялся орать на них по-стирийски. Он брызгал слюной, ругался и безуспешно пытался избавиться от цепей. Глокта не понимал ни единого слова.
«Однако, я полагаю, смысл понятен. Скорей всего, он кричит нечто в высшей степени оскорбительное — что-нибудь насчет наших матерей, и так далее. Только оскорбить меня непросто».
Это был сурового вида человек: лицо рябое от оспы, нос сломан, причем явно не один раз, и совершенно потерял форму.
«Какое разочарование! Я-то надеялся, что торговцы шелком найдут что-нибудь более высококачественное, хотя бы для такого случая. Но купцы есть купцы. Всегда думают только о выгоде».
Практик Иней положил конец потоку нечленораздельных оскорблений, тяжело ударив пленника под дых.
«Это на минуту лишит его дыхания: как раз хватит, чтобы вставить первое слово».
— Ну, ладно, — произнес Глокта, — довольно этой бессмыслицы. Мы знаем, что ты профессионал, которого послали смешаться с толпой и сделать дело. И вряд ли бы тебе это удалось, если бы ты не умел говорить по-нашему. Я прав?
К узнику вернулось дыхание.
— Чума вас забери, проклятые ублюдки! — хрипло выговорил он.
— Превосходно! Всеобщий вполне подойдет для наших бесед. Чувствую, что мы не ограничимся только одним разговором. Хочешь ли ты узнать что-нибудь, прежде чем мы начнем? Или сразу приступим к делу?
Пленник с подозрением покосился на фигуру мастера Делателя, маячившую за головой Глокты.
— Где я?
— Мы рядом с Прямым проспектом, возле самой воды. — Глокта поморщился: ногу свело внезапной судорогой. Он осторожно распрямил колено и подождал, пока не услышал щелчок сустава, прежде чем продолжить: — Как тебе известно, Прямой проспект — одна из крупнейших артерий нашего города, идущая прямо через его сердце, от Агрионта до берега моря. Проспект пересекает множество районов, на нем стоят замечательные здания. Самые известные городские адреса находятся совсем рядом. Однако для меня это не более чем дорога между двумя дантистами.
Глаза пленника сузились, взгляд забегал по разложенным на столе инструментам.
«Он больше не ругается. Кажется, упоминание о зубных врачах привлекло его внимание».
— Там, на другом конце проспекта, — Глокта указал на север, — в одном из фешенебельных кварталов, напротив общественного парка, в прекрасном белом доме возле самого Агрионта находится заведение мастера Фаррада. Может быть, ты слышал о нем?
— Иди ты в щель мохнатую!
Глокта приподнял брови: «О, если бы!»
— Мастера Фаррада называют лучшим дантистом в мире. Кажется, он родом из Гуркхула, но предпочел избежать тирании императора ради того, чтобы присоединиться к нашему Союзу и жить в свое удовольствие, избавляя наиболее зажиточных горожан от ужасов зубной боли. Когда я вернулся после моей поездки на Юг, родные надеялись, что он сможет чем-то мне помочь. — Глокта широко улыбнулся, показывая убийце, в чем заключалась проблема. — Но, разумеется, помочь он ничем не смог. Императорские палачи позаботились об этом. Но он чертовски хороший дантист, так все говорят.
— И что с того?
Глокта перестал улыбаться и продолжил:
— А на другом конце Прямого проспекта, возле самого моря, среди грязи, отбросов и вони, сижу я. Жилье здесь, конечно, подешевле, но я не сомневаюсь: когда мы проведем какое-то время вместе, ты поймешь, что я не менее талантлив, нежели глубокоуважаемый мастер Фаррад. Просто мои таланты развиваются в ином направлении. Добрый доктор облегчает боль пациентов, а я стал дантистом, — Глокта медленно наклонился вперед, — другого профиля.
Убийца расхохотался ему в лицо:
— Ты думаешь напугать меня этим мешком на голове и мерзкой мазней на стене? — Он обвел взглядом Инея и Секутора. — Да вы просто банда сумасшедших!
— Ты думаешь, мы тебя пугаем? Мы трое? — Глокта позволил себе небольшой смешок. — Ты сидишь здесь один, безоружный, совершенно беспомощный. Кто знает, где ты находишься, кроме нас троих, и кому есть до этого дело? У тебя нет никакой надежды на спасение или бегство. Мы все профессионалы. Полагаю, ты уже догадываешься, что тебя ждет. — Глокта вяло усмехнулся. — Не валяй дурака! Конечно, ты нас боишься. Должен признать, ты хорошо скрываешь страх, но это не продлится долго. Очень скоро настанет момент, когда ты будешь умолять, чтобы тебя засунули обратно в мешок.
— Вы ничего не добьетесь от меня, — прорычал убийца, глядя ему прямо в глаза. — Ничего.
«Крепкий орешек. Но нетрудно казаться крепким орешком, пока не началась работа. Уж я-то знаю».
Глокта нежно потер свою ногу. Кровь уже циркулировала свободно, боль почти ушла.
— Мы начнем с самого простого. Имена — вот все, что я сейчас хочу знать. Только имена. Почему бы не начать с твоего? Его, по крайней мере, ты не можешь не знать.
Он подождал. Секутор с Инеем глядели сверху вниз на пленника: зеленые глаза улыбались, розовые — нет. Молчание.
— Ну, хорошо, — вздохнул Глокта.
Иней упер кулаки по обе стороны челюсти убийцы и начал давить, пока тот не раскрыл рот. Секутор засунул между его зубов щипцы и раздвинул челюсти еще шире — достаточно широко, чтобы тот почувствовал неудобство. Убийца выпучил глаза.
«Больно, да? Но это еще ничто, поверь мне».
— Следи за его языком, — сказал Глокта. — Он еще должен поговорить с нами.
— Не беспокойтесь, — пробормотал Секутор, заглядывая пленнику в рот и тут же отстраняясь. — Ух! Ну и воняет!
«Жаль, конечно, но я не особенно удивлен. Здоровый образ жизни — редкость среди наемных убийц».
Глокта медленно поднялся на ноги и, хромая, обошел вокруг стола.
— Итак, — промурлыкал он, протянув руку к инструментам, — с чего бы начать?
Он выбрал одну из игл, наклонился вперед, крепко ухватившись второй рукой за набалдашник трости, и принялся аккуратно зондировать зубы пленника.
«Да, зубы у него оставляют желать лучшего. Пожалуй, я предпочел бы свои».
— Ну ничего себе, да они же в ужасном состоянии! Прогнили насквозь. Вот почему у тебя изо рта так воняет. Этому нет оправданий для человека твоего возраста.
— А-а-а! — завопил убийца, когда Глокта дотронулся до нерва. Он попытался что-то сказать, но со щипцами во рту из этого вышло меньше толка, чем у практика Инея.
— Спокойно, спокойно, у тебя была возможность сказать свое слово. Может быть, позже тебе представится еще одна. Я пока не решил. — Глокта положил иглу обратно на стол, печально покачивая головой. — Твои зубы — это позор. Отвратительно! Решительно заявляю, что они вот-вот выпадут сами по себе. И знаешь что? — продолжал он, беря со стола маленький молоточек и зубило. — Мне кажется, тебе будет гораздо лучше без них.
Наступило серое утро, в лесу было холодно и мокро. Ищейка сидел и думал о том, что раньше все было лучше, чем сейчас. Так он сидел, следил за вертелом, поворачивал его время от времени и старался не слишком нервничать из-за того, что приходится долго ждать. Тул Дуру не помогал ему в этом. Он расхаживал взад-вперед по траве, огибая древнюю груду камней и снова поворачивая назад, — стаптывал свои огромные сапоги, нетерпеливый, как бешеный волк. Ищейка смотрел, как Тул вышагивает: топ, топ, топ. Он давно понял, что великие бойцы хороши только для одного дела: для боя. Для всего остального, особенно для ожидания, они ни к черту не годятся.
— Может, присядешь, Тул? — спросил Ищейка. — Удобных камней здесь полно. У огня теплее, и все такое. Сядь, дай своим топталкам отдохнуть, а то я начинаю дергаться.
— Ты мне предлагаешь сесть? — прогремел гигант, сворачивая к Ищейке и нависая над ним, словно огромный дом. — Как я могу сидеть, да и ты тоже?
Потом он нахмурился, принялся разглядывать развалины и всматриваться в чащу из-под тяжелых бровей.
— Ты уверен, что это правильное место?
— Это правильное место. — Ищейка уставился на каменную россыпь, отчаянно надеясь, что не ошибается. Однако он не мог отрицать, что ни единого знака пока не видно. — Придут они, придут, не волнуйся.
«Если их всех не поубивали», — добавил он мысленно. У него хватило ума не произносить это вслух. Он провел достаточно времени бок о бок с Тул Дуру Грозовой Тучей, чтобы знать: этого парня лучше не волновать понапрасну, если не хочешь, чтобы тебе проломили голову.
— Уж лучше бы они приходили поскорее, вот что. — Огромные руки Тула сжались в кулаки, вполне подходящие для того, чтобы крошить скалы. — Мне не по вкусу сидеть тут без дела, задницу проветривать!
— Мне тоже, — сказал Ищейка, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Но не надо кипятиться, парень. Они подойдут очень скоро, как мы и планировали. Место то самое.
Он поглядел на кабана, что шипел на вертеле, роняя в огонь капли сочной подливки. Рот наполнился слюной, в ноздрях стоял запах жаркого… и чего-то еще, кроме этого. Всего лишь слабая струйка. Ищейка поднял голову, нюхая воздух.
— Ты что-то учуял? — спросил Тул, вглядываясь в деревья.
— Да, вроде бы.
Ищейка наклонился и поднял с земли свой лук.
— Что там? Шанка?
— Не знаю. Может быть.
Он еще раз понюхал воздух. Пахло человеком, к тому же давно не мытым…
— Мать вашу, я мог бы убить вас обоих!
Ищейка резко обернулся и чуть не упал, с трудом удержав в руке лук. Он увидел Черного Доу меньше чем в десяти шагах с подветренной стороны — тот подкрадывался к костру с неприятной усмешкой на губах. За его плечом стоял Молчун, чье лицо было по обыкновению непроницаемым, как стена.
— Ах вы, ублюдки! — взревел Тул. — Я чуть не обделался из-за этих ваших штучек!
— Ну и отлично, — насмешливо отозвался Доу. — Тебе не помешало бы сбросить немного веса.
Ищейка перевел дыхание и бросил лук на землю. Приятно убедиться, что они ждали на правильном месте, но не стоило ему так пугаться. Он все время дергался с тех самых пор, как увидел Логена падающим за край того обрыва. Логен просто рухнул туда, и ничего нельзя с этим поделать. Такое может случиться с кем угодно и в любое время — смерть. Это факт.
Молчун перебрался через наваленные камни, поприветствовал Ищейку еле заметным кивком и уселся рядом с ним.
— О, мясо! — гаркнул Доу, проталкиваясь мимо Тула. Потом плюхнулся возле костра, оторвал от туши ногу и впился в нее зубами. Вот и все их приветствие после разлуки длиной в месяц или даже больше.
— Правду говорят: богат тот, у кого есть друзья, — пробормотал Ищейка вполголоса.
— Что ты сказал? — с подозрением буркнул Доу, озираясь вокруг холодными глазами. Его рот был полон кабаньего мяса, грязный щетинистый подбородок блестел от жира.
Ищейка поднял раскрытые ладони в примиряющем жесте.
— Ничего такого, на что стоило бы обижаться.
Он провел достаточно времени бок о бок с Черным Доу, чтобы знать: лучше самому перерезать себе глотку, чем заставлять этого подонка злиться.
— Были какие-нибудь проблемы с тех пор, как мы разделились? — спросил он, чтобы переменить тему.
Молчун кивнул:
— Кое-какие были.
— Клятые плоскоголовые! — рявкнул Доу, и кусочки мяса из его рта полетели в лицо Ищейке. — Они повсюду, чтоб им провалиться! — Он махнул кабаньей ногой, словно клинком. — С меня достаточно этого дерьма! Я возвращаюсь на юг. Здесь чертовски холодно, и повсюду шныряют эти клятые твари! Я иду на юг!
— Ты что, боишься? — спросил Тул.
Доу повернулся к нему, глядя снизу вверх с широкой желтозубой улыбкой, и Ищейка поморщился. Это чертовски глупый вопрос. Если есть кто-то, кто ничего не боялся никогда в жизни, так это Черный Доу. Он просто не знал, как это — бояться.
— Боюсь горстки шанка? Я? — Доу неприятно рассмеялся. — Мы тут устроили им кое-чего, пока вы двое дрыхли. Некоторые получили от нас теплые постельки и теперь спят в них. Может, даже слишком теплые.
— Мы их сожгли, — пояснил Молчун. Он уже наговорил столько, сколько обычно ему хватало на целый день.
— Да! Сожгли целую кучу этих ублюдков! — просипел Доу, ухмыляясь так, словно никогда не слышал шутки смешнее, чем горящие трупы. — Нет, я их не боюсь, верзила. Не больше, чем тебя. Но я не собираюсь сидеть и поджидать их, пока Тридуба будет вытаскивать свою старую обвисшую задницу из постели! Я иду на юг!
И он оторвал зубами новый кусок мяса.
— Ну-ка, у кого тут обвисшая задница?
Ищейка расплылся в улыбке: к костру, широко шагая, подходил Тридуба. Ищейка вскочил с места и схватил старого приятеля за руку. И Форли Слабейший тоже с ним! Ищейка хлопнул малыша по спине и чуть не сбил с ног — так он обрадовался, что они все живы и сумели продержаться еще месяц. Да и вождь у костра не помешает. Все сразу же повеселели, заулыбались, принялись жать друг другу руки. Кроме Доу, разумеется, — тот продолжал сидеть как сидел, глядя в огонь и обсасывая свою кость. Лицо его было кислым, как молоко недельной давности.
— Как здорово, парни, снова видеть вас всех вместе! — Тридуба снял свой огромный круглый щит с плеча и прислонил его к разрушенному куску древней стены. — Ну, как вы тут?
— Проклятый холод, — отозвался Доу, даже не подняв голову. — Мы идем на юг.
Ищейка вздохнул. Всего десять минут они вместе и уже ссорятся. Трудно им придется без Логена — тот умел улаживать ссоры. Бойцы в команде были своенравны и склонны к кровопролитию.
Тридуба, впрочем, не спешил с ответом. Как всегда, он взял минуту на размышление. Он любил так делать — брать минуту на размышление. Именно это и делало его столь опасным.
— Идете на юг, вот как? — проговорил Тридуба после того, как хорошенько обмозговал вопрос. — И давно ли вы решили?
— Ничего мы еще не решили, — сказал Ищейка, снова показывая открытые ладони. Он чувствовал, что теперь часто придется это делать.
Тул Дуру кинул мрачный взгляд в спину Доу.
— Абсолютно ничего! — пророкотал он, сильно раздосадованный тем, что кто-то принимает за него решения.
— Ничего — это хорошо. — Тридуба говорил медленно и размеренно, как растет трава. — Я что-то не припоминаю, чтобы у нас в отряде принимали решения без вождя.
Доу ни на секунду не задумался. Он никогда не медлил с ответом. Именно это делало его таким опасным. Он вскочил на ноги, швырнул кость на землю и надвинулся на Тридуба с угрожающим видом.
— Я… говорю… на юг! — прорычал он. Его глаза выпучились, словно пузыри на поверхности похлебки.
Тридуба не отступил ни на шаг. Отступление — совсем не в его духе. Он немного помедлил, разумеется, обдумывая, что делать дальше, а затем шагнул вперед и оказался нос к носу с Доу.
— Если ты хотел иметь право решать, ты должен был побить Девятипалого, а не сдаваться ему, как все остальные, — прогремел он.
Лицо Черного Доу при этих словах стало темным, как деготь. Он не любил, когда ему напоминали о поражениях.
— Девять Смертей вернулся в грязь! — рявкнул он. — Ищейка видел это, ведь так?
Тот был вынужден кивнуть.
— Верно, — буркнул он.
— Ну так и покончим на этом! Нет смысла ошиваться на Севере рядом с плоскоголовыми, снующими вокруг наших задниц! Я говорю — на юг!
— С Девятипалым, может быть, и покончено, — сказал Тридуба, в упор глядя на Доу, — но не с твоим долгом ему. Почему он решил, что такому никудышному человеку, как ты, стоит сохранить жизнь, я понять не могу. Но он назвал вторым меня, — он постучал по своей широкой груди, — а это значит, что решать мне! Мне, и никому другому!
Ищейка предусмотрительно отступил назад. Эти двое явно готовились к драке, и ему не хотелось оказаться в общей свалке с разбитым носом. Такое уже не раз случалось. Форли взял на себя восстановление мира.
— Эй, парни, вот этого не надо, — сказал он тихо и ласково. Может, он не мастак по части убийств, этот Форли, но зато чертовски хорош, когда надо остановить других мастаков, чтобы они не поубивали друг друга. Ищейка от всего сердца пожелал ему удачи. — Бросьте. Почему бы вам…
— Заткни свою поганую пасть, ты! — гаркнул Доу, яростно тыча грязным пальцем ему в лицо. — Кому нужны твои слова, Слабейший?
— А ну оставь его! — прогремел Тул, поднося огромный кулак к его подбородку. — Не то я дам тебе повод покричать!
Ищейка едва осмеливался поднять голову. Доу и Тридуба вечно задирали друг друга, они быстро воспламенялись и так же быстро угасали. Грозовая Туча был животным совсем другого порядка. Если этот здоровенный бык начнет сердиться, его уже не успокоить — по крайней мере, пока не соберется человек десять с мотком крепкой веревки. Ищейка попытался представить, что сделал бы сейчас Логен. Он-то сумел бы остановить ссору, если бы не был мертв.
— Дерьмо! — вскричал Ищейка, резко вскочив на ноги у костра. — Клятые шанка кишмя кишат повсюду, куда ни плюнь! И даже если мы разберемся с ними, у нас остается Бетод, о котором тоже надо думать! В мире полно проблем и без того, чтобы мы создавали их сами! Логена больше нет, а Тридуба второй после него — вот все, что я готов услышать!
Он ткнул пальцем — в неопределенном направлении, ни на кого не указывая, — и стал ждать, отчаянно надеясь, что его речь возымеет действие.
— Верно, — буркнул Молчун.
Форли часто-часто закивал, словно дятел:
— Ищейка прав! Ссориться друг с другом нам нужно не больше, чем чтоб у нас члены отсохли! Тридуба второй. Он теперь вождь!
На мгновение наступила тишина, и Доу устремил на Ищейку свой холодный и пустой убийственный взгляд — так кот смотрит на зажатую в лапах мышь. Ищейка сглотнул. Немногие из людей способны выдержать взгляд Черного Доу. Он получил свое прозвище, потому что о нем шла чернейшая слава. Он приходил внезапно в темноте ночи и оставлял после себя дочерна сгоревшие деревни. Таковы были слухи, и таковы же факты.
От Ищейки потребовалось все его хладнокровие, чтобы не отвести глаза. Он уже был готов сделать это, когда Доу отвернулся и стал рассматривать остальных ребят, одного за другим. Мало кто из обычных людей отважился бы ответить на подобный взгляд, но здесь собрались не обычные люди. Трудно найти под солнцем более отчаянный отряд. Ни один из них не дрогнул. Не считая, разумеется, Форли Слабейшего: тот опустил глаза еще прежде, чем до него дошла очередь.
Убедившись, что все против него, Доу расплылся в беззаботной улыбке, словно никакой проблемы никогда и не было.
— Ну ладно, — сказал он, обращаясь к Тридуба; казалось, весь его гнев мгновенно испарился. — Что мы тогда будем делать, вождь?
Тридуба оглядел лесную чащу. Он понюхал воздух, пососал губу. Он поскреб в бороде, давая себе минуту на размышление. Он задумчиво оглядел каждого из бойцов. А потом сказал:
— Мы идем на юг.
Как всегда, Ищейка учуял их раньше, чем увидел. Нюх у него был отличный — из-за этого он и получил свое прозвище. Но, говоря по чести, их учуял бы любой. Они, черт побери, воняли.
На лужайке их было двенадцать: сидели, ели, что-то болтали на своем мерзком грубом языке. Огромные кривые желтые зубы, вместо одежды — обрывки прелого меха, вонючие шкуры, куски ржавых доспехов. Они, шанка.
— Клятые плоскоголовые, — пробормотал про себя Ищейка.
Он услышал позади тихое шипение, обернулся и увидел Молчуна, который выглядывал из-за куста. Ищейка поднял вверх раскрытую руку: «остановиться»; постучал по макушке своего черепа: «плоскоголовые»; поднял сжатый кулак и затем еще два пальца: «двенадцать»; и показал обратно на тропу по направлению к остальным. Молчун кивнул и исчез в зарослях.
Ищейка кинул последний взгляд на шанка, проверяя, не заметили ли они чего-то подозрительного. Они не заметили, так что он скользнул обратно за дерево и двинулся прочь.
— У них лагерь возле дороги. Я видел двенадцать, но может оказаться и больше.
— Ищут нас? — спросил Тридуба.
— Может быть, но если так, то они не особенно стараются.
— Их можно как-нибудь обойти? — спросил Форли, вечно стремившийся избежать драки.
Доу, вечно стремившийся в драку влезть, сплюнул на землю:
— Двенадцать — ничто! Мы сделаем их без проблем!
Ищейка поглядел на Тридуба: тот раздумывал, пользуясь моментом. Двенадцать — это не ничто, и они все это знали. Но, возможно, лучше разобраться с врагами на месте, чем оставлять их гулять на свободе за своей спиной.
— Что будем делать, вождь? — спросил Тул.
Тридуба решительно поднял голову и скомандовал:
— Оружие.
Только самый глупый боец не следит за чистотой и боеготовностью оружия. Ищейка осматривал свое не больше часа назад. Сделать это еще раз — не смертельно, а вот пренебрежение может стоить жизни.
Послышались шорохи кожаных ножен, стук дерева и лязг металла. Ищейка посмотрел на своих товарищей. Молчун звенел тетивой и проверял оперение стрел. Тул Дуру провел большим пальцем по лезвию огромного тяжелого меча размером почти в рост Форли и принялся кудахтать, как курица, обнаружив крошечное пятнышко ржавчины. Черный Доу протирал тряпкой наконечник секиры, глядя на лезвие нежно, как любовник. Тридуба подтянул пряжки на ремнях щита и несколько раз махнул клинком в воздухе, сверкнув начищенным металлом.
Ищейка вздохнул, подтянул потуже ремни, крепившие гарду на левом запястье, и проверил дерево своего лука на трещины. Посмотрел, все ли его ножи там, где должны быть. Лишних ножей не бывает, сказал однажды Логен; Ищейка запомнил это наизусть. Он взглянул, как Форли неловкими руками достает короткий меч и беззвучно шевелит губами. Глаза Слабейшего блестели от страха. Это зрелище заставило нервы Ищейки затрепетать, и он окинул взглядом остальных: грязные, покрытые шрамами, суровые лица, густые бороды. Он не заметил никакого намека на страх, хотя здесь нечего стыдиться. У разных людей разные пути, сказал ему как-то Логен, и иногда нужно испугаться, чтобы стать отважным. Это он тоже запомнил наизусть.
Он подошел к Форли и хлопнул его по плечу.
— Иногда нужно бояться, чтобы быть отважным, — проговорил он.
— К чему это?
— Так говорят. По-моему, неплохо сказано. — Ищейка наклонился ближе, чтобы никто не услышал. — Потому что лично я готов в штаны наложить от страха.
Ему казалось, что именно так поступил бы Логен, и теперь, когда Логен вернулся в грязь, эта обязанность перешла к нему. Форли ответил неуверенной полуулыбкой, очень быстро со-скользнувшей, после чего его лицо стало еще более испуганным, чем прежде. Что ж, не всегда удается сделать все до конца.
— Ладно, парни, — произнес Тридуба, когда снаряжение было проверено и разложено по местам. — Вот как мы это сделаем. Молчун, Ищейка — по разные стороны их лагеря, за деревьями. Ждете сигнала, потом стреляете в любого плоскоголового с луком. Если промахнетесь, бейте ближайшего.
— Хорошо, вождь, — сказал Ищейка, а Молчун кивнул.
— Тул, мы с тобой идем с фронта, только подожди сигнала, хорошо?
— Хорошо, — пророкотал гигант.
— Доу, вы с Форли зайдете с тыла. Ты выйдешь, когда увидишь, что пошли мы. Только на этот раз подожди, пока мы двинемся! — прошипел Тридуба, тыча в него толстым пальцем.
— Конечно, вождь. — Доу пожал плечами, словно он всегда делал то, что ему говорили.
— Ну, тогда все, — кивнул Тридуба. — Кому-то что-то неясно? Остались пустые головы у костра?
Ищейка отрицательно покачал головой. Остальные последовали его примеру.
— Отлично. Тогда еще одна последняя вещь. — Командир наклонился вперед, по очереди заглядывая каждому в лицо. — Сперва… дождитесь… моего… чертова… сигнала!
Лишь когда Ищейка уже сидел за кустом с луком в руках и наложенной на тетиву стрелой, до него вдруг дошло: он понятия не имеет, что это за сигнал. Он поглядел на шанка: они по-прежнему, ничего не подозревая, рычали, кричали и гремели посудой на лужайке. Во имя мертвых, как же ему хотелось отлить! Вечно его тянет отлить перед дракой. Кто-нибудь говорил, какой будет сигнал? Он не помнил.
— Дерьмо, — прошептал он.
И как раз в этот момент Доу выпрыгнул из-за деревьев с секирой в одной руке и мечом в другой.
— Клятые плоскоголовые! — заорал он, награждая ближайшего к себе шанка мощным ударом по голове, так что кровь забрызгала всю лужайку.
Шанка — насколько вообще можно судить об их эмоциях — выглядели сильно удивленными. Ищейка решил, что это вполне сойдет за сигнал.
Он прицелился в ближайшего плоскоголового, потянувшегося за большой дубинкой. Стрела с характерным тупым стуком поразила шанка под мышку.
— Ха! — вскричал Ищейка.
Он увидел, как Доу проткнул еще одного мечом со спины, но тут показался другой здоровенный шанка, готовый бросить копье. Из-за деревьев, описав дугу, вылетела стрела, пронзившая шею твари. Плоскоголовый издал дикий вопль и опрокинулся на спину. Этот Молчун — чертовски хороший стрелок.
А вот и Тридуба с ревом выскочил из зарослей с другой стороны поляны, застав шанка врасплох. Он врезал одному из них щитом по затылку, и тот рухнул лицом в костер. Тридуба рубанул мечом другого. Ищейка выпустил вторую стрелу, и она воткнулась в брюхо плоскоголовому. Шанка упал на колени, и мгновением позже Тул снес ему голову мощным ударом меча.
Теперь, когда к схватке присоединились остальные бойцы, все пошло быстрее: удар, вскрик, скрежет, грохот. Кровь лилась, свистело оружие, тела падали слишком быстро, чтобы Ищейка успевал пустить в них стрелу. Трое воинов сжали последних вопящих и бормочущих шанка в кольцо: Тул Дуру размахивал огромным мечом, держа их на расстоянии, Тридуба нырнул вперед и подрубил ноги одному, а Доу срубил другого, пока тот оглядывался.
Последний плоскоголовый с воем помчался в сторону деревьев. Ищейка выстрелил в него, но поторопился, и стрела прошла мимо. Она едва не попала в ногу Доу, который, к счастью, ничего не заметил. Шанка уже почти скрылся в зарослях, но внезапно издал вопль, упал на спину и забился в судорогах. Это Форли, прятавшийся в кустах, заколол его своим коротким мечом.
— Я убил одного! — закричал Слабейший.
На время воцарилась тишина. Ищейка выбрался на лужайку, и бойцы стали осматриваться, проверяя, все ли враги поражены. Потом Черный Доу поднял над головой окровавленную секиру и издал жуткий рев:
— Мы их перебили, черт побери!
— Ты чуть не перебил всех нас, идиот! — рявкнул Тридуба. — А?
— Как насчет долбаного сигнала, а?
— Мне показалось, что ты кричал!
— Ничего подобного!
— Нет? — спросил Доу с видом крайнего изумления. — А кстати, что у нас было сигналом?
Тридуба испустил тяжелый вздох и закрыл лицо руками.
Форли по-прежнему взирал на свой меч.
— Я убил одного! — опять сказал он.
Теперь, когда схватка закончилась, Ищейка не мог больше терпеть — он повернулся и стал мочиться на ближайшее дерево.
— Мы их сделали! — заорал Тул, хлопнув его по спине.
— Осторожно! — взвыл Ищейка, облив ногу мочой.
Все захохотали над этим происшествием, и даже Молчун хмыкнул себе под нос.
Тул потряс Тридуба за плечо:
— Мы их сделали, вождь!
— Да, сделали, — ответил тот с кислым видом. — Но осталась еще куча других. Их тысячи. И пока они здесь, по эту сторону гор, они не успокоятся. Рано или поздно шанка двинутся на юг. Может быть, нынешним летом, когда откроются перевалы, или позже. Но ждать осталось недолго.
Ищейка взглянул на бойцов: все тревожно переминались после маленькой речи вождя. Сияние победы продлилось недолго. Так бывало всегда. Он посмотрел на мертвых плоскоголовых, лежавших на земле, изрубленных и окровавленных, распростертых и скорчившихся. Теперь победа казалось ничтожной.
— Разве мы не должны рассказать об этом, Тридуба? — спросил он. — Разве мы не должны попытаться предупредить кого-нибудь?
— Верно. — Тридуба улыбнулся скупой печальной улыбкой. — Но кого?
Джезаль понуро брел по серому Агрионту с фехтовальными клинками в руке: зевающий, спотыкающийся, недовольный, до сих пор не пришедший в себя после вчерашней бесконечной тренировки. Он не встретил ни одного прохожего, пока тащился на ежедневную пытку у лорд-маршала Варуза. Не считая необычно раннего чириканья какой-то пташки и запинающегося шарканья собственных сапог, он не слышал ни звука. Все еще спали. В это время и полагалось спать — ему в первую очередь.
Он протащил свои ноющие ноги через арку и дальше по проходу. Солнце едва поднялось над горизонтом, и открывшийся взору Джезаля двор заполняли глубокие тени. Щурясь в полумраке, он разглядел Варуза: тот сидел у стола в ожидании. Черт побери! Джезаль надеялся, что в кои-то веки пришел первым! Эта старая сволочь вообще спит когда-нибудь или нет?
— Лорд-маршал! — крикнул Джезаль, припуская неубедительной рысцой.
— О нет. Не сегодня.
По шее Джезаля пробежал холодок. Этот голос не принадлежал его наставнику по фехтованию, но в нем было что-то неприятно знакомое.
— Маршал Варуз этим утром занят более важными делами.
В тени у стола сидел инквизитор Глокта, улыбаясь снизу вверх своей отвратительной зияющей усмешкой. По коже Джезаля от отвращения побежали мурашки. Едва ли такое необходимо человеку с утра. Он перешел на шаг и остановился перед столом.
— Вам, несомненно, доставит большое удовольствие известие о том, что сегодня у вас не будет ни пробежек, ни плавания, ни бревна, ни тяжелого бруса, — продолжал калека. — Вам не понадобится даже это. — Он махнул своей тростью в сторону фехтовальных клинков Джезаля. — Сегодня мы просто поболтаем. И все.
Идея провести пять мучительных часов с Варузом внезапно показалась Джезалю очень соблазнительной, но он не собирался выказывать недовольство. Он с громким лязгом швырнул клинки на стол и небрежно упал во второе кресло под взглядом Глокты, внимательно наблюдавшего за ним из тени. Джезаль тоже уставился на инквизитора, надеясь каким-то образом доказать свое превосходство, но попытка оказалась тщетной. Уже после нескольких секунд разглядывания этого изможденного лица, этой беззубой ухмылки, этих лихорадочно горящих провалившихся глаз он почувствовал, что поверхность стола интересует его гораздо больше.
— Итак, расскажите мне, капитан, почему вы занялись фехтованием?
Значит, это игра. Небольшая партия, только два игрока. И все, что будет сказано, несомненно, дойдет до Варуза. Джезалю надо вести себя очень осторожно: сосредоточиться и следить за тем, чтобы не раскрыть своих карт.
— Ради моей чести, ради чести моей семьи и чести моего короля, — холодно ответил он. Пусть хромой паскудник попробует придраться к такому ответу.
— Ага, то есть вы пошли на это ради процветания своего народа? Вы, должно быть, чрезвычайно сознательный гражданин. Какая самоотверженность! Какой пример для всех нас! — Глокта фыркнул. — Прошу вас! Если хотите лгать, то хотя бы выбирайте ту ложь, какую сами считаете убедительной. Подобный ответ — оскорбление для нас обоих.
Да как смеет беззубый калека, давно ни на что не годный, разговаривать в таком тоне? Джезаль был готов встать и уйти, послав к черту Варуза с его омерзительным осведомителем! Он сжал подлокотники кресла, чтобы подняться, когда внезапно поймал взгляд Глокты: инквизитор улыбался ему, и улыбался насмешливо. Уйти сейчас — значит признать поражение. И правда, зачем он занялся фехтованием?
— Этого хотел мой отец.
— Вот как? Как я вам сочувствую! Преданный сын, связанный неумолимым чувством долга, вынужден воплощать в жизнь амбиции своего отца! Знакомая история. Словно уютное старое кресло. Говорим то, что от нас хотят услышать, да? Этот ответ уже лучше, но все же он далек от истины.
— Может быть, вы сами скажете? — угрюмо буркнул Джезаль. — Если вы так много знаете об этом.
— Хорошо, скажу. Люди не фехтуют ради своего короля или своей семьи. И даже ради поддержания физической формы, предвосхищая вашу попытку привести этот довод. Они делают это ради известности, ради славы! Они занимаются фехтованием ради собственной карьеры. Они фехтуют только ради самих себя. Уж я-то знаю.
— Что вы можете знать? — фыркнул Джезаль. — В вашем случае это вряд ли могло принести пользу!
Он немедленно пожалел о сказанном. Проклятый болтливый язык, от него вечно одни неприятности! Однако Глокта снова мерзко осклабился.
— Это приносило мне немалую пользу до того, как я угодил в императорские темницы. Что вы можете сказать в оправдание своей лжи?
Джезалю не нравилось то, как развивается разговор. Он привык к легким победам за карточным столом, к плохим игрокам. Его ловкость притупилась. Сейчас лучше временно спасовать и как следует изучить нового противника. Капитан стиснул зубы и промолчал.
— Разумеется, чтобы выиграть турнир, требуется тяжелая работа. Вам стоило бы посмотреть, как трудился наш общий друг Коллем Вест! Он целые месяцы потел и бегал кругами, терпя насмешки окружающих. Какой-то выскочка, болван из простонародья, вздумал состязаться со своими господами, — вот что мы думали о нем. Он путал позиции, спотыкался на бревне, над ним потешались все кому не лень. Это продолжалось снова и снова, день за днем. Однако посмотрите на него теперь. — Глокта постучал пальцем по своей трости. — И посмотрите на меня. Похоже, ему довелось смеяться последним, а, капитан? Это доказывает только одно: сколь многого можно добиться, если поработать. У вас вдвое больше таланта, чем у Веста, да еще благородное происхождение. Вы можете позволить себе работать в десять раз меньше. Но ведь вы вообще не хотите прилагать усилий!
Джезаль не смог вынести этого:
— Никаких усилий? Да разве я не терплю каждый день эти пытки…
— Пытки? — резко переспросил Глокта.
Джезаль слишком поздно осознал, какое неудачное слово выбрал.
— Ну, — промямлил он, — я хотел сказать…
— Я достаточно разбираюсь и в фехтовании, и в пытках. Уж поверьте мне, — уродливая ухмылка инквизитора стала еще шире, — это совершенно разные вещи.
— Э-э… — пробормотал Джезаль, все еще не в силах восстановить равновесие.
— У вас есть амбиции. И есть средства, чтобы их реализовать. Немного постараться — и все получится. Несколько месяцев тяжелой работы, а потом вам уже не придется работать никогда и ни над чем, если вы так хотите. Несколько коротких месяцев, и вы устроите свою жизнь. — Глокта облизнул беззубые десны. — Если не случится ничего непредвиденного, разумеется. Вам представилась редкостная возможность. На вашем месте я бы ухватился за нее. Впрочем, не знаю — возможно, вы не только лжец, но и дурак?
— Я не дурак, — холодно ответил Джезаль. Других слов он не нашел.
Глокта поднял брови, затем поморщился и тяжело оперся на трость, медленно заставляя себя встать.
— Что ж, бросайте дело, если хотите. Пожалуйста, я не настаиваю. Прожигайте жизнь, напивайтесь и болтайте о разном дерьме с младшими офицерами. Множество людей были бы счастливы жить такой жизнью. Множество людей, которым никогда не предоставлялось такой возможности, какая предоставлена вам.
Бросайте это дело. Лорд-маршал Варуз будет разочарован, как и майор Вест, и ваш отец, и все остальные. Но прошу вас, поверьте моим словам… — Глокта наклонился к Джезалю, по-прежнему улыбаясь своей отвратительной улыбкой. — Мне на это совершенно наплевать. Всего доброго, капитан Луфар!
И Глокта, хромая, направился к проходу под аркой.
После этой милой беседы у Джезаля неожиданно появилось несколько часов свободного времени. Однако он был не в том состоянии духа, чтобы насладиться ими. Он бродил по пустынным улицам, площадям и садам Агрионта, угрюмо размышлял о словах хромого инквизитора и проклинал Глокту. Джезалю никак не удавалось выкинуть из головы прошедший разговор, он прокручивал его в мозгу снова и снова, фразу за фразой, находил новые аргументы, которые следовало произнести — если бы они вовремя пришли на ум.
— А, капитан Луфар!
Джезаль вздрогнул и оглянулся. Незнакомый человек сидел на росистой траве под деревом и улыбался ему снизу вверх. В руке у незнакомца было недоеденное яблоко.
— Раннее утро — наилучшее время для прогулки, так я считаю, — продолжал он. — Все спокойное, серое, чистое и пустое… Ничего похожего на безвкусные вечерние розовые краски. Когда вокруг шум, гам, суматоха, люди бегают туда-сюда — как можно спокойно думать среди такой суеты? И вот я вижу, что вы придерживаетесь того же мнения! Как замечательно! — Он с хрустом откусил большой кусок яблока.
— Мы знакомы?
— О нет, нет, — отозвался человек, поднимаясь на ноги и стряхивая землю с задней части своих штанов, — еще нет. Меня зовут Сульфур. Йору Сульфур.
— Вот как? И что привело вас в Агрионт?
— Можно сказать, что я прибыл сюда с дипломатической миссией.
Джезаль оглядел Сульфура, пытаясь угадать, откуда он родом.
— С миссией от?..
— От моего господина, разумеется, — ответил посол, что нисколько не помогло Джезалю.
Капитан заметил, что глаза у незнакомца разного цвета. Весьма неприятная черта, подумал Джезаль и спросил:
— И кто ваш господин?
— О, он очень мудрый и могущественный человек. — Йору Сульфур доел яблоко, выбросил огрызок в кусты и вытер руки о рубашку. — Я вижу, вы фехтовали?
Джезаль взглянул на клинки, которые держал в руках.
— Да, — ответил он и внезапно осознал, что наконец принял решение, — но в последний раз. Я решил бросить фехтование.
— О нет, только не это! — Странный незнакомец схватил Джезаля за плечо. — О нет, нет, вы не должны так поступать!
— Что?
— Нет-нет! Мой господин будет в ужасе, если об этом узнает! Просто в ужасе! Если вы откажетесь от фехтования, вы откажетесь и от множества других вещей! Понимаете, ведь именно так завоевывают внимание публики. В конечном счете все решают люди, и без простонародья нет знати. Абсолютно никакой знати! Все решают они!
— Что? — Джезаль принялся оглядывать парк в надежде найти стражника и сообщить ему, что по Агрионту бродит опасный безумец.
— Нет-нет, вы не можете бросить фехтование! Я не хочу слышать об этом! Ни в коем случае! Уверен, в конце концов вы все же передумаете. Вы должны!
Джезаль стряхнул руку Сульфура со своего плеча.
— Кто вы такой?
— Сульфур, Йору Сульфур, к вашим услугам. Надеюсь увидеть вас снова на турнире, капитан. Если не раньше!
И он двинулся прочь, помахав Джезалю через плечо. Тот глядел ему вслед, приоткрыв рот, потом воскликнул:
— Проклятье! — и швырнул свои клинки на траву.
Похоже, сегодня все сговорились влезать в его дела. Даже безумные бродяги в парке.
Едва дождавшись, чтобы не прийти слишком рано, он отправился к Весту. Майор всегда выслушивал его с сочувствием; к тому же Джезаль надеялся, что друг поможет ему сообщить плохие новости маршалу Варузу. Джезаль очень хотел по возможности избежать тяжелых сцен. Он постучал, подождал, потом постучался еще раз. Наконец дверь отворилась.
— О, капитан Луфар! Какая невероятная честь для нас!
— Арди, — пробормотал Джезаль, не ожидавший встречи. — Я очень рад снова видеть вас!
В кои-то веки он говорил искренне. Она очень заинтересовала его, вот в чем дело. Это казалось новым и необычным: всерьез заинтересоваться женщиной. Арди была чертовски хороша, без сомнений, и с каждой новой встречей все сильнее привлекала Джезаля. Разумеется, между ними ничего не может быть, поскольку Вест — его лучший друг и все такое прочее. Но если просто любоваться на нее, от этого никому не будет вреда, правда?
— Э-э… а вашего брата здесь нет? — спросил он.
Арди со скучающим видом опустилась на диванчик возле стены и вытянула ноги в небрежной позе.
— Он ушел. Не знаю куда. Вечно он занят. Ему некогда возиться со мной, — ответила она.
Ее щеки разрумянились больше обычного. Джезаль увидел стоявший рядом с Арди графин: пробка вынута, и вина осталось только половина.
— Вы пьете?
— Немного. — Она прищурилась на полупустой бокал у своего локтя. — Я просто скучаю.
— Ведь сейчас нет и десяти утра!
— А что, до десяти скучать запрещено?
— Вы понимаете, о чем я говорю.
— Оставьте морализаторство моему братцу, ему это более подходит. И выпейте тоже. — Она махнула рукой в сторону бутылки. — Судя по вашему виду, вам не повредит.
Что ж, это было правдой. Джезаль налил себе бокал и опустился на стул лицом к Арди. Она разглядывала его из-под полуопущенных тяжелых век. Ее рука протянулась к бокалу на столе. Там же лежала толстая книга обложкой вниз.
— Что вы читаете? — спросил Джезаль.
— «Падение мастера Делателя» в трех томах. Считается классическим историческим произведением. Утомительная чепуха, и ничего больше. — Она презрительно фыркнула. — Толпа мудрых магов, суровые рыцари с большими мечами и прекрасные дамы с большими грудями. Магия, жестокость и любовные приключения в равных долях. Полное дерьмо.
Она смахнула книгу со стола, и та шлепнулась на ковер, шелестя страницами.
— Но вы могли бы найти себе какое-то занятие.
— Вот как? И что бы вы предложили?
— Ну, мои кузины вышивают…
— Идите в задницу!
— Хм. — Джезаль улыбнулся. Ее ругательства теперь звучали совсем не так обидно, как при их первой встрече. — А чем вы занимались дома, в Инглии?
— Ах, дома… — Она откинула голову на спинку дивана. — Там мне казалось, что я живу очень скучно. Я не могла дождаться, когда попаду сюда, в самое сердце мира. Теперь я не могу дождаться, когда вернусь обратно. Выйду за какого-нибудь фермера. Нарожаю ему дюжину ублюдков. По крайней мере, мне будет с кем поговорить. — Она закрыла глаза и вздохнула. — Но Коллем меня не отпустит. Он чувствует ответственность за меня теперь, когда наш отец умер. Ему кажется, что в Инглии слишком опасно, и он не хочет, чтобы северяне изрубили меня в капусту. Но на этом его ответственность кончается. Он не считает, что нужно уделить мне хоть десять минут своего времени. Так что, похоже, я застряла здесь вместе со всеми вашими самодовольными снобами.
Джезаль беспокойно поерзал на стуле.
— Вест неплохо со всем справляется…
— О, еще бы! — фыркнула Арди. — Коллем Вест славный парень! Он ведь победил на турнире, да? Первым прошел сквозь брешь при Ульриохе! Правда, у него нет знатных предков, и он никогда не сравняется с вами, но он очень славный для простолюдина! Жаль, что сестра у него нагловата, да еще и не в меру умная. Говорят, — тут она перешла на шепот, — что она даже выпивает, представляете? Эта девица совершенно не знает своего места. Позор! Лучше делать вид, что ее не существует. — Арди снова вздохнула. — Да, чем скорее я вернусь домой, тем лучше будет для всех.
— Мне это не принесет радости.
Черт! Неужели он сказал это вслух?
Арди рассмеялась, но не слишком весело.
— Конечно, ужас как благородно с вашей стороны говорить так. Кстати, почему вы не на тренировке?
— Маршал Варуз сегодня занят. — Джезаль мгновение помедлил. — Собственно, сегодня в роли моего учителя по фехтованию выступил ваш друг Занд дан Глокта.
— Правда? Он, должно быть, сказал вам что-то особенное?
— Да, разные вещи… Он назвал меня дураком.
— Подумать только!
Джезаль нахмурился.
— Ну да. В общем… Фехтование надоело мне не меньше, чем вам — эта книга. Именно об этом я и хотел поговорить с вашим братом. Я решил бросить тренировки.
Арди разразилась хохотом — всхлипывающим, булькающим, задыхающимся. Все ее тело сотрясалось, вино выплеснулось из бокала и лужицей растеклось по полу.
— И что же здесь смешного? –
— Да просто… — Она утерла слезу. — Просто мы с Коллемом поспорили. Он уверял, что вы продержитесь, так что теперь я на десять марок богаче!
— Не сказал бы, что мне нравится быть объектом вашего пари, — резко сказал Джезаль.
— Не сказала бы, что меня это хоть сколько-нибудь волнует.
— Для меня все очень серьезно!
— Ничего подобного! — отрезала она. — Вот для моего брата все действительно было серьезно: у него не оставалось другого выхода! Если между твоим именем и фамилией не стоит «дан», никто тебя не замечает. Кому это знать лучше, чем мне? Вы — единственный человек, кто потратил на меня хоть какое-то время, когда я приехала сюда. Да и то только потому, что Коллем вас заставил. У меня почти нет денег и совсем нет родословной, я не существую для таких, как вы. Мужчины не обращают на меня внимания, женщины просто делают вид, что я не существую. У меня здесь нет ничего и никого. И вы считаете, что вам тяжело жить? Помилуйте! Может быть, мне стоит заняться фехтованием, — с горечью произнесла она. — Спросите при случае лорд-маршала, не возьмет ли он еще одного ученика? У меня хоть будет с кем поговорить!
Джезаль моргнул. Это уже не интересно — это грубо.
— Постойте, ведь вы же представления не имеете, что это такое…
— Ой, да перестаньте вы хныкать! Сколько вам лет, пять? Может быть, пора пойти к мамочке и пососать сиську, деточка?
Он едва верил своим ушам. Как она смеет?
— Моя мать умерла, — сказал он.
Ха! Это заставит ее почувствовать себя виноватой, принудит извиниться…
Не сработало.
— Умерла? Значит, ей повезло: не надо выслушивать ваше дурацкое нытье! Все вы, избалованные богатенькие мальчики, одинаковы. Получаете все, чего захотите, и закатываете истерику, если приходится самим наклоняться, чтобы это поднять! Вы просто жалки. Меня от вас блевать тянет!
Джезаль выпучил глаза. Лицо горело, словно его отхлестали по щекам. Уж лучше бы отхлестали. С ним никогда никто так не говорил. Никогда! Это еще хуже, чем Глокта. Гораздо хуже и совершенно неожиданно. Джезаль осознал, что сидит с полуоткрытым ртом. Он закрыл его, крепко сжал зубы, с размаху поставил свой бокал на стол и поднялся, чтобы уйти. Он уже повернулся к выходу, когда дверь внезапно распахнулась, и Джезаль оказался лицом к лицу с майором Вестом. Мужчины уставились друг на друга.
— Джезаль, — проговорил Вест, глядя на него сначала с удивлением, а потом, увидев раскинувшуюся на диване сестру, с легким подозрением. — Что ты здесь делаешь?
— Э-э… Я, собственно, хотел поговорить с тобой.
— Вот как?
— Да. Но это подождет. У меня дела.
И Джезаль, протиснувшись мимо друга, вылетел в коридор.
— Что это все значит? — услышал он за спиной голос Веста. — Ты пьяна?
С каждым шагом ярость Джезаля возрастала, пока он не почувствовал, что вот-вот задохнется от гнева. Он стал жертвой нападения, подвергся диким и несправедливым обвинениям! Капитан остановился посреди коридора, трясясь от злости, раздувая ноздри, до боли сжимая кулаки и тяжело дыша, словно пробежал десять миль. И это сделала женщина! Женщина! Безродная простолюдинка! Да как она посмела? А он потерял с ней столько вре-мени, смеялся ее шуткам, находил ее привлекательной! Она должна быть благодарить, что ее вообще заметили!
— Стерва! Долбаная сука! — прокричал Джезаль.
Он страстно захотел вернуться и сказать ей это в лицо, но было поздно. Он огляделся по сторонам в поисках чего-то, что можно разбить. Как отплатить ей? Чем?
И тут Джезаля осенило. Он докажет, что она ошибается!
Да. Он докажет, что они оба ошибаются — и Арди, и эта хромоногая гадина Глокта. Они увидят, как упорно Джезаль может работать! Они увидят, что он не дурак, не лжец, не избалованный ребенок. Эта идея нравилась ему все больше. Он выиграет проклятый турнир — вот что он сделает. И сотрет с их лиц улыбки. Капитан быстрым шагом двинулся по коридору, чувствуя, как в его груди зарождается странное, новое чувство.
Стремление к цели — вот что это было. Возможно, еще не слишком поздно для пробежки.
Практик Иней стоял возле стены абсолютно неподвижно и абсолютно безмолвно, едва заметный в глубокой тени, словно был частью здания. За прошедший час с лишним альбинос ни разу не двинулся, не пошевельнул ногой, не моргнул; Глокта даже не замечал, чтобы он дышал. Остановившиеся глаза практика всматривались в перспективу улицы перед ними.
Сам Глокта тихо ругался, беспокойно ерзал, морщился, почесывал лицо, посасывал беззубые десны.
«Что их задерживает? Еще несколько минут, и я засну, упаду в этот вонючий канал и утону. Вот будет удачно! — Он посмотрел на маслянистую зловонную воду, плескавшуюся внизу. — Тело обнаружат в порту, раздутое от морской воды, и никакой возможности его опознать…»
Иней дотронулся в темноте до его руки и показал большим белым пальцем вдоль улицы. Трое человек медленно двигались по направлению к ним, ступая кривовато, как люди, что проводят много времени на борту корабля и привыкают удерживать равновесие на качающейся палубе.
«Итак, вот половина нашей маленькой компании. Лучше поздно, чем никогда».
Трое моряков прошли до середины моста через канал и остановились в ожидании шагов за двадцать от Глокты с практиком. Инквизитор слышал, как они разговаривали: тон наглый, самоуверенный, с простонародным выговором. Он отодвинулся подальше в тень, цепляясь за стену.
С противоположной стороны послышались другие шаги — торопливые. Появились еще два человека, которые быстро шли по улице. Один, очень высокий и худощавый мужчина в дорогой меховой куртке, все время подозрительно оглядывался по сторонам.
«Это, должно быть, и есть Гофред Хорнлах, крупный торговец шелком. Тот, кто нам нужен».
У второго на поясе висел меч, и он с трудом тащил на плече большой деревянный сундук.
«Слуга, телохранитель или то и другое вместе. Он не представляет интереса».
Эти двое подошли к мосту, и Глокта почувствовал, как волосы на его затылке становятся дыбом. Хорнлах обменялся несколькими словами с одним из моряков — с тем, который носил окладистую каштановую бороду.
— Готов? — шепнул Глокта Инею.
Практик кивнул.
— Стойте! — завопил Глокта во все горло. — Именем его величества!
Слуга Хорнлаха развернулся кругом, с грохотом уронив сундук на мост; его рука потянулась к мечу. Из сумрака с другой стороны дороги послышался тихий звон спущенной тетивы. Лицо слуги приняло удивленное выражение, он всхрапнул и повалился лицом. Практик Иней быстрым шагом вышел из тени, мягко топая ногами по дороге.
Хорнлах расширенными глазами посмотрел вниз, на труп своего телохранителя, потом поднял взгляд на огромного альбиноса. Наконец он повернулся к морякам.
— Помогите мне! — крикнул он. — Остановите его!
— Это вряд ли, — улыбнулся в ответ их вожак.
Двое его приятелей не спеша перешли на другое место, перекрыв мост. Торговец шелком отпрянул и сделал несколько неуверенных шагов по направлению к теням у канала с другой стороны. Секутор возник перед ним из дверного проема, держа арбалет на плече.
«Если заменить арбалет букетом цветов, Секутор будет выглядеть так, словно идет на свадьбу. Никогда не подумаешь, что он только что убил человека».
Окруженный Хорнлах мог лишь тупо озираться, кося широко раскрытыми от страха и удивления глазами на двух приближавшихся практиков и Глокту, хромавшего за ними следом.
— Но я же заплатил вам! — в отчаянии крикнул Хорнлах морякам.
— Ты заплатил за место, — ответил их капитан. — За преданность плата отдельная.
Большая белая ладонь практика Инея хлопнула купца по плечу, принудив опуститься на колени. Секутор подошел к телохранителю, поддел тело грязным носком сапога и перевернул вверх лицом. Труп уставился остекленевшими глазами в ночное небо; оперение арбалетной стрелы торчало из его шеи. Кровь, вытекшая у него изо рта, при лунном свете казалась черной.
— Мертв, — буркнул Секутор, хотя это было очевидно.
— Попадание стрелы в шею часто приводит к таким последствиям, — заметил Глокта. — Убери его, ладно?
— Хорошо.
Секутор взял телохранителя за ноги и подтащил к парапету моста, потом перехватил под мышками и, крякнув, перевалил тело в воду.
«Так гладко, так чисто, так умело. Сразу видно, что он делает это не в первый раз».
Раздался всплеск, и тело погрузилось в гнилую воду под мостом. Иней уже крепко связал руки Хорнлаха за спиной и надел на него мешок. Он потянул пленника вверх, заставляя встать, и тот завопил. Глокта приковылял к троим морякам; его ноги онемели после долгого неподвижного стояния в переулке.
— Ну вот и все, — проговорил он, вытащил тяжелый кошелек из внутреннего кармана пальто и задержал его, покачивая, над выжидающей ладонью капитана. — Скажи-ка мне, что произошло сегодня ночью?
Старый моряк улыбнулся, его обветренное лицо пошло морщинами, словно старый сапог.
— У меня портился груз, и нам позарез надо было отплыть с первым приливом, я так ему и сказал. Мы прождали его полночи у этого вонючего канала. И можете себе представить — этот гад так и не показался!
— Очень хорошо. Именно такую историю я бы и рассказал в Вестпорте, если бы кто-нибудь начал задавать вопросы.
Капитан обиженно вскинулся:
— Но ведь все так и было, инквизитор! Какую еще историю я могу рассказать?
Глокта уронил кошелек ему в ладонь. Внутри звякнули монеты.
— С благодарностью от его величества.
Капитан взвесил кошелек в руке.
— Всегда рад оказать услугу его величеству!
Он и два его товарища повернулись, сверкнув желтозубыми улыбками, и двинулись к набережной.
— Ну, отлично, — сказал Глокта. — Продолжим.
— Где моя одежда? — вопил Хорнлах, извиваясь на стуле.
— Приношу свои извинения. Я знаю, это очень неприятно, но под одеждой скрывается слишком многое. Оставь человеку одежду, и ты оставишь ему гордость, достоинство и все прочее, без чего ему лучше обойтись. Я никогда не допрашиваю узников, пока их не разденут. Вы помните Салема Реуса?
— Кого?
— Салема Реуса. Один из ваших людей, тоже торговец шелком. Мы забрали его за то, что он уклонялся от королевских налогов. Он сделал признание и назвал имена некоторых людей. Я хотел поговорить с ними, но все они оказались мертвы.
Глаза купца забегали.
«Обдумывает варианты, прикидывает, много ли мы знаем».
— Люди то и дело умирают, — ответил Хорнлах.
Глокта взглянул на фреску с изображением окровавленного тела Иувина: стена за спиной пленника была залита ярко-красной краской.
«Люди то и дело умирают».
— Разумеется, но не всегда такой жестокой смертью. У меня сложилось впечатление, что кто-то хотел их убрать. Что кто-то приказал их убрать. И мне кажется, что это были вы.
— У вас нет доказательств! Нет доказательств! Вам не сойдет с рук!
— Доказательства не значат ничего, Хорнлах, но я окажу вам любезность. Реус остался жив. Кстати, он здесь, немного дальше по коридору. Друзей у него не осталось, так что он болтает напропалую, называет подряд всех торговцев шелком, каких только вспомнит. Или каких только вспомним мы, если на то пошло.
Пленник сощурился, но не отвечал.
— С его помощью нам удалось поймать Карпи.
— Карпи? — переспросил купец, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно.
— Вы, конечно, помните вашего наемного убийцу? Такой слегка обрюзгший стириец? Рябой, много сквернословит? Его мы тоже взяли. Он рассказал нам все. Как вы его наняли, сколько заплатили, что поручили сделать. Все. — Глокта улыбнулся. — У него превосходная память для убийцы, он помнит любую подробность.
Теперь появился страх, самые первые его приметы, но Хорнлах быстро оправился.
— Это оскорбление моей гильдии! — закричал он, собрав все чувство собственного достоинства, какое оставалось у него, раздетого и привязанного к стулу. — Мой господин Костер дан Каулт никогда не спустит этого, а он близкий друг наставника Калина!
— Плевать на Калина, с ним уже покончено. К тому же Каулт считает, что вы сейчас спокойно почиваете на борту корабля, удаляющегося в сторону Вестпорта, где мы вас не достанем. Не думаю, что вас станут искать на протяжении нескольких недель. — Лицо торговца поблекло. — А за это время может случиться многое… очень многое.
Язык Хорнлаха метнулся, облизнув губы. Он быстро глянул вверх, на Инея с Секутором, и слегка наклонился к Глокте.
«Ага. Настало время для торговли».
— Инквизитор, — вкрадчиво проговорил Хорнлах, — за свою жизнь я узнал одну вещь: каждый человек чего-то хочет. Каждый имеет свою цену, не так ли? А у нас глубокие карманы. Все, что угодно, только скажите. Только скажите! Чего вы хотите?
— Чего я хочу? — переспросил Глокта и тоже наклонился вперед, как заговорщик.
— Да. К чему вы клоните? Чего вы хотите?
Хорнлах уже хитро улыбался.
«Как ни странно, но тебе не удастся выкупить себя».
— Я хочу, чтобы мне вернули мои зубы.
Улыбка купца стала таять.
— Я хочу, чтобы мне вернули мою ногу.
Хорнлах сглотнул.
— Я хочу, чтобы мне вернули мою жизнь.
Узник побледнел как мертвец.
— У вас этого нет? Что ж, возможно, меня удовлетворит ваша голова на колу. У вас нет ничего для меня, несмотря на ваши глубокие карманы.
Хорнлах дрожал мелкой дрожью.
«С хвастовством покончено? С торговлей тоже? Тогда можно начинать».
Глокта взял лежавший перед ним лист бумаги и прочел первый вопрос.
— Ваше имя?
— Послушайте, инквизитор, я…
Иней ахнул по столу кулаком, и Хорнлах съежился на стуле.
— Отвечай на вопрос, мать твою! — рявкнул ему в лицо Секутор.
— Гофред Хорнлах, — всхлипнул купец.
— Хорошо, — кивнул Глокта. — Вы являетесь старшим членом гильдии торговцев шелком?
— Да, да!
— Фактически одним из помощников магистра Каулта?
— Вы и сами знаете, что да!
— Верно ли, что вы вместе с другими торговцами шелком составили заговор, чтобы причинить ущерб интересам его величества короля? Верно ли, что вы наняли убийцу, чтобы умышленно лишить жизни десятерых подданных его величества? Верно ли, что вам отдал соответствующее распоряжение сам магистр Костер дан Каулт, глава гильдии торговцев шелком?
— Нет! — завопил Хорнлах голосом, визгливым от ужаса.
«Это не тот ответ, который нам нужен».
Глокта взглянул на практика Инея. Огромный белый кулак врезался в живот купца; тот тихо охнул и сполз набок.
— Вы знаете, моя мать держит собак, — сказал Глокта.
— Собак! — прошипел Секутор в ухо задыхающегося купца, подпихивая его обратно на сиденье.
— Она их очень любит. Учит их проделывать всевозможные штуки. — Глокта выпятил губы. — Вы знаете, как дрессируют собак?
Дыхание еще не вернулось к Хорнлаху, он сидел, пошатываясь на стуле, со слезящимися глазами, не способный говорить.
«Это стадия рыбы, внезапно вытащенной из воды. Рот открывается и закрывается, но звука нет».
— Повторение, — произнес Глокта. — Повторение, повторение и повторение. Вы должны заставить собаку проделать трюк сотню раз, а потом начать сначала. Повторение — вот корень дрессировки. А если вы хотите, чтобы собака лаяла по вашему сигналу, вы должны использовать хлыст. Я хочу, чтобы вы полаяли для меня, Хорнлах, перед открытым советом.
— Вы спятили! — прохныкал купец, обводя их взглядом. — Вы все сумасшедшие!
Глокта обнажил пустые десны.
— Если вам угодно. Если это вам поможет. — Он снова взглянул на бумагу в своей руке. — Ваше имя?
Узник сглотнул.
— Гофред Хорнлах.
— Вы являетесь старшим членом гильдии торговцев шелком?
— Да.
— Фактически одним из помощников магистра Каулта?
— Да!
— Верно ли, что вы вместе с другими торговцами шелком составили заговор, чтобы причинить ущерб интересам его величества короля? Верно ли, что вы наняли убийцу, чтобы умышленно лишить жизни десятерых подданных его величества? Верно ли, что вам отдал соответствующее распоряжение сам магистр Костер дан Каулт, глава гильдии торговцев шелком?
Хорнлах в отчаянии обвел взглядом пространство вокруг себя. Иней смотрел на него, и Секутор смотрел на него.
— Ну? — настаивал Глокта. Купец закрыл глаза.
— Да, — прошептал он.
— Что-что?
— Да!
Глокта улыбнулся.
— Превосходно. Итак, скажите мне… Ваше имя?
— Прекрасный край, не правда ли? — сказал Байяз, оглядывая холмистую равнину по обеим сторонам дороги.
Копыта лошадей неторопливо стучали по мягкой земле, их размеренный звук противоречил тревожному настроению Логена.
— Разве?
— Ну, он, конечно, суровый — для тех, кто не знает, чем он живет. Непокорный и ничего не прощающий. Но есть в нем особое благородство. — Первый из магов обвел рукой вокруг себя, с удовольствием вдыхая холодный воздух. — В нем есть честность, цельность. Лучшая сталь — не та, что сияет ярче всех. — Он обернулся на Логена, мягко покачиваясь в седле. — Уж ты-то должен знать.
— Я не могу сказать, что вижу здесь что-то красивое.
— А что же ты видишь?
Логен обежал взглядом крутые травянистые склоны, где чередовались пятна осоки и бурого утесника, серые скалы и группы деревьев.
— Я вижу хорошее место для сражения, — ответил он. — При условии, что ты придешь сюда первым.
— Правда? Почему?
Логен указал на бугристую вершину неподалеку:
— Если разместить лучников там, на утесе, их не будет видно с дороги, а в этих скалах можно спрятать пехоту. Легковооруженных воинов можно оставить на склонах, чтобы заманить врага дальше, на крутые вершины. — Он кивнул в сторону колючих зарослей, покрывавших нижнюю часть склона. — Надо подождать, пока они пройдут немного вперед, а как только начнут продираться через кусты, накрыть их стрелами. Никому мало не покажется: сверху лучники стреляют быстрее и дальше, стрелы вонзаются глубже. Они разобьют строй противника. Когда враги доберутся до скал, они будут вымотаны как собаки, и их дух ослабеет. Вот тогда и пора нападать. Отряд карлов внезапно появится из-за этих камней — свежие бойцы, полные сил, азартные, вопящие как бесы.
Логен сощурил глаза, рассматривая склон холма. Ему доводилось и участвовать в таких внезапных атаках, и отражать их. В обоих случаях воспоминания не были приятными.
— Если у них все же останутся силы на сопротивление, конники вон в тех деревьях закончат дело. Когда на тебя неожиданно налетают несколько названных, несколько отборных воинов — это страшная штука. Враги обратятся в бегство. Но поскольку к тому времени они устанут, то не сумеют бежать быстро. Значит, можно будет захватить пленных, а пленные — это выкуп или по меньшей мере враги, которых легко убить. Здесь будет побоище или победа, достойная хорошей песни. Зависит от того, на чьей стороне окажешься. Вот что я здесь вижу.
Байяз улыбнулся, кивая головой в такт медленному движению своей лошади, и заметил:
— Кажется, Столикус сказал, что если место сражения не станет военачальнику лучшим другом, оно станет его худшим врагом?
— Я никогда не слышал о таком человеке, но он был совершенно прав. Здесь хорошее место для битвы при условии, что ты придешь сюда первым. Прийти первым — вот в чем штука.
— Именно так. Впрочем, войска у нас все равно нет.
— Спрятать среди этих деревьев нескольких всадников проще, чем большой отряд, — отозвался Логен и искоса глянул на волшебника. Тот беззаботно покачивался в седле, ссутулив плечи, наслаждаясь приятной прогулкой на природе. — Я не думаю, что Бетод последует твоему совету. К тому же у нас с ним много старых счетов. Затронуто самое больное его место — гордость. Он захочет мести. Он захочет ее очень сильно.
— Ах да, месть. Это ведь самое распространенное развлечение у вас на Севере. Похоже, оно вам никогда не надоедает.
Логен хмуро оглядел окрестные деревья, скалы, складки в склонах долины и множество мест, где можно укрыться.
— Скоро в этих холмах появятся люди, и они будут искать нас. Маленькие отряды опытных воинов, хорошо вооруженные, на хороших лошадях, знающие местность. Теперь, когда Бетод покончил со всеми своими врагами, на Севере не осталось недоступных для него мест. Может быть, они уже ждут нас вон там. — Логен указал на группу скал возле дороги. — Или в тех зарослях, или вон в тех. Они могут быть где угодно.
Малахус Ки, ехавший впереди с вьючной лошадью, нервно огляделся по сторонам.
— Это тебя пугает? — спросил Байяз.
— Меня все пугает, и хорошо, что так. Страх — хороший друг для того, за кем охотятся: до этих пор он сохранял мне жизнь. Лишены страха мертвые, а я не жажду присоединиться к ним. В библиотеку Бетод тоже пошлет людей.
— Ах да, помню — чтобы сжечь мои книги, и так далее.
— Это тебя пугает?
— Не особенно. На камнях у ворот начертано слово Иувина, а это не такая вещь, чтобы ею можно было пренебречь. Даже теперь. Никто, замысливший насилие, не сможет подойти к ним близко. Представляю себе, как люди Бетода будут блуждать вокруг озера под дождем, пока у них не кончится еда, и удивляться: как странно, почему же они не могут найти такую большую вещь, как библиотека?.. Так что, — весело сказал волшебник, скребя свою бороду, — я предпочитаю сосредоточиться на нашем собственном положении. Как ты думаешь, что произойдет, если нас схватят?
— Бетод нас убьет, причем самым жестоким способом, какой только придумает. Если, конечно, ему не придет в голову проявить милосердие, предостеречь нас и отпустить на свободу.
— Но это не кажется особенно вероятным.
— В точности так я и подумал. Лучшее, что мы можем сделать, — это добраться до Белой реки и попытаться перейти в Инглию, положившись на удачу и на то, что нас никто не заметит, — проговорил Логен. Он не любил полагаться на удачу, и само это слово оставило у него во рту плохой привкус. Он задрал голову, глядя в покрытое облаками небо. — Для нас было бы хорошо, если бы погода испортилась. Хороший ливень укрыл бы нас.
Небеса поливали Логена целыми неделями, однако теперь, когда дождь был очень нужен, отказывались выдавить из себя даже каплю.
Малахус Ки смотрел на спутников через плечо, его глаза были большими и круглыми от тревоги.
— Не стоит ли нам попытаться ехать быстрее?
— Да, может быть, — сказал Логен, гладя шею своей лошади, — но это утомит лошадей. Не исключено, что вскоре нам понадобится скорость. Можно было бы прятаться днем и ехать по ночам, но тогда мы рискуем заблудиться. Лучше ехать как сейчас. Двигаться медленно и надеяться, что нас не увидят. — Он нахмурился, бросив взор на вершину скалы. — Что нас уже не увидели.
Байяз хмыкнул.
— Тогда, пожалуй, сейчас самое лучшее время сказать тебе. Эта ведьма Кауриб не была и вполовину такой дурой, какой я пытался ее выставить.
У Логена упало сердце.
— Вот как?
— Да. Несмотря на ее раскраску, золотые побрякушки и болтовню насчет дальних окраин Севера, она знает свое дело. «Долгий взгляд», так это называется. Фокус не новый, но действенный. Она наблюдает за нами с тех пор, как мы с ней расстались.
— Она знает, где мы находимся?
— Более чем вероятно, что она знает, когда мы выехали и в каком направлении движемся.
— Это сводит наши шансы на нет.
— Да, я тоже так думаю.
— Черт!
Логен уловил какое-то движение среди деревьев слева от себя и схватился за рукоять меча. Пара птиц поднялась в воздух и взмыла в небеса. Он подождал, чувствуя, как отчаянно колотится сердце. Ничего. Он опустил руку.
— Надо было убить их, пока у нас была возможность. Всех троих.
— Но мы этого не сделали, а теперь поздно. — Байяз внимательно посмотрел на Логена. — Если они действительно поймают нас, каков твой план действий?
— Бежать. И надеяться, что наши лошади окажутся быстрее.
— А этот? — спросил Байяз.
От резкого ветра деревья не спасали: он задувал в долину и заставлял пламя костра метаться. Малахус Ки сгорбился и плотнее закутался в одеяло. Сосредоточенно наморщив лоб, он вглядывался в короткий стебелек, что держал перед ним Байяз.
— М-м-м… — Это было уже пятое растение, и несчастный ученик до сих пор сумел назвать правильно только одно из них. — Это, кажется… э-э… ильеф?
— Ильеф? — эхом откликнулся волшебник.
Его лицо не давало никакого намека на то, верен ли ответ. Во всем, что касалось ученика, он был безжалостен, как сам Бетод.
— Ну да… наверное.
— Едва ли.
Ученик закрыл глаза и испустил тяжкий вздох, пятый за этот вечер. Логен искренне ему сочувствовал, но ничем не мог помочь.
— Урсилум, так это называется на древнем языке, — сказал маг. — Круглолистный вид.
— Вот-вот, конечно, урсилум, это все время вертелось у меня на языке!
— Ну, если название у тебя на языке, то полезные свойства растения тоже должны быть неподалеку, не так ли?
Ученик сощурил глаза и с надеждой устремил взгляд вверх, в ночное небо, словно искал ответ среди звезд.
— Оно помогает… при ломоте в суставах?
— Нет, определенно нет. Боюсь, твои суставы будут по-прежнему беспокоить тебя. — Байяз медленно повернул стебелек между пальцами. — У урсилума нет полезных свойств. Во всяком случае, мне о них не известно. Это просто трава.
И он бросил его в кусты.
— Просто трава, — повторил Ки, качая головой.
Логен вздохнул и потер усталые глаза.
— Прошу прощения, мастер Девятипалый, мы, кажется, утомили тебя?
— В чем здесь смысл? — спросил Логен, простирая вперед ладони. — Кому какое дело, как называется ни на что не годная трава?
Байяз улыбнулся.
— Справедливый вопрос. Малахус, расскажи нам, в чем здесь смысл?
— Если человек хочет изменить мир, сначала он должен понять его. — Ученик сыпал словами, словно читал наизусть; он явно радовался тому, что знает ответ на этот вопрос. — Кузнец должен изучить законы металлов, плотник — законы дерева, иначе их работа не многого стоит. Низшая магия необузданна и рискованна, ибо она исходит с Другой стороны, а черпать силу из нижнего мира опасно. Маг укрощает магию знанием и так творит высокое искусство. Но, подобно кузнецу или плотнику, он должен стремиться изменять лишь то, что понимает. С каждой новой частицей знания его могущество возрастает. Поэтому маг стремится узнать все, чтобы понимать мир в целостности. Дерево крепко лишь настолько, насколько крепки его корни, а знание — корень могущества.
— Можешь не говорить — думаю, это Иувиновы «Основы высокого искусства».
— Самые первые строки, — кивнул Байяз.
— Прости, если мои слова тебе не понравятся, но я живу в этом мире уже больше тридцати лет и до сих пор не понимаю ничего из того, что со мной происходило. Познать мир целиком? Понимать все, что в нем есть? Вот так задачка!
Маг рассмеялся:
— Да, задача, разумеется, совершенно неосуществимая. Чтобы по-настоящему понять одну-единственную травинку, потребуется целая жизнь на ее изучение, а мир постоянно меняется. Вот почему мы, как правило, специализируемся на чем-то одном.
— И что выбрал ты?
— Огонь, — сказал Байяз, беззаботно глядя в пламя костра, отблески которого плясали на его лысине. — Огонь, и силу, и волю. Но даже в избранных мной областях после долгих лет исследований я все равно остаюсь начинающим. Чем больше ты узнаешь, тем больше понимаешь, как мало знаешь. Однако усилие само по себе стоит того. Знание есть корень могущества.
— Значит, если у вас достаточно знаний, то вы, маги, можете все, что угодно?
Байяз нахмурился.
— Существуют определенные пределы. И существуют определенные правила.
— Вроде Первого закона?
Учитель и ученик одновременно подняли головы, чтобы взглянуть на Логена.
— Запрещено говорить с демонами, правильно? — уточнил тот.
Ки явно позабыл о том, что говорил в бреду, и раскрыл рот от изумления. Байяз прищурился, глядя на Девятипалого с едва уловимым подозрением.
— Ну что же… Да, это так, — промолвил первый из магов. — Запрещено напрямую касаться Другой стороны. Первый закон должен выполняться всеми без исключений. Равно как и Второй.
— А это что такое?
— Запрещено поедать человеческую плоть.
Логен приподнял бровь.
— Вы, волшебники, имеете дело с интересными вещами, — заметил он.
— О, ты и не представляешь себе, — улыбнулся Байяз. Он повернулся к ученику, протягивая тому бугристый бурый корень. — А теперь, мастер Ки, не будешь ли так добр сказать мне, как это называется?
Логен не мог не ухмыльнуться про себя: растение он знал.
— Давай, давай, мастер Ки, мы не можем ждать всю ночь, — продолжал волшебник.
Логен не мог больше видеть страдания ученика. Он наклонился поближе, делая вид, что поправляет палкой огонь, кашлянул, чтобы замаскировать свои слова, и тихо шепнул Малахусу:
— Вороний коготь.
Байяз сидел довольно далеко, а ветер по-прежнему шелестел в листве деревьев, так что маг никоим образом не мог услышать подсказки.
Ки сыграл роль отлично. Он продолжал вглядываться в корень, наморщив лоб, словно бы в глубоком размышлении. Наконец он предположил:
— Может быть, это вороний коготь?
Байяз поднял бровь.
— Хм, а ведь и правда. Отлично, Малахус! Не расскажешь ли, как его используют?
Логен кашлянул еще раз.
— Лечат раны, — прошептал он, рассеянно глядя в кусты и прикрыв рот ладонью. Может быть, он не так много знал о растениях, но в вопросе о ранах у него богатый опыт.
— Кажется, он хорошо лечит раны, — медленно проговорил Ки.
— Превосходно, мастер Ки! Это действительно вороний коготь, и им действительно лечат раны. Я очень рад видеть, что в конце концов мы все же продвинулись вперед. — Он покашлял, прочищая горло. — Однако мне любопытно, почему ты выбрал именно это имя. Вороньим когтем его называют только к северу от гор. Я никогда не учил тебя такому названию. Интересно, с кем из тех краев ты знаком? — Он перевел взгляд на Логена. — Ты никогда не думал о том, чтобы избрать своим поприщем магические искусства, мастер Девятипалый? Возможно, у меня освободится место ученика. — Он снова посмотрел на Ки, сузив глаза.
Малахус повесил голову.
— Виноват, мастер Байяз.
— Тогда, может быть, ты помоешь нашу посуду? Возможно, эта задача более соответствует твоим дарованиям.
Ки нехотя сбросил с плеч одеяло, собрал грязные миски и побрел через кусты к ручью. Байяз наклонился над котелком, висевшим на огне, и принялся сыпать в бурлящую воду какие-то высушенные листья. Колеблющийся огонь костра освещал его лицо снизу, вокруг лысой головы клубился пар. Пожалуй, в конечном счете он все же выглядел вполне подходящим для своей роли.
— Что это у тебя? — спросил Логен, протягивая руку за своей трубкой. — Какое-нибудь колдовство? Магическое зелье? Еще одно великое произведение высокого искусства?
— Это чай.
— Что?
— Листья одного растения, которые заваривают в воде. В Гуркхуле чай считается немалой роскошью. — Маг налил немного варева в чашку. — Не желаешь попробовать?
Логен подозрительно потянул носом.
— Пахнет немытыми ногами.
— Ну как угодно. — Байяз покачал головой и снова уселся у огня, обхватив дымящуюся чашку обеими ладонями. — Но ты упускаешь возможность насладиться одним из величайших даров природы. — Он сделал глоток и удовлетворенно причмокнул. — Успокаивает ум, придает силы телу. Чашка хорошего чая поможет справиться почти с любой проблемой.
Логен забил в трубку комок чагги.
— Любой? А как насчет топора в черепушке?
— Да, это исключение, — с улыбкой признал Байяз. — Скажи мне, мастер Девятипалый, откуда столь кровавая вражда между тобой и Бетодом? Разве ты не сражался за него много раз? Почему он так ненавидит тебя?
Логен помолчал, затянулся дымом из трубки, выдохнул его.
— Есть причины, — сухо сказал он.
Старые раны еще не затянулись, и Логену не хотелось бередить их.
— Ага, есть причины. — Байяз заглянул в свою чашку. — А как насчет твоих причин? Разве ваша вражда не обоюдная?
— Возможно.
— Тем не менее ты согласен ждать?
— Приходится.
— Что ж, ты очень терпелив для северянина.
Логен вспомнил Бетода, его омерзительных сыновей и множество хороших людей, которых они убили ради своей выгоды. Которых он убил ради их выгоды. Вспомнил шанка, и свою семью, и развалины деревни на морском побережье. Вспомнил погибших друзей. Он поцокал языком и уставился в огонь.
— Я в свое время сводил счеты с людьми, — проговорил он, — но в итоге получал только новые поводы для вражды. Месть порой доставляет удовольствие, но это роскошь. Она не накормит тебя, не укроет от дождя. Чтобы сражаться с врагами, мне нужна поддержка друзей, а их у меня не осталось. Надо смотреть правде в глаза. Прошло то время, когда мои планы простирались дальше, чем необходимость прожить день и не умереть.
Байяз рассмеялся, поблескивая глазами в свете костра.
— Что тут смешного? — спросил Логен, передавая ему трубку.
— Не обижайся, но ты бесконечный источник сюрпризов. Совершенно не то, чего я ожидал. Ты настоящая загадка!
— Я?
— Ну конечно! Девять Смертей! — прошептал волшебник, широко раскрывая глаза. — Что за ужасную славу ты заслужил, мой друг! Каких только историй про тебя не рассказывают! У тебя кошмарное имя. Матери пугают им детей!
Логен промолчал — здесь трудно было возразить. Байяз не спеша затянулся и выпустил длинную струйку дыма.
— Вспоминаю тот день, когда принц Кальдер нанес нам визит, — сказал он.
Логен хмыкнул:
— Предпочитаю поменьше думать о нем.
— Я тоже, но в данном случае меня заинтересовало не его поведение, а твое.
— Мое? Не могу припомнить, чтобы я сделал хоть что-то.
Байяз ткнул чубуком трубки через костер, указывая на Логена.
— Ах, но ведь именно это я и имею в виду! Я знавал многих воинов — и простых солдат, и военачальников, и наемников всех видов. Великий воин должен действовать быстро и решительно — собственными руками или посредством своего людей, — поскольку тот, кто бьет первым, чаще всего бьет и последним. Поэтому человек на войне в конечном счете начинает полагаться на низшие инстинкты: всегда и на все отвечает насилием, становится гордым и жестоким. — Байяз передал трубку обратно Логену. — Но что бы ни говорили люди, ты не таков.
— Многие не согласились бы с тобой.
— Возможно, но факт остается фактом: Кальдер оскорбил тебя, а ты ему не ответил. Ты хорошо понимаешь, когда тебе следует действовать, и действовать быстро, а когда следует воздержаться. Это говорит о сдержанности и расчетливом уме.
— Может быть, я просто испугался.
— Кого, Кальдера? Брось! Ты ничуть не испугался Скейла, а он гораздо более неприятный тип. С другой стороны, ты прошел сорок миль с моим учеником на спине — это говорит о смелости и сострадании. Редчайшее сочетание! Насилие и сдержанность, расчетливость и сострадание. К тому же ты умеешь говорить с духами.
Логен приподнял бровь:
— Это случается редко, и только когда никого рядом нет. Речи духов скучны и далеко не так приятны для меня, как твои.
— Ха, это верно. Духи мало что могут сказать людям, насколько я понимаю. Хотя сам я с ними никогда не разговаривал, у меня нет такого дара. В наши дни немногие им обладают. — Байяз сделал еще глоток из своей чашки, поглядывая на Логена поверх ее краешка. — Пожалуй, я не припомню никого, кроме тебя.
Малахус выбрался из леса, спотыкаясь и дрожа от холода. Он поставил мокрые миски на землю, схватил одеяло, плотно закутался в него и с надеждой воззрился на дымящийся над огнем котелок.
— Это чай?
Байяз не ответил на его вопрос. Он продолжал:
— Скажи мне, мастер Девятипалый… До сих пор ты ни разу не спросил меня, зачем я за тобой посылал и чего ради мы блуждаем по горам Севера, подвергая опасности наши жизни. Это кажется мне странным.
— Ничего странного. Я не хочу знать.
— Не хочешь?
— Всю жизнь я хотел узнать ответ на множество вопросов. Что находится по ту сторону гор? О чем думают мои враги? Каким оружием они станут со мной драться? Кому из друзей я могу доверять? — Логен пожал плечами. — Знание, может быть, и корень могущества, но чем больше я узнавал, тем больше у меня оказывалось проблем. — Он снова пососал свою трубку, но она уже прогорела. Логен выколотил пепел на землю. — Какова бы ни была твоя цель, я постараюсь помочь тебе. Но я не хочу ничего об этом знать раньше времени. Я до смерти устал сам принимать решения, они никогда не бывают верными. Неведение — сладчайшее лекарство, говаривал мой отец. Я не хочу знать.
Байяз смотрел на него во все глаза. Впервые Логен видел на лице первого из магов удивление. Малахус Ки робко кашлянул.
— А я бы хотел знать, — вымолвил он, с надеждой глядя вверх на своего учителя.
— Конечно, — проворчал Байяз. — Но тебе не позволено спрашивать.
Было около полудня, когда все пошло наперекосяк. Логен уже стал надеяться, что им повезет, что они доберутся до Белой реки и протянут еще неделю. В какой-то момент он успокоился и расслабился. К несчастью, именно этот момент и повлиял на развитие событий.
Без сомнений, засада была устроено очень толково. Враги тщательно выбрали место и обвязали тканью копыта своих коней, чтобы заглушить звук. Если бы рядом был Тридуба, тот бы заметил опасность — он имел исключительную способность мгновенно видеть местность и оценивать обстановку. Ищейка с его неповторимым нюхом учуял бы врага. Однако ни того ни другого здесь не было. От мертвых помощи не жди.
Три всадника затаились за крутым поворотом дороги: хорошо вооруженные воины в крепких доспехах. Лица грязные, но оружие вычищено, и все трое — ветераны. Тот, что справа, был коренастым и мощным, почти без шеи. Слева — высокий и костлявый, с маленькими жестокими глазками. На обоих надеты круглые шлемы и поношенные кольчуги, в руках — длинные копья, готовые к бою. Их предводитель ссутулился в седле с небрежностью искушенного наездника. Он кивнул Логену.
— Девятипалый! Бринн! Девять Смертей! Как рад снова тебя видеть!
— Привет, Черноногий, — пробормотал Логен, натягивая на лицо дружелюбную улыбку. — Вид твоего лица тоже согрел бы мое сердце, если бы все сложилось по-другому.
— Но все так, как оно есть.
Пока старый воин говорил, взгляд его медленно перемещался от Байяза к Ки, от Ки к Логену, изучая их оружие или отмечая отсутствие такового, чтобы выработать план действий. Менее умный противник дал бы им возможность уравновесить шансы, но Черноногий был названным и не был глупцом. Он остановил взгляд на руке Логена, медленно ползущей вдоль тела к рукояти меча, и спокойно покачал головой.
— Не надо этих штучек, Девять Смертей. Ты сам видишь — ты у нас в руках. — И он кивнул на деревья за спиной Логена.
Сердце Девятипалого дрогнуло: еще двое всадников появились сзади и теперь рысцой подъезжали к ним, окончательно захлопывая ловушку. Обернутые тканью копыта лошадей не издавали почти ни звука, соприкасаясь с мягкой землей возле дороги. Логен пожевал губу. Черноногий прав, черт его побери. Четверо всадников съехались, их копья покачивались, лица были холодны, умы сосредоточены на поставленной задаче. Малахус Ки глядел на них испуганными глазами, его лошадь пятилась назад. Байяз благодушно улыбался, словно здесь собрались старые добрые друзья. Логен бы не отказался от толики самообладания волшебника, поскольку его собственное сердце колотилось, а во рту стоял кислый привкус.
Черноногий двинул своего коня вперед, даже не притронувшись к поводьям; одной рукой он сжимал рукоятку секиры, другая спокойно лежала на колене. Он был искусным и прославленным наездником — вот как бывает, когда теряешь все пальцы на ногах после обморожения. Конечно, ездить верхом быстрее, но когда дело касалось схватки, Логен предпочитал, чтобы его ноги твердо стояли на земле.
— Будет лучше, если вы пойдете с нами, — произнес старый воин. — В любом случае лучше.
Логен едва ли мог согласиться, но ситуация сложилась не в его пользу. Возможно, Байяз прав и у меча действительно есть голос, но копье — чертовски удобная вещь: можно проткнуть человека, не слезая с коня. И вокруг Логена сомкнулись четыре копья. Его поймали — с численным перевесом, врасплох и с неподходящим для обороны оружием. Сейчас надо выиграть время в надежде, что найдется какой-нибудь выход. Логен прокашлялся, изо всех сил стараясь ничем не выдать свой страх, и сказал:
— Никогда бы не подумал, что ты сможешь помириться с Бетодом, Черноногий. Кто угодно, только не ты.
Старый воин почесал свою длинную спутанную бороду.
— Ну, сказать по правде, я сделал это одним из последних. Но в конце концов и я преклонил колени, как все остальные. Не могу сказать, чтобы мне это нравилось, однако так уж случилось. Лучше отдай мне меч, Девятипалый.
— А как же Старик Йоль? Неужели и он кланяется Бетоду? Или ты нашел хозяина, который тебе больше по душе?
Черноногий нисколько не обиделся на насмешку, но внезапно стал печальным и усталым.
— Йоль мертв. Будто ты не знаешь! Почти все мертвы. Бетод не тот хозяин, который мне по душе. Тем более его сыновья. Никому не нравится лизать толстую задницу Скейла или тощую — Кальдера, ты и сам должен это понимать. А теперь отдай мне твой меч, время идет, а нам еще далеко ехать. Мы успеем обо всем поговорить, когда ты будешь без оружия.
— Йоль мертв?
— Ну да. Он вызвал Бетода на поединок. Ты что, не слышал? — с подозрением проговорил Черноногий. — Ужасающий покончил с ним.
— Ужасающий?..
— Где же ты был, сидел в пещере?
— Можно сказать и так. Что еще за Ужасающий?
— Я не знаю, что это такое. — Черноногий наклонился с седла и сплюнул в траву. — Я слышал, что он вообще не человек. Говорят, ведьма Кауриб выкопала его из-под горы. Как знать? Так или иначе, он теперь бьется за Бетода на поединках, и он еще хуже того, что был до него, — не в обиду будет сказано.
— Никаких обид, — отозвался Логен.
Человек без шеи подвинулся ближе. Даже слишком близко: наконечник его копья маячил в футе-другом от Логена. Достаточно близко, чтобы Логен смог за него ухватиться… Может быть.
— Старик Йоль был сильный воин.
— Да уж. Поэтому мы и шли за ним. Но это не принесло ему добра. Ужасающий забил его — измочалил, как какую-нибудь собаку. Он оставил его в живых, если это можно так назвать, чтобы мы могли поучиться на его ошибке; впрочем, Йоль не прожил долго. Большинство наших преклонили колени сразу после этого — те, кому приходилось думать о женах и сыновьях. Не было смысла медлить. Там, высоко в горах, еще осталось несколько человек, не склонившихся перед Бетодом: этот безумец-лунопоклонник Круммох-и-Фейл со своими горцами и еще кое-кто. Но их не много. И Бетод уже строит планы на их счет. — Черноногий протянул к нему большую мозолистую ладонь. — Отдай мне меч, Девять Смертей. Только левой рукой, прошу тебя, медленно-медленно и без фокусов. Так будет лучше.
Итак, вот оно. Больше времени нет. Логен обхватил тремя пальцами левой руки рукоять меча, чувствуя прикосновение холодного металла к ладони. Наконечник копья коренастого подвинулся еще ближе. Высокий несколько расслабился, уверенный, что добыча у них в руках, и его копье было направлено в воздух, без цели. Трудно сказать, что делали те двое позади. Желание обернуться было почти непереносимым, но Логен заставил себя глядеть прямо вперед.
— Я всегда уважал тебя, Девятипалый, хотя мы были на разных сторонах. Я не питаю к тебе вражды. Но Бетод хочет мести, он одержим ею, а я поклялся ему служить. — Черноногий печально поглядел в глаза Логена. — Жаль, что это вынужден сделать я. Как бы то ни было, мне жаль.
— И мне, — пробормотал Логен. — Мне тоже жаль, что это ты. — Он медленно вытащил меч из ножен. — Как бы то ни было.
И он выбросил вперед руку, впечатав эфес меча Черноногому в лицо. Тяжелый металл с хрустом врезался в зубы, старый воин испустил вопль и повалился с седла спиной вперед; секира вылетела из его руки и с лязгом упала на дорогу. Логен тут же схватился за древко копья коренастого воина, чуть пониже наконечника.
— Беги! — рявкнул он Малахусу.
Но ученик только глядел на него во все глаза, тупо моргая. Человек без шеи с силой рванул копье к себе, чуть не выдернув Логена из седла, но тот держал крепко. Он откинулся назад, привстав на стременах, и высоко поднял меч над головой. Противник широко раскрыл глаза, отнял одну руку от копья и инстинктивно поднял ее вверх. Логен со всей силы опустил меч.
К его изумлению, меч оказался необыкновенно острым. Клинок отрубил коренастому руку возле самого локтя, затем вонзился в плечо, прошел сквозь мех и кольчугу и рассек тело до живота почти надвое. Кровь ливнем хлынула на дорогу, брызги летели в морду коню Логена. Скакун не был обучен для сражения, он пятился, брыкался и бил копытом от ужаса. Логен отчаянно старался удержаться в седле. Краем глаза он заметил, что Байяз шлепнул по крупу лошадь Малахуса, и та рванула с места, унося болтающегося в седле ученика. Вьючная кобыла во весь опор скакала следом.
Затем все смешалось: лягающиеся и фыркающие животные, лязг и скрежет металла, проклятия и вопли. Битва. Ощущение знакомое, но от этого не менее устрашающее. Логен вцепился правой рукой в повод, пытаясь совладать с брыкающейся лошадью, и отчаянно размахивал мечом над головой — скорее чтобы напугать своих врагов, чем причинить им вред. В любой миг он ожидал толчка и мучительной боли, когда копье пронзит его насквозь, а затем земля встанет дыбом и ударит в лицо.
Он видел, как Ки с Байязом скачут прочь по дороге, а их нагоняет высокий воин с копьем наперевес. Он видел, как Черноногий переворачивается и встает, сплевывая кровь и нашаривая секиру. Он видел, как те двое, что были сзади, стараются справиться со своими лошадьми и бессмысленно машут копьями. Он видел, как тело человека, которого он только что убил, разваливается на две половины и медленно валится с седла, заливая кровью гли-нистую почву.
Логен вскрикнул, когда острие копья воткнулось ему сзади в плечо; его швырнуло вперед, и он чуть не перелетел через голову лошади. Затем он осознал, что перед ним открытая дорога, а он еще жив. Логен пришпорил коня, и тот ринулся вперед, отбрасывая копытами грязь в лица преследователей. Он перебросил меч в правую руку, при этом чуть не выронил поводья и не упал на дорогу. Подвигал плечом: рана, похоже, оказалась не слишком глубокой, он по-прежнему вполне мог действовать рукой.
— Я еще жив. Еще жив…
Дорога мелькала под ним, ветер жег глаза. Он нагонял высокого воина — обмотанные тканью копыта теперь замедляли бег лошади, скользившей на глинистой почве. Логен изо всех сил сжал рукоять своего меча, занося его над спиной высокого. Его враг резко повернул голову, но было слишком поздно. Раздался гулкий звон металла о металл, меч врезался в шлем, оставив на нем глубокую вмятину, и высокий вылетел из седла. Его нога застряла в стремени, и голова ударилась о дорогу, прежде чем он высвободился и покатился по траве, переворачиваясь снова и снова, болтая руками и ногами. Его лошадь, потерявшая всадника, не остановилась и лишь скосила глаза на Логена, когда тот проскакал мимо нее.
— Еще жив…
Логен посмотрел через плечо: Черноногий снова вскочил в седло и теперь несся галопом вслед за ним, подняв секиру над головой, а его спутанные волосы развевались по ветру. С ним были двое оставшихся копейщиков, изо всех сил понукавших коней, но преследователей уже отделяло от него некоторое расстояние. Логен расхохотался. Кажется, ему удалось оторваться! Он махнул мечом в сторону Черноногого, въезжая в лес у края долины.
— Я еще жив! — завопил он во весь голос…
И тут его лошадь осадила так внезапно, что Логен чуть не слетел на землю. Если бы он не обхватил рукой шею коня, то не сумел бы удержаться. Только вновь усевшись в седло, он увидел, в чем дело — и дело весьма неприятное.
Поперек дороги было навалено несколько древесных стволов с обрубленными ветками, а их заточенные под острыми углами комли торчали наружу во все стороны. Перед засекой стояли еще два карла в кольчугах, держа копья наизготовку. Даже лучший из наездников не смог бы преодолеть такой барьер, а Логен не был лучшим. Байяз и его ученик пришли к тому же выводу и смирно остановились перед баррикадой. Лицо старика было озадаченным, лицо юноши — просто испуганным.
Логен крепче сжал меч и без особой надежды огляделся, всматриваясь в деревья в поисках выхода. Он заметил еще людей. Лучники — один, двое, трое — медленно подползали с обеих сторон к дороге, держа наготове стрелы и натянув тетиву.
Логен повернулся в седле, но Черноногий и двое его соратников были уже близко — значит, в ту сторону не убежать. Они осадили лошадей в нескольких шагах от Логена, вне досягаемости его меча. Плечи Девятипалого опустились. Охота закончена. Черноногий наклонился и сплюнул кровь на дорогу.
— Все, Девять Смертей, дальше ты не уедешь.
— Забавно, — проговорил Логен, глядя на свой длинный серый клинок, забрызганный красным. — Все это время я сражался за Бетода против тебя, а теперь ты сражаешься за него против меня. Похоже, мы вечно воюем друг против друга, а он выходит победителем. Забавно.
— Да, — буркнул Черноногий, шевеля окровавленными губами. — Забавно.
Однако никто не смеялся. Лица Черноногого и его карлов были суровы как смерть, Ки, судя по его виду, был готов расплакаться. Только Байяз почему-то сохранял свое обычное благоду-шие.
— Ладно, Девятипалый, слезай с коня, — сказал Черноногий. — Бетод хочет получить тебя живым, но согласен и на мертвого, если нет другого выхода. Ну же! Слезай!
Логен прикинул, сумеет ли сбежать после того, как сдастся. Вряд ли Черноногий совершит еще одну ошибку. Скорее всего, за уже оказанное сопротивление пленника до полусмерти запинают ногами или перебьют ему колени. Потом пленных скрутят, словно животных на убой. Логен представил себе, как он валяется на камнях, замотанный длиннейшей цепью, а Бетод улыбается и глядит на него с трона. Кальдер и Скейл при этом будут смеяться и колоть беспомощного врага чем-нибудь острым.
Логен посмотрел вокруг. Он увидел холодные острия стрел, холодные наконечники копий и холодные глаза людей, целившихся в него. Положение безвыходное.
— Ну хорошо, ты выиграл.
Логен бросил меч на землю острием вперед. Он хотел, чтобы клинок вонзился в землю вертикально, покачиваясь взад-вперед, но меч повалился в грязь. Такой уж сегодня неудачный день. Логен медленно перекинул ногу через седло и спрыгнул на дорогу.
— Так-то лучше. Теперь остальные, — сказал Черноногий.
Ки немедленно соскочил с лошади и остановился, нервно поглядывая на Байяза, однако маг не спешил. Черноногий нахмурился и приподнял секиру:
— Ты тоже, старик!
— Я предпочитаю ехать верхом.
Логен вздрогнул: так отвечать нельзя. Теперь Черноногий в любую минуту может отдать приказ, после которого зазвенит тетива и первый из магов рухнет на дорогу, пронзенный стрелами. Возможно, с той же безумной улыбкой на мертвом лице.
Но приказ так и не был отдан. Байяз обошелся без тайных слов, без странных заклинаний, без загадочных жестов — лишь воздух у его плеча задрожал, как бывает над поверхностью земли в жаркий день, и Логен ощутил странное тянущее чувство в животе.
А потом деревья вокруг взорвались стеной жгучего, ослепительного, добела раскаленного пламени. Стволы лопались, ветки ломались с оглушительным треском, выбрасывая клубы сияющего пламени и раскаленного пара. Горящая стрела взвилась высоко в воздух над головой Логена, и после этого лучников не стало — они испарились в раскаленной печи.
Потрясенный и испуганный, Логен отступил назад, кашляя и задыхаясь. Он поднял руку к лицу, чтобы защитить его от обжигающего жара. Над баррикадой вздымались огромные сгустки пламени и разлетались ослепительные искры. Двое людей, стоявших рядом, теперь бились в конвульсиях на земле, окутанные жадными огненными языками. Их вопли терялись в оглушительном реве.
Кони топтались и крутились на месте, храпя от дикого ужаса. Черноногий снова оказался на земле, пылающая секира вылетела из его руки, а лошадь споткнулась и рухнула на него сверху. Одному из копейщиков пришлось еще тяжелее: конь сбросил всадника прямо в стену пламени возле дороги. Отчаянный вопль быстро умолк. Второй пока устоял. К его счастью, он был в перчатках: каким-то чудом не выпустил из рук пылающее древко копья.
Как ему хватило присутствия духа ринуться в атаку, когда вокруг бушует пламя, Логен так и не понял. В бою случаются странные вещи. Копейщик выбрал своей целью Ки и с ревом понесся на него, нацелив пылающее копье ему в грудь. Оцепеневший ученик стоял столбом, беспомощный и словно прикованный к месту. Логен, подхватив на ходу меч, налетел на него всем корпусом, так что Ки покатился через дорогу и закрыл руками голову. Потом Девятипалый повернулся и вслепую рубанул по ногам лошади, проносившейся мимо.
Клинок вырвался из его пальцев и улетел прочь, а отсеченное конское копыто ударило в раненое плечо, и Логен свалился в грязь. Он задохнулся, пылающий мир бешено вращался вокруг. Впрочем, его удар все же возымел действие: через несколько шагов подрубленные передние ноги лошади подогнулись, она споткнулась, беспомощно пронеслась еще немного вперед и рухнула в пламя, где и исчезла вместе с всадником.
Логен поискал взглядом свой меч. Вихрь обратившихся в пепел листьев хлестал вдоль дороги, жег лицо и руки. Жар наваливался, словно огромная тяжесть, выжимая пот из пор. Логен нащупал окровавленную рукоять меча и схватил ее израненными пальцами, затем поднялся, шатаясь и издавая бессмысленные вопли ярости, хотя сражаться было больше не с кем. Стена пламени пропала так же внезапно, как появилась, оставив Логена кашлять и моргать глазами в клубящемся дыму.
Наступившая после этого рева тишина казалась абсолютной, легкий ветерок — ледяным. На месте деревьев остался широкий круг обугленных расщепленных пней, словно они горели несколько часов. Баррикада превратилась в оседающую груду пепла и черных головешек. Два трупа лежали поодаль, распластанные на земле, и в них с трудом можно было опознать людей: они обгорели до самых костей. Почерневшие наконечники копий валялись на дороге, древки исчезли бесследно. От лучников не осталось ничего — они стали сажей, которую ветер разнес по лесу. Малахус Ки неподвижно лежал лицом вниз, закрыв руками голову, а позади него распростерлась на боку лошадь Черноногого. Одна нога животного тихо подергивалась, остальные уже не двигались.
— Ну вот и все, — произнес Байяз.
Его тихий голос заставил Логена подпрыгнуть. Почему-то он ожидал, что здесь больше никогда не раздастся ни единого звука. Первый из магов перекинул ногу через седло и соскользнул на дорогу. Его лошадь стояла спокойно и послушно; за все время она ни разу не двинулась с места.
— Что ж, мастер Ки, теперь ты видишь, чего можно достигнуть, если прилежно изучать растения?
Байяз говорил спокойно, но руки его дрожали. Дрожали сильно. Он выглядел изможденным, больным, старым, словно десять миль тащил на себе груженую повозку. Логен уставился на него, покачиваясь взад-вперед и бессильно опустив руку с мечом.
— Значит, вот это и есть искусство?
Его голос звучал очень тихо и как будто издалека. Байяз вытер пот с лица.
— В некотором роде. Не сказать, что очень утонченное. Но… — Маг ткнул носком сапога обгорелое тело. — Северяне не оценили бы утонченность. — Он скривился, потер запавшие глаза и взглянул вдоль дороги. — Куда, черт возьми, подевались кони?
Логен услышал хрип со стороны павшей лошади Черноногого. Он побрел к ней, споткнулся, упал на колени, встал и снова пошел. Его плечо пульсировало от боли, левая рука онемела, ободранные пальцы кровоточили, но Черноногому было еще хуже. Гораздо хуже. Он лежал, опираясь на локти, его ноги придавила упавшая лошадь, руки обгорели и превратились в сплошные раздувшиеся раны. На залитом кровью лице застыло выражение глубочайшего изумления. Он безуспешно пытался выбраться из-под лошадиного бока.
— Проклятье, ты убил меня, — прошептал Черноногий, глядя на свои изуродованные руки. — Со мной покончено. Я никогда не смогу вернуться назад. А даже если бы смог, зачем мне возвращаться? — Он безрадостно хохотнул. — Бетод теперь не так милостив, как раньше. Убей меня сейчас, пока не пришла боль. Так будет лучше.
Он обмяк и снова опустился на дорогу.
Логен посмотрел на Байяза, но от того не приходилось ждать помощи.
— Я не силен в целительстве, — резко сказал маг, оглядывая круг выжженных пней. — Я уже говорил тебе: как правило, мы специализируемся на чем-то одном.
Он прикрыл глаза и наклонился, опершись ладонями о колени и тяжело дыша.
Логен подумал о каменных плитах пола в зале у Бетода; о двух принцах, что смеются и тычут в пленника острыми предметами.
— Ладно, — пробормотал он и поднял меч. — Ладно.
Черноногий улыбнулся ему:
— Ты прав, Девятипалый. Я не должен был становиться на колени перед Бетодом. Никогда. Пусть бы он провалился вместе со своим Ужасающим. Лучше бы я сражался до последнего и умер в горах. Это было бы честно. Но я устал от сражений. Ты ведь понимаешь меня?
— Понимаю, — буркнул Логен. — Я тоже устал.
— Так и есть, — проговорил Черноногий, глядя ввысь, в серое небо. — С меня хватит. Так что, пожалуй, я это заслужил. Все честь по чести. — Он поднял подбородок. — Ну, ладно. Давай, парень, заканчивай.
Логен поднял меч.
— Я рад, что это сделаешь ты, Девятипалый, — просипел Черноногий сквозь сжатые зубы. — Как бы то ни было.
— А я не рад.
Логен рубанул клинком.
Обгорелые пни еще тлели, над ними вились дымки, но воздух значительно похолодел. Логен чувствовал во рту вкус крови. Возможно, он прикусил язык в разгар схватки, а может быть, то была чужая кровь. Он швырнул меч на землю. Клинок отскочил и загромыхал, кропя грязь красными каплями. Ки на некоторое время потрясенно застыл, потом перегнулся пополам, и его вырвало прямо на дорогу. Логен опустил взгляд на обезглавленный труп Черноногого.
— Он был хороший человек. Лучше меня.
— История сплошь завалена мертвыми телами хороших людей. — Байяз неловко опустился на колени, подобрал меч и вытер клинок о куртку Черноногого, потом поднял голову и прищурился, глядя на дорогу сквозь пелену дыма. — Надо двигаться дальше. Пока не появились другие.
Логен посмотрел на свои окровавленные ладони, медленно поворачивая их перед глазами. Это его руки, вне всякого сомнения. Вот отсутствующий палец…
— Ничего не изменилось, — пробормотал он сам себе.
Байяз выпрямился, отряхивая грязь с коленей.
— А когда что-нибудь менялось? — Он протянул меч Логену эфесом вперед. — Полагаю, он тебе еще понадобится.
Логен посмотрел на клинок: он был чистым и тускло-серым, точно таким же, как всегда. В отличие от самого Девятипалого, на мече после сегодняшней жестокой работы не появилось ни царапины. Логен не хотел брать его в руки. Никогда.
Но все-таки взял.
На самом деле жизнь — это битва не между хорошим и плохим, а между плохим и наихудшим.
Острие лопаты вгрызалось в землю с резким звуком металла, скребущего по камню. Слишком знакомый звук. Как ни старайся, лопата входила в грунт неглубоко, поскольку запеченная горячим солнцем почва была тверда как камень.
Но ее не остановит твердость каменистой земли.
Она вырыла за свою жизнь достаточно ям, и копать приходилось куда более твердую почву.
Если ты выживаешь в бою, ты роешь могилы для мертвых товарищей. Последняя дань уважения — даже если ты совсем не уважала их. Ты копаешь как можно глубже, ты спихиваешь их туда и засыпаешь землей. Они гниют, и ты о них забываешь. Так было всегда.
Она дернула плечом, лопатой выбрасывая из ямы очередную порцию песчаного грунта. Ее глаза проследили за полетом земли и маленьких камешков — как они рассыпаются в воздухе и падают на лицо одного из солдат. Глаз мертвеца смотрел на нее с осуждением. В теле другого торчал обломок ее стрелы, и несколько мух с ленивым жужжанием кружились вокруг лица покойника. Для него не будет погребения — только для ее людей. Этот мертвец и его жалкие приятели останутся лежать под безжалостным солнцем.
Стервятникам тоже нужна еда.
Лезвие лопаты со свистом рассекло воздух и вонзилось в почву. Еще одна горсть земли рассыпалась в полете. Она распрямилась, вытерла пот с лица, прищурилась и посмотрела на небо. Солнце палило прямо над головой, высасывало из пыльной земли последнюю влагу, высушивало кровь на камнях. Она посмотрела на две вырытые могилы. Оставалась еще одна. Скоро она закончит, закидает этих троих дураков землей, немного отдохнет и пустится в дорогу.
Другие придут за ней очень скоро.
Она воткнула лопату в землю, взяла мех с водой и вытащила пробку. Сделав несколько глотков теплой жидкости, она позволила себе роскошь вылить немножко воды в чумазую руку и плеснуть себе на лицо. Смерть хотя бы положила конец беспрерывным ссорам из-за воды.
Теперь ее хватит на всех.
— Воды… — прохрипел солдат, лежавший возле скалы.
Как ни удивительно, он еще не умер. Стрела не поразила его в сердце, но все же он был убит — только не так быстро, как предполагалось. Он сумел доползти до самой скалы, но его путь закончен. Камни вокруг него покрылись слоем темной крови. Жара и стрела скоро довершат дело, каким бы крепким ни был этот человек.
Она не испытывала жажды, но воды оставалось вдоволь, а ей не унести все с собой. Она сделала еще несколько глотков и пролила воду, так что струйки потекли по шее. Редкое удовольствие здесь, в Бесплодных землях, — лить воду. Сверкающие капли рассыпались по сухой земле, превращаясь в темные пятна. Она плеснула еще немного на лицо, облизала губы и взглянула на солдата.
— Пощады… — прошептал тот, прижимая одну руку к груди в том месте, где торчала стрела, и из последних сил вытягивая другую.
— Пощады? Ха! — Она заткнула мех пробкой и бросила его возле могилы. — Разве ты не знаешь, кто я?
Она ухватилась за черенок лопаты и снова вонзила острие в землю.
— Ферро Малджин! — раздался голос позади нее. — Я знаю, кто ты!
Более чем нежелательный оборот событий.
Она снова взмахнула лопатой, лихорадочно соображая. Ее лук лежал на земле возле первой выкопанной могилы, чуть-чуть дальше, чем можно дотянуться. Она выбросила из ямы немного земли, чувствуя, как ее покрытые потом плечи покалывает от невидимого присутствия. Она взглянула на умирающего солдата: тот смотрел куда-то за ее спину, что давало хорошее представление о том, где стоял вновь прибывший.
Она снова вонзила острие лопаты в землю, затем отпустила ее и прыгнула в сторону от ямы. Перекатилась по земле, схватила посередине броска свой лук, наложила стрелу, натянула тетиву — все одним плавным движением. Шагах в десяти от нее стоял старик. Он не сделал ни шага вперед, при нем не было никакого оружия. Он просто стоял и глядел на нее с благожелательной улыбкой.
Она выпустила стрелу.
Надо сказать, что Ферро стреляла из лука убийственно метко. Десять мертвых солдат могли бы подтвердить это — шестеро погибли от ее стрел, и она не промахнулась ни разу. Она никогда не промахивалась с близкого расстояния, как бы поспешно ни делался выстрел, и легко убивала людей, стоявших в десять раз дальше от нее, чем этот улыбающийся старый гад.
Однако сейчас она промахнулась.
Стрела как будто свернула в сторону посреди полета. Может, одно из перьев оказалось плохо прилажено, но все-таки здесь было что-то не то. Старик даже не дрогнул. Он стоял и улыбался в точности там же, где прежде, а стрела прошла в нескольких дюймах от него и улетела дальше вниз по склону.
Это дало им всем время обдумать ситуацию.
Старик был весьма странный. Очень смуглый, черный как уголь — значит, он пришел с далекого юга, с той стороны огромной голой пустыни. Подобное путешествие требовало больших усилий, и Ферро нечасто доводилось видеть людей, проделавших его. Старый южанин был высокий и тощий, с длинными жилистыми руками, в простой накидке. На его запястьях виднелось множество необычных браслетов, темных и светлых, поблескивавших на яростном солнце и закрывавших половину предплечья.
Его седые волосы обрамляли щеки, как масса серых ниток, и доходили до самого пояса, острый подбородок покрывала серая щетина. Большой мех для воды висел у него на груди, а на ремне возле пояса болталась связка кожаных мешочков. И все. Никакого оружия. В этом и заключалась самая большая странность, ведь в позабытых богом Бесплодных землях бродят лишь те, кто в бегах, и те, кто послан за ними. И те и другие должны быть хорошо вооружены.
Это не гуркхульский солдат и не какой-нибудь проходимец, охочий до денег, назначенных за ее голову. Это не бандит, не беглый раб. Тогда кто же он? И зачем пришел сюда? Несомненно, он явился за ней. Возможно, он один из тех.
Едок.
Кто еще станет бродить по Бесплодным землям без оружия? Она и не подозревала, как сильно они хотят заполучить ее.
Старик стоял неподвижно, лишь улыбаясь ей. Она медленно потянулась за другой стрелой, и его глаза проследили за этим движением без малейшей обеспокоенности.
— Ей-богу, нет необходимости, — неторопливо проговорил он низким голосом.
Она наложила стрелу на лук. Старик не двинулся с места. Она пожала плечами и тщательно прицелилась. Старик продолжал улыбаться, словно у него нет ни единой заботы в жизни. Она выпустила стрелу, и та снова просвистела мимо, на этот раз с другой стороны, и улетела вниз вдоль склона холма.
Один раз промахнуться возможно, нужно это признать, но два раза подряд? Здесь что-то не так. Если Ферро и умела в жизни что-нибудь, то именно убивать. Это единственное, что она умела. Старый дурак должен был уже лежать, пронзенный насквозь, и проливать последние капли крови в каменистую почву. Но он по-прежнему спокойно стоял и улыбался, словно бы говорил: «Ты умеешь меньше, чем тебе кажется. Я умею больше, чем ты».
Это ужасно раздражало.
— А ты кто такой, старый ублюдок?
— Меня называют Юлвей.
— Сойдет и «старый ублюдок»!
Она швырнула лук на землю и уронила руки вдоль тела так, что правую старик видеть не мог. Незаметное движение запястьем — и из рукава в ждущую ладонь скользнул кривой нож. Есть много способов убить человека, и если один не сработал, нужно попробовать другой.
Ферро была не из тех, кто оставляет дело после первой неудачи.
Юлвей неторопливо двинулся к ней, шлепая босыми ногами по камням и тихо позвякивая браслетами. Она вдруг поняла, что это тоже странно: если он издает такой шум при каждом движении, как ему удалось неслышно подкрасться?
— Чего ты хочешь?
— Я хочу помочь тебе.
Он подошел еще ближе, почти на расстояние вытянутой руки, и остановился, широко улыбаясь ей.
Надо сказать, что с ножом Ферро была стремительной, как змея, и вдвое более смертоносной. Это мог бы подтвердить последний из убитых солдат. Клинок мелькнул сияющим размазанным пятном, направленный силой и яростью Ферро. Если бы старик стоял там, где она думала, его голова уже отлетела бы от туловища. Но Юлвея там не было. Он оказался на шаг левее того места.
Она бросилась на противника с боевым воплем, вогнав сверкающее острие в его сердце. Однако нож пронзил воздух. Старик снова очутился на прежнем месте, неподвижный и улыбающийся. Очень странно. Ферро обошла его кругом: обутые в сандалии ноги шаркают в пыли, левая рука описывает круги в воздухе, правая крепко сжимает рукоять ножа. Ей следовало быть осторожной — в это дело явно замешана магия.
— Не стоит так злиться. Я пришел, чтобы помочь.
— Имела я твою помощь! — прошипела она.
— Но ты нуждаешься в ней, и сильно. Они идут за тобой, Ферро. Солдаты рассеяны по всем холмам. Много солдат.
— Я убегу от них.
— Их слишком много. Ты не сможешь убежать.
Она кивнула на мертвые тела:
— Тогда я скормлю их стервятникам.
— Не в этот раз. Они пришли не одни. Им помогают. — На слове «помогают» он совсем приглушил свой низкий голос.
Ферро нахмурилась.
— Жрецы? — спросила она.
— Да, и кое-что еще. — Он широко раскрыл глаза. — Едок, — прошептал он. — Они хотят захватить тебя живьем. Император желает устроить урок для всех остальных. Он задумал выставить тебя на всеобщее обозрение.
Она фыркнула:
— Имела я вашего императора!
— Я слышал, ты уже успела.
Она зарычала и снова подняла нож, но это больше был не нож. В ее руке шипела змея, смертоносная змея с раскрытой пастью, готовая укусить. Ферро швырнула ее на землю и наступила ногой на голову твари — однако нога наткнулась на нож. Клинок резко хрустнул и сломался.
— Они поймают тебя, — сказал старик. — Поймают и перебьют тебе ноги молотами на городской площади, чтобы ты никогда больше не смогла убежать. А потом тебя разденут догола и с выбритой головой проведут по улицам Шаффы, посадив задом наперед на осла. Люди будут выстраиваться вдоль улиц и кричать тебе оскорбления.
Она нахмурилась и посмотрела на него, но Юлвей не остановился.
— Они посадят тебя в клетку перед дворцом. Ты будешь сидеть там и жариться на горячем солнце, пока не умрешь с голоду. А тем временем добрые горожане Гуркхула будут дразнить тебя, плевать и швырять навоз через прутья решетки. Возможно, они напоят тебе мочой, если повезет. А когда ты наконец умрешь, они оставят тебя гнить, и мухи сожрут тебя кусок за куском. Тогда все другие рабы увидят, на что похожа свобода, и поймут, что им лучше жить так, как они живут сейчас.
Ферро это надоело. Пусть приходят солдаты, а вместе с ними едок. Она не умрет в клетке. Она перережет себе глотку, если дойдет до такого. С сердитой гримасой Ферро повернулась спиной к старику, схватила лопату и бешено принялась докапывать последнюю могилу. Вскоре яма была уже достаточно глубокой.
Достаточно глубокой для того отребья, что будет в ней гнить.
Ферро обернулась: Юлвей стоял на коленях возле умирающего солдата и поил его водой из своего меха.
— Проклятье! — вскричала Ферро и зашагала к ним, крепко обхватив пальцами рукоять лопаты.
При ее приближении старик поднялся на ноги.
— Пощады… — прохрипел солдат, вытягивая руку.
— Я тебе дам пощады!
Кромка лопаты глубоко вонзилась в череп раненого. Его тело коротко дернулось и затихло. Ферро с победоносным видом обернулась к старику. Тот ответил ей печальным взглядом. В его глазах было нечто такое… Может быть, жалость?
— Чего ты хочешь, Ферро Малджин?
— Что?
— Зачем ты это сделала? — Юлвей показал вниз на мертвое тело. — Чего ты хочешь?
— Отмщения, — резко выплюнула она.
— Отмщения всем подряд? Всему народу Гуркхула? Каждому мужчине, женщине и ребенку?
— Всем!
Старик оглядел валяющиеся вокруг трупы.
— Тогда ты, должно быть, очень довольна сделанной работой.
Она растянула губы в вымученной улыбке.
— Да.
Однако она не была довольна. Она не могла даже вспомнить, на что похоже это ощущение. Собственная улыбка казалась ей странной, неестественной и кривобокой.
— И отмщение — это все, о чем ты думаешь каждую минуту каждого дня? Это твое единственное желание?
— Да.
— Причинить им боль? Убить их? Покончить с ними?
— Да!
— И ты ничего не хочешь для себя?
Она помедлила и переспросила:
— Что?
— Для себя. Чего хочешь ты?
Она с подозрением уставилась на старика, но ей в голову не пришло никакого ответа. Юлвей печально покачал головой:
— Сдается мне, Ферро Малджин, ты осталась той же рабыней, какой была. И какой, видимо, останешься всегда.
Он сел на камень, скрестив ноги.
Какое-то мгновение она смотрела на него, сбитая с толку. Затем в ней опять вскипел гнев, горячий и утешительный.
— Если ты пришел помочь, можешь помочь мне похоронить их! — Она показала на три окровавленные трупа, лежащие в ряд возле могил.
— О нет. Это твоя работа.
Она отвернулась от него, вполголоса бормоча ругательства, и двинулась в сторону своих бывших сотоварищей. Взяв труп Шебеда под мышки, она поволокла его к первой могиле. Его пятки прочертили в пыли две небольшие борозды. Добравшись до ямы, она скатила в нее тело. Следующим был Алюгай. На него просыпалась струйка сухой земли, когда он опустился на дно.
Она повернулась к телу Назара. Он был убит ударом меча поперек лица, и Ферро подумала, что это несколько облагородило его внешность.
— На вид он кажется неплохим парнем, — заметил Юлвей.
Ферро невесело рассмеялась.
— Назар насильник, вор и трус. — Она смачно плюнула в мертвое лицо. Плевок мягко шлепнулся, разбрызгавшись по лбу. — Он самый худший из них троих. — Она посмотрела на могилы под своими ногами. — Хотя они все были дерьмом.
— С хорошей компанией ты водишься.
— Те, за кем идет охота, лишены роскоши выбирать себе товарищей. — Она взглянула на залитое кровью лицо Назара. — Ты берешь то, что дают.
— Но если они так тебе не нравились, почему же ты не оставила их стервятникам, как других? — Юлвей обвел рукой тела солдат, валяющиеся на земле.
— Своих надо хоронить. Так заведено с давних времен.
Она ногой толкнула Назара в яму. Мертвец перекатился, задевая руками землю, и упал в могилу лицом вниз. Ферро схватила лопату и принялась наваливать каменистую почву на его спину. Она работала в молчании, капли пота выступали на ее лице и скатывались на землю. Юлвей наблюдал за ней, пока ямы одна за другой постепенно заполнялись. Еще три кучи грязи посреди пустыни. Она отшвырнула лопату, и та загремела среди камней, отскочив от одного из трупов. С тела поднялось маленькое жужжащее облачко черных мух, затем вернулось обратно.
Ферро подняла свой лук со стрелами и закинула их за плечо, взяла мех с водой, бережно взвесила в руке и отправила туда же. Затем обыскала тела убитых. У одного из них — он походил на их лидера — имелся хороший изогнутый меч. Солдат даже не успел вытащить клинок, когда стрела воткнулась ему в глотку. Ферро взяла меч и испробовала, сделав несколько взмахов в воздухе. Он был очень хорош: отлично сбалансированный длинный клинок поблескивал смертоносной остротой, яркий металл на рукояти сверкал на солнце. Отыскался и кинжал в пару к мечу. Ферро взяла и то и другое, засунула их за пояс.
Она обыскала другие тела, но у тех взять было почти нечего. Где могла, она вырезала из тел свои стрелы. Попалось несколько монет, и она выбросила их прочь. Деньги только добавили бы ей весу, а что купишь на них здесь, в Бесплодных землях? Грязь? Больше здесь ничего нет, а грязь бесплатная.
У солдат нашлось немного еды, но ее не хватило бы даже на один день. Значит, поблизости есть другие люди. Скорее всего, их много и они недалеко. Значит, Юлвей говорил правду, но Ферро это безразлично.
Она свернула на юг и двинулась вниз по склону холма, в направлении великой пустыни, оставив старика за спиной.
— Не в ту сторону, — сказал он.
Она остановилась и прищурилась, глядя на него в слепящем солнечном свете:
— Разве солдаты не идут сюда?
Глаза Юлвея заискрились.
— Есть много способов сделать так, чтобы тебя не заметили. Даже здесь, в Бесплодных землях, — ответил он.
Она взглянула на север поверх бесконечной безликой равнины, простиравшейся в той стороне. В направлении Гуркхула. Там не виднелось ни холмика, ни дерева, ни даже кустика на мили и мили. Спрятаться негде.
— Не заметили? Даже едоки?
Старик рассмеялся.
— В особенности эти самонадеянные свиньи. Они и наполовину не такие умные, какими себя считают. Как, по-твоему, я добрался сюда? Я прошел прямо через них, посреди них, между ними! Я хожу, где хочу, и беру с собой тех, кого захочу.
Она заслонила глаза ладонью и глянула в южном направлении. Пустыня простиралась в бесконечную даль. Ферро могла бы выжить здесь, среди пустошей, — с трудом, но могла. Но как не погибнуть там, в самом горниле, среди зыбучих песков и безжалостного жара?
Старик, по-видимому, прочел ее мысли.
— Там нет ничего, кроме бесконечных песков. Я однажды пересек их, это возможно. Но не для тебя.
Он прав, черт его дери. Ферро была тощая и крепкая, словно тетива лука, но это означало только, что она сможет долго ходить кругами, прежде чем рухнет лицом в песок. Конечно, лучше умереть в пустыне, чем в клетке перед дворцом. Лучше, но ненамного. Ферро хотела жить.
У нее еще оставались дела.
Старик сидел со скрещенными ногами и улыбался. Кто он такой? Ферро не доверяла никому. Однако, если бы старик хотел сдать ее императору, он имел возможность ударить ее по голове, когда она копала, а не объявлять о своем присутствии. Он владел магией, она видела это сама, и хоть какой-то шанс — это лучше, чем ничего.
Но чего он захочет взамен? Мир никогда ничего не давал Ферро даром и вряд ли даст сейчас. Она прищурилась.
— Чего ты хочешь от меня, Юлвей?
Старик засмеялся. Его смех уже сильно раздражал ее.
— Скажем так: я собираюсь оказать тебе услугу. Потом, когда-нибудь позже, ты сможешь отплатить мне тем же.
В этом ответе ужасно не хватало деталей, однако когда на кону твоя жизнь, выбирать не приходится. Ферро ненавидела саму мысль о необходимости подчиниться чьей-то воле, но сейчас, похоже, у нее не было выбора.
Во всяком случае, если она хочет дожить до конца недели.
— Хорошо. И что мы будем делать?
— Мы должны дождаться наступления ночи. — Юлвей взглянул на изуродованные тела, разбросанные по земле, и сморщил нос. — Только, наверное, не здесь.
Ферро пожала плечами и уселась на среднюю могилу.
— Сойдет и здесь, — проговорила она. — Я не прочь посмотреть на стервятников.
Ясное ночное небо усыпали яркие звезды, а воздух стал прохладным, даже холодным. Внизу, в расстилавшейся перед ними темной и пыльной долине, горели костры — изгибающаяся цепочка огней, словно прижимавшая их к краю пустыни. Ферро, Юлвей, десять трупов и три могилы попали в окружение на склоне. Завтра, как только первый свет просочится на высушенную равнину, солдаты погасят костры и осторожно поползут к холмам. И если Ферро останется здесь, ее наверняка убьют или, хуже того, захватят в плен. Она не сможет сражаться со столькими воинами в одиночку, даже если среди них нет едока.
Как ни мучительно признавать это, но ее жизнь теперь находилась в руках Юлвея.
Старик прищурился, глядя на звездное небо.
— Пора, — сказал он.
Они принялись карабкаться во тьме вниз по каменистому склону, осторожно выбирая путь между валунов и редких, низкорослых, полумертвых кустиков. На север, в сторону Гуркхула. Юлвей двигался на удивление быстро, и Ферро приходилось почти бежать, чтобы держаться рядом. Она не отрывала глаз от земли, выбирая, куда поставить ногу среди голых камней. Когда они достигли подножия холма, Ферро подняла глаза и увидела, что Юлвей ведет ее к левому крылу цепи, где больше всего костров.
— Подожди, — прошептала она, хватая старика за плечо, и указала на правое крыло, где огни горели реже. Казалось, что легче проскользнуть там. — Как насчет того конца?
Звездного света едва хватило, чтобы она смогла увидеть блеснувшие зубы улыбающегося Юлвея.
— О нет, Ферро Малджин. Как раз там и находится большая часть солдат… и еще один наш друг. — Он даже не пытался понизить голос, и это заставляло ее нервничать. — Они ждут тебя именно с той стороны, если ты решишь отправиться на север. Впрочем, нет, они не ждут. Они думают, что ты скорее отправишься на юг умирать в пустыню, чем рискнешь быть пойманной. Так ты и поступила бы, не будь меня.
Юлвей повернулся и двинулся прочь, а Ферро последовала за ним, затаив дыхание и пригибаясь к земле. Вскоре она увидела, что старик прав: у огня сидели люди, но располагались они далеко друг от друга. Юлвей уверенно зашагал в самый конец левого крыла, где горели четыре костра и лишь возле одного грелись солдаты. Он не таился, его браслеты нежно позвякивали друг о друга, босые ноги громко шлепали по сухой земле. Они подошли настолько близко, что уже почти могли разглядеть лица троих солдат у костра. Юлвея могли заметить в любую минуту, в этом не было сомнений. Она зашипела, стараясь привлечь его внимание, и не сомневалась, что ее услышат.
Юлвей обернулся, и в неярких отблесках огня Ферро увидела озадаченное выражение на его лице.
— Что? — спросил он.
Она вздрогнула, ожидая, что солдаты вскочат с мест. Но те продолжали болтать, не обращая на них внимания. Юлвей посмотрел на них и сказал:
— Они не могут нас видеть и услышать, разве что ты начнешь кричать им прямо в уши. Мы в безопасности.
Он повернулся и пошел дальше, огибая солдат по широкой дуге, и Ферро последовала за ним. Она по-прежнему держалась поближе к земле и двигалась тихо, как она привыкла.
Когда они подошли ближе, Ферро начала различать отдельные слова из разговора солдат. Она замедлила шаг, прислушиваясь. Потом остановилась. Потом двинулась в направлении костра. Юлвей глянул через плечо.
— Что ты делаешь? — спросил он.
Ферро посмотрела на троих солдат: один здоровый и крепкий, явно ветеран, другой тощий, похожий на ласку, а третий — молодой парнишка с честным лицом, не особенно похожий на солдата. Их оружие лежало рядом, убранное в ножны, завернутое в тряпки, не готовое к бою. Она настороженно обошла вокруг них, прислушиваясь.
— Говорят, у нее не все в порядке с головой, — шептал тощий молодому парню, стараясь его напугать. — Говорят, она замочила сотню людей, если не больше. И если ты смазливый, она сначала отрезает тебе яйца, пока ты еще жив, — он ухватил парня за мошонку, — и съедает их прямо на твоих глазах!
— Ох, кончай молоть чепуху, — досадливо сказал здоровяк. — Она к нам даже близко не подойдет. — Он показал туда, где огни редели, и понизил голос до шепота. — Она пойдет к нему. Если ее вообще понесет в ту сторону.
— Что ж, будем надеяться, что не понесет, — сказал молодой. — Лично я всегда говорил: живи сам и дай жить другим.
Тощий нахмурился.
— А как насчет тех добрых людей, которых она поубивала? Женщин и детей тоже, между прочим! Как насчет того, чтобы дать жить им?
Ферро заскрипела зубами: насколько она помнила, она никогда не убивала детей.
— Ну жалко их, конечно. Я и не говорю, что ее не надо ловить. — Молодой солдат нервно оглянулся. — Просто, может быть, будет лучше, если ее поймаем не мы.
Ветеран хохотнул, но тощего такие слова не развеселили.
— Ты что, струсил?
— Нет! — сердито ответил парень. — Просто у меня есть жена и семья, они зависят от меня, и я не хочу умереть здесь, вот и все. — Он широко улыбнулся. — Мы ждем еще одного ребенка. Надеемся, на этот раз будет сын.
Здоровяк кивнул:
— Мой сын почти вырос. Дети растут так быстро.
Их разговоры о детях, о семьях и надеждах заставили грудь Ферро сильнее сжаться от гнева. Почему им все это дано, а у нее нет ничего? Почему они и им подобные забрали у нее жизнь? Она вытащила кривой кинжал из ножен.
— Что ты делаешь, Ферро? — зашипел Юлвей.
Молодой солдат обернулся и спросил:
— Вы ничего не слышали?
Здоровяк рассмеялся:
— Кажется, я слышал, как ты обделался.
Тощий закудахтал от смеха, паренек смущенно улыбнулся. Ферро подкралась и встала прямо за его спиной. Она находилась в футе или двух от солдата, ярко освещенная пламенем костра, однако ни один из солдат даже не взглянул на нее. Она занесла кинжал.
— Ферро! — закричал Юлвей.
Парень вскочил на ноги и принялся вглядываться в темную равнину, прищурившись и наморщив лоб. Он глядел Ферро прямо в лицо, но как будто сквозь нее. Она чувствовала, как пахнет у него изо рта. Лезвие кинжала поблескивало на расстоянии дюйма или еще меньше от его заросшего щетиной горла.
Сейчас. Сейчас самое время. Она могла быстро убить его, а потом достать и двух остальных, прежде чем успеют поднять тревогу. Она знала, что способна на это. Они расслабились, а она всегда наготове. Сейчас самое время.
Однако ее рука не двинулась.
— С чего ты поднял задницу? — спросил ветеран. — Там ничего нет.
— Могу поклясться, я что-то слышал, — ответил молодой солдат, по-прежнему глядя прямо в лицо Ферро.
— Погоди-ка! — вскричал тощий, вскакивая на ноги и показывая пальцем. — Да вон же она! Прямо перед тобой!
Ферро застыла, уставившись на него распахнутыми глазами, но через мгновение и он, и здоровяк разразились хохотом. Молодой солдат смущенно взглянул на них, повернулся к костру и сел на место.
— Ну, мне показалось, будто я что-то услышал, вот и все.
— Там никого нет, — махнул рукой здоровяк.
Ферро медленно попятилась. Ее подташнивало, рот был полон кислой слюны, в голове стучала кровь. Она сунула кинжал обратно в ножны, повернулась и побрела прочь. Юлвей молча шел за ней.
Когда огни костров и звуки голосов растворились в темноте, она остановилась и опустилась на жесткую землю. Вдоль пустынной равнины задувал холодный ветер, он бросал в лицо едкую пыль, но Ферро ничего не замечала. Ненависть и гнев на время иссякли, оставив после себя пустоту, которую было нечем заполнить. Ферро чувствовала опустошение, холод, слабость и одиночество. Она обхватила себя руками, медленно покачиваясь взад и вперед с закрытыми глазами. Однако темнота не приносила утешения.
Затем она почувствовала, как на ее плечо легла рука старика.
В обычном состоянии она бы увернулась, сбросила его руку, убила бы его, если б смогла. Однако сейчас вся сила покинула Ферро. Она подняла голову, моргая.
— От меня ничего не осталось. Что я такое? — Она приложила руку к груди, почти не чувствуя ее. — У меня ничего нет внутри.
— Хм-м… Странно, что ты так говоришь. — Юлвей улыбнулся, глядя вверх на звездное небо. — А я-то как раз начал думать, что, возможно, у тебя внутри все же есть нечто, достойное спасения.
Дойдя до площади Маршалов, Джезаль сразу понял: что-то не так. Здесь никогда не бывало так людно во время заседаний открытого совета. Торопливо проходя сквозь толпу — Джезаль немного опаздывал и запыхался после долгой тренировки, — он поглядывал на хорошо одетых господ, чьи голоса были приглушенными, а лица — напряженными и ожидающими.
Он приближался к Кругу лордов, с тревогой поглядывая на стражников, стоявших по бокам инкрустированных дверей. Однако солдаты выглядели точно так же, как обычно, тяжелые забрала скрывали все чувства. Джезаль прошел через переднюю, где яркие гобелены слегка колыхались на сквозняке, проскользнул во внутренние двери и вышел в просторное прохладное помещение за ними. Шаги отдавались дробным эхом от золоченого купола, когда он поспешно спускался по проходу к высокому столу. Под высоким окном стоял Челенгорм, чье лицо окрасили разноцветное лучи света, пропущенного сквозь витражное стекло. Офицер хмурился, глядя на скамью, установленную в одном конце зала заседаний. Вдоль основания она была обнесена металлической оградой.
— Что происходит? — спросил его Джезаль.
— Ты что, не слышал? — Пониженный до шепота голос Челенгорма выдавал его возбуждение. — Хофф дал понять, что сегодня обсуждается какой-то очень важный вопрос.
— А именно? Инглия? Северяне?
Здоровяк покачал головой:
— Не знаю, но скоро сами все услышим.
Джезаль нахмурился.
— Я не люблю сюрпризы. — Его взгляд опустился на загадочную скамью. — А это для чего?
Тут огромные двери распахнулись, и в проход хлынул поток советников. Все как обычно, подумал Джезаль, разве что люди чуть более сосредоточенны: младшие сыновья, наемные представители… и тут у него перехватило дыхание. Впереди толпы шел высокий человек, чья роскошная одежда выделялась даже среди нарядов вельмож. На плечах у него лежала тяжелая золотая цепь, на лице застыло недовольное выражение.
— Сам лорд Брок! — прошептал Джезаль.
— Да, а вон лорд Ишер. — Челенгорм кивнул на степенного пожилого человека, шедшего чуть позади Брока. — И Хайген с Барезином. Что-то серьезное, не иначе!
Джезаль глубоко втянул в себя воздух, глядя, как четверо могущественнейших дворян Союза рассаживаются в переднем ряду. Никогда прежде в открытом совете не собиралось столько народа, как сейчас. На полукруглых скамьях для советников едва ли нашлось бы свободное место. С галереи для публики, расположенной высоко над головами сановников, вниз смотрело множество взволнованных лиц.
Наконец и Хофф шумно ворвался в двери и начал спускаться по проходу. Он пришел не один. Справа от него словно бы плыл над землей высокий, стройный и горделивый человек в безупречно белом длинном одеянии, с копной белоснежных волос: архилектор Сульт. Слева шел, слегка согнувшись и тяжело опираясь на палку, другой человек в черной с золотом мантии, с длинной седой бородой: верховный судья Маровия. Джезаль не верил глазам. Три члена закрытого совета! Здесь!
Челенгорм поспешил к своему месту, увидев, что писцы уже выгружают на полированную поверхность стола книги для записей и стопки бумаг. Лорд-камергер упал на свое место и немедленно послал за вином. Глава инквизиции его величества скользнул в высокое кресло сбоку от него, тихо улыбаясь про себя, а верховный судья Маровия медленно опустился в другое, не переставая хмуриться. Возбужденный шепот в зале повысился на тон, на лицах магнатов в переднем ряду появилось угрюмое и подозрительное выражение. Оповеститель занял позицию перед столом; на сей раз это был не обычный пышно разодетый болван, а смуглый бородатый человек с могучей грудью. Он высоко поднял жезл и ударил им об пол так, что мог бы поднять мертвых из могил.
— Я объявляю, что собрание открытого совета Союза начинается! — проревел он.
Гул толпы постепенно сошел на нет.
— На сегодняшнее утро у нас имеется только один вопрос, — объявил лорд-камергер, сурово озирая собрание из-под нависших бровей. — И этот вопрос подлежит королевскому правосудию! — В зале зашумели приглушенные голоса. — Он касается королевской лицензии на торговлю в городе Вестпорт.
Шум усилился: недовольный шепот, беспокойное ерзанье благородных задов по скамьям, знакомый скрип перьев по толстым страницам. Джезаль увидел, как брови лорда Брока сошлись к переносице, а углы рта лорда Хайгена опустились вниз. Похоже, вопрос им не понравился. Лорд-камергер хмыкнул и отхлебнул вина, пережидая, пока оживление в зале стихнет.
— Однако моей компетенции недостаточно, чтобы говорить об этом деле…
— Вот именно! — резко отозвался лорд Ишер. Он озабоченно ерзал на своем месте в переднем ряду.
Хофф пригвоздил его взглядом к креслу.
— И поэтому я вызвал сюда человека, владеющего всей информацией! Мой коллега из закрытого совета — архилектор Сульт.
— Открытый совет предоставляет слово архилектору Сульту! — прогремел оповеститель.
Глава королевской инквизиции грациозно спустился по ступеням помоста и вышел на каменные плиты перед рядами зрителей. Он благосклонно улыбался повернувшимся к нему сердитым лицам.
— Господа, — начал он неспешно, мелодичным голосом, сопровождая свои слова округлыми движениями рук, — в течение последних семи лет, после нашей славной победы над Гуркхулом, эксклюзивная королевская лицензия на торговлю в городе Вестпорте находилась в руках достопочтенной гильдии торговцев шелком.
— И они вполне справлялись со своим делом! — выкрикнул лорд Хайген.
— Они выиграли для нас войну! — заревел Барезин, ударив мясистым кулаком по скамье рядом с собой.
Послышались выкрики:
— Отличная работа!
— Да, отличная!
Архилектор кивал, выжидая, пока шум стихнет.
— Действительно, отличная работа, — проговорил он, легкой танцующей походкой вышагивая по плитам пола; скрипящие перья писцов подхватывали его слова и переносили их на бумагу. — Не могу отрицать. Они отлично справлялись!
Он внезапно развернулся — полы белой мантии резко взметнулись в воздух, — и его лицо исказилось в жестокой гримасе.
— Они отлично справлялись с уклонением от королевских налогов! — вскричал он.
Собрание ахнуло от неожиданности.
— Они отлично попирали королевские законы!
Новый вздох толпы, более громкий.
— Они отлично замышляли государственную измену!
Разразилась буря: члены совета протестующе закричали и замахали руками, сбрасывая на пол бумаги. Пепельно-серые лица глядели вниз с галереи для публики, раскрасневшиеся делегаты орали и бушевали на скамьях перед высоким столом. Джезаль оглядывался по сторонам, не уверенный, верно ли он расслышал.
— Да как ты смеешь, Сульт! — ревел лорд Брок вслед архилектору, который уже с шелестом поднимался обратно по ступеням помоста. Легкая улыбка так и не сошла с его губ.
— Мы требуем доказательств! — орал лорд Хайген. — Мы требуем справедливости!
— Королевского правосудия! — раздавались крики с задних рядов.
— Вы обязаны предъявить нам доказательства! — раздался крик Ишера на фоне стихающего шума.
Архилектор поправил свою мантию и плавным точным движением опустился в кресло, так что тонкая материя одеяния окутала его стройное тело.
— Именно это я и намереваюсь сделать, лорд Ишер, — отозвался он.
На маленькой боковой двери отодвинулся тяжелый засов, пробудив в зале гулкое эхо. Послышался шорох: лорды и их доверенные лица оборачивались, вставали с мест, прищуривались, пытаясь разглядеть, что происходит. На галерее для публики люди в нетерпении перевешивались через парапет, рискуя свалиться вниз. В зале воцарилась тишина. Джезаль сглотнул. Из-за двери раздались скребущие, постукивающие, лязгающие звуки, и из темноты появилась странная и зловещая процессия.
Занд дан Глокта шел первым: как всегда хромая и тяжело опираясь на трость, но с высоко поднятой головой и искривленной беззубой усмешкой на изможденном лице. За ним тащились три человека, скованные одной цепью за запястья и босые ноги; с лязгом и звоном узники продвигались к высокому столу. Они были выбриты наголо и обряжены в рубища из бурой мешковины. Одежда кающихся. Одежда сознавшихся изменников.
Первый поминутно облизывал губы, взгляд его метался из стороны в сторону, он весь побелел от страха. Второй, более приземистый и плотный, спотыкался, подволакивал левую ногу и горбился; рот его был полуоткрыт. Джезаль заметил, как с его губы свесилась тонкая нитка розовой слюны, оторвалась и упала на каменные плиты. Третий — болезненно худой, с огромными темными кругами вокруг глаз — моргал и озирался вокруг, хотя явно ничего не соображал. Джезаль сразу узнал человека, замыкавшего процессию: это был тот огромный альбинос, которого офицеры видели ночью на улице. Он переменил позу, перенеся вес тела с одной ноги на другую, и внезапно почувствовал себя неуютно.
Теперь все поняли назначение скамьи. Трое узников тяжело опустились на нее, альбинос встал подле них на колени и защелкнул кандалы на металлической ограде, проходившей вдоль основания. В помещении стояла мертвая тишина. Все глаза были устремлены на хромого инквизитора и троих пленников.
— Наше расследование началось несколько месяцев назад, — проговорил архилектор Сульт, всецело завладевший вниманием публики. — Это было довольно простое дело о неточностях в счетах… Я не буду утомлять вас деталями. — Он улыбнулся Броку, затем Ишеру, затем Барезину. — Я знаю, вы все очень занятые люди. Кто мог подумать, что незначительное дело приведет нас вот к этому? Кто мог предположить, что корни измены проникли так глубоко?
— Действительно, — нетерпеливо сказал лорд-камергер, поднимая взгляд от своего кубка. — Инквизитор Глокта, вам слово.
Оповеститель снова стукнул жезлом в пол.
— Открытый совет Союза предоставляет слово чрезвычайному инквизитору Занду дан Глокте!
Калека вежливо подождал, пока затихнет скрип писцовых перьев. Он стоял перед советом, опираясь на трость, и его, похоже, ничуть не волновала серьезность ситуации.
— Поднимись и встань лицом к открытому совету, — приказал он первому из заключенных.
Запуганный человечек брякнул цепями и вскочил. Он снова принялся облизывать губы, глядя вытаращенными глазами на лица лордов в переднем ряду.
— Ваше имя? — требовательно произнес Глокта.
— Салем Реус.
Джезаль почувствовал, как у него сжалось горло. Салем Реус? Да ведь он знал этого человека! Отец вел с Реусом дела, и одно время тот регулярно наносил визиты в их поместье! Джезаль рассматривал запуганного бритоголового изменника, и в его груди рос ужас. В памяти всплыл образ упитанного, хорошо одетого купца, всегда готового пошутить и посмеяться. Да, вне всяких сомнений, это он. На мгновение их взгляды встретились, и Джезаль с тревогой отвел глаза. Его отец разговаривал с преступником в собственной гостиной! Пожимал ему руку! Обвинение в измене подобно болезни — его можно подхватить, находясь с человеком в одной комнате! Взгляд настойчиво притягивался к этому незнакомому и в то же время до ужаса знакомому лицу. Как он посмел стать изменником?
— Вы являетесь членом достопочтенной гильдии торговцев шелком? — продолжал Глокта, делая ироническое ударение на слове «достопочтенной».
— Да, был, — промямлил Реус.
— Чем вы занимались в гильдии?
Бритоголовый купец в отчаянии огляделся кругом.
— Чем вы занимались? — требовательно переспросил Глокта, и в его голосе прозвучали жесткие нотки.
— Я участвовал в заговоре, чтобы обмануть короля! — вскричал купец, ломая руки.
По залу прошла волна потрясения. Джезаль сглотнул кислую слюну. Он увидел, что Сульт самодовольно ухмыляется через стол, глядя на верховного судью Маровию: лицо старика оставалось каменно-неподвижным, но кулаки, которые он держал на столе перед собой, были крепко стиснуты.
— Я совершил измену! Ради денег! Я провозил контрабанду, давал взятки и приносил ложные клятвы… мы все делали это!
— Все делали это! — со злобной усмешкой повторил Глокта, оглядывая собрание. — И если кто-нибудь из присутствующих сомневается, то у нас есть бухгалтерские книги, у нас есть документы, у нас есть цифры. В Допросном доме ими забита целая комната. Комната, доверху наполненная тайнами, ложью и доказательствами вины! — Он медленно покачал головой. — Печальное чтение, уверяю вас.
— Я был вынужден это делать! — вопил Реус. — Меня заставили! У меня не было выбора!
Хромой инквизитор мрачно посмотрел на аудиторию и проговорил:
— Ну разумеется, вас заставили. Мы понимаем, что вы — всего лишь кирпич в здании чудовищных злодеяний. Недавно даже покушались на вашу жизнь, не так ли?
— Да! Они пытались убить меня!
— Кто пытался?
— Вот этот человек! — провыл Реус срывающимся голосом, указывая дрожащим пальцем на узника, сидевшего рядом с ним, и отодвигаясь от него, насколько позволяла сковывающая их цепь. — Это он! Он!
Звон кандалов сопровождался безумными взмахами руки, изо рта вылетали брызги слюны. Снова хлынул поток гневных голосов, еще громче прежнего. Джезаль увидел, как голова среднего узника поникла, тело качнулось набок, но гигант-альбинос ухватил его сзади и снова посадил прямо.
— Проснитесь, мастер Карпи! — крикнул ему Глокта.
Болтающаяся голова заключенного медленно поднялась. Незнакомое лицо, странно раздутое и сплошь испещренное оспинами. Джезаль с отвращением заметил, что у преступника не хватает четырех передних зубов. В точности как у Глокты.
— Вы родом из Талина, не так ли? Того, что в Стирии?
Человек кивнул — медленно, тупо, словно действительно наполовину спал.
— Вам платят за то, чтобы вы убивали людей, верно?
Тот снова кивнул.
— И вас наняли убить десятерых подданных его величества, среди которых был сознавшийся изменник Салем Реус?
Струйка крови медленно вытекла из носа преступника, глаза стали закатываться. Альбинос встряхнул его за плечо; Карпи пришел в себя и закивал, как пьяный.
— Что стало с остальными девятью?
Молчание.
— Вы убили их, не так ли?
Еще один кивок. Из горла узника донесся странный щелкающий звук. Глокта сурово обвел взглядом сосредоточенные лица советников.
— Виллем дан Робб, таможенный чиновник: горло перерезано от уха до уха. — Он провел пальцем себе по шее, и какая-то женщина на галерее взвизгнула. — Солимо Сканди, торговец шелком: четыре ножевых ранения в спину. — Он выбросил в воздух четыре пальца и затем прижал их к своему животу, словно его тошнило. — Кровавый список можно продолжить. Все убиты ни за что — только лишь ради большого барыша… Кто тебя нанимал?
— Он! — прохрипел убийца, поворачивая распухшее лицо к тощему человеку с остекленелыми глазами, что безвольно сидел на скамье рядом с ним, не вникая в происходящее действо.
Глокта проковылял к нему, стуча тростью по плитам пола.
— Ваше имя? — резко спросил он.
Голова узника дернулась вверх, глаза сфокусировались на искаженном гримасой лице инквизитора.
— Гофред Хорнлах! — без промедления ответил он дрожащим голосом.
— Вы являетесь старшим членом гильдии торговцев шелком?
— Да! — выкрикнул тот, моргая и бессмысленно глядя на Глокту.
— Фактически вы один из помощников магистра Каулта?
— Да!
— Верно ли, что вы вместе с другими торговцами шелком участвовали в заговоре, имевшем целью причинить ущерб интересам его величества короля? Верно ли, что вы наняли убийцу, чтобы умышленно лишить жизни десятерых подданных его величества?
— Да! Да!
— Зачем?
— Мы боялись, что они расскажут то, что знают… расскажут то, что знают… что расскажут… — Пустые глаза Хорнлаха уставились в направлении одного из витражных окон. Его губы еще некоторое время двигались, потом замерли.
— Расскажут что? Что они знали? — настаивал инквизитор.
— Про изменническую деятельность гильдии! — выпалил купец. — Про то, что мы были изменниками! Про изменническую деятельность… изменническую… деятельность…
Глокта резко оборвал его:
— Вы действовали в одиночку?
— Нет! Нет!
Инквизитор постучал перед собой тростью и наклонился вперед.
— Кто отдавал вам приказания? — прошипел он.
— Магистр Каулт! — немедленно выкрикнул Хорнлах. — Это он отдавал приказания!
Публика ахнула. Улыбка архилектора Сульта расплылась еще шире.
— Это был магистр!
Перья безжалостно скрипели.
— Это Каулт! Он отдавал приказания! Все приказания отдавал он! Магистр Каулт!
— Благодарю вас, мастер Хорнлах.
— Магистр! Он отдавал приказания! Магистр Каулт! Каулт! Каулт!
— Достаточно! — рявкнул Глокта.
Узник затих. Зал молчал. Архилектор Сульт поднял руку, указывая на троих заключенных:
— Вот наши доказательства, господа!
— Это подделка! — взревел лорд Брок, вскакивая на ноги. — Это оскорбление всех нас!
Однако его поддержало лишь несколько голосов, да и те звучали неуверенно. Лорд Хайген осмотрительно молчал и внимательно исследовал тонкую кожу своих сапог. Барезин вжался в спинку кресла — он теперь казался наполовину меньше ростом, чем минуту назад. Лорд Ишер глядел куда-то в стену, со скучающим видом теребя свою тяжелую золотую цепь, словно судьба гильдии торговцев шелком больше его не интересовала.
Брок обратился непосредственно к верховному судье, неподвижно сидевшему за высоким столом:
— Лорд Маровия, умоляю вас! Вы же разумный человек! Как вы можете терпеть этот… балаган!
В зале воцарилось молчание. Все ждали, что ответит старик. Тот насупился, погладил длинную бороду. Взглянул на улыбающегося архилектора. Откашлялся.
— Я понимаю вашу боль, лорд Брок, клянусь вам. Но, по-видимому, разумные люди сегодня ничего не решают. Закрытый совет изучил дело и нашел доказательства полностью удовлетворительными. Мои руки связаны.
Брок беззвучно открывал и закрывал рот, пробуя поражение на вкус.
— Это не правосудие! — крикнул он, обернувшись и обращаясь к своим соратникам. — Очевидно, что этих людей пытали!
Губы архилектора Сульта презрительно скривились.
— А как еще прикажете обращаться с изменниками и преступниками? — пронзительно вскричал он. — Не хотите ли вы, лорд Брок, поднять щит и прикрыть предателей короля? — Он ударил ладонью по столу, словно тот тоже был замешан в государственной измене. — Я не допущу, чтобы наша великая нация попала в руки врагов! Ни внешних врагов, ни внутренних!
— Долой торговцев шелком! — послышался крик с балкона для публики.
— Сурово покарать предателей!
— Королевское правосудие! — заорал толстый человек, сидевший в задних рядах.
Его поддержала волна гневных выкриков спереди, призывающих к жестким мерам и суровым наказаниям.
Брок поискал взглядом союзников в переднем ряду, но не нашел ни одного. Он стиснул кулаки.
— Это не правосудие! — повторил он, указывая на троих заключенных. — Это не доказательство!
— Его величество не согласен с вами! — проревел Хофф. — И ему не требуется ваше разрешение! — Он поднял вверх большой манускрипт. — Настоящим постановлением гильдия торговцев шелком объявляется распущенной! Их лицензия отменена королевским указом. Комиссии его величества по вопросам торговли и коммерции предложено на протяжении следующего месяца пересмотреть заявления на права торговли с городом Вестпортом. До тех пор, пока не найдены подходящие кандидаты, торговые пути передаются в надежные — и верные! — руки. Руки инквизиции его величества!
Архилектор Сульт скромно склонил голову, не обращая внимания на яростные вопли ни со стороны членов совета, ни со стороны галереи для публики.
— Инквизитор Глокта! — продолжал лорд-камергер. — Открытый совет благодарит вас за проявленное усердие и просит выполнить еще одно поручение относительно этого дела. — Хофф поднял другой документ, поменьше. — Это ордер на арест магистра Каулта, на нем стоит личная подпись его величества. Мы просим вас вручить его незамедлительно.
Глокта неловко поклонился и взял бумагу из протянутой руки лорд-камергера.
— Вы! — сказал Хофф, оборачиваясь и глядя на Челенгорма.
— Лейтенант Челенгорм, милорд! — отрапортовал здоровяк, проворно выступая вперед.
— Кто бы вы ни были, — нетерпеливо продолжал Хофф, — возьмите двадцать Собственных Королевских и сопроводите инквизитора Глокту к зданию гильдии торговцев шелком. Проследите, чтобы никто и ничто не выскользнуло из здания без его разрешения!
— Сию минуту, милорд!
Челенгорм пересек открытое пространство и побежал вверх по проходу к дверям, придерживая рукой эфес шпаги, чтобы она не билась о его ногу. Глокта захромал следом за ним. Он стучал тростью по ступеням и сжимал в кулаке смятый ордер на арест магистра Каулта. Тем временем чудовищный альбинос заставил узников подняться на ноги и повел их, гремящих цепями и покачивающихся, по направлению к двери, откуда они появились.
— Лорд-камергер! — крикнул Брок. Он решился на последнюю попытку.
Джезаль подумал: сколько же денег Брок получал от торговцев шелком? И сколько денег еще рассчитывал получить? Очевидно, очень большую сумму.
Однако Хофф был непреклонен.
— Что ж, господа, на сегодня наши дела завершены!
Маровия встал еще до того, как лорд-камергер закончил говорить — очевидно, ему не терпелось поскорее уйти. Писцы с грохотом захлопывали свои огромные книги. Судьба достопочтенной гильдии торговцев шелком была решена. Воздух наполнился возбужденным гомоном. Этот шум усиливался и вскоре дополнился стуком и топотом ног, когда делегаты начали выходить из зала. Архилектор Сульт еще сидел в своем кресле, наблюдая, как его поверженные оппоненты мрачно покидают передний ряд. Джезаль в последний раз встретил отчаянный взгляд Салема Реуса, которого вели к маленькой боковой двери. Затем практик Иней дернул за цепь, и узник растворился во тьме за порогом.
Толпа на площади стала еще плотнее. Возбуждение нарастало по мере того, как новости о роспуске гильдии торговцев шелком доходили сюда. Некоторые замерли в изумлении, не веря собственным ушам; другие бегали взад-вперед, испуганные, удивленные, сбитые с толку. Джезаль поймал пристальный взгляд человека с бледным лицом и трясущимися руками, но быстро понял, что тот глядит в никуда. Должно быть, этот человек сам торгует шелком или же тесно связан с делами гильдии — достаточно тесно, чтобы пойти на дно вместе с ними. Найдется немало таких людей.
Внезапно Джезаль почувствовал себя так, словно его что-то кольнуло. Арди Вест стояла недалеко от него, небрежно облокотясь на каменный парапет. Они не встречались после того, как она выдала ему свою пьяную отповедь, и капитан очень удивился, когда понял, насколько ему приятно увидеть ее снова. Может быть, она уже довольно наказана, сказал он себе. Нужно дать ей возможность извиниться. Он поспешил к Арди, заранее заготовив широкую улыбку. И тогда увидел, что она не одна.
— Вот ведь гаденыш! — пробормотал он про себя.
Рядом с Арди стоял лейтенант Бринт в своем жалком мундире. Он непринужденно болтал, наклоняясь к девушке слишком близко, как считал Джезаль, и сопровождал бессмысленные фразы напыщенными жестами. Арди кивала ему и улыбалась, а потом запрокинула голову и расхохоталась, игриво похлопывая лейтенанта по груди. Бринт тоже захихикал, мерзкий маленький говнюк. Они смеялись вместе. Почему-то при виде этого Джезаля охватил острый приступ гнева.
— Джезаль! Привет, как дела? — крикнул ему Бринт, все еще посмеиваясь.
Капитан подступил поближе.
— Для вас я капитан Луфар! — гаркнул он. — Что до моих дел, то они вас не касаются! Вас ждут ваши собственные дела, не так ли?
Бринт какое-то мгновение тупо стоял, раскрыв рот. Потом нахмурился.
— Да, сэр, — буркнул он, повернулся и двинулся прочь.
Джезаль смотрел ему вслед и испытывал еще большее презрение, чем обычно.
— О, как мило! — сказала Арди. — Вот так вы ведете себя при дамах?
— Право, затрудняюсь сказать. А что, разве здесь есть дамы?
Он обернулся к ней и поймал мгновенную удовлетворенную усмешку на ее лице. Довольно неприятное выражение — словно она наслаждалась его вспышкой. Ему пришла в голову нелепая мысль: может быть, она специально подстроила эту встречу, чтобы Джезаль увидел ее вместе с идиотом лейтенантом и испытал ревность? Но тут она улыбнулась ему, засмеялась, и гнев Джезаля стал таять. Арди выглядела чудесно: загорелая и полная энергии, как солнечный луч, она хохотала во весь голос и не беспокоилась о том, что ее могут слышать. Да, чудесно. Лучше прежнего. Конечно, это случайная встреча, только и всего. Арди устремила на Джезаля взгляд своих темных глаз, и его подозрения рассеялись.
— Стоило ли обходиться с ним так жестоко? — спросила она.
Джезаль выпятил челюсть.
— Выскочка, самодовольное ничтожество — да он не заслуживает того, чтобы находиться здесь! Ни родословной, ни денег, ни манер.
— Ну, этого добра у него больше, чем у меня, по всем пунктам.
Джезаль проклял свой болтливый язык. Теперь извиняться придется не ей, а ему. Он отчаянно искал выход из этой ловушки, устроенной собственными руками.
— Ах, но он же полный кретин! — простонал он.
— Ну… — Джезаль с облегчением увидел, как уголок ее рта приподнялся в лукавой улыбке. — Пожалуй, это верно. Пройдемся?
Он еще не успел ответить, как она взяла его под руку и повела в сторону аллеи Королей. Джезаль позволил Арди направлять себя в потоке испуганных, рассерженных, возбужденных людей.
— Значит, это правда? — спросила она.
— Что именно?
— Что с гильдией торговцев шелком покончено?
— Похоже на то. Ваш старый друг Занд дан Глокта был в самом центре событий. Он устроил недурное представление, хоть и калека.
Арди посмотрела себе под ноги.
— Калека или нет, но ему лучше не переходить дорогу, — проговорила она.
— Да уж. — Джезаль снова вспомнил ужас и отчаяние в глазах Салема Реуса. — Да, не стоит.
Они молча шагали вдоль проспекта, и это было мирное молчание. Джезалю нравилось гулять с Арди. Теперь уже не важно, кто из них должен извиняться. Возможно, она в чем-то права насчет фехтования…
Арди как будто прочла его мысли.
— Как там ваши игры с клинками? — спросила она.
— Неплохо. А как ваши игры с бутылкой?
— Лучше не бывает. Если бы каждый год устраивали турнир по этой дисциплине, я бы очень быстро добилась признания публики.
Джезаль рассмеялся и поглядел на нее, идущую рядом с ним, а она улыбнулась в ответ. Так умна, так находчива, так бесстрашна. Так чертовски привлекательна. Где найти женщину, подобную ей? О, если бы у нее имелись знатные предки, говорил себе Джезаль, и немного денег… Много денег.
— Открывайте, именем его величества! — в третий раз прогремел лейтенант Челенгорм, барабаня в дверь мясистым кулаком.
«Здоровенный болван. Почему у рослых людей так мало мозгов? Должно быть, они так часто решают проблемы при помощи мускулов, что их мозги постепенно высыхают, как чернослив на солнце».
Внушительное здание гильдии торговцев шелком располагалось на шумной площади неподалеку от Агрионта. Вокруг Глокты и его вооруженного эскорта уже собралась и с каждой минутой увеличивалась толпа зевак: любопытная, испуганная, зачарованная.
«Чуют кровь, очевидно».
У Глокты болела нога, поскольку он очень спешил сюда. Однако он сомневался, что ему удастся застать торговцев шелком врасплох. Он окинул нетерпеливым взглядом стражников в латах и практиков в масках, увидел жесткие глаза Инея и молодого офицера, колотящего в дверь.
— Открывайте!
«Довольно глупостей».
— Думаю, они уже услышали вас, лейтенант, — решительно сказал Глокта, — но предпочли не отвечать. Не будете ли вы столь любезны выломать дверь?
— Что? — Челенгорм уставился на него, затем на тяжелую, накрепко запертую двойную дверь. — Но как я…
Практик Иней пронесся мимо него, врезавшись в одну из створок могучим плечом. Раздался оглушительный треск, и сорванная с петель дверь рухнула на пол внутрь дома.
— Вот так, — буркнул Глокта и ступил в открывшийся проем, где еще летели вниз обломки.
Челенгорм с ошеломленным видом последовал за ним. Дюжина солдат, бряцая латами, шли по пятам.
В коридоре, преграждая им путь, стоял разгневанный служитель.
— Да как вы сме… А-а! — вскрикнул он, когда Иней отшвырнул его с дороги, впечатав лицом в стену.
— Арестовать! — рявкнул Глокта, указывая тростью на оглушенного человека.
Один из солдат грубо схватил служителя за плечи руками в кованых рукавицах и потащил спотыкающегося наружу, на солнечный свет. Сквозь выбитую дверь ринулись практики — в ру-ках тяжелые дубинки, глаза свирепо горят над масками.
— Арестовать всех до единого! — прокричал Глокта, оборачиваясь через плечо. Он прошел в глубь здания, следуя за широкой спиной Инея.
Через открытую дверь он увидел купца в богатой одежде. Лицо торговца блестело от пота — он в отчаянии кидал стопки документов в пылающий камин.
— Схватить его! — завопил Глокта.
Двое практиков тут же впрыгнули в комнату и принялись избивать купца дубинками. Тот с воплем повалился на пол и перевернул стол вместе со стопкой лежавших на нем гроссбухов. Листки бумаги и кусочки горящего пепла взметнулись в воздух, порхая вокруг поднимающихся и опускающихся палок.
Глокта торопился дальше, а вокруг множились удары и крики. В воздухе висел запах дыма, пота и страха.
«Все двери охраняются, но Каулт мог подготовить какие-то тайные пути к бегству. Он скользкая штучка, этот Каулт. Будем надеяться, что мы пришли не слишком поздно. Проклятая нога! Только бы не опоздать…»
Глокта охнул и сморщился от боли: кто-то вцепился в его пальто, так что он пошатнулся.
— Помогите мне! — завизжал человек. — Я невиновен!
Кровь на пухлом лице. Пальцы хватаются за одежду, угрожая свалить его на пол.
— Уберите его от меня! — завопил Глокта.
Он стал слабо отбиваться тростью и скрести пальцами по стене, пытаясь удержаться на ногах. Один из практиков подскочил к ним и огрел купца дубинкой по спине.
— Я сознаюсь! — всхлипывал тот.
Дубинка поднялась снова и с треском опустилась на его голову. Практик подхватил обмякшее тело под мышки и потащил к двери. Глокта поспешил вперед, потрясенный лейтенант Челенгорм шел за его плечом. Впереди открылась широкая лестница, и инквизитор посмотрел на нее с ненавистью.
«Мои старые враги, они всегда передо мной».
Собрав все силы, он принялся карабкаться вверх, свободной рукой махнув практику Инею, чтобы он шел вперед. Мимо них протащили к выходу сбитого с толку купца: он вопил о своих правах и цеплялся каблуками о ступеньки.
Глокта поскользнулся и едва не упал навзничь, но кто-то поймал его под локоть и помог устоять на ногах. Это был Челенгорм, на массивном честном лице которого застыло замешательство.
«Значит, и от рослых людей бывает польза».
Молодой офицер помог ему подняться до самого верха. У Глокты не было сил отказываться.
«Да и зачем беспокоиться? Человек должен понимать, что его силы ограниченны. Нет ничего благородного в том, чтобы загреметь вниз по лестнице. Уж я-то знаю».
Наверху располагалась богато украшенная, просторная приемная с толстым ковром на полу и яркими гобеленами на стенах. Перед широкой дверью несли караул со шпагами наголо двое охранников в ливреях гильдии. Лицом к ним, сжав огромные белые кулаки, остановился Иней. Челенгорм выбежал на площадку, вытащил шпагу и встал рядом с альбиносом. Глокта не смог сдержать усмешку.
«Безъязыкий палач и цвет рыцарства плечом к плечу. Редкое зрелище».
— У меня есть ордер на арест Каулта, подписанный самим королем! — Глокта поднял бумагу вверх, чтобы охранники могли рассмотреть ее. — С торговцами шелком покончено. Вы ничего не выиграете, препятствуя нам. Сложите оружие! Даю слово, вам не причинят вреда!
Охранники обменялись неуверенными взглядами.
— Ну же! Шпаги долой! — гаркнул Челенгорм, подвигаясь к ним ближе.
— Ладно, ваша взяла.
Один из стражников нагнулся и бросил свою шпагу вперед по полу. Иней поймал ее и прижал ногой.
— Ты тоже! — прикрикнул Глокта на второго охранника. — Быстрее!
Тот повиновался, кинув шпагу на пол и подняв руки вверх. Через миг кулак Инея впечатался ему в челюсть, так что караульный врезался головой в стену и тут же потерял сознание.
— Но вы… — вскрикнул первый.
Иней схватил его за грудки и швырнул вниз по лестнице. Стражник рухнул вниз, переворачиваясь и ударяясь о ступеньки, пока не затих на самой последней.
«Я знаю, как это бывает».
Челенгорм моргал с поднятой шпагой в руке — он так и не успел двинуться с места.
— Но мне показалось, вы пообещали им… — проговорил он.
— Забудьте об этом. Иней, поищи другой вход.
Альбинос мягкими шагами удалился по коридору. Глокта дал ему некоторое время, затем двинулся вперед и попробовал открыть дверь. К его немалому удивлению, ручка повернулась без труда. Дверь распахнулась.
Комната величиной с хороший амбар являла собой воплощенную роскошь. Резьба на высоком потолке покрыта позолотой, корешки книг на полках усыпаны драгоценными камнями, чудовищно громоздкая мебель отполирована до зеркального блеска. Все было чересчур огромным, чересчур изукрашенным, чересчур дорогим.
«Кому нужен тонкий вкус, когда есть деньги?»
Несколько широких окон нового стиля — большие стекла и редкий переплет — открывали восхитительный вид на город и залив, на корабли в нем. Сам магистр Каулт сидел за просторным позолоченным столом возле среднего окна: с улыбкой на лице, в великолепной парадной мантии. Его частично прикрывала тень огромного шкафа с вытравленными на дверцах гербами высокочтимой гильдии торговцев шелком.
«Значит, он все же не сбежал! Он у меня в руках. Я…»
К массивной ножке шкафа была привязана веревка. Глокта проследовал глазами вдоль ее извивов на полу: другой конец охватывал шею магистра.
«Ага. Он все же нашел путь к бегству».
— Инквизитор Глокта! — Каулт издал визгливый нервный смешок. — Очень рад наконец-то встретиться с вами! Я столько слышал о ваших расследованиях!
Его пальцы теребили узел веревки — видимо, он хотел удостовериться, что она завязана крепко.
— Вам не жмет воротник, магистр? Может быть, вы предпочли бы снять его?
Новый взрыв визгливого смеха.
— О нет, нет, не думаю! Я не имею намерения отвечать на ваши вопросы, благодарю вас!
Краем глаза Глокта заметил, как боковая дверь чуть приоткрылась. Оттуда появилась большая белая рука, медленно обхватившая пальцами дверную раму.
«Иней. У нас еще есть надежда поймать его. Надо продолжать разговор».
— У меня больше нет вопросов. Мы знаем все.
— Да неужели? — хихикнул магистр.
Альбинос беззвучно скользнул в комнату, держась в тени возле стены, скрытый от взгляда Каулта громадой шкафа.
— Мы знаем о Калине. О вашем маленьком соглашении с ним.
— Тупица! Никакого соглашения не было! Калин оказался слишком благороден, чтобы продаваться! Он никогда не взял бы от меня и марки!
«Но тогда каким образом…»
Каулт слабо улыбнулся Глокте бледными губами.
— Секретарь Сульта, — сказал он и снова хихикнул. — Под самым его носом. И твоим тоже, калека несчастный!
«Глупец, глупец! Секретарь разносил послания, он видел признание, он знал все! Я никогда не доверял этому льстивому ничтожеству. Значит, Калин не был изменником».
Глокта пожал плечами.
— Мы все делаем ошибки.
— Ошибки? — испепеляя его презрительным взглядом, вскричал магистр. — Да ты ничего не делаешь, кроме ошибок, болван! Мир совсем не таков, каким ты его представляешь! Ты не знаешь, на чьей ты стороне! Ты даже не знаешь, что представляют собой эти стороны!
— Я на стороне моего короля, а ты против него. Только это мне и надо знать.
Иней уже добрался до шкафа и стоял вплотную к нему, напряженно глядя вперед розовыми глазами и пытаясь заглянуть за угол так, чтобы его не увидели.
«Еще немножко, еще совсем чуть-чуть…»
— Ты не знаешь ничего, калека! Мелкое дельце с налогами, несколько взяток — вот все, в чем мы повинны!
— А также девять совсем пустяковых убийств.
— У нас не было выбора! — взвизгнул Каулт. — У нас никогда ни в чем не было выбора! Нам нужно было платить банкирам! Они ссудили нам деньги, и мы должны были платить! Мы платим годами! Валинт и Балк, кровопийцы! Мы отдали им все, что имели, но они хотели больше и больше!
«Валинт и Балк? Банкиры?»
Глокта окинул взглядом всю эту нелепую роскошь.
— Однако вам, кажется, как-то удается сводить концы с концами.
— Кажется! Кажется! Все пыль! Все ложь! Все это принадлежит банку! Мы все принадлежим банку! Мы должны им тысячи! Миллионы! — Каулт хихикнул. — Впрочем, я сомневаюсь, что теперь они их получат, не правда ли?
— Да, я тоже в этом сомневаюсь.
Каулт наклонился к инквизитору через стол; веревка с его шеи свесилась, касаясь поверхности.
— Ты хочешь найти преступников, Глокта? Ты хочешь найти предателей? Врагов короля и государства? Ищи в закрытом совете. Ищи в Допросном доме. Ищи в Университете. Ищи в банках, Глокта!
Внезапно он увидел Инея, огибающего угол шкафа в четырех шагах от него. Его глаза расширились, и он рванулся с кресла.
— Держи его! — завопил Глокта.
Иней прыгнул вперед, нырнул через стол и вцепился в мелькнувший перед ним подол парадной мантии Каулта, когда магистр разворачивался, чтобы броситься в окно.
«Он наш!»
Послышался отвратительный звук рвущейся материи, и кусок мантии остался в белом кулаке практика. На миг Каулт словно застыл в воздухе — дорогое стекло раскололось вдребезги, куски и осколки засверкали на солнце, — а потом исчез. Веревка туго натянулась резким рывком.
— Ш-ш-ш! — прошипел Иней, свирепо глядя в разбитое окно.
— Он прыгнул! — ахнул Челенгорм, раскрыв рот.
— Несомненно.
Глокта прохромал к столу и взял из рук Инея оторванный клок материи. При ближайшем рассмотрении она уже не казалась великолепной: яркая окраска, но плохая ткань.
— Кто бы мог подумать? Плохое качество! — пробормотал Глокта.
Он прохромал к окну и выглянул в пробитую дыру. Глава достопочтенной гильдии торговцев шелком медленно покачивался из стороны в сторону в двадцати футах под ним. Разорванная вышитая золотом мантия хлопала на легком ветерке.
«Дешевая одежда и дорогие окна. Будь ткань прочнее, мы бы взяли его. Будь переплет окна чаще, мы бы взяли его. От каких мелочей зависит жизнь людей!»
На улице внизу уже собиралась испуганная толпа: люди показывали пальцами, переговаривались, глазели на висящее тело. Какая-то женщина вскрикнула.
«От страха или от возбуждения? Они рождают одинаковые звуки».
— Лейтенант, окажите любезность, спуститесь вниз и разгоните толпу. Нам необходимо перерезать веревку, чтобы снять нашего друга и взять его с собой.
Челенгорм непонимающе посмотрел на него. Глокта пояснил:
— Живой он или мертвый, а королевское предписание должно быть выполнено.
— Да-да, конечно.
Могучий офицер вытер пот со лба и несколько неуверенной походкой двинулся к двери.
Глокта снова повернулся к окну и посмотрел вниз на медленно раскачивающийся труп. В его ушах звучали последние слова магистра Каулта: «Ищи в закрытом совете. Ищи в Допросном доме. Ищи в Университете. Ищи в банках, Глокта!»
Вест тяжело упал на ягодицы. Один из клинков вылетел из его руки и заскользил по булыжнику двора.
— Касание! — прокричал маршал Варуз. — Определенно касание! Отличный бой, Джезаль, отличный бой!
Вест начал уставать от поражений. Он был сильнее Джезаля, к тому же выше, что давало больший радиус действия; но нахальный гаденыш двигался слишком быстро. Чертовски быстро, и с каждым днем все быстрее. Он уже изучил уловки Веста, а если дело и дальше пойдет в том же темпе, майору его не победить. Джезаль тоже понимал это. Когда он протягивал руку, чтобы помочь Весту подняться с земли, на его лице сияла самодовольная улыбка. Она доводила до бешенства.
— Ну наконец-то мы добились успехов! — Варуз в восторге хлопнул себя тросточкой по ноге. — В итоге даже можем надеяться на победу. Как вы думаете, майор?
— Очень похоже на то, сэр, — ответил Вест, потирая ушибленный при падении локоть. Он искоса глянул на Джезаля, просиявшего от маршальской похвалы.
— Но мы не должны быть самонадеянными!
— Нет, сэр! — решительно ответил Джезаль.
— Вот именно, — сказал Варуз. — Майор Вест, без сомнения, искусный фехтовальщик, и сойтись с ним в поединке — большая честь. Но, хм… — Он улыбнулся Весту. — Фехтование — занятие для молодых, не так ли, майор?
— Разумеется, сэр, — пробормотал Вест. — Для молодых.
— Бремер дан Горст, полагаю, противник совсем иного рода, как и все остальные участники нынешнего турнира. Может быть, у них не так много опыта и умения, зато гораздо больше молодой энергии, а, Вест?
Тридцатилетний Вест чувствовал в себе достаточно энергии, но спорить не имело смысла. Майор знал, что он не самый одаренный фехтовальщик в мире. Варуз продолжал:
— За последний месяц мы сильно продвинулись. Очень сильно. Если вы сможете и дальше действовать так же целеустремленно, у вас есть шанс победить. Большой шанс! Отличная работа! Надеюсь увидеть вас обоих завтра.
И старый маршал удалился с залитого солнцем двора.
Вест подошел к своему клинку, упавшему на булыжник возле стены. Бок до сих пор болел после падения, и майору пришлось неуклюже нагнуться, чтобы поднять оружие.
— Мне тоже надо идти, — буркнул он и выпрямился, старательно скрывая боль.
— Важные дела?
— Маршал Берр назначил мне встречу.
— Значит, все же будет война?
— Может быть. Я не знаю, — ответил Вест и внимательно посмотрел на Джезаля. Тот по какой-то причине избегал его взгляда. — А ты? Что у тебя намечено на сегодняшний день?
— Ну, э-э, ничего особенного… собственно, ничего.
Джезаль отвел глаза. Хороший карточный игрок, он был никудышным лжецом. Вест ощутил смутное беспокойство.
— А это твое «ничего» случайно не связано с Арди, а?
— Ну, э-э…
Смутное беспокойство переросло в отчетливую тревогу.
— Ну?
— Может быть, — резко ответил Джезаль. — Может быть, э-э… да.
Вест стремительно шагнул вперед, вплотную к молодому человеку.
— Джезаль, — услышал он свои собственные слова, медленно выходящие сквозь сжатые зубы, — я надеюсь, ты не собираешься трахнуть мою сестру.
— Но послушай…
Тревога вырвалась наружу, и Вест схватил Джезаля за плечи.
— Нет, это ты послушай! — рявкнул он. — Я не дам тебе шутить с Арди, ты понял? Один раз ей уже причинили боль, и я не позволю сделать это снова! Ни тебе, ни кому-либо другому! Я этого не потерплю! Она не игрушка, слышишь?
— Ладно, — проговорил Джезаль с внезапно побледневшим лицом. — Хорошо! У меня нет на нее никаких видов! Мы просто друзья, и только. Она мне нравится! Она здесь никого не знает, и… ты можешь мне доверять… ей не будет никакого вреда… А-а! Отпусти меня!
Вест осознал, что изо всех сил сжимает плечи Джезаля. Как это произошло? Он хотел спокойно поговорить, но невольно зашел чересчур далеко. «Один раз ей уже причинили боль»… Проклятье! Зачем говорить это?! Он резко отпустил руки и отступил назад, умеряя свою ярость.
— Я не хочу, чтобы ты виделся с ней, слышишь меня?
— Но погоди, Вест! Кто ты такой, чтобы…
Гнев майора снова вырвался наружу.
— Джезаль, — прорычал он, — я твой друг, поэтому прошу тебя… — Он снова сделал шаг вперед, еще ближе, чем прежде. — И я ее брат, поэтому предупреждаю тебя! Держись от нее подальше! У тебя не выйдет ничего хорошего!
Джезаль прижался к стене.
— Хорошо… хорошо! Она твоя сестра!
Вест повернулся и двинулся к арочному проходу, потирая затылок. В его голове тяжело стучала кровь.
Когда Вест прибыл в канцелярию лорд-маршала Берра, тот сидел и глядел в окно. Берр был крупный, мускулистый, суровый человек с густой каштановой бородой, одетый в простой мундир. Вест попытался угадать, насколько плохи новости. Если лицо маршала имеет к ним отношение, они должны были быть весьма скверным.
— Майор Вест, — сказал Берр, пристально глядя на офицера из-под густых бровей. — Благодарю за то, что пришли.
— Да, сэр.
Вест заметил, что на столике возле стены стоят три грубо сработанных деревянных ящика. Берр перехватил его взгляд.
— Дары, — мрачно сказал он. — От нашего северного друга Бетода.
— Дары?
— Очевидно, они предназначены королю. — Маршал насупился и прищелкнул языком. — Почему бы вам, майор, не взглянуть на них?
Вест прошел к столику, протянул руку и осторожно откинул крышку с одного из ящиков. Оттуда поплыл неприятный запах, напоминавший сильно протухшее мясо, но внутри не оказалось ничего, кроме небольшого количества бурой грязи. Он открыл другой ящик. Здесь запах был еще хуже. Снова бурая грязь, образовавшая на стенках засохшую корку, и еще волосы — несколько прядей соломенного цвета волос. Вест сглотнул и поднял голову, поглядев на хмурящегося маршала.
— Это все, сэр?
Берр фыркнул.
— Если бы. Остальное нам пришлось похоронить.
— Похоронить?
Маршал взял со своего стола лист бумаги:
— Капитан Зильбер, капитан Хосс, полковник Арингорм. Их имена вам о чем-нибудь говорят?
Вест почувствовал слабость. Этот запах… Он напомнил ему Гуркхул, поле сражения…
— Полковника Арингорма я знаю, — пробормотал он, уставясь на ящики. — По отзывам. Он командует гарнизоном в Дунбреке.
— Командовал, — поправил Берр. — Остальные двое командовали маленькими заставами поблизости, на самой границе.
— На границе? — промямлил Вест, уже зная, что последует далее.
— Это их головы, майор. Северяне прислали нам их головы.
Вест сглотнул, глядя на желтую прядку волос, приставшую изнутри к стенке ящика.
— Три знака. Так они сказали: они пришлют три знака, когда настанет время. — Берр поднялся с кресла и встал рядом, глядя в окно. — Заставы — это ерунда, — продолжал он. — Деревянные строения, вокруг частокол, рвы и тому подобное, гарнизон небольшой. Почти никакой стратегической ценности. Дунбрек — совсем другое дело.
— Он господствует над переправой через Белую реку, — проговорил Вест онемевшими губами. — Это лучшая дорога из Инглии.
— Или в Инглию. Жизненно важный пункт. На его оборонные сооружения потрачено немало времени и ресурсов. Использовались самые последние разработки, были привлечены лучшие инженеры. Гарнизон в триста человек, склады оружия и провианта, достаточные, чтобы выдержать год осады. Его считали неприступным — ключевая точка всех наших планов обороны границы. — Берр нахмурился, его переносицу прорезали глубокие морщины. — И вот все это пропало.
У Веста снова заболела голова.
— Когда это случилось, сэр?
— Когда… Хороший вопрос! Должно быть, не меньше двух недель назад, поскольку эти «дары» успели до нас добраться. Меня зовут паникером, — кисло сказал Берр, — но я уверен, что северяне уже ворвались в страну и что к настоящему моменту они прошли половину северной Инглии. Пара-тройка шахтерских поселков, несколько исправительных колоний — пока ничего особенно значительного, ни одного города, о котором стоило бы говорить. Но они приближаются, Вест, и приближаются быстро, в этом вы можете не сомневаться. Никто не станет посылать врагу головы и вежливо дожидаться ответа.
— И что сделано в связи с этим?
— Почти ничего! Инглия, конечно же, гудит. Лорд-губернатор Мид объявил всеобщую мобилизацию, исполненный решимости расправиться с Бетодом самостоятельно. Идиот! Если судить по донесениям, северяне могут обнаружиться где угодно, в любом месте, и людей у них от тысячи до сотни тысяч. Порты битком набиты штатскими, которым не терпится сбежать из страны. Множатся слухи о шпионах и убийцах, вырвавшихся на свободу и творящих бесчинства. Люди собираются толпами, выискивают горожан северного происхождения, избивают их, грабят дома, а то и похуже. Царит хаос. А мы тем временем сидим на своих жирных задах и выжидаем.
— Но… разве нас не предупредили? Разве мы не знали заранее?
— Разумеется, знали! — Берр ткнул в воздух широкой ладонью. — Но никто не принял это всерьез, как легко себе представить! Чертов разрисованный дикарь проткнул себя ножом перед открытым советом, бросил нам вызов перед лицом короля — и никто не пошевелился! Правительство работает как комиссия! Каждый тянет в свою сторону! Так можно только реагировать на действия, так нельзя подготовиться ни к чему! — Маршал закашлялся, рыгнул и сплюнул на пол. — Га! Проклятье! Чертово пищеварение!
Он снова опустился в кресло, с несчастным видом потирая живот. Вест не знал, что сказать.
— И как же мы поступим теперь? — пробормотал он.
— Нам приказано выступать на север немедленно. То есть как только кто-нибудь удосужится снабдить меня людьми и оружием. Король — вернее, этот пьяница Хофф — повелел привести северян к повиновению. У нас двенадцать Собственных Королевских полков: семь пехотных и пять конных. К ним добавятся новобранцы из дворян и вообще все, кто еще останется в Инглии, когда мы прибудем туда.
Вест неуютно поерзал на сиденье.
— Мне кажется, это будет несметная сила.
— Ха! — отозвался маршал. — Хорошо бы так. Это все, что у нас есть, или почти все, и это меня беспокоит. — Вест нахмурился. — Дагоска, майор, Дагоска! Мы не можем бороться с гурками и северянами одновременно.
— Но, сэр, ведь гурки не рискнут так скоро развязать новую войну? Я думал, это пустые разговоры.
— Надеюсь, что так, надеюсь, что так… — Берр рассеянно передвинул несколько бумаг на столе. — Однако их новый император Уфман не таков, как мы ожидали. Он был младшим сыном, но когда услышал о смерти своего отца… то приказал задушить всех братьев. Поговаривают, что он задушил их собственными руками. Уфман-уль-Дошт, так его там называют: Уфман Безжалостный.
Он уже объявил, что намерен вернуть себе Дагоску. Может быть, пустая угроза. А может быть, и нет. — Берр поджал губы. — Говорят, у него повсюду шпионы. Возможно, в настоящую минуту он прознал о наших проблемах с Инглией; возможно, он уже готовится воспользоваться нашей слабостью. Мы должны быстро покончить с северянами. Очень быстро. Двенадцать полков и новобранцы из дворян… Трудно выбрать более неудачное время для нас.
— Сэр?
— Да вот с этими торговцами шелком. Скверное дело. Вельможи чувствуют себя уязвленными. Брок, Ишер, Барезин, еще некоторые. Сейчас они тянут резину с рекрутским набором. Скорее всего, пришлют нам горстку голодных бродяг без оружия — удобный повод вычистить мусор со своих земель. Бесполезная толпа, которую нужно кормить, одевать и вооружать, а мы отчаянно нуждаемся в опытных офицерах.
— В моем батальоне есть несколько хороших ребят.
Берр нетерпеливо поморщился:
— Хороших, да! Честных, рвущихся в бой, но неопытных! Большинству из тех, кто сражался на Юге, это не понравилось. Они ушли из армии и не намерены туда возвращаться. Вы видели, какие у нас нынче молодые офицеры? Да мы просто пансион благородных девиц, черт побери! А теперь еще его высочество принц выразил интерес к командованию! Он даже не знает, за какой конец держат шпагу, однако он увенчан славой, и я не могу ему противостоять!
— Принц Рейнольт?
— Если бы! — воскликнул Берр. — От Рейнольта как раз могла бы быть какая-то польза. Нет, я говорю о Ладиславе. Он командует дивизией! Это человек, который тратит в месяц по тысяче марок на одежду! Человек, о чьем неумении держать себя в руках ходят легенды! Я слышал, что он взял силой не одну служанку во дворце, и только архилектор сумел заставить их держать язык за зубами.
— Не может быть, — отозвался Вест, хотя слухи доходили и до него.
— Наследник трона собирается подвергнуть себя опасности, когда король болен! Что за нелепая мысль! — Берр поднялся с места, рыгая и морщась. — Чертов желудок!
Он подошел к окну и принялся хмуро разглядывать лежавший перед ним Агрионт.
— Они думают, что это легко, — тихо сказал он. — Там, в закрытом совете. Небольшая вылазка в Инглию, с которой будет покончено прежде, чем выпадет первый снег… И это после случившегося в Дунбреке! Они ничему не учатся. Они говорили в точности то же самое о нашей войне с гурками, и это нас едва не погубило. Северяне совсем не такие примитивные дикари, как они считают. Я сражался с северными наемниками в Старикланде: это суровые люди, привыкшие к суровой жизни, воспитанные войной с малолетства, бесстрашные и упорные, умеющие воевать в горах, в лесу, на холоде. Они не следуют нашим законам и не понимают их. Их жестокость и свирепость способны напугать даже гурков! — Берр повернулся от окна и поглядел на Веста: — Вы родились в Инглии, не так ли, майор?
— Да, сэр, возле Остенгорма. Там была наша семейная ферма, пока мой отец не умер… — Он замолчал.
— И вы воспитаны там?
— Да.
— Значит, вы знаете те края?
Вест нахмурился.
— Да, сэр, но я не бывал там уже…
— Вы знаете северян?
— Кое-кого. Их до сих пор довольно много в Инглии.
— Вы говорите на их языке?
— Да, немного; правда, у них не один…
— Отлично. Я сейчас собираю штаб — тех опытных офицеров, на кого я могу положиться, кто будет выполнять мои приказы и присмотрит за тем, чтобы наша так называемая армия не развалилась прежде, чем встретится с неприятелем.
— Понимаю, сэр. — Вест подумал и предложил: — Капитан Луфар вполне способный и сообразительный офицер. Лейтенант Челенгорм тоже…
— Ба! — воскликнул Берр, раздраженно махая рукой. — Я знаю вашего Луфара. Он просто юный идиот! Тот самый тип дитяти с горящим взором, о котором я только что говорил! Нет, Вест, мне нужны вы!
— Я?
— Да, вы! Маршал Варуз, самый прославленный воин Союза, дал мне о вас блестящий отзыв. Он говорит, что вы чрезвычайно целеустремленный и настойчивый, что вы не боитесь тяжелой работы. Как раз эти качества мне и нужны! Когда вы были лейтенантом, вы сражались в Гуркхуле под началом полковника Глокты, не так ли?
Вест сглотнул.
— Ну… да.
— И всем хорошо известно, что вы были первым, кто прошел сквозь брешь при Ульриохе.
— Д-да, одним из первых. Я был…
— Вы водили людей в бой, и ваше личное мужество всем известно. Нет нужды скромничать, майор. Вы именно тот, кто мне нужен! — решительно закончил Берр и уселся на место, улыбаясь. Он рыгнул, прикрыв рот ладонью. — Прошу прощения… чертов желудок!
— Сэр, могу я говорить прямо?
— Я не придворный, Вест. Вы всегда должны говорить со мной прямо. Я требую этого!
— Назначение в штаб лорд-маршала, сэр, как вы должны понимать… Я сын помещика. Не из знати. Даже в качестве командующего батальоном мне нелегко добиться уважения от младших офицеров. А если мне придется отдавать приказы в вашем штабе, сэр, высокопоставленные дворяне благородных кровей… — Он помрачнел и сделал паузу. Маршал смотрел на него непроницаемым взглядом. — Они просто не допустят этого!
Брови Берра сошлись к переносице:
— Не допустят?
— Им гордость не позволит, сэр, они…
— К черту их гордость! — Берр наклонился к нему, вперив взгляд темных глаз в лицо Веста. — А теперь слушайте меня, и слушайте внимательно. Времена меняются. Мне не нужны люди благородных кровей. Мне нужны люди, способные планировать, организовывать, отдавать приказы и следовать приказам. В моей армии нет места тем, кто не делает этого. И мне наплевать, каких они кровей. В качестве члена моего штаба вы представляете меня, а мной нельзя пренебречь и меня нельзя игнорировать. — Внезапно он снова рыгнул и ударил кулаком по столу. — Я позабочусь об этом! — проревел он. — Времена меняются! Может быть, они еще не ощутили этого, но скоро почувствуют!
Вест тупо глядел на него.
— В любом случае, — Берр махнул рукой, отпуская его, — я не советуюсь с вами — я вас информирую. Это ваше новое назначение. Вы нужны вашему королю и вашей стране, этого достаточно. У вас пять дней, чтобы сдать командование батальоном.
И лорд-маршал вернулся к своим бумагам.
— Да, сэр, — пробормотал Вест.
Непослушными пальцами он затворил за собой дверь и медленно пошел по коридору, глядя в пол. Война. Война на Севере. Дунбрек пал, северяне вторглись в Инглию. Мимо сновали офицеры, кто-то толкнул его, но Вест едва это заметил. Люди в опасности, в смертельной опасности! Может быть, знакомые люди, соседи. Сражения идут внутри границ Союза! Он потер подбородок. Эта война может оказаться ужасной, похуже Гуркхула, а он попадет в самое сердце событий. Он назначен в лорд-маршальский штаб! Он, Коллем Вест? Простолюдин? Майор сих пор едва верил в это.
Вест ощутил на щеках тайный, виноватый румянец удовлетворения. В конце концов, ради такого назначения он и трудился как вол все прошедшие годы. Если все пойдет хорошо, даже трудно предположить, каких высот он сумеет достичь. Эта война… конечно, это плохо, это ужасно. Вест почувствовал, что улыбается. Ужасно. Но война может стать его путем к победе.
Палуба скрипела и шаталась под ногами, парус тихо полоскался на ветру, морские птицы оглашали соленый воздух хриплыми или звонкими криками.
— Никогда не думал, что увижу нечто подобное, — пробормотал Логен.
Город расстилался огромным белым полумесяцем, целиком обнимал широкую голубую бухту и переползал по множеству крошечных — как казалось с этого расстояния — мостов на скалистые острова в море. То здесь, то там на фоне скопища зданий выделялись зеленые парки; тонкие серые нитки рек и каналов сияли в солнечном свете. Виднелись и стены — увенчанные башнями, они окаймляли дальний край города, смело пробиваясь сквозь путаницу домов. Логен стоял, глупо раскрыв рот, его глаза метались туда и сюда, не в состоянии воспринять все сразу.
— Адуя! — проговорил Байяз. — Центр мира. Поэты называют ее городом белых башен. Не правда ли, она прекрасна, когда смотришь на нее в отдалении? — Маг доверительно наклонился к нему: — Однако уверяю тебя, она воняет, если подойти поближе.
В центре Адуи располагалась огромная крепость. Ее отвесные белые стены возвышались над ковром городских строений, солнечный свет сверкал на ярких куполах. Логену и не снилось, что человек может создать нечто столь величественное, столь горделивое, столь могучее. Одна башня вздымалась особенно высоко, выше всех остальных: сужающийся к вершине пучок гладких темных колонн как будто поддерживал небо.
— И Бетод собирается идти на это войной? — прошептал он. — Он, должно быть, сошел с ума!
— Бетод тщеславен и горд, но он хорошо понимает Союз. — Байяз кивнул в направлении города. — Они все завидуют друг другу. Назвали себя «союзом», но дерутся друг с другом зубами и когтями. Простые люди дерутся по пустякам, а большие люди ведут тайные войны за власть и богатство, что называют правлением. Войны ведутся при помощи слов, уловок и коварства, но они не менее кровавы. Военные потери весьма существенны. — Маг вздохнул. — За этими стенами люди кричат, спорят и вечно кусают друг друга. Старые распри никогда не утихают, но расцветают и пускают корни, которые с течением лет врастают все глубже. Так было всегда. Здешние люди не похожи на тебя, Логен. Человек может улыбаться и ластиться, называть тебя другом и подносить подарки одной рукой, другой втыкая в тебя нож. Ты сам поймешь, какое тут странное место.
Логен уже осознал, что это самое странное из всех мест, какие он когда-либо видел. Город казался бесконечным, он вырастал и становился все шире по мере того, как корабль скользил в глубь бухты. Целый лес белых зданий, усыпанных темными окнами, обступал путешественников со всех сторон. Его крыши и башни сгрудились стена к стене, теснясь к самой воде у линии берега.
Корабли и лодки всех мастей обгоняли друг друга в водах бухты, паруса надувались, члены команд перекликались сквозь шум плещущей воды, торопливо сновали по палубам и лазали по снастям. Там были и маленькие корабли — еще меньше двухпарусного суденышка, на котором прибыли Логен и маг, — и огромные. Логен восхищенно глядел на огромное судно, что направлялось в их сторону, рассекая волны и вздымая в воздух веер сияющих брызг. Целая деревянная гора, как по волшебству плывущая по морю. Корабль прошел мимо, подняв высокие волны, но осталось великое множество других, пришвартованных у бесчисленных пристаней.
Логен прикрыл глаза рукой, защищаясь от слепящего солнца, и понемногу начал различать людей на растянувшихся вдоль берега причалах. Он уже слышал слабый гул голосов, громыхающих повозок, сбрасываемых на землю грузов. Сотни крошечных фигурок кишели возле кораблей и зданий, словно черные муравьи.
— Сколько же здесь жителей? — прошептал он.
— Тысячи. — Байяз пожал плечами. — Сотни тысяч. Из всех краев Земного круга. Северяне, темнокожие кантийцы из Гуркхула и из стран, расположенных за ним. Люди из Старой империи на дальнем западе и купцы из свободных городов Стирии. Некоторые совсем издалека — с Тысячи островов, из далекого Сулджука, из Тхонда, где поклоняются солнцу. Их здесь столько, что и не сосчитать. Они живут, умирают, работают, размножаются. Добро пожаловать, — и маг широко развел руки, обнимая этот чудовищный, прекрасный, бесконечный город, — в цивилизацию!
Сотни тысяч жителей. Логен мучительно пытался осознать это. Сотни… Тысячи… Может ли в целом мире быть столько людей? Он изумленно вглядывался в город вокруг себя, протирая утомленные глаза. Каково это — сотня тысяч жителей?
Часом позже он это узнал.
Лишь во время сражений Логен испытывал нечто подобное — теснящее окружение людских тел. Жизнь в портовом районе походила на битву: вопли, гнев, давка, страх и смятение. Беспощадная бесконечная война, не имеющая победителей.
Логен привык к открытому небу, к открытому пространству вокруг, к одиночеству. Даже в дороге ему было тесно, если Байяз и Малахус подъезжали к нему слишком близко. А теперь люди наступали со всех сторон, толкались, толпились, кричали друг на друга. Сотни! Тысячи! Сотни тысяч! И у каждого из них — свои заботы, мысли и мечты. Лица мелькали и надвигались на Логена, угрюмые, озабоченные, мрачные. Они появлялись и исчезали в разноцветном круговороте толпы. Логен сглотнул, замигал глазами. Его горло мучительно пересохло, голова кружилась. Вне всякого сомнения, это ад, и Логен его заслужил, только не мог припомнить, давно ли умер.
— Малахус! — в отчаянии прохрипел он. Ученик обернулся. — Подожди минутку! Я задыхаюсь!
Логен рванул ворот, пытаясь вздохнуть поглубже. Ки ухмыльнулся:
— Наверное, от вони.
Вполне могло быть и так. В порту воняло, как в аду. Запах тухлой рыбы, тошнотворных пряностей, гниющих фруктов, свежего навоза, потеющих лошадей, мулов и людей — смесь запахов, настоявшихся на жарком солнце, действовала еще хуже, чем каждый из них в отдельности.
— Дорогу!
Кто-то грубо отпихнул его плечом в сторону и тут же скрылся. Логен прислонился к покрытой копотью стене и вытер пот со лба.
— Что, не похоже на просторный и пустынный Север, а, Девятипалый? — улыбнулся Байяз.
— Да уж…
Логен рассматривал снующих мимо людей, лошадей, повозки, бесконечный поток лиц. Один из прохожих глянул на него с подозрением. Какой-то мальчишка показал пальцем и что-то прокричал. Женщина с корзиной быстро обошла его стороной, испуганно оглядываясь. Логен вдруг осознал, что на него смотрят с опаской.
Он наклонился к Малахусу:
— На Севере меня боятся и ненавидят. Мне это не нравится, но я хотя бы знаю, по какой причине.
Несколько угрюмых моряков пристально мерили его суровыми взглядами, вполголоса переговариваясь. Он озадаченно смотрел на них, пока те не скрылись за грохочущим фургоном.
— Но почему меня ненавидят здесь?
— Бетод движется быстро, — проворчал Байяз, хмуро взирая на толпу. — Он уже начал войну с Союзом. Боюсь, северяне в Адуе сейчас не слишком популярны.
— Откуда они знают, что я родом с Севера?
— Ты несколько выделяешься, — объяснил Малахус, приподняв бровь.
Логен дернулся в сторону и дал дорогу паре хохочущих юнцов, промелькнувших мимо.
— Выделяюсь? Среди всего этого?
— Всего лишь как огромный, покрытый шрамами, грязный верзила.
— А-а. — Он оглядел себя. — Да, понимаю.
Вдали от порта толпа поредела, воздух стал чище, шум ослабел. Вернее, здесь по-прежнему было людно, душно и шумно, но Логен хотя бы мог вздохнуть.
Они шли по широким мощеным площадям, украшенным цветами и статуями. Над дверьми домов висели ярко раскрашенные деревянные таблички: голубая рыба, розовые поросята, лиловые гроздья винограда, коричневые караваи хлеба. На солнце были выставлены столы и стулья, за ними сидели люди, они ели из плоских котелков и пили из зеленых стеклянных кружек. Логен и его спутники пробирались по узким улочкам, где над ними склонялись ветхого вида деревянные оштукатуренные здания, почти сходившиеся вверху над головами, оставляя в промежутке лишь тонкую полоску голубого неба. Они блуждали по широким доро-гам, вымощенным булыжником, кишащим людьми и окаймленным огромными белыми строениями. Логен с изумлением рассматривал все, что попадалось ему на глаза.
Ни в одном болоте, каким бы туманным оно ни было, и ни в одном лесу, каким бы он ни был густым, Логен не чувствовал себя таким потерянным. Он не имел представления, в каком направлении находится их корабль, хотя они сошли на берег не более получаса назад. Солнце скрывали высокие здания, и все вокруг казалось одинаковым. Логен приходил в ужас при мысли о том, что может потерять Байяза и Малахуса в толпе и уже никогда не сумеет их отыскать. Он спешил за лысым волшебником, выбираясь на открытое пространство. Они вышли на большую дорогу, шире любой из тех, которые Логен видел прежде. С обеих сторон ее окружали белые дворцы с высокими стенами и решетками, а также старые деревья.
Люди здесь выглядели необычно. Их разноцветная одежда странного покроя явно не служила ни для какой практической цели. Женщины вообще едва походили на людей — бледные и костлявые, закутанные в яркие ткани. Они обмахивались кусочками растянутой на палочках материи, когда выходили на жаркое солнце.
— Где мы? — прокричал Логен Байязу. Если бы волшебник ответил, что они на луне, он бы не удивился.
— Это Прямой проспект, одна из главных улиц города. Он ведет напрямик через самый центр города к Агрионту.
— К Агрионту?
— Это крепость, дворец, казармы и резиденция правительства. Город внутри города. Сердце Союза. Именно туда мы и идем.
— Вот как? — удивился Логен.
Группа хмурых молодых людей с подозрением оглядела его, когда он миновал их.
— А нас туда пустят?
— О да. Но им это придется не по вкусу.
Логен продолжал пробиваться сквозь толпу. Повсюду, куда ни глянь, солнце сверкало в стеклах окон — их тут были сотни. В Карлеоне имелось несколько стеклянных окон в самых роскошных зданиях; по крайней мере, до тех пор, пока город не разграбили. Потом, надо признать, стекол осталось мало. Можно сказать, почти совсем не осталось. Ищейка любил звук, который издавало разбиваемое стекло. Он протыкал окна копьем с широчайшей улыбкой на лице, восхищенный этим хрустом и звоном.
Но это далеко не самое худшее. Бетод отдал город своим карлам на три дня — таков был его обычай, и его любили за это. Логен потерял палец в сражении за день до того, и ему прижгли рану раскаленным железом. Она пульсировала и горела, а от боли он еще сильнее зверел — словно тогда ему требовался предлог для проявления жестокости. Он помнил ту вонь: кровь, пот и дым. И звуки: вопли, треск и смех.
— Пожалуйста…
Логен споткнулся и чуть не упал. Кто-то цеплялся за его ногу. Женщина сидела на земле возле стены. Ее одежда была грязной и рваной, лицо — бледным и изможденным от голода. Она держала что-то в руках. Какой-то сверток тряпья. Ребенок.
— Пожалуйста…
И больше ничего. Люди смеялись, болтали и сновали мимо, словно ее тут не было.
— Пожалуйста…
— У меня ничего нет, — пробормотал Логен.
Не более чем в пяти шагах от них человек в высокой шапке сел за стол и принялся болтать с другом, а перед ним дымилось блюдо с мясом и овощами. Логен потрясенно смотрел на тарелку с едой, на голодающую женщину…
— Логен! Пойдем! — Байяз взял его под локоть и поволок прочь.
— Но разве мы не должны…
— Ты что, не заметил? Они повсюду! Королю нужны деньги, и он обирает своих дворян. Дворяне обирают арендаторов, арендаторы — крестьян. И некоторые из них — старые, больные, лишние сыновья и дочери — теряют все до последней нитки. Слишком много ртов надо кормить. Те, кому повезет, становятся ворами или шлюхами, а остальные просят милостыню.
— Но…
— Прочь с дороги!
Логен рванулся к стене и прижался к ней, Малахус с Байязом сделали то же самое. Толпа расступилась, и по улице прошагала длинная колонна людей, направляемая вооруженными стражниками. Там были молодые, почти мальчишки, и очень старые. Все грязные, оборванные, и лишь немногие выглядели здоровыми. Двое сильно хромали и ковыляли вслед за остальными, как могли. У человека, шедшего ближе к голове колонны, осталась лишь одна рука. Какой-то прохожий в немыслимой малиновой куртке поднес квадратный кусочек ткани к своему сморщенному носу, пережидая, пока несчастные прошаркают мимо.
— Кто они? — шепотом спросил Логен у Байяза. — Преступники?
Маг засмеялся:
— Они солдаты.
— Это? Солдаты?
Логен воззрился на них: грязные, кашляющие, хромающие, некоторые босые…
— О да. Они идут воевать с Бетодом.
Логен потер виски.
— Один клан как-то послал самого никудышного из своих воинов биться со мной в поединке. Его звали Форли Слабейший. Так они показывали, что сдаются. Но зачем Союз посылает своих слабейших воевать? — Логен мрачно покачал головой. — Они не побьют Бетода с такой армией.
— Они отправят на войну и других. — Байяз указал на другую, меньшую группу. — Вон там тоже солдаты.
— Эти?
Он посмотрел на кучку худощавых юнцов, разодетых в яркие костюмы из красной и ярко-зеленой материи, в непомерно широких шляпах. У них имелись какие-то мечи, хотя их вряд ли можно было назвать воителями. Скорее, воительницы… Логен нахмурился, переводя взгляд с одной группы на другую. Грязные оборванцы — и разодетые юнцы. Трудно сказать, какая из этих армий страннее.
Дверь открылась, звякнул маленький колокольчик, и Логен вслед за Байязом вступил в низкий проход под аркой. Малахус двигался позади. После яркого уличного солнца лавка казалась темной, и глаза Логена не сразу привыкли к этому. Здесь, прислоненные к стене, стояли деревянные листы, размалеванные детскими изображениями зданий, лесов, гор. На стойках возле них висели странные одежды — ниспадающие мантии, слишком яркие платья, доспехи, гигантские шляпы и шлемы, кольца и драгоценные камни, даже одна массивная корона. Стойку поменьше занимало оружие — богато изукрашенные мечи и копья. Логен шагнул вперед и нахмурился. Это подделки! Ни один клинок не был настоящим. Оружие сделано из раскрашенного дерева, корона — из облезающей жести, драгоценные камни — из цветных стеклышек.
— Что это за место?
Байяз рассматривал развешанные вдоль стены мантии.
— Лавка театрального реквизита, — ответил он.
— Что?
— Люди в этом городе любят зрелища. Спектакли — комедии, драмы, театр во всех его видах. Эта лавка торгует вещами, необходимыми для постановки пьес.
— Они разыгрывают истории? — Логен потыкал пальцем деревянный меч. — У некоторых людей, видно, очень много времени.
Маленький пухлый человечек появился из двери в задней части лавки и с подозрением оглядел Байяза, Малахуса и Логена.
— Могу ли я вам чем-то помочь, господа?
— Несомненно. — Байяз шагнул вперед и без затруднений заговорил на всеобщем языке. — Мы собираемся ставить пьесу, и нам нужны костюмы. Как мы поняли, ваша лавка предлагает самые лучшие театральные принадлежности в Адуе?
Владелец лавки нервно улыбнулся и покосился на чумазые лица и заляпанную дорожную одежду своих посетителей.
— Это действительно так, но, э-э… качество, господа, стоит дорого.
— Деньги не препятствие.
Байяз вытащил раздутый кошель и небрежно кинул на стойку. Кошель раскрылся, и по деревянной поверхности рассыпались тяжелые золотые монеты. Глаза лавочника загорелись огнем.
— Ну разумеется! Что конкретно вы хотели бы приобрести?
— Мне нужна величественная мантия, подходящая для мага, великого заклинателя или чего-нибудь в этом роде. Разумеется, в ней должно быть нечто мистическое. Затем нам потребуется аналогичное одеяние, разве что не столь впечатляющее, для ученика волшебника. И наконец, нам необходим наряд для могучего воина, принца с далекого Севера. Что-нибудь с меховой отделкой, так мне представляется.
— Все это я могу дать прямо сейчас. Пойду посмотрю, что у нас есть.
Владелец лавки скрылся за дверью позади стойки.
— К чему нам такое дерьмо? — спросил Логен.
Волшебник ухмыльнулся:
— Люди здесь от рождения занимают определенное положение. Есть простолюдины — они сражаются, возделывают землю и выполняют различные работы. Есть дворяне — они торгуют, что-то строят и создают, занимаются науками. Есть знать — они владеют землей и помыкают всеми остальными. И есть королевская семья… — Байяз взглянул на жестяную корону. — О, я забыл, для чего она нужна. На Севере ты можешь подняться так высоко, как только сумеешь. Достаточно посмотреть на нашего общего друга Бетода. Здесь же все по-другому: человек по рождению занимает определенное место. И если мы хотим, чтобы нас восприняли серьезно, мы должны выглядеть как люди очень высокородные. В нашей нынешней одежде нас не пропустят в ворота Агрионта.
Его речь прервал владелец лавки: он появился в дверях с охапками яркой материи в руках.
— Вот вам мистическая мантия, пригодная для самого могущественного волшебника! Использовалась в прошлом году для роли Иувина в постановке «Конец империи» на весеннем фестивале. Смею сказать, одна из моих лучших работ!
Байяз поднял мерцающее полотнище малиновой ткани повыше к слабому свету и с восхищением стал разглядывать его. Загадочные диаграммы, мистические надписи и символы солнца, луны и звезд посверкивали серебряными нитями.
Малахус провел рукой по сверкающей материи другого абсурдного одеяния, предназначенного для него.
— Ты не высмеял бы меня с ходу, Логен, если бы я появился возле твоего костра в таком наряде! — сказал он.
— Может, и высмеял бы, — поморщился Логен.
— А вот здесь у нас великолепный образец варварского одеяния! — Лавочник вывалил на стойку тунику из черной кожи, украшенную блестящими медными завитками и обшитую паутиной бессмысленно тонкой кольчуги. Он указал на прилагавшийся к тунике меховой плащ: — Только взгляните, настоящий соболь!
Совершенно нелепое одеяние, равно непригодное для защиты и от холода, и от оружия. Логен скрестил руки на груди своей старой куртки.
— И ты думаешь, я это надену? — воскликнул он.
Лавочник нервно сглотнул.
— Вы должны простить моего друга, — проговорил Байяз. — Он актер нового направления. Он считает, что исполнитель должен полностью погрузиться в роль.
— Вот как? — пробормотал лавочник, оглядывая Логена с головы до ног. — Что ж, северяне сейчас… я бы сказал… актуальны.
— Несомненно. Уверяю вас, мастер Девятипалый — лучший в своем деле. — Старый волшебник ткнул Логена в бок. — Самый лучший. Я сам видел.
— Ну, если вы так говорите… — Лавочник явно сомневался. — Могу ли я поинтересоваться, что именно вы будете ставить?
— О, это новая пьеса. Я еще работаю над деталями. — Байяз постучал пальцем по своей лысой голове.
— Вот как?
— Да, это даже скорее сцена, чем целая пьеса, — ответил он и снова взглянул на мантию, восхищаясь игрой света на загадочных символах. — Сцена, в которой Байяз, первый из магов, в конце концов занимает свое место в закрытом совете.
— А-а. — Лавочник понимающе закивал. — Политическая пьеса! Может быть, сатира? Какого рода — комическая или драматическая?
Байяз искоса взглянул на Логена и сказал:
— Это пока не решено.
Джезаль мчался по узкой улочке вдоль рва, по истертым камням мостовой. Огромная белая стена бесконечной лентой проносилась справа, мелькали башня за башней. Он совершал ежедневную пробежку вокруг Агрионта. С тех пор как Джезаль бросил пить, он необыкновенно окреп и сейчас почти не сбился с дыхания. Было совсем рано, улицы города оставались безлюдны. Время от времени появлялся какой-нибудь случайный прохожий, он смотрел на бегуна или даже кричал вслед одобрительные слова, но Джезаль не обращал на это внимания. Его взгляд не отрывался от сверкающей и покачивающейся воды во рву, а мысли блуждали далеко отсюда.
Арди. О чем еще он мог думать? После предупреждения Веста Джезаль перестал видеться с девушкой и надеялся, что его мысли быстро обратятся к другим материям и другим женщинам. Он усердно занимался фехтованием, он вспомнил о своих офицерских обязанностях, однако обнаружил, что совершенно не способен сосредоточиться. Другие женщины казались ему бледными, пустыми, утомительными существами. Длительные пробежки и однообразные упражнения позволяли его уму отвлекаться и блуждать свободно. Скука солдатской службы в мирное время была еще хуже: приходилось читать нудные газеты и стоять на страже того, на что никто не намерен покушаться. Внимание неизбежно рассеивалось, и перед Джезалем появлялась она.
Арди в простой крестьянской одежде, раскрасневшаяся и вспотевшая после тяжелой работы в поле. Арди в пышном уборе принцессы, сверкающем драгоценными каменьями. Арди, купающаяся в лесном озере, пока Джезаль прячется в кустах и подглядывает за ней. Она же, строгая и сдержанная, поднимающая на него робкий взор из-под густых ресниц. Арди — портовая шлюха, манящая к себе из дверей грязного притона. Фантазии были бесконечны, но все заканчивались одинаково.
Часовая пробежка вокруг Агрионта завершилась, и Джезаль направился по мосту к южным воротам.
Он пробежал мимо стражей, как обычно не обращая на них внимания, прорысил через туннель и стал подниматься вверх, чтобы пройти внутрь крепости по длинному наклонному пандусу. Затем свернул к дворику, где его должен был ожидать маршал Варуз. И все это время Арди оставалась где-то в закоулках его мозга.
Нельзя сказать, что ему было не о чем больше беспокоиться. Турнир приближался, неуклонно приближался. Скоро Джезаль выйдет на бой перед возбужденной публикой, среди которой будут его родные и друзья. Это прославит его… или опозорит. Ему следовало бы проводить бессонные ночи в бесконечных думах о позициях, поединках и клинках. Однако он думал совсем о другом.
Кроме того, надвигалась война. Здесь, на залитых солнцем улицах Агрионта, легко позабыть о том, что в Инглию вторглись орды свирепых варваров. Вскоре он отправится на Север, поведет солдат в бой. Несомненно, мысли об этом должны занимать человека целиком. На войне его могут ранить, искалечить, даже убить. Джезаль попытался воссоздать в памяти подергивающееся, кривящееся, разрисованное лицо Фенриса Ужасающего. Легионы вопящих дикарей, лавиной идущие на Агрионт. Война — ужасное дело, опасное и страшное.
Да…
Арди родом из Инглии. Что, если она попадет в руки северян? Джезаль, разумеется, бросится ей на выручку. Ей не причинят вреда. Во всяком случае, не сделают ничего страшного. Ну разве что немного порвут платье, что-то в этом роде… Она, без сомнения, перепугается и почувствует благодарность к своему спасителю. Он, конечно же, будет обязан утешить ее. Может быть, она даже упадет в обморок? Тогда ему придется нести ее на руках, и ее голова склонится ему на плечо. Возможно, придется положить ее на землю и немного расстегнуть платье… Их губы встретятся, тихо коснутся друг друга. Она, наверное, приоткроет рот, и тогда…
Джезаль споткнулся на полушаге, в паху у него стало тесно от возбуждения. Эти грезы приятны, но едва ли совместимы с энергичной пробежкой. Дворик был уже рядом, а подобное состояние никак не подходило для тренировки. Капитан в отчаянии огляделся по сторонам. Он искал, на что бы переключить внимание, и едва не поперхнулся: у стены стоял майор Вест, одетый для фехтования и наблюдавший за приближением Джезаля с необычайно угрюмым выражением лица. На мгновение капитан испугался: а вдруг Вест сумел угадать, о чем он думает? Он нервно сглотнул, ощущая, как краска разливается по лицу. Нет, Вест не может такого знать, просто не может. Однако майор чем-то очень недоволен.
— Луфар, — буркнул он.
— Вест.
Джезаль уставился на свои сапоги. Они не очень-то ладили с тех пор, как Вест стал служить в штабе лорд-маршала Берра. Джезаль уверял себя, будто рад за приятеля, но не мог избавиться от ощущения, что сам он лучше подходит для такого поста — ведь у него безупречное происхождение, невзирая на отсутствие боевого опыта. Кроме того, друзей разделяла Арди и то неприятное, излишнее предупреждение Веста. Все знали, что майор первым прошел сквозь брешь при Ульриохе. Все знали, что он чертовски вспыльчив. Эта вспыльчивость казалась Джезалю привлекательной чертой до тех пор, пока он не испытал ее действие на себе.
— Варуз ждет. — Вест повернулся и зашагал к входу во двор. — И он там не один.
— Не один?
— Маршал решил, что тебе пора привыкать к зрителям.
Джезаль нахмурился и отозвался:
— Странно, что это нужно кому-то сейчас, когда впереди война.
— Ты будешь удивлен, но борьба, фехтование и прочие военные искусства сейчас пользуются огромным успехом. Люди носят шпаги — даже те, кто ни разу не вытаскивал их из ножен. Всех просто в дрожь бросает при мысли о предстоящем турнире, поверь мне.
Они вошли в залитый ярким светом двор, и Джезаль заморгал: вдоль стены был наспех сооружен помост со скамьями, заполненными зрителями. Там собралось человек шестьдесят, если не больше.
— А вот и он! — крикнул маршал Варуз.
По рядам пронесся шелест вежливых аплодисментов. Джезаль осознал, что широко улыбается — среди публики находилось несколько очень значительных людей. Он заметил верховного судью Маровию, тот поглаживал свою длинную бороду. Недалеко от него со слегка скучающим видом сидел лорд Ишер. Сам кронпринц Ладислав развалился в переднем ряду, сверкая рубашкой из паутинно-тонкой кольчуги и восторженно хлопая в ладоши. Людям, расположившимся на скамьях позади него, приходилось отклоняться в стороны, чтобы выглянуть из-за мотающегося пышного плюмажа на великолепной шляпе принца.
Варуз вручил Джезалю его клинки, по-прежнему сияя улыбкой.
— Только попробуй осрамить меня! — прошипел он тихо.
Джезаль нервно кашлянул, поднял голову и взглянул на ряды охваченных предвкушением людей. Его сердце дрогнуло: из толпы на него насмешливо оскалилась беззубая улыбка инквизитора Глокты, а в следующем ряду сидела… Арди Вест. Выражение ее лица совсем не походило на то, что он воображал в своих грезах: одновременно сердитое, укоряющее и просто скучающее. Он отвел взгляд и уставился на противоположную стену, в душе проклиная себя за трусость. Похоже, сегодня он не в силах ни на кого смотреть.
— Поединок с полузаточенными клинками! — провозгласил лорд-маршал. — До трех касаний!
Вест уже вытащил шпаги и шел в сторону круга, размеченного мелом на аккуратно подстриженной траве. Сердце Джезаля бешено колотилось, пока он неуклюже вытаскивал клинки из ножен и чувствовал, что все взоры направлены на него. Осторожно ступая по траве, он приблизился к своей отметке напротив Веста. Майор поднял оружие. Джезаль последовал его примеру. Они замерли друг против друга.
— Начинайте! — крикнул Варуз.
Очень скоро стало ясно, что Вест не намерен поддаваться. Он ринулся вперед с яростью, превосходившей его обычный напор, и обрушил на Джезаля град резких выпадов. Клинки скрестились и зазвенели. Капитан немного уступил, по-прежнему чувствуя себя неловко под ожидающими взглядами публики, среди которой находились такие важные персоны. Но к тому времени, когда Вест оттеснил его к самому краю круга, нервозность уменьшилась, а опыт тренировок стал брать свое. Джезаль увернулся от выпада Веста и получил пространство для маневра. Ныряя и пританцовывая, избегая ловушек, он стремительно парировал несколько ударов.
Люди словно исчезли, и даже Арди он больше не видел. Шпаги двигались сами по себе — вперед и назад, вверх и вниз, — Джезаль мог даже не смотреть на них. Но он видел, как мечется взгляд Веста, пытающегося уследить и за рапирами, и за движениями ног противника, чтобы угадать его намерения.
Джезаль почувствовал приближение атаки еще до того, как майор перешел в наступление. Луфар сделал ложный выпад в одну сторону, потом повернулся в другую и плавно скользнул за спину Веста, ринувшегося вперед. Теперь оставалось лишь легким пинком выпихнуть противника из круга.
— Касание! — провозгласил маршал Варуз.
Майор распластался по земле лицом вниз. По толпе пробежала рябь смешков.
— Касание в области зада! — загоготал кронпринц; его плюмаж ходил ходуном от веселья. — Один — ноль в пользу капитана Луфара!
Вест совсем не казался грозным теперь, когда лежал лицом в грязи. Джезаль отвесил публике легкий полупоклон и, выпрямляясь, рискнул послать улыбку Арди. Но он с разочарованием обнаружил, что девушка даже не смотрит в его сторону. Она глядела на барахтавшегося в пыли брата, и на лице ее проступала незаметная жестокая усмешка.
Вест медленно поднялся на ноги.
— Хорошее касание, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, снова вступая в круг.
Джезаль занял позицию, с трудом подавив улыбку.
— Начинайте! — крикнул Варуз.
Вест снова рьяно ринулся в бой, но Джезаль уже разогрелся. Приглушенное бормотание толпы омывало его, и он как будто танцевал с клинком, прыгая из стороны в сторону и уходя от ударов. Он стал делать причудливые взмахи, росчерки шпагой, и публика охала при виде того, как эффектно он отбивает атаки Веста. Никогда еще Джезаль не фехтовал так хорошо, никогда не двигался так плавно. Противник, превосходивший его по росту, уже начал уставать, его выпады стали менее резкими. Вот длинные клинки с лязгом сомкнулись… С силой вывернув правое запястье, Джезаль вырвал оружие из пальцев Веста, шагнул вперед и хлестнул майора левым клинком.
— О! — Вест сморщился, выронил короткую шпагу и отпрыгнул, схватившись за предплечье. Несколько капель крови прострочили землю.
— Два — ноль! — объявил Варуз.
Кронпринц вскочил на ноги, шляпа слетела с его головы — в такой восторг он пришел при виде крови.
— Превосходно! — завопил он. — Великолепно!
Другие вслед за ним тоже повскакали с мест и громко зааплодировали. Джезаль нежился в лучах одобрения, на его лице цвела широкая улыбка, каждый мускул вибрировал от счастья. Теперь он понимал, ради чего так долго тренировался.
— Отличный бой, Джезаль, — пробурчал Вест. По его предплечью стекала струйка крови. — Ты стал слишком хорош для меня.
— Прости, что я тебя порезал. — Джезаль ухмыльнулся, совсем не чувствуя себя виноватым.
— Пустяки. Царапина.
Вест пошел прочь, хмурясь и держась за запястье. Никто не обратил внимания на его уход, и меньше всех — сам Джезаль. На соревнованиях смотрят только на победителя.
Лорд Маровия первым поднялся со скамьи, чтобы поздравить Джезаля.
— Какой многообещающий молодой человек, — сказал он, приветливо улыбаясь. — Однако сможет ли он побить Бремера дан Горста, как вы считаете?
Варуз отечески хлопнул Джезаля по плечу и ответил:
— Я уверен, что он побьет кого угодно, если будет в настроении.
— Хм, а вы видели, как Горст фехтует?
— Нет. Но я слышал, что это весьма впечатляет.
— Вот именно. Он просто демон! — воскликнул верховный судья и приподнял кустистые брови. — С нетерпением предвкушаю их встречу. Вы никогда не подумывали о карьере юриста, капитан Луфар?
Джезаль был застигнут врасплох.
— Ну… Вообще-то нет, ваша милость, — пробормотал он. — Я, собственно… я офицер.
— О, разумеется, вы офицер. Но сражения и тому подобное черт знает как отражаются на нервах. Если вы когда-нибудь решите уйти со службы, думаю, у меня найдется для вас место. Я всегда нахожу применение талантливым людям.
— О, благодарю вас.
— Ну что ж, тогда увидимся на турнире! Удачи, капитан, — бросил он через плечо и неспешно удалился. Он явно считал, что Джезалю очень нужна удача.
Его высочество принц Ладислав был более оптимистичен.
— Ну, Луфар, вы мне угодили! — прокричал он и принялся рубить воздух пальцами, изображая фехтовальные клинки. — Пожалуй, я удвою сумму, которую на вас поставил!
Джезаль почтительно поклонился:
— Ваше высочество, вы слишком добры.
— Вы мой человек! Настоящий солдат! Фехтовальщик должен сражаться за свою страну, не так ли, Варуз? Почему же этот Горст не солдат?
— Если не ошибаюсь, он все-таки солдат, ваше высочество, — мягко возразил лорд-маршал. — Он родственник лорда Брока и служит в его личной страже.
— А-а. — Принц, казалось, на мгновение смутился, но быстро воспрянул духом. — Ну все равно вы мой человек! — крикнул он Джезалю, снова делая выпады пальцами. Перо на его шляпе раскачивалось взад и вперед. — Вы как раз тот человек, что мне нужен!
Принц подпрыгивающей походкой двинулся к выходу из дворика. Его декоративная кольчуга блестела.
— Очень эффектно, — раздался голос.
Джезаль резко развернулся и сделал неловкий шаг назад. На него насмешливо смотрел Глокта, незаметно подобравшийся сзади. Будучи калекой, он обладал сверхъестественным талантом в этой области.
— Какое счастье для всех нас, что вы все же не бросили это дело! — продолжал он.
— У меня никогда не было такого намерения, — холодно отрезал Джезаль.
Глокта пососал свои десны.
— Ну как скажете, капитан, как скажете.
— Так и скажу!
Джезаль резко отвернулся от него, не желая больше никогда говорить с этим омерзительным человеком, — и обнаружил, что смотрит прямо в лицо Арди. Она стояла совсем рядом, в каком-то футе от него.
— Ах! — выдохнул он, снова отступая назад.
— Джезаль, — произнесла она. — Что-то я давно вас не видела.
— Э-э…
Он замялся и нервно огляделся по сторонам. Глокта уже ковылял прочь, Вест давно ушел. Варуз увлеченно разговаривал с лордом Ишером и его спутниками, еще остававшимися во дворе. На Джезаля и Арди никто не смотрел. Он должен поговорить с ней. Он должен прямо сказать, что не может больше с ней видеться. Он должен признаться.
— Э-э… — снова пробормотал он.
— Больше вам нечего мне сказать?
— Э-э…
Он круто развернулся на каблуках и ушел, сгорая со стыда.
После этих неожиданных переживаний скука сторожевой службы у южных ворот казалась почти благословением. Джезаль уже предвкушал, как будет лениво разглядывать вереницу людей, входящих и выходящих из Агрионта, и слушать пустую болтовню лейтенанта Каспы. Однако его мечтания развеялись, едва он дошел до места.
Каспа вместе с нарядом солдат в латах сгрудились у наружных ворот, где старый мост через ров проходил между двумя массивными сторожевыми башнями, покрытыми белой штукатуркой. Джезаль дошел до конца длинного туннеля и увидел, что кроме солдат и Каспы там был кто-то еще. Щупленький, дерганый человечек в очках. Джезаль кое-как опознал его: некий Морроу, один из свиты лорд-камергера. У него не было никаких причин находиться здесь.
— Капитан Луфар, вот счастливое совпадение!
Джезаль вздрогнул. Это был тот безумец Сульфур — сидел на земле, скрестив ноги и прислонившись спиной к глухой стене сторожевой башни.
— Какого черта он здесь делает? — рявкнул Джезаль.
Каспа открыл рот, чтобы ответить, но Сульфур опередил его:
— Не обращайте на меня внимания, капитан. Я просто жду своего господина.
— Господина? — Страшно подумать, каким нужно быть идиотом, чтобы взять на службу этого идиота.
— Вот именно! Он должен явиться очень скоро. — Сульфур сощурился и поглядел на солнце. — Говоря по правде, он уже слегка запаздывает.
— Неужели?
— Да. — Сумасшедший снова расплылся в дружелюбной улыбке. — Но он прибудет, Джезаль, можешь не сомневаться.
Джезаль решил, что такая фамильярность переходит все границы. Он едва знал Сульфура, и этот человек ему не нравился. Джезаль открыл рот, чтобы высказать это вслух, но безумец внезапно вскочил на ноги, отряхнулся и схватил свою прислоненную к стене палку.
— Вот они! — воскликнул он, кивая на ту сторону рва.
Джезаль проследил за взглядом безумца.
Через мост целеустремленно шагал величавый лысый старик. За его плечами развевалась по ветру великолепная мантия — переливчатая, красная с серебром. За ним по пятам следовал болезненного вида юноша. Слегка склонив голову, словно испытывая благоговейный трепет перед стариком, юноша нес перед собой на вытянутых руках длинный посох. Третьим шел свирепый великан в тяжелом меховом плаще, на добрую половину головы выше обоих спутников.
— Какого черта… — начал Джезаль и осекся.
Кажется, он где-то видел этого старика. Лорд из открытого совета? Или иностранный посол? Несомненно, выглядел старик весьма внушительно. Пока депутация приближалась, Джезаль рылся в памяти, пытаясь понять, кто же это.
Дойдя до сторожевой башни, старик остановился и обвел Джезаля, Морроу, Каспу и стражников повелительным взглядом сверкающих зеленых глаз.
— Йору, — проговорил он.
Сульфур сделал шаг вперед и низко поклонился.
— Мастер Байяз, — пробормотал он, и в голосе его звучало глубочайшее почтение.
Ну конечно! Вот почему Джезалю почудилось, что он знает старика: тот имел определенное сходство со статуей Байяза из аллеи Королей. Той самой статуей, мимо которой Джезаль столь-ко раз пробегал. Может быть, гость оказался немного полнее, но выражение его лица — суровое, мудрое, спокойное и властное — было тем же самым. Джезаль нахмурился. Значит, старика называют Байязом? Капитану это не понравилось. Ему не понравился и вид тощего юнца с посохом. А еще меньше — третий чужеземец.
Вест часто говорил Джезалю, что северяне, которых можно встретить в Адуе (как правило, грязные оборванцы, шныряющие возле порта или валяющиеся пьяными в канавах), ни в коей мере не являются образцом своего народа. Северяне с далекого Севера, где они живут на свободе, сражаются, враждуют, пируют и делают все прочее, им присущее, принадлежат к совершенно иному типу. Джезаль представлял их высокими, свирепыми и красивыми людьми, имеющими в своем облике нечто романтическое. Сильные, но изящные. Дикие, но благородные. Жестокие, но искусные. Люди, чьи глаза всегда устремлены вдаль.
Этот третий выглядел совсем по-другому.
Никогда в жизни Джезаль не встречал человека столь зверского вида. Даже Фенрис Ужасающий по сравнению с ним казался относительно цивилизованным. Лицо северянина, словно исхлестанную кнутом спину, крест-накрест покрывали рваные шрамы; сломанный нос смотрел немного в сторону; одно ухо было искалечено; один глаз, под которым проходил полумесяц шрама, располагался чуть выше второго. Словом, физиономия великана была помятой, изломанной, кособокой, как у профессионального кулачного бойца, выдержавшего слишком много схваток. Выражение лица тоже рождало подозрения, что северянин повредил голову в бою. Он глазел на сторожевую башню, разинув рот и наморщив лоб, и озирался вокруг с каким-то звериным любопытством.
Он был одет в длинный меховой плащ и кожаную тунику, вышитую золотом. Эта вершина варварского великолепия лишь придавала ему еще больше дикости. Бросался в глаза длинный тяжелый меч у него на поясе. Запрокинув голову и глядя на высокие стены башни, великан поскреб сквозь щетину большой розовый шрам на щеке, и Джезаль заметил, что у северянина не хватает одного пальца — лишнее доказательство того, что жизнь его переполнена насилием.
Позволить такому здоровенному дикарю пройти в Агрионт, когда идет война с Севером? Это немыслимо! Однако Морроу уже пробрался вперед.
— Лорд-камергер ожидает вас, господа. — Он разливался соловьем, кланяясь и подбираясь поближе к старику. — Если вам будет угодно пройти со мной…
— Минутку! — Джезаль схватил заместителя за локоть и оттащил в сторону. — И он тоже? — недоверчиво спросил он, кивая на дикаря в плаще. — Мы же с ними воюем!
— Лорд Хофф высказался в высшей степени определенно! — Морроу вырвал руку, сверкнув на капитана очками. — Можете задержать его, если хотите, но вам придется объяснить это лорд-камергеру!
Джезаль занервничал. Подобная идея совсем не привлекала его. Он посмотрел на старика, но не смог долго выдержать его взгляд. Гостя окружала атмосфера тайны, словно он знал нечто такое, о чем никто другой даже не догадывался. И именно это внушало тревогу.
— Вы… должны… оставить… оружие… здесь! — проговорил Джезаль, стараясь произносить слова как можно медленнее и отчетливее.
— С радостью.
Северянин вытащил из-за пояса меч и протянул ему. Оружие тяжелым грузом легло в руку Джезаля: огромное, примитивное, жестокое. Северянин прибавил к мечу длинный нож, затем опустился на колено и вытащил второй из сапога. Потом достал третий нож из-за поясницы и четвертый — с тонким лезвием — из рукава. Он свалил их грудой в протянутые руки Джезаля и широко улыбнулся. Это была отвратительная улыбка: рваные шрамы сморщились и кожа пошла складками, отчего лицо сделалось еще более асимметричным, чем прежде.
— Лишних ножей не бывает, — проворчал он низким, скрежещущим голосом.
Никто не засмеялся, но ему, по-видимому, было все равно.
— Ну что, идем? — спросил старик.
— Без промедления, — отвечал Морроу и повернулся, чтобы двинуться в обратный путь.
— Я пойду с вами, — заявил Джезаль и сгрузил оружие на руки Каспы.
— Вряд ли это необходимо, капитан, — протянул Морроу.
— Я настаиваю!
Когда они явятся к лорд-камергеру, северянин может убивать кого вздумается, это Джезаля уже не касается. Но пока гости не добрались туда, он отвечает за любую дикарскую выходку. Будь он проклят, если позволит такому случиться.
Стражники расступились, и странная процессия прошла в ворота. Первым шагал Морроу, шепча через плечо подобострастную чушь старику в великолепном одеянии. Бледный юноша шел вторым, за ним следовал Сульфур. Девятипалый северянин тяжело топал позади.
Джезаль двинулся следом. Он заткнул большой палец за пояс поближе к эфесу шпаги, чтобы быстро вытащить ее при необходимости, и неотрывно наблюдал за северянином. Однако вскоре он должен был признать, что великан не замышляет убийство. На изрубленном лице отражались лишь любопытство, изумление и даже некоторое смущение; северянин то и дело замедлял шаг, задирал голову, разглядывая здания, тряс головой, скреб щетину и бормотал что-то себе под нос. Время от времени он пугал прохожих своей улыбкой, но в остальном не казался опасным. Джезаль понемногу успокоился — пока они не дошли до площади Маршалов.
Там северянин внезапно остановился. Джезаль схватился за шпагу, но глаза дикаря были устремлены вперед. Не отрываясь, он глядел на фонтан. Потом медленно двинулся вперед, осторожно поднес к нему толстый палец и ткнул им в сверкающую струю. Вода брызнула в лицо северянина, и он отскочил прочь, едва не сбив Джезаля с ног.
— Родник? — прошептал он. — Но как?..
О, Судьбы! Этот человек — сущее дитя. Дитя шести с половиной футов ростом, с лицом изрубленным, словно колода мясника.
— Там трубы! — Джезаль топнул ногой по булыжной мостовой. — Трубы… под… землей!
— Трубы, — тихо отозвался дикарь, не отрывая глаз от пенящейся воды.
Остальные шагали вперед и уже приблизились к величественному зданию, где Хофф разместил свою канцелярию. Джезаль потихоньку отошел от фонтана, надеясь, что безмозглый дикарь последует за ним. К его облегчению, тот так и поступил, покачивая головой и без конца бормоча себе под нос:
— Трубы…
Они вошли в прохладный сумрак приемной лорд-камергера. На скамьях вдоль стен сидели люди, причем некоторые, судя по их виду, ждали здесь довольно долго. Все подняли головы, когда Морроу провел странную компанию мимо просителей, прямиком к кабинету Хоффа. Очкастый заместитель отворил перед ними тяжелую двустворчатую дверь и встал рядом, ожидая, пока пройдут один за другим: сначала лысый старик, затем его прихвостень с посохом, за ним безумный Сульфур и, наконец, девятипалый дикарь-северянин. Джезаль собрался войти следом, но Морроу встал на пороге, преградив путь.
— Премного благодарен вам за помощь, капитан, — сказал он, холодно улыбаясь. — Теперь вы можете возвратиться к воротам.
Джезаль глянул через его плечо в кабинет и увидел мрачного лорд-камергера, сидевшего за длинным столом. Рядом расположился архилектор Сульт, смотревший угрюмо и подозрительно. Верховный судья Маровия тоже был там, и на его морщинистом лице сияла улыбка. Три члена закрытого совета!
Но тут Морроу закрыл перед Джезалем дверь.
— Я вижу, у вас новый секретарь, — заметил Глокта как бы между прочим.
Архилектор улыбнулся:
— О да. Старый оказался не совсем в моем вкусе. Он, знаете ли, имел слишком длинный язык.
Глокта застыл, не донеся бокал с вином до рта.
— Он передавал наши секреты торговцам шелком, — небрежно продолжал Сульт, словно это было общеизвестно. — Я понял это довольно давно. Но вы можете не волноваться: он не узнал ничего такого, что бы я не хотел ему рассказать.
«Значит… Ты знал предателя! Ты знал его с самого начала!»
Глокта принялся перебирать в уме события последних нескольких недель, разбирать их на части и складывать вместе в свете этого нового знания. Он поворачивал их так и сяк до тех пор, пока они не совпадали, при этом старался скрыть удивление.
«Ты оставил запись признания Реуса там, где твой секретарь не мог не увидеть ее. Ты не сомневался, что торговцы шелком узнают имена из списка, и догадывался, что они сделают после. Ты понимал, что этим они сыграют тебе на руку: дадут прямо в руки заступ, которым ты сумеешь их закопать. И все это время ты подогревал мои подозрения насчет Калина, хотя прекрасно знал, через кого происходила утечка. Дело разворачивалось в точности по твоему плану».
Архилектор глядел на него с понимающей улыбкой.
«Могу поклясться, ты и сейчас прекрасно знаешь, о чем я думаю. Я был пешкой в твоей игре, как и этот червяк-секретарь. — Глокта подавил смешок. — Мое счастье, что я был пешкой на выигрышной стороне. Я ни минуты не подозревал, что здесь что-то не так».
— Он продал нас за оскорбительно низкую цену, — продолжал Сульт, неприязненно скривив губы. — Осмелюсь предположить, что Каулт мог дать в десять раз больше, если бы у него хватило ума попросить. У молодого поколения совершенно нет честолюбия. Они почитают себя значительно умнее, чем есть на самом деле.
Он внимательно рассматривал Глокту своими холодными голубыми глазами.
«Я ведь тоже принадлежу к молодому поколению, более или менее. Мое унижение заслуженно».
— Ваш секретарь понес наказание?
Архилектор аккуратно поставил бокал на стол, не произведя почти никакого шума, когда ножка соприкоснулась с деревянной поверхностью.
— О да. Самое суровое. И больше нам не стоит тратить время на разговоры о нем.
«Ручаюсь, что так. Тело обнаружат в порту…»
— Должен признаться, я был немало удивлен, когда вы указали на наставника Калина как на источник утечки сведений. Этот человек принадлежит к старой гвардии. Конечно, ему случалось пару раз проявлять снисходительность — отводить глаза, когда дело касалось пустяковых вопросов. Но предать инквизицию? Продавать наши секреты торговцам шелком? — Сульт фыркнул. — Никогда в жизни! Вы же в ваших суждениях позволили себе исходить из личной неприязни к этому человеку.
— Мне казалось, что Калин — единственно возможный вариант, — пробормотал Глокта и тут же пожалел об этом: «Глупо, глупо! Ошибка сделана, и ее не исправить. Лучше держать рот на замке».
— Казалось? — Архилектор пощелкал языком с видом глубочайшего неодобрения. — Нет-нет, инквизитор. Того, что кажется, для нас недостаточно. В будущем мы будем строго придерживаться фактов, если вы позволите. Но не стоит слишком расстраиваться из-за этого — я позволил вам положиться на инстинкт, и вышло так, что ваш просчет лишь укрепил нашу позицию. Калин удален со своего поста… — «Тело, найденное плавающим…» — В настоящий момент наставник Гойл уже покинул Инглию и движется сюда, чтобы вступить в должность наставника Адуи.
«Гойл? Гойл едет сюда? Этот подонок — новый наставник Адуи?» Глокта не смог сдержать презрительной гримасы.
— Вы с ним не самые лучшие друзья, не так ли, Глокта?
— Он тюремщик, но никак не следователь. Его не интересует, виновен человек или невиновен. Его не интересует истина. Он пытает людей просто ради удовольствия.
— Бросьте, Глокта. Не хотите ли вы сказать, что не испытываете возбуждения, когда узники открывают свои секреты? Когда они называют имена? Когда они подписывают признания?
— Это не доставляет мне удовольствия. — «Мне ничто не доставляет удовольствия».
— Однако вы прекрасно справляетесь со своим делом. Так или иначе, Гойл вызван сюда, и, что бы вы о нем ни думали, он один из нас. Он весьма опытен и достоин доверия, предан интересам короны и государства. Знаете, когда-то он был моим учеником.
— Вот как?
— Да. Он занимал ту же должность, какую сейчас занимаете вы… Значит, она все-таки сулит вам определенную перспективу! — Архилектор засмеялся собственной шутке, Глокта тоже принужденно улыбнулся. — В любом случае, все сложилось наилучшим образом, и вас можно поздравить: вы успешно сыграли роль в этом деле. Вы хорошо поработали.
«Достаточно хорошо, чтобы до сих пор остаться в живых».
Сульт поднял бокал, и они выпили без всякой радости, настороженно глядя друг на друга поверх кубков.
Глокта откашлялся:
— Магистр Каулт перед своей прискорбной кончиной упомянул кое-какие интересные вещи.
— А именно?
— У торговцев шелком имелся партнер. Возможно, старший партнер. Банк.
— Хм. Переверни купца — и наверняка найдешь банкира. И что с того?
— Я подозреваю, что банкиры знали обо всем — о контрабанде, о мошенничествах, об убийствах. Я подозреваю, что именно они вдохновляли дело. Может быть, даже отдавали распоряжения в расчете получить больший доход со своих ссуд. Могу ли я начать расследование, ваше преосвященство?
— Что за банк?
— Валинт и Балк.
Архилектор погрузился в размышления, разглядывая Глокту жесткими голубыми глазами.
«Может быть, он уже знает про банкиров? Может быть, знает гораздо больше, чем я? Как там сказал Каулт: ты хочешь найти предателей, Глокта, так ищи их в Допросном доме…»
— Нет, — отрывисто сказал Сульт. — У этого банка слишком большие связи. Им очень многие обязаны, а без Каулта будет затруднительно что-либо доказать. От торговцев шелком мы получили все, что нужно, и у меня есть для вас более насущная задача.
Глокта поднял голову: «Новая задача?»
— Я рассчитывал допросить тех, кого мы арестовали в здании гильдии, ваше преосвященство. Может оказаться, что…
Архилектор отмахнулся от Глокты затянутой в перчатку рукой.
— Нет. Так дело затянется на месяцы. Я поручу Гойлу разбираться с ними. — Он нахмурился. — Или, может быть, вы возражаете?
«То есть я вспахал поле, посеял семена, поливал всходы, а Гойл будет собирать урожай? Справедливо, ничего не скажешь».
Глокта смиренно склонил голову:
— Разумеется, нет, ваше преосвященство.
— Это хорошо. Вы, возможно, осведомлены о необычных визитерах, прибывших к нам вчера?
«Визитеры?»
Всю последнюю неделю Глокту ужасно мучила спина. Накануне он кое-как выбрался из постели, чтобы посмотреть на выступление этого кретина Луфара, и больше не выходил из своей крошечной комнатушки. Он был в буквальном смысле не способен передвигаться.
— Я ничего не заметил, — откровенно признался он.
— Нас посетил Байяз, первый из магов.
Глокта снова изобразил натянутую улыбку, но архилектор не смеялся.
— Вы, разумеется, шутите? — спросил инквизитор.
— Если бы!
— Шарлатан, ваше преосвященство?
— А что же еще? Но шарлатан выдающийся. Здравомыслящий, рассудительный, умный. Его обман разработан до мельчайших подробностей.
— Вы говорили с ним?
— Говорил. Он весьма убедителен. Ему известны многие вещи — то, о чем он не может знать. От такого нельзя просто отмахнуться. Кем бы он ни был, он имеет хорошее финансирование и источники информации. — Архилектор сдвинул брови. — При нем какой-то звероподобный перебежчик-северянин.
Глокта нахмурился.
— Северянин? Это совсем не похоже на них. Северяне всегда были очень прямолинейными людьми.
— Ты читаешь мои мысли.
— Тогда, возможно, императорский шпион? Гурки?
— Возможно. Кантийцы тоже любят хорошую интригу, но они стремятся оставаться в тени. Не думаю, чтобы наши ряженые гости имели к ним отношение. Подозреваю, ответ лежит где-то ближе к дому.
— Дворяне, ваше преосвященство? Брок? Ишер? Хайген?
— Возможно, — задумчиво повторил Сульт, — возможно. Они достаточно раздражены для этого. Или же наш старый друг верховный судья. Мне показалось, он как-то чересчур обрадовался происходящему. Сразу видно, он что-то замышляет.
«Дворяне, верховный судья, северяне, гурки. Это может быть кто угодно из них или кто угодно другой. Но зачем?»
— Я не понимаю, архилектор. Если они шпионы, зачем такие хлопоты? Наверняка есть более простые способы пробраться в Агрионт.
— В том-то и дело. — На лице Сульта появилась самая мрачная гримаса, какую только видел Глокта. — В закрытом совете пустует одно кресло. Оно пустовало всегда. Бессмысленная традиция, дань этикету: кресло оставлено для мифической фигуры, мертвой на протяжении уже нескольких сотен лет. Никто никогда не предполагал, что появится человек, который заявит на это кресло свои права.
— И он это сделал?
— Именно! Он потребовал этого! — Архилектор поднялся на ноги и зашагал вокруг стола. — По-моему, это немыслимо! Какой-то шпион, невесть откуда взявшийся мошенник будет причастен к самым секретным делам нашего правительства! Он раздобыл какие-то древние документы, и теперь мы должны опровергнуть его. Вы можете в такое поверить?
Глокта не мог.
«Но вряд ли стоит говорить об этом».
— Я попросил дать мне время для расследования, — продолжал Сульт, — однако заседание закрытого совета нельзя откладывать до бесконечности. У нас есть лишь пара недель, чтобы разоблачить самозваного мага и доказать, что он мошенник. А пока он со своими компаньонами расположился как дома в превосходных покоях Цепной башни, и мы никак не можем запретить им бродить по Агрионту и творить любые бесчинства, какие вздумается!
«Ну, сделать кое-что все же можно…»
— Цепная башня очень высокая. Если кто-нибудь случайно упадет…
— Нет. Еще не время. Мы не можем больше полагаться на удачу. Надо действовать осторожно.
— Но мы могли бы арестовать и допросить их. Я бы быстро выяснил, на кого они работают…
— Действовать осторожно, я сказал! Я хочу, чтобы вы пригляделись к этому магу и его компаньонам. Выясните, кто они, откуда взялись, что им нужно. А прежде всего выясните, кто за ними стоит и почему. Мы должны разоблачить самозваного Байяза, прежде чем он причинит какой-либо вред. Потом можете использовать любые средства по вашему усмотрению.
Сульт повернулся и отошел к окну. Глокта, преодолевая боль, поднялся с кресла.
— С чего мне начать? — спросил он.
— Установите за ними слежку! Наблюдайте! Проследите, с кем они разговаривают, чего добиваются. Вы же инквизитор, Глокта! — нетерпеливо вскричал Сульт, даже не обернувшись. — Задавайте вопросы!
— Мы ищем женщину, — сказал офицер, с подозрением поглядывая на них. — Сбежавшую рабыню, убийцу. Она очень опасна.
— Женщину, господин? — переспросил Юлвей, в замешательстве сморщив лоб. — Опасную, господин?
— Да, женщину! — Офицер нетерпеливо махнул рукой. — Высокая, на лице шрам, волосы коротко острижены. Она хорошо вооружена. Скорее всего, имеет при себе лук.
Ферро стояла прямо перед ним — высокая, со шрамом, с коротко остриженными волосами, с луком через плечо — и глядела себе под ноги на пыльную землю.
— Ее разыскивают очень, очень большие люди! Она виновна в многочисленных кражах и убийствах.
Юлвей смиренно улыбнулся и широко развел руками.
— Мы не видели никого похожего на нее, господин. Мы с сыном не вооружены, вы сами видите.
Ферро тревожно глянула вниз, на кривой клинок меча, заткнутый за ее пояс: он сверкал на ярком солнце. Однако офицер ничего не замечал. Он прихлопнул муху, пока Юлвей продолжал болтать:
— Ни я, ни он и знать бы не знали, что делать с такой штукой, как лук, уверяю вас. Мы верим, что бог защитит нас, господин, а также несравненные солдаты нашего императора!
Офицер фыркнул:
— Очень мудро с вашей стороны, старик. Зачем вы пришли сюда?
— Я купец. Направляюсь в Дагоску, чтобы закупить пряности. — Он склонился в почтительном поклоне. — С вашего благосклоннейшего разрешения.
— А, ты торгуешь с розовыми? Черт бы драл этот Союз! — Офицер сплюнул в пыль. — Ну что ж, человек должен добывать себе пропитание, даже таким постыдным способом. Торгуй, пока можешь. Розовых скоро не станет, их утопят в море! — Он выпятил грудь, наливаясь гордостью. — Наш император Уфман-уль-Дошт поклялся, что будет так! Что ты об этом думаешь, старик?
— О, это будет великий день, великий день! — отозвался Юлвей, снова низко кланяясь. — Да приблизит его бог, господин!
Офицер смерил Ферро взглядом сверху донизу.
— Твой сын выглядит крепким парнем. Пожалуй, из него вышел бы хороший солдат. — Он сделал шаг вперед и схватил девушку за обнаженное предплечье. — Рука у него сильная. Такая рука сможет натянуть лук, сказал бы я, если мальчишку обучить. Ну-ка, что скажешь, малец? Вот работа для мужчины — сражаться во имя бога и нашего императора! Это получше, чем копаться в земле в поисках пропитания!
Ферро напряглась, как только к ней прикоснулись пальцы офицера. Другая ее рука незаметно подвинулась к кинжалу.
— Увы, — быстро проговорил Юлвей, — к сожалению, мой сын от рождения… простоват. Он почти не разговаривает.
— А-а, вот как. Что ж, жаль! Возможно, придет время, когда нам понадобится каждый. Может быть, эти розовые и дикари, но драться они умеют. — Офицер повернулся, и Ферро мрачно взглянула ему в спину. — Хорошо, можете проходить!
Он махнул рукой. Солдаты, развалившиеся в тени пальм по обе стороны дороги, проводили их взглядами, но без особого интереса.
Ферро молчала до тех пор, пока лагерь за их спинами не стал совсем маленьким. Затем она обернулась к Юлвею и спросила:
— Мы идем в Дагоску?
— Да, для начала, — ответил старик, глядя вдаль на поросшую низкорослыми кустами равнину. — А оттуда на север.
— На север?
— Да, через Круглое море в Адую.
Плыть через море? Она остановилась посреди дороги.
— Я не пойду туда, черт побери!
— Неужели необходимо все усложнять, Ферро? Разве ты счастлива здесь, в Гуркхуле?
— Да северяне все сумасшедшие, это каждый знает! Эти розовые, этот Союз, или как их там еще! Они психи! Безбожники!
Юлвей поднял бровь:
— Не знал, что тебя настолько интересует бог, Ферро.
— По крайней мере, я знаю, что он есть! — выкрикнула она, показывая на небо. — А розовые думают не так, как мы, настоящие люди! Нам нечего делать рядом с ними! Лучше уж я останусь с гурками! Кроме того, мне здесь еще нужно свести кое-какие счеты.
— Какие счеты? Собираешься убить Уфмана?
Она нахмурилась.
— Может быть, и так.
— Ха! — Юлвей повернулся и зашагал прочь по дороге. — Тебя ищут, Ферро, если ты еще не заметила. Без моей помощи ты не пройдешь и десяти шагов. Та клетка все еще ждет, ты не забыла? На площади перед дворцом. Они очень хотят заполнить ее.
Ферро скрипнула зубами.
— Уфман теперь император, — продолжал старик. — «Уль-Дошт», так его называют. Могучий! Безжалостный! Величайший император за сотню лет, и так говорят уже сейчас. Убить императора! — Юлвей тихо хохотнул. — Да, ты та еще штучка. Та еще штучка…
Ферро хмуро поглядывала на старика, следуя за ним вверх по холму. Ей не нравилось быть какой-то «штучкой». Юлвей мог заставить солдат видеть все, что он захочет, и это, конечно, ловкий фокус, но будь она проклята, если пойдет на Север! Что она забыла среди безбожников розовых?
Юлвей все еще посмеивался, когда она нагнала его.
— Убить императора! — Старик покачал головой. — Да он ждет не дождется, когда ты вернешься. Ты моя должница, помнишь?
Ферро схватила его жилистую руку и воскликнула:
— Ты не говорил мне о том, что мы поплывем через море!
— А ты не спрашивала, Малджин! И радуйся, что не сделала этого. — Он мягко оторвал ее пальцы от своей руки. — Не то твой труп уже жарился бы на солнце в пустыне, и никто не нудил бы сейчас мне в уши. Подумай об этом.
Слова Юлвея ненадолго заставили ее стихнуть. Ферро в молчании шла рядом и мрачно оглядывала поросший кустарником ландшафт, хрустя сандалиями по высохшей грязи на дороге. Она искоса взглянула на старика. Юлвей спас ей жизнь своими фокусами, этого нельзя отрицать.
Но будь она проклята, если пойдет на север!
Крепость пряталась в узкой бухте среди скал, но оттуда, где они находились — высоко на крутом утесе, где яростное солнце палило им в спину, — Ферро отлично видела ее. Высокая стена окружала аккуратные ряды зданий, которых было вполне достаточно для небольшого города. Позади, в воде, тянулись длинные пристани, а рядом на якоре стояли корабли.
Огромные корабли.
Башни из дерева, настоящие плавучие крепости. Ферро никогда не видела кораблей такого размера. Их мачты темным лесом вздымались на фоне светлой воды. Десять стояли на приколе прямо под ногами Ферро и старика, а дальше, в бухте, медленно рассекали волны еще два судна с огромными парусами и десятками крошечных фигурок, копошившихся на палубах и в паутине снастей.
— Я вижу двенадцать кораблей, — вполголоса сказал Юлвей, — но твои глаза острее моих.
Ферро вгляделась в морскую даль. За изгибом берега, возможно милях в двадцати отсюда, она рассмотрела еще одну крепость и еще один ряд пристаней.
— Там есть и другие, — сказала она. — Восемь или девять, и они еще больше.
— Больше этих?
— Гораздо больше.
— Дыхание господне! — пробормотал Юлвей. — Гурки никогда прежде не строили таких больших кораблей. Таких больших и так много. На всем Юге не хватит дерева, чтобы выстроить этот флот! Должно быть, они покупали лес на севере. Может быть, у стирийцев.
Ферро никогда не интересовалась ни кораблями, ни деревом, ни севером.
— И что?
— С таким флотом гурки могут захватить власть на море. Они сумеют взять Дагоску со стороны бухты и даже напасть на в Вестпорт.
Эти названия ни о чем не говорили ей — какие-то неизвестные далекие места.
— И что?
— Ты не понимаешь, Ферро! Я должен предупредить об этом. Мы должны поторопиться, скорее!
Он встал и поспешно зашагал обратно к дороге. Ферро хмыкнула. Еще мгновение она смотрела на огромные деревянные лохани, движущиеся в бухте взад-вперед, затем поднялась и последовала за Юлвеем. Большие корабли, маленькие корабли — это ничего не значит для нее. Пускай гурки захватят в рабство хоть всех розовых в мире.
Если после этого они оставят в покое настоящих людей.
— Прочь с дороги!
Солдат пришпорил коня, направив его прямо на Ферро со стариком, и поднял кнут.
— Тысяча извинений, господин! — заныл Юлвей.
Он приник к земле и поспешно убрался в придорожную траву, таща упиравшуюся Ферро за локоть. Она стояла в низком кустарнике и наблюдала за вереницей людей, медленно тащившихся мимо нее. Тощие, оборванные, грязные, безжизненные; руки крепко связаны, пустые глаза глядят в землю. Мужчины и женщины всех возрастов, даже дети. Сотня или больше. Шестеро верховых охранников ехали вдоль колонны. Они свободно сидели в высоких седлах с кнутами в руках.
— Рабы. — Ферро облизнула сухие губы.
— Народ Кадира восстал, — сказал Юлвей, провожая хмурым взором эту жалкую процессию. — Они больше не хотели быть частью славной нации Гуркхула. Они решили, что смерть импе-ратора освободит их. Видимо, они ошибались. Новый император превосходит жестокостью предыдущего, не так ли, Ферро? Восстание уже подавлено. Похоже, твой друг Уфман продал их в рабство в качестве наказания.
Ферро смотрела на костлявую девочку: она медленно хромала мимо, с трудом волоча босые ноги по пыльной дороге. Сколько ей лет, тринадцать? Трудно понять. Лицо девочки было грязным и безразличным, поперек лба проходил затянувшийся шрам и еще несколько — на внешней стороне предплечья. Отметины от кнута. Ферро почувствовала комок в горле, глядя на то, как маленькая рабыня плетется вперед. Какой-то старик, шедший прямо перед девочкой, споткнулся, упал лицом вниз и заставил колонну приостановиться.
— Вперед! — гаркнул один из всадников, пришпоривая коня и подъезжая к упавшему. — А ну вставай на ноги, живо!
Тот бессильно шевелился в пыли.
— Давай, давай! — Кнут солдата щелкнул и оставил длинную красную полосу на костлявой спине старика.
Ферро дернулась и съежилась, услышав этот звук. Ее собственная спина заныла.
Там, где были рубцы.
Словно ее саму хлестнули кнутом.
Никто не может хлестнуть Ферро Малджин кнутом и остаться после этого в живых. Больше никогда. Она скинула с плеча лук.
— Спокойно, Ферро! — прошипел Юлвей, хватая ее за руку. — Ты ничем не можешь им помочь!
Девочка нагнулась и помогла старому рабу подняться на ноги. Кнут щелкнул снова, хлестнув по ним обоим. Раздался вопль боли. Кто это кричал — девочка или старик?
Или сама Ферро?
Она стряхнула с себя руку Юлвея и достала стрелу.
— Я убью этого подонка! — воскликнула она.
Солдат резко повернул голову в их сторону: он хотел знать, что происходит. Юлвей снова схватил Ферро за руку.
— И что потом? — прошипел он. — Даже если ты убьешь всех шестерых, что потом? У тебя есть пища и вода для сотни рабов? А? Ты же спасла их! А когда их хватятся? И найдут тела убитых охранников? Что тогда? Ты сможешь спрятать сотню рабов? Я не смогу!
Ферро уставилась в черные глаза Юлвея, скрежеща зубами и тяжело дыша. Она подумала, не попытаться ли еще раз убить его.
Нет.
Он прав, черт его побери. Медленно-медленно она запрятала свой гнев вглубь сердца — так глубоко, как только могла. Она убрала стрелу и снова повернулась к веренице пленников. Старый раб потащился дальше, и девочка двинулась следом за ним. Ярость грызла внутренности Ферро, словно голод.
— Эй, ты! — крикнул солдат, подталкивая коня ближе к ним.
— Ну вот, ты добилась своего! — шепнул Юлвей и низко поклонился охраннику. — Мои извинения, господин. Понимаете ли, мой сын немного…
— Заткнись, старик! — Солдат поглядел вниз на Ферро с седла. — Ну, парень, небось она тебе понравилась?
— Что? — прошипела она сквозь стиснутые зубы.
— Да не стесняйся ты! — засмеялся солдат. — Я же видел, как ты на нее смотрел!
Он повернулся к колонне.
— Эй! Попридержите-ка их! — крикнул он.
Рабы снова остановились. Солдат наклонился с седла и ухватил тощую девочку под мышку, грубо вытащив ее из колонны.
— Отличная девчонка, — произнес он, подтаскивая рабыню к Ферро. — Маловата, но уже готова. Чуток помыть, и будет отменная шлюха. Слегка прихрамывает, но это пройдет — просто мы их быстро гоним. Зубы хорошие… Покажи ему зубы, сука! — Девочка медленно разлепила растрескавшиеся губы, выполняя приказ. — Хорошие зубы. Ну, что скажешь, парень? Возьму за нее десятку золотом. Хорошая цена!
Ферро не сводила глаз с девочки. Та отвечала ей безразличным взором больших неживых глаз.
— Послушай, — продолжал солдат. — Она стоит вдвое больше, но никто ничего не заметит! Когда мы доберемся до Шаффы, я скажу, что она умерла по дороге. Никто не удивится, так случается часто! Я беру десять, и тебе остается десять. Все выигрывают!
Все выигрывают. Ферро подняла взгляд на охранника. Он стащил с себя шлем и вытирал пот со лба тыльной стороной ладони.
— Спокойно, Ферро, — прошептал Юлвей.
— Ну хорошо, восемь! — крикнул солдат. — Смотри, какая у нее улыбка! Улыбнись ему, сука! — Уголки рта девочки слегка дернулись вверх. — Ну вот, видишь! Восемь. Ты меня грабишь!
Кулаки Ферро сжались, ногти глубоко вошли в ладони.
— Спокойно, — повторил Юлвей.
— Зубы господни! Ты умеешь торговаться, парень! Семь, и это мое последнее слово! Семь, черт меня побери! — Солдат раздраженно махнул в воздухе шлемом. — Обращайся с ней получше, и через пять лет ее цена возрастет! Это отличное вложение денег!
Лицо солдата находилось в нескольких футах от Ферро. Она видела каждую крохотную каплю пота на его лбу, каждый волосок щетины на его щеках, каждый дефект, трещинку и пору на его коже. Она почти чувствовала его запах.
Настоящая жажда — это когда человек готов пить мочу, соленую воду или масло, не думая о последствиях, настолько велика его потребность в жидкости. Ферро видела это в Бесплодных землях. Сейчас она именно так жаждала убить охранника. Она бы растерзала солдата на части голыми руками, изорвала зубами его лицо. Желание было таким сильным, что Ферро почти не могла ему сопротивляться.
— Спокойно! — прошипел Юлвей.
— У меня нет денег, — услышала Ферро собственный голос.
— Ты мог сказать сразу, парень, и избавить меня от хлопот! — Солдат снова напялил свой шлем. — Впрочем, ты не виноват, что засмотрелся на нее. Девочка действительно хороша.
Нагнувшись, он ухватил рабыню и потащил обратно к остальным.
— В Шаффе за нее дадут двадцать! — прокричал он через плечо.
Колонна тронулась. Ферро не сводила глаз с девочки, пока рабы не исчезли за гребнем холма — спотыкающиеся, хромающие, ковыляющие в неволю.
Теперь она почувствовала холод. Холод и пустоту. Она жалела, что не застрелила охранника, какую бы цену ни пришлось за это заплатить. Убийства помогали ей заполнить пустоту внутри, хотя бы на время. Именно так они действовало на нее.
— Я однажды шла в такой же колонне, — медленно проговорила Ферро.
Юлвей глубоко вздохнул:
— Знаю, знаю. Однако судьба выбрала и спасла тебя. Поблагодари ее, если умеешь.
— Ты должен был позволить мне убить его.
— Ох… — Старик неодобрительно щелкнул языком. — Кажется, ты готова убить весь мир! Есть в тебе хоть что-то, кроме жажды смерти, Ферро?
— Когда-то было, — пробормотала она. — Но они выбивают это кнутом. Хлещут тебя, пока не убедятся, что ничего не осталось.
Юлвей остановился и опять поглядел на нее с жалостью. Странно, но Ферро больше не сердилась на него.
— Мне жаль, Ферро. И тебя, и их. — Юлвей снова шагнул на дорогу, качая головой. — Но это лучше, чем смерть.
Мгновение она стояла и смотрела на пыль, что поднималась за шагающей вперед колонной рабов.
— Это то же самое, — прошептала она.
Логен перегнулся через парапет, прищурился на утреннем солнце и стал рассматривать открывающийся отсюда вид.
Так же он стоял — теперь казалось, давным-давно — на балконе своей комнаты у Байяза. Однако то, что он видел с башни библиотеки, разительно отличалось от нынешнего зрелища. Сейчас — восход солнца над зубчатым ковром городских зданий, жара, ослепительно яркий свет и отдаленный шум. Тогда — прохладная и туманная долина, тихая, пустая и спокойная, как смерть. Логен помнил то утро; он помнил, как ощутил себе другим человеком. Сейчас он совершенно определенно чувствовал себя другим человеком — дураком. Маленьким, испуганным, уродливым и ничего не понимающим.
— Логен!
Малахус вышел на балкон и встал рядом с ним, улыбаясь солнцу и искрящейся бухте за городом, где уже быстро сновали лодки.
— Прекрасно, правда?
— Ну, если ты так считаешь… Но я не вижу ничего прекрасного. Все эти люди… — Логен поежился, ощущая пот на своей коже. — Здесь есть что-то неправильное. Этот город пугает меня.
— Пугает? Тебя?
— Постоянно.
Логен почти не спал с тех пор, как они прибыли сюда. В городе никогда не бывало по-настоящему темно и по-настоящему тихо. Слишком жарко, слишком тесно, слишком плохо пахло. Враги бывают ужасными, но с ними можно сражаться и избавиться от них. Их ненависть Логен понимал. Однако нельзя сражаться с безликим, не обращающим на тебя внимания, грохочущим городом, который ненавидит все.
— Для меня тут нет места. Я буду счастлив, когда мы уедем.
— Нам еще придется остаться здесь на время.
— Я знаю. — Логен глубоко вздохнул. — И поэтому собираюсь сойти вниз и посмотреть на Агрионт поближе. Я хочу выяснить о нем все, что смогу. Некоторые вещи просто необходимо делать, и лучше сделать их, чем жить в страхе перед ними. Так всегда говорил мой отец.
— Хорошие слова. Я пойду с тобой.
— Нет, не пойдешь! — раздался голос Байяза. Маг стоял в дверном проеме, гневно глядя на своего ученика. — Ты ничего не успел за последние несколько недель, это просто позор. Даже для тебя. — Он вышел вперед, на открытый воздух. — Пока мы бездействуем, ожидая милости его величества, я предложил бы тебе использовать эту возможность и продолжать обучение. Другой случай может представиться очень не скоро.
Малахус шмыгнул внутрь, не оборачиваясь. Он хорошо знал, что не стоит мешкать, когда учитель в таком настроении. Байяз утратил все свое благодушие, как только они прибыли в Агрионт. Логен его понимал — с ними обращались как с пленниками, а не как с гостями. Девятипалый мало знал об этикете и манерах, но нетрудно было угадать значение мрачных взглядов со всех сторон и стражи у дверей.
— Невозможно поверить, как вырос город, — проворчал Байяз, хмурясь на расстилающийся перед ним огромный город. — Я помню времена, когда Адуя походила на скопище лачуг, облепивших Дом Делателя, как мухи — свежее дерьмо. Тогда не было никакого Агрионта; не было даже Союза. В те дни они не вели себя так гордо, как сейчас, уверяю тебя. Они поклонялись Делателю, словно богу.
Он презрительно сплюнул. Логен проследил, как плевок перелетел через ров и исчез где-то среди белых зданий внизу.
— Я дал им все это, — прошипел Байяз.
Логен снова ощутил, как по спине пробежал неприятный холодок — по-видимому, действовало недовольство старого мага.
— Я дал им свободу, и какую благодарность я получаю? Презрительные взгляды писарей, самодовольных мальчиков на побегушках?
Вылазка вниз, где царил дух подозрительности и безумия, уже казалась Логену счастливым избавлением. Он бочком пробрался к двери и нырнул обратно в комнату.
Если они действительно стали пленниками, то Логен не мог не признать: ему приходилось бывать и в более суровых тюрьмах. Здешняя круглая гостиная подошла бы и для короля — во всяком случае, по мнению северянина: тяжелые кресла темного дерева с изящной резьбой, толстые гобелены на стенах с изображениями лесов и сцен охоты. Бетод уж точно расположился бы в таких покоях как дома, но Логен чувствовал себя тут неуклюжим увальнем. Он ходил на цыпочках, опасаясь что-нибудь разбить. В центре комнаты на столике стоял высокий кувшин, разрисованный яркими цветами. Логен подозрительно покосился на него, пробираясь к выходу на длинную лестницу, что вела вниз, в Агрионт.
— Логен! — Байяз стоял в проеме двери, сдвинув брови. — Будь осторожен. Это место может показаться странным, а люди здесь еще более странные.
Вода пенилась и булькала, узкой струей вырываясь вверх из металлической трубы, вырезанной в виде рыбьего рта, и затем с плеском падала в широкую каменную чашу. Фонтан — так назвал эту штуку тот надменный молодой человек. Трубы проложены под землей, так он сказал. Логен представил себе подземные потоки, текущие прямо под ногами, подмывая само основание города. Такая мысль вызывала легкое головокружение.
Площадь была просторной — огромная равнина, выстланная плоскими камнями и окаймленная отвесными утесами белых зданий. Эти утесы украшались колоннами и резьбой, в них сверкали высокие окна, а внутри суетились люди. Сегодня, похоже, происходило что-то особенное: по периметру площади возводилось огромное наклонное сооружение из деревянных брусьев. Целая армия рабочих копошилась на нем, рубила и вбивала колья, пере-брасываясь раздраженными криками. Повсюду громоздились горы досок и бревен, бочонки гвоздей, штабеля инструментов; их хватило бы, чтобы построить десять огромных залов, если не больше. Местами сооружение уже вознеслось довольно высоко над землей. Его вертикальные стояки взмывали в воздух, словно мачты огромных кораблей, и соперничали высотой с огромными зданиями позади.
Логен стоял, подбоченившись, и глазел на чудовищный деревянный скелет, чье назначение оставалось для него загадкой. Он обратился к низенькому мускулистому человеку в кожаном переднике, яростно пилившему доску:
— Что это такое?
— А? — Человек даже не поднял голову от работы.
— Вот это. Зачем оно?
Пила прошла дерево насквозь, обрезок с грохотом упал на землю. Доски прибавились к груде деревяшек, которая росла рядом с плотником, а сам он повернулся, с подозрением глянул на Логена и вытер пот с блестящего лба.
— Стойки для трибун. Сиденья.
Логен непонимающе уставился на рабочего. Как можно стоять и сидеть одновременно?
— Для турнира! — выкрикнул плотник прямо в лицо Девятипалому.
Логен медленно отступил назад. Чепуха. Бессмысленные слова. Он повернулся и поспешно удалился, стараясь держаться подальше от огромных деревянных конструкций и копошащихся на них людей.
Он набрел на широкий переулок, похожий на глубокое ущелье между нависающими белыми зданиями. По обеим сторонам лицом друг к другу стояли статуи размером гораздо больше настоящих людей. Они свысока сурово взирали на головы многочисленных прохожих, спешащих мимо. Лицо ближайшей статуи показалось Логену странно знакомым. Он подошел к изваянию, оглядел его сверху донизу и расплылся в ухмылке. Первый из магов набрал немного веса с той поры, как его высекли в камне. Должно быть, хорошо питался в своей библиотеке. Логен повернулся к маленькому человечку в черной шляпе, проходившему мимо с большой книгой под мышкой.
— Байяз, — произнес он, показывая на статую. — Мой друг!
Человечек испуганно посмотрел на Логена, потом на статую, затем снова на северянина и поспешил прочь.
Статуи возвышались с двух сторон по всей длине переулка. Короли Союза, как предположил Логен, располагались слева. Некоторые держали в руках мечи, свитки или крошечные корабли, у ног одного сидела собака, другой зажал под мышкой сноп пшеницы, но внешне они почти не различались. Все увенчаны одинаковыми высокими коронами, и все одинаково суровы. При взгляде на них и представить было невозможно, чтобы они хоть раз в жизни сказали или сделали глупость либо почувствовали необходимость сходить в сортир.
Логен услышал сзади тяжелый топот и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть того надменного молодого человека, что встречал их возле ворот: он несся вдоль улицы в мокрой от пота рубашке. Логен подивился, куда он так торопится, однако не собирался бежать следом по такой жаре. Здесь и так хватало загадок, требующих разрешения.
Переулок выходил на широкое зеленое поле. Казалось, какие-то гигантские руки нашли его где-то за городом и перенесли сюда, в пространство между высокими зданиями. Поле не походило ни на одну сельскую местность, когда-либо виденную Логеном. Трава расстилалась мягким гладким одеялом сочной зелени, подстриженная почти до корней. Здесь были цветы, но они росли рядами, кругами и прямыми линиями, составляя яркие разноцветные узоры. Пышные кусты и деревья были стиснуты, огорожены и острижены до неестественных форм. Была здесь и вода: по камням журчали ручейки, а большой плоский пруд по берегам был обсажен печального вида деревьями, склонившимися к воде.
Логен прошел через это место, хрустя сапогами по дорожке из маленьких серых камушков. Множество людей пришли сюда, чтобы насладиться солнцем. Они катались в лодочках на миниатюрном озере — тихо гребли и плавали по кругу без цели — или сидели на траве, ели и пили, болтали друг с другом. Одни показывали на Логена и что-то кричали, другие перешептывались или просто отворачивались.
Гуляющие выглядели весьма странно, особенно женщины. Бледные и бесплотные, они носили замысловатые платья, а волосы зачесывали вверх, укладывали в сложные прически, сплошь унизанные шпильками, гребнями и огромными перьями, и украшали бесполезными крошечными шляпками. Эти дамы походили на тот высокий кувшин в круглой комнате — слишком хрупкий, чтобы применить его для чего-нибудь полезного, и слишком ра-зукрашенный. Но Логен так давно не видел женщин, что улыбнулся им радостно, надеясь сам не зная на что. Некоторые, похоже, при виде его испытали шок, другие в ужасе заахали. Логен вздохнул — старые чары никуда не делись.
Подальше, на другой широкой площади, Логен остановился, чтобы посмотреть на обучающихся солдат. На сей раз там оказались не голодранцы или женоподобные юнцы, а крепкие люди в тяжелых доспехах, с отполированными до зеркального блеска нагрудниками и ножными латами, с длинными копьями на плечах. Они стояли плотным строем почти неподвижно, как статуи, — четыре квадрата человек по пятьдесят.
По приказу низенького человека в красной куртке — вождя, как понял Логен, — все развернулись, опустили копья и двинулись вперед, дружно топоча тяжелыми сапогами. Одинаково одетые, одинаково вооруженные, шагающие в ногу… Да, это зрелище впечатляло: ощетинившиеся квадраты блестящего металла двигались размеренно, сверкая остриями копий, словно гигантские прямоугольные ежи с двумя сотнями ног. На большом плоском пространстве такое воинство, без сомнения, отразит нападение противника, если тот выстроится прямо напротив. А как пойдет дело на пересеченной скалистой местности, под моросящим дождем, в лесных зарослях — тут Логен сомневался. Люди быстро устанут под тяжестью доспехов, а если квадраты будут разбиты, что станут делать солдаты, привыкшие всегда действовать вместе? Смогут ли они сражаться в одиночку?
Логен побрел дальше, через широкие дворы и аккуратные садики, мимо журчащих фонтанов и горделивых статуй, по чистеньким улочкам и широким проспектам. Он поднимался и спускался по узким лестницам, пересекал мосты, перекинутые над потоками, над дорогами, над другими мостами. Он видел стражников в разнообразных роскошных мундирах возле сотни ворот, стен и дверей, и каждый из них оглядывал северянина с недобрым подозрением. Солнце всходило все выше, высокие белые здания проплывали мимо, а Логен наконец понял, что стер ноги и почти заблудился. Шея его заболела, потому что он постоянно задирал голову и смотрел вверх.
На месте оставалась лишь чудовищная башня: она вздымалась высоко-высоко над городом, и рядом с ней огромные здания казались крохотными. Она была видна отовсюду, ее всегда можно было заметить над верхушками крыш в отдалении. Логен медленно приближался к башне, пока не очутился в каком-то заброшенном тупике возле цитадели, в ее тени.
На краю заросшей лужайки, около большого ветхого строения — оно заросло мхом и плющом, а с его крутой проседающей крыши осыпалась черепица — стояла старая скамейка. Логен плюхнулся на нее, перевел дух и принялся разглядывать громадную массу там, над стенами, — черный силуэт, словно вырезанный в голубом небе, рукотворную гору из мертвых голых камней. Ни одно растение не цеплялось за эту глыбу, ни клочка мха не виднелось в щелях между огромными блоками. Дом Делателя, так назвал его Байяз, не походил ни на один из домов, знакомых Логену: без крыши, без единой двери или окна. Просто пучок мощных каменных столбов с острыми углами. Зачем понадобилось строить такую громадину? И кем, собственно, был сам мастер Делатель? Неужели все, что он сделал, — вот это гигантское, никому не нужное сооружение?
— Вы не возражаете, если я присяду?
Перед Логеном остановилась женщина — во всяком случае, ее он скорее назвал бы женщиной, чем тех странных бесплотных созданий в парке. Симпатичная темноволосая женщина в белом платье стояла и смотрела на него сверху вниз.
— Я? — переспросил он. — Нет, я не возражаю. Забавно, но больше никто не хочет со мной сидеть.
Она опустилась на дальний конец скамейки, оперлась локтями о колени и положила подбородок на руки, без интереса поглядывая вверх, на нависающую башню.
— Возможно, они вас боятся.
Логен проводил глазами человека, что спешил мимо со стопкой бумаг под мышкой, уставившись на северянина расширенными глазами.
— Я начинаю думать то же самое.
— Вы действительно выглядите немного… опасным.
— То есть страшным — вы ведь это слово искали?
— Я обычно нахожу слова, которые ищу. Я сказала — опасным.
— Что ж, внешность обманчива.
Она приподняла бровь и медленно окинула его взором сверху донизу:
— Так вы, наверное, мирный человек?
— Хм-м… не совсем.
Они сидели, искоса посматривая друг на друга. Женщина не казалась ни испуганной, ни высокомерной, ни даже просто любопытствующей.
— Почему вы не боитесь? — спросил Логен.
— Я родом из Инглии и знаю ваших людей. Кроме того, — она положила голову на спинку скамьи, — больше никто не станет разговаривать со мной. Я отчаянная.
Логен покачал обрубком своего среднего пальца взад и вперед, стараясь отогнуть его как можно дальше.
— Да, похоже на то. Я Логен.
— Хорошо вам. А я никто.
— Каждый человек — кто-то.
— Только не я. Я никто. Я невидима.
Логен нахмурился и посмотрел на нее: она сидела вполоборота к нему, в лучах солнца, откинувшись на спинку скамьи. Ее длинная гладкая шея была вытянута, грудь мягко вздымалась и опускалась.
— Я вас вижу, — возразил он.
Она повернула к нему голову:
— Вы… вы джентльмен.
Логен фыркнул. Кем только его ни называли в свое время, но только не так. Однако женщина не разделяла его веселья.
— Я здесь чужая, — сказала она.
— Как и любой из нас.
— Да. Но это мой дом. — Она поднялась со скамьи. — До свидания, Логен.
— Прощай, никто.
Она повернулась и медленно пошла прочь. Логен смотрел ей вслед, качая головой. Байяз прав: место это странное, но люди здесь еще более странные.
Логен проснулся, болезненно дернувшись, моргнул и повел дикими глазами вокруг себя. Темно. Нет, не совсем темно, конечно, поскольку здесь всегда слабо отсвечивали огни города. Послышался какой-то звук, но теперь все стихло. Жарко. Жарко, тесно и невыносимо душно, несмотря на липкий сквознячок от открытого окна. Логен простонал, откинул влажное одеяло, смахнул с груди пот и вытер руки о стену позади себя. Свет раздражал его даже через сомкнутые веки. И это была не худшая из проблем. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что ему надо отлить.
К несчастью, в этом месте никто не мог просто пописать в горшок. Зато здесь имелась специальная штука вроде плоского деревянного уступа с дыркой, помещавшаяся в отдельной маленькой комнатке. Логен заглянул в ту дырку в первый день, когда они прибыли сюда, недоумевая, для чего она может предназначаться. Там было очень глубоко и плохо пахло. Малахус потом объяснил ему это бессмысленное варварское изобретение: туда надо садиться — прямо на жесткое дерево, чтобы неприятный сквозняк обдувал твои яйца. Такова уж цивилизация, насколько мог понять Логен: людям нечем заняться, и они выдумывают способы сделать простые вещи сложными.
Он выбрался из постели и двинулся в ту сторону, где, как он помнил, была дверь. Он нагнулся вперед и ощупывал руками воздух перед собой: слишком светло, чтобы спать, но слишком темно, чтобы толком что-то разглядеть.
— Долбаная цивилизация, — пробормотал он, возясь с защелкой на двери.
Наконец, осторожно ступая босыми ногами, он выскользнул в большую круглую комнату между спальнями.
Там было прохладно. Голая кожа обрадовалась холодному воздуху после влажной жары в спальне. Почему он не лег спать здесь вместо этой духовки в спальне? Не вполне очнувшись от мучительной сонной одури, Логен щурился на тонувшие в тени стены и пытался вычислить, какая из дверей ведет к дыре для опорожнения. При его везении можно ненароком вломиться в спальню Байяза и помочиться на первого из магов. Подходящее дело, чтобы улучшить дурное настроение волшебника.
Логен шагнул вперед и с грохотом ударился обо что-то — врезался ногой в угол стола. Выругавшись, схватился за ушибленную голень и тут вспомнил про кувшин. Он нырнул вперед и едва успел поймать уже падающую посудину за край. Теперь глаза Логена немного приспособились к полумраку, и он даже слабо различал цветы, нарисованные на холодной блестящей поверхности. Он хотел поставить кувшин обратно на стол, как вдруг его осенило. Зачем идти куда-то, когда под рукой есть отличный горшок? Логен огляделся по сторонам, пристроил кувшин в подходящее положение… и застыл.
Он был не один.
Высокая стройная фигура, неотчетливая в полумраке. Логен едва различал длинные волосы, развевавшиеся на сквозняке из раскрытого окна. Он напряг глаза, вглядываясь в темноту, но не смог рассмотреть лица.
— Логен…
Женский голос, тихий и нежный. Однако Логену совсем не понравилось его звучание. В комнате было холодно, очень холодно. Он крепче сжал кувшин.
— Кто ты? — гаркнул он неожиданно громко в мертвой тишине.
Что это, сон? Он потряс головой, стиснул в руке кувшин — нет, все реально. До ужаса реально.
— Логен…
Женщина беззвучно придвинулась ближе к нему. Тусклый свет из окна позволил увидеть сбоку ее лицо: белая щека, залитая тенью глазница, уголок рта. Затем все опять кануло во тьму.
В ней было что-то знакомое… Логен отчаянно рылся в памяти и пятился назад, не отводя глаз от женского силуэта и держась так, чтобы между ними все время оставался стол.
— Чего ты хочешь?
В его груди было ощущение холода, предчувствие беды. Он знал, что должен крикнуть, позвать на помощь, разбудить остальных, но зачем-то ему требовалось узнать, кто здесь. Ему нужно знать… Воздух стал леденящим. Логен уже видел собственное дыхание, клубящееся перед лицом. Его жена мертва, он знал это; мертва, и ее холодное тело вернулось в грязь много лет назад, далеко отсюда. Он сам видел деревню, сожженную дотла и заваленную трупами. Его жена мертва… однако…
— Телфи? — прошептал он.
— Логен…
Ее голос! Ее голос! Логен раскрыл рот. Она протянула к нему руку через полосу света, падавшего из окна. Бледная рука, бледные пальцы, длинные белые ногти… В комнате стоял холод, ледяной холод.
— Логен!
— Ты мертва!
Логен поднял кувшин, чтобы разбить его о голову женщины. Рука потянулась к нему, широко разведя пальцы…
Внезапно в комнате стало светло, как днем. Еще светлее. Сверкающий, ослепительный свет. Смутные контуры дверей и мебели превратились в жесткие белые кромки и черные тени. Логен плотно стиснул веки, прикрыл глаза рукой, вскрикнул, отшатнулся к стене. Раздался оглушительный треск, похожий на грохот обвала; разрывающийся, раскалывающийся звук, словно падало огромное дерево. Комнату заполнила вонь горящей древесины. Логен приоткрыл один глаз и посмотрел через щелку между пальцами.
Комната странно изменилась. Она снова погрузилась в темноту, но не такую густую, как прежде. Свет просачивался внутрь через огромную рваную дыру в стене — там, где раньше было окно. Два кресла исчезли, третье балансировало на трех ножках, а обломок четвертого слабо светился и дымился, словно сук, долго горевший в костре. Стол, который мгновение назад стоял прямо перед Логеном, валялся в другом конце комнаты, расколотый пополам. Часть потолка рухнула, оторвавшись от стропил, пол был завален кусками камня и штукатурки, обломками дерева и осколками стекла. От странной женщины не осталось и следа.
Байяз в ночной рубашке, хлопавшей его по толстым икрам, нетвердыми шагами пробрался по руинам к зияющей дыре в стене и выглянул в ночную тьму.
— Его больше нет.
— Его? — Логен уставился в дымящееся отверстие. — Она знала мое имя…
Волшебник доковылял до единственного уцелевшего кресла и рухнул в него, вымотанный до предела.
— Скорее всего, это был едок, посланный Кхалюлем.
— Кто? — переспросил в замешательстве Логен. — Посланный кем?
Байяз вытер пот с лица.
— Ты, кажется, говорил, будто не хочешь знать.
— Верно.
Этого Логен не мог отрицать. Он почесал подбородок и поглядел в дыру на рваный кусок ночного неба, гадая, не пора ли переменить свое отношение к событиям. Но было уже поздно: в дверь отчаянно заколотили.
— Открой, ладно?
Логен пробрался сквозь хаос обломков на полу и отодвинул засов. В комнату, оттолкнув его плечом, ворвался рассерженный стражник со светильником в одной руке и обнаженным мечом в другой.
— Я слышал шум!
Свет его лампы скользнул по обломкам, добрался до рваного края выдранной штукатурки, до вывороченных камней и бездонного ночного неба в проеме.
— Мать твою… — прошептал стражник.
— К нам явился незваный гость, — буркнул Логен.
— А-а… Я… Я должен уведомить… — Стражник выглядел совершенно сбитым с толку. — Уведомить кого-нибудь…
Он попятился к двери, наткнулся на рухнувшую балку и чуть не упал. Логен слышал, как его сапоги загрохотали вниз по лестнице.
— Что такое едок? — спросил Девятипалый.
Ответа не последовало. Волшебник уже спал, его глаза были закрыты, на лице застыло суровое выражение, грудь мерно вздымалась. Логен опустил глаза и с удивлением обнаружил, что до сих пор сжимает в правой руке кувшин, изящный и хрупкий. Он осторожно расчистил место на полу и поставил посудину среди обломков.
Одна из дверей с шумом распахнулась, и сердце Логена подпрыгнуло. Но это был всего лишь Малахус, испуганно озиравшийся вокруг. Волосы на голове ученика торчали дыбом.
— Какого… — Он пробрался к дыре и боязливо выглянул в ночную темноту. — Черт!
— Малахус, что такое едок?
Тот резко повернул голову и посмотрел на Логена. Лицо ученика мага было воплощением ужаса.
— Запрещено, — прошептал он. — Запрещено поедать человеческую плоть…
Глокта торопливо заталкивал в рот овсянку в надежде съесть хотя бы половину, прежде чем каша начнет проситься обратно. Он глотал, давясь и содрогаясь. Наконец он отодвинул от себя миску, словно само ее наличие унижало его.
«Собственно, так оно и есть».
— Надеюсь, у тебя что-то важное, Секутор, — проворчал он.
Практик поднял руку и отвел назад падавшие на лицо сальные волосы.
— Зависит от того, что вы называете важным, — ответил он. — Это насчет наших магических друзей.
— Ах да, первый из магов и его храбрые спутники! И что с ними такое?
— Прошлой ночью в их покоях была тревога. Они говорят, что к ним кто-то вломился. Произошла какая-то схватка или что-то в этом роде. Кажется, нанесен какой-то ущерб.
— Кто-то вломился? Какая-то схватка? Какой-то ущерб? — Глокта неодобрительно покачал головой. — Кажется? Мне кажется, этого для нас недостаточно, Секутор.
— На сей раз придется удовлетвориться тем, что есть. Стражник не сумел рассказать подробностей. На мой взгляд, он чертовски встревожен. — Секутор погрузился в кресло еще глубже, подняв плечи до самых ушей. — Кому-нибудь все равно надо разузнать про это дело, так почему бы и не нам? Попробуем рассмотреть их с близкого расстояния. Возможно, зададим несколько вопросов.
— Где они сейчас?
— Вам понравится: они в Цепной башне.
Глокта угрюмо насупился, убирая языком остатки овсянки с беззубых десен.
«Ну конечно. Еще и на самом верху, могу поклясться! Сплошные ступеньки».
— Что-то еще?
— Северянин вчера отправился прогуляться, ходил кругами по всему Агрионту. Мы, конечно, наблюдали за ним. — Практик фыркнул и поправил маску. — Уродливый ублюдок.
— А, наш печально знаменитый северянин! И что, совершал ли он какие-нибудь бесчинства? Изнасилования, убийства, что-нибудь еще в этом роде? Может, поджег несколько зданий?
— Да честно говоря, не особо. Целое утро — сплошная скука для тех, кто следил. Он только бродил и глазел вокруг. Поговорил с парой человек.
— Что за люди?
— Ничего особенного. Один из плотников, что строят помосты для турнира. Какой-то служащий, проходивший по аллее Королей. Еще девчонка возле Университета — с ней он говорил подольше.
— Девчонка?
Глаза Секутора ухмыльнулись:
— Точно, и прехорошенькая. Как же ее зовут? — Он защелкал пальцами. — Я же узнал ее имя… Ее брат служит в Собственных Королевских… Вест! Фамилия — Вест.
— Арди.
— Точно! Вы с ней знакомы?
Глокта неопределенно хмыкнул и облизнул десны.
«Она спросила, как я себя чувствую. Я помню».
— О чем они могли говорить?
Практик пожал плечами.
— Да ни о чем, скорее всего. Впрочем, она из Инглии, в город приехала недавно. Может быть, здесь есть связь. Хотите, я приведу ее? Мы все быстро выясним.
— Нет! — рявкнул Глокта. — Нет. В этом нет необходимости. Ее брат когда-то был моим другом.
— Когда-то был…
— Не трогать ее, Секутор. Ты слышишь меня?
Практик пожал плечами:
— Как скажете, инквизитор, как скажете.
— Так я и говорю.
Повисла пауза.
— Значит, с торговцами шелком мы завязали, что ли? — спросил Секутор, и в голосе его прозвучала едва ли не тоска.
— Похоже, да. С ними покончено. Там больше ничего нет, разве что небольшие доделки.
— Довольно прибыльные доделки, я бы сказал.
— Я бы тоже так сказал, — кисло отозвался Глокта. — Однако его преосвященству кажется, что наши таланты лучше использовать в других областях. — «Например, в слежке за фальшивыми волшебниками». — Надеюсь, с твоей недвижимостью возле порта все в порядке?
Секутор пожал плечами.
— Не удивлюсь, если вам снова понадобится место подальше от любопытных глаз, — ответил он. — И оно по-прежнему к вашим услугам. За соответствующую плату. Ведь стыдно оставлять работу недоделанной.
«Он прав, — Глокта помедлил минуту, напряженно размышляя. — Это опасно. Архилектор сказал: дальше не копать. Очень опасно не повиноваться, и, однако, я чую — тут что-то есть. Ужасно раздражает, когда приходится оставлять такие хвосты, что бы ни говорил его преосвященство».
— Пожалуй, имеется еще одна вещь, — проговорил он.
— Вот как?
— Да, только надо действовать очень тонко. Ты что-нибудь знаешь о банках?
— Большие здания. Там людям дают деньги в долг.
Глокта сухо усмехнулся:
— Понятия не имел, что ты такой знаток. Так вот, один банк меня особенно интересует. Он называется «Валинт и Балк».
— Никогда о нем не слышал, но я могу поспрашивать.
— Только очень осторожно, Секутор, ты понял? Об этом не должен знать никто. Ни единая душа, слышишь?
— Да я сама осторожность, хозяин, спросите кого угодно! Осторожность — это я.
— Надеюсь, что так, Секутор. Надеюсь, что так.
«Иначе нам обоим не сносить головы».
Глокта полулежа втиснулся в амбразуру, опершись спиной о каменную стену и вытянув перед собой левую ногу — эту огненную топку пронзительной, пульсирующей боли. Он, разумеется, был готов к боли каждое мгновение каждого дня, но сейчас было что-то особенное, явно чересчур.
Каждый выдох вырывался через его одеревеневшие челюсти с хриплым стоном. Малейшее движение стало непосильной задачей. Он вспомнил, как маршал Варуз заставлял его бегать вверх и вниз по этой лестнице, когда готовил к турниру много лет назад.
«Я прыгал через три ступеньки, вверх и вниз, и даже не думал о них. А теперь — посмотрите на меня! Кто мог подумать, что дойдет до такого?»
По его трясущемуся телу потоком лился пот, из воспаленных глаз градом катились слезы, покрасневший нос сочился водянистой слизью.
«Столько воды льется из меня, а я тем временем умираю от жажды. Где здесь смысл?»
И был ли вообще смысл хоть в чем-то?
«А вдруг кто-то пройдет мимо и увидит меня в таком состоянии? Ужасный Глокта, бич инквизиции, лежит на заднице на подоконнике, едва способный шевелиться! Смогу ли я выдавить беспечную улыбку поверх застывшей маски страдания? Сделаю ли вид, что у меня все в порядке? Что я часто прихожу сюда — полежать возле лестницы? Или же я стану плакать и кричать, взывая о помощи?»
Но никто не появлялся. Он лежал, втиснутый в узкое пространство амбразуры, в четверти пути до верха Цепной башни. Его затылок опирался на холодные камни, дрожащие колени бы-ли подтянуты вверх.
«Занд дан Глокта, мастер-фехтовальщик, блестящий кавалерийский офицер — какое славное будущее открывалось перед тобой! Были времена, когда я мог бегать часами. Бегать и бегать, ничуть не уставая».
Он чувствовал, как струйка пота стекает по его спине.
«Зачем я делаю это? Зачем, черт побери, кому бы то ни было делать это? Я могу остановиться сегодня, прямо сейчас. Я могу пойти домой к матери. Но что потом? Что потом?»
— Инквизитор, как я рад, что вы пришли!
«Твое счастье, сволочь. А я вот не рад».
Глокта прислонился к стене на верхней площадке лестницы, царапая десны немногими остававшимися зубами.
— Они ждут внутри. Но там такой беспорядок…
Рука Глокты дрожала так, что конец трости выбивал дробь на каменном полу. Перед глазами плыло, веки подергивались. Стражник казался смутным, расплывчатым пятном.
— С вами все в порядке? — спросил солдат.
Он нависал над Глоктой, протягивая к нему руку. Глокта поднял голову.
— Открой мне чертову дверь, болван!
Стражник отскочил, поспешно подбежал к двери и распахнул ее. Тело Глокты жаждало покоя — лечь навзничь и затихнуть! — но он заставил себя распрямиться. Потом заставил себя сделать шаг, выровнять дыхание, расправить плечи, высоко поднять голову — и царственно прошествовал мимо охранника, хотя боль терзала его. Однако от зрелища, открывшегося за дверью, его показное самообладание чуть не сорвалось.
«Еще вчера здесь были одни из лучших покоев в Агрионте! Сюда помещали самых высокочтимых гостей, самых важных иностранных сановников. Так было вчера».
В одной из стен — там, где должно находиться окно, — зияла огромная дыра, а через нее виднелось небо, ослепительно яркое после полутемной лестницы. Одна секция потолка обвалилась, сломанные балки и пласты штукатурки свисали вниз, в комнату. Пол усеивали осколки стекла и камня, рваные клочья яркой ткани. Антикварная мебель разбита на куски, обломанные концы почернели и обуглились, как от огня. Лишь одно кресло, половина стола и высокий изукрашенный кувшин, необъяснимо целый посреди заваленного мусором пола, избегли всеобщего разрушения.
В центре этих драгоценных руин стоял весьма смущенный юноша болезненного вида. Когда Глокта показался в дверях и стал пробираться через обломки, он поднял голову и нервно пробежал языком по губам: ему было явно не по себе.
«Есть ли на свете человек, более похожий на мошенника?»
— Э-э… доброе утро…
Пальцы юноши нервно теребили мантию — громоздкую хламиду, вышитую мистическими символами.
«И разве не очевидно, что ему в такой одежде неудобно? Если это ученик волшебника, то я — император Гуркхула!»
— Я Глокта, из инквизиции его величества. Меня послали расследовать это… прискорбное дело. Я ожидал увидеть кого-то постарше.
— Ах да, простите! Мое имя Малахус Ки, — забормотал молодой человек. — Я ученик великого Байяза, первого из магов, мастера высокого искусства, наделенного…
«На колени! На колени передо мной! Я могучий император Гуркхула!»
— Малахус Ки? — грубо оборвал его Глокта. — Ты что, из Старой империи?
— Ну да. — Лицо юноши немного просветлело при этом вопросе. — А разве вы знаете мою…
— Нет. Совсем не знаю.
Бледное лицо вновь померкло.
— Прошлой ночью ты находился здесь?
— Ну да. Я спал в соседней комнате. Боюсь, я толком ничего не видел…
Глокта воззрился на него пристальным немигающим взглядом, пытаясь понять, что он собой представляет. Ученик кашлянул и уставился в пол, словно прикидывал, с чего начать уборку.
«Неужели вот такое создание могло заставить архилектора нервничать? Убогий актеришка. Держится как мелкий жулик».
— Однако хоть кто-то что-нибудь видел?
— Да, э-э… Мастер Девятипалый, я полагаю…
— Девятипалый?
— Да, он наш спутник, северянин. — Юноша опять просиял. — Он знаменитый воин, боец, принц своего…
— Ты из Старой империи. Он с Севера. Какая у вас разношерстная компания!
— О, да, ха-ха-ха! Действительно, можно сказать…
— Где сейчас мастер Девятипалый?
— Он, кажется, еще спит. Ну-у… Я, конечно, мог бы его разбудить…
— Да, не сделаешь ли одолжение? — Глокта постучал тростью об пол. — Взбираться сюда для меня высоковато, и я предпочел бы, чтобы мне не пришлось повторять это позже.
— О, конечно… простите!
Юноша поспешно кинулся к одной из дверей, и Глокта отвернулся, делая вид, будто рассматривает зияющую дыру в стене. На самом деле он корчил мучительные гримасы и кусал губы, чтобы не завыть, как больной ребенок. Он ухватился свободной рукой за образовавшийся каменный выступ и стиснул его изо всех сил.
Когда приступ миновал, Глокта начал внимательно изучать повреждения. Даже на этой высоте стена имела толщину в добрых четыре фута. Она была сложена из больших валунов, скрепленных цементом, и облицована тесаными каменными блоками. Чтобы пробить в ней такую брешь, потребовался бы камень, пущенный из очень мощной катапульты, или бригада хороших рабочих, которая бы работала день и ночь на протяжении недели.
«Огромная осадная машина или группа рабочих, без сомнения, привлекли бы внимание охраны. Тогда как же это сделано?»
Глокта прошелся пальцами по обломанным камням. До него доходили слухи, будто далеко на юге придумали нечто вроде взрывающегося порошка.
«Могла ли щепотка такого порошка сотворить подобное?»
Дверь отворилась. Глокта обернулся и увидел огромного детину: тот перешагнул порог, нагнув голову под низкой притолокой и на ходу неторопливо застегивая могучими руками рубашку. Его медлительность походила на задумчивость.
«Он мог бы двигаться быстро, но пока не видит в этом смысла».
Волосы северянина лежали спутанной массой, бесформенное лицо покрывали безобразные шрамы. Средний палец на левой руке отсутствовал.
«Поэтому и Девятипалый. Какая богатая фантазия!»
— Проспали?
Северянин кивнул.
— В вашем городе для меня слишком душно — не могу заснуть ночью, зато потом долго сплю днем.
Нога Глокты пульсировала, спина ныла, шея была твердой, как сухая ветка. Лишь ценой огромного усилия он скрывал свои мучения. Сейчас инквизитор отдал бы все на свете за то, чтобы рухнуть в единственное неповрежденное кресло и кричать от боли вволю.
«Но я должен стоять и обмениваться бессмысленными словами с этими шарлатанами».
— Не могли бы вы объяснить мне, что здесь произошло?
Девятипалый пожал плечами.
— Ночью я захотел отлить. Вышел и увидел, что в комнате кто-то есть.
Разговаривал он весьма свободно, даже если содержание речей было не вполне приличным.
— Вы видели, кто был этот «кто-то»?
— Нет. Здесь была женщина — вот все, что я увидел.
Он задвигал плечами, явно испытывая неловкость.
— Женщина, вот как? — «История с каждой секундой становится все более нелепой». — Может быть, что-то еще? Не удастся ли нам сузить поле нашего расследования немного больше, чем до половины населения земли?
— Было холодно. Очень холодно.
— Холодно?
«Ну разумеется, почему бы нет? Хотя стояла одна из самых жарких ночей в году».
Глокта долго смотрел северянину в лицо, и тот отвечал на его взгляд. Спокойные, глубоко посаженные темно-синие глаза.
«Нет, он не идиот. Может быть, он и кажется человекоподобной обезьяной, но разговаривает как разумный человек. Он думает, прежде чем говорить, и говорит не больше, чем требуется. Опасный человек».
— Что за дела у вас в нашем городе, мастер Девятипалый?
— Я пришел вместе с Байязом. Если вы хотите знать о его делах, можете спросить у него. Я, честно говоря, о них ничего не знаю.
— Так значит, он вам платит?
— Нет.
— Вы последовали за ним из преданности?
— Не совсем.
— Но вы его слуга?
— Нет, вовсе нет. — Северянин неторопливо поскреб щетину на подбородке. — Вообще-то я не знаю, кто я.
«Большой безобразный лгун — вот кто ты. Но как это доказать?»
Глокта махнул тростью, указывая на разоренную комнату:
— Каким образом вашему ночному гостю удалось причинить столько разрушений?
— Это сделал Байяз.
— Байяз? Но как?
— Он называет это искусством.
— Искусством?
— Низшая магия необузданна и рискованна, — затянул ученик высокопарным речитативом, словно то, что он говорил, было ужасно важным, — ибо она исходит с Другой стороны, а черпать силу из нижнего мира чревато опасностью. Маг укрощает магию знанием, и так творит высокое искусство, но подобно кузнецу или…
— Другая сторона? — резко переспросил Глокта, прервав поток бессмыслицы, изливавшийся из уст юного дурака. — Нижний мир? Ад, ты хочешь сказать? Магия? Вы обучены какой-нибудь магии, мастер Девятипалый?
— Я? Нет! — Северянин засмеялся. Немного подумал и добавил, словно это только сейчас пришло ему в голову: — Но я могу разговаривать с духами.
— С духами, вот как? — «О нет, только не это!» — Возможно, они смогли бы сказать нам, кто вторгся сюда прошлой ночью?
— Боюсь, вряд ли. — Девятипалый печально покачал головой, то ли не заметив сарказма Глокты, то ли не считая нужным обращать на него внимание. — В таком месте их больше не осталось. Здесь они спят, и спят уже давно.
— Ах да, ну конечно. — «Всем духам уже давно пора баиньки… Ладно, я устал от этой чепухи». — Ты пришел от Бетода?
— Можно сказать и так.
Теперь удивился Глокта. Он ожидал резкого вдоха, бегающих глаз, торопливой попытки соврать, но не столь откровенного признания. Девятипалый, однако, и не моргнул.
— Я когда-то был его поединщиком, — пояснил он.
— Поединщиком?
— Да, я бился за него в десяти поединках.
Глокта с трудом подыскивал слова:
— И вы побеждали?
— Да, мне везло.
— Вы, разумеется, отдаете себе отчет в том, что Бетод вторгся в пределы Союза?
— Да уж. — Северянин вздохнул. — Мне надо было прикончить этого гада много лет назад, но я был молод и глуп. А теперь я сомневаюсь, что мне выпадет еще один случай — так уж все устроено. Надо… как там это называется?
— Смотреть правде в глаза, — подсказал Ки.
Глокта сдвинул брови. Мгновение назад ему казалось, что он вот-вот извлечет смысл из этой чепухи. Но то мгновение куда-то ускользнуло, и смысла стало еще меньше, чем когда-либо. Инквизитор воззрился на Девятипалого, но не сумел прочесть на изрезанном шрамами лице никаких ответов. Только новые вопросы.
«Разговаривает с духами? Дрался на поединках за Бетода, хотя является его врагом? Таинственная женщина напала на него среди ночи? И он даже не знает, зачем находится здесь? Умный лжец смешивает ложь с правдой, а этот навыдумывал столько, что я не знаю, с чего начинать».
— Ага, у нас гость!
В комнату вошел пожилой человек, коренастый и крепко сложенный, с короткой седой бородкой. Он энергично тер лысую голову куском ткани.
«Значит, вот это и есть Байяз».
Маг упал в уцелевшее кресло; в его движениях не было ни капли той величавости, какую можно ожидать от значительной исторической фигуры.
— Я должен принести извинения. Не мог удержаться и не воспользоваться ванной. Здесь отличная ванная. Я моюсь каждый день с тех пор, как мы прибыли сюда, в Агрионт. Я настолько пропитался дорожной пылью, что прямо-таки вцепился в возможность снова стать чистым! — проговорил старик и провел ладонью по своему безволосому черепу.
Глокта мысленно сопоставил его черты со статуей Байяза в аллее Королей.
«Что ж, сходство не кажется поразительным. В этом нет никакой внушительности, к тому же он гораздо ниже ростом. Дайте мне час, и я наберу пяток стариков, которые выглядят более убедительно. Даже если бы я поработал с бритвой над архилектором Сультом, у меня получилось бы лучше. — Глокта взглянул на блестящую лысину старика. — Интересно, ему приходится брить ее каждое утро?»
— А вы кто будете? — спросил самозваный Байяз.
— Инквизитор Глокта.
— А, один из инквизиторов его величества! Большая честь!
— О нет, это для меня большая честь познакомиться с вами. Ведь вы, в конце концов, не кто иной, как легендарный Байяз, первый из магов.
Старик внимательно посмотрел на него колючими, жесткими зелеными глазами.
— «Легендарный» будет, пожалуй, чересчур, но я действительно Байяз.
— Ваш спутник, мастер Девятипалый, как раз описывал мне события прошлой ночи. Весьма красочная история. Он заявляет, что именно вы были причиной… всего этого.
Старик фыркнул:
— У меня нет привычки привечать незваных гостей.
— Я вижу.
— Увы, покои тоже пострадали. По моему опыту, в таких случаях следует действовать быстро и решительно. А обломки можно собрать и позже.
— Разумеется. Простите мое невежество, мастер Байяз, но как именно произведены эти повреждения?
Старик улыбнулся:
— Надеюсь, вы понимаете, что мы не делимся тайными знаниями ордена с кем попало. А ученик, боюсь, у меня уже есть. — Он указал на растерянного юношу.
— Да, мы познакомились. Но тогда, может быть, объясните по-простому, чтобы я понял?
— Вы назвали бы это магией.
— Магией. Понимаю…
— Именно. В конце концов, именно этим мы, маги, более всего и известны.
— Хм-м… Полагаю, вы будете так любезны и покажете мне что-нибудь?
— О нет, нет! — Так называемый «волшебник» удовлетворенно рассмеялся. — Я не занимаюсь фокусами.
«Этого старого болвана, как и северянина, раскусить нелегко. Дикарь говорит с трудом, а этот болтает напропалую, но ничего не объясняет».
— Я должен признаться, что пребываю в некотором недоумении относительно того, как ваш ночной посетитель проник внутрь. — Глокта огляделся по сторонам, словно выискивал способы войти в комнату. — Охранник ничего не видел. Значит, остается окно.
Глокта осторожно прошаркал к дыре и выглянул наружу. Прежде там находился маленький балкончик, но теперь на его месте торчали лишь несколько каменных обломков. Дальше стена гладко и отвесно шла вниз до самой воды, поблескивавшей далеко-далеко.
— Взобраться сюда непросто, особенно в платье. Задача практически невозможная, не так ли? По вашему мнению, каким образом той женщине удалось все проделать?
Старик опять фыркнул:
— Не хотите ли вы, чтобы я делал за вас вашу работу? Может быть, она вылезла из очка уборной! — Северянина, казалось, очень обеспокоило это предположение. — Почему бы вам не поймать ее и не допросить? Разве не для этого вы здесь?
«Трогательно, трогательно! И как отлично сыграно! Изображает оскорбленную невинность настолько убедительно, что почти заставил меня поверить в эту белиберду. Почти, но не до конца».
— В этом и заключается проблема. Нет никаких следов вашего таинственного посетителя. Тела не обнаружили. Есть обломки дерева, части мебели, камни из стены — все это разлетелось по улице внизу. Но ничего, что говорило бы о ночном госте, кем бы он ни был!
Старик пристально посмотрел на Глокту, и между его бровями залегла глубокая складка.
— Возможно, тело сгорело дотла, — ответил он. — Возможно, оно распалось на слишком мелкие частицы или вообще испарилось. Магия не всегда действует точно или предсказуемо, даже в руках мастера. Такие вещи случаются. Очень часто. Особенно когда я раздражен.
— Но я все же рискну вызвать ваше раздражение. Мне пришла в голову мысль, что вы, возможно, вовсе не являетесь Байязом, первым из магов.
— Вот как? — Кустистые брови старика сошлись вместе.
— И я должен принять во внимание вероятность того…
В комнате разлилась напряженная тишина.
— … что вы просто самозванец.
— То есть мошенник? — резко уточнил самозваный маг.
Бледный юноша вжал голову в плечи и тихо попятился к стене.
Глокта внезапно почувствовал себя совершенно одиноким посреди заваленного обломками круга — одиноким и неуверенным в себе. Но он упрямо продолжал:
— Мне пришло в голову, что происшествие могло быть разыграно специально для нас. Демонстрация магических способностей весьма уместна для вашей роли.
— Уместна? — прошипел лысый старик, и его голос зазвучал необычайно громко. — Уместна, говорите? Было бы уместно, если бы мне дали спокойно спать по ночам! Было бы уместно, если бы я сейчас сидел в своем старом кресле в закрытом совете! Было бы уместно, если бы люди принимали мои слова как закон, как это было раньше, а не задавали мне идиотских вопросов!
Сходство со статуей в аллее Королей внезапно стало гораздо более явным. Теперь все проявилось: и властно нахмуренный лоб, и презрительная усмешка, и угроза страшного гнева. Слова старика навалились на Глокту огромной тяжестью, затрудняли его дыхание, угрожали поставить на колени, врезались в череп — и оставляли за собой беспокойную крупицу сомнения. Глокта взглянул на зияющую дыру в стене.
«Порошок? Катапульта? Бригада рабочих? А нет ли более простого объяснения?»
Мир словно пришел в движение вокруг него, как было несколькими днями раньше в кабинете архилектора: ум принялся переворачивать отдельные кусочки, раскладывать их порознь, снова собирать воедино…
«Что, если они попросту говорят правду? Что, если… Нет!»
Глокта усилием воли отверг эту идею. Он поднял голову и наградил старика презрительной усмешкой.
«Стареющий актер с выбритой головой и убедительной манерой держаться, ничего больше».
— Если вы тот, кем себя называете, вам нечего бояться ни моих вопросов, ни своих ответов.
Губы старика растянулись в усмешке, и странное давление внезапно пропало.
— Вашу искренность, инквизитор, весьма приятно видеть. Не сомневаюсь, вы приложите все усилия, чтобы доказать свою теорию. Желаю вам удачи. Мне, как вы сказали, действительно нечего бояться. Я лишь попросил бы вас обзавестись какими-либо доказательствами моего мошенничества, прежде чем беспокоить нас снова.
Глокта напряженно поклонился.
— Постараюсь так и сделать, — ответил он и направился к двери.
— И еще одно! — окликнул его старик, оглядываясь на дыру в стене. — Нельзя ли подыскать для нас другое помещение? Теперь здесь слишком дует.
— Я прослежу за этим.
— Прекрасно. Может быть, где-нибудь, где поменьше ступенек? Эти проклятые лестницы черт знает как действуют на мои колени.
«Да ну? Хоть в этом мы единодушны».
Глокта в последний раз окинул взором троицу. Лицо лысого старика было непроницаемым, как стена. Долговязый юноша тревожно поднял голову и тут же отвел взгляд. Северянин все еще хмурился, поглядывая на дверь уборной.
«Шарлатаны, самозванцы, шпионы… Но как доказать это?»
— Всего доброго, господа.
И Глокта захромал к лестнице со всем достоинством, какое только мог в себе найти.
Джезаль соскреб с челюсти последние светлые волоски и вымыл бритву в тазике. Затем протер ее тряпицей, закрыл и бережно положил на стол, любуясь тем, как солнечный свет играет на перламутровой ручке.
Он промокнул лицо, а потом — это был его самый любимый момент на протяжении дня — посмотрел на свое отражение в зеркале. Это дорогое зеркало, недавно привезенное из Виссерина, подарил ему отец: светлый гладкий стеклянный овал в резной оправе из темного дерева. Подходящая рама для привлекательного молодого человека, беззаботно смотревшего с той стороны стекла. Честно говоря, слова «привлекательный» было недостаточно.
— Знаешь, да ты просто красавчик! — сказал Джезаль самому себе, улыбаясь и проводя пальцами по гладкой коже подбородка.
И как хорош был этот подбородок! Джезалю часто говорили, что это лучшая черта его внешности. Хотя и остальные не хуже. Он повернулся вправо, потом влево, желая как следует насладиться видом своего величественного подбородка: не слишком тяжелый, не слишком жестокий, но и не слишком хрупкий; ничего женственного или слабого. Вне всяких сомнений, это подбородок настоящего мужчины, но с небольшой ямочкой. Говорит о силе и авторитете и в то же время — о чувствительности и рассудительности. У кого еще на свете увидишь столь совершенные черты? Разве что у какого-нибудь короля или легендарного героя. Подбородок благородного человека видно сразу. У простолюдина такого не может быть.
Скорее всего, это передалось по материнской линии, предположил Джезаль. У отца подбородок довольно вялый. Да и у братьев тоже, если подумать. Можно даже пожалеть их: Джезалю досталась вся фамильная красота.
— И большая часть таланта, — радостно пробормотал он сам себе.
С некоторой неохотой он отвернулся от зеркала и прошел в гостиную, натягивая рубашку. Сегодня надо выглядеть наилучшим образом. Эта мысль заставила Джезаля нервно поежиться; мелкая дрожь зародилась где-то в районе желудка, проползла вверх по дыхательным путям и угнездилась в горле.
К этому времени ворота, должно быть, уже открыли. Нескончаемый людской поток втекал в Агрионт, зрители занимали места на огромных деревянных подмостках, выстроенных на площади Маршалов. Тысячи людей — и значительных, и совершенно ничтожных. Они уже собирались — кричали, толкались, возбужденные, ожидающие… его. Джезаль кашлянул и постарался отбросить эту мысль. Из-за нее он уже полночи провел без сна.
Он подошел к столу, где стоял поднос с завтраком, рассеянно ухватил двумя пальцами сосиску, откусил и принялся жевать без всякого удовольствия. Потом сморщился и положил ее обратно на блюдо — сегодня у него совершенно не было аппетита. Он как раз вытирал пальцы о скатерть, когда вдруг заметил, что на полу возле двери что-то лежит. Клочок бумаги. Он нагнулся, поднял его, развернул… Одна строчка, написанная четким аккуратным почерком:
— Проклятье, — пробормотал Джезаль.
Не веря глазам, он перечитывал записку снова и снова, а потом сложил бумажку в несколько раз и нервно огляделся по сторонам. Ему на ум приходила только одна «А». В последние несколько дней он задвинул ее в дальний угол сознания, поскольку проводил все свободное время на тренировках. Однако стоило ему получить записку — и она мгновенно вышла на первый план.
— Проклятье!
Он снова развернул записку и перечитал: «Встречаемся сегодня вечером». При этих словах Джезаль не мог не испытать удовлетворения, понемногу переросшего в совершенно явный жар удовольствия. Он расплылся в дурацкой ухмылке. Тайное свидание под покровом темноты? Его кожу покалывало от возбуждения при мысли об этом. Однако тайны рано или поздно раскрываются. Что будет, если обо всем узнает ее брат? Джезаль ощутил новый всплеск нервозности. Он сжал клочок бумаги в пальцах, уже готовый разорвать его, но в последний момент все же сложил записку и сунул в карман.
Шагая по туннелю, он издалека услышал шум толпы. Необычный раскатистый гул исходил, казалось, от самих камней. Джезаль, разумеется, уже слышал его прежде, когда присутствовал среди зрителей на прошлогоднем турнире. Но тогда у него при этом звуке не выступал пот и не переворачивались внутренности. Быть частью публики или частью самого зрелища — между этими состояниями лежит целый мир.
Он немного замедлил шаг, потом остановился, закрыл глаза и прислонился к стене, слушая гул толпы в ушах. Он глубоко дышал и пытался взять себя в руки.
— Не бойся, я очень хорошо понимаю, что ты сейчас чувствуешь. — Джезаль почувствовал на плече успокаивающую руку Веста. — В первый раз я чуть не сбежал. Но все это исчезнет, как только ты вытащишь клинок из ножен, поверь мне.
— Да, — пробормотал Джезаль, — да, конечно.
Он сомневался, что Вест действительно так понимает его чувства. Да, майор когда-то принимал участие в паре турниров, но вряд ли у него при этом намечалось тайное свидание с сестрой своего лучшего друга в тот же самый вечер. Джезаль задал себе вопрос: был бы Вест столь же внимателен к нему, если бы знал содержание письма в его нагрудном кармане? Едва ли.
— Пора идти. Не то они начнут без нас.
— Да уж, — пробормотал Джезаль.
Он в последний раз набрал в грудь воздуха, открыл глаза и с силой выдохнул. Затем оторвался от стены и быстро двинулся вперед по туннелю. Внезапно капитана охватил прилив паники — где его клинки? Он в отчаянии поискал их глазами, потом облегченно вздохнул: он нес оружие в руке.
В зале возле выхода на площадь собралась немалая толпа — тренеры, секунданты, друзья, члены семей и просто любопытствующие. Впрочем, участники турнира выделялись с первого взгляда: пятнадцать молодых людей крепко сжимали клинки. Волнение было разлито в воздухе и весьма заразительно. Повсюду, куда бы ни посмотрел Джезаль, его взгляд встречал бледные нервные лица, потные лбы, тревожные бегающие глаза. Общее напряжение усиливал гул толпы, зловеще громкий за закрытой двустворчатой дверью в дальнем конце помещения, нарастающий и затихающий, словно штормовое море.
Лишь один человек казался совершенно спокойным. В стороне от остальных он прислонился к стене, опершись одной ногой об оштукатуренную поверхность, откинул голову и разглядывал собравшихся из-под приоткрытых век. Большинство участников турнира были гибкими, жилистыми, атлетически сложенными; но этот человек не походил на них. Он был крупным и массивным, с обритыми до черной щетины волосами, с мощной толстой шеей и могучей выступающей челюстью. Это челюсть простолюдина, подумалось Джезалю, но простолюдина огромного, сильного и опасного. Джезаль принял бы здоровяка за чьего-то слугу, если бы не пара клинков в его опущенной руке.
— Горст, — шепнул Вест на ухо капитану.
— Ха! По мне, он больше похож на работягу, чем на фехтовальщика.
— Может, и так, но внешность обманчива.
Гул толпы начал затихать, и в зале тоже все замолчали. Вест приподнял брови и прошептал:
— Обращение короля.
— Друзья мои! Соотечественники! Сограждане Союза! — донесся звучный голос, хорошо слышный даже сквозь массивные двери.
— Хофф, — фыркнул Вест. — Даже здесь он занимает место короля! Почему он попросту не наденет корону и не покончит с этим?
— Месяц назад, — зычно ревел вдалеке лорд-камергер, — мои коллеги из закрытого совета выдвинули вопрос… а стоит ли вообще проводить турнир в этом году?
В толпе послышались свист и выкрики буйного неодобрения.
— Вопрос справедливый, — крикнул Хофф, — поскольку идет война! Смертельная битва на Севере! Свобода, которой мы так дорожим, права, которые заставляют весь мир завидовать нам, самый наш образ жизни — все поставлено под угрозу этими дикарями!
Сквозь собравшуюся в зале толпу пробирался служитель, отделяя участников турнира от их родственников, тренеров и друзей.
— Ну что ж, удачи! — сказал Вест, хлопая Джезаля по плечу. — Увидимся снаружи.
Во рту у Джезаля пересохло, и он сумел лишь кивнуть.
— Этот вопрос задавали храбрые люди! — гремел гулкий голос Хоффа из-за дверей. — Мудрые люди! Истинные патриоты! Мои верные друзья из закрытого совета! И я понимал, почему они думали, что в этом году турнир проводить не нужно. — Долгая пауза. — Но я сказал им: нет!
Взрыв безумного восторга.
— Нет! Нет! — вопила толпа.
Джезаля вместе с другими участниками призвали встать в шеренгу по два — восемь пар. Слушая размеренную речь лорд-камергера, он продолжал беспокоиться о своих клинках, хотя и проверил их уже двадцать раз.
— Нет, сказал я им! Допустим ли мы, чтобы эти варвары, эти животные с ледяного Севера попирали наш образ жизни? Допустим ли мы, чтобы маяк свободы среди тьмы остального мира угас? Нет, сказал я им! Наша свобода не продается ни за какую цену! На это, мои друзья, мои соотечественники, мои сограждане — на это вы можете рассчитывать! Мы победим!
Снова океанская волна одобрения. Джезаль сглотнул и нервно покосился вбок: рядом стоял Бремер дан Горст. У здоровенного паскудника хватило наглости подмигнуть ему, ухмыляясь, словно у него нет ни единой заботы.
— Чертов идиот, — пробормотал Джезаль, однако позаботился о том, чтобы его губы при этом не шевелились.
— Итак, друзья мои, — послышались заключительные вопли Хоффа, — какой случай позволит нам лучше, чем сейчас, когда мы стоим на самом краю опаснейшей пропасти, прославить умение, мощь и отвагу храбрейших сынов нашего отечества? Мои сограждане, мои соотечественники — я представляю вам участников турнира!
Тяжелые двери распахнулись настежь, и рев толпы ворвался в зал, заставляя дрожать потолочные балки. Внезапный, оглушительно громкий рев. Первая пара фехтовальщиков двинулась к выходу через арку, за ней вторая, потом третья. Джезаль был уверен, что не сойдет с места, бессмысленно озираясь вокруг, как испуганный кролик. Однако его ноги сами решительно шагнули вперед одновременно с Горстом, и каблуки отполированных до блеска сапог защелкали по плитам пола к высокому дверному проему.
Площадь Маршалов преобразилась. По ее периметру теперь стояли трибуны для публики, уходившие далеко назад и вверх. Они были переполнены людьми. Участники турнира вышли цепочкой в ущелье между этих утесов, направляясь к центру просторной арены; балки, поперечины и опоры трибун по обеим сторонам от них были подобны тенистому лесу. Впереди — казалось, что очень далеко, — виднелся размеченный фехтовальный круг: маленький клочок высохшей желтой травы посреди моря людей.
Внизу, в первых рядах, Джезаль различал лица богатых и благородных господ, одетых в свои лучшие одежды, заслоняющих глаза от яркого солнца. Они были светски безразличны к разыгрывавшемуся перед ними представлению. Немного дальше и выше фигуры зрителей виднелись уже не столь отчетливо, а наряды становились проще. Основная же часть огромной толпы сливалась в пестрое множество разноцветных клякс и точек, теснящихся по краям гигантской чаши. Простой народ всеми способами выражал возбуждение и восторг: они хлопали, кричали, вставали на цыпочки и махали руками. Сверху маячили верхушки самых высоких зданий, окружавших площадь. Стены и крыши возвышались над скоплением людей, словно острова в океане, их окна и лестницы были переполнены крошечными фигурками зрителей.
Джезаль моргнул при виде столь огромной толпы и невольно раскрыл рот. Часть его мозга осознала это — слишком малая часть, чтобы заставить рот закрыться. Джезаля затошнило. Проклятье! Конечно, надо было что-нибудь съесть, но теперь поздно. А если его вырвет прямо здесь, на глазах половины мира? Он снова ощутил приступ слепой паники. Где его клинки? Где они? Он держит их в руке. Толпа ревела, вздыхала и вскрикивала мириадами разных голосов.
Участники турнира стали отходить от круга. Не всем предстояло сражаться сегодня, большинство собирались просто наблюдать за поединками, как будто и без них не хватало зрителей. Они направились к переднему ряду, но Джезаль, к его великому сожалению, не пошел с ними. Его путь лежал к загородкам, где фехтовальщики готовились к схватке.
Он тяжело плюхнулся на скамью рядом с Вестом, закрыл глаза и вытер потный лоб, прислушиваясь к шуму беснующейся толпы. Все было слишком ярким, слишком громким, слишком подавляющим. Маршал Варуз стоял неподалеку, перегнувшись через бортик, и что-то кричал на ухо какому-то человеку. Джезаль уставился через арену на королевскую ложу в тщетной надежде успокоиться.
— Похоже, его величество король получает удовольствие от происходящего, — прошептал Вест.
— М-м…
Король уже успел погрузиться в глубокий сон, корона съехала набок и косо торчала на его голове. Джезаль вяло подумал о том, что произойдет, если она упадет совсем.
Кронпринц Ладислав тоже был здесь — как всегда разодетый и сияющий широчайшей улыбкой, словно зрители собрались исключительно ради него. Младший принц Рейнольт абсолютно не походил на своего брата: простой и серьезный, он озабоченно хмурился, глядя на впавшего в полубессознательное состояние отца. Королева сидела рядом с сыновьями, прямая как палка, с высоко поднятым подбородком. Она старательно делала вид, что августейший супруг в полном порядке, а самой ей не угрожает опасность внезапного и болезненного падения тяжелой короны к ней на колени. Взгляд Джезаля привлекла молодая женщина, расположившаяся между королевой и лордом Хоффом, — очень, очень красивая. Ее одежда была еще более дорогой и пышной, чем у Ладислава (если такое вообще возможно), а шею обвивало ожерелье из крупных бриллиантов, ярко сверкавших на солнце.
— Что это за дама? — спросил Джезаль.
— А, это принцесса Тереза, — вполголоса отвечал Вест. — Дочь великого герцога Орсо, владыки Талина. Она славится своей красотой, и, похоже, в кои-то веки слухи не обманывают.
— Я думал, в Талине не родится ничего хорошего.
— Да, я тоже такое слышал. Но ее можно счесть исключением, как по-твоему?
Джезаль сомневался в этом. Принцесса, несомненно, выглядела великолепно, но в ее глазах сверкала ледяная гордость.
— Думаю, королева намерена женить на ней принца Ладислава, — добавил майор.
Кронпринц перегнулся через свою мать, дабы развлечь принцессу туповатой шуткой, и тут же захохотал сам, в безудержном веселье хлопая себя по колену. Тереза отвечала скупой ледяной улыбкой, излучая презрение, ощутимое даже на расстоянии. Ладислав, впрочем, явно ничего не заметил, и Джезаль отвернулся от них. В центр арены тяжелым шагом направлялся высокий человек в красном камзоле. Арбитр.
— Пора, — пробормотал Вест.
Арбитр театральным жестом воздел руку с двумя поднятыми пальцами и медленно повернулся кругом, ожидая, пока стихнет шум.
— Сегодня вы станете свидетелями двух фехтовальных поединков! — провозгласил он.
Публика зааплодировала.
Арбитр поднял вторую руку, выбросив три пальца:
— Каждый поединок идет до трех касаний, то есть двух побед! — Он вскинул обе руки. — Четыре человека сразятся перед вами! Двое из них уйдут домой… с пустыми руками. — Арбитр позволил одной своей руке упасть и скорбно покачал головой.
Толпа вздохнула.
— Но двое пройдут в следующий тур!
Толпа одобрительно заревела.
— Готов? — спросил маршал Варуз, наклоняясь к плечу Джезаля.
Какой глупый вопрос, черт подери! А если он не готов? Что тогда? Отменить все? Прошу прощения, люди, но я не готов? Увидимся в следующем году? Однако Джезаль сумел лишь что-то неопределенно промычать в ответ.
— Настала пора, — прокричал арбитр, медленно поворачиваясь кругом в центре арены, — для нашего первого поединка!
— Куртку! — гаркнул Варуз.
— Ох! — Джезаль торопливо расстегнул пуговицы, стащил с себя куртку и принялся механически закатывать рукава рубашки.
Бросив взгляд вбок, он заметил, что его противник проделывает то же самое. Высокий худощавый юноша с длинными руками и неуверенными, слегка затуманенными глазами, на вид он вовсе не казался устрашающим противником. Джезаль заметил, что руки юноши слегка дрожали, когда он забирал у секунданта свои клинки.
— Ученик Сеппа дан Виссена и уроженец Ростода, что в Старикланде… — Арбитр сделал паузу для большего эффекта. — Куртис дан Бройя!
По площади прокатилась волна восторженных аплодисментов. Джезаль фыркнул. Эти глупцы готовы хлопать кому угодно!
Высокий юноша поднялся и решительно зашагал к месту схватки, сверкая клинками на солнце.
— Бройя! — повторил арбитр, в то время как этот долговязый идиот вставал на свою отметку.
Вест вытащил клинки Джезаля из ножен. Услышав их металлический звон, капитан снова почувствовал тошноту.
Арбитр еще раз показал рукой на участников турнира.
— И его сегодняшний противник! Офицер Собственных Королевских и ученик самого лорд-маршала Варуза! — Послышались редкие хлопки, и старый солдат расцвел довольной улыбкой. — Родом из Луфара в Срединных землях, но проживающий здесь, в Агрионте!.. Капитан Джезаль дан Луфар!
Новая волна аплодисментов, гораздо более громких, чем те, что достались на долю Бройя. На фоне общего гама послышался шквал коротких выкриков — люди называли цифры. На него делали ставки! Джезаль почувствовал новый прилив тошноты и медленно встал на ноги.
— Удачи! — Вест протянул Джезалю обнаженные шпаги эфесами вперед.
— Ему не нужна удача! — отрезал Варуз. — Этот Бройя — ничто! Просто следи за его атаками! Жми на него, Джезаль, жми!
Казалось, понадобилась целая вечность на то, чтобы добраться до круга короткой сухой травы. Гул толпы гремел в ушах Джезаля, но его сердце стучало еще громче. Он шел, вертя рукоятки клинков в потных ладонях.
— Луфар! — повторил арбитр, широко улыбаясь навстречу Джезалю.
Бессмысленные и неуместные вопросы проносились в его голове. Присутствует ли среди зрителей Арди? Волнуется ли она о том, состоится или нет их свидание сегодня вечером? Убьют ли его на войне? Откуда взялась посреди площади Маршалов трава для фехтовального круга? Джезаль посмотрел на Бройя. Интересно, тот так же паршиво себя чувствует?..
Толпа затихла. Тяжесть этого молчания давила на Джезаля, пока он занимал свое место возле отметки, покрепче упирал ноги в сухую землю. Бройя пожал плечами, тряхнул головой и поднял клинки. Джезалю очень сильно хотелось помочиться. А вдруг он обмочится прямо здесь? Большое темное пятно, расползающееся по штанам… Человек, обмочившийся на турнире. Ему этого никогда не забудут, даже если он проживет сотню лет.
— Начинайте! — прогремел арбитр.
Однако ничего не произошло. Противники по-прежнему стояли и глядели друг на друга, подняв клинки. У Джезаля зачесалась бровь. Он очень хотел почесать ее, но как? Его соперник облизнул губы, затем сделал осторожный шаг влево. Джезаль повторил его движение. Они настороженно кружили вокруг друг друга, мягко хрустели сапогами по сухой траве — и медленно, медленно сближались. И пока они сближались, мир для Джезаля сузился до расстояния, разделявшего концы их длинных клинков. Вот остался всего шаг. Теперь фут. Теперь лишь шесть дюймов между ними. Джезаль целиком сосредоточился на этих двух сверкающих точках. Три дюйма. Бройя сделал выпад — слабо! — и Джезаль отразил его без усилия.
Клинки тихо звякнули друг о друга, и — словно это был сигнал — площадь снова огласили крики. Сначала раздались отдельные восклицания:
— Прикончи его, Луфар!
— Да!
— Коли! Коли!
Но вскоре они растворились в нахлынувшем рокочущем гневном море толпы. Оно вздымалось и откатывало назад в согласии с тем, что происходило внутри круга.
Чем больше Джезаль смотрел на своего долговязого противника, тем быстрее рассеивалось его уныние. Нервозность понемногу ослабевала. Бройя неуклюже кольнул длинной шпагой, и Джезалю почти не пришлось двигаться. Бройя без особой уверенности нанес рубящий удар, и Джезаль легко парировал. Бройя сделал выпад — совсем неумелый, несбалансированный и слишком длинный. Джезаль шагнул в сторону и кольнул противника в ребра затупленным острием длинного клинка. Это оказалось так просто!
— Один в пользу Луфара! — крикнул арбитр, и по рядам прокатилась волна аплодисментов.
Джезаль улыбнулся, купаясь в восторге толпы. Варуз прав: этот олух не стоил того, чтобы из-за него беспокоиться. Еще одно касание — и он пройдет в следующий тур.
Он вернулся на позицию, и Бройя последовал его примеру, потирая ладонью ребра и с ненавистью глядя на Джезаля из-под насупленных бровей. Джезаль не испугался. Гневные взгляды помогают только тогда, когда ты хоть немного умеешь драться.
— Начинайте!
На этот раз они сошлись быстро и сразу же обменялись парой ударов. Противник Джезаля двигался невероятно медленно. Казалось, его клинки весили целую тонну. Бройя щупал воздух длинной шпагой, пытаясь использовать преимущество в дистанции и пришпилить Джезаля. Он почти не использовал короткий клинок, не говоря уж о том, чтобы координировать действия обоих. К тому же он начал задыхаться, а ведь они не профехтовали и двух минут! Тренировался ли вообще этот болван? Или на турнир берут кого попало с улицы? Джезаль отпрыгивал и танцевал вокруг соперника; Бройя шлепал следом за ним, настойчивый, но неумелый. Это начинало раздражать. Кому понравится сражаться с неровней? К тому же неуклюжесть этого болвана лишала Джезаля возможности блеснуть.
— Ну, давай же! — крикнул он.
Волна смешков прокатилась по рядам. Бройя заскрежетал зубами — и «дал». Он выложил все, что имел, но имел он не так уж много. Джезаль отмахивался от его слабых попыток атаковать, уворачивался, перетекал с одного края круга к другому, а его безмозглый противник тяжело переваливался следом, вечно на три шага позади. У него не было точности, не было скорости, не было мысли. Несколькими минутами раньше Джезаля ужасала перспектива сражаться с этим кретином; теперь он почти скучал.
— Ха! — выкрикнул он, внезапно переходя в атаку.
Его яростный удар застал соперника врасплох, выбил из равновесия и заставил неловко отступить на пару шагов. Толпа мгновенно ожила и одобрительно взревела. Джезаль провел укол, потом еще один. Бройя отчаянно пытался защититься, по-прежнему неустойчиво держась на ногах. Вот он пошатнулся, в последний раз попытался парировать удар, потом споткнулся, взмахнул руками, так что короткий клинок полетел в сторону, и вывалился за границу круга, приземлившись на ягодицы.
Толпа разразилась смехом, и Джезаль присоединился к нему. Поверженный болван действительно выглядел очень забавно, когда лежал на спине, задрав ноги кверху, похожий на перевернутую черепаху.
— Капитан Луфар победил! — взревел арбитр. — Два к нулю!
Смех публики перешел в овации. Бройя тем временем перевернулся на живот. Он выглядел так, будто был готов расплакаться. Осел. Джезаль шагнул к нему и протянул руку, самодовольно улыбаясь. Его побежденный соперник не принял предложенную помощь, тяжело поднялся с земли и наделил победителя взглядом враждебным и обиженным. Джезаль благодушно пожал плечами:
— Не моя вина, что ты такое дерьмо.
— Еще? — спросил Каспа, нетвердой рукой протягивая бутылку и глядя на него затуманенными выпивкой глазами.
— Нет, благодарю. — Джезаль мягко отвел бутылку в сторону, прежде чем Каспа успел ее наклонить.
Тот какое-то время смотрел на капитана в мутном замешательстве, потом повернулся к Челенгорму:
— Еще?
— Несомненно! — Здоровяк подвинул к нему свой бокал по неровной поверхности стола жестом, который говорил: «Я не пьян», — хотя было совершенно очевидно, что это не так.
Каспа наклонил бутылку, глядя на бокал сощуренными глазами, словно тот находился на огромном расстоянии отсюда. Джезаль наблюдал, как горлышко бутылки плавает в воздухе, затем дребезжит о край бокала. Сознавать неизбежность дальнейшего было почти мучительно: вино, разумеется, расплескалось по столу и залило Челенгорму колени.
— Да ты напился! — горестно воскликнул здоровяк.
Он нетвердо поднялся на ноги и стал отряхивать мундир огромными неловкими руками, а заодно перевернул табурет, на котором сидел. Немногочисленные посетители заведения наблюдали за их компанией с откровенным презрением.
— Несомненно! — хихикнул Каспа.
Вест на мгновение отвел взгляд от своего бокала и сказал:
— Вы оба напились.
— Но мы не виноваты! — Челенгорм нашарил свой табурет. — Это все он!
Он указал качающимся пальцем на Джезаля.
— Он победил! — булькнул Каспа. — Ты ведь победил, пр-рав-да? Ну вот, и мы теперь должны пр-раздновать!
Джезаль предпочел бы, чтобы они праздновали не так бурно. Пьянство начинало ему надоедать.
— Моя куз-зина Арисс тоже б-ла там — см-трела с начала до конца. Ты пр-роизвел на нее б-льшое впечатление. — Каспа обхватил рукой плечи Джезаля. — Знаешь, она просто пр-ротрясена… пр-ротр-ря… пр-ротр-рясена. — Он хлопал мокрыми губами в лицо Джезалю, пытаясь заставить их правильно выговорить слово. — Ты же знаешь, она оч-нь богатая, оч-чень. Пр-ротрясена.
Джезаль наморщил нос. Он не испытывал ни малейшего интереса к его полупрозрачной простушке-кузине, несмотря на все ее богатство; к тому же дыхание Каспы было несвежим.
— Хорошо, хорошо… прекрасно. — Он выпутался из лейтенантских объятий и отпихнул его от себя, не особенно стараясь быть вежливым.
— Итак, когда же начнется наше дельце на Севере? — требовательно спросил Бринт. Он говорил так, словно рвался в бой. — Надеюсь, скоро, чтобы вернуться домой до зимы. Да, майор?
— Ха! — хмыкнул Вест, нахмурясь. — Хорошо, если успеем хотя бы выступить до зимы, учитывая темпы сборов.
Бринт казался несколько озадаченным.
— Все равно я уверен, что мы зададим этим дикарям хорошую взбучку, — заявил он.
— З-зададим вз-збучку! — выкрикнул Каспа.
— Точно, — согласно кивнул Челенгорм.
Но Вест явно был не в настроении.
— Я сомневаюсь. Вы видели наших рекрутов? Некоторые едва могут ходить, не то что сражаться. Это просто позорище.
Челенгорм отмел его аргументы сердитым взмахом руки.
— Эти северяне — чертовы дикари, они просто шваль! — вскричал он. — Мы посадим их на задницы, как Джезаль сегодня посадил того идиота. Правда, Джезаль? Вернемся домой до зимы, все так говорят!
— А ты знаешь те края? — спросил Вест, наклоняясь к нему через стол. — Леса, горы, реки, и так без конца. Почти нет открытого пространства, чтобы сражаться. Почти нет дорог, чтобы перемещать войска. Прежде чем задать кому-то взбучку, надо сначала поймать его, не так ли? Вернемся домой до зимы! До следующей зимы, может быть. Если мы вообще вернемся.
Глаза Бринта расширились от ужаса:
— Ты серьезно?
— Да нет… Нет, ты прав. — Вест вздохнул и встряхнулся. — Конечно, мы выиграем. Нас ждут слава и продвижение по службе. Вернемся домой до зимы. Впрочем, на твоем месте я бы все же взял с собой теплый плащ. На всякий случай.
Воцарилось неловкое молчание. Вест хмурился, лицо его стало жестким; ему явно было не до веселья. Бринт и Челенгорм глядели озадаченно и угрюмо. Один лишь Каспа сохранил благодушие: прикрыв глаза, он качался на задних ножках своего кресла, в блаженном неведении относительно того, что происходит вокруг.
Да, праздник не задался.
Джезаль тоже чувствовал усталость, смятение и тревогу. Он думал о турнире, о войне… об Арди. Записка по-прежнему лежала у него в кармане. Он искоса взглянул на Веста, затем быстро отвел взгляд. Проклятье — Джезаль чувствовал себя виноватым! Он никогда прежде не испытывал подобного чувства, и оно ему совсем не нравилось. Если не ходить на встречу с Арди, он будет винить себя за то, что оставил ее в одиночестве. А если пойти — за то, что нарушил данное Весту слово. Хорошенькая дилемма. Джезаль покусал ноготь большого пальца. Что за чертовщина происходит у него с этой проклятой семьей?
— Ну хорошо, — резко проговорил Вест, — мне пора. Завтра рано вставать.
Бринт что-то промычал в ответ.
— Ладно, — сказал Челенгорм.
Вест посмотрел Джезалю прямо в глаза:
— Могу я перекинуться с тобой словечком?
Он выглядел серьезным, мрачным, даже гневным. Сердце Джезаля подпрыгнуло. Вдруг Вест узнал про записку? Вдруг Арди сказала ему? Майор повернулся спиной к столу и направился в тихий угол. Джезаль в отчаянии огляделся по сторонам в поисках выхода.
— Джезаль! — позвал его Вест.
— Да-да, иду!
Он с величайшей неохотой поднялся и двинулся к другу с самой, как он надеялся, невинной улыбкой. Может быть, это все же что-то другое, не имеющее отношения к Арди. Пожалуйста, пусть это будет что-нибудь другое!
— Я не хочу, чтобы об этом знал кто-то еще… — Вест оглянулся по сторонам, удостоверяясь, что на них никто не смотрит.
Джезаль сглотнул. Сейчас он в любой момент мог получить удар по лицу. Его еще ни разу не били по лицу — во всяком случае, всерьез. Как-то раз одна девушка дала ему довольно крепкую пощечину, но это вряд ли считалось. Он подготовился, сжал зубы и слегка сморщился.
— Берр назначил срок, — проговорил Вест. — У нас осталось четыре недели.
Джезаль уставился на него:
— Что?
— До погрузки на корабли.
— На корабли?
— Ну да. В Инглию.
— Ах да… Конечно, в Инглию! Ты сказал, четыре недели?
— Я подумал, тебе следует об этом знать. Ты так занят с этим турниром… Надо, чтобы у тебя было время приготовиться. Однако держи эти новости при себе.
— Да, безусловно. — Джезаль вытер вспотевший лоб.
— С тобой все в порядке? Ты выглядишь бледным.
— Нет, все нормально. — Он перевел дух. — Сам понимаешь, эта суета, фехтование и… прочее…
— Не волнуйся, ты сегодня отлично выступил. — Вест хлопнул его по плечу. — Но тебе предстоит сделать гораздо больше. Чтобы стать чемпионом, надо выиграть еще три схватки, одна другой тяжелее. Не позволяй себе лениться, Джезаль. И слишком сильно напиваться! — бросил он через плечо, уже поворачиваясь к двери.
Джезаль испустил глубокий вздох облегчения и повернулся к столу, за которым сидели остальные офицеры. Его нос не пострадал.
Как только Вест ушел, подал голос Бринт.
— Какого черта все это значило? — забормотал он. — То есть я имею в виду… ладно, я знаю, он герой и все такое… но черт побери… я бы сказал…
Джезаль поглядел на него сверху:
— И что бы ты сказал?
— Вести такие разговоры — это… это пораженчество! — Вино придавало ему храбрости, он все больше возбуждался. — Это… то есть я хочу сказать… это просто трусость — так говорить, вот что это такое!
— Послушай, Бринт, — резко сказал Джезаль, — Вест сражался в трех настоящих битвах, он первым прошел сквозь брешь при Ульриохе! Может, он и не дворянин, но он чертовски храбрый парень! К тому же он опытный офицер, он знает Инглию и его ценит маршал Берр! А что умеешь ты, Бринт? — Джезаль скривил губу. — Проигрывать в карты и опустошать бутылки с вином?
— По мне, так человеку больше ничего и не надо, — нервно засмеялся Челенгорм, стараясь сгладить напряжение. — Еще вина! — заревел он.
Джезаль рухнул на табурет. Пирушка была невеселой еще до того, как ушел Вест, а теперь и подавно. Бринт угрюмо молчал. Челенгорм покачивался на табурете. Каспа крепко спал, поло-жив щеку на мокрую столешницу и всхрапывая.
Джезаль осушил свой бокал и оглядел их бессмысленные лица. Черт побери, ему было скучно! Он лишь сейчас начал осознавать, что разговоры пьяных интересны только пьяным. От нескольких выпитых бокалов вина зависит, покажется ли тебе человек веселым собеседником или невыносимым кретином. Джезаль подумал: неужели он сам в пьяном виде так же зануден, как Каспа, Челенгорм или Бринт?
Глядя на последнего дурачка, Джезаль усмехнулся. «На месте короля, — подумал он, — я бы казнил за скучные разговоры. По крайней мере, надолго сажал бы в тюрьму».
Он поднялся с места. Челенгорм воззрился на него.
— Ты чего? — спросил он.
— Пойду отдыхать, — резко отозвался Джезаль. — Завтра тренировка. — Он едва сдерживался, чтобы не броситься бегом.
— Но ты же победил! Разве не хочешь отпраздновать?
— Это лишь первый тур. Впереди еще три поединка, и каждый новый противник будет сильнее того олуха, которого я побил сегодня.
Джезаль взял свою куртку со спинки стула и набросил ее на плечи.
— Ну, как хочешь, — сказал Челенгорм и шумно отхлебнул из бокала.
Каспа на мгновение оторвал голову от стола. Его волосы, вымокшие в пролитом вине, с одной стороны прилипли к черепу.
— Уж-же ух-ходишь? — выговорил он.
— Угу, — буркнул Джезаль, повернулся и пошел к выходу.
Снаружи вдоль улицы задувал холодный ветер, и он почувствовал себя совсем трезвым. Мучительно трезвым. Ему было жизненно необходимо поговорить с кем-то умным, но где найти такого человека в столь поздний час? В голову приходило только одно.
Джезаль вытащил из кармана записку и перечитал ее при тусклом свете, падавшем из окон таверны. Если поспешить, можно еще успеть. Он медленно двинулся в сторону Четырех углов. Он хочет поговорить, и все. Ему нужен кто-нибудь, с кем можно поговорить…
Нет. Он заставил себя остановиться. Может ли он всерьез утверждать, что хочет быть ей просто другом? Дружба между мужчиной и женщиной — так называют отношения, когда мужчина долгое время преследует женщину, но ничего не может добиться. Нет, это его не интересует.
Но что тогда? Женитьба? На бедной простолюдинке? Немыслимо! Он представил, как приведет Арди к себе домой, чтобы представить семье. «Познакомься, отец, вот моя жена!» — «Жена? А какие у нее связи?» Джезаль содрогнулся при одной мысли об этом.
А если удастся найти какое-то промежуточное решение, чтобы всем было удобно? Его шаг постепенно ускорился. Джезаль шел по улице к Четырем углам. Не дружба, не женитьба, но некая свободная связь? Они будут потихоньку встречаться, разговаривать, смеяться — может быть, в постели…
Нет. Нет. Джезаль снова остановился и в замешательстве хлопнул себя по лбу. Нет, он не позволит этому произойти, даже если предположить, что Арди согласится. Вест — это одно, но если обо всем узнают другие? Репутации Джезаля, разумеется, подобная интрига не повредит, но девушку она погубит. Без сомнений. От одной этой мысли он поежился. Арди такого не заслужила. И никак нельзя сказать, что это, дескать, ее проблемы. Погубить женщину лишь для того, чтобы немного поразвлечься? Какой эгоизм! Джезаль поразился: никогда раньше это не приходило ему в голову.
Итак, мысли его снова зашли в тупик, в десятый раз за сегодняшний день. Это свидание ни к чему хорошему не приведет. В любом случае, скоро он отправится на войну, и это положит конец смехотворным страданиям. Значит, пора домой, спать, а завтра целый день тренироваться. Тренироваться без устали, пока маршал Варуз не выбьет из головы Джезаля все мысли об Арди. Он набрал в грудь воздуха, расправил плечи, повернулся и двинулся к Агрионту.
Статуя Гарода Великого на мраморном постаменте высотой почти в рост Джезаля едва проступала из темноты. Изваяние казалось чересчур большим и величественным для тихой маленькой площади возле Четырех углов. Всю дорогу сюда Джезаль перепрыгивал из тени в тень, стараясь не привлекать внимания прохожих. Впрочем, прохожих он встретил очень мало. Было поздно, и Арди наверняка давно отчаялась его дождаться — если допустить, что она пришла.
Джезаль нервно, крадущимся шагом обошел вокруг статуи, всматриваясь в тени и чувствуя себя полным идиотом. Он ходил через эту площадь много раз и никогда не обращал на нее особого внимания. Но ведь это общественное место? Значит, он имеет право находиться здесь, как и любой другой горожанин! Тем не менее Джезаль чувствовал себя почти вором.
Площадь была пуста. Что ж, оно и к лучшему. Выигрывать здесь нечего, а потерять можно все… Но почему он так расстроен? Джезаль поднял голову и поглядел на лицо Гарода, застывшее в каменной суровости — это выражение скульпторы обычно придают лицам самых великих. У короля был красивый властный подбородок, почти как у самого Джезаля.
— Очнись! — прошипел чей-то голос ему в ухо.
Джезаль по-девичьи взвизгнул, отпрянул, споткнулся и удержался на ногах лишь благодаря тому, что вцепился в огромную ногу Гарода. Позади он увидел темную фигуру, лицо ее закрывал капюшон. Послышался смех.
— Смотри не обделайся со страху. Это всего лишь я.
Арди. Она откинула капюшон, и свет из какого-то окна косо лег на нижнюю часть ее лица, высветив чуть кривоватую улыбку.
— Я тебя не заметил, — промямлил Джезаль.
Он поспешно отпустил огромную каменную ногу и попытался сделать вид, будто стоит в непринужденной позе. Нужно признать, что начало встречи он провалил. Романтические приключения, тайные свидания — не его конек. Зато Арди выглядела весьма раскованной, что навело Джезаля на мысль: может, для нее это дело привычное?
— Тебя почти не видно в последнее время, — сказала она.
— Ну да, — забормотал он, пытаясь успокоить колотившееся сердце. — Я был очень занят. Этот турнир и все прочее…
— Ах да, турнир, наиважнейшее дело! Я видела сегодня, как ты фехтовал.
— Правда?
— Очень впечатляет.
— Ну, спасибо, я…
— Мой брат сказал тебе что-то, не так ли?
— Э-э, что? Насчет фехтования?
— Нет, тупица. Насчет меня.
Джезаль помедлил, пытаясь сообразить, как лучше ответить.
— Ну, он… — забормотал он опять.
— Ты его боишься?
— Нет!
Молчание.
— Ну хорошо — да, боюсь.
— Но ты все равно пришел. Наверное, я должна быть польщена. — Она медленно обошла вокруг Джезаля, оглядывая его с головы до ног. — Впрочем, ты не торопился. Уже поздно. Скоро мне надо возвращаться домой.
Арди смотрела так, что ему никак не удавалось утихомирить бьющееся сердце. Он должен сказать ей, что они не могут больше видеться. Что это принесет вред и ей, и ему. Что из этого не выйдет ничего хорошего… ничего хорошего…
Он задыхался от возбуждения, не в силах отвести глаз от ее окутанного тенью лица. Он должен сказать ей, прямо сейчас. Разве не для этого он пришел? Он открыл рот, чтобы заговорить, но все разумные слова вылетели из его головы, неуловимые и невесомые.
— Арди… — начал он.
Она шагнула к нему, склонив голову набок. Джезаль попытался отступить, но ему мешала статуя. Девушка придвинулась еще ближе, ее губы были слегка раскрыты, глаза устремлены на его рот. В конце концов, что в этом дурного?
Еще ближе. Ее лицо запрокинулось навстречу Джезалю. Он чувствовал ее запах. Он ощущал ее теплое дыхание на своей щеке. Что в этом дурного?
Кончики ее пальцев холодили кожу Джезаля, они тихо коснулись его лица, легко пробежали вдоль линии челюсти, забрались в волосы и потянули его голову вниз. Мягкие и теплые губы Арди дотронулись до его щеки, потом перешли к подбородку, затем ко рту, нежно пососали его губы. Она прижалась к нему, приподнявшись вверх, второй рукой обняв его за спину. Ее язык прошелся по его деснам, губам, языку. Она что-то тихо выдохнула; может быть, и он тоже. Тело Джезаля трепетало, его бросало то в жар, то в холод. Он забыл обо всем, кроме ее губ, словно впервые целовался с девушкой. Что здесь дурного? Арди прикусила его губу почти до боли.
Он открыл глаза, задыхающийся, трепещущий, с подгибающимися коленями. Она смотрела на него снизу вверх. Он мог видеть ее зрачки, поблескивавшие в темноте, изучающие его.
— Арди…
— Что?
— Когда я увижу тебя снова?
Его горло пересохло, и голос звучал хрипло. Она опустила глаза, на ее лице появилась скупая улыбка. Жестокая улыбка — словно она разгадала, что он блефовал, и выиграла кучу денег. Ему было безразлично.
— Когда? — повторил он.
— О, я дам тебе знать.
Он должен поцеловать ее еще раз. Плевать на последствия. К чертям Веста. Пусть все идет к чертям. Джезаль наклонился к ней, закрыл глаза…
— Нет, нет, нет! — Арди оттолкнула его. — Надо было прийти пораньше.
Она вырвалась, повернулась с той же улыбкой на губах и медленно пошла прочь. Джезаль прислонился спиной к холодному постаменту и молча смотрел ей вслед, оцепеневший и очарованный. Никогда прежде он не испытывал такого. Никогда.
Она оглянулась только раз, словно желала удостовериться, что он по-прежнему смотрит. Его грудь мучительно сжалась от одного ее взгляда. Арди завернула за угол и скрылась из виду.
Он еще минуту постоял, переводя дыхание. Потом по площади пронесся порыв холодного ветра, и мир снова надвинулся на Джезаля: фехтование, война, его друг Вест, его обязательства… Хватило одного поцелуя. Один поцелуй — и всякая решимость покинула его, как моча вытекает из треснутого ночного горшка. Джезаль огляделся вокруг. Он вдруг почувствовал вину, смущение и испуг. Что он наделал?
— Дерьмо, — произнес он.
Горящие вещи издают разные запахи. Объятое пламенем живое дерево, свежее и сочное, пахнет иначе, чем сухой хворост в огне. От паленой свиньи и от горящего человеческого тела дух идет схожий, но это другая история. Сейчас Ищейка чувствовал: горит дом. Сомнений у него не было, этот запах он знал лучше, чем ему хотелось бы. Сами по себе дома загораются нечасто — обычно их поджигают. А это значит, что рядом есть люди, готовые к драке. Поэтому Ищейка осторожно проскользнул между деревьями, на брюхе подполз к краю и выглянул из кустов наружу.
Теперь он увидел достаточно. Черный дым вздымался столбом рядом с рекой. Маленький домик еще тлел, но уже весь выгорел, остались лишь низкие каменные стены. На месте амбара — груда головешек и черной грязи. Несколько деревьев и клочок возделанной земли. Фермы не так далеко на севере и в лучшие времена не приносили большого дохода. Слишком холодно, чтобы надеяться на богатый урожай и хороший приплод. Немного овощей, несколько овец да пара свиней, если повезет.
Ищейка покачал головой. Зачем уничтожать хутор этих бедняков? Кому нужен клочок этой неподатливой земли? Некоторым людям просто нравится жечь, рассудил Ищейка. Он продвинулся чуть вперед и стал высматривать следы тех, кто это сделал, но не заметил никакого движения, кроме перемещения тощих овец на склонах долины. Он пополз обратно в кусты.
Подбираясь к лагерю, он услышал голоса, и его сердце упало: кричат и спорят, как всегда. Какую-то минуту он раздумывал, не пройти ли мимо и не продолжить ли свой путь — его уже тошнило от вечных ссор, — но все же решил, что нет, так нельзя. Что хорошего можно сказать о разведчике, если он бросает своих людей?
— Заткнешь ты наконец пасть, Доу? — звучал рокочущий голос Тул Дуру. — Ты хотел идти на юг, и мы пошли на юг. Ты всю дорогу ныл, что тебе осточертели горы. Теперь горы кончились, и ты день и ночь твердишь про свое пустое брюхо! Я устал от этого нытья, пес ты скулящий!
В ответ послышалось злобное рычание Черного Доу:
— А ты должен есть вдвое больше меня просто потому, что похож на огромную жирную свинью?
— Ах ты, гаденыш! Да я тебя раздавлю, как червяка! Ты и есть червяк!
— Я перережу тебе глотку, пока ты будешь спать! Станешь огромной горой мяса, и мы все будем сыты! Да еще избавимся от твоего долбаного храпа! Теперь я знаю, почему тебя назвали Грозовая Туча — ты храпишь, как боров!
— Заткните пасти, вы оба! — раздался зычный рев Тридуба, способный поднять мертвых из могил. — Меня тошнит от вас!
Теперь Ищейка увидел всех пятерых: Тул Дуру и Черный Доу готовы были наброситься друг на друга, Тридуба стоял между ними с поднятыми руками, Форли сидел и печально наблюдал за ними, а Молчун даже не глядел — проверял свои стрелы.
— С-с! — прошипел Ищейка, и они резко развернулись, чтобы посмотреть на него.
— Это Ищейка, — проговорил Молчун, не отвлекаясь от своего лука.
Его невозможно было понять. Он целыми днями молчал, а потом вдруг раскрывал рот только для того, чтобы высказать самое очевидное.
Форли, как всегда, воспользовался случаем отвлечь товарищей. Наверное, они бы давно покалечили друг друга, не будь его рядом.
— О, Ищейка! Расскажи нам, что ты нашел?
— Можете себе представить: я нашел посреди леса пятерых долбаных идиотов! — прошипел тот, выступая из-за деревьев. — Их слышно за милю! И все они — названные! Люди, которые должны уметь себя вести! Как обычно, только и делают, что ссорятся! Пятеро тупых идиотов…
Тридуба поднял руку.
— Хорошо, Ищейка, мы поняли. Мы действительно должны уметь себя вести. — Он сердито посмотрел на Тула и Доу. Те обменялись недобрыми взглядами, но промолчали. — Расскажи, что ты нашел?
— Здесь рядом было сражение или вроде того. Я видел сожженную ферму.
— Говоришь, сожженную? — переспросил Тул.
— Точно.
Тридуба помрачнел:
— Ладно. Отведи нас туда.
Этого Ищейка не заметил сверху, из-за деревьев. Просто не разглядел — было слишком дымно и далеко. Но он увидел это сейчас, прямо перед собой, и его затошнило. Ребята тоже все видели.
— Черное дело, точно, — произнес Форли, глядя вверх на дерево. — Черное дело…
— Да уж, — буркнул Ищейка.
Больше ничего он сказать не смог. На ветке покачивалось тело старика; босые ноги болтались над самой землей. Повешенная рядом женщина казалась слишком молодой, чтобы быть его женой. Дочь, скорее всего. Ищейка предположил, что двое младших тоже были его детьми.
— Кто же это вешает детей? — пробормотал он.
— Я знаю кое-кого, кто достаточно черен для такого черного дела, — сказал Тул.
Доу сплюнул на траву.
— То есть я? — зарычал он, и оба тут же снова сорвались с цепи. — Да, я сжег несколько ферм и пару деревень, но у меня были причины! Это война! Детей я не трогал!
— Я слышал другое, — сказал Тул.
Ищейка закрыл глаза и вздохнул.
— Думаешь, меня хоть на половину собачьего хвоста заботит, что ты там слышал? — рявкнул Доу. — Тебе никогда не приходило в голову, что мое имя чернее, чем я заслуживаю? Отвечай, ты, огромная куча дерьма!
— Я прекрасно знаю, чего ты заслуживаешь, ублюдок!
— Хватит вам! — проворчал Тридуба, хмуро косясь на верхушку дерева. — Ведите себя достойно! Ищейка прав: мы уже не в горах, и здесь назревают большие неприятности. Довольно склок. Хватит. С этого момента мы должны действовать хладнокровно и спокойно. Мы — названные, и у нас есть серьезное дело.
Ищейка кивнул, радуясь тому, что наконец услышал разумную речь.
— Где-то рядом идет драка, — сказал он. — Наверняка.
— Угу, — буркнул Молчун.
Сложно сказать, с чем именно он соглашался.
Тридуба по-прежнему не отводил глаз от раскачивающихся тел.
— Ты прав. Сейчас нам нужно полностью сосредоточиться на данном деле. На нем, и ни на чем другом. Мы выследим тех, кто сделал это, и выясним, на чьей они стороне. От нас не будет никакого толка, пока не узнаем, кто с кем здесь дерется.
— Кто бы это ни сделал, он работает на Бетода, — сказал Доу. — Понятно с первого взгляда.
— Посмотрим. Тул и Доу, обрежьте веревки и похоронить людей. Может быть, это вернет вам хладнокровие.
Эти двое обменялись хмурыми взглядами, но Тридуба не обратил на них внимания. Он продолжал:
— Ищейка, сходи и разнюхай, кто это сделал. Мы навестим их сегодня вечером. Так же, как они навестили этих несчастных.
— Хорошо, — отозвался Ищейка. Ему и самому не терпелось заняться делом. — Мы нанесем им визит!
Ищейка не мог понять, что происходит. Если тут действительно имела место схватка и ее участники боялись преследования, почему же они не прилагали усилий, чтобы скрыть свои следы?
Ищейка прошел за ними без всякого труда. По его предположениям, их было пятеро. Судя по всему, они просто и без затей покинули горящую ферму, спустились вниз по долине вдоль самой реки и углубились в лес. Следы оказались настолько четкими, что время от времени Ищейка начинал слегка беспокоиться: уж не разыгрывают ли с ним какую-то шутку, не наблюдают ли из-за деревьев, выжидая удобного случая подвесить на ветку и его. Однако, судя по всему, ничего подобного у них на уме не было, поскольку он догнал их как раз перед закатом.
Первым делом он учуял мясо: они жарили баранину. Затем услышал голоса: они разговаривали, кричали, смеялись, не предпринимая ни малейших попыток сохранить тишину; их не заглушал даже плеск текущей рядом реки. А потом он их увидел: они сидели на поляне вокруг огромного костра, над которым висела на вертеле освежеванная баранья туша, — баран, без сомнения, принадлежал тем самым фермерам. Ищейка притаился в кустах тихо-тихо — так, как должны были вести себя они. Он насчитал пятерых мужчин. Точнее, четверых, и с ними паренька лет четырнадцати. Все они просто сидели у костра, никто не стоял на страже, никаких мер предосторожности. Ищейка не понимал, что это могло значить.
— Они просто сидят там, и все, — шепотом доложил он, вернувшись к остальным. — Просто сидят. Никакой стражи, ничего.
— Просто сидят, и все? — переспросил Форли.
— Ну да! Пять человек. Сидят и смеются… Мне это не нравится.
— Мне тоже, — отозвался Тридуба. — Но еще меньше мне нравится то, что я увидел на ферме.
— Оружие, — прошипел Доу. — Оружие, и весь разговор.
В кои-то веки Тул с ним согласился:
— Оружие, вождь! Проучим их!
Даже Форли на этот раз не отговаривал от драки, но Тридуба не изменил своей традиции и взял минуту на раздумье. Наконец он кивнул:
— Ладно. Оружие.
Если Черный Доу не хочет, чтобы его видели в темноте, ты никогда его не увидишь. И не услышишь. Однако Ищейка полз между деревьями и знал, что Доу где-то здесь. Когда столько времени сражаешься бок о бок с человеком, ты начинаешь его понимать. Ты можешь думать так же, как он. Доу находился где-то рядом.
У Ищейки была своя задача. Он смотрел на очертания того, кто сидел крайним справа: черный контур спины на фоне костра. На остальных Ищейка пока не обращал внимания, сосредоточившись на своей цели. Если решил идти или если твой вождь решил это за тебя, так иди до конца и не оглядывайся, пока не выполнишь задачу. Если будешь раздумывать, тебя убьют. Так говорил Логен, и Ищейка выучил урок. Только так, и не иначе.
Ищейка подполз ближе, потом еще ближе. Он ощущал на лице тепло костра, чувствовал твердый металл ножа в руке. И, мертвые, как всегда ему захотелось отлить. До цели остался один шаг. Мальчишка сидел к нему лицом и если бы успел поднять голову от куска мяса, то увидел бы, как Ищейка приближается. Но он был слишком занят едой.
— О! — вскрикнул один из сидевших у костра.
Значит, Доу добрался до него, и с его жертвой покончено. Ищейка прыгнул вперед и ткнул свою мишень сбоку в шею. Тот отклонился назад, хватаясь за свое перерезанное горло, сделал неверный шаг и рухнул на землю. Еще один вскочил, уронив обглоданную баранью ногу, и его грудь пронзила стрела: Молчун выпустил ее из-за реки. На мгновение лицо человека приняло удивленное выражение, потом исказилось гримасой боли, и он упал на колени.
Оставалось двое. Парнишка все еще сидел на месте и глядел на Ищейку большими глазами, приоткрыв рот со свисавшим оттуда куском мяса. Последний из людей у костра вскочил, учащенно дыша, с длинным ножом в руке. Должно быть, он вынул его, чтобы резать мясо.
— Брось нож! — взревел Тридуба.
Теперь Ищейка увидел своего вождя: тот шагал к ним, и пламя костра выхватывало металлический обод его здоровенного круглого щита. Человек пошевелил губами, его взгляд метался между Ищейкой и Доу, медленно подбиравшимися к нему с двух сторон. Теперь он увидел и Грозовую Тучу — силуэт великана маячил в тени под деревьями, нечеловечески большой, с огромным широким мечом, поблескивающим на плече. Это зрелище подействовало, и последний противник швырнул свой кинжал в грязь.
Доу прыгнул вперед, схватил его за запястья, крепко скрутил их за спиной и пихнул пленника на колени возле костра. Ищейка проделал то же самое с парнишкой, крепко сжав зубы и не проронив ни слова. Все произошло мгновенно, тихо и спокойно, в точности так, как говорил Тридуба. Руки Ищейки окрасились кровью, но такая уж у них работа, ничего не поделаешь. Остальные понемногу подтягивались. Молчун прошлепал через речку, закидывая лук за плечо. Проходя мимо того, в кого стрелял, он пнул тело ногой, но убитый уже не шевелился.
— Готов, — сказал Молчун.
Форли подошел последним, во все глаза глядя на двоих пленников. Доу рассматривал связанного пленника очень внимательно.
— Я тебя знаю, — проговорил он, и в его голосе звучало удовлетворение. — Гроу Трясина, не так ли? Какая удача! Твое имя уже давно у меня в голове.
Гроу Трясина хмуро уставился в землю. Как показалось Ищейке, он выглядел достаточно жестоким — именно такой, чтобы вешать фермеров, если уж на то пошло.
— Ну да, я Трясина. А ваши имена незачем и спрашивать! Когда узнают, что вы перебили королевских сборщиков, все будете мертвы! Все до единого!
— Черный Доу, так меня называют.
Трясина поднял голову, его рот широко раскрылся.
— Проклятье… — прошептал он.
Парнишка, стоявший на коленях рядом с ним, оглянулся, и его глаза округлились.
— Ты… Черный Доу? — проговорил он. — Не тот Черный Доу, который… Ох, черт!
Доу кивнул, и на его лице появилась зловещая улыбка.
— Гроу Трясина! Тебе пора заплатить за одно небольшое дельце. Я давно думаю о тебе, и вот теперь ты у меня перед глазами. — Он похлопал пленника по щеке. — И в моих руках. Какая удача.
Трясина отодвинулся так далеко, насколько позволяли связывавшие его веревки.
— Я думал, ты уже в аду, Черный Доу, мерзкий ублюдок!
— Твоя правда, но это всего лишь к северу от гор. У нас есть к тебе несколько вопросов, Трясина, прежде чем ты получишь то, чего заслуживаешь. Кто твой король? И что именно вы для него собираете?
— Пошел ты со своими вопросами!
Тридуба довольно сильно ударил его по голове сбоку. Голова Гроу дернулась в сторону, и Доу врезал ему с другой. Так продолжалось до тех пор, пока пленник не созрел, чтобы заговорить.
— С кем вы здесь воюете? — спросил его Тридуба.
— Мы не воюем! — сплюнул Трясина через выбитые зубы. — А вы, ублюдки, все до единого покойники! Вы ведь не знаете, что здесь произошло, правда?
Ищейка нахмурился. Ему не понравилось, как это прозвучало: так, будто многое изменилось, пока их не было. А перемены, на его памяти, всегда приводили к худшему.
— Спрашивать буду я, — сказал Тридуба. — А ты напряги свой крохотный умишко и отвечай на мои вопросы. Кто еще сражается? Кто не встал на колени перед Бетодом?
Трясина рассмеялся, несмотря на то что был связан.
— Никого не осталось! Война закончена! Бетод теперь король Севера! Все преклонили перед ним колени…
— Только не мы, — прогремел Тул Дуру, наклоняясь к нему. — А как насчет Старика Йоля?
— Он мертв!
— А Сайвинг? А Гремучая Шея?
— Мертвы оба, долбаные вы недоумки! Теперь сражения только на юге! Бетод объявил войну Союзу! Вот как! И мы им задаем перцу!
Ищейка не верил своим ушам. Король? Никогда прежде на Севере не было короля. На Севере нет нужды в короле, и Бетод — последний, кого он сам бы выбрал на царство. А война с Союзом? Что за глупая затея! Южан не перебьешь, их слишком много.
— Если здесь не война, — спросил Ищейка, — почему вы убиваете людей?
— Пошел ты!
Тул сильно ударил Гроу по лицу, и тот упал на спину. Доу еще разок пнул пленника ногой, потом снова поставил на колени.
— За что вы убили тех людей? — спросил Тул.
— Налоги! — выкрикнул Трясина. Из его носа сочилась струйка крови.
— Налоги? — переспросил Ищейка.
Очень странное слово. Он с трудом понимал, что это значит.
— Они не хотели платить!
— Налоги кому? — спросил Доу.
— Бетоду, кому же еще? Он забрал себе эту землю. Разбил все кланы и забрал ее себе! Люди должны платить! А мы собираем дань!
— Налоги, вот как? Какая-то долбаная придумка южан, наверняка! А если они не могут платить? — спросил Ищейка, ощущая тошноту в желудке. — Тогда вы их вешаете, что ли?
— Если они не платят, мы можем делать с ними все, что нам нравится!
— Что вам нравится? — Тул ухватил его за шею и сдавил огромными ручищами, так что глаза Трясины полезли на лоб. — Что вам нравится? А вам нравится их вешать?
— Хватит, Грозовая Туча! — сказал Доу, отдирая здоровенные пальцы Тула от шеи пленника и отпихивая великана в сторону. — Хватит, верзила, это занятие не для тебя — убивать связанного. Для такой работы вы как раз и таскаете с собой меня.
Он похлопал Тула по груди, вытаскивая свою секиру.
Трясина кое-как справился с удушьем.
— Грозовая Туча? — прохрипел он, оглядывая их по очереди. — Значит, вы все здесь, так? Ты — Тридуба, вон Молчун, а это Слабейший! Значит, вы не преклонили колени? Тем лучше для вас, черт вас дери! Где Девятипалый, а? — насмешливо спросил Трясина. — Где Девять Смертей?
Доу повернулся к нему, проведя большим пальцем по лезвию секиры.
— Он вернулся в грязь, и ты сейчас присоединишься к нему. Мы слышали достаточно.
— Дай мне встать, ублюдок! — крикнул Трясина, сражаясь со своими путами. — Ты не лучше, чем я, Черный Доу! Ты убил больше людей, чем чума! Дай мне встать и дай мне какой-нибудь клинок! Ну, давай! Боишься сразиться со мной, трус? Боишься дать мне шанс, да?
— Это ты зовешь меня трусом? — прорычал Доу. — Ты, который убил детей просто ради забавы? У тебя был клинок, и ты сам бросил его! У тебя был шанс, и ты им не воспользовался. Такие, как ты, ничего больше и не заслуживают! Если тебе есть что сказать, говори сейчас.
— Будьте вы прокляты! — взвизгнул Трясина. — Будь проклята вся ваша…
Секира Доу с силой ударила его между глаз, опрокинув на спину. Трясина немного подергал ногами, и дело было кончено. Никто не пролил слез над этим придурком — даже Форли лишь вздрогнул, когда лезвие вонзилось в череп. Доу наклонился и плюнул на труп, и Ищейка не стал его винить.
Однако с парнишкой было сложнее. Он поглядел на мертвого большими круглыми глазами, затем поднял голову.
— Вы — это они, правда? — спросил он. — Те, кого побил Девятипалый?
— Да, парень, — сказал Тридуба. — Мы — это они.
— Я слышал про вас столько… столько рассказов! Что вы собираетесь со мной делать?
— Да, вот в этом и вопрос, — пробормотал Ищейка сквозь зубы. К сожалению, он уже знал ответ.
— Он не может остаться с нами, — заявил Тридуба. — Мы не берем с собой багаж и не должны рисковать.
— Но он еще совсем мальчик, — сказал Форли. — Может быть, отпустим его?
Мысль была хороша, но очень уязвима, и все понимали это. Парень с надеждой посмотрел на них, но Тридуба быстро пресек его надежду:
— Мы не можем ему доверять. Только не здесь. Он расскажет кому-нибудь, что мы вернулись, и на нас начнут охоту. Нельзя этого позволить. Кроме того, он тоже был на ферме.
— Но что я мог поделать? — воскликнул парнишка. — Какой у меня выбор? Я хотел на юг! Сражаться с Союзом и завоевать себе имя! А меня послали сюда собирать налоги! Если вождь говорит: «сделай то-то», я должен исполнять приказ, разве не так?
— Конечно так, — кивнул Тридуба. — Никто и не думает, будто ты мог что-то изменить.
— Я не хотел в этом участвовать! Я говорил ему, что детей надо отпустить! Поверьте мне!
Форли опустил взгляд на свои сапоги:
— Мы верим тебе.
— Но все равно собираетесь меня убить, черт подери?
Ищейка пожевал губу.
— Мы не можем взять тебя с собой и оставить тоже не можем, — сказал он.
— Я не хотел участвовать в том деле… — повторил парень и повесил голову. — Разве это честно?
— Нет, — сказал Тридуба. — Не честно. Но ничего не поделаешь.
Секира Доу рубанула парня по затылку, и он распростерся на земле лицом вниз. Ищейка сморщился и отвел взгляд. Он знал — Доу специально постарался, чтобы им не пришлось смотреть парнишке в лицо. Это правильно, и Ищейка надеялся, что другим так легче, но для него самого что лицом вверх, что лицом вниз — все одно. Ему стало почти так же тошно, как на ферме.
Это был не худший день в его жизни, далеко не худший. Но это был плохой день.
Ищейка выбрал себе хорошее местечко наверху, в гуще деревьев, и наблюдал из укрытия за идущей по дороге колонной. Он предусмотрительно расположился по ветру от них, чтобы его не выдал запах немытого тела. Процессия казалась очень странной.
С одной стороны, они выглядели как солдаты, готовые вступить в сражение. С другой стороны, все у них было не так: оружие по большей части старое, доспехи у всех разные и нелепые. Маршировали они нестройно и вид имели изнуренный. Большинство солдат были пожилыми людьми с седыми волосами и плешивыми макушками, а остальные еще не успели отрастить бороды — почти мальчишки.
Ищейке подумалось, что на Севере больше ни у кого не осталось разума. Он вспомнил предсмертные слова Трясины: война с Союзом. Неужели вот эта команда идет на войну? Если так, значит, Бетод выскребает горшок до самого дна.
— Что там, Ищейка? — спросил Форли, когда тот вернулся в лагерь. — Что происходит?
— Люди. Вооруженные, но не очень хорошо. Около сотни. По большей части молодежь и старики, направляются на юг и на запад. — Ищейка показал вдоль дороги.
Тридуба кивнул:
— В Инглию. Значит, он не шутит, Бетод. Он действительно воюет с Союзом. Ему никогда не хватит крови! Он посылает в бой всех, кто может держать копье.
В этом, в общем-то, не было ничего удивительного. Бетод никогда не довольствовался полумерами. Либо все, либо ничего — так он действовал и не заботился о тех, кого убьют по дороге.
— Всех до единого, — бормотал Тридуба. — Если шанка сейчас перейдут горы…
Ищейка огляделся вокруг: нахмуренные, озабоченные, грязные лица. Он знал, о чем говорит Тридуба; они все понимали это. Если шанка придут сейчас, когда на Севере нет никого, способного противостоять им, то происшествие на ферме покажется пустяком по сравнению с их делами.
— Мы должны кого-то предупредить! — воскликнул Форли. — Мы должны предупредить их!
Тридуба покачал головой:
— Ты слышал, что сказал Трясина. Йоль мертв, и Гремучая Шея мертв, и Сайвинг тоже. Все они мертвы, все вернулись в грязь. Бетод теперь король Севера.
Черный Доу сморщился и плюнул в землю.
— Плюй сколько хочешь, Доу, но факт остается фактом, — продолжал Тридуба. — Больше некого предупреждать.
— Некого, кроме самого Бетода, — пробормотал Ищейка, и ему было совсем не весело говорить это.
— Тогда мы должны предупредить его! — Форли обвел их всех отчаянным взглядом. — Может быть, он бессердечный ублюдок, но ведь он человек! Он лучше, чем плоскоголовые, разве нет? Мы должны сказать хоть кому-то!
— Ха! — презрительно хохотнул Доу. — Ха! Ты думаешь, он нас послушает, Слабейший? Ты забыл, что он нам сказал? Нам и Девятипалому? «Идите и никогда не возвращайтесь!» Ты забыл, что он едва не прикончил нас? Ты забыл, что он ненавидит любого из нас?
— Он нас боится, — сказал Молчун.
— Да, ненавидит и боится, — проворчал Тридуба. — И правильно делает. Потому что мы сильны. Мы — названные. Нас знают. Мы те люди, за которыми пойдут другие.
Тул кивнул своей огромной головой:
— Точно. Я тоже не думаю, что в Карлеоне нас встретят с радостью. Скорее с копьями в руках.
— Я не сильный! — крикнул Форли. — Я же Слабейший, это каждый знает! У Бетода нет причин бояться меня и ненавидеть. Я пойду!
Ищейка с изумлением взглянул на Форли. Все поглядели на него.
— Ты? — переспросил Доу.
— Ну да, я! Возможно, я не боец, но и не трус! Я пойду и поговорю с ним! Вдруг он меня послушает.
Ищейка смотрел на Форли во все глаза. Никто из них так давно не пытался найти выход из затруднительного положения с помощью слов, что это казалось невероятным.
— Кто знает, вдруг и послушает, — пробурчал Тридуба.
— Он может тебя выслушать, — сказал Тул. — А потом убить к чертовой матери. Слышишь, Слабейший?
— Шансов у тебя не много, — покачал головой Ищейка.
— Наверное. Но стоит попытаться, разве нет?
Они обменялись обеспокоенными взглядами. Форли, без сомнения, доказал, что у него крепкий костяк, но Ищейке не нравился его план. Этот Бетод — слишком непрочный крюк, чтобы вешать на него свои надежды. Очень непрочный крюк.
Но, как и сказал Тридуба, больше никого не осталось.
Кюрстер приплясывал внутри фехтовального круга, встряхивал длинными золотистыми волосами, махал рукой толпе и посылал воздушные поцелуи девушкам. Публика хлопала, завывала и улюлюкала, глядя на гибкого юношу, проделывавшего свои эффектные номера. Он был адуанец, офицер Собственных Королевских.
«Местный мальчик, и такой популярный».
Бремер дан Горст стоял, опершись на барьер, и наблюдал за противником сквозь опущенные веки. Его рапиры на вид были необычно тяжелыми, огромными и побитыми, словно от частого использования; возможно, слишком тяжелыми, чтобы действовать ими быстро. Сам Горст тоже выглядел слишком тяжелым для быстрых движений: огромный и с толстой шеей — бык, а не человек, более похожий на борца, чем на фехтовальщика. С первого взгляда он казался обреченным на поражение в этой схватке. Большинство людей в толпе, по-видимому, сочли именно так.
«Но только не я».
Человек, принимавший ставки на участников поединка, выкрикивал цифры и собирал деньги от толпившихся вокруг него людей. Почти все ставили на Кюрстера. Глокта повернулся к принимавшему ставки и спросил:
— Сколько сейчас за Горста?
— За Горста? — переспросил тот. — Один к одному.
— Я ставлю двести марок.
— Прости, приятель, я не смогу это покрыть.
— Хорошо, тогда сотню, пять к четырем.
Тот на мгновение задумался, поднял глаза к небу, производя в голове вычисления, и кивнул:
— Принято.
Глокта снова откинулся на спинку скамьи. Он слушал, как арбитр объявляет имена соперников, и глядел на Горста, закатывавшего рукава рубашки. Его предплечья были толстыми, как древесные стволы. Мощные узлы мускулов заиграли, когда он принялся разминать мясистые пальцы. Горст вытянул толстую шею в одну сторону, потом в другую, затем взял у секунданта рапиры и произвел пару пробных уколов. Лишь немногие в толпе отметили это — люди отвлеклись, приветствуя Кюрстера, как раз выходившего на свою позицию. Но Глокта заметил.
«Он быстрее, чем можно предположить по виду. Гораздо быстрее. Его тяжелые рапиры уже не кажутся такими неуклюжими».
— Бремер дан Горст! — выкрикнул арбитр.
Верзила не спеша занял свою позицию. Его приветствовали весьма скудные аплодисменты: такой громоздкий бык не соответствовал представлениям зрителей о том, как должен выглядеть фехтовальщик.
— Начинайте!
В поединке не было ничего изящного. Горст сразу принялся орудовать тяжелой рапирой — широкими беспорядочными взмахами, словно чемпион-дровосек, рубящий сучья. При каждом ударе он издавал низкое утробное рычание. Это было странное зрелище: один из противников участвовал в фехтовальном состязании, а другой как будто всерьез бился не на жизнь, а на смерть.
«Парень, тебе же нужно дотронуться до него, а не разрубить надвое!»
Но, наблюдая за ним, Глокта осознал: эти могучие удары не такие уж неуклюжие, они хорошо рассчитаны по времени и нанесены очень точно. Кюрстер смеялся, когда отпрыгивал от первого мощного взмаха, и улыбался, уворачиваясь от третьего, но к пятому его улыбка уже погасла.
«И вряд ли она вернется».
Нет, это совсем не изящно.
«Зато мощно, ничего не скажешь».
Кюрстер отчаянным движением нырнул под новый рубящий удар.
«Рубит он достаточно сильно, чтобы отхватить ему голову, несмотря на затупленную рапиру».
Любимец публики делал все возможное, чтобы перехватить инициативу, он наступал и колол, но Горст был готов ко всему. Он с ворчанием отражал уколы короткой рапирой, затем рычал и заносил длинный клинок для нового свистящего кругового удара. Глокта вздрогнул, когда лезвие Горста с громким лязгом врезалось в рапиру противника, откинув назад его кисть и едва не вырвав оружие из пальцев. От силы удара Кюрстер пошатнулся и попятился, сморщившись от боли и неожиданности.
«Теперь я понимаю, почему шпаги Горста выглядят такими побитыми».
Кюрстер, увертываясь, шел по кругу, пытаясь избежать стремительной атаки, но его огромный противник действовал слишком быстро.
«Слишком, слишком быстро».
Горст рассчитал все возможности и уже предугадывал движения Кюрстера, изводя его непрерывными мощными ударами. Выхода из такой позиции не было. Два сильных выпада оттеснили злополучного офицера к самой границе круга, за ними последовал сильный рубящий удар. Длинная рапира вылетела из руки Кюрстера и воткнулась в дерн, раскачиваясь из стороны в сторону. Побежденный какое-то мгновение стоял, пошатываясь — глаза широко раскрыты, опустевшая ладонь дрожит, — затем Горст налетел на него с диким ревом и с ходу врезался в беззащитные ребра противника тяжелым плечом.
Глокта разразился булькающим хохотом.
«Никогда прежде не видел, чтобы фехтовальщики летали!»
Кюрстер с визгом, как девчонка, описал в воздухе пол-оборота, рухнул на землю, ударился всеми конечностями и проехал несколько шагов на животе. Наконец он остановился в песке за пределами круга в добрых трех шагах от того места, где Горст ударил его, и остался лежать, слабо постанывая.
Толпа потрясенно замолкла. Было так тихо, что кудахтающий смех Глокты слышали в заднем ряду. Наставник Кюрстера кинулся к нему от загородки и осторожно перевернул поверженного ученика лицом вверх. Юноша бессильно отбивался, всхлипывая и держась за ребра. Горст какое-то время наблюдал за ними совершенно безразлично, затем пожал плечами и зашагал обратно к своей отметке.
Тренер Кюрстера повернулся к арбитру.
— Прошу прощения, — сказал он, — но мой ученик не сможет продолжать.
Глокта больше был не в силах сдерживаться. Ему пришлось зажать рот обеими ладонями, все его тело сотрясалось от хохота. Каждый всплеск веселья отдавался мучительным спазмом в шее, но он не обращал на это внимания. Однако большинство людей в толпе, судя по всему, не находили зрелище забавным. Вокруг слышалось гневное бормотание. Ропот перешел в неодобрительный свист, когда Кюрстера выводили из круга: он безвольно повис, обхватив плечи наставника и секунданта. И наконец свист сменился хором рассерженных выкриков.
Горст глянул на публику ленивыми полуоткрытыми глазами, снова пожал плечами и не торопясь побрел назад к загородке. Глокта все еще посмеивался, хромая прочь от арены; его кошелек только что стал значительно тяжелее. Уже много лет он так не веселился.
Университет располагался в заброшенном уголке Агрионта, под самыми стенами Дома Делателя, где даже птицы казались старыми и усталыми. Это было опутанное полумертвым плющом огромное ветхое строение, чья архитектура явно принадлежала к более ранней эпохе, — одно из старейших зданий в городе, как считалось.
«По виду вполне похоже на то».
Крыша здания просела в середине, а в некоторых местах готова была обрушиться. Тонкие шпили покосились и угрожали свалиться вниз, в запущенные садики, окружавшие постройку. Штукатурка на стенах потемнела и потрескалась, кое-где отслоились целые пласты, обнажая голые камни и крошащийся раствор. В одном месте под сломанной водосточной трубой по стене растеклось огромное бурое пятно… В былые времена, когда изучение наук привлекало лучших людей Союза, это здание было одним из великолепнейших в городе.
«А Сульт еще говорит, будто инквизиция устаревает!»
По бокам покосившихся ворот стояли статуи: два старика, один держит в руках лампу, другой указывает на какое-то место в книге.
«Мудрость и прогресс или какая-то чепуха вроде того».
Истукан с книгой потерял нос в течение прошедшего столетия, а другой стоял под углом, и его лампа торчала вверх, словно он отчаянно цеплялся за нее в поисках поддержки.
Глокта забарабанил кулаком в древние ворота. Они задребезжали и заметно закачались, как будто могли в любой момент слететь с петель. Глокта подождал. Он ждал довольно долго.
Внезапно с той стороны послышался лязг отодвигаемых засовов. Одна половинка ворот качнулась и отворилась на несколько дюймов. В щели показалось древнее лицо. Старец прищурился и всмотрелся в гостя. Снизу привратника освещала тоненькая свечка, зажатая в сморщенной руке. Затуманенные глаза оглядели пришельца с ног до головы.
— Что вам угодно?
— Я инквизитор Глокта.
— А-а, вы от архилектора?
Глокта удивленно нахмурился и кивнул:
— Да, верно.
«Видимо, они вовсе не так отрезаны от мира, как кажется. Похоже, он знает меня».
Внутри оказалось так темно, что идти было небезопасно. По обе стороны ворот располагались два огромных медных канделябра без единой свечи; давно не полировавшаяся поверхность тускло блестела в слабом свете крошечной свечки привратника.
— Сюда, господин, — продребезжал старик и зашаркал куда-то в темноту, согнувшись почти вдвое.
Даже Глокте не составляло большого труда поспевать за ним.
Они ковыляли друг за другом по сумеречному коридору. Окна здесь располагались с одной стороны: древние, забранные узкими стеклами и такие грязные, что едва пропускали свет даже в самый яркий солнечный день. Сейчас наступал хмурый вечер, и свет не пробивался совсем. Дрожащий огонек свечи плясал на пыльных картинах, висевших на противоположной стене. На холстах бледные старики в черных и серых темных одеждах глядели куда-то вдаль из обшарпанных рам, сжимая в морщинистых руках колбы, шестерни и компасы.
— Куда мы идем? — спросил Глокта. Они шаркали через полумрак уже несколько минут.
— Адепты сейчас обедают, — просипел привратник, поднимая на него бесконечно усталые глаза.
Обеденный зал Университета представлял собой просторное гулкое помещение, лишь чуть-чуть выделявшееся из общей темноты благодаря нескольким угасающим свечам. Крошечный огонек мигал в огромном камине, отбрасывая танцующие тени на балки потолка. Длинный стол простирался во всю длину зала, отполированный за долгие годы использования; по его сторонам были расставлены шаткие стулья. За столом с легкостью уместилось бы восемьдесят человек, но сейчас сидело только пятеро, сгрудившись у одного конца возле очага. Заслышав стук инквизиторской трости в гулкой тишине, они прервали трапезу, подняли головы и посмотрели на гостя поверх тарелок с огромным интересом. Человек, сидевший во главе стола, поднялся с места и поспешил навстречу Глокте, придерживая одной рукой полу длинной черной мантии.
— Посетитель, — проскрипел привратник, махнув свечой в сторону инквизитора.
— А, от архилектора! Я Зильбер, распорядитель Университета!
Он пожал Глокте руку. Его сотрапезники тем временем тоже поднялись на ноги, словно к ним прибыл почетный гость.
— Инквизитор Глокта, — представился тот и оглядел стариков.
«Надо признать, они выказывают больше уважения, чем я ожидал. Впрочем, имя архилектора открывает многие двери».
— Глокта, Глокта, — забормотал один из стариков, — кажется, я знаю какого-то Глокту…
— Вы все знаете, вот только никогда не можете вспомнить, откуда, — оборвал его распорядитель, и это саркастическое замечание вызвало неуверенные смешки. — Инквизитор, позвольте мне представить присутствующих.
Он обошел одетых в черные мантии ученых, останавливаясь возле каждого и называя их имена.
— Сауризин, наш адепт-химик. — Толстый лохматый старикан. Его одежду спереди сплошь усеивали ожоги и пятна, а бороду — застрявшие в ней кусочки пищи.
— Денка, наш адепт по части металлов. — Самый младший из четырех, значительно моложе остальных, хотя далеко не юноша. Он надменно поджимал губы.
— Чейл, адепт-механик. — Глокта никогда не видел, чтобы у человека была такая большая голова, но такое маленькое лицо. Особенно огромными казались его уши, из которых торчали пучки седых волос.
— И Канделау, адепт-медик. — Костлявая старая птица с длинной тощей шеей, на изогнутый орлиный нос водружены очки.
— Прошу присоединяться к нам, инквизитор, — провозгласил распорядитель и показал на свободный стул, втиснутый между двумя адептами.
— Может быть, вина? — продребезжал Чейл с чинной улыбкой на маленьких губках, уже наклоняясь с графином вперед и наливая жидкость в бокал.
— Благодарю.
— Мы как раз сравнивали достоинства сфер наших исследований, — пробурчал Канделау, глядя на Глокту сквозь поблескивающие стекла очков.
— Как всегда, — горестно вздохнул распорядитель.
— Человеческое тело, несомненно, является единственной областью, достойной тщательного изучения, — продолжал адепт-медик. — Прежде чем обращать свое внимание на мир вовне, необходимо понять тайны, скрытые внутри нас. Мы все обладаем телом, инквизитор. Способы его исцеления или нанесения ему вреда представляют собой величайший интерес для всех. Поэтому именно человеческое тело является областью моей компетенции.
— Тело! Тело! — хнычущим голосом отозвался Чейл, поджимая свои маленькие губки и ковыряясь в тарелке. — Мы же едим!
— Вот именно! Вы расстраиваете инквизитора этой отвратительной болтовней!
— О, меня не так просто расстроить, — усмехнулся Глокта через стол, чтобы знаток металлов хорошенько рассмотрел его недостающие зубы. — Моя работа в инквизиции требует большего, чем поверхностное знание анатомии.
За столом воцарилось неловкое молчание, затем Сауризин схватил блюдо с мясом и протянул ему. Глокта взглянул на поблескивающие ломти и облизнул пустые десны.
— Нет, благодарю вас.
— Так это верно? — спросил адепт-химик, понизив голос и всматриваясь в лицо инквизитора поверх блюда с мясом. — Это правда, что теперь финансирование увеличат? Я имею в виду, теперь, когда уладили дело с торговцами шелком?
Глокта нахмурился. Все в комнате смотрели на него в ожидании ответа. Вилка одного из старых адептов застыла на полпути ко рту.
«Так вот оно что. Деньги. Но с какой стати им ждать денег от архилектора?»
Тяжелое блюдо с мясом в руке адепта начало подрагивать.
«Что ж… Если это заставит их повиноваться…»
— Отчислять больше денег, конечно, возможно. В зависимости от результатов работ, разумеется.
Собравшиеся приглушенно забормотали. Химик дрожащей рукой осторожно поставил на стол блюдо.
— Мне в последнее время удалось добиться значительных успехов в опытах с кислотами… — проговорил он.
— Ха! — насмешливо вскричал знаток металлов. — Результаты, вот что требуется инквизитору. Результаты! Мои новые сплавы, если их немного усовершенствовать, будут крепче, чем сталь!
— Вечно эти сплавы! — вздохнул Чейл, возводя крохотные глазки к потолку. — Никто не понимает важности четкого механического мышления!
Трое остальных уже собрались гневно накинуться на него, но распорядитель успел взять слово первым:
— Господа, прошу вас! Инквизитора не интересуют наши маленькие разногласия! У каждого будет время обсудить свою работу и показать ее достоинства. Это ведь не соревнование, не так ли, инквизитор?
Все посмотрели на Глокту. Он медленно обвел взглядом старые лица, преисполненные ожидания, и не сказал ничего.
— Я изобрел машину для…
— Мои кислоты…
— Мои сплавы…
— Тайны человеческого тела…
Глокта оборвал их:
— Собственно, меня в настоящее время особенно интересует область… Полагаю, вы назвали бы это взрывчатыми веществами.
Адепт-химик вскочил со стула.
— Это в моем ведении! — вскричал он, победоносно взирая на коллег. — У меня есть образцы! У меня есть примеры! Прошу вас, следуйте за мной, инквизитор!
Он швырнул столовый прибор на тарелку и ринулся к одной из дверей.
Лаборатория Сауризина выглядела в точности так, как ее можно было себе заранее представить, почти во всех деталях: продолговатая комната со цилиндрическим сводом, кое-где покрытым черными пятнами сажи. Практически все пространство стен занимали полки, прогибавшиеся под тяжестью множества коробочек, баночек, бутылочек с разнообразными порошками и жидкостями, а также образцами металлов. Располагались эти многочисленные емкости без какой-либо системы, и большинство из них не имели ярлыков.
«Порядок, по-видимому, у нашего химика не на первом месте».
Скамьи, стоявшие посередине комнаты, пребывали в еще большем беспорядке: они были завалены посудой — стеклянной и медной, побуревшей от времени. Пробирки, колбы, тарелки, лампы (в одной из них горело открытое пламя) — все это могло в любой миг обрушиться и окатить несчастного, оказавшегося поблизости, какими-нибудь смертоносными обжигающими ядами.
Адепт-химик сразу же погрузился в этот хаос, как крот в нору.
— Ну-ка, ну-ка, — бормотал он, дергая себя рукой за грязную бороду, — взрывчатые порошки у меня где-то здесь…
Глокта вошел в комнату следом за ним, опасливо косясь на все эти пробирки. Он наморщил нос: в комнате стоял отвратительный едкий запах.
— Вот он! — каркнул адепт и потряс пыльной колбой, до половины наполненной черными гранулами. Он расчистил место на одной из скамей, со звоном сдвинув стекло и металл небрежным взмахом мясистой руки. — Это вещество весьма редкое, знаете ли, инквизитор? Весьма редкое! — Он вытащил пробку и насыпал дорожку черного порошка на деревянную скамью. — Лишь немногим посчастливилось видеть, как оно действует! Очень немногим! И вы станете одним из них!
Глокта предусмотрительно отступил назад — он хорошо помнил вид рваной дыры в стене Цепной башни.
— Я надеюсь, на таком расстоянии мы в безопасности?
— Абсолютно, — бормотал Сауризин. Он осторожно поднес к порошку на вытянутой руке горящую свечку и коснулся пламенем конца черной дорожки. — В этом нет совершенно ничего опас…
Раздался резкий хлопок, в воздух взлетел фонтан белых искр. Адепт отпрыгнул назад, едва не врезавшись в Глокту, и уронил горящую свечу на пол. Раздался еще один хлопок, более громкий, и полетели новые искры. Лаборатория стала наполняться мерзко пахнущим дымом. Яркая вспышка, громкий удар, потом слабое шипение — и все закончилось.
Сауризин замахал перед лицом широким рукавом мантии, чтобы разогнать густой дым, погрузивший комнату в полумрак.
— Впечатляет, а, инквизитор? — воскликнул он, разражаясь приступом кашля.
«Не особенно».
Глокта затоптал сапогом недогоревшую свечку и пробрался сквозь дымную завесу к скамье. Смахнув ребром ладони некоторое количество серого пепла, он вгляделся сквозь дым: на деревянной поверхности остался длинный черный ожог, но ничего более. Мерзкие газы были, пожалуй, самым сильным эффектом — у Глокты от них першило в горле.
— Дыма, несомненно, выходит много, — прохрипел он.
— Не правда ли? — гордо прокашлял адепт. — И воняет так, что только держись!
Глокта снова посмотрел на черное пятно на скамье.
— Если взять большое количество такого порошка, можно ли его использовать, чтобы, скажем, пробить дыру в стене?
— Возможно… Если удастся собрать достаточное количество, кто знает, каков будет результат? Насколько мне известно, пока никто не пытался.
— В стене, например, четырех футов толщиной?
Адепт нахмурился:
— Вероятно. Но потребуются целые бочки субстанции! Бочки! Столько не наберется во всем Союзе, а цена, если вещество удастся найти, будет колоссальной! Поймите, инквизитор: компоненты для смеси приходится покупать на юге Канты, и даже там они очень редки. Я, разумеется, был бы счастлив провести подобное исследование, но потребуется значительное финансирование…
— Еще раз благодарю вас за то, что уделили мне время.
Глокта повернулся и захромал сквозь рассеивающийся дым по направлению к двери.
— В последнее время я добился значительных успехов в опытах с кислотами! — закричал ему вслед адепт срывающимся голосом. — Вы обязательно должны посмотреть на это! — Он набрал в грудь воздуха и повторил: — Передайте архилектору: весьма значительных успехов!
Адепт разразился новым приступом кашля, и Глокта вышел, плотно притворив за собой дверь.
«Это потеря времени. Наш Байяз не смог бы незаметно протащить несколько бочек порошка в свою комнату. А даже если бы и смог — сколько было бы дыма, какой бы стоял запах… Потеря времени!»
Зильбер рыскал в коридоре за дверью.
— Есть ли что-нибудь еще, что мы можем вам показать, инквизитор?
Глокта мгновение помедлил, потом спросил:
— Знает ли кто-нибудь из вас что-либо о магии?
Распорядитель стиснул зубы.
— Это, разумеется, шутка, — проговорил он. — Возможно…
— Я задал вопрос.
Зильбер сузил глаза.
— Вы должны понимать, что у нас научное заведение. Практиковать здесь так называемую «магию» было бы более чем… неуместно.
Глокта нахмурился и поглядел на собеседника.
«Я же не прошу тебя прямо сейчас вытаскивать волшебную палочку, болван!»
— С исторической точки зрения! — рявкнул он. — Маги и так далее… Байяз!
— Ах, с исторической точки зрения, понимаю… — Напряженное лицо Зильбера несколько расслабилось. — Что ж, в нашей библиотеке хранится множество древних текстов, и некоторые относятся к тому периоду, когда магия считалась чем-то… не столь необычным.
— Кто смог бы мне помочь?
Распорядитель поднял брови:
— Боюсь, наш адепт-историк сам представляет собой, э-э… некоторый реликт.
— Мне нужно просто поговорить, я не собираюсь с ним фехтовать.
— Разумеется, инквизитор, вот сюда.
Глокта ухватился за ручку старинной двери, обитой черными заклепками, и уже начал поворачивать ее, но Зильбер схватил его руку.
— Нет! — отрывисто сказал он, направляя Глокту дальше по коридору. — Книгохранилище находится в том конце.
Адепт-историк действительно выглядел так, словно сам являлся частью древней истории. Его лицо походило на маску из обвисшей, изборожденной морщинами, полупрозрачной кожи. Белоснежные волосы в беспорядке торчали на черепе: на три четверти поредели, зато стали в четыре раза длиннее. Такими же тонкими, но поразительно длинными оказались и брови; они росли во всех направлениях, словно кошачьи усы. Рот был дряблым, слабым и беззубым, увядшие руки напоминали перчатки на несколько размеров больше, чем нужно. Лишь в глазах теплилась искорка жизни — историк встретил Глокту и распорядителя внимательным взглядом.
— К нам посетители? — прокаркал старик, очевидно, обращаясь к большому черному ворону на столе перед собой.
— Это инквизитор Глокта! — проревел распорядитель, наклоняясь к его уху.
— Глокта?
— Он от архилектора!
— Да? — Адепт-историк поднял голову и сощурил древние глаза.
— Он немного глуховат, — проговорил вполголоса Зильбер, — но никто не знает наши книги так, как знает он. — Он подумал еще немного, поглядел на уходящие во мрак бесконечные шкафы и добавил: — Да их вообще больше никто не знает.
— Благодарю вас, — сказал Глокта.
Распорядитель кивнул и двинулся к лестнице. Глокта сделал шаг по направлению к старику, и тут ворон внезапно подпрыгнул, взмыл со стола в воздух, теряя перья, и бешено захлопал крыльями под самым потолком. Глокта отпрянул и сморщился от боли.
«Черт побери! Я был уверен, что это чучело!»
Он ждал и настороженно поглядывал на птицу, пока та с шумом не опустилась на верхушку одного из шкафов и не замерла в неподвижности, уставясь на него желтыми бусинами глаз.
Глокта придвинул к себе один из стульев и опустился на него.
— Меня интересует Байяз, — сказал он.
— Байяз, — пробормотал старик адепт. — Ну разумеется, это первая буква в алфавите древнего языка.
— Я такого не знал.
— В мире полным-полно вещей, которых вы не знаете, юноша. — Птица издала внезапный хриплый крик, ужасающе громкий в пыльной тишине книгохранилища. — Полным-полно.
— Тогда давайте начнем мое обучение. Мне необходимо узнать о человеке по имени Байяз. О первом из магов.
— Байяз… Это имя великий Иувин дал первому из своих учеников. Одна буква — одно имя. Первый ученик — первая буква алфавита, понимаете?
— Я стараюсь поспевать за ходом вашей мысли. Он действительно существовал?
Старик адепт сердито нахмурился и ответил:
— Бесспорно. Разве у вас в молодости не было гувернера?
— Был, к несчастью.
— И он не учил вас истории?
— Он пытался, но мой ум занимали девушки и фехтование.
— А-а. Я уже давно потерял интерес к подобным вещам.
— Я тоже. Давайте вернемся к Байязу.
Старик вздохнул:
— Давным-давно, еще до того, как возник Союз, все Срединные земли были поделены на множество мелких царств. Они часто воевали друг с другом, возвышались и распадались с течением лет. Одним из этих царств правил человек по имени Гарод, которого позже стали называть Гародом Великим. О нем вы слышали, я надеюсь?
— Разумеется.
— Байяз пришел к Гароду в тронный зал и пообещал сделать его королем всех Срединных земель, если тот будет поступать так, как Байяз ему подскажет. Гарод, будучи молодым и своенравным, не поверил. Тогда Байяз разбил длинный стол при помощи своего искусства.
— Магии, да?
— Так говорится в предании. Это произвело на Гарода глубокое впечатление…
— Вполне могу понять.
— И он согласился следовать советам мага.
— А именно?
— Основать столицу здесь, в Адуе. Помириться с кем-то из соседей, объявить войну другим. А также согласился с тем, когда и как это следует делать. — Старик, прищурившись, посмотрел на Глокту. — Кто рассказывает историю, вы или я?
— Вы, конечно. — «И ты не торопишься с этим».
— Байяз сдержал свое слово. Через какое-то время Срединные земли были объединены, Гарод стал их первым верховным королем, и зародился Союз.
— И что потом?
— Байяз оставался главным советником Гарода. Все наши законы и установления, устройство нашего правительства — все это, говорят, изобретено им и претерпело лишь немногие изменения с тех далеких дней. Байяз основал закрытый и открытый советы, он сформировал инквизицию. После смерти Гарода он покинул Союз, но пообещал однажды вернуться.
— Понимаю. Что из этого является правдой, по вашему мнению?
— Трудно сказать. Маг? Волшебник? Чародей? — Старик посмотрел на колеблющееся пламя свечи. — Для дикаря вот эта свеча покажется магией. Очень тонкая черта отделяет магию от мо-шенничества, не так ли? Но Байяз был очень умным человеком, и это факт.
«Все бесполезно».
— А что было до того?
— До чего?
— До Союза. До Гарода.
Старик пожал плечами.
— Во времена темных веков мало заботились о ведении летописей. Мир лежал в хаосе после войны между Иувином и его братом Канедиасом…
— Канедиасом? Мастером Делателем?
— Ну да.
«Канедиас. Он смотрит на меня со стен моей маленькой комнатки в подвалах очаровательного домика Секутора. Иувин лежит мертвый, а одиннадцать его учеников-магов идут мстить за него. Я знаю эту историю».
— Канедиас, — пробормотал Глокта. Образ темной фигуры с языками пламени за спиной четко стоял в его мозгу. — Мастер Делатель. А он существовал в действительности?
— Трудно сказать. Он находится посередине между мифом и историей, я полагаю. Возможно, в его истории есть некое зерно истины. Кто-то же построил эту здоровенную чертову башню, а?
— Башню?
— Ну да, Дом Делателя! — Старик обвел жестом комнату вокруг себя. — Говорят, все это построил тоже он.
— Что, и библиотеку?
Старик рассмеялся:
— Весь Агрионт. По крайней мере, скалу, на которой он стоит. И Университет тоже. Он построил его и назначил первых адептов, чтобы помогали ему в работе, в чем бы она ни заключалась, и проникали в природу вещей. Мы все ученики Делателя, хотя я сомневаюсь, что об этом знают там, наверху. Он ушел, но работа продолжается, так?
— В каком-то смысле. А куда он ушел?
— Ха! Он мертв. Ваш друг Байяз убил его.
Глокта поднял одну бровь.
— В самом деле?
— Так гласит предание. Вы не читали «Падение мастера Делателя»?
— Эту чушь? Я считал, что там одни выдумки.
— Так и есть. Эффектная дешевка, но она основана на писаниях того времени.
— Писаниях? А что-нибудь из подобных вещей уцелело?
Старик прищурил глаза:
— Кое-что.
— Кое-что? И они есть здесь, у вас?
— Да. Особенно интересен один документ.
Глокта твердо посмотрел в глаза старика и произнес:
— Принесите его мне.
Древняя бумага хрустела в пальцах адепта-историка, когда тот осторожно разворачивал свиток и расстилал его на столе. Желтый морщинистый пергамент с обтрепавшимися от возраста краями густо покрывали неразборчивые письмена — странные, совершенно непонятные для Глокты.
— Что это за язык?
— Древний язык. Лишь немногие теперь могут прочесть его. — Старик указал на первую строку. — Здесь написано: «Повествование о падении Канедиаса, третий из трех».
— Третий из трех?
— Из трех свитков, я предполагаю.
— А где еще два?
— Утрачены.
— Хм.
Глокта взглянул в бесконечную тьму книгохранилища: «Удивительно, если хоть что-то не пропало в этих дебрях».
— О чем здесь еще говорится?
Старик-библиотекарь вгляделся в непонятные письмена, скудно освещенные трепетным светом единственной свечи. Он провел дрожащим пальцем по пергаменту, беззвучно шевеля губами.
— «Велика была их ярость».
— Что?
— Это начало: «Велика была их ярость». — Он медленно принялся читать: — «Маги преследовали Канедиаса, обратили в бегство верных ему. Они разрушили его твердыню, обратили в руины его дома и перебили его слуг. Сам Делатель, тяжко раненный в битве с братом Иувином, нашел убежище в своем Доме». — Старик развернул следующую часть свитка. — «Двенадцать дней и двенадцать ночей маги обращали свой гнев на врата, но не мог-ли оставить на них следа. Затем Байяз нашел путь внутрь…»
Адепт разочарованно провел рукой по пергаменту: сырость или что-то еще оставило на нем пятно, так что знаки в следующих строках расплылись и их невозможно было прочесть.
— Я не могу разобрать… — проговорил он. — Кажется, что-то насчет дочери Делателя…
— Вы уверены?
— Нет! — отрезал старик. — Не хватает целого куска!
— Тогда оставьте его! Читайте с того места, где вы можете быть уверены.
— Хорошо, посмотрим… «Байяз преследовал его до самой крыши, и сбросил его оттуда». — Старик шумно прокашлялся. — «Делатель упал, пылая огнем, и разбился о мост, что был внизу. Маги искали Семя вверху и внизу, но не нашли его».
— Семя? — недоуменно переспросил Глокта.
— Больше здесь ничего не написано.
— Какого черта это может значить?
Старик откинулся на спинку кресла. Он явно наслаждался редкой возможностью побеседовать на тему, которую знал досконально.
— Это означает конец эпохи мифа и зарождение эпохи разума. Байяз, маги — они олицетворяют порядок. Делатель же — фигура богоподобная: суеверие, невежество, я не знаю, что еще. В его образе должна быть доля истины. В конце концов, кто построил эту здоровенную чертову башню?
И он разразился дребезжащим смехом.
Глокта не нашел в себе сил указать адепту, что он уже изрекал эту самую шутку несколькими минутами раньше.
«И она уже тогда была несмешной. Повторение — проклятие старости».
— Так что же там про Семя?
— Не знаю. Магия, секреты, могущество? Это метафоры.
«Метафоры не произведут впечатления на архилектора. Особенно такие туманные».
— Больше там ничего нет?
— Есть еще небольшое продолжение, давайте-ка посмотрим… — Старик снова опустил взгляд на письмена. — Он разбился о мост, они искали Семя…
— Да, да, все это уже было!
— Терпение, инквизитор! — Сморщенный палец старика водил по строчкам. — «Они запечатали Дом Делателя. Они погребли павших, в том числе Канедиаса и его дочь». Это все. — Он вгляделся в страницу, его палец дрожал на последних буквах. — «И Байяз взял ключ». Это все.
Брови Глокты взлетели вверх:
— Что? Что там было в последней фразе?
— Они запечатали врата, погребли павших, и Байяз взял ключ.
— Ключ? Ключ от Дома Делателя?
Адепт-историк сощурился и еще раз взглянул на страницу.
— Так здесь написано.
«Но никакого ключа нет! Башня уже много веков стоит запечатанная, все это знают. У нашего самозванца ключа не окажется, не сомневаюсь. — По лицу Глокты медленно разлилась улыбка. — Конечно, слабо, очень слабо, но если подать все как следует, если правильно поставить ударение, и этого может хватить. Архилектор будет доволен».
— Я заберу это с собой. — Глокта подтянул к себе древний свиток и начал сворачивать его.
— Что? — Глаза адепта расширились от ужаса. — Вы не можете!
Шатаясь, он с огромным трудом поднялся с кресла — даже Глокте это движение далось бы легче. Ворон снялся с места одновременно с хозяином и принялся неуклюже описывать круги под потолком, хлопая крыльями и яростно каркая. Но Глокта игнорировал их обоих.
— Вы не можете взять его! Это невосполнимо! — хрипло причитал старик, безнадежно пытаясь перехватить свиток.
Глокта широко развел руками:
— Остановите меня! Ну, что же вы? Мне бы хотелось на вас посмотреть! Только представьте себе — мы, двое калек, барахтаемся среди книжных полок, вырываем друг у друга древний клочок бумаги, а ваша чертова птица летает над нами и гадит на нас! — Он захихикал. — Не слишком достойное зрелище, вы не находите?
Обессиленный адепт-историк рухнул обратно в кресло, тяжело дыша.
— Никому больше нет дела до прошлого, — прошептал он. — Они не видят, что без прошлого нет будущего.
«Какая глубокая мысль!»
Глокта сунул свернутый пергамент в карман и повернулся, чтобы уйти.
— Кто позаботится о прошлом, когда меня не станет? — продолжал старик.
— Какая разница? — откликнулся Глокта, направляясь к лестнице. — Уж точно не я!
Уже целую неделю каждое утро Логена будил гомон толпы. Шум начинался спозаранку и выдергивал северянина из сна — громкий, словно рядом шло сражение. Когда Логен услышал его в первый раз, он так и решил, что идет сражение. Теперь он знал: это всего-навсего их клятый дурацкий спорт. Закрытое окно немного уменьшало шум, но духота вскоре становилась невыносимой. Приходилось выбирать: либо спать мало, либо совсем не спать, и Логен волей-неволей оставлял окно открытым.
Чертыхаясь, он протер глаза и вылез из постели. Еще один жаркий, нудный день в городе белых башен. В дороге, в диких краях, он был готов ко всему, едва проснувшись, но здесь все было по-другому. Утомление и жара делали его медлительным и ленивым. Он протащился через порог в гостиную, зевая во весь рот и потирая рукой подбородок.
И застыл на месте.
В гостиной находился какой-то человек. Незнакомец. Сцепив руки за спиной, гость стоял у окна, облитый солнечным светом. Невысокий и стройный, с волосами, остриженными почти наголо, и шишковатым черепом, в необычной дорожной одежде: поблекший кусок материи, несколько раз обернутый вокруг тела.
Не дав Логену времени заговорить первым, человек повернулся и проворно подскочил к нему.
— Ты кто? — требовательно спросил он.
Его улыбчивое лицо дочерна загорело и обветрилось, кожа напоминала морщинистую поверхность разношенных сапог. По такому лицу нельзя угадать возраст — ему могло быть сколько угодно, от двадцати пяти до пятидесяти.
— Девятипалый, — пробурчал Логен, настороженно отступая к стене.
— Ах да, Девятипалый!
Человечек схватил обеими руками Логенову ладонь и крепко ее сжал.
— Это великая честь и особая милость — познакомиться с тобой! — произнес он, закрывая глаза и склоняя голову.
— Ты слышал обо мне?
— Увы, нет, но все создания божьи достойны глубочайшего уважения. — Гость снова поклонился. — Я брат Длинноногий, путешественник из знаменитого ордена навигаторов. Под солнцем найдется немного земель, где не ступала моя нога. — Он указал на свои сильно поношенные сапоги, а затем широко развел руки в стороны. — От гор Тхонда до пустынь Шамира, от равнин Старой империи до серебряных вод Тысячи островов весь мир — мой дом! Именно так!
Он хорошо изъяснялся на северном диалекте. Возможно, даже лучше самого Логена.
— На Севере ты тоже бывал? — спросил Девятипалый.
— Один краткий визит в дни моей юности. Я нашел тамошний климат немного суровым.
— Ты неплохо говоришь на нашем языке.
— Не много есть языков, на которых я, брат Длинноногий, не могу говорить. Естественная легкость в овладении языками — лишь один из моих многочисленных выдающихся талантов. Бог благословил меня! — прибавил человечек, сияя.
Логен не мог понять, серьезно он говорит или это какая-то изысканная шутка.
— А что привело тебя сюда?
— Меня вызвали! — Темные глаза гостя заискрились.
— Вызвали?
— Совершенно верно! Сам Байяз, первый из магов! Меня вызвали, и я явился! Таков мой путь! В казну нашего ордена поступит огромная плата за мои выдающиеся таланты, но я согласился бы и бесплатно. Конечно. Бесплатно!
— Правда?
— Конечно! — Человечек отступил назад и принялся с устрашающей скоростью шагать кругами по комнате, потирая ладони. — Это поручение столь же много говорит о славе нашего ордена, сколь и о его широко известной жадности! И выбрали меня! Из всех навигаторов Земного круга — я избран для этой задачи! Я, брат Длинноногий! Я, и никто иной! Кто на моем месте, с моей репутацией, не откликнулся бы на такой вызов?
Он остановился перед Логеном и выжидающе посмотрел на него, словно хотел получить ответ на свой вопрос.
— Э-э…
— Только не я! — прокричал брат Длинноногий, делая новый заход вокруг комнаты. — Я не противился! Зачем бы я стал это делать? Это не мой путь! Путешествие на самый край Круга? Какую легенду можно будет из этого сложить! Какой вдохновляющий пример для других! Какое…
— На край Круга? — с подозрением переспросил Логен.
— Я знаю! — Странный человечек хлопнул его по руке. — Мы одинаково взволнованы!
— А! Это, должно быть, наш навигатор. — Байяз показался из своей комнаты.
— Воистину так. Я брат Длинноногий, к твоим услугам. А ты, осмелюсь предположить, не кто иной, как мой знаменитый наниматель, Байяз, первый из магов!
— Да, я и есть он.
— Величайшая честь и особая милость, — вскричал Длинноногий, прыгая вперед и хватая мага за руку, — познакомиться с тобой!
— Обоюдно. Надеюсь, твое путешествие было приятным?
— Путешествия всегда приятны для меня! Всегда! Лишь время, разделяющее их, является для меня испытанием. Воистину так!
Байяз, нахмурив брови, взглянул на Логена, но тот мог лишь пожать плечами.
— Могу ли я спросить, как долго нам еще ждать, прежде чем начнется наше путешествие? — продолжал Длинноногий. — Мне не терпится отправится в путь!
— Скоро, как я надеюсь, к нам присоединится последний член экспедиции. Нам необходимо нанять судно.
— Разумеется! Я с особенным удовольствием сделаю это! Что я должен сказать капитану относительно нашего курса?
— На запад через Круглое море в Стариксу, затем в Халцис, что в Старой империи.
Человечек заулыбался и склонился в низком поклоне.
— Ты одобряешь? — спросил маг.
— Конечно. Но корабли теперь редко заходят в Халцис. Бесконечные войны, которые ведет Старая империя, сделали окрестные воды опасными. Пиратство, увы, там весьма распространено. Непросто найти капитана, согласного плыть туда.
— Вот это должно помочь. — Байяз кинул на стол свой, как обычно, толстый кошель.
— О, несомненно!
— Выбери быстрый корабль. Я не хочу терять ни единого дня, как только мы будем готовы.
— В этом ты можешь на меня положиться, — произнес навигатор, хватая со стола тяжелый мешочек с монетами. — Плавать на медленных судах — не мой путь! О нет! Я найду для тебя самый быстрый корабль в Адуе! О да! Этот корабль полетит вперед, как божье дыхание! С волны на волну, как…
— Достаточно, если он будет просто быстрым.
Человечек послушно склонил голову.
— Время нашего отбытия?
— Примерно через месяц. — Байяз глянул на Логена и спросил: — Почему бы тебе не пойти вместе с ним?
— Мне?
— Разумеется! — вскричал навигатор. — Конечно, мы пойдем вместе!
Он схватил Логена за локоть и потащил к двери.
— Я рассчитываю получить сдачу, брат Длинноногий! — крикнул Байяз им вдогонку.
Навигатор обернулся в дверях:
— Сдача будет, можешь не сомневаться. Зоркий глаз на цены, хороший нюх на сделки, неустрашимая целеустремленность при ведении переговоров! Это лишь три из моих многочисленных выдающихся талантов!
И он просиял широкой улыбкой.
— Адуя — сказочное место! Истинная правда. Лишь немногие города могут сравниться с ней. Шаффа, возможно, больше по размерам, но в ней так пыльно! Никто не станет отрицать, что Вестпорт и Дагоска тоже хорошо смотрятся. Некоторые считают самым великолепным городом мира Осприю, раскинувшуюся на горных склонах, однако должен признаться: сердце брата Длинноногого принадлежит великому Талину. Бывал ли ты там, мастер Девятипалый, видел ли ты это благородное поселение?
— Э-э… — Логен был занят тем, что пытался угнаться за юрким человечком, ловко нырявшим вправо и влево в бесконечном людском потоке.
Длинноногий остановился так внезапно, что Логен едва не налетел на него. Навигатор обернулся и поднял руки, а взор его мечтательно затуманился.
— Талин на закате, если глядеть на него с моря!.. — проговорил он. — Я видел много замечательных вещей, поверь мне, но я утверждаю, что это самое восхитительное зрелище в мире. Солнце отражается в мириадах каналов, его лучи играют на сияющих куполах крепости великого герцога, на фасадах роскошных дворцов торговцев и князей! Не разобрать, где кончается сверкающее море и начинается сверкающий город! Ах! Талин! — Он повернулся и снова ринулся вперед; Логен спешил следом. — Но Адуя, несомненно, тоже замечательное место, к тому же она растет с каждым годом. Тут многое сильно изменилось после моего последнего визита. Когда-то здесь жили только дворяне и простолюдины. Дворяне владели землей, у них были деньги, а следовательно, и власть. Ха! Видишь, как просто?
— Ну… — Логену было сложно видеть что-нибудь дальше маячившей перед ним спины Длинноногого.
— Но теперь в Адуе появились торговцы, и в каком количестве! Купцы, банкиры и все прочие. Повсюду! Целые армии! Теперь простолюдины тоже могут разбогатеть, понимаешь? А богатый простолюдин получает власть. Так кто он же теперь — простолюдин или благородный? Ха! Все неожиданно очень запуталось, ты не находишь?
— Ну…
— Такое богатство! Столько денег! Но и нищеты не меньше. Множество попрошаек, бедняков… Едва ли это хорошо, когда в одном месте живут столько богатых и столько бедных. Тем не менее это замечательный город, и он постоянно растет.
— По мне, здесь слишком людно, — промямлил Логен, уворачиваясь от плеча встречного человека. — И слишком жарко.
— Ба! Людно? Это ты называешь «людно»? Тебе стоит посмотреть на великий храм в Шаффе во время утренней молитвы! Или на большую площадь перед императорским дворцом, когда привозят новых рабов для продажи! И жарко? Это ты называешь «жарко»? В Уль-Саффейне, на самом юге Гуркхула, в весенние месяцы бывает до того жарко, что можно жарить яичницу прямо на пороге дома! Именно так!.. Сюда! — Он нырнул в толпу, пробираясь к узенькой боковой улочке. — Это самый короткий путь!
Логен схватил его за руку.
— Туда? — Он заглянул в сумрачный проулок. — Ты уверен?
— Как ты можешь сомневаться? — Длинноногий был потрясен. — Неужели ты усомнился? Из всех моих выдающихся талантов самый главный — искусство выбирать направление! Именно из-за этого дара первый из магов сделал столь щедрый вклад в казну нашего ордена! Неужели же ты… Но подожди-ка! — Он поднял руку и снова заулыбался, затем постучал по груди Логена указательным пальцем. — Ты не знаешь брата Длинноногого. Еще не знаешь. Ты бдителен и осторожен, я вижу, и это хорошо. Я не должен ожидать от тебя неколебимой веры в мои способности. Это было бы нечестно. Нет! Мой выбор — это честность.
— Я хотел…
— Но ты убедишься! — вскричал Длинноногий. — Ты будешь доверять моему слову больше, чем своему собственному! О да! Этот путь самый короткий!
И он с поразительной скоростью зашагал по грязному переулку. Логен с трудом поспевал за ним, хотя его ноги были на добрых полфута длиннее.
— Ах, эти глухие закоулки! — кричал навигатор через плечо, в то время как они неслись по темным и закопченным улочкам, где здания все плотнее теснились друг к другу. — Какие углы!
Улочки становились все уже, все темнее и грязнее. Маленький человечек сворачивал то влево, то вправо, но не останавливался ни на секунду, чтобы обдумать маршрут.
— Ты чувствуешь запах? Ты чувствуешь этот запах, мастер Девятипалый? Здесь пахнет… — Не останавливаясь, он поднял вверх руку и потирал пальцы, подыскивая нужное слово. — Загадкой! Приключением!
По мнению Логена, пахло здесь дерьмом. Какой-то человек лежал лицом вниз в канаве — возможно, мертвецки пьяный, а может быть, мертвый. Попадались изможденные прохожие, едва волочившие ноги; компании людей угрожающего вида стояли у дверей домов и передавали по кругу бутылки. Среди них были и женщины.
— Четыре марки, и я подарю тебе блаженство, северянин! — крикнула одна из них Логену. — Блаженство, которое ты не скоро забудешь! Ну хорошо, три марки!
— Шлюхи, — прошептал Длинноногий, покачивая головой. — К тому же дешевые. Ты любишь женщин?
— Н-ну…
— Тебе стоило бы посетить Уль-Нахб, друг мой! Уль-Нахб, что на берегу Южного моря! Там ты мог бы купить себе наложницу. Они, правда, стоят целое состояние, но их обучают годами!
— Там можно купить девушку? — озадаченно спросил Логен.
— Или мальчика, если твои вкусы склоняются в эту сторону.
— А?..
— Их обучают годами, говорю тебе! Ты хочешь познать самых искусных? А? Эти девушки владеют искусством, о каком ты даже не мечтал! Или съезди в Сипано! В том городе есть местечки — фью!.. Тамошние женщины прекрасны! Все до единой! Клянусь! Они как принцессы! К тому же чистые, — добавил навигатор вполголоса, поглядывая на одну из неопрятных женщин, стоявших у стены.
Ну, немного грязи не испугало бы Логена. Искусные, прекрасные — все это звучало слишком сложно для него. Одна из девиц поймала взгляд Девятипалого, когда он проходил мимо, — она стояла, прислонясь к косяку, с равнодушной улыбкой на лице. Логен нашел девушку по-своему привлекательной: в ней чувствовалось что-то отчаянное. В любом случае, она явно привлекательнее, чем он сам; да и с последнего раза прошло очень много времени. В таких вещах надо смотреть правде в глаза.
Логен остановился посреди улицы.
— Байяз, кажется, хотел сдачи? — пробурчал он.
— О да. Он высказался более чем определенно.
— Значит, у нас есть лишние деньги?
Длинноногий поднял одну бровь:
— Ну, возможно. Дай-ка я посмотрю…
Он широким жестом вытащил кошель, раскрыл его и принялся рыться внутри. Послышалось громкое звяканье монет.
— Ты думаешь, это хорошая идея? — Логен нервно глянул в одну сторону, затем в другую. Несколько лиц уже повернулись к ним.
— Что именно? — спросил навигатор.
Он извлек из кошелька пару монет, поднял вверх к свету и внимательно рассмотрел, после чего вложил в ладонь Девятипалого.
— Осмотрительность не является одним из твоих талантов, верно? — спросил Логен.
Несколько подозрительных типов, стоявших поодаль, начали медленно подбираться к ним поближе — двое спереди, один сзади.
— Конечно нет! — расхохотался Длинноногий. — О нет! Я всегда все говорю прямо, таков мой путь! Я очень… Ага. — Он наконец заметил темные фигуры, скользящие к ним. — Ага. Как неудачно. Ах боже мой.
Логен повернулся к девице:
— Ты не против, если мы…
Она захлопнула дверь перед самым его носом. Другие двери вверх и вниз по улице тоже начали закрываться.
— Черт, — пробормотал Логен. — А каков ты в драке?
— Бог наградил меня многими выдающимися талантами, — пробормотал навигатор, — но умение сражаться не входит в их число.
Один из бандитов ужасно косил.
— Этот кошель слишком велик для такого маленького человечка, — проговорил он, подходя ближе.
— Мы, э-э… — промямлил Длинноногий, тихо отступая за плечо Логена.
— Чертовски тяжелая ноша, чтобы маленький человечек мог с ней управиться, — сказал другой.
— Может, мы поможем тебе?
Ни у одного из парней оружия на виду не было, но по движениям их рук Логен понял: оно у них есть. Еще оставался третий сзади — северянин чувствовал, что он тоже подошел к ним. Близко. Ближе, чем двое остальных. Если разобраться сначала с ним, будет шанс победить. Логен не мог оглядываться назад, это испортило бы сюрприз. Придется рискнуть и надеяться на лучшее. Как всегда.
Логен сжал зубы, резко выкинул назад локоть и с громким хрустом попал им прямо в челюсть стоявшего позади человека. Потом повернулся и поймал его другой рукой за запястье — очень удачно, поскольку в руке у человека был нож. Логен еще раз врезал противнику локтем по зубам и вырвал нож из обмякших пальцев. Обезоруженный человек упал на мостовую, ударившись головой о грязные булыжники. Логен развернулся, в любой миг ожидая удара в спину, но двое других двигались недостаточно быстро. Оба уже вытащили ножи, и один сделал полшага вперед, но когда Логен тоже поднял нож и приготовился к драке, парень остановился.
У Логена было жалкое оружие — шесть дюймов ржавого железа, даже без крестовины. Но это лучше, чем ничего. Гораздо лучше. Логен помахал ножом в воздухе, просто чтобы все лишний раз его увидели. Хорошо. Шансы значительно повысились.
— Ну ладно, — сказал Логен. — Кто следующий?
Его противники разделились. Они пытались обойти Логена с двух сторон, взвешивая в руках свои ножи, однако не торопились продолжать.
— Давай, мы его сделаем! — прошипел косоглазый, но его приятель не выказывал особенной уверенности.
— Вы можете взять это. — Логен разжал кулак и показал монеты, которые дал ему Длинноногий. — И отпустить нас восвояси. Это все, что я могу потратить. — Он еще разок взмахнул ножом, чтобы придать веса своим словам. — И это все, чего вы для меня стоите, не больше. Ну, как мы поступим?
Косоглазый сплюнул на землю.
— Мы его сделаем! — прошипел он снова. — Давай иди, ты первый!
— Иди сам, мать твою! — заорал второй.
— Лучше возьмите то, что я предлагаю, — посоветовал Логен, — и никому из нас не придется никуда идти.
Тот, что получил локтем в зубы, простонал и заворочался на мостовой. Напоминание о его судьбе, по-видимому, подстегнуло их решение.
— Ну хорошо, долбаный северный паскудник! Хорошо, мы возьмем их!
Логен ухмыльнулся. У него мелькнула мысль: может, бросить косоглазому монеты и ударить его ножом, пока он отвлечется на деньги? Именно так Логен и поступил бы в дни молодости, но не сейчас. Зачем лишние проблемы? Логен раскрыл ладонь и швырнул деньги на дорогу позади себя, а сам двинулся к ближайшей стене. Он и двое воров осторожно обошли друг друга; с каждым шагом парни приближались к монетам, а он — к безопасности. Вскоре они поменялись местами, и Логен стал пятиться по улице, по-прежнему держа перед собой нож. Когда противники удалились друг от друга шагов на десять, парни присели на корточки и принялись подбирать рассыпанные монеты.
— Я еще жив, — прошептал себе Логен, ускоряя шаг.
Ему повезло, он знал это. Лишь глупец может считать, будто уличная драка слишком ничтожна, чтобы стать его смертью. Каким бы крутым он ни был. Сейчас Девятипалому повезло, потому что он удачно схватил того третьего. Повезло, потому что остальные двое двигались слишком медленно. Впрочем, ему всегда везло в драках — он выбирался из них живым. На то, чтобы вообще не ввязываться в них, его удачи не хватало. Однако он был дово-лен сегодняшним днем. Он радовался, что никого не убил.
Кто-то хлопнул его по спине, и Логен развернулся на месте с ножом наготове.
— Это всего лишь я! — Брат Длинноногий поднял вверх руки.
Логен почти забыл, что навигатор тоже здесь. Должно быть, он все время прятался позади и не издал ни единого звука.
— Отлично сработано, мастер Девятипалый, отлично сработано! Воистину так! Я вижу, ты тоже не лишен талантов! С нетерпением жду, когда мы отправимся путешествовать вместе. Причалы в той стороне! — вскричал он, уже устремившись вперед.
Логен в последний раз оглянулся: двое бандитов еще подбирали деньги, так что он бросил нож и поспешил вдогонку за Длинноногим.
— А вы, навигаторы, никогда не деретесь?
— Некоторые из нас дерутся, о да. И голыми руками, и оружием всех видов. Среди них есть смертельно опасные бойцы, но только не я. Нет. Это не мой путь.
— Никогда?
— Никогда. Мои умения лежат в других областях.
— Но мне кажется, путешествия должны приводить тебя ко многим опасностям?
— Это точно, — беззаботно отозвался Длинноногий, — так и есть. И вот тогда наиболее полезным оказывается мое выдающееся умение прятаться.
Ночь. Холод. На вершине холма задувал свежий соленый ветер, а одежда Ферро была тонкой и изорванной. Она обхватила себя руками за плечи и хмуро глядела вниз, на море. Дагоска лежала в отдалении облаком булавочных огоньков, сбившихся в кучу на отвесной скале между огромной изгибающейся бухтой и поблескивающим океаном. Глаза Ферро едва различали очертания стен и башен, черные на фоне темного неба, и тонкий перешеек суши, соединявший город с материком. Почти остров. Между ними и Дагоской горели костры — вдоль дорог расположились военные лагеря. Много лагерей.
— Дагоска, — прошептал Юлвей, сидевший на валуне рядом с девушкой. — Маленький осколок Союза, вонзившийся в Гуркхул, словно шип. Шип, колющий гордыню императора.
— Ха! — хмыкнула Ферро и ссутулилась еще сильнее.
— За городом наблюдают. Солдат слишком много. Больше, чем когда-либо. Будет нелегко отвести глаза им всем сразу.
— Тогда, может, стоит повернуть назад? — буркнула Ферро с тайной надеждой.
Однако старик ей не ответил.
— Они тоже здесь, — сказал он. — Больше одного.
— Едоки?
— Мне надо подойти поближе. Разведать, как войти в город. Подожди меня здесь. — Он помедлил, чтобы услышать ее ответ. — Ты меня подождешь?
— Хорошо, — прошипела она, — хорошо, я подожду!
Юлвей соскользнул с камня и зашагал вниз, шлепая ногами по мягкой земле, почти невидимый в чернильной тьме. Когда звон его браслетов затих в ночи, Ферро повернулась спиной к городу, набрала полную грудь воздуха и помчалась вниз по склону на юг, обратно в Гуркхул.
Надо сказать, что Ферро умела бегать быстро как ветер, по многу часов подряд. Немалую часть жизни она провела на бегу. Едва достигнув подножия холма, она полетела стрелой. Ее пятки мелькали над землей, дыхание резко вырывалось из груди. Услышав перед собой шум воды, Ферро соскользнула с крутого берега на отмель медленно текущей реки и с плеском побрела вперед, по колено в холодной воде.
«Пусть старый ублюдок попробует выследить меня теперь!» — подумала она.
Потом она увязала свое оружие в узел и поплыла через реку, подняв свою ношу над головой и борясь с течением одной рукой. Она выбралась на другой берег и зашлепала мокрыми сандалиями вдоль реки, вытирая лицо.
Время шло медленно, на небо понемногу прокрадывался рассвет. Наступало утро. Рядом журчала река, сандалии Ферро выбивали быстрый четкий ритм по щетинистой траве. Она оставила реку позади и в редеющей тьме — уже не черной, а серой — побежала через плоскую равнину. Впереди маячила рощица низкорослых деревьев.
Ферро проломилась сквозь стволы и скользнула в кустарник; она хрипло дышала и дрожала в сумеречном свете, а сердце ее оглушительно колотилось в грудной клетке. Под деревьями оказалось тихо. Отлично. Она сунула руку под одежду и достала немного хлеба и полоску вяленого мяса, немного разбухшие после купания, но вполне съедобные. Ферро улыбнулась: она припрятывала половину того, что давал ей Юлвей, на протяжении последних нескольких дней.
— Глупый старый ублюдок, — усмехалась она, торопливо глотая и давясь. — Думал, что может командовать Ферро Малджин.
Проклятье, ей ужасно хотелось пить! Однако сейчас это невозможно, воду она найдет позже. К тому же она устала, очень устала. Даже Ферро порой устает. Она отдохнет здесь немного, буквально несколько минут. Подождет, пока ноги снова станут сильными, и побежит дальше, дальше, в сторону… Она раздраженно поморщилась. Ладно — в какую сторону бежать, она подумает позже. В любую сторону, откуда можно мстить. Вот именно.
Ферро заползла поглубже в кусты, села и прислонилась спиной к стволу дерева. Ее глаза медленно, сами собой закрылись. Сейчас надо отдохнуть, всего лишь несколько минут. Мщение будет потом.
— Глупый старый ублюдок, — пробормотала она.
Ее голова склонилась набок.
— Братец!
Ферро проснулась, дернулась и ударилась о дерево. Было светло — слишком светло. Еще один ослепительный жаркий день. Сколько же она проспала?
— Братец! — Голос женщины звучал где-то неподалеку. — Братец, где ты?
— Я здесь!
Ферро замерла и напряглась. Мужской голос, низкий и сильный. Очень близко. Она услышала стук конских копыт: медленно движутся несколько лошадей, совсем рядом.
— Что ты там делаешь, братец?
— Она рядом! — снова крикнул мужчина. У Ферро перехватило горло. — Я чую ее!
Ферро зашарила по кустам в поисках оружия, заткнула меч и кинжал за пояс, сунула другой нож в свой единственный изодранный рукав.
— Я чувствую во рту ее вкус, сестрица! Она совсем рядом!
— Но где? — Голос женщины приблизился. — Как ты думаешь, она нас слышит?
— Может быть, и слышит! — засмеялся мужчина. — Эй, Малджин! Ты там?
Ферро закинула за плечо колчан и схватила свой лук.
— Мы ждем!.. — пел мужчина, подбираясь еще ближе; теперь он был совсем рядом с зарослями, где пряталась Ферро. — Выходи, Малджин, выходи и поздоровайся с нами!
Она рванулась прочь сквозь кусты, выскочила на открытое место и пустилась бежать с отчаянной скоростью.
— Вот она! — воскликнула женщина откуда-то сзади. — Смотри, она уходит!
— Ну так хватай ее! — крикнул мужчина.
Впереди расстилался сплошной бесконечный ковер жесткой травы. Бежать было некуда. Ферро с рычанием развернулась, наложила стрелу на тетиву. К ней, пришпоривая лошадей, мчались четверо гуркских солдат; солнце сверкало на их высоких шлемах и зловеще поблескивало на наконечниках копий. Позади, немного поодаль, ехали еще два всадника: мужчина и женщина.
— Стой! Именем императора! — вскричал один из солдат.
— Имела я вашего императора!
Ее стрела вонзилась первому из солдат в шею. Он откинулся назад, свалился с седла, захрипел и выпустил из руки копье.
— Хороший выстрел! — воскликнула женщина.
Второму коннику Ферро попала в грудь. Латы несколько смягчили удар, но стрела вошла достаточно глубоко, чтобы убить его. Он вскрикнул, уронил меч в траву, схватился за древко и скатился с седла.
Третий не успел издать и звука — стрела попала ему прямо в рот с десяти шагов. Наконечник прошил череп насквозь и сорвал с солдата шлем; однако к этому мгновению четвертый уже оказался рядом с Ферро. Она отбросила лук и откатилась в сторону, уворачиваясь от удара копьем, вытащила из-за пояса меч и сплюнула в траву.
— Брать живую! — крикнула женщина, лениво подталкивая свою лошадь вперед. — Она нужна нам живой!
Солдат развернул храпящего коня и начал осторожно подбираться к Ферро. Это был здоровенный верзила с густой черной щетиной.
— Надеюсь, ты примирилась с богом, девочка, — проговорил он.
— Имела я вашего бога!
Ферро нырнула в сторону от него, не переставая двигаться и держась поближе к земле. Солдат тыкал копьем, держа ее на расстоянии; копыта его коня рыли землю, взметая пыль в лицо Ферро.
— Давай, проткни ее! — услышала она голос женщины позади себя.
— Да-да, проткни, — вторил ее брат сквозь смех. — Только не слишком сильно! Она нужна нам живой!
Солдат зарычал и пришпорил коня, направляя его на Ферро. Она увернулась от бьющих в воздухе копыт. Острие копья оставило на ее руке глубокий порез. Ферро изо всех сил ударила мечом.
Изогнутый клинок отыскал щель между пластинами доспехов, отрубил солдату ногу под самым коленом и оставил огромную зияющую рану на боку лошади. Человек и животное одновременно закричали и вместе рухнули на землю. Темная пузырящаяся кровь хлынула на землю.
— Она справилась с ним! — Голос женщины звучал слегка разочарованно.
— Вставай, парень! — смеялся ее брат. — Вставай и сразись с ней! У тебя еще есть шанс!
Солдат метался по земле. Меч Ферро поразил его в голову, положив конец воплям. Поодаль второй всадник все еще сидел в седле с искаженным лицом и делал последние судорожные вдохи, схватившись рукой за залитое кровью древко стрелы. Его лошадь опустила голову и принялась щипать высохшую траву у себя под копытами.
— Людей больше нет, — сказала женщина.
— Знаю. — Ее брат глубоко вздохнул. — Неужели всегда все нужно делать самим?
Ферро подняла голову и поглядела на них, заталкивая окровавленный меч за пояс. Они небрежно сидели на своих лошадях почти рядом с ней, яркое солнце светило им в спины, на жестоких красивых лицах сияли улыбки. Они были одеты как господа: шелк, хлопающий на легком ветерке, тяжелые украшения и драгоценные камни. Однако оружия при них не было. Ферро нащупала лук.
— Осторожно, братец, — проговорила женщина, рассматривая свои ногти. — Она хорошо дерется.
— Как демон! Но мне она не ровня, сестрица, не беспокойся. — Он спрыгнул с седла на землю. — Ну что, Малджин, пожалуй…
Стрела попала ему в грудь и прошла насквозь с глухим тяжелым стуком.
— … начнем?
Оперение стрелы дрожало, наконечник торчал у него из спины, сухой и сверкающий. Он зашагал к Ферро. Следующая стрела пронзила его плечо, но он лишь прибавил шаг, а потом пустился бегом. Она выронила лук и стала нашаривать рукоять меча. Слишком медленно! Его протянутая рука ударила девушку в грудь с устрашающей силой. Ферро упала на землю.
— О, превосходная работа, братец! — Женщина в восторге захлопала в ладоши. — Просто превосходная!
Ферро, кашляя, каталась в пыли. Пока она поднималась на ноги, крепко сжимая меч обеими руками, мужчина наблюдал за ней. Она описала мечом большую дугу над головой и нанесла удар — острие глубоко вонзилось в землю, а противник успел отпрыгнуть в сторону. Ферро получила удар ногой в живот. Она перегнулась пополам и мгновенно лишилась сил, весь воздух вышел из ее легких. Она дернула за рукоять меча, но клинок по-прежнему торчал в земле. У нее дрожали колени.
— А теперь… — Что-то с хрустом вломилось ей в переносицу.
Ноги подогнулись, и земля с силой ударила Ферро по спине.
Она перекатилась и встала на колени, шатаясь как пьяная. Голова ее кружилась, лицо было залито кровью. Она моргнула и потрясла головой, чтобы прийти в себя. Мужчина двигался к ней легко и быстро, его очертания расплывались. Он выдернул из своей груди ее стрелу и отшвырнул в сторону: крови не было, только немного пыли. Всего лишь пыль, струйкой поднявшаяся в воздух.
Едок. Кто же еще.
Ферро кое-как поднялась на ноги, вытаскивая из-за пояса кинжал. Она бросилась на него, промахнулась, бросилась еще раз, снова промахнулась. Перед глазами все плыло. Она завопила, изо всех сил рубя воздух кинжалом.
Он поймал рукой ее запястье. Их лица разделяло меньше фута. У него была превосходная кожа: гладкая, словно темное стекло. Он выглядел молодым, почти ребенком, но его глаза были старыми. Жесткие глаза. Он наблюдал за ней с любопытством, он забавлялся, словно мальчишка при виде необычного жука.
— А она не сдается, правда, сестрица?
— О да, она очень свирепая! Пророк будет от нее в восторге!
Мужчина понюхал Ферро и сморщил нос.
— Уф-ф! Надо сначала ее помыть.
Она ударила его головой в лицо. Его голова откинулась назад, но он лишь захихикал. Он схватил Ферро свободной рукой за горло и отодвинул от себя подальше. Она пыталась достать его лицо ногтями, но его рука была слишком длинной, не дотянуться. Он по одному отрывал ее пальцы от рукояти кинжала. Шею Ферро он держал железной хваткой, она не могла дышать. Она оскалилась, она боролась, рычала, металась из стороны в сторону. Все впустую.
— Бери ее живой, братец! Она нужна нам живой!
— Живой, — промурлыкал мужчина, — но не обязательно невредимой.
Женщина захихикала. Ноги Ферро оторвались от земли и забились в воздухе. Она почувствовала, как один из пальцев хрустнул, и кинжал упал на траву. Рука все крепче сжимала ее шею, и Ферро заскребла по ней сломанными ногтями. Все впустую. Яркий мир стал погружаться во тьму.
Ферро услышала, как женщина смеется — где-то далеко-далеко. Из темноты выплыло лицо, рука погладила Ферро по щеке. Мягкие, теплые, нежные пальцы.
— Успокойся, дитя, — прошептала женщина. Ее глаза были темными и глубокими. Ферро ощущала на своем лице горячее и ароматное дыхание. — Тебе больно, тебе надо отдохнуть. Ну же, успокойся… спи…
Ноги Ферро налились свинцовой тяжестью. Она в последний раз слабо дернулась, затем тело ее обмякло. Сердце билось все медленнее…
— А теперь отдыхай.
Веки Ферро закрывались, прекрасное лицо женщины расплывалось.
— Спи…
Ферро с силой прикусила язык, и у нее во рту стало солоно.
— Успокойся…
Ферро плюнула кровью женщине в лицо.
— А! — с отвращением воскликнула та, вытирая глаза. — Она не сдается!
— Такие не поддаются ничему, — услышала Ферро голос мужчины возле самого уха.
— Слушай меня, сучка! — прошипела женщина. Она схватила Ферро стальными пальцами за подбородок и повернула к себе. — Ты пойдешь с нами! С нами! Волей или неволей, но пойдешь! Ты слышишь меня?
— Она не пойдет никуда.
Это был другой голос, низкий и густой. Он показался знакомым. Ферро моргнула, слабо потрясла головой. Женщина обернулась и увидела старика, стоявшего неподалеку. Юлвей. Его браслеты позвякивали в такт мягким шагам босых ног по траве.
— Ты жива, Ферро?
Она что-то прохрипела в ответ.
Женщина насмешливо воззрилась на Юлвея.
— Кто ты, старый ублюдок?
Юлвей вздохнул:
— Я старый ублюдок.
— Убирайся прочь, пес! — крикнул мужчина. — Нас послал пророк! Сам Кхалюль!
— И она идет с нами! — добавила женщина.
Юлвей выглядел печальным.
— Я не смогу вас переубедить? — спросил он.
Те рассмеялись в один голос.
— Глупец! — воскликнул мужчина. — Нас никто не может переубедить!
Он отпустил одну из рук Ферро и сделал настороженный шаг вперед, таща ее за собой.
— Жаль, — произнес Юлвей, покачивая головой. — Я хотел попросить вас передать мое почтение Кхалюлю.
— Пророк не знается с такими, как ты, попрошайка!
— Я вас удивлю: мы хорошо знакомы с давних времен.
— Хорошо, я передам нашему господину твое почтение, — усмехнулась женщина, — вместе с новостью о твоей смерти!
Ферро изогнула запястье и ощутила, как нож скользнул из рукава в ее ладонь.
— О, Кхалюль бы порадовался такой новости, но пока он ее не услышит. Вы двое прокляли сами себя. Вы нарушили Второй закон. Вы поедали человеческую плоть, и вас ждет расплата.
— Старый дурак! — фыркнула женщина. — Твои законы нас не касаются!
Юлвей медленно покачал головой:
— Слово Эуса правит всем. Здесь нет исключений. Ни один из вас двоих не уйдет отсюда живым.
Воздух вокруг старика замерцал, искажаясь и расплываясь. В горле у женщины забулькало, и она вдруг рухнула на землю. Это было не просто падение — она таяла, оседала внутрь себя, темный шелк хлопал вокруг ее распадающегося тела.
— Сестра!
Мужчина отпустил Ферро и прыгнул на Юлвея, протягивая руки. Ему удалось сделать один шаг, потом он внезапно испустил пронзительный вопль и упал на колени, схватившись за голову. Ферро заставила свои подгибающиеся ноги шагнуть вперед, сгребла мужчину за волосы искалеченной рукой и вонзила нож ему в шею. Из раны хлынула пыль, тут же подхваченная ветром — целый фонтан пыли. Вокруг рта раненого заплясали языки пламени, губы почернели и обуглились, несколько обжигающих язычков лизнуло пальцы Ферро. Она упала на мужчину сверху и прижала его к земле, кашляя и фыркая. Лезвие ее ножа вспороло ему живот, скребнуло по ребрам и обломилось в грудине. Наружу выплеснулось пламя — пламя и пыль. Уже после того, как тело перестало шевелиться, Ферро еще долго бессмысленно кромсала его сломанным ножом.
На ее плечо легла ладонь.
— Он мертв, Ферро. Они оба мертвы.
Она увидела, что старик прав. Мужчина лежал на спине, уставившись в небо, его лицо вокруг носа и рта обуглилось, над зияющими ранами поднималась пыль.
— Я убила его. — Ее голос сипел и ломался в гортани.
— Нет, Ферро. Это сделал я. Это были молодые едоки, слабые и глупые. Однако тебе повезло, что они хотели всего лишь изловить тебя.
— Мне повезло, — пробормотала Ферро, роняя кровавую слюну на труп едока.
Она выронила сломанный нож и на четвереньках отползла в сторону. Тело женщины лежало поодаль — если его можно назвать телом: бесформенная оплывшая масса плоти. Ферро различила длинные волосы, один глаз и губы.
— Что ты с ними сделал? — прохрипела она, шевеля окровавленными губами.
— Я обратил ее кости в воду. А его сжег изнутри. Вода для одной, огонь для другого. Для них годится все.
Ферро упала в траву, перекатилась на спину, поглядела в ослепительное небо. Она поднесла руку к лицу и встряхнула кистью; один из пальцев болтался взад и вперед.
Над ней склонилось лицо Юлвея.
— Тебе больно? — спросил он.
— Нет, — прошептала она, роняя руку на землю. — Мне никогда не больно. — Она заморгала и посмотрела на Юлвея. — Почему мне никогда не больно?
Старик нахмурился.
— Они продолжают искать тебя, Ферро. Теперь ты видишь, почему надо идти со мной?
Она кивнула — это потребовало огромного усилия.
— Я вижу, — прошептала она. — Я вижу…
Мир вокруг снова потемнел.
— А! — вскрикнул Джезаль, когда кончик шпаги Филио ткнул в его плечо.
Капитан попятился, морщась и чертыхаясь, а стириец улыбнулся ему и победоносно взмахнул в воздухе клинками.
— Касание произвел мастер Филио! — провозгласил арбитр. — Два к двум!
Раздались редкие хлопки, и Филио зашагал к загородке для участников, все с той же широкой дразнящей улыбкой.
— Скользкая гадина! — прошептал Джезаль себе под нос, идя следом. Он должен был предугадать удар. Он был невнимателен, и сам знал это.
— Два к двум? — зашипел Варуз, когда Джезаль, тяжело дыша, плюхнулся на свой стул. — Два касания от такого ничтожества? Он ведь даже не из Союза!
Джезаль понимал: не стоит указывать маршалу на то, что Вестпорт сейчас входит в Союз. Он знал, что имеет в виду Варуз, и это мнение разделяли все сидящие вокруг арены — в их глазах Филио был иностранцем.
Джезаль выхватил из рук Веста полотенце и вытер потное лицо. Пять касаний, до трех побед — это долгий поединок, но Филио совершенно не выглядел обессиленным. Когда Джезаль взглянул на противника, тот приподнимался и опускался на носках, кивая в ответ на шумный поток советов по-стирийски, изливаемый на него наставником.
— Ты можешь побить его! — вполголоса говорил Вест, протягивая Джезалю бутыль с водой. — Ты можешь побить его, и тогда ты выйдешь в финал.
Финал — значит Горст. Джезаль сомневался, хочет ли он этого. Однако у Варуза сомнений не было.
— Давайте, сделайте его, черт возьми! — прошипел маршал. Джезаль отхлебнул из бутылки и прополоскал рот. — Сделайте его, и все тут!
Джезаль выплюнул половину воды в ведро и проглотил остальное. «Сделайте»… Легко сказать! Он хитрый подонок, этот стириец.
— Ты можешь! — повторил Вест, растирая ему плечи. — Ты уже очень далеко зашел!
— Уничтожьте его! Просто уничтожьте его! — Маршал Варуз пристально глянул Джезалю в глаза. — Кто вы, капитан Луфар? Никто? Я зря тратил на вас время? Или вы кто-то? А? Пришла пора решить этот вопрос!
— Господа, прошу вас! — крикнул арбитр. — Решающая схватка!
Джезаль с силой выдохнул, взял у Веста клинки и поднялся на ноги. Он слышал, как наставник Филио провожает своего подопечного подбадривающими возгласами на фоне нарастающего гула толпы.
— Просто уничтожьте его! — в последний раз крикнул Варуз, и Джезаль двинулся к кругу.
Решающая схватка. Решающая — во всех смыслах! Попадет он в финал или нет. Вырвется вперед или останется никем. Однако он устал, очень устал. Он фехтовал уже полчаса, без передышки, на жаре, а это вымотает кого угодно. Джезаль ощущал, как пот крупными каплями стекает по его лицу.
Он подошел к своей отметке: меловая черта на клочке сухой травы. Филио уже ждал его, по-прежнему улыбаясь и предвкушая триумф. Маленький говнюк. Если Горст гоняет противников по всему кругу, то и Джезаль сумеет впечатать этого гада лицом в дерн. Он сжал рукоятки клинков и сосредоточился на мерзкой улыбке Филио. На мгновение Джезаль пожалел, что клинки затуплены — пока не подумал о том, что сам может получить удар.
— Начинайте!
Джезаль тасовал колоду, почти не глядя и не заботясь о том, видят ли его карты другие.
— Поднимаю на десять, — сказал Каспа и швырнул несколько монет через стол. Вид его говорил…
Впрочем, черт с ним, что бы он ни говорил, Джезалю наплевать. Он не особенно беспокоился об игре. Повисла долгая пауза.
— Твой черед, Джезаль, — проворчал Челенгорм.
— Правда? Ну… — Он скользнул взглядом по бессмысленным символам карт, не способный принимать игру всерьез. — Гм… я пас.
Джезаль бросил карты на стол. Он сегодня сильно проигрался — впервые за… Он не мог вспомнить, за какое время. Скорее всего, за всю жизнь. Его мысли слишком занимала Арди. Он пытался придумать, как затащить ее в постель без существенного вреда для кого-либо из них, и особенно так, чтобы его не убил за это Вест. К несчастью, ответ по-прежнему ускользал от него.
Каспа сгреб монеты, широко улыбаясь собственной невероятной удаче.
— Да, Джезаль, поединок сегодня был что надо! Едва-едва, но ты все же победил!
— Угу, — пробурчал Джезаль и взял со стола свою трубку.
— Клянусь, на какое-то мгновение я был уверен, что он тебя сделал, но тут… — Каспа щелкнул пальцами под носом у Бринта. — Оп-ля! Р-раз, и он на земле! Народу понравилось! Я так смеялся, что чуть штаны не намочил!
— Как ты думаешь, ты сможешь побить Горста? — спросил Челенгорм.
Джезаль пожал плечами. Он раскурил трубку, откинулся на спинку кресла и глядел вверх на серое небо, посасывая мундштук.
— Похоже, ты весьма спокойно к этому относишься, — заметил Бринт.
— Угу.
Трое офицеров переглянулись. Они были разочарованы тем, что он не подхватил их излюбленную тему. Каспа рискнул предложить другую:
— А как вам, ребята, принцесса Тереза?
Бринт с Челенгормом завздыхали и заахали, и все трое принялись возносить хвалы принцессе:
— Как она? И ты еще спрашиваешь!
— Не зря ее называют жемчужиной Талина!
— Да, слухи не лгут, когда речь идет о ней!
— Я слышал, что ее свадьба с принцем Ладиславом — дело решенное.
— Вот счастливчик!
Джезаль по-прежнему сидел, откинувшись в кресле, и пускал в небо струйки дыма. Насчет Терезы он не был уверен, поскольку почти ее не видел. На расстоянии она бесспорно хороша, но ее лицо казалось Джезалю стеклянным: наверняка на ощупь оно холодное, твердое и ломкое. Совсем не то, что у Арди…
— И все же, — разливался соловьем Челенгорм, — я должен сказать, Каспа, что мое сердце по-прежнему принадлежит твоей кузине Арисс. Дайте мне девушку из Союза, и я думать не стану ни про одну из иностранок!
— Дайте мне ее деньги — ты это хотел сказать, — пробурчал Джезаль, не меняя положения.
— Да нет же! — с досадой воскликнул здоровяк. — Она совершенная леди! Нежная, скромная, хорошо воспитанная. Ах!
Джезаль улыбнулся про себя. Если Тереза казалась ему холодным стеклом, то Арисс походила на дохлую рыбу. Джезаль представил себе, каково с ней целоваться. Как со старой тряпичной куклой: вяло и скучно. Она никогда не сможет целоваться так, как Арди. Никто не сможет…
— Ну конечно, обе они красавицы, спору нет, — продолжал болтать Бринт. — О таких женщинах хорошо помечтать, если тебе ничего не нужно, кроме этого…
Он придвинулся к приятелям, как заговорщик, и с хитрой улыбочкой огляделся по сторонам, словно собирался сообщить им по секрету что-то захватывающее. Двое товарищей тоже переставили стулья поближе, но Джезаль остался на месте. Его совершенно не интересовало, с какой очередной шлюхой переспал этот идиот.
— Вы видели сестру Веста? — понизив голос, сказал Бринт, и у Джезаля напряглись все мускулы. — Она, конечно, не сравнится ни с одной из тех двоих, но она тоже недурна… К тому же, я думаю, она совсем не прочь! — Бринт облизнул губы и подтолкнул Челенгорма в бок. Здоровяк виновато ухмыльнулся, словно школьник, услышавший похабный анекдот. — О да! По ней же видно, что она не прочь!
Каспа хихикнул. Джезаль положил трубку на стол и мимоходом заметил, что его ладонь слегка дрожит. Вторая рука сжимала подлокотник кресла с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
— Нет, правда, — продолжал Бринт, — если бы я не боялся, что майор пронзит меня шпагой, я бы не устоял перед искушением пронзить его сестру своей. Хе-хе!
Челенгорм разразился хохотом. Джезаль почувствовал, как у него дергается веко. Бринт с ухмылкой обернулся к нему:
— А ты что скажешь, Джезаль? Ты с ней вроде бы встречался?
— Что я скажу? — Он глядел на их улыбающиеся лица и слышал собственный голос, доносящийся откуда-то из далекого далека. — Я скажу, что тебе стоило бы следить за словами, долбаный недоносок!
Джезаль уже встал на ноги, сжав зубы так, что они, казалось, готовы раскрошиться. Три улыбки погасли. Джезаль почувствовал руку Каспы на своем предплечье.
— Да ладно тебе, мы же просто…
Джезаль вырвал руку, ухватился за край стола и рванул его вверх. Деньги, карты, бутылки, бокалы — все взлетело в воздух и рассыпалось по траве. Другой рукой он уже нашарил шпагу, но, по счастью, не вытащил ее из ножен и наклонился к Бринту, брызжа слюной тому в лицо.
— А теперь, мать твою, послушай меня, паршивец! — рявкнул он. — Если я еще раз услышу что-нибудь подобное, тебе уже не придется бояться Веста! — Он ткнул эфесом шпаги в грудь Бринта. — Потому что я сам тебя изрублю, как долбаного цыпленка!
Трое приятелей ошеломленно уставились на него, разинув рты. Их изумление при виде столь неожиданной вспышки ярости могло сравниться лишь с изумлением самого Джезаля.
— Но… — начал Челенгорм.
— Что? — завопил Джезаль, схватил здоровяка за отвороты куртки и наполовину вытащил из кресла. — Что ты сказал, мать твою?
— Н-ничего, — замотал головой Челенгорм, поднимая вверх руки. — Ничего!
Джезаль отпустил его, и Челенгорм рухнул на место. Гнев быстро угасал. Джезаль собирался извиниться, но взгляд его упал на пепельное лицо Бринта, и в голове опять зазвучали слова: «По ней видно, что она не прочь».
— Изрублю! Как… долбаного… цыпленка! — снова проревел он, повернулся на каблуках и пошел прочь.
Пройдя половину пути к выходу со двора, он понял, что забыл у стола свою куртку, но не стал возвращаться за ней. Джезаль сделал пару шагов внутри темного сводчатого туннеля и безвольно прислонился к стене, тяжело дыша и дрожа с головы до ног, словно пробежал десять миль. Теперь он понимал, что значит потерять самообладание. Раньше он и не знал, что оно у него есть, но теперь убедился.
— Какого черта все это значило? — тихим эхом пронесся по туннелю потрясенный голос Бринта.
Джезаль едва слышал его сквозь грохот собственного сердца. Пришлось задержать дыхание, чтобы разобрать слова.
— Будь я проклят, если что-нибудь понимаю! — ответил Челенгорм — судя по голосу, еще более удивленный. Раздался скрип воздвигаемого обратно стола. — Не подозревал, что он такой вспыльчивый.
— Ну наверное, у него сейчас слишком много забот, — неуверенно предположил Каспа. — Турнир и все такое…
— Это не оправдание! — отрезал Бринт.
— Ну они же очень близки, разве нет? Он и Вест. Они фехтуют вместе и еще много чего… может, он знает его сестру или что-то в этом роде, не знаю…
— А есть и другое объяснение, — услышал Джезаль возбужденный голос Бринта, словно тот намеревался выдать самую соль анекдота. — Может быть, он просто влюблен в нее!
Все трое разразились хохотом. Да, это хорошая шутка. Капитан Джезаль дан Луфар — влюблен! Да еще в девушку, чье положение настолько ниже его собственного! Что за нелепая идея! Что за абсурдное предположение! Обхохочешься!
— Дерьмо, — проговорил Джезаль и уронил голову в ладони.
Ему было не до смеха. Как, черт побери, ей удалось довести его до такого? Как? Что в ней особенного? Она, конечно, очень хорошенькая, и умная, и забавная, и все прочее, но это не объяснение!
— Я не должен с ней больше видеться, — прошептал он. — Я не хочу!
Он ударил кулаком по стене. Его решимость тверда, как железо. Она всегда была такова — пока под дверью не появлялась новая записка.
Он простонал и хлопнул себя по голове. Ну почему он это чувствует? Почему он… Джезаль не мог заставить себя даже мысленно произнести это слово. Почему Арди ему так нравится?
А потом он понял. Он знал почему.
Потому что он не нравился ей.
Эти дразнящие полуулыбки. Эти взгляды искоса, которые он ловил временами. Эти шутки, всегда язвившие слишком глубоко. Не говоря уж о случайных проявлениях откровенного презрения. Ей нравились его деньги — может быть. Ей нравилось его положение в обществе — разумеется. Ей нравилось, как он выглядит, — без сомнения. Но по сути, эта женщина презирала его.
И такое чувство было для него внове. Джезаль всегда принимал как само собой разумеющееся, что его все любят; он никогда не имел повода сомневаться в том, что он прекрасный человек и достоин величайшего уважения. Но Арди его не любила. Теперь он это видел, и это заставило его задуматься. Не считая челюсти (конечно же), денег и одежды — что в нем может нравится?
Она относилась к нему с презрением, и он такого отношения заслуживал — и это еще больше распаляло его.
— Очень странно, — уныло бормотал Джезаль, прислонившись к стене. — Очень странно…
Он очень хотел, чтобы Арди переменила свое мнение.
— Как ты себя чувствуешь, Занд?
Полковник Глокта открыл глаза. В комнате было темно. Черт побери, он проспал!
— Черт побери! — заорал он, скинул одеяло и выпрыгнул из постели. — Я проспал!
Он схватил свои форменные брюки, натянул их и принялся непослушными руками застегивать ремень.
— Не беспокойся об этом, Занд! — Голос матери звучал мягко, но при этом нетерпеливо. — Где Семя?
Глокта сдвинул брови, надевая рубашку.
— У меня нет времени для этой чепухи, мама! Почему ты всегда думаешь, будто знаешь, что для меня хорошо, а что плохо? — Он огляделся в поисках шпаги, но не увидел ее. — Идет война, ты же знаешь!
— Конечно, идет война.
Полковник с удивлением поднял голову. Это был голос архилектора Сульта.
— Даже две войны, — продолжал Сульт. — Одна ведется огнем и мечом, другая же война скрытая. Древняя война, идущая уже долгие годы.
Глокта нахмурился. Как он умудрился принять старого пустозвона за собственную мать? И что архилектор делает в его комнате? Сидит в кресле у кровати и несет чушь о древних войнах!
— Какого черта вы забыли в моей комнате? — прорычал полковник Глокта. — И куда вы подевали мою шпагу?
— Где Семя?
Теперь опять раздался голос женщины, но не матери. Другая женщина. Глокта не узнал ее. Он прищурился и вгляделся в темноту, пытаясь понять, кто сидит в кресле. Он различил туманные очертания, но в комнате было слишком темно, чтобы увидеть больше.
— Кто вы? — напряженно спросил Глокта.
— Кто я была? Или кто я есть сейчас? — Фигура в кресле пошевелилась, медленно и плавно поднялась со своего места. — Я была терпеливой женщиной, но я больше не женщина, и мое терпение источилось об острые углы прошедших лет.
— Чего вы хотите?
Голос Глокты дрогнул, прозвучал слабо и неуверенно. Он сделал шаг назад.
Женщина придвинулась ближе и ступила в столб лунного света, падавшего из окна. Она оказалась стройной и изящной, но ее лицо окутывала тень. Внезапный страх сжал сердце Глокты. Спотыкаясь, инквизитор попятился к стене и поднял руку защитным жестом.
— Мне нужно Семя, — произнесла женщина.
Бледная рука скользнула вперед, как змея, пальцы сомкнулись на его выставленном вперед предплечье. Прикосновение было мягким, но холодным. Холодным как камень. Глокта задрожал, глотнул воздуха и закрыл глаза.
— Оно необходимо мне. Ты даже представить себе не можешь, как я в нем нуждаюсь. Где оно?
Пальцы принялись шарить по его одежде, быстрые и уверенные, — обыскивали, прощупывали, забирались в карманы, за рубашку, дотрагивались до кожи. Холодные. Холодные, как стекло.
— Семя? — слабо пискнул Глокта, наполовину парализованный ужасом.
— Ты знаешь, о чем я говорю, калека. Где оно?
— Делатель упал… — прошептал Глокта. Слова сами поднимались изнутри — он не знал откуда.
— Я знаю это.
— Пылая огнем…
— Я видела это.
Лицо женщины было уже так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей коже. Холодное. Холодное, как иней.
— Он разбился о мост, что был внизу…
— Я помню это.
— Они искали Семя…
— Да, — прошептал ему в ухо настойчивый голос. — Где оно?
Что-то коснулось лица Глокты, его щеки, его века: что-то мягкое и скользкое. Язык. Холодный. Холодный, как лед. Его тело съежилось.
— Я не знаю! Они не нашли его!
— Не нашли? — Пальцы сомкнулись на его горле, сжимали, сминали, лишали дыхания. Холодные. Холодные, как сталь, и такие же твердые. — Ты думаешь, будто знаешь, что такое боль, калека? Ты не знаешь ничего!
Леденящее дыхание коснулось его уха, холодные пальцы сжимались все крепче.
— Но я могу показать тебе! Я могу показать тебе!
Глокта закричал и заметался, сопротивляясь изо всех сил. Кое-как ему удалось подняться; на протяжении одного головокружительного мгновения он стоял, потом нога подвернулась, и он полетел куда-то в пространство. Темная комната закувыркалась вокруг, и Глокта с отвратительным треском впечатался в пол, придавив своим телом подогнувшиеся руки и ударившись лбом.
Он с трудом поднимался на ноги, при этом держался за ножку кровати, отталкивался от стены и хватал ртом воздух. Диким взором Глокта вглядывался в кресло, хотя в глазах его потемнело от страха. Столб лунного света падал из окна, высвечивал смятое одеяло и полированное дерево кресла.
«Пусто».
Глокта окинул взглядом комнату. Глаза его уже привыкли к темноте, и он изучил все углы.
«Никого. Пусто. Сон».
И лишь теперь, когда бешеный стук сердца утих, а хриплое дыхание успокоилось, навалилась боль. В висках стучало, нога ныла от боли, рука пульсировала. Он ощущал привкус крови во рту, глаза болели и слезились, в желудке вздымалась тошнота. Он всхлипнул, отчаянно рванулся к постели и повалился на залитый луной матрас — без сил, мокрый от холодного пота.
Послышался настойчивый стук в дверь.
— Господин? С вами все в порядке?
Голос Барнама. Стук повторился.
«Бесполезно. Она заперта. Заперта, как всегда, но я не думаю, что смогу двинуться с места. Инею придется выбить ее».
Однако дверь распахнулась, и Глокта прикрыл глаза ладонью, защищаясь от неожиданно яркого света лампы в руках старого слуги.
— С вами все в порядке?
— Я упал, — промычал Глокта. — Моя рука…
Старый слуга присел на постель, мягко взял руку Глокты и поднял рукав его ночной рубашки. Глокта сморщился, Барнам щелкнул языком: на предплечье красовалось большое розовое пятно, уже начинавшее распухать и краснеть.
— Я не думаю, что она сломана, — сказал слуга, — но на всякий случай можно позвать врача.
— Да-да. — Глокта замахал на Барнама здоровой рукой. — Позови его.
Он смотрел, как старик, сутулясь, спешит к двери, слышал скрип его шагов по узкому коридору за стенкой. Вот шаги проскрипели по лестнице, потом хлопнула входная дверь. Воцарилась тишина.
Глокта взглянул на свиток, взятый у адепта-историка: туго свернутая рукопись по-прежнему лежала на комоде в ожидании того, чтобы ее вручили архилектору Сульту.
«Делатель упал, пылая огнем. Он разбился о мост, что был внизу. Странно, как частички яви проникают в наши сны. Чертов северянин со своей ночной посетительницей. Женщина и холод. Должно быть, это меня и возбудило».
Глокта осторожно потер свою руку, прощупал ушибленное место кончиками пальцев.
«Ничего. Просто сон».
Но что-то не давало ему покоя. Он снова посмотрел на дверь: ключ торчал в замке и отблескивал золотом в свете лампы.
«Не заперто — а ведь я запирал ее! Не мог не запереть. Я всегда это делаю. — Глокта перевел взгляд на пустое кресло. — Как там болтал этот идиот-ученик? Магия исходит с Другой стороны. Нижний мир. Ад».
Теперь, после такого сна, в это нетрудно поверить. Страх снова заворочался в душе Глокты, как только он остался один. Он протянул здоровую руку к креслу, и на это ушла целая вечность. Его трясущиеся пальцы коснулись дерева.
«Прохладное, но не холодное. Не холодное. Здесь ничего нет».
Он медленно убрал руку от кресла и сжал свое ноющее предплечье.
«Ничего нет. Пусто. Всего лишь сон».
— Что с вами случилось, черт возьми?
Глокта мрачно пососал беззубые десны и ответил:
— Упал с кровати.
Он рассеянно потер запястье. Еще несколько мгновений назад оно чертовски болело, но то, что он видел перед собой, вытеснило боль в дальние закоулки мозга.
«Я мог бы кончить еще хуже. Гораздо хуже».
— Не самая приятная картина. Совсем неприятная, — произнес он.
— Вы чертовски правы! — Лицо Секутора исказилось от отвращения, насколько можно было разглядеть под маской. — Меня чуть не стошнило, когда я в первый раз это увидел. Это меня-то!
Глокта вгляделся в кровавое месиво у себя под ногами. Он ухватился одной рукой за ствол дерева и раздвинул папоротники концом трости, чтобы лучше видеть.
— Мы можем быть уверены, что это мужчина?
— Возможно, и женщина. Во всяком случае, это человек — вот ступня.
— Да, действительно. Как обнаружили тело?
— Его нашел он. — Секутор кивнул в сторону садовника: тот сидел на земле с бледным лицом и неподвижным взглядом, рядом на траве высыхала лужица блевотины. — Здесь, среди деревьев, в кустах. Похоже, убийца попытался его спрятать, но не очень давно. Труп свежий.
«Он прав. Запаха еще нет, и мухи не успели слететься. Очень свежий труп. Может быть, убийство произошло нынче ночью».
— Он мог бы пролежать тут долго, — продолжал Секутор, — если бы кто-то не попросил подрезать ветки. Вроде бы они заслоняли свет. Вы когда-нибудь видели такое?
Глокта пожал плечами:
— Видел как-то раз в Инглии. Еще до того, как ты там появился. Один из заключенных пытался бежать. Он прошел несколько миль, потом погиб от холода, и с его трупом позабавился медведь. Тело было изуродовано до неузнаваемости, хотя и не до такой степени, как это.
— Вряд ли прошлой ночью кто-то мог замерзнуть до смерти. Было жарко, как в аду.
— Хм-м, — отозвался Глокта и подумал: «Если в аду жарко. Мне всегда казалось, что он может оказаться холодным. Холодным, как лед». — К тому же в Агрионте не так уж много медведей. Есть ли идеи относительно того, кем могла быть эта… — он махнул тростью в сторону трупа, — личность?
— Никаких.
— Может быть, кто-то пропал? Не было заявлений на поиск?
— Я ничего не слышал.
— Значит, нет ни малейшего представления о том, кто жертва? Тогда за каким чертом нас это вообще интересует? Разве у нас нет фальшивого мага, за которым нужно присматривать?
— В том-то и дело. Их новые покои расположены вон там. — Секутор пальцем в перчатке указал на здание в двадцати шагах от того места, где они сейчас стояли. — Я как раз наблюдал за ними, когда всплыло это дело.
Глокта поднял бровь:
— Понимаю. И ты подозреваешь, что здесь есть какая-то связь, не так ли?
Практик пожал плечами.
— Таинственные взломщики являются к ним среди ночи, ужасные убийства происходят прямо на пороге. Неприятности, похоже, слетаются на наших гостей, как мухи на дерьмо!
— Ха! — Секутор отогнал от себя муху. — Я проверил это второе дело. Ваших банкиров, Валинта и Балка.
— Правда? — Глокта поднял голову. — И что?
— Ничего особенного. Банк старый. Очень старый и весьма уважаемый. Купцы считают их векселя столь же надежными, как живые деньги. Имеются отделения по всем Срединным землям, а также в Инглии, Старикланде, Вестпорте, Дагоске и даже за пределами Союза. Это люди могущественные, по всем статьям. Я думаю, у них берет взаймы куча народу. Одно странно: похоже, никто никогда не встречал ни Валинта, ни Балка. Впрочем, с банками вечно так, да? Они любят секреты. Хотите, чтобы я копал дальше?
«Это опасно. Очень опасно. Копнешь слишком глубоко — и выкопаешь себе могилу».
— Нет. Лучше оставить их — пока. Но на всякий случай держи ухо востро.
— Оно у меня всегда востро, хозяин. А как вы думаете, кто выиграет турнир?
Глокта глянул на практика:
— Как ты можешь думать о турнире, когда перед тобой такое?
— Ну это ведь никому не повредит, правда? — пожал плечами Секутор.
Глокта снова посмотрел на растерзанное тело.
«Да, пожалуй, уже не повредит».
— Ну скажите же мне, вы ведь должны знать, — настаивал практик. — Кто — Луфар или Горст?
— Горст.
«Надеюсь, он изрубит эту мелкую гадину на кусочки».
— Правда? Говорят, он неуклюжий увалень. Просто ему везет.
— Ну а я говорю, что он гений, — отозвался Глокта. — Через пару лет все будут фехтовать как он, если это можно назвать фехтованием. Попомни мои слова.
— Горст, вот как? Ладно. Тогда я, может быть, поставлю и на него.
— Поставь, поставь. А пока прибери все это и отправь в Университет. Позови Инея, он тебе поможет, у него крепкий желудок.
— В Университет?
— Мы же не можем оставить тело здесь. Если какой-нибудь светской даме случайно вздумается заглянуть в парк, с ней случится припадок.
Секутор хихикнул.
— Подозреваю, — добавил Глокта, — что я знаю, кто мог бы пролить свет на эту маленькую тайну.
— Вы сделали чрезвычайно интересную находку, инквизитор, — проговорил адепт-медик. Он прервал работу, чтобы посмотреть на Глокту. Один глаз ученого казался гигантским под сверкающей линзой. — Просто прелестную находку, — пробурчал он и вновь склонился к трупу со своими инструментами, чтобы приподнимать, резать, отделять и изучать разлагающуюся плоть.
Глокта осматривал лабораторию, кривя губы от отвращения. Вдоль двух из четырех стен рядами стояли разнообразные банки, в которых плавали заспиртованные куски мяса. В некоторых Глокта распознал части человеческих тел, другие не узнал вовсе. Даже ему было несколько не по себе посреди столь мрачной выставки.
«Интересно, как Канделау удалось раздобыть все это? Возможно, его посетители в итоге оказываются расчлененными и плавают в дюжине различных банок? Тогда из меня выйдет интересный экземпляр».
— Очаровательно. — Адепт ослабил и сдвинул на макушку ремень своей линзы, потирая красный след, оставленный ею вокруг глаза. — Что вы можете мне рассказать об этом?
Глокта нахмурился.
— Я пришел сюда, чтобы вы рассказали мне об этом, — отозвался он.
— О, разумеется, разумеется! — Канделау выпятил губы. — Что ж, э-э… Что касается пола нашего незадачливого друга, то… э-э…
— Да?
— Ну… Хе-хе, органы, позволившие бы нам легко ответить на этот вопрос… — Он показал рукой на разложенную на столе плоть, освещенную резким светом пылающих светильников. — Отсутствуют.
— И таков конечный итог ваших исследований?
— Ну, есть еще и другие способы: у мужчин указательный палец, как правило, длиннее безымянного, что не является обязательным для женщин. Но, хе-хе, наши останки не обладают всеми необходимыми пальцами, чтобы вынести подобное определение. Так что в отношении пола, можно сказать, без пальцев мы как без рук! — Он нервно хихикнул над собственной шуткой, но Глокта даже не улыбнулся.
— Что насчет возраста?
— И опять, э-э, боюсь, довольно трудно сказать что-либо определенное. Зубы… — Адепт постучал по телу пинцетом. — Зубы в довольно неплохом состоянии, и кожа — сколько ее осталось, хе-хе, — может указывать на более или менее молодой возраст. Однако это, пожалуй, и все, хе-хе…
— Итак, что же вы скажете мне о жертве?
— Э-э, пожалуй… ничего. — Адепт сконфуженно улыбнулся. — Но я сделал несколько интересных открытий относительно причины смерти.
— Вот как?
— О да. Посмотрите сюда!
«Я бы предпочел воздержаться».
Глокта с опаской подковылял к столу, вглядываясь в то место, на которое указывал старик.
— Вот здесь, видите? Видите, какая форма у этой раны? — Адепт ткнул пинцетом в кусок хряща.
— Нет, не вижу, — ответил Глокта.
«По мне, так здесь одна сплошная рана».
Старик наклонился к нему, широко раскрыв глаза.
— Человек, — прошептал он.
— Мы и так знаем, что это человек! Вот же ступня!
— Нет-нет! Эти следы зубов, вот здесь, — человеческие укусы!
Глокта нахмурился.
— Человеческие… укусы?
— Безусловно!
Сияющая улыбка Канделау не совсем подходила к окружающей обстановке.
«Да и к предмету обсуждения, я бы сказал».
— Этого человека загрыз до смерти другой человек. И, по всей видимости, хе-хе, — медик торжествующе указал на груду плоти на своем столе, — поскольку часть останков отсутствует… жертва частично съедена!
Глокта в молчании воззрился на старика.
«Съедена? Съедена? Ну почему с каждым ответом возникают десять новых вопросов?»
— Именно это я и должен передать архилектору?
Адепт нервно рассмеялся:
— Ну, хе-хе, таковы факты, как я их вижу…
— Значит, некая неопознанная личность — то ли мужского пола, то ли женского, то ли молодая, то ли старая — подверглась в парке нападению со стороны неизвестного противника, была загрызена до смерти в двухстах шагах от королевского дворца, после чего… частично съедена?
— Э-э…
Канделау бросил обеспокоенный взгляд в сторону двери. Глокта повернулся, чтобы посмотреть туда, и нахмурился: к ним присоединился еще один человек, чьих шагов он не слышал. Женщина. Она стояла в тени возле самого края яркого круга света, сложив руки на груди. Высокая женщина с короткими рыжими волосами, торчащими в стороны, и черной маской на лице. Прищурившись, она пристально разглядывала Глокту и адепта. Практик.
«Я ее не знаю. А ведь женщины — большая редкость в инквизиции. Я мог бы подумать…»
— Добрый вечер, добрый вечер!
В дверь бодро вошел еще один человек: костлявый, лысый, в длинном черном пальто, с натянутой улыбкой на губах. Неприятно знакомый человек.
«Гойл, черт бы его драл. Наш новый наставник Адуи наконец-то прибыл. Радостное известие».
— Инквизитор Глокта, — промурлыкал вновь прибывший, — какое огромное удовольствие видеть вас снова!
— Взаимно, наставник Гойл. — «Скотина».
За спиной улыбающегося наставника возникли две фигуры, и в ярко освещенной маленькой комнате стало тесно. Один — темнокожий коренастый кантиец с большим золотым кольцом в ухе, другой — чудовищных размеров северянин с лицом, подобным каменной глыбе; ему пришлось немного наклониться, чтобы втиснуться в дверной проем. Оба в масках и с головы до ног одеты в черные одежды.
— Это практик Витари, — хохотнул Гойл, указывая на рыжеволосую женщину.
Та уже скользнула к банкам и заглядывала в них по очереди, постукивая пальцем по стеклу и заставляя образцы покачиваться в жидкости.
— А это практик Халим, — продолжал Гойл, и южанин бочком обошел его, стреляя беспокойными глазами направо и налево, — и практик Байр. — Громадный северянин уставился на Глокту из-под потолка. — На родине Байра называют Камнедробителем, представляете? Но я не думаю, чтобы здесь такое имя было уместно, не правда ли, Глокта? Представьте себе, практик Камнедробитель! — И Гойл тихо рассмеялся, покачивая головой.
«И это инквизиция? Я и не знал, что в город приехал цирк. Интересно, умеют ли они стоять друг у друга на плечах? Или прыгать через горящие обручи?»
— Весьма разнообразная компания, — сказал Глокта.
— О да! — рассмеялся Гойл. — Я набирал их повсюду, куда заносили меня путешествия. Не так ли, друзья?
Женщина пожала плечами, поглощенная изучением банок. Темнокожий практик наклонил голову. Башнеподобный северянин просто стоял столбом.
— Повсюду, куда заносили меня путешествия! — повторил Гойл. Он смеялся так, словно и остальные разделяли его веселье. — Между прочим, у меня есть и еще! Ох, что это было за время, вы не поверите!
Он вытер набежавшую от смеха слезу, направляясь к столу в центре комнаты. Казалось, все вокруг было для него источником веселья. Даже то, что лежало на столе.
— Но что здесь такое? Это ведь труп, если я не ошибаюсь! — Гойл взглянул на него искрящимися глазами. — Это труп? И смерть произошла в границах города? Поскольку я являюсь наставником Адуи, дело, разумеется, находится в моем ведении?
— Разумеется, — поклонился Глокта. — Меня не известили о том, что вы уже прибыли, наставник Гойл. Кроме того, я чувствовал, что необычные обстоятельства…
— Необычные? Не вижу ничего необычного.
Глокта замер.
«Что за игру ведет этот хихикающий болван?»
— Но вы, очевидно, согласитесь, что примененное к телу насилие несколько… чрезмерно?
Гойл небрежно пожал плечами и произнес:
— Собаки.
— Собаки? — переспросил Глокта, не сдержавшись. — А как вы думаете, это сделали домашние животные, охваченные внезапным безумием, или дикие, которым удалось перелезть через стены?
Наставник лишь улыбнулся:
— Как вам больше нравится, инквизитор. Как вам больше нравится.
— Боюсь, это вряд ли могут быть собаки, — с важностью начал объяснять адепт-медик. — Я как раз сейчас показывал инквизитору Глокте… Отметины на коже вот здесь и еще здесь, видите? Это человеческие укусы, нет никаких…
Женщина оставила банки и направилась к Канделау. Она придвигалась все ближе и ближе, а потом наклонилась к нему, и ее маска замерла в нескольких дюймах от его орлиного носа.
— Собаки, — прошептала она и внезапно гавкнула прямо в лицо медику.
Тот отпрыгнул.
— Э-э, что ж, полагаю, я мог ошибиться… разумеется… — забормотал он.
Адепт попятился и врезался в грудь огромного северянина, с неожиданной быстротой передвинувшегося так, чтобы встать прямо за его спиной. Канделау медленно повернулся, глядя вверх расширенными глазами.
— Собаки, — монотонно прогудел гигант.
— Собаки, собаки, — промурлыкал южанин с сильным акцентом.
— Несомненно, — пискнул Канделау, — собаки! Конечно, собаки. Какого дурака я свалял!
— Собаки! — восторженно воскликнул Гойл, воздевая руки к потолку. — Загадка разрешена!
К немалому изумлению Глокты, двое из трех практиков вежливо захлопали в ладоши. Женщина стояла спокойно.
«Никогда бы не поверил, что мне будет не хватать наставника Калина. Но вот теперь меня обуревает ностальгия».
Гойл медленно повернулся к Глокте и склонился в низком поклоне.
— Это мой первый день здесь, а я уже приступил к работе! Тело можно похоронить, — добавил он, указывая на труп и широко улыбаясь съежившемуся адепту. — Ему место в земле, не так ли? — Он взглянул на северянина. — Вернуть его в грязь, как говорят в вашей стране!
Огромный практик не выказал ни малейших признаков того, что услышал адресованные ему слова. Кантиец стоял рядом, снова и снова поворачивая кольцо в ухе. Женщина рассматривала лежащие на столе останки и нюхала их через маску. Адепт-медик пятился и уже добрался до своих банок, обливаясь потом.
«Хватит этого цирка. У меня есть чем заняться».
— Что ж, — натянуто проговорил Глокта и заковылял к двери, — загадка разрешена. Наверное, я вам больше не нужен.
Наставник обернулся, и все его добродушие внезапно исчезло.
— О да! — прошипел Гойл. Взбешенные маленькие глазки едва не лезли на лоб. — Вы нам… больше… не нужны!
Логен сидел на своей скамье под жарким солнцем, сгорбившись и отчаянно потея. Дурацкая одежда нисколько не спасала от жары; впрочем, она была бесполезна во всех отношениях. Туника явно не предназначалась для того, чтобы в ней сидеть, и каждый раз, когда он пытался двинуться, жесткая кожа больно впивалась ему в яйца.
— Чертова штуковина! — прорычал он, в двадцатый раз пытаясь ее одернуть.
Магическое одеяние Ки, судя по всему, было столь же неудобным. От сияния золотых и серебряных символов лицо ученика казалось еще более болезненным и бледным, а выпуклые глаза горели еще более лихорадочно. Малахус едва ли произнес хоть одно слово за утро. Из них троих лишь Байяз выглядел довольным: он одарял улыбкой взволнованную толпу зрителей, и солнечный свет блистал на его загорелой макушке.
Они выделялись среди моря публики, как гнилой фрукт в корзине, и так же не пользовались популярностью. Скамьи были сплошь забиты, люди сидели тесно плечом к плечу, однако вокруг мага и его спутников оставалось небольшое свободное пространство, куда никто не отваживался зайти.
Шум еще более подавлял, чем жара и толпа. В ушах у Логена звенело от этого гвалта, и он с трудом сдерживался, чтобы не зажать их ладонями и не спрятаться под скамью. Байяз наклонился к нему и спросил:
— Это похоже на твои былые поединки?
Ему приходилось кричать, хотя его рот находился в шести дюймах от Логенова уха.
Логен задумался. Когда он дрался с Руддой Тридуба, войско Бетода собралось посмотреть и, выстроившись большим полукругом, кричало, вопило и колотило оружием по щитам, а стены Уфриса над ними заполнили зрители — но даже тогда публика была вдвое меньше по количеству и вдвое тише. Не более тридцати человек наблюдали, как он убил Шаму Бессердечного — убил, а затем разделал, как мясник свиную тушу. Логен вздрогнул, сморщился и еще сильнее вжал голову в плечи при этом воспоминании. Он рубил и рубил, слизывая кровь с пальцев, а Ищейка в ужасе глядел на него, Бетод же смеялся и одобрительно кричал. Логен и сейчас ощущал вкус той крови. Он содрогнулся и вытер губы.
На его поединки, конечно, смотрело гораздо меньше людей, однако ставки были более высоки. На кону стояли жизни бойцов, а также право владения землей, деревнями, городами и будущее целых кланов. Когда он бился с Тул Дуру, не более сотни человек видели поединок, но судьба всего Севера изменилась за те кровавые полчаса. Если бы он тогда проиграл, если бы Грозовая Туча убил его — разве было бы все так, как сейчас? Если бы Черный Доу, или Хардинг Молчун, или любой из других воинов вернул его в грязь — разве носил бы сейчас Бетод золотую цепь, называл бы себя королем? Воевал бы сейчас Союз с Севером? От этой мысли у Логена заболела голова. Даже больше, чем прежде.
— Ты в порядке? — поинтересовался Байяз.
— Угу, — буркнул Логен, но на самом деле его колотил озноб, несмотря на жару.
Зачем собрались здесь эти люди? Только для того, чтобы развлечься. Поединки Логена мало кто счел бы увлекательными — кроме Бетода. Только он.
— Нет, это не похоже на мои поединки, — пробормотал он про себя.
— Что такое? — спросил Байяз.
— Ничего.
— Хм. — Старик, лучась улыбкой, оглядел толпу и почесал свою короткую седую бородку. — Как ты думаешь, кто победит?
Сказать по правде, Логена это мало заботило, но он решил, что надо любым способом отвлечься от воспоминаний. Он внимательно посмотрел на двоих бойцов, что готовились к поединку недалеко от того места, где он сидел. Одним из них оказался молодой надменный красавчик, которого Логен встретил возле ворот. Другой был тяжеловес мощного сложения, с толстой шеей и почти скучающим взглядом. Логен пожал плечами:
— Я ничего не понимаю в таких делах.
— Что? Ты, Девять Смертей? Боец, сражавшийся и победивший в десяти поединках? Тот, кого на Севере боятся больше всех? У него нет никакого мнения? Но ведь все поединки в мире одинаковы!
Логен вздрогнул и облизнул губы. Девять Смертей. Это осталось далеко в прошлом, но все же недостаточно далеко, по его мнению. Во рту по-прежнему стоял вкус металла, вкус соли и крови. Прикоснуться к человеку мечом или вспороть ему живот — вещи едва ли одинаковые. Тем не менее он снова оглядел противников. Надменный юноша закатал рукава, дотянулся пальцами до носков, повращал торсом вправо и влево, покрутил предплечья быстрыми мельницами. За ним наблюдал суровый старый солдат в безупречном красном мундире. Высокий человек с озабоченным лицом вручил бойцу два тонких меча, один длинный, другой короткий, и юноша с впечатляющей скоростью завертел ими в воздухе перед собой, сверкая лезвиями.
Его противник просто стоял, опершись на деревянную стенку загородки. Он вытягивал бычью шею из стороны в сторону без особой спешки и поглядывал вокруг сонными глазами.
— Кто они? — спросил Логен.
— Напыщенный осел, которого мы встретили у ворот, — Луфар. А тот, что почти засыпает, — Горст.
Было нетрудно понять, кого из них предпочитала толпа. Имя Луфара слышалось даже сквозь общий гам, гиканье и хлопки сопровождали каждое движение его тонких мечей. Он казался быстрым, ловким и искусным. С другой стороны, в ленивой выжидающей повадке здоровяка Горста таилось что-то смертельно опасное, а его глаза, прикрытые тяжелыми веками, были мрачны. Логен предпочел бы сражаться с Луфаром, несмотря на стремительность юноши.
— Я думаю, Горст, — выбрал он.
— Горст? Вот как? — Глаза Байяза заискрились. — Как насчет небольшого пари?
Логен услышал шипение: это Ки резко втянул воздух сквозь зубы.
— Никогда не ставь против мага, — прошептал ученик.
Логен, однако, особой разницы не видел.
— А что я могу поставить, черт побери?
Байяз пожал плечами.
— Ну, скажем, можно держать пари просто ради чести.
— Как скажешь.
Этого добра у Логена никогда не имелось в избытке, а то немногое, что было, он вполне мог позволить себе потерять.
— Бремер дан Горст!
Жидкие хлопки заглушила лавина неодобрительных возгласов и шиканья. Огромный, как бык, Горст неторопливо прошаркал к своей отметке, опустив полуприкрытые глаза в землю. В здоровенных тяжелых ручищах он сжимал здоровенные тяжелые шпаги. Между его коротко стриженными волосами и воротником рубашки — там, где должна быть шея, — не было ничего, кроме толстой складки мускулов.
— Уродский ублюдок, — пробормотал Джезаль, наблюдая за ним. — Долбаный уродский ублюдок!
Однако ругательствам не хватало убежденности даже для его собственного уха. Он видел, как Горст бился в трех схватках и разгромил троих сильных противников — одному из них еще неделю придется валяться в постели. Последние несколько дней Джезаль специально тренировался, чтобы противостоять молотящему стилю Горста: Варуз и Вест нападали на него с большими палками от метел, а он уворачивался. Не раз и не два они попадали в цель, и тело Джезаля до сих пор болело от ушибов.
— Горст? — умоляюще вопросил арбитр, делая последнюю попытку выманить у публики хоть немного аплодисментов.
Но зрители не откликнулись. Свистки и шиканье стали лишь громче, а когда Горст встал на свою отметку, добавились и насмешливые выкрики:
— Бык неуклюжий!
— Возвращайся на ферму и впрягайся в плуг!
— Бремер дан Скот!
Людское море простиралось все дальше и дальше, оно терялось где-то вдали. Явились все. Казалось, здесь сошелся целый мир. Все простолюдины столпились у дальних краев. Все господа — ремесленники и купцы — теснились на скамьях посередине. Все благородные дворяне и дамы Агрионта сидели спереди, от пятых сыновей высокородных ничтожеств до вельмож из открытого и закрытого советов. Королевская ложа была полна: королева, оба принца, лорд Хофф, принцесса Тереза. Даже сам король в кои-то веки не спал — великая честь! Он в изумлении таращил выпученные глазки. Где-то там были и отец Джезаля, и его братья, и его друзья, и товарищи по службе — все, кого он знал. И Арди, как он надеялся, тоже…
Одним словом, огромная аудитория.
— Джезаль дан Луфар! — проревел арбитр.
Бессмысленное бормотание толпы переросло в бурю оваций, громовую волну приветственных восклицаний. Крики и вопли звенели и метались по арене, болезненно пульсируя в голове Джезаля:
— Давай, Луфар!
— Луфар!
— Прикончи ублюдка!
— Вперед, Джезаль, — шепнул маршал Варуз ему на ухо, хлопнул по спине и мягко выпихнул наружу, в направлении круга. — Удачи тебе!
Джезаль вышел в знойное марево арены. Гул толпы так грохотал в ушах, что казалось, будто голова вот-вот расколется. Перед его внутренним взором мелькали тренировки последних месяцев: бег, плавание, работа с тяжелым брусом. Поединки с Вестом, упражнения на бревне. Наказание, обучение, пот и боль. Только для того, чтобы сейчас он вышел сюда. Четыре касания. Все сводилось к этому.
Он встал на отметку напротив Горста и посмотрел в его глаза, полуприкрытые тяжелыми веками. Спокойные и прохладные, эти глаза глядели на него и почти сквозь него, словно Джезаля здесь нет. Он почувствовал себя уязвленным, отбросил все мысли и высоко задрал свой благородный подбородок. Он не хочет и не может позволить этому олуху взять над собой верх! Он покажет, что значит его кровь, его умение и его отвага! Он — Джезаль дан Луфар! Он победит! Это непреложный факт, нет сомнений.
— Начинайте!
Первый удар заставил Джезаля пошатнуться, вдребезги разбил его уверенность и самообладание, а заодно едва не раздробил запястье. Луфар, разумеется, уже видел, как Горст фехтует (если это можно назвать фехтованием), и знал, что тот сразу начнет размахивать шпагой; но ничто не могло подготовить его к первому сокрушительному контакту. Толпа ахнула вместе с ним, когда он потерял равновесие и отступил назад. Все тщательно разработанные планы и продуманные советы Варуза вмиг испарились. Джезаль кривился от боли и потрясения, рука вибрировала после могучего удара Горста, в ушах звенело от жуткого лязга вражеской рапиры, рот раскрылся, колени подгибались.
Такое начало едва ли можно было назвать многообещающим. Следующий удар обрушился сразу вслед за первым и оказался еще мощнее. Джезаль отпрыгнул в сторону и скользнул прочь, пытаясь выиграть немного места и немного времени. Время требовалось, чтобы разработать какую-то тактику, выдумать какую-нибудь уловку и отразить безжалостный напор мелькающего металла. Но Горст не собирался давать противнику время. Из его гортани уже вырвался новый хриплый рык, его длинная шпага уже чертила новую неотвратимую дугу.
Джезаль уворачивался, как мог, а если не удавалось, то блокировал удары; его запястья уже болели от такого натиска. Однако он надеялся, что Горст в конце концов устанет — никто не в силах долго махать огромными кусками металла. Вскоре яростный темп истощит верзилу, он сбавит скорость, и тяжелые шпаги потеряют смертоносную мощь. Тогда Джезаль перейдет в упорное наступление, окончательно измотает противника и победит. И стены Агрионта задрожат от ликующих криков толпы. Классическая история о победе вопреки всем трудностям.
Вот только Горст не собирался уставать. Это был не человек, а машина. Прошло несколько минут поединка, а в его глазах, прикрытых тяжелой складкой век, не появилось ни тени утомления. Джезаль не замечал на лице противника вообще никаких эмоций — в те редкие моменты, когда осмеливался отвести взгляд от сверкающих рапир. Огромный длинный клинок со свистом описывал смертоносные круги, короткий был готов отразить все слабые попытки нападения, и оба ни разу не замешкались и ни на дюйм не опустились. Сила ударов Горста не слабела, из глотки вырывался тот же яростный рык. Зрители не имели поводов аплодировать и лишь гневно переговаривались. Зато сам Джезаль вскоре ощутил, что его ноги движутся медленнее, на лбу проступает пот, а руки, сжимающие клинки, слабеют.
Джезаль ничего не мог с этим поделать. Он отступал и отступал, пока не дошел до края круга. Он блокировал и парировал удары, пока не онемели пальцы. Когда он вскинул ноющую руку и услышал лязг металла о металл, его уставшая нога поскользнулась, и Джезаль с воплем кубарем вылетел за пределы круга, рухнул на бок и выронил короткий клинок из сведенных судорогой пальцев. Он упал лицом в землю, в рот ему набился песок. Падение было болезненным и позорным, однако Джезаль слишком устал и измучился, чтобы почувствовать разочарование. Он испытал облегчение от того, что пытка закончилась, даже если это ненадолго.
— Один в пользу Горста! — выкрикнул арбитр.
Слабый шелест хлопков накрыла лавина негодующего улюлюканья, но Горст, казалось, едва заметил это. Опустив голову, он прошаркал обратно к своей отметке и начал готовиться к следующему раунду.
Джезаль медленно перевернулся и поднялся на четвереньки, сгибая и разгибая ноющие руки. Он не торопился вставать. Ему требовалось немного времени, чтобы отдышаться и изобрести какую-то стратегию. Горст ждал его, огромный, молчаливый, спокойный. Джезаль неторопливо смахнул песок с рубашки, а его мысли неслись вскачь. Как обойти Горста? Как? Капитан настороженно ступил на свою отметку и поднял клинки.
— Начинайте!
На сей раз Горст бросился в бой с еще большей жестокостью. Он рассекал воздух так, словно косил пшеницу, заставляя Джезаля плясать по всему кругу. Один удар прошел так близко с левой стороны, что Луфар почувствовал ветерок на своей щеке; следующий миновал его на почти таком же расстоянии справа. Затем Горст замахнулся для выпада сбоку, нацеленного в голову, и Джезаль увидел просвет. Он нырнул под рапиру противника (капитан мог бы поклясться, что клинок срезал несколько волосков с верхушки его черепа) и сократил дистанцию. Тяжелый длинный клинок полетел дальше, чуть не заехав арбитру в лицо, и оставил правый бок Горста практически открытым.
Джезаль ринулся на противника, уверенный, что хоть одно касание ему обеспечено. Однако Горст отразил выпад коротким клинком и оттолкнул его руку прочь; гарды рапир заскрежетали друг о друга и сомкнулись. Джезаль коварно ткнул врага коротким клинком, но тот умудрился отвести и этот удар: вовремя подставил вторую шпагу, поймал клинок Джезаля и задержал его перед самой своей грудью.
В какой-то момент все четыре клинка были сомкнуты, эфесы скребли друг о друга, а лица участников поединка разделяло лишь несколько дюймов. Джезаль рычал, как пес, оскалив зубы, мускулы его лица застыли жесткой маской. Тяжелые черты Горста не отражали почти никакого усилия. Он выглядел как человек, собравшийся помочиться: занятый низменным и несколько неприятным делом, с которым следует покончить побыстрее.
Когда их клинки сошлись вместе, Джезаль стал напирать на противника, используя каждую крупицу силы, каждый свой тренированный мускул. Напряженные ноги уперлись в землю, пресс давал опору рукам, руки толкали вперед кисти, а кисти сжимали рукоятки клинков, как тиски смерти. Все мускулы, все жилы, все сухожилия. Джезаль знал, что у него выгодная позиция, что Горст сейчас неустойчив, и если суметь оттолкнуть его назад хоть на шаг… хоть на дюйм…
Целое мгновение их клинки были сомкнуты, а затем Горст опустил одно плечо, издал тихое ворчание и отшвырнул противника прочь, как ребенок отбрасывает надоевшую игрушку.
Джезаль от неожиданности раскрыл рот и попятился, спотыкаясь. Он собрался и устоял на ногах. Снова раздался рык Горста, и тяжелый длинный клинок приблизился к Джезалю. Увернуться было нельзя, не хватало времени. Инстинктивно Джезаль поднял левую руку, но толстый затупленный клинок сбил его короткую шпагу, как ветер уносит соломинку, и врезался под ребра. Дыхание вылетело из тела вместе с воплем боли, прокатившимся из конца в конец притихшей арены. Ноги подкосились, и Джезаль рухнул на дерн, безвольно шевеля конечностями и вздыхая, как дырявые мехи.
На этот раз не раздалось ни хлопка. Толпа негодующе ревела, поносила и освистывала Горста, пока он шагал к своей загородке.
— Будь ты проклят, Горст, убийца!
— Вставай, Луфар! Вставай и покажи ему!
— Убирайся вон, скотина!
— Чертов дикарь!
Шиканье сменилось неуверенными возгласами одобрения, когда Джезаль кое-как поднялся с земли. Его левый бок пульсировал от боли. Капитан кричал бы, если бы у него оставался воздух в легких. Несмотря на все усилия, на все тренировки, он был полностью разгромлен — и знал это. Мысль о том, что на следующий год придется проделывать это снова, вызвала у него тошноту. Джезаль очень старался не выглядеть проигравшим, пока шел обратно к загородке; но как только добрался до места, он рухнул мешком на стул, уронил изрубленные клинки на каменные плиты и стал хватать воздух ртом.
Вест нагнулся над ним и задрал его рубашку, чтобы рассмотреть повреждения. Джезаль с опаской глянул вниз, готовый увидеть огромную дыру в боку. Но там оказался лишь безобразный красный рубец поперек ребер, вокруг которого уже вздувался кровоподтек.
— Что-нибудь сломал? — спросил маршал Варуз, заглядывая Весту через плечо.
Джезаль едва сдержал слезы, когда майор принялся ощупывать его бок.
— Да нет, не думаю, но все-таки, черт побери!.. — Вест с отвращением швырнул полотенце себе под ноги. — И это называется благородным спортом? Разве правила не запрещают такие тяжелые клинки?
Варуз угрюмо покачал головой:
— Оружие должно быть одной длины, но про вес в правилах ничего не говорится. Никому не приходило в голову — зачем драться тяжелыми клинками?
— Ну, теперь мы знаем зачем, — отрезал Вест. — Вы уверены, что не хотите остановить это, пока мерзавец не отрезал капитану голову?
Варуз проигнорировал его слова.
— А теперь послушай, — произнес старый маршал, наклоняясь к самому лицу Джезаля. — Это только начало. Семь касаний! Четыре — и ты победил! Еще есть время!
Время для чего? Для того, чтобы Джезаля разрубили пополам, хотя клинки и затуплены?
— Он слишком силен! — задыхаясь, выговорил Джезаль.
— Слишком силен? Никто не может быть слишком силен для тебя, мой мальчик! — воскликнул Варуз. Однако он сам, казалось, сомневался в своих словах. — Еще есть время! Ты можешь побить его! — Старый маршал дернул себя за усы. — Ты еще можешь побить его! — повторил он.
Однако Варуз не сказал ему как.
Глокта уже боялся задохнуться в приступе смеха. Он пытался придумать, какое зрелище доставило бы ему большее удовольствие, чем Джезаль дан Луфар, которого избивают, гоняя по фехтовальному кругу, — и не сумел. Молодой человек скривился, с трудом парируя очередной рубящий удар. Он плохо владел своей левой рукой после того, как получил по ребрам. Глокта почти чувствовал его боль.
«И боже мой, как же это приятно — ощущать чужую боль! Для разнообразия».
Толпа угрюмо молчала и хмуро глядела, как Горст донимает ее любимца жестокими свистящими ударами, а Глокта булькал и хихикал сквозь сжатые беззубые десны.
Луфар действовал быстро и эффектно, он хорошо двигался, когда видел надвигающийся клинок.
«Он умелый боец. Достаточно хорош, без сомнения, чтобы выиграть турнир в обычное время. Быстрые ноги и быстрые руки, но ум не такой острый, каким должен быть. Каким ему необходимо быть. Он слишком предсказуем».
С Горстом дело обстояло иначе. Казалось, он просто рубится без единой мысли в голове, но Глокта видел, что это не так.
«У него совершенно другая манера фехтовать. В мое время бойцы предпочитали исключительно колющие удары. А на следующий год на турнире они примутся рубить за милую душу такими же огромными тяжелыми клинками».
Глокта стал лениво размышлять, смог бы он сам побить Горста, когда был в лучшей форме.
«В любом случае, на такой поединок стоило бы посмотреть. Черт возьми, было бы куда интереснее этой неравной пары».
Горст с легкостью отразил несколько неуклюжих выпадов противника. Затем Глокта вздрогнул, а толпа зашикала, когда Луфар чудом сумел парировать новый мясницкий удар, чуть не сбивший его с ног. Он не имел никаких шансов избежать следующего взмаха, поскольку был прижат к самой границе круга, и ему пришлось отпрыгнуть назад, в песок.
— Три — ноль! — объявил арбитр.
Глокта затрясся от смеха при виде того, как Луфар гневно рубанул клинком по земле и взметнул дерзкий фонтан песка. Его побледневшее лицо являло живое воплощение жалости к себе.
«Ай-ай-ай, капитан Луфар, а ведь скоро будет четыре — ноль! Чистая победа. Какое позорище! Возможно, это научит наглого дерьмового щенка хоть какому-то смирению. Некоторым людям поражение только на пользу. Взять хоть меня».
— Начинайте!
Четвертый раунд начался в точности тем же, чем закончился третий.
«То есть избиением Луфара».
Глокта видел, что капитан растерял все иллюзии. Его левая рука двигалась медленно и болезненно, ноги отяжелели. Новый сокрушительный удар с лязгом врезался в его длинный клинок и заставил пятиться к краю круга, теряя равновесие и задыхаясь. Горсту оставалось лишь немного продлить атаку.
«И что-то подсказывает мне, что он не отступит, уже получив преимущество».
Глокта схватился за трость и поднялся на ноги. Дело явно шло к концу, и он не хотел оказаться в давке, когда разочарованная толпа ринется к выходу.
Тяжелый длинный клинок Горста сверкнул в воздухе, опускаясь вниз.
«Последний удар, несомненно».
У Луфара не оставалось выбора, он мог лишь попытаться отразить выпад противника и вылететь из круга.
«Или Горст размозжит его тупую башку. Будем надеяться, что тем и закончится».
Глокта улыбнулся и повернулся, чтобы уйти.
Однако краем глаза он внезапно уловил, что удар почему-то прошел мимо цели. Горст моргнул, когда его тяжелый длинный клинок с глухим стуком воткнулся в дерн, и хмыкнул, когда клинок Луфара ударил его по ноге выпадом слева. Это было самое сильное выражение эмоций, какое верзила позволил себе сегодня.
— Один в пользу Луфара! — после короткой паузы выкрикнул арбитр, не сумевший до конца скрыть своего изумления.
— Нет, — пробормотал Глокта.
Толпа вокруг него взорвалась бешеными аплодисментами.
«Нет!»
В юности он участвовал в сотнях поединков и наблюдал тысячи других, но никогда не видел, чтобы кто-то двигался так быстро. Да, Луфар хороший фехтовальщик, Глокта признавал это.
«Но никто не может быть настолько хорош!»
Нахмурив брови, инквизитор глядел, как двое финалистов занимают свои места после второго перерыва.
— Начинайте!
Луфар преобразился. Он изводил Горста яростными выпадами, быстрыми как молния, не давая ему развернуться. Теперь Горст казался доведенным до предела: он защищался и уворачивался, пытался остаться вне пределов досягаемости. Казалось, во время перерыва прежнего Луфара куда-то дели, заменив его совершенно другим человеком — более сильным, более стремительным, более уверенным в себе двойником.
Толпа, столь долго лишенная возможности повеселиться, теперь гикала и вопила вовсю, не щадя глоток. Однако Глокта не разделял энтузиазма зрителей.
«Здесь что-то не так. Здесь что-то не так».
Он взглянул на лица людей рядом с собой. Нет, никто не насторожился и не почувствовал подвоха. Они видели лишь то, что хотели увидеть: как Луфар задает мерзкой скотине зрелищную и вполне заслуженную порку. Глокта скользнул взглядом по скамьям, сам не зная, чего ищет.
«Байяз… Так называемый Байяз!»
Он сидел впереди, возле самой арены, наклонившись вперед и глядя на бойцов с предельным вниманием. Его «ученик» и покрытый шрамами северянин расположились рядом. Никто ничего не замечал, все были слишком поглощены схваткой, но Глокта увидел. Он потер глаза и посмотрел еще раз.
«Здесь что-то не так».
— Хочешь сказать про первого из магов — скажи, что он чертов жулик! — прорычал Логен.
Байяз слегка улыбнулся уголком рта, утирая пот со лба.
— А разве кто-нибудь когда-нибудь с этим спорил? — отозвался он.
Луфар снова попал в трудное положение. Очень трудное. Каждый раз, когда он отражал мощный рубящий удар Горста, его клинки относило все дальше назад, и ему было все сложнее удержать их в руках. Он уворачивался и оказывался все ближе к краю желтого круга.
Затем, когда конец уже казался неизбежным, Логен краем глаза заметил, что воздух вокруг плеч Байяза задрожал. Так было на дороге, когда загорелся лес; Логен ощутил то же странное тянущее чувство у себя в животе.
А Луфар вдруг собрался с силами и поймал новый мощный удар на эфес своей короткой шпаги. Минутой раньше такой удар с легкостью выбил бы клинок у него из рук. Но теперь он на мгновение удержал выпад противника, а затем с криком выбросил руку вперед, выбил Горста из равновесия и неожиданно перешел в атаку.
— Если бы тебя поймали на таком мошенничестве у нас на Севере, — проворчал Логен, качая головой, — тебе бы вырезали кровавый крест на брюхе и вытащили бы кишки наружу.
— К счастью, — пробормотал Байяз сквозь стиснутые зубы, не отводя глаз от сражающихся, — мы не на Севере.
Бисеринки пота опять проступали на его лысом черепе и потекли по лицу крупными каплями. Кулаки мага были крепко сжаты и дрожали от усилия.
Луфар яростно колол, делал выпад за выпадом, его шпаги слились в одно сверкающее размытое пятно. Горст ворчал и рычал, отражая удары, но капитан теперь стал для него слишком быстрым и слишком сильным. Он безжалостно гонял тяжеловеса по кругу, как бешеный пес мог бы гонять корову.
— Проклятое жульничество! — снова проворчал Логен, когда клинок Луфара блеснул в воздухе и оставил на скуле Горста ярко-красную черту.
Несколько капель крови брызнули в толпу слева от Логена, и та взорвалась буйными выкриками. Северянин на миг увидел тень собственных поединков. Крик арбитра, объявлявшего три касания подряд, почти заглушило ликование толпы. Слегка помрачневший Горст трогал рукой лицо.
За этим шумом Логен едва расслышал шепот Малахуса:
— Никогда не ставь против мага…
Джезаль знал, что он хороший фехтовальщик, но ему даже во сне не снилось, что он может быть настолько хорош. Он был гибким, как кошка, легким, как муха, сильным, как медведь. Его ребра и запястья больше не болели, усталость исчезла, а с нею и все следы сомнений. Он был бесстрашным, несравненным, непреодолимым. Аплодисменты оглушали его, однако он мог слышать каждое слово, произнесенное в толпе, и видеть в деталях каждое лицо. Его сердце вместо крови качало звенящее пламя, его легкие вдыхали целые облака.
Он не присел во время перерыва, настолько велико было его стремление вернуться в круг. Стул казался ему оскорблением. Он не слушал, что говорили Варуз и Вест, — их слова не имели для него никакого значения. Маленькие людишки, где-то далеко внизу. Они смотрели на Джезаля во все глаза: испуганные, пораженные, какими им и следовало быть.
Он — величайший фехтовальщик всех времен.
Этот мерзкий калека Глокта даже не знал, насколько он прав: Джезалю надо лишь постараться, и он получит все, чего бы ни захотел. Он радостно хохотнул, танцующим шагом направляясь к своей отметке. Он смеялся под восторженные крики толпы. Он улыбался Горсту. Все в точности так, как должно быть. Глаза Горста над маленьким красным рубцом, которым наградил его Джезаль, по-прежнему оставались полузакрытыми и сонными, но теперь в них появилось кое-что еще: следы потрясения, тень настороженности, толика уважения. Как и должно быть.
Нет ничего такого, что не по плечу Джезалю. Он непобедим. Он неодолим. Он…
— Начинайте!
… в полном дерьме. Боль копьем пронзила его бок и заставила охнуть. Внезапно он снова стал испуганным, усталым и слабым. Горст зарычал и принялся наносить яростные удары. Он выбивал оружие из рук Джезаля и заставлял противника метаться, как испуганный заяц. Все искусство капитана Луфара вмиг испарилось, а вместе с ним исчезли интуиция и уверенность. Горст атаковал еще свирепее, чем прежде. Джезаль почувствовал ужасающий прилив отчаяния, когда длинный клинок, вырванный из его гудящих пальцев, пролетел по воздуху и с лязгом ударился о барьер. Под градом жестоких ударов Джезаль упал на колени. Толпа ахнула. Все кончено…
Ничего не кончено. Рапира приближалась к нему по дуге. Окончательный удар. Казалось, лезвие зависло в воздухе. Медленно-медленно опускался клинок, словно сквозь толщу меда. Джезаль улыбнулся. Для него было проще простого отразить выпад короткой шпагой. Сила вновь потекла в него. Он вскочил на ноги, отпихнул Горста свободной рукой, парировал следующий удар и еще один. Единственный клинок успевал работать за двоих, и еще оставалось лишнее время. Публика притихла, затаила дыхание, в тишине раздавался только частый стук клинков. Вправо и влево, вправо и влево двигалась короткая шпага; она мелькала быстрее, чем мог уследить глаз, быстрее, чем мог помыслить мозг. Казалось, она сама тащила бойца за собой.
Раздался лязг металла о металл, и короткая шпага Джезаля вырвала длинный клинок из руки Горста, а потом перелетела на другую сторону. Снова лязг — и то же самое произошло с коротким. На мгновение все замерли. Разоруженный гигант стоял, почти касаясь пятками края круга, и смотрел на Джезаля. Публика безмолвствовала.
Затем Джезаль медленно поднял свой короткий клинок, внезапно налившийся огромным весом, и мягко ткнул им Горста в бок.
— Ух, — тихо проговорил тот, подняв брови.
И тут толпа взорвалась оглушительными овациями. Гром аплодисментов вздымался выше и выше, омывая Джезаля своими волнами. Теперь, когда все было закончено, он ощутил невероятное опустошение. Он закрыл глаза, покачнулся, выронил шпагу из бесчувственных пальцев и опустился на колени. Джезаль был абсолютно истощен, словно за несколько мгновений израсходовал энергию целой недели. Ему не хватало сил, чтобы стоять на коленях, и он сомневался, сумеет ли подняться, если сейчас упадет.
А потом чьи-то сильные руки взяли его под мышки и подняли с земли. Шум толпы усилился, и Джезаль оказался в воздухе. Он открыл глаза: перед ним мелькали смутные, размазанные цветовые пятна — очевидно, его несли по арене. В голове звенело от криков. Он лежал на чьих-то плечах. Выбритая голова… Это Горст! Гигант поднял его с земли, как отец поднимает ребенка, и показывал толпе, улыбаясь снизу широкой безобразной улыбкой. Джезаль против воли улыбнулся в ответ. Что ни говори, а это был странный момент.
— Луфар победил! — раздался никому не нужный крик арбитра, едва слышный за общим гомоном. — Луфар победил!
Гвалт толпы перешел в размеренное скандирование:
— Лу-фар! Лу-фар! Лу-фар!
Вся площадь содрогалась от этих криков. Они кружили голову Джезаля. Это все равно что напиться допьяна. Он был опьянен победой. Опьянен самим собой.
Когда вопли толпы наконец начали стихать, Горст опустил его на землю.
— Ты побил меня! — сказал он, широко улыбаясь. Как ни странно, его голос был высоким и нежным, как у женщины. — Честь по чести. Я хочу первым тебя поздравить. — Он кивнул своей огромной головой и снова улыбнулся, потирая рубец под глазом без малейшей горечи. — Ты заслужил, — проговорил он, протягивая ему руку.
— Спасибо.
Джезаль натянуто улыбнулся, пожал гигантскую лапищу так быстро, как только возможно, и повернулся к своей загородке. Конечно, он заслужил, черт побери! И будь он проклят, если позволит этой сволочи купаться в отражении своей славы хоть на мгновение дольше!
— Отлично, мой мальчик, просто великолепно! — брызгал слюной маршал Варуз и хлопал его по плечам, пока Джезаль ковылял к своему стулу на нетвердых ногах. — Я знал, ты сможешь!
Вест ухмыльнулся и протянул другу полотенце.
— Об этом будут говорить годами.
Вокруг собралась целая толпа с поздравлениями, люди тянулись к победителю через барьер. Круговорот улыбающихся лиц, и среди них — лицо отца, сияющее гордостью.
— Я знал, что ты сможешь сделать это, Джезаль! Я никогда не сомневался в тебе! Ни на минуту не сомневался! Ты прославил свою семью!
Джезаль, однако, заметил, что старший брат не особенно радуется — на его лице застыло обычное унылое выражение. Даже в миг победы! Занудный завистливый паскудник! Неужели он не может порадоваться за Джезаля хотя бы один день?
— Могу ли я тоже поздравить победителя? — послышался голос из-за его плеча.
Это говорил старый идиот, которого Джезаль встретил тогда у ворот, — тот, кого Сульфур объявил своим господином. Он назвался именем Байяза. Лысый череп был в испарине, старик просто обливался потом; его лицо побледнело, а глаза провалились, словно он сам только что сражался до семи касаний с Горстом.
— Отлично, мой юный друг! Можно сказать… почти магия!
— Спасибо, — пробурчал Джезаль. Он не совсем понимал, кто такой этот старик, что ему надо, и не испытывал к самозванцу ни малейшего доверия. — Однако прошу прощения, мне нужно…
— Разумеется! Мы поговорим позже.
Он произнес это уверенно, как нечто решенное, и его непонятная уверенность внушала тревогу. Затем старик повернулся и бесследно исчез среди толпы. Отец Джезаля смотрел ему вслед с посеревшим лицом, словно увидел призрака.
— Ты знаешь его, отец?
— Джезаль! — Варуз возбужденно схватил его за руку. — Пойдем! Король желает лично поздравить тебя!
Он потащил капитана прочь от семьи, по направлению к фехтовальному кругу. В толпе снова послышался шум аплодисментов, когда они вдвоем прошагали через участок высохшей травы — арену победы. Лорд-маршал по-отечески обнял Джезаля за плечи и с улыбкой обернулся к публике, словно аплодисменты относились к нему. Казалось, все хотят урвать клочок славы. Впрочем, Джезалю удалось вырваться, и он стал подниматься по ступеням к королевской ложе.
Принц Рейнольт, младший сын короля, приветствовал его первым: скромно одетый, серьезный и задумчивый, не похожий на остальных членов королевской семьи.
— Прекрасно! — крикнул он сквозь рев толпы. Похоже, он действительно восхищался победой Джезаля. — Просто прекрасно!
Старший брат Рейнольта выразил свои чувства более цветисто.
— Невероятно! — прокричал кронпринц Ладислав, сверкая на солнце золотыми пуговицами своей белой куртки. — Великолепно! Потрясающе! Изумительно! Я никогда не видел ничего подобного!
Джезаль ухмыльнулся и скромно поклонился, проходя мимо него. Он невольно сгорбился, когда кронпринц в восторге сильно хлопнул его по спине и добавил:
— Я всегда знал, что вы сможете! Я всегда говорил, что вы мой человек!
Принцесса Тереза, единственная дочь великого герцога Орсо Талинского, глядела на Джезаля с едва заметной пренебрежительной улыбкой и равнодушно постукивала двумя вялыми пальцами по ладони другой руки, что обозначало аплодисменты. Подбородок она держала очень высоко, словно один ее взгляд — это такая честь, какой Джезаль никогда не сможет добиться.
И вот наконец он подошел к высокому престолу Гуслава Пятого, верховного короля Союза. Голова монарха немного свешивалась набок под тяжестью сверкающей короны. Распухшие белые пальцы подрагивали на малиновой шелковой мантии, словно слизни. Глаза короля были закрыты, грудь мягко вздымалась и опускалась, ее движения сопровождались тихим бульканьем слюны, стекавшей между вялых губ и струйкой бежавшей по подбородку. Под подбородком слюна присоединялась к каплям пота, усеявшим мощную складку жира под королевской челюстью, и вместе они превращали воротник Гуслава в темную от влаги тряпку.
Воистину, Джезаль предстал пред ликом величия.
— Ваше величество, — тихо проговорил лорд Хофф.
Глава государства никак не откликнулся. Его супруга продолжала смотреть перед собой, напряженно выпрямившись. Застывшая улыбка королевы была лишена эмоций и казалась приклеенной к сильно напудренному лицу. Джезаль не знал, куда девать глаза, и уставился на свои пыльные туфли. Лорд-камергер громко кашлянул. Под слоем жира на королевской щеке дернулся мускул, но его величество не проснулся. Хофф поморщился, огляделся, убедился, что никто на них не смотрит, и ткнул монарха пальцем в бок.
Король подпрыгнул, качнув тяжелыми брылами, его веки внезапно распахнулись, и он воззрился на Джезаля дикими глазами, налитыми кровью и окаймленными красными кругами.
— Ваше величество, это капитан…
— Рейнольт! — воскликнул король. — Сын мой!
Джезаль нервно глотнул, изо всех сил удерживая на лице окаменевшую улыбку. Выживший из ума старый идиот принял его за своего младшего сына! Что еще хуже, настоящий принц стоял в четырех шагах отсюда. Деревянная улыбка королевы чуть дрогнула. Безупречные губы принцессы Терезы сложились в презрительную гримасу. Лорд-камергер смущенно кашлянул.
— Э-э, нет, ваше величество, это…
Но было уже поздно. Без предупреждения монарх поднялся на ноги и заключил Джезаля в объятия. Тяжелая корона съехала набок, едва не выколов юноше глаз одним из зубцов с драгоценными камнями. Лорд Хофф замер и разинул рот от неожиданности. Двое принцев остолбенели. Джезаль выжал из себя лишь нечто нечленораздельное.
— Сын мой! — лепетал король, задыхаясь от чувств. — Рейнольт, я так рад, что ты вернулся! Когда меня не станет, Ладиславу понадобится твоя помощь. Он слаб, а корона — это такая тя-жесть! Ты гораздо лучше приспособлен для нее. Ах, это такая тяжесть! — всхлипывал он, уткнувшись Джезалю в плечо.
Это походило на кошмарный сон. Ладислав и настоящий Рейнольт переглядывались, затем смотрели на отца; обоим было не по себе. Тереза высокомерно усмехалась и глядела на своего предполагаемого свекра с нескрываемым презрением. Чем дальше, тем хуже! Как, черт подери, вести себя в подобной ситуации? Такой случай не предусмотрен этикетом. Джезаль неловко похлопал короля по жирной спине. А что еще он мог сделать? Пихнуть слабоумного идиота обратно в кресло на глазах у половины его подданных? Джезаль почувствовал сильное искушение так и поступить.
Утешало лишь то, что толпа сочла королевские объятия официальным подтверждением победы капитана Луфара, и все слова заглушила новая волна оваций. Люди за пределами монаршей ложи не слышали, что было сказано на самом деле. Никто из них не понял значения того, что стало, без сомнений, самым неловким моментом в жизни Джезаля.
Когда Глокта вошел, архилектор стоял возле своего огромного окна. Как всегда стройный и импозантный, в безупречном белом камзоле, Сульт задумчиво глядел поверх шпилей Университета в сторону Дома Делателя. По большой круглой комнате проносился мягкий ветерок, он трепал копну белых волос архилектора и шуршал бумагами на его огромном письменном столе.
Сульт повернулся навстречу Глокте.
— Инквизитор, — произнес он, протягивая руку в белой перчатке.
Яркий солнечный свет из окна упал на огромный камень на архилекторском кольце, и тот засиял багровым огнем.
— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство.
Глокта взял руку Сульта и нагнулся, поморщившись от боли, чтобы поцеловать кольцо. Он едва устоял на ногах, вцепившись дрожащими пальцами в свою трость.
«Черт меня побери, если старая сволочь с каждым разом не опускает руку все ниже, чтобы полюбоваться на мои мучения».
Сульт одним плавным движением переместился в высокое кресло и устроился там: локти на столешнице, пальцы сложены перед лицом. Глокте ничего не оставалось, как стоять и ждать. Его нога горела огнем после подъема на лестнице Допросного дома, капли пота стекали, щекоча кожу черепа, а он стоял и ждал приглашения сесть.
— Прошу вас, усаживайтесь, — промурлыкал архилектор и подождал, пока Глокта доковыляет до одного из кресел поменьше, расставленных вокруг круглого стола. — Итак, скажите мне, достигло ли ваше расследование хоть какого-то успеха?
— Некоторого. Несколько дней назад, ночью, в покоях наших посетителей была тревога. Они заявляют, что…
— Несомненно, это лишь попытка прибавить достоверности всей возмутительной истории. Магия! — Сульт презрительно фыркнул. — Удалось ли выяснить, каким образом в действительности проделана брешь?
«Может быть, магия?»
— Боюсь, что нет, архилектор.
— Прискорбно. Нам помогли бы какие-либо объяснения того, как именно им удалось устроить свой фокус. Впрочем… — Сульт вздохнул, словно ничего лучшего он и не ожидал, — не стоит гнаться за слишком многим. Вы разговаривали с этими… людьми?
— Разговаривал. Байяз — если мне позволено использовать это имя — оказался более чем скользким собеседником. Не имея в своем распоряжении никаких более сильных средств убеждения, чем простые вопросы, я не вытянул из него ничего. Его друг-северянин тоже требует внимания и изучения.
Единственная морщинка пересекла гладкий лоб Сульта.
— Вы подозреваете, что он связан с этим дикарем Бетодом?
— Возможно.
— Возможно? — раздраженно переспросил архилектор. — Что еще случилось?
— В нашей веселой компании появился еще один товарищ.
— Я знаю. Навигатор.
«Зачем же тогда я утруждал себя?»
— Да, ваше преосвященство, один из навигаторов.
— Нашим гостям можно только пожелать удачи. Эти грошовые предсказатели хлопот приносят больше, чем сами стоят. Только и знают, что нести вздор о боге и прочую чушь. Алчные оборванцы.
— Совершенно согласен с вами, архилектор, хлопот от них больше. Хотя интересно было бы выяснить, для чего им понадобился такой человек.
— И для чего же?
Глокта мгновение помолчал, потом отозвался:
— Я не знаю.
— Ха! — фыркнул Сульт. — Что еще?
— После упомянутого ночного посещения наши друзья помещены в другие покои, рядом с парком. И пару ночей назад неподалеку произошла очень скверная история с трупом. Всего в двадцати шагах от их окон.
— Да, наставник Гойл упоминал об этом. По его словам, здесь нет ничего, о чем мне стоило бы беспокоиться, и случившееся никак не связано с нашими гостями. Я оставил дело в его ведении. — Он нахмурился и посмотрел на Глокту. — Может быть, я принял неверное решение?
«Ох, боже мой, ответ напрашивается сам собой».
— Ни в коем случае, архилектор. — Глокта почтительнейше склонил голову. — Если наставник Гойл удовлетворен, то я тем более.
— Итак, вы можете сказать мне лишь одно: по большому счету вы ничего не раскопали?
«Ну, не совсем так…»
— У нас есть вот это. — Глокта выудил из кармана древний свиток и протянул его Сульту.
Тот взял манускрипт с выражением легкого любопытства на лице, развернул на столе и уставился на ряды бессмысленных символов.
— Что это?
«Ха! Значит, ты все-таки знаешь не все».
— Я бы сказал, что это кусочек истории. Рассказ о том, как Байяз одержал победу над мастером Делателем.
— Кусочек истории… — Сульт задумчиво побарабанил пальцами по столу. — И чем он может нам помочь?
«Чем он может помочь тебе, ты имеешь в виду?»
— Если верить тому, что здесь написано, именно наш друг Байяз запечатал Дом Делателя. — Глокта кивнул на зловещий силуэт за окном. — Запечатал… и унес ключ.
— Ключ? Да эта башня всегда была запечатана! Всегда! Насколько мне известно, там даже нет замочной скважины.
— В точности то же самое подумал и я, ваше преосвященство.
— Что ж… — произнес Сульт, и его лицо медленно озарилось улыбкой. — История зависит от того, как ее рассказать, да? Наш друг Байяз отлично это понимает, смею предположить. Он ис-пользует наши собственные истории против нас, но теперь мы поменяемся местами. Мне нравится заключенная в этом ирония. — Он снова поднял свиток. — Он настоящий?
— А это имеет значение?
— Разумеется, нет.
Сульт изящным движением поднялся с кресла и медленно прошелся по комнате, постукивая пальцами по свернутой рукописи. Потом остановился и некоторое время глядел в окно. Когда он обернулся, на его лице отразилось глубочайшее удовлетворение.
— Если не ошибаюсь, завтра вечером нас ждет пир в честь нового чемпиона-фехтовальщика, капитана Луфара.
«Этого маленького мерзкого мошенника».
— На нем будут присутствовать важные персоны: королева, оба принца, почти все члены закрытого совета, несколько важнейших дворян, — продолжал Сульт.
«Не стоит забывать и о самом короле. До какого состояния надо дойти монарху, чтобы его присутствие на обеде не стоило упоминания!»
— Мне кажется, это идеальная аудитория для нашего небольшого разоблачения, как вы думаете?
Глокта настороженно склонил голову:
— Разумеется, архилектор. Идеальная аудитория.
«Если предположить, что все сработает. Но такая аудитория окажется более чем неподходящей, если мы сядем в лужу».
Однако Сульт уже предвкушал триумф.
— Да, компания превосходная, — говорил он. — Как раз хватит времени для необходимых приготовлений. Пошлите гонца к нашему другу, первому из магов, и сообщите ему, что он и его товарищи сердечно приглашаются к обеду завтра вечером. Надеюсь, сами вы тоже придете?
«Что? Я?»
Глокта снова поклонился:
— Ни за что не упущу такой возможности, ваше преосвященство.
— Отлично. Возьмите с собой ваших практиков. Вдруг наши друзья станут буйными, когда поймут, что их игра окончена? Кто знает, на что способны эти варвары?
И неуловимым движением руки в перчатке архилектор дал понять, что беседа закончена.
«Все эти ступеньки — только ради этого?»
Пока Глокта доковылял до порога, Сульт развернул свиток и углубился в него.
— Идеальная аудитория, — повторил он, когда за Глоктой закрывалась тяжелая дверь.
Там, на Севере, карлы каждый вечер ужинали вместе со своим вождем в его замке. Женщины приносили еду в больших деревянных мисках. Ты вытаскивал оттуда ножом куски мяса, разрезал их и запихивал в рот пальцами. Если тебе попадались кости или хрящи, ты кидал их вниз на солому собакам. Стол представлял собой несколько плохо пригнанных деревянных брусков, усеянных пятнами и изрезанных ножами. Карлы сидели на длинных скамьях, иногда ставили парочку стульев для названных. Света было мало, особенно долгими зимними вечерами. Вился дым от очага и трубок, набитых чаггой. Слышались песни, звучали шутки и насмешливые выкрики. Порой раздавались и оскорбления, а выпивка всегда лилась рекой. Соблюдали единственное правило: вождь начинает первым.
Логен понятия не имел о здешних правилах, но догадывался, что их немало.
Гости располагались вокруг трех длинных столов в форме подковы — человек шестьдесят, а то и больше. У каждого собственный стул, а темное дерево столешниц так отполировано, что Логен мог видеть размытое отражение собственного лица при свете сотен свечей, горящих в стенных канделябрах и на столе. Перед каждым гостем лежали три тупых ножа и несколько других предметов — Логен не имел ни малейшего представления, для чего они нужны, — в том числе большой плоский круг из блестящего металла.
Не было слышно никаких криков, а тем более песен. Только приглушенное бормотание, словно гул пчелиного улья: люди переговаривались вполголоса, наклонясь друг к другу, словно делились секретами. Их одежда показалась Логену еще более странной, чем прежде. Пожилые надели тяжелые черно-красно-золотые мантии, подбитые блестящим мехом, — в такую жару! Молодые нарядились в узкие разноцветные куртки — малиновые, зеленые или голубые, отделанные шнурами и кистями из золотых и серебряных нитей. Женщины были сплошь увешаны цепочками и кольцами, сверкали золотом и драгоценными камнями. Их странные платья из яркой материи в одних местах казались нелепо просторными, в других — мучительно тесными, а кое-где совершенно обнажали тело, что очень смущало Логена.
Даже слуги разоделись как лорды. Они рыскали позади гостей и время от времени молча склонялись вперед, чтобы наполнить кубки сладким слабым вином. Логен выпил уже немало, и по ярко освещенной комнате понемногу стал разливаться приятный жар.
Однако проблема заключалась в том, что еды здесь не было. Логен ничего не ел с самого утра, и у него бурчало в желудке. Он взглянул на кувшины с растениями, расставленные на столах перед гостями. Зелень была усыпана яркими цветами и не походила на нечто съедобное, но ведь в этой стране употребляют в пищу довольно странные вещи.
Оставалось их попробовать. Логен вытащил из стоявшего перед ним кувшина одно из растений — длинный зеленый стебель с желтым цветком сверху — и откусил маленький кусочек с другого конца. Стебель оказался безвкусным и водянистым, но его хотя бы можно было жевать. Логен откусил побольше и без удовольствия заработал челюстями.
— Не думаю, что это годится в пищу.
Логен удивленно обернулся. Он никак не ожидал услышать здесь северное наречие, да и вообще не ожидал, что с ним кто-нибудь заговорит. Его сосед, высокий худощавый человек с резкими чертами морщинистого лица, наклонился к нему со смущенной улыбкой. Он показался Логену смутно знакомым. Ну да, он же присутствовал на игре с мечами — держал клинки для того парня.
— А-а, — промычал Логен с набитым ртом.
Вкус становился тем хуже, чем дольше он жевал.
— Прошу прощения, — проговорил он, протолкнув кусок в глотку, — я не очень-то много знаю о таких вещах.
— Честно говоря, я тоже. Каково оно на вкус?
— Дерьмово.
Логен неуверенно повертел в пальцах недоеденный цветок. Вымощенный плиткой пол был безупречно чистым, и вряд ли правильно кидать растение под стол. Собак здесь нет, а если бы и были, вряд ли стали бы это есть. У собак больше здравого смысла, чем у него. Логен уронил цветок на металлическое блюдо и вытер пальцы о грудь, надеясь, что никто ничего не заметил.
— Меня зовут Вест, — сказал его сосед, протягивая руку. — Я родом из Инглии.
Логен крепко сжал его ладонь.
— А я Девятипалый. Бринн, из тех что к северу от Высокогорья.
— Девятипалый? — Логен покачал перед ним обрубком пальца, и человек кивнул: — Да, понимаю. — Он улыбнулся, словно вспомнил что-то забавное. — В Инглии я слышал одну песню о девятипалом человеке. Как же его звали? Ах да, Девять Смертей!
Логен почувствовал, что улыбка исчезает с его лица.
— Типичная северная песня. Ну вы знаете их, сплошное насилие, — продолжал его собеседник. — Девять Смертей порубил столько человек, что их головы грузили повозками, сжигал целые города, пил пиво пополам с кровью и все такое прочее. Это часом не про вас, а?
По-видимому, Вест шутил.
— Нет-нет, я никогда о таком не слышал, — ответил Логен с нервным смешком.
К счастью, Вест уже говорил о другом:
— Скажите мне — судя по всему, вы повидали кое-какие сражения в свое время?
— Да, я участвовал в нескольких заварушках. — Было бы бессмысленно отрицать.
— А знаете вы что-нибудь о человеке, которого называют королем Севера? Об этом Бетоде?
Логен отвел взгляд.
— Да, я знаю его, — кивнул он.
— Вы сражались против него?
Логен поморщился. Он до сих пор чувствовал отвратительный вкус растения во рту. Девятипалый взял свой кубок и сделал хороший глоток.
— Хуже, — медленно проговорил он и поставил кубок на место. — Я сражался за него.
Однако эти слова лишь подстегнули любопытство соседа.
— Тогда вы должны иметь представление о тактике Бетода, о его армии, о том, как он ведет войну!
Логен кивнул.
— Что вы можете рассказать о нем?
— Он самый хитрый и беспощадный противник, без жалости, без колебаний. Поймите меня правильно: я ненавижу этого человека, но со времен Скарлинга Простоволосого в мире не было полководца, равного Бетоду. Он внушает людям уважение и страх. Или по меньшей мере заставляет их повиноваться. Он выжимает все силы из солдат, чтобы успеть первым и выбрать место для битвы, и люди готовы выкладываться, потому что он приводит их к победе. Где нужно, он осторожен, а где нужно — бесстрашен; он не упускает из виду ни одной мелочи. Он с удовольствием использует любые военные приемы — расставляет западни и засады, измышляет хитрости и обманы, устраивает внезапные налеты на неподготовленного противника. Ищи его там, где меньше всего ожидаешь. Будь готов к тому, что он окажется сильнейшим, когда выглядит слабейшим. Будь особенно осторожен, если тебе почудится, что он готов отступить. Люди его боятся — неглупые люди. — Логен взял с блюда цветок и принялся разрывать его на части. — Войсками Бетода командуют вожди кланов, которые по праву считаются сильными полководцами. Большая часть бойцов — трэли, люди подневольные, крестьяне, силой отправленные на войну, легко вооруженные копьями или луком и собранные в подвижные отряды. Вначале им не хватало подготовки, поскольку их забирали прямо с ферм. Но войны у нас длятся так долго, что крестьяне превратились в закаленных беспощадных воинов.
Он разложил по столу обрывки растения: они обозначали группы солдат, а тарелка — холм.
— Каждый вождь имеет при себе карлов — воинов своего клана, хорошо вооруженных, облаченных в доспехи, дисциплинированных, искусно владеющих и секирой, и мечом, и копьем. Среди них мало всадников, но Бетод приберегает таких бойцов, выжидая наилучшего момента, чтобы бросить их в атаку или в погоню. — Он оборвал с цветка желтые лепестки, и они стали всадниками, спрятанными на флангах. — И наконец, есть прославленные воины — названные. Это люди, заслужившие себе имя и почет на поле битвы. Они могут возглавлять группы карлов в сражении или действовать в качестве разведчиков либо налетчиков, иногда глубоко в тылу врага.
Внезапно Логен осознал, что вся его тарелка покрыта обрывками растения, и торопливо стряхнул их на стол.
— Так традиционно ведутся войны на Севере, но Бетод очень интересуется новыми идеями. Он прочел много книг, он изучал разные способы ведения боя и часто говорил о необходимости покупать у южных торговцев арбалеты, тяжелые доспехи и сильных боевых лошадей. Он всегда хотел создать армию, которая устрашит весь мир.
Логен вдруг понял, что говорит без остановки уже целую вечность. Он наговорил вдвое больше слов, чем за последние несколько лет, но Вест смотрел на него с тем же сосредоточенным вниманием.
— Судя по вашим словам, вы знаете свое дело, — заметил майор.
— Ну, вы предложили единственную тему, в которой я разбираюсь.
— Какой совет вы дадите человеку, отправляющемуся на войну с Бетодом?
Логен посуровел и ответил:
— Будьте осторожны. И следите за вашими тылами.
Джезаль не получал никакого удовольствия от происходящего. Вначале, разумеется, идея показалась ему восхитительной — как раз о таком он всегда мечтал: празднество в его честь, где соберутся знатнейшие люди Союза! Несомненно, это только начало чудесной новой жизни победителя турнира. Он уже видел перед собой великие свершения, которые все ему предсказывали — нет, обещали! Как перезрелый фрукт, они вот-вот сорвутся с дерева и упадут прямо в руки Джезаля. Слава и карьера, несомненно, уже ожидают его. Возможно, сегодня вечером его сделают майором и он отправится на войну в Инглию во главе целого батальона.
Однако на деле оказалось, что большинство гостей гораздо больше интересовались собственными делами. Они обсуждали государственные проблемы, торговые сделки, покупку земли и права собственности, политические вопросы. Фехтование и замечательное мастерство капитана Луфара почти не упоминались. И мгновенное повышение по службе ему не светило. Он был вынужден просто сидеть, улыбаться и принимать до странности равнодушные поздравления роскошно одетых незнакомых людей, почти не смотревших ему в глаза. Восковая кукла могла бы запросто исполнить его роль. Он признал, что поклонение простого народа на трибунах доставило ему значительно больше удовольствия. По крайней мере, их восторженные крики звучали искренне.
Однако он никогда прежде не бывал во дворце — в этой крепости внутри крепости Агрионта. Сюда допускали только избранных. И вот теперь он сидел за главным столом в королевском обеденном зале; правда, Джезаль не сомневался, что его величество чаще обедает не здесь, а в постели, обложенный подушками, и кормят его, скорее всего, с ложечки.
В дальнем конце комнаты в стенной нише была устроена сцена. Джезаль слышал, что король Остус, король-ребенок, во время трапез смотрел представления, которые разыгрывали для него придворные шуты. Морлик Безумец, по контрасту, за обедом любил наблюдать казни, а король Казамир каждое утро за завтраком заставлял двойников своих врагов выкрикивать ему с этой сцены оскорбления, чтобы гнев его не угасал. Но сейчас занавес был опущен. Придется искать другие развлечения, и шансов найти их оставалось немного.
Маршал Варуз, склонясь к уху Джезаля, болтал не переставая. Его хотя бы интересовало фехтование, но, к несчастью, он не говорил ни о чем другом.
— Я никогда не видел ничего подобного! Город буквально гудит, люди только и говорят об этом. Это самый замечательный поединок за всю историю фехтования! Клянусь, ты еще лучше Занда дан Глокты, каким он был в свое время, а я не надеялся увидеть подобного ему! Мне и во сне не снилось, что ты можешь так сражаться, я и не подозревал!
Джезаль неопределенно мычал в ответ.
Кронпринц Ладислав и его предполагаемая невеста Тереза Талинская являли собой ослепительную пару. Они сидели во главе стола, в непосредственной близости от дремлющего короля, и совершенно не обращали внимания на окружающих. Но это отнюдь не походило на поведение молодых влюбленных: принц и Тереза ругались, даже не понижая голоса. Соседи старательно делали вид, что не слушают, но впитывали каждое слово.
— Ну что ж, я скоро отправлюсь на войну в Инглию, так что вам не придется выносить меня слишком долго! — нудил Ладислав. — Может быть, меня там убьют! Это наконец осчастливит ваше высочество?
— О, прошу вас, только не надо умирать из-за меня! — парировала Тереза, чей стирийским акцент звучал очень ядовито. — Впрочем, если суждено, так тому и быть. Полагаю, я как-нибудь справлюсь со своим горем…
Один из соседей Джезаля отвлек его внимание, стукнув кулаком по столу:
— Черт бы побрал это простонародье! Проклятые крестьяне подняли восстание в Старикланде! Они совсем не хотят работать! Этим собакам даже руку поднять лень!
— Виноваты налоги, — проворчал другой гость. — Из-за военных поборов все полезли в бутылку. Вам не доводилось слышать о мерзком типе, которого называют Дубильщиком? Какой-то чертов крестьянин открыто проповедует бунт! Мне говорили, что смерды напали на одного из королевских сборщиков всего в миле от стен Колона. На королевского сборщика, подумать только! Какой-то сброд! В миле от городских стен…
— Ну мы сами, черт возьми, накликали это на себя!
Джезаль не видел лица говорившего, но узнал его по вышитым золотом манжетам мантии: Маровия, верховный судья. Он продолжал свою речь:
— Если обращаться с человеком как с собакой, рано или поздно он начнет кусаться, это очевидный факт. Как правители и просто как благородные люди мы обязаны уважать и защищать простой народ, а не угнетать и презирать его!
— Я ничего не говорил о презрении или угнетении, лорд Маровия. А только о том, что они должны платить нам должное как землевладельцам, да и как своим природным господам, если уж на то пошло…
Тем временем маршал Варуз не умолкал ни на мгновение:
— Да, это было здорово! Как ты сделал его, одним клинком против двух! — Старый солдат рассек ладонью воздух. — Весь город гудит! Ну, теперь тебя ждут великие дела, мой мальчик, попомни эти слова. Тебя ждут великие дела! Будь я проклят, если ты когда-нибудь не займешь мое кресло в закрытом совете!
Джезаль терпел Варуза долгие месяцы, но ему представлялось, что после победы с этим будет покончено. Однако его постигло разочарование. Странно, но Джезаль до сих пор не вполне осознавал, каким нудным старым кретином был маршал Варуз. Сейчас он ощутил это в полной мере.
В дополнение ко всем огорчениям за праздничным столом сидели люди, которых Джезаль совершенно не хотел видеть среди своих гостей. Он мог бы сделать исключение для архилектора королевской инквизиции — Сульт был членом закрытого совета и, несомненно, персоной могущественной. Но зачем архилектору понадобилось тащить с собой этого мерзкого Глокту? Калека выглядел еще хуже, чем обычно, его глаза, окруженные темными кругами, глубоко запали. Он постоянно бросал на Джезаля мрачные настороженные взгляды, словно подозревал его в каком-то преступлении. Это наглость, черт возьми, — ведь сегодня чествуют победителя турнира!
А в другом конце зала капитан увидел лысого старика, называвшего себя Байязом. Джезаль до сих пор не понял смысла странных слов, сказанных магом после турнира, и почему отец так отреагировал на его появление. Рядом с Байязом сидел его отвратительный спутник, девятипалый варвар.
Майору Весту не повезло — его посадили рядом с дикарем, однако он неплохо справлялся с неприятной ситуацией. Когда Джезаль посмотрел на приятеля, тот вел оживленный разговор с соседом. Северянин время от времени разражался внезапными раскатами хохота и колотил огромным кулаком по столу, заставляя дребезжать стаканы. Ну хорошо, что хоть кто-то получает удовольствие от праздника, кисло подумал Джезаль. Он почти желал оказаться там, вместе с ними.
Несмотря на все разочарования, он по-прежнему думал о том, что хочет стать важной персоной. Хочет носить одежду, украшенную мехом, и тяжелую золотую цепь, указывающую на его положение. Хочет, чтобы люди кланялись, расшаркивались и лебезили перед ним. Он давно так решил, и эта мысль по-прежнему ему нравилась. Однако вблизи все казалось чудовищно фальшивым и нудным! Куда приятнее очутиться наедине с Арди. Несмотря на то, что он виделся с ней прошлым вечером. Уж в ней-то нет ничего нудного…
— Говорят, дикари уже на подступах к Остенгорму! — кричал кто-то слева от Джезаля. — Лорд-губернатор Мид собирает войска. Он поклялся, что выкинет варваров из Инглии!
— Что? Мид? Да надутый старый дурак не сумеет и горелую корку выкинуть из тарелки!
— Ну, его вполне достаточно, чтобы разделаться с этими животными. Один хороший солдат Союза стоит десятка таких, как они…
Общий гомон внезапно прорезал пронзительный голос Терезы — настолько громкий, что его, наверное, услышали в дальнем конце комнаты:
— Разумеется, я выйду замуж, если мне прикажет отец, но я не обязана делать вид, что мне это нравится!
Ее лицо исказилось такой злобной гримасой, что Джезаля бы не удивило, если бы она тут же ткнула кронпринца вилкой в лицо. Капитан ощутил некоторое удовлетворение: значит, он не единственный, у кого проблемы с женщинами.
— О да, потрясающее зрелище! О поединке говорят повсюду! — продолжал бубнить Варуз.
Джезаль заерзал на стуле. Долго ли еще продлится треклятое празднество? Он задыхался. Капитан снова оглядел лица гостей и поймал взор Глокты: тот смотрел на него с прежним мрачным и настороженным выражением изможденного лица. Джезаль даже на собственном празднике не мог долго выдерживать взгляд инквизитора. Черт возьми, что этот калека против него имеет?
«Мелкая гадина. Он жульничал. Я знаю это, хотя и не знаю как».
Взгляд Глокты изучал лица гостей за столом напротив, пока не остановился на Байязе. Старый мошенник тоже был здесь и чувствовал себя как дома.
«Он участвовал в этом. Они жульничали вместе. Хоть я и не знаю как».
— Господа и дамы! — Лорд-камергер поднялся, чтобы произнести свою речь, и разговоры смолкли. — От имени его величества я приветствую вас на нашем скромном празднике.
Сам король слабо пошевелился, обвел вокруг себя бессмысленным взором, моргнул и снова закрыл глаза.
— Мы собрались здесь, как вы все знаете, чтобы почтить капитана Джезаля дан Луфара. Его имя только что вошло в почетный список избранных — фехтовальщиков, одержавших победу на летнем турнире.
Некоторые гости подняли бокалы, раздалось несколько равнодушных возгласов одобрения.
— Среди присутствующих здесь я вижу и других победителей турнира. Многие из них сейчас занимают главнейшие посты в государстве. Это лорд-маршал Варуз, это Валдис, командующий рыцарями-герольдами, это майор Вест — как известно, он состоит при штабе маршала Берра. Даже я в свое время был чемпионом… хотя мое время, разумеется, давно прошло.
Он улыбнулся и опустил взгляд на свое выпирающее брюхо. По комнате пронеслась рябь вежливых смешков.
«Заметим, что меня он не упомянул. Очевидно, не всем победителям можно позавидовать, а?»
— Многие победители турнира, — продолжал лорд-камергер, — впоследствии становились героями и вершили великие дела. Я надеюсь — конечно же, мы все надеемся, — что так случится и с нашим юным другом, капитаном Луфаром!
«А я надеюсь, что лживый гаденыш встретит мучительную смерть в Инглии».
Тем не менее Глокта поднял бокал вместе со всеми, чтобы выпить за здоровье надутого осла, в то время как Луфар во главе стола наслаждался каждым мгновением.
«Подумать только! Ведь я сидел в том же самом кресле после моей победы на турнире. Мне тоже аплодировали и завидовали, меня тоже хлопали по плечу. Другие потные лица, но такие же роскошные одежды, и, по сути, ничего с тех пор не изменилось. Была ли моя тогдашняя улыбка менее самодовольной? Разумеется, нет! Откровенно говоря, я был еще хуже. Но я, по крайней мере, победил честно!»
Лорд Хофф отнесся к своему тосту с таким рвением, что не остановился, пока не опустошил кубок до дна. Затем поставил его обратно на стол и облизал губы.
— Ну что ж, а теперь, пока не принесли еду, вас ждет небольшой сюрприз, подготовленный моим коллегой архилектором Сультом в честь кое-кого из наших гостей. Надеюсь, вы найдете его занимательным.
И лорд-камергер тяжело опустился в кресло, тут же протянув свой пустой кубок, чтобы в него налили еще вина.
Глокта бросил взгляд на Сульта. «Сюрприз от архилектора? Кому-то это не обещает ничего хорошего».
Тяжелый красный занавес на сцене медленно раздвинулся и открыл взорам публики дощатые подмостки. Там лежал старик в белом одеянии, запятнанном ярко-красной кровью. Широкий холст на заднем плане изображал лес под звездным небом. Это неприятно напомнило Глокте роспись в круглой комнате — той самой, в подвале приобретенного Секутором полуразрушенного дома возле порта.
Из-за кулис уверенным шагом вышел второй человек: тоже пожилой, высокий, худощавый, с замечательно тонкими и четкими чертами. Несмотря на то что его голова была наголо выбрита, а внизу лица топорщилась короткая белая бородка, Глокта сразу узнал его.
«Йозив Лестек, один из самых знаменитых городских актеров».
Заметив окровавленное тело, актер нарочито содрогнулся.
— О-о-о! — завопил он и широко раскинул руки в театрально-преувеличенном отчаянии.
У него был очень сильный голос — такой сильный, что затряслись потолочные балки. Убедившись, что внимание аудитории приковано к нему, Лестек принялся декламировать, рассекая воздух плавными жестами рук. На лице его отражались все бушующие страсти.
Старый актер откинул назад голову, и Глокта увидел, что в его глазах блестят слезы.
«Ловкий трюк — вот так заплакать в нужный момент».
Одинокая слезинка медленно скатилась по щеке; зрители замерли как завороженные. Лестек снова повернулся к телу.
Он бросился на колени и ударил себя в грудь.
Лестек медленно поднял голову, взглянул на публику и медленно поднялся с колен; глубочайшая скорбь на его лице сменялась суровейшей решимостью.
Глаза актера сверкали огнем, когда он, запахнувшись в мантию, горделиво сходил со сцены под восхищенные аплодисменты. Это была сокращенная версия известной и часто исполняемой пьесы.
«Но не часто ее исполняют настолько хорошо. — Глокта с удивлением осознал, что и сам аплодирует. — Отличная игра. Благородство, страсть, властность… У него это получается куда убедительнее, чем у нашего фальшивого Байяза».
Он откинулся в кресле, вытянул левую ногу под столом и приготовился насладиться спектаклем.
Логен смотрел, наморщив лицо от напряжения. Он догадался, что это одно из тех представлений, о которых говорил Байяз, но недостаточное владение языком мешало разобраться в сюжете.
Актеры расхаживали взад и вперед по сцене, одетые в яркие костюмы, много вздыхали и размахивали руками, разговаривали нараспев. Видимо, предполагалось, что двое из них темнокожие, хотя это были явно белые люди с лицами, размалеванными черной краской. В другой сцене тот, который играл Байяза, о чем-то шептал женщине через дверь — похоже, умолял открыть. Правда, дверь была куском раскрашенного дерева, водруженным прямо посередине подмостков, а женщину изображал мальчик в платье. Было бы проще, подумал Логен, обойти этот кусок дерева и поговорить с ним — или с ней — лицом к лицу.
Одно, однако, не вызывало сомнений: настоящий Байяз был очень недоволен. Логен чувствовал, что раздражение мага растет с каждой новой сценой. Оно достигло пика, когда главный злодей — крупный человек в перчатке и с повязкой через глаз — спихнул мальчика в платье с какой-то деревянной зубчатой стены. Подразумевалось, что он (или она) при этом упал с большой высоты, хотя Логен слышал, как юный актер приземлился на что-то мягкое позади подмостков.
— Как они смеют, черт побери? — сквозь зубы прорычал настоящий Байяз.
Логен с радостью покинул бы зал, если бы мог. Но пришлось удовлетвориться тем, что он подвинул свой стул поближе к Весту, как можно дальше от разгневанного волшебника.
Тем временем на сцене второй Байяз сражался со стариком в перчатке и с повязкой на глазу, хотя их сражение в основном состояло из хождения кругами и длинных разговоров. В конце концов злодей отправился вслед за мальчиком за край подмостков, но не прежде, чем его противник получил от него огромный золотой ключ.
— Да здесь деталей даже больше, чем в оригинале, — пробурчал настоящий Байяз, когда его двойник воздел ключ над головой и разразился новым потоком стихов.
Представление подходило к концу, а Логен по-прежнему мало что понимал. Но все же он уловил последние две строки как раз перед тем, как старый актер склонился в низком поклоне:
— Как же, не держали, мать твою! Расскажи это моей старой заднице! — прошипел Байяз сквозь стиснутые зубы, изображая на лице улыбку, и бурно зааплодировал.
Глокта смотрел, как занавес опускается перед Лестеком, который отвешивал последние поклоны публике, не выпуская из рук сияющий золотой ключ. Когда аплодисменты утихли, архилектор Сульт снова поднялся с места.
— Я очень рад, что наше маленькое развлечение вам понравилось, — произнес он, любезно улыбаясь благодарным зрителям. — Не сомневаюсь, что многие из вас видели эту пьесу раньше, но сегодня вечером она имеет особенное значение. Капитан Луфар — не единственный, ради кого мы здесь собрались. Сегодня среди нас присутствует еще один почетный гость — не кто иной, как главный герой нашей пьесы. Сам Байяз, первый из магов!
Сульт улыбнулся и повел рукой в сторону старого мошенника, сидевшего в другом конце зала. Послышался тихий шорох: все гости отвернулись от архилектора, чтобы посмотреть на Байяза. Тот улыбнулся им.
— Добрый вечер, — сказал он.
Некоторые из высокопоставленных лиц засмеялись, ожидая продолжения забавы, но Сульт не присоединился к ним, и веселье быстро угасло. В комнате воцарилось неуютное молчание.
«Убийственное молчание, я бы сказал».
— Первый из магов. Он живет с нами в Агрионте вот уже несколько недель. Он и несколько его… товарищей. — Сульт свысока взглянул на покрытого шрамами северянина, затем снова перевел взгляд на самозваного мага. — Байяз… — Он покатал имя во рту, чтобы оно достигло ушей каждого из слушателей. — Первая буква в алфавите древнего языка. Первый ученик Иувина, первая буква алфавита, не так ли, мастер Байяз?
— Что же, архилектор, — отозвался маг с той же улыбкой, — вы наводили обо мне справки?
«Впечатляющая выдержка. Даже теперь, когда он должен чувствовать, что игра скоро закончится, он не выходит из роли».
Сульт, однако, не был впечатлен.
— Это моя обязанность — всесторонне исследовать любого, кто может представлять собой угрозу для моего короля или страны, — жестко произнес он.
— Вы настоящий патриот! Ваши исследования, несомненно, открыли вам, что я по-прежнему являюсь членом закрытого совета, хотя мое кресло пока стоит пустым. Поэтому, полагаю, более уместно обращаться ко мне «лорд Байяз».
Холодная улыбка Сульта осталась неизменной.
— А когда в точности вы в последний раз посещали нас, лорд Байяз? Казалось бы, человек, настолько глубоко вовлеченный в нашу историю, должен проявить к ней больше интереса за эти годы! Почему же, если позволите спросить, на протяжении столетий после образования Союза, со времен Гарода Великого, вы ни разу не нанесли нам визит?
«Хороший вопрос. Жаль, что он не пришел мне в голову».
— Ну как же, я наносил вам визиты. Во время правления короля Морлика Безумца и в течение гражданской войны, последовавшей после него. Я был наставником молодого человека по имени Арнольт. Позже, когда Морлика убили и Арнольт был возведен на трон открытым советом, я служил при нем в качестве лорд-камергера. В те дни я называл себя Бьяловельдом. Затем я снова посетил вашу страну в царствование короля Казамира — ему я был известен как Цоллер. Тогда я занимал ваше место, архилектор!
Глокта едва сумел сдержать возглас негодования и услышал несколько таких же вскриков с соседних мест.
«У него нет никакого стыда, в этом ему не откажешь. Бьяловельд и Цоллер, двое самых почитаемых служителей Союза! Да как он смеет? А впрочем… — Глокта представил себе портрет Цоллера в архилекторском кабинете и статую Бьяловельда в аллее Королей. — Да, оба лысые, суровые, оба с бородами… Да о чем это я думаю? Вон у майора Веста волосы редеют на макушке — и что же, это делает его легендарным волшебником? Скорее всего, шарлатан просто перебрал всех значительных людей в истории и выбрал двух самых лысых».
Сульт тем временем перешел к другой тактике:
— Скажите мне тогда вот что, Байяз: существует широко известная история о том, как Гарод усомнился в вас, когда вы впервые пришли в его дворец много лет назад. И тогда в качестве доказательства своего могущества вы разбили перед королем надвое его длинный стол. Возможно, среди собравшихся здесь сегодня тоже есть несколько скептиков. Не покажете ли вы нам что-либо подобное прямо сейчас?
Чем холоднее становился тон Сульта, тем беззаботнее выглядел старый мошенник. Эту последнюю попытку он попросту отмел ленивым взмахом руки:
— То, о чем вы говорите, архилектор, не какие-то фокусы и не игра на сцене. Подобные деяния всегда представляют определенную опасность и имеют определенную цену. К тому же мне стыдно портить капитану Луфару праздник только для того, чтобы покрасоваться. Не говоря о том, что будет испорчена прекрасная старинная мебель. Я, в отличие от большинства нынешних людей, питаю глубочайшее почтение к прошлому.
Наблюдая за поединком двух стариков, кое-кто неуверенно улыбался, поскольку все еще подозревал некий хитроумный розыгрыш. Более чувствительные гости мрачно хмурились и пытались понять, что происходит и кто берет верх. Верховный судья Маровия, как заметил Глокта, откровенно наслаждался происходящим.
«Словно он знает что-то, чего не знаем мы. — Глокта неуютно поерзал на стуле, не спуская глаз с лысого актера. — Дело идет далеко не так хорошо, как хотелось бы. Когда же он начнет потеть? Когда?»
Кто-то поставил перед Логеном миску с дымящимся супом. Не было сомнений в том, что это еда, но теперь у него пропал аппетит. Пусть Логен и не знаком с придворным этикетом, но он с первого взгляда мог различить, когда люди готовятся к драке. С каждой новой репликой улыбки на лицах двух стариков таяли, голоса становились жестче, а гнетущая атмосфера в зале сгущалась. Теперь уже все присутствующие встревожились — и Вест, и тот самодовольный парень, что выиграл игру на мечах благодаря жульничеству Байяза, и лихорадочно-беспокойный калека, приходивший расспрашивать товарищей мага…
Логен почувствовал, как у него зашевелились волосы на загривке: в ближайшем дверном проеме маячили две фигуры. В черной одежде и черных масках. Его взгляд метнулся к другим дверям. В каждом проеме стояли такие же фигуры в масках — по две, а то и больше. Вряд ли они находились там, чтобы забрать у гостей пустые тарелки.
Они пришли за ним. За ним и за Байязом, Логен чувствовал это. Если человек надел маску, он явно задумал черное дело. Конечно, Логену не справиться со всеми этими людьми, но он все же стащил со стола и спрятал в рукав нож, лежавший рядом с тарелкой. Если они попытаются взять Девятипалого, он будет драться. Без раздумий.
Голос Байяза уже звучал сердито:
— Я представил вам все доказательства, о которых вы просили, архилектор!
— Доказательства! — Высокий человек по имени Сульт улыбнулся холодной и презрительной улыбкой. — Вы предъявили мне лишь слова и пыльные бумаги! Больше похоже на сопливого писца, чем на героя легенды! Люди вам скажут, что если маг не творит чудеса — он просто старик, сующий нос в чужие дела! Мы ведем войну и не позволим себе рисковать! Вы сами упомянули архилектора Цоллера. Его усердие в деле выявления истины отражено во многих документах. Уверен, вы можете понять меня. — Сульт наклонился вперед, упершись кулаками в стол. — Покажите нам магию, Байяз! Или покажите ключ!
Логен сглотнул. Ему очень не нравилось развитие событий. С другой стороны, он не знал правил этой игры. Однажды он решил довериться Байязу и теперь не изменит решения. Поздно переходить на другую сторону.
— Ну что, вам нечего больше сказать? — спросил Сульт. Он медленно опустился в кресло, на его лицо вернулась улыбка. Его взгляд скользнул к дверям, и Логен всем телом ощутил, как фигуры в масках двинулись вперед, готовые к действиям. — У вас не осталось слов? Не осталось фокусов?
— Только один.
Байяз сунул руку за воротник. Он нащупал что-то у себя под рубашкой и потянул. Длинная тонкая цепочка. Одна из фигур в черной маске сделала шаг вперед, ожидая увидеть оружие, и рука Логена крепче сжала рукоятку столового ножа. Но когда цепочка была извлечена полностью, на конце ее болтался всего лишь тонкий брусок темного металла.
— Ключ, — пояснил Байяз, поднимая брусок к свету. Металл почти не отблескивал. — Возможно, он выглядит не так красиво, как тот, что был в вашей пьесе, но он настоящий, могу вас заверить. Канедиас никогда не имел дела с золотом. Он не любил красивых вещей. Он любил вещи, которые работают.
Архилектор скривил губу:
— И вы ждете, что мы просто поверим вам на слово?
— Разумеется, нет. Это ваша работа — подозревать всех и каждого, и должен сказать, вы справляетесь с ней исключительно хорошо. Однако уже довольно поздно, так что я подожду до завтрашнего утра, прежде чем открою Дом Делателя. — Кто-то уронил на пол ложку, и она звякнула о плитку пола. — Разумеется, в присутствии свидетелей, которые проследят за тем, чтобы я не пытался смошенничать. Я бы предложил… — Холодные зеленые глаза Байяза обвели взглядом стол. — Инквизитора Глокту… И вашего нового победителя капитана Луфара.
Калека нахмурился, услышав свое имя; Луфар выглядел совершенно ошеломленным. Архилектор выпрямился, насмешливое и презрительное выражение его лица сменилось на непроницаемо-каменное. Он переводил внимательный взгляд с веселого лица Байяза на покачивающийся брусок темного металла и обратно. Потом посмотрел на людей в масках и еле заметно покачал головой. Темные фигуры отступили назад и исчезли в тени. Логен разжал ноющие челюсти и незаметно положил нож обратно на стол.
Байяз широко улыбнулся:
— Помилуйте, мастер Сульт, как вам трудно угодить!
— Я полагаю, более уместным обращением будет «ваше преосвященство», — прошипел архилектор.
— Совершенно верно, совершенно верно. Однако я вижу, что вы не почувствуете удовлетворения, пока я не сломаю что-нибудь из мебели. И поскольку мне бы не хотелось расплескать суп наших гостей…
Внезапно кресло под архилектором с треском подломилось. Сульт взмахнул рукой, ухватился за край скатерти и рухнул на пол среди рассыпающихся обломков, со стоном растянувшись на спине. Король вздрогнул и проснулся. Гости ахнули от неожиданности. Байяз не обращал внимания на поднявшийся переполох.
— А суп, кстати, отличный, — заметил он, шумно хлебнув кушанье с ложки.
День был ветреный, и Дом Делателя выглядел сурово и мрачно — огромный темный силуэт на фоне рваных облаков. Холодный ветер хлестал по улицам и площадям Агрионта, хлопал полами темного пальто Глокты, ковылявшего вслед за капитаном Луфаром и предполагаемым магом рядом с покрытым шрамами северянином. Инквизитор знал, что за ними наблюдают.
«Следят с самого начала пути. Из окон, из-за дверей, с крыш».
Практики были повсюду. Глокта ощущал на себе их взгляды.
Он очень надеялся, что за ночь Байяз со своими спутниками исчезнет, но этого не произошло. Лысый старик тревожился не больше, чем если бы собирался открыть собственный погреб, и Глокте это не нравилось.
«Скоро ли его блеф закончится? Скоро ли он наконец поднимет руки вверх и признает, что это игра? Когда это случится — когда мы дойдем до Университета? Когда перейдем мост? Когда мы остановимся у самых ворот Дома Делателя и его ключ не подойдет?»
Но в отдаленном закоулке мозга инквизитора таилась другая мысль:
«А что, если это не закончится? Если дверь откроется? Если он действительно тот, кем себя называет?»
Пока они пересекали пустынный двор перед Университетом, Байяз беззаботно болтал с Луфаром.
«Так же непринужденно, как дед беседует с любимым внуком. И так же скучно».
— Конечно, город ужасно вырос с тех пор, как я последний раз был здесь, — говорил Байяз. — Район, который вы называете Три Фермы, теперь так многолюден, там идет такая бурная дея-тельность! А я помню времена, когда на том месте действительно стояли три фермы, и больше ничего! Честное слово! Причем эти фермы находились далеко за стенами города!
— Э-э… — протянул Луфар.
— А что до нового здания гильдии торговцев пряностями — я никогда не видел столь самодовольного…
Глокта хромал за ними, и его мысли метались, вылавливая скрытый смысл в море болтовни. Он искал порядок в этом хаосе.
«Зачем выбирать свидетелем меня? Почему не самого архилектора? Может быть, он считает, что меня легче провести? А зачем ему Луфар? Потому что Луфар выиграл турнир? А каким образом он выиграл? Может, капитан тоже замешан в обмане?»
Однако если Луфар и был в чем-то замешан, он ничем этого не выдавал. Глокта видел перед собой обычного самовлюбленного молодого идиота.
«И у нас есть еще одна головоломка».
Глокта покосился на огромного северянина. На изрубленном лице Логена не отражалось никаких преступных намерений, да и вообще никаких намерений. Невозможно было понять, что у него на уме.
«Кто он — полный глупец или очень хитрый человек? Можно ли им пренебречь или его следует бояться? Слуга он или господин?»
Ни на один из этих вопросов не было ответа. Пока.
— Ну а это место сейчас — лишь тень того, чем оно когда-то являлось, — сказал Байяз.
Он остановился перед входом в Университет и окинул взором ветхие покосившиеся статуи. Потом резко постучал в потемневшую деревянную дверь, так что она заходила на петлях. К удивлению Глокты, дверь почти сразу же отворили.
— Вас ожидают, — прохрипел древний привратник.
Они прошли мимо него и окунулись в полумрак.
— Я провожу вас… — начал старик, с трудом затворяя скрипящую дверь.
— Не нужно, — кинул ему Байяз через плечо, устремляясь вперед по пыльному коридору. — Я знаю дорогу!
Глокта изо всех сил старался не отстать. Он обливался потом, несмотря на холодную погоду, и припадал на горящую болью ногу. Он так спешил, что не имел времени подумать над тем, откуда лысый мошенник знает это здание.
«А он явно очень хорошо знает его!»
Байяз шагал уверенно, словно ходил здесь всю жизнь. Он неодобрительно качал головой при виде того, в каком состоянии находился Университет, и продолжал болтать:
— Нигде и никогда я не видел столько пыли. Как вам это нравится, капитан Луфар? Черт подери, я не удивлюсь, если здесь не прибирались со времен моего последнего посещения! Как можно заниматься науками в таких условиях? Не представляю!
Сотни мертвых и заслуженно позабытых адептов угрюмо взирали на них со своих портретов, как будто раздраженные этой суматохой.
Они шли по коридорам Университета — древнего, пыльного, всеми позабытого здания. Здесь не было ничего, кроме потемневших старых картин и заплесневелых книг. Джезаль никогда не понимал, зачем нужны книги. Он прочел несколько томов о фехтовании и верховой езде, еще парочку о знаменитых военных кампаниях, да однажды открыл огромную историю Союза, найденную в отцовском кабинете, но заскучал на четвертой странице.
— Вот здесь мы сражались со слугами Делателя, — продолжал бубнить Байяз. — Я хорошо помню, как это было. Они взывали к Канедиасу, умоляли его спасти их, но он так и не сошел вниз. Коридоры в тот день были залиты кровью, наполнены дымом и содрогались от воплей.
Джезаль не понимал, почему старый дурак выбрал именно его, чтобы рассказывать свои байки. Еще меньше он понимал, что отвечать магу.
— Наверное, это было… жестоко, — пробормотал юноша.
— Так и есть, — кивнул Байяз. — И я не горжусь этим. Но хорошим людям иногда приходится делать жестокие вещи.
— Точно, — внезапно буркнул северянин.
Джезаль и не подозревал, что он слушает.
— Кроме того, тогда была совсем другая эпоха. Жестокое время. Лишь в Старой империи можно было найти людей, несколько возвысившихся над первобытной дикостью. А Срединные земли, это сердце Союза, являли собой настоящий хлев. Никчемная страна, где жили постоянно воюющие варварские племена. Самые удачливые попадали на службу к Делателю, прочие оставались дикарями с размалеванными лицами, без письменности, без науки. Они мало отличались от животных.
Джезаль украдкой бросил взгляд на Девятипалого. Не так уж трудно представить себе варваров, когда у тебя под боком такая огромная скотина. Однако мысль о том, что прекрасная родина Джезаля была когда-то «никчемной страной», а его предки — примитивными дикарями, казалась нелепой. Этот лысый старик либо пустой болтун, либо лжец, но некоторые важные люди почему-то принимают его всерьез. Джезаль всегда считал полезным делать то, что говорят важные люди.
Логен вслед за остальными прошел в запущенный дворик, ограниченный с трех сторон полуразрушенными корпусами Университета, а с четвертой — внутренней стороной отвесной стены Агрионта. Все вокруг заросло мхом, густым плющом, высохшим колючим кустарником. Среди бурьяна на шатком стуле сидел человек и наблюдал за приближающейся компанией.
— Я ждал вас, — сказал он, поднимаясь с некоторым затруднением. — Чертовы колени! Я уже не тот, что был раньше.
Ничем не примечательный немолодой человек, одетый в поношенную рубашку с пятнами на груди. Байяз насупился и посмотрел на него:
— Вы главный хранитель?
— Да, я.
— А где все остальные?
— Моя жена готовит завтрак, а кроме нее, в общем-то, никого тут и нет. Яичница, — добавил он весело, похлопывая себя по животу.
— Что?
— У нас на завтрак. Люблю яичницу.
— Рад за вас, — пробормотал Байяз, несколько озадаченный. — В царствование короля Казамира хранителями Дома назначали пятьдесят храбрейших солдат королевской охраны, и они сторожили здешние ворота. Это считалось высочайшей честью!
— Ну, это давно прошло, — отозвался единственный хранитель, теребя свою засаленную рубашку. — Во времена моей юности нас было девять. Потом кто-то занялся другими делами, кто-то умер, а новых так и не прислали. Не знаю, кто займет мое место, когда я умру. Желающих мало.
— Вы меня удивляете. — Байяз прочистил горло. — Слушай меня, главный хранитель! Я, Байяз, первый из магов, прошу твоего дозволения подняться по лестнице к пятым вратам, через пятые врата взойти на мост и через мост дойти до двери Дома Делателя!
Главный хранитель прищурился:
— Вы уверены?
— Уверен. А что? — спросил Байяз с растущим нетерпением.
— Да вот вспоминаю парня, который в последний раз пробовал это сделать. Я тогда был еще мальчишкой. Вроде бы он был непростой человек, какой-то мудрец или вроде того. Он поднялся по лестнице с десятью крепкими работниками, с зубилами, молотками, ломами и прочими инструментами. Заявил, что откроет Дом и вынесет оттуда сокровища. Но через пять минут они вернулись обратно и уже ничего не говорили, а вид имели такой, будто ходячего мертвеца увидали.
— Что же произошло? — спросил Луфар.
— Не знаю. Одно могу сказать точно: никаких сокровищ при них не было.
— Без сомнения, это очень страшная история, — сказал Байяз. — Тем не менее мы идем.
— Ну, как знаете.
Хранитель повернулся и повел их через запущенный двор. Они поднялись по узкой лестнице с истертыми ступенями, прошли по туннелю сквозь высокую стену Агрионта и оказались в темноте перед узкой двустворчатой дверью.
Логен ощутил какое-то странное беспокойство, когда отодвигались засовы. Он передернул плечами, пытаясь избавиться от непонятного ощущения, и хранитель ухмыльнулся ему:
— Уже почувствовал, да?
— Почувствовал что?
— «Дыхание Делателя», так это называют. — Хранитель тихо толкнул створки, и они одновременно распахнулись, заливая светом тьму туннеля. — Дыхание Делателя…
Глокта шел по мосту, пошатываясь, вонзив зубы в десны, мучительно осознавая количество пустого пространства под ногами. Мост представлял собой цельную изящную арку, перекинувшуюся от верхней части стены Агрионта к воротам Дома Делателя. Глокта часто любовался ею снизу, из города, с другой стороны озера, и удивлялся, как она смогла уцелеть за эти годы. Удивительная, прекрасная конструкция.
«Однако сейчас она не кажется такой прекрасной».
Мост шириной в рост человека и слишком узкий, чтобы чувствовать себя спокойно, плюс ужасающее расстояние до воды внизу. Что еще хуже, здесь не было ни парапета, ни даже деревянных перил.
«А ветерок сегодня довольно свежий».
Луфар и Девятипалый тоже выглядели обеспокоенными, хотя они не испытывают проблем со своими ногами. Одного лишь Байяза не пугала долгая прогулка по мосту: он шел уверенно, словно по деревенской дороге.
И разумеется, весь путь их накрывала огромная тень Дома Делателя. Чем ближе они подходили, тем более массивным он становился. Самый нижний из его парапетов располагался значительно выше стены Агрионта. Дом был как голая черная гора, отвесно поднимавшаяся из озера и загораживающая солнце. Создание другой эпохи, построенное по другим масштабам.
Глокта глянул назад, в сторону оставшейся за спиной двери. Кажется, он уловил какое-то движение между зубцами стены наверху?
«Наблюдающий практик?»
Они увидят, как старику не удастся открыть дверь. Они будут ждать, чтобы взять его, когда компания двинется в обратный путь.
«Но до тех пор я беспомощен».
Это мысль не утешала.
А Глокта нуждался в утешении. Он ковылял по мосту, а в сердце его набухал страх. Страх был сильнее, чем боязнь высоты, чем риск оказаться рядом с неизвестными людьми, чем эта огромная башня, нависающая над головой. Глубокий подлый страх без всякой причины. Животный ужас кошмара. С каждым шагом ощущение все росло. Теперь Глокта видел дверь — квадрат темного металла, вделанный в гладкие камни башни. В центре по кругу были вытравлены буквы. По какой-то причине их вид вызывал у Глокты тошноту, но он все равно тащился по направлению к ним. Точнее, буквы располагались двумя кругами: большие и маленькие, тонкий паучий шрифт, который инквизитор не смог распознать. Его кишки завязывались узлом. Много кругов; буквы и строчки слишком мелкие, чтобы их разглядеть. Они плыли перед распухшими и слезящимися глазами. Дальше идти он не мог. Глокта замер на месте, опираясь на трость, и каждой каплей своей воли боролся с побуждением упасть на колени, развернуться и ползти назад.
С Девятипалым дело обстояло не лучше: он тяжело дышал, на его лице застыло выражение глубочайшего ужаса и отвращения. Луфару было еще хуже. Крепко сжав зубы, наполовину парализованный и задыхающийся, мертвенно-бледный, он медленно опустился на одно колено как раз в тот миг, когда Глокта бочком протиснулся мимо.
Один Байяз не выглядел напуганным. Он подошел прямо к двери и провел пальцами по строчке самых крупных символов.
— Одиннадцать стражей. И одиннадцать перевернутых стражей. — Он потрогал круг из букв помельче. — И одиннадцать раз по одиннадцать. — Его палец прошелся по тонкой линии, окру-жавшей их.
«Неужели и эта линия тоже состоит из крошечных букв?»
— Кто может сказать, сколько здесь сотен? Воистину могущественное заклинание! — говорил маг.
Ощущение благоговейного страха лишь немного уменьшилось от того звука, который издавал Джезаль: он шумно блевал через край моста.
— Что здесь написано? — прохрипел Глокта и постарался проглотить сгусток желчи.
Старик ухмыльнулся.
— А разве вы сами не чувствуете, инквизитор? Здесь написано: «Поворачивай назад!» Здесь написано: «Прочь отсюда!» Здесь написано: «Никто… не… пройдет!» Но это послание не для нас.
Он запустил руку за пазуху и достал брусок темного металла. Такого же, из какого была сделана сама дверь.
— Нам нельзя здесь оставаться, — прорычал сзади Девятипалый. — Это место мертвое. Надо уходить.
Но Байяз, казалось, его не слышал.
— Магия утекает из мира, — слышал Глокта его бормотание, — и все достижения Иувина лежат в руинах. — Байяз взвесил ключ на ладони, медленно поднял его вверх. — Но работа Делателя остается столь же крепкой, как прежде. Время не умалило ее… и никогда не умалит.
На двери не было замочной скважины, но ключ медленно скользнул внутрь ее. Медленно-медленно, в самый центр всех кругов. Глокта затаил дыхание.
Щелк.
Ничего не произошло. Дверь не открылась!
«Ну вот и все. Игра окончена».
Он ощутил, как нахлынуло облегчение, и повернулся назад к Агрионту, поднимая руку, чтобы дать сигнал практикам на вершине стены.
«Мне не нужно идти дальше. Не нужно».
И тут из глубины двери донеслось ответное эхо.
Щелк.
Глокта почувствовал, как его лицо дернулось вместе с этим звуком.
«Может быть, мне почудилось?»
Он надеялся на это, надеялся всем существом.
Щелк.
Снова!
«Нет, никакой ошибки».
И вот перед его отказывающимися верить глазами круги в двери начали поворачиваться. Глокта ошеломленно отступил назад, скребнув тростью по камням моста.
Щелк, щелк.
Ничто не позволяло предположить, будто металл не был монолитным — никаких трещинок, никаких бороздок, никакого механизма. Однако круги вращались, каждый со своей собственной скоростью.
Щелк, щелк, щелк…
Все быстрее и быстрее. У Глокты закружилась голова. Внутренний круг из больших букв по-прежнему еле полз, а внешний, самый тонкий, крутился с такой скоростью, что невозможно было уследить за ним глазами.
Щелк, щелк, щелк, щелк, щелк…
Движущиеся символы соединялись и образовывали фигуры: линии, квадраты, треугольники. Невообразимо сложные комбинации плясали перед глазами Глокты и мгновенно исчезали, когда круги поворачивались…
Щелк.
Круги остановились, собравшись в новый узор. Байяз протянул руку и вытащил ключ из двери. Раздалось тихое, едва слышное шипение, словно шелест волн где-то вдалеке, и в двери появилась длинная трещина. Две половинки начали медленно и плавно раскрываться. Пространство между ними неуклонно расширялось.
Щелк.
Они скользнули внутрь стен, заподлицо со сторонами квадратного проема. Дверь была открыта.
— Да, — тихо проговорил Байяз, — вот это мастерство.
Изнутри не веяло гнилью или разложением, не было затхлости, какая образуется в запертом на столько лет помещении, — лишь поток прохладного сухого воздуха.
«И все же ощущение такое, будто открыли гроб».
Стояла абсолютная тишина. Ее нарушал лишь ветер, шелестевший по темному камню, свистящее дыхание Глокты да плеск воды далеко внизу. Неземной ужас пропал. Теперь, глядя в открытый проем, инквизитор ощущал лишь тревогу.
«Но не больше, чем перед дверью в кабинет архилектора».
Байяз повернулся к ним с улыбкой.
— Много лет прошло с тех пор, как я запечатал это место, и за все эти годы ни один человек не переступал его порог. Вам троим выпала великая честь!
Глокта не осознавал никакой чести. Он чувствовал себя больным.
— Там, внутри, немало опасностей. Ничего не трогайте и идите только по моим следам. Старайтесь держаться поближе ко мне, потому что дорога может меняться.
— Меняться? — переспросил Глокта. — Как это может быть?
Старик пожал плечами.
— Я привратник, а не творец, — ответил он и опустил ключ на цепочке обратно за воротник рубашки.
И шагнул в темный проем.
Джезаль чувствовал себя плохо, совсем плохо. И дело не в тошноте, которую почему-то вызвали у него буквы на двери. Это был шок и прилив неожиданного отвращения, словно он взял в руки чашку и отхлебнул из нее, а внутри оказалась не вода, а нечто совсем другое. Моча, например. Так произошло сейчас, такой же приступ отвращения и удивления, но растянувшийся на минуты и часы. Джезаль всегда отмахивался от подобных вещей, считая их чушью и старыми сказками, и вдруг они объявились перед ним в качестве непреложных фактов. Мир стал совсем иным, чем день назад, он оказался таинственным и тревожным, а Джезалю отчаянно хотелось видеть его таким, как раньше.
Зачем он здесь? Джезаль не мог этого понять. Он почти ничего не знал об истории. Канедиас, Иувин, Байяз — имена из пыльных книг, он что-то слышал о них в детстве, безо всякого интереса. Сейчас ему просто не повезло; не повезло, и все тут. Он победил на турнире, а теперь вынужден бродить по какой-то странной старой башне. Только и всего, ничего больше. Странная старая башня.
— Добро пожаловать в Дом Делателя, — проговорил Байяз.
Джезаль оторвал взгляд от пола, и его челюсть отвисла. Слово «дом» едва ли могло описать это огромное сумрачное пространство. Здесь мог бы с удобством разместиться Круг лордов — все здание целиком — и еще осталось бы место. Стены сделаны из шероховатых каменных глыб, неотесанных, не скрепленных раствором, наваленных друг на друга без всякого порядка, и, однако, вздымавшихся все выше и выше. В центре помещения, высоко над головами, что-то висело. Что-то огромное, зачаровывающее.
Оно напомнило Джезалю какой-то навигационный инструмент, выполненный в большом масштабе. Это была система поблескивавших в тусклом свете гигантских металлических колец, одно вокруг другого, с меньшими кольцами между ними, внутри них, вокруг них. Сотни колец, и все покрыты какими-то метками — возможно, письменами или просто бессмысленными зарубками. В самом центре конструкции висел огромный черный шар.
Байяз уже ступил на гигантский круг пола, который покрывали замысловатые линии из светлого металла, вделанного в темный камень. Шаги мага эхом отдавались высоко вверху. Джезаль нехотя потащился следом. Передвижение в столь огромном пространстве пугало и вызывало головокружение.
— Это Срединные земли, — сказал ему Байяз.
— Что?
Старик показал вниз. Внезапно извилистые металлические линии приобрели смысл: это береговые линии, горы, реки, суша и море. Очертания Срединных земель, ясно запечатлевшиеся в мозгу Джезаля по сотням карт, лежали под его ногами.
— Здесь весь Земной круг. — Байяз повел рукой вдоль бесконечного пола. — Там лежит Инглия, а позади нее земли Севера. Гуркхул в той стороне. Вон Старикланд и Старая империя, а здесь города-государства Стирии, позади Сулджук и далекий Тхонд. Канедиас обнаружил, что земли известного нам мира образуют круг. Центр его находится здесь, в Доме, а внешний край проходит через остров Шабульян далеко на западе, за Старой империей.
— Край мира, — пробормотал северянин, тихо кивая.
— Какая самонадеянность, — фыркнул Глокта, — считать свой дом центром всего сущего!
— Ха! — Байяз огляделся, окидывая взором огромное пространство зала. — Самонадеянности у Делателя хватало. Как и у его братьев.
Джезаль тупо уставился вверх. В высоту зал оказался еще больше, чем в ширину: невидимый потолок терялся в сумраке. Грубую каменную стену на высоте двадцати шагов опоясывали железные перила — похоже, там была галерея. Выше располагалась еще одна, над ней другая, и еще, и еще, едва различимые в тусклом свете. А на самом верху висела эта странная конструкция.
Внезапно Джезаль вздрогнул. Она двигалась! Эта штука двигалась! Медленно, плавно, беззвучно кольца перемещались, поворачивались, вращались одно вокруг другого. Невозможно представить, что приводило их в движение. Может быть, ключ в двери запустил механизм… или… Возможно ли, чтобы оно вращалось всегда, все прошедшие годы?
У Джезаля закружилась голова. Теперь кольца поворачивались и вращались все быстрее, а галереи двигались в противоположных направлениях. Если стоишь с поднятой головой, трудно справиться с дезориентацией, и Джезаль устремил воспаленные глаза в пол, на карту Срединных земель. У него перехватило дыхание. Так еще хуже — теперь и пол тоже закачался! Зал вращался вокруг него! Проходы, ведущие наружу, не отличались друг от друга, их было не меньше дюжины, и Джезаль уже не мог сказать через который они вошли. На него накатила волна паники. Лишь далекая черная сфера в центре кругов оставалась неподвижной. В отчаянии Джезаль зафиксировал на ней взгляд, заставляя себя дышать размеренно.
Постепенно стало легче. Огромный зал снова был неподвижен — почти. Кольца еще едва ощутимо шевелились в медленном бесконечном движении. Джезаль проглотил скопившуюся во рту слюну, ссутулился, опустил голову и поспешил за остальными.
— Не туда! — внезапно взревел Байяз.
Его голос взорвался в вязкой тишине, вырвался наружу и тысячекратно отозвался эхом в необъятном зале:
— Не туда! Не туда!
Джезаль отпрыгнул назад. Проем, за которым лежал сумрачный зал, выглядел точно так же, как тот, через который проходили спутники мага. Но теперь капитан понял, что взял правее. Его каким-то образом развернуло не в ту сторону.
— Идти по моим следам, я сказал! — прошипел старик.
— Не туда! Не туда! — не смолкало эхо.
— Простите… — лепетал Джезаль. Его голос в огромном пространстве звучал слабо и жалко. — Мне почудилось… они все одинаковые!
Байяз успокаивающе положил руку ему на плечо и без усилий повернул в нужном направлении.
— Я не хотел напугать вас, мой друг. Но было бы очень жаль, если бы такой одаренный молодой человек покинул нас в столь юном возрасте.
Джезаль нервно сглотнул и уставился в темный проход, гадая, что его там ожидало. Воображение предлагало бесконечное количество неприятных возможностей.
Эхо все еще шептало:
— Не туда… не туда… не туда…
Логен ненавидел это место. Застывшие мертвые камни, неподвижный воздух, и даже шаги звучали приглушенно и безжизненно. Здесь не было ни холодно, ни жарко, однако по его спине стекали струйки пота, а шею покалывало от беспричинного страха. Каждые несколько шагов он резко поворачивал голову от внезапного ощущения, что за ним наблюдают, но позади никого не было. Только этот мальчишка Луфар да хромой Глокта, озабоченный и сбитый с толку, как и сам Логен.
— Мы гнались за ним по этим залам, — тихо бормотал Байяз. — Нас было одиннадцать. Все маги, в последний раз вместе. Все, кроме Кхалюля. Захарус и Конейл — вот здесь они бились с Делателем, и оба потерпели поражение. Им повезло, они смогли убежать и остались в живых. Ансельми и Сломанный Зуб были не настолько удачливы. Канедиас принес им смерть. Двух добрых друзей, двух братьев потерял я в тот день.
Они вышли на узкий балкон, освещенный бледной занавеской света. Гладкая каменная стена отвесно поднималась с одной стороны, с другой так же отвесно падала вниз и терялась в темноте. Черная яма, полная теней, без края, без вершины, без дна. Несмотря на огромное пространство, здесь не звучало эхо. В неподвижном воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения, он был спертым и затхлым, как в гробнице.
— Где-то внизу, несомненно, течет вода, — пробормотал Глокта, мрачно глядя поверх ограждения. — Должно же там быть хоть что-то? — Он прищурился и взглянул наверх. — А где потолок?
— Тут воняет, — заныл Луфар, зажав нос.
Логен в кои-то веки с ним согласился. Этот запах он знал хорошо. Его губы растянулись, обнажились зубы — он оскалился от ненависти:
— Пахнет треклятыми плоскоголовыми!
— О да, — сказал Байяз, — шанка тоже сотворены мастером.
— Сотворены?
— Совершенно верно. Он взял глину, металл, излишек плоти — и сделал их.
Логен уставился на него:
— Он их сделал?
— Чтобы они сражались за него. Против нас. Против магов. Против его брата Иувина. Он вырастил первых шанка здесь, после чего выпустил их в мир — расти, размножаться и разрушать. Такова цель их существования. Многие годы после смерти Канедиаса мы охотились на них, но так и не смогли переловить всех. Мы загнали их в самые темные щели мира, и там они снова принялись расти и размножаться, а вот теперь вылезли наружу. Они будут расти, размножаться и разрушать, как им положено от века.
Логен смотрел на него, разинув рот.
— Шанка! — Луфар засмеялся и тряхнул головой.
Плоскоголовые — это не повод для веселья. Логен резко повернулся, перегородил своим телом узкий балкон и навис над Луфаром в полумраке.
— Что смешного? — спросил он.
— Ну, просто… Все же знают, что их не существует!
— Я всю жизнь сражался с ними вот этими самыми руками! — прорычал Логен. — Они убили мою жену, моих детей, моих друзей. Север кишит треклятыми плоскоголовыми тварями! — Он наклонился над Джезалем. — Не говори мне, что их не существует.
Луфар побледнел. Он взглянул на Глокту в поисках поддержки, но инквизитор стоял, безвольно опершись о стену, и потирал свою ногу. Его тонкие губы были плотно сжаты, изможденное лицо покрывали бисеринки пота.
— Мне наплевать на это дерьмо, как бы там ни было! — отрезал он.
— В мире полно шанка, — прошипел Логен, придвигая лицо еще ближе к Луфару. — Может быть, однажды ты тоже встретишься с ними.
Девятипалый повернулся и зашагал следом за Байязом, который уже почти исчез в проеме в дальнем конце балкона. Он не желал оставаться здесь.
«Еще один зал».
Такой же огромный, и по обеим его сторонам рос молчаливый лес колонн, населенный множеством теней. Откуда-то сверху прорезались световые лучи и гравировали каменный пол странными узорами — фигуры из тени и света, черно-белые линии.
«Почти как письмена. А вдруг это послание? Для меня? — Глокта дрожал. — Если бы посмотреть хоть на мгновение подольше, может быть, я сумел бы понять…»
Мимо прошел Луфар, его тень пересекла пол, и линии оборвались, странное чувство ушло. Глокта встряхнулся.
«Я теряю рассудок в этом проклятом месте. Я должен мыслить ясно. Только факты, Глокта, и ничего, кроме фактов».
— Откуда здесь свет? — спросил он.
Байяз махнул рукой.
— Сверху.
— Там окна?
— Может быть.
Трость Глокты постукивала по пятнам света и тени, он подволакивал левую ногу.
— И что же, здесь нет ничего, кроме залов и проходов? Каково назначение места?
— Кто может знать замыслы Делателя? — напыщенно провозгласил Байяз. — Или измерить глубину его великих дел?
Кажется, он гордился тем, что никогда не давал прямых ответов.
С точки зрения Глокты, это колоссальное сооружение было пустой тратой сил.
— Сколько людей здесь жили?
— Давным-давно, в более счастливые времена, — многие сотни. Те, что служили Канедиасу и помогали ему в делах. Однако Делатель всегда был недоверчив и ревниво хранил свои тайны. Мало-помалу он выгнал отсюда всех своих последователей, отправил их в Агрионт, в Университет. Под конец их осталось только трое: сам Канедиас, его помощник Яремия… — Байяз мгновение помедлил. — И его дочь Толомея.
— Дочь Делателя?
— Да, а что? — резко спросил старик.
— Ничего, ровным счетом ничего. — «Однако маска соскользнула, хоть всего и на мгновение. Любопытно, что он так хорошо знает все здешние проходы». — А когда здесь жили вы?
Байяз помрачнел и произнес:
— Слишком много вопросов.
Глокта смотрел в его удаляющуюся спину.
«Сульт был не прав. Великий архилектор, оказывается, тоже ошибается. Он недооценил старика, и очень зря. Кто же этот лысый раздражительный фигляр, способный повалить на задницу и выставить идиотом самого могущественного человека Союза?»
Сейчас, когда Глокта стоял здесь, в самой сердцевине этого сверхъестественного места, ответ не казался ему странным.
«Первый из магов».
— Вот оно.
— Что? — спросил Логен.
Проход простирался в обоих направлениях, слегка заворачивая и исчезая в темноте. Стены, сложенные из массивных каменных блоков, с обеих сторон были цельными и не прерывались.
Байяз не ответил. Он мягко проводил руками по поверхности камня, пытаясь что-то найти.
— Да. Это оно. — Байяз вытащил ключ из-за ворота рубашки. — Возможно, вам стоит приготовиться.
— К чему?
Маг сунул ключ в невидимую скважину. Один из блоков стены внезапно исчез — взлетел под потолок с оглушительным грохотом. Логен зашатался, тряся головой. Он увидел, что Луфар нагнулся вперед и прижал ладони к ушам. Коридор загудел от несмолкающего громового эха, повторяющегося раз за разом.
— Ждите здесь, — сказал Байяз, хотя Логен едва слышал его сквозь звон в ушах. — Не трогайте ничего. Никуда не ходите. — Маг шагнул в проем, оставив ключ торчащим в стене.
Логен поглядел ему вслед. В узком проеме мерцал отблеск света и пробивался шелестящий звук, похожий на плеск ручья. Логен ощутил покалывание странного любопытства. Он оглянулся на своих спутников. Может быть, Байяз имел в виду, что стоять на месте должны они? Он нырнул в проем.
…И сощурился, увидев светлую круглую комнату. Потоки лучей заливали ее откуда-то сверху — ослепительный свет, мучительно яркий после полумрака остальных помещений. Изгибающиеся стены сложены из великолепного чисто белого камня; по ним струйками стекала вода, собираясь в круглый бассейн внизу. Воздух, коснувшийся кожи Логена, был прохладным и влажным. Сразу у прохода начинался узкий мостик. Ступеньки вели вверх, к высокой белой колонне, поднимавшейся из воды. Байяз стоял на ее верхушке и смотрел вниз — разглядывал что-то у своих ног.
Логен прокрался наверх и встал за спиной мага, стараясь дышать неглубоко. На вершине колонны возвышался блок белого камня. Прямо в его гладкую твердую середину капала вода — несмолкающее «кап-кап-кап», все время в одно и то же место. А под тонким слоем влаги лежали две вещи. Первая — простой квадратный ящик из темного металла, достаточно большой, чтобы вместить человеческую голову. Другая вещь выглядела куда более странно.
Возможно, это было оружие, нечто вроде секиры. Длинное древко сделано из крошечных металлических трубочек, переплетенных, словно стебли старой лозы. На одном конце рифленая металлическая рукоятка, на другом — плоский кусочек металла, унизанный мелкими дырочками, а от него отходит длинный тонкий крюк. Свет играл на множестве темных поверхностей этой вещи, сверкал в каплях влаги. Что-то странное, прекрасное, зача-ровывающее… На рукоятке блестела единственная буква, серебром на темном металле. Логен узнал ее — такая же была на его мече. Знак Канедиаса. Работа мастера Делателя.
— Что это? — спросил он, протягивая руку к странному предмету.
— Не трогай! — вскрикнул Байяз, отталкивая руку Логена. — Разве я не велел тебе ждать снаружи?
Логен неуверенно шагнул назад. Он никогда не видел мага таким встревоженным, но не мог отвести глаз от загадочной металлической штуки, лежавшей на каменной глыбе.
— Это оружие? — снова спросил он.
Байяз медленно выдохнул и ответил:
— Да, и чрезвычайно опасное, мой друг. Оружие, против которого не защитит ни сталь, ни камень, ни магия. Предупреждаю тебя, никогда даже не приближайся к нему. Это очень опасно. «Разделитель», так назвал его Канедиас. С его помощью он убил собственного брата Иувина, моего учителя. Однажды он сказал мне, что оружие имеет два клинка: один здесь, второй на Другой стороне.
— И что это значит, черт побери? — пробормотал Логен. Он пока не заметил ни одного клинка, которым можно было бы что-то разрезать.
Байяз пожал плечами:
— Если бы я знал, я был бы мастером Делателем, а не просто первым из магов. — Он поднял ящик, сморщившись от натуги, словно нес огромную тяжесть. — Ты не мог бы мне помочь?
Логен подставил руки и охнул: ящик не мог бы весить больше, будь он целиком отлит из железа.
— Тяжелый, — пропыхтел он.
— Канедиас выковал его очень прочным. Настолько прочным, насколько это вообще возможно. Не для того, чтобы спасти его содержимое от мира… — Байяз наклонился к Логену и тихо закончил: — А для того, чтобы спасти мир от его содержимого.
Логен нахмурился, глядя вниз.
— А что в нем?
— Ничего, — буркнул Байяз. — Пока ничего.
Джезаль пытался вспомнить, есть ли люди, которых он ненавидит сильнее. Бринт? Он всего лишь надутый самодовольный идиот. Горст? Всего лишь противник на фехтовальном поединке. Варуз? Всего лишь старый напыщенный осел.
Нет. В первых строках списка эти трое: заносчивый старик со своей идиотской болтовней и фальшивой таинственностью, здоровенный дикарь с безобразными шрамами и угрожающей мрачной физиономией да снисходительный калека, считающий, будто он знает о жизни все. От их вида, вкупе с затхлым воздухом и вечным сумраком этого кошмарного места, Джезаля опять затошнило. Хуже такой компании было бы только полное одиночество. Джезаль представил себе, что он здесь один, и содрогнулся.
Однако его настроение улучшилось, когда они завернули за угол. Наверху появился маленький квадратик дневного света. Джезаль поспешил туда, обгоняя Глокту. Он уже предвкушал, как снова увидит небо над головой.
Выйдя на воздух, он закрыл глаза от удовольствия. Холодный ветер гладил его по лицу, и Джезаль глотал его, наполняя легкие. Он чувствовал себя так, словно несколько недель просидел во тьме, а теперь его выпустили на волю. Он не спеша пересек широкое открытое пространство, вымощенное твердыми плоскими камнями. Впереди, у высокого парапета, бок о бок стояли Девятипалый и Байяз, а за ними…
Внизу открывался вид на Агрионт. Мозаика белых стен, серых крыш, сверкающих окон, зеленых садиков. Спутники мага находились не на самой вершине Дома Делателя, а лишь на одной из ближайших к земле площадок над воротами, но и это было ужасно высоко. Джезаль узнал ветхое здание Университета, сияющий купол Круга лордов, приземистую громаду Допросного дома. Он различил площадь Маршалов и чашу, образованную деревянными сиденьями посреди окружающих зданий, и даже крошечный желтый мазок фехтовального круга в ее центре. Позади цитадели, за белой стеной и поблескивающим рвом, простирался город — серая масса домов под грязно-серым небом, уходящая вдаль до самого моря.
Джезаль расхохотался со смешанным чувством недоверия и восторга. Цепная башня по сравнению с этим — садовая лестница! Он находился так высоко над миром, что все вокруг казалось неподвижным, застывшим во времени. Он чувствовал себя королем! Ни один человек не видел такого, ни один за сотни лет! Джезаль ощутил свое величие: он гораздо более значителен, чем эти крошечные людишки, живущие и работающие в маленьких домишках там, внизу. Джезаль повернулся к Глокте, но калека не улыбался. Еще более бледный, чем прежде, он хмуро разглядывал игрушечный город у подножия дома, и его левый глаз беспокойно подергивался.
— Боитесь высоты? — рассмеялся Джезаль.
Глокта обернул к нему пепельно-серое лицо.
— Там не было ступеней. Мы не взбирались по ступеням по пути сюда! — Улыбка Джезаля начала угасать. — Не было ступеней, вы понимаете? Как это может быть? Как? Скажите мне!
Джезаль сглотнул, припоминая путь, который они прошли. Калека прав. Не было ни ступеней, ни пандусов, они не поднимались и не спускались, но очутились гораздо выше самой высокой башни Агрионта. Его снова затошнило. Вид на город теперь вызывал головокружение и казался отвратительным, непристойным. На подгибающихся ногах Джезаль отступил от парапета. Ему хотелось домой.
— Я преследовал его один, сквозь тьму, и здесь я встретился с ним. Канедиас. Мастер Делатель. Здесь мы бились. Огнем, сталью и плотью. Здесь мы стояли. Он швырнул Толомею с крыши на моих глазах. Я видел, как это случилось, но не мог остановить его. Его собственная дочь. Вы можете себе представить? Она не заслужила такого. В мире не было более чистой души.
Логен насупился. Он не знал, что тут можно сказать.
— Здесь мы боролись, — бормотал Байяз, сжимая край парапета сильными ладонями. — Я атаковал его огнем, сталью и плотью, а он боролся со мной. Я сбросил его вниз. Он упал, объятый пламенем, и разбился о мост внизу. Так последний из сынов Эуса ушел из мира, и разгадки множества тайн были навсегда потеряны. Они уничтожили друг друга, все четверо. Какая утрата! — Байяз повернулся и посмотрел на Логена. — Но это было давным-давно, а, мой друг? Давным-давно… — Он надул щеки и ссутулился. — Давайте уйдет отсюда. Здесь как в могиле. Это и есть могила. Давайте же снова запечатаем ее, а вместе с ней и воспоминания. Все это в прошлом.
— Ха! — сказал Логен. — Мой отец говорил, что семена прошлого приносят плоды в настоящем.
— Так и есть. — Байяз протянул руку, и его пальцы скользнули по холодному темному металлу ящика, который Логен держал в руках. — Так и есть. Твой отец был мудрым человеком.
Нога Глокты горела, его перекрученный позвоночник превратился в реку огня, от зада до самого черепа. Во рту пересохло, словно он наелся опилок, потное лицо пощипывало, он сопел, но продолжал тащиться сквозь тьму прочь от огромного зала, от черной сферы в центре странного сооружения, к открытой двери.
«И к свету».
Он остановился на узком мосту перед дверью и поднял голову. Его рука дрожала на рукоятке трости, он моргал и тер глаза, глотал свежий воздух и ощущал веяние прохладного ветерка.
«Я и не думал, что ветер бывает таким приятным. Может быть, это даже хорошо, что там не оказалось ступенек. Я бы не одолел их».
Луфар уже прошел половину моста — так быстро, словно за ним гнался демон. Девятипалый был недалеко, он тяжело дышал и бормотал что-то на своем наречии, повторял слова снова и снова. «Еще жив», — кажется, что-то вроде этого. Его огромные ручищи крепко сжимали квадратный металлический ящик. Жилы набухли так, словно груз весил не меньше, чем наковальня.
«Этот поход — нечто большее, чем простое доказательство правоты мага. Что же это? Что они вынесли оттуда? Что может быть таким тяжелым?»
Глокта обернулся назад, в темноту, и поежился. Он сомневался, на самом ли деле хочет это знать.
Байяз широким шагом вышел из туннеля на открытый воздух. Выглядел маг, как обычно, самодовольным.
— Ну, инквизитор, — весело произнес он, — что вы скажете о нашей небольшой прогулке в Дом Делателя?
«Запутанный, непонятный и жуткий кошмар. Я, пожалуй, предпочел бы вернуться на пару часов в императорские тюрьмы».
— Неплохо, чтобы скоротать утро, — отрезал он.
— Я очень рад, что вы нашли путешествие занимательным, — хохотнул Байяз, вытаскивая брусок темного металла из-за воротника рубашки. — А скажите мне, вы по-прежнему считаете меня лжецом? Или ваши подозрения наконец рассеялись?
Глокта мрачно посмотрел на ключ. Потом перевел взгляд на старика. Затем все так же хмуро оглянулся на чудовищную тьму Дома Делателя.
«Мои подозрения возрастают с каждой минутой. Они никогда не рассеиваются. Они лишь меняют форму».
— Честно? Я не знаю, чему верить.
— Очень хорошо. Знать о своем невежестве — первый шаг к просвещению. Однако, между нами, я бы на вашем месте подумал о чем-то другом, что можно рассказать архилектору, — проговорил Байяз, и Глокта ощутил, как у него затрепетало веко. — Может быть, вам лучше перейти мост, а, инквизитор? Пока я еще не запер?
Перспектива погружения в холодную воду внизу больше не казалась такой уж страшной.
«Если мне суждено свалиться, то по крайней мере я умру при свете дня».
Глокта посмотрел назад только один раз — когда услышал, как двери Дома Делателя с тихим щелчком закрылись, и круги скользнули в исходное положение.
«Все как было до нашего прибытия».
Он повернул к двери покалывающую спину, пососал десны, чтобы избавиться от знакомого чувства тошноты, и побрел через мост, хромая и ругаясь.
На том конце Луфар отчаянно барабанил в древнюю дверь.
— Выпустите нас! — Он почти всхлипывал, когда Глокта ковылял к нему. В голосе звучали нотки безумной паники: — Выпустите нас!
Наконец дверь вздрогнула и открылась, а за ней возникло потрясенное лицо хранителя.
«Жаль. Я уже ждал, что капитан Луфар разрыдается. Героический победитель турнира, храбрейший из молодых сынов Союза, цвет мужественности обливается слезами, стоя на коленях! Такое зрелище стоило бы всех потраченных сегодня сил».
Луфар шмыгнул в открывшуюся дверь. Девятипалый угрюмо последовал за ним, неся в объятиях металлический ящик. Хранитель прищурился и спросил Глокту, хромавшего к воротам:
— Уже возвращаетесь?
«Ах ты, старый болван!»
— Какого черта? Что значит «уже»?
— Да я еще яичницу не доел. Вы ушли меньше получаса назад.
Глокта хохотнул лающим безрадостным смехом.
— А может, это у вас на яичницу ушло полдня?
Но когда он выглянул во двор, его брови сдвинулись. Тени почти не передвинулись с тех пор, как они ушли отсюда.
«Сейчас по-прежнему раннее утро. Но как же так?»
— Делатель однажды сказал мне, что время идет только у нас в сознании.
Глокта резко повернул голову и поморщился: Байяз незаметно подошел к нему сзади и теперь стоял, постукивая толстым пальцем по виску.
— Могло быть и хуже, поверьте мне, — продолжал маг. — Вот если бы вы вышли оттуда раньше, чем вошли, у вас действительно появился бы повод для тревоги.
Он улыбнулся. Его глаза блестели в лучах света, падавшего в проем двери.
«Валяет дурака? Или пытается одурачить меня? В любом случае, эта игра мне надоела».
— Хватит загадок, — презрительно фыркнул Глокта. — Почему бы попросту не сказать, чего вы хотите?
Улыбка первого из магов — если старик действительно им был — расплылась еще шире:
— Вы мне нравитесь, инквизитор. Правда, нравитесь. Я не удивлюсь, если вы окажетесь единственным честным человеком в этой растреклятой стране. Нам надо встретиться и поговорить с глазу на глаз. И о том, чего хочу я, и о том, чего хотите вы. — Его улыбка погасла. — Но не сегодня.
Байяз шагнул в открытую дверь, оставив Глокту позади, среди теней.
— Почему я? — бормотал Вест сквозь зубы, глядя вдоль моста на Южные ворота.
Эта нелепица в порту задержала его гораздо дольше, чем он рассчитывал, но, с другой стороны, разве в последнее время бывало иначе? Иногда ему казалось, что в Союзе только он один серьезно готовится к войне. Приходилось все делать самому — даже считать гвозди для конских подков. Он уже опоздал на ежедневную встречу с маршалом Берром, и его еще ждала сотня дел, которые необходимо, но невозможно сделать сегодня. Такие дела находились всегда. Не хватало только бессмысленной заминки у самых ворот Агрионта.
— Почему, черт побери, все это происходит со мной?
У него снова заболела голова: знакомая пульсирующая боль позади глазных яблок. С каждым днем она начиналась все раньше и становилась все сильнее.
Из-за установившейся жары стражникам разрешили заступать в караул не в полной выкладке. По крайней мере двое из них сейчас жалели об этом. Один солдат корчился на земле возле ворот, сжимая руками мошонку, и шумно всхлипывал. Рядом с ним Вест увидел сержанта: кровь текла у него из носа на камни моста крупными темно-красными каплями. Еще два стражника склонили копья, нацелив их на тощего темнокожего парнишку. Поодаль стоял второй южанин — пожилой человек с длинными седыми волосами; он опирался на перила и взирал на происходящее с выражением глубочайшей покорности судьбе.
Парнишка кинул быстрый взгляд через плечо, и Вест ощутил укол удивления. Это была женщина! Темные волосы, коротко обрезанные и торчащие во все стороны массой сальных перьев. Один рукав оторван возле плеча, длинная и жилистая коричневая рука крепко сжата в кулак на рукоятке кривого ножа. Клинок сверкал, зеркально-яркий и зловеще острый — единственная из вещей девушки, которая выглядела чистой. По всей правой стороне лица проходил тонкий серый шрам, пересекавший черную бровь и презрительно сжатые губы. Однако по-настоящему Вест был потрясен, когда разглядел ее глаза: слегка раскосые, суженные, полные глубочайшей враждебности и подозрительности — и желтые. Он повидал немало самых разных кантийцев в свое время, пока воевал в Гуркхуле, но ни у кого прежде не видел подобных глаз. Глубокий, насыщенный, золотистый желтый цвет, как…
Моча. Вот чем от нее пахло, понял он, подойдя поближе. Моча, пыль и застарелый перекисший пот. Он запомнил этот запах на войне — так пахли люди, не мывшиеся очень давно. Вест поборол неодолимое желание зажать нос и дышать ртом, а также побуждение обойти незнакомку, не приближаясь к сверкающему лезвию. Если хочешь разрядить опасную обстановку, нельзя выказывать страха, как бы ты на самом деле ни боялся. Вест знал по опыту: если сумеешь сделать вид, что все под контролем, — ты наполовину победил.
— Что здесь происходит, черт побери? — прорычал он, обращаясь к окровавленному сержанту. Ему не было необходимости притворяться раздраженным: с каждой секундой он все сильнее опаздывал и все больше злился.
— Эти вонючие бродяги намеревались пройти в Агрионт, сэр! Я, разумеется, хотел их прогнать, но у них есть бумаги!
— Бумаги?
Странный старик постучал Веста по плечу и вручил ему сложенный листок, слегка обтрепавшийся по краям. Майор прочитал бумагу, все больше хмуря брови, и сказал:
— Это пропуск, подписанный лично лордом Хоффом. Их следует пропустить.
— Но не с оружием, сэр! Я им так и сказал: нельзя пройти с оружием! — Сержант держал необычного вида лук из темного дерева в одной руке и изогнутый гуркский меч в другой. — Едва заставил ее сдать хотя бы вот это, а когда попытался обыскать… эта гуркская сука…
Женщина зашипела, сделала стремительный шаг вперед, и сержант с двумя стражниками нервно попятились, сбившись в кучу.
— Спокойно, Ферро, — со вздохом произнес старик по-кантийски. — Ради бога, успокойся.
Женщина плюнула на камни моста и прошипела какое-то ругательство, которого Вест не разобрал. Она помахивала клинком из стороны в сторону так, что было ясно: она умеет с ним обращаться и очень хочет этого.
— Почему я? — пробормотал Вест сквозь зубы.
Он уже понял, что и это затруднение придется улаживать ему. Словно и без того не хватает проблем! Вест глубоко вздохнул и приложил все усилия, чтобы поставить себя на место этой смердящей женщины: в незнакомом месте, вокруг люди непривычного вида, они произносят непонятные слова, потрясают копьями и пытаются ее обыскать. Возможно, как раз сейчас она думает о том, как отвратительно пахнет от Веста. Скорее всего, она не опасна, но сбита с толку и испугана… Впрочем, вид у нее вполне опасный и ни в малейшей степени не испуганный.
Старик, несомненно, выглядел более рассудительным, поэтому Вест сначала обратился к нему.
— Вы пришли из Гуркхула? — спросил майор на ломаном кантийском.
Старик поднял на него усталые глаза:
— Нет. На Юге есть много других народов, кроме гурков.
— Тогда из Кадира? Из Тавриса?
— Вы знаете Юг?
— Немного. Я воевал там.
Старик дернул головой, показывая на женщину, с подозрением наблюдавшую за ними желтыми раскосыми глазами: — Место, где она родилась, называется Мунтаз.
— Никогда не слышал о таком.
— Да и с чего бы? — Старик пожал костлявыми плечами. — Маленькая страна возле моря, далеко к востоку от Шаффы, по ту сторону гор. Гурки захватили ее много лет назад, а народ разогнали или продали в рабство. Очевидно, с тех самых пор она пребывает в плохом настроении.
Женщина хмуро взглянула на них, не выпуская из виду солдат.
— А вы сами? — спросил Вест.
— О, моя родина лежит еще дальше на юге. За Кантой, за пустыней, даже за пределами Земного круга. Страны, где я родился, нет на ваших картах, мой друг. Юлвей, так меня называют. — И он протянул майору длинную черную руку.
— Коллем Вест.
Женщина настороженно смотрела, как они пожимают друг другу руки.
— Этого человека зовут Вест, Ферро! Он сражался с гурками! Может быть, это заставит тебя довериться ему?
В голосе Юлвея звучало не очень много надежды. И действительно, плечи женщины остались такими же ссутуленными и напряженными, как прежде, а ее кулак все так же крепко сжимал рукоять ножа. Один из солдат выбрал весьма неудачный момент, чтобы сделать шаг вперед со своим копьем наперевес, и женщина снова зарычала и сплюнула на землю, выкрикивая нечленораздельные ругательства.
— Хватит! — услышал Вест собственный голос. Он кричал на стражников: — Поднимите ваши долбаные копья!
Солдаты потрясенно уставились на него, и он заставил себя успокоиться.
— Мне не кажется, что это вторжение неприятельских войск. А как по-вашему? Поднимите копья!
Наконечники копий неохотно отодвинулись от женщины. Вест решительно шагнул к ней и поглядел прямо в желтые глаза со всей уверенностью, на какую только был способен. «Не выдавай страха», — говорил он себе, однако его сердце все равно колотилось. Он протянул дикарке открытую ладонь, подойдя так близко, что мог бы до нее дотронуться.
— Нож, — резко произнес Вест. — Прошу тебя. Тебе не причинят вреда, даю слово.
Женщина внимательно поглядела на него раскосыми блестящими желтыми глазами, перевела взгляд на стражников с копьями, потом снова на него. Это заняло кучу времени. Вест стоял перед ней с пересохшими губами, с мучительной головной болью, он опаздывал все больше и больше, он взмок под мундиром на горячем солнце и пытался не обращать внимания на то, как от нее пахнет. Время шло.
— Зубы господни, Ферро! — воскликнул внезапно ее спутник. — Я старик! Имей жалость! Мне, может, осталось жить несколько лет! Отдай ему нож прежде, чем я умру!
— С-с-с, — прошипела она, скривив рот.
В течение головокружительного, бесконечного мгновения нож поднимался вверх, потом рукоятка шлепнулась в ладонь Веста. Он позволил себе коротко сглотнуть от облегчения. Вплоть до самого последнего момента он был почти уверен, что нож долетит до него острым концом вперед.
— Благодарю тебя, — проговорил он более спокойно, чем чувствовал себя на самом деле. Потом отдал нож сержанту и сказал: — Уберите оружие и проводите наших гостей в Агрионт. Если кому-нибудь из них будет причинен малейший вред — особенно ей, — вы лично ответите мне за это. Вы поняли?
Еще мгновение он сверлил сержанта взглядом, потом повернулся и, пока не случилась какая-нибудь новая неприятность, поспешил через ворота в туннель, оставив старика и вонючую женщину за спиной. Головная боль усилилась. Черт побери, он опаздывал!
— Ну почему я, черт возьми? — проворчал Вест самому себе.
— Боюсь, оружейные склады сегодня закрыты, — с презрительной усмешкой сказал майор Валлимир, глядя на Веста сверху вниз, словно на нищего попрошайку. — Необходимые нормы выполнены, мы даже опередили график и больше не будем разжигать горны на этой неделе. Возможно, если бы вы пришли вовремя…
Молоты в голове Веста стучали все сильнее. Он заставил себя дышать медленно, говорить спокойно и ровно. Он ничего не добьется, если выйдет из себя. Так никогда ничего не выиграешь.
— Я понимаю, майор, — терпеливо сказал Вест, — но идет война. Многие из рекрутов, которых мы получили, почти не вооружены, и лорд-маршал Берр попросил, чтобы горны снова разожгли с целью обеспечить им снаряжение.
Это не вполне соответствовало истине, но с того времени, как он присоединился к маршальскому штабу, Вест почти оставил попытки говорить людям правду — таким способом ничего нельзя было добиться. Он взял на вооружение смесь лести, хвастовства и откровенной лжи, смиренных просьб и скрытых угроз и научился с немалой точностью определять, какая именно тактика наиболее эффективна с тем или иным человеком.
К несчастью, до сих пор ему так и не удалось нащупать нужную струнку в отношениях с майором Валлимиром, мастером-распорядителем королевских оружейных складов. То, что они были в одном ранге, делало задачу еще более затруднительной: Вест не мог безнаказанно давить на Валлимира и не мог заставить себя просить.
Более того: если говорить о социальном положении, они были далеко не ровней. Валлимир, потомственный дворянин из влиятельной семьи, отличался невероятным самомнением; по сравнению с ним Джезаль дан Луфар казался робким и самоотверженным. То, что у Валлимира абсолютно отсутствовал боевой опыт, только ухудшало положение: чтобы компенсировать его недостаток, он совершал вдвое больше глупостей. Поэтому указания Веста, пусть даже они исходили от самого маршала Берра, встречали у майора такой же радушный прием, как если бы их отдавал грязный свинопас.
Сегодняшний день не стал исключением.
— Месячные нормы выполнены, майор Вест, — Валлимир сделал на его имени насмешливое ударение, — и горны погашены. Это все, что я могу вам сказать.
— И я должен передать это лорд-маршалу?
— За вооружение рекрутов отвечают лорды, которые их посылают, — сухо отчеканил Валлимир. — Нельзя винить меня за то, что они не выполнили своих обязательств. Это не наша проблема, майор Вест, и вот это вы можете передать лорд-маршалу.
Вот так всегда. Замкнутый круг: из канцелярии Берра — в снабженческие конторы, к командирам рот, батальонов, полков, на склады, разбросанные по всему Агрионту и городу, в арсеналы, в бараки, в конюшни, в порты, где солдаты со снаряжением должны погрузиться на корабли через несколько коротких дней, в другие управления, а потом обратно — туда, откуда начал. Можно прошагать целые мили и ничего не добиться. Каждую ночь он камнем падал в постель, чтобы через несколько часов вскочить и начать все заново.
Когда Вест командовал батальоном, он бился с врагами, и его оружием был меч. В качестве штабного офицера ему пришлось биться со своими, а оружием стала бумага. Такое занятие больше подходило для секретаря, чем для солдата. Вест чувствовал себя так, словно пытался вкатить на гору огромный камень: старался изо всех сил, но не двигался с места и не имел возможности расслабиться — иначе камень рухнет и погребет его под собой. А надменные ублюдки не желали замечать нависшей над всеми опасности. Они бездельничали рядом и говорили: «Ну это же не мой камень!»
Теперь он понимал, почему в Гуркхуле временами не хватало еды для людей, или одежды, или подвод для припасов, или лошадей для подвод, или множества других нужнейших вещей, необходимость которых было легко предугадать.
Вест решил: будь он проклят, если что-либо подобное произойдет по его недосмотру и он увидит, как люди умирают из-за нехватки оружия. Он опять стал успокаивать себя, но с каждой новой попыткой голова болела все сильнее, а голос совсем охрип.
— А что будет, когда мы окажемся в Инглии с толпой полуодетых безоружных крестьян без снаряжения и снабжения? Что тогда, майор Валлимир? Чья это будет проблема? Уж точно не ваша, осмелюсь сказать! Вы-то останетесь тут, вместе со своими холодными горнами!
Едва Вест договорил, как тут же понял, что зашел слишком далеко: его собеседник буквально взорвался от негодования.
— Как вы смеете, сэр! Вы подвергаете сомнению мою честь? Девять поколений моей семьи служили в Собственных Королевских!
Вест потер глаза, не зная, чего ему хочется больше — смеяться или плакать.
— Уверяю вас, у меня нет никаких сомнений в вашей храбрости. Я имел в виду совершенно другое, — проговорил он.
Он попытался поставить себя на место Валлимира. Ведь неизвестно, какому давлению тот подвергается: может быть, он предпочел бы командовать солдатами, а не кузнецами; может быть… Нет, все бесполезно. Валлимир был ничтожным человеком, и Вест его ненавидел. Он сказал:
— Это не вопрос вашей чести, майор, или чести вашей семьи. Это вопрос нашей готовности к войне!
Глаза Валлимира стали убийственно холодными.
— Да вы знаете, с кем разговариваете, грязный простолюдин! Ваше влияние на Берра… А кто он такой, как не олух из провинции, поднявшийся до своего положения исключительно благодаря удаче?
Вест моргнул. Он догадывался, что говорят о нем за спиной, но не ожидал услышать это прямо в лицо. Валлимир продолжал:
— А когда Берра не станет, что будет с вами? А? Куда вы пойдете, когда больше не сможете прятаться за его спину? У вас нет ни происхождения, ни семьи! — Валлимир скривил губы в холодной насмешливой улыбке. — Не считая вашей сестры, разумеется, а судя по тому, что я о ней слышал…
Вест внезапно осознал, что стремительно придвинулся к майору.
— Что? — прорычал он. — Что ты сказал?
Должно быть, выглядел он воистину устрашающе: лицо Валлимира побелело.
— Я… я…
— Ты думаешь, мне нужен Берр, чтобы сражаться за меня в бою? Так, жалкий долбаный червяк?
Он снова двинулся вперед, почти не владея собой. Валлимир попятился к стене, отвернулся и поднял руку, словно хотел защититься от неминуемого удара. Вест собрал всю силу воли, чтобы остановить собственные руки, не дать им схватить мерзкого паскудника и трясти его, пока не отвалится дурная голова. Голова самого Коллема раскалывалась, боль давила на глаза, готовые выскочить из орбит. Он сделал несколько глубоких медленных вдохов через нос и крепко сжал кулаки. Ярость понемногу утихла и уже не грозила захватить контроль над телом. Теперь она просто пульсировала, сжимая грудную клетку.
— Если вам есть что сказать по поводу моей сестры, — вкрадчиво прошептал Вест, — вы можете сделать это. Прямо сейчас. — Его левая рука медленно опустилась и легла на эфес шпаги. — И мы закончим наш разговор за стенами города.
Майор Валлимир отступил еще дальше назад.
— Нет, нет, я ничего не слышал, — пробормотал он. — Ровным счетом ничего.
— Ровным счетом ничего. — Вест еще мгновение смотрел в его белое лицо, затем сделал шаг назад. — Ну хорошо, тогда не будете ли вы добры снова разжечь для меня горны? У нас еще уйма работы.
Валлимир немного постоял, моргая, и ответил:
— Да, конечно. Я сейчас же распоряжусь, чтобы их разожгли.
Вест развернулся на каблуках и зашагал прочь. Он знал, что Валлимир с ненавистью смотрит ему в спину, что скверная ситуация обернулась наихудшей стороной и что он обзавелся еще одним высокородным врагом в придачу к множеству уже имеющихся. Неприятнее всего то, что Валлимир был прав. Если уйдет Берр, с Вестом покончено. И у него действительно нет семьи — не считая сестры, разумеется. Черт, как болит голова!
— Почему я? — шептал он. — Почему?
Дел еще оставалось для целого дня работы, но Вест больше не мог терпеть. Голова болела так сильно, что ломило глаза. Нужно прилечь где-нибудь в темноте и положить мокрое полотенце на лоб — хотя бы на час, хотя бы на минуту. Он порылся одной рукой в кармане в поисках ключа, а другую прижал к воспаленным глазам, крепко сжимая зубы. А потом он услышал звук с другой стороны двери. Слабый звон стекла. Арди.
— Нет! — прошипел он.
Только не сейчас! И зачем только ему понадобилось давать ей ключ? Тихо ругаясь, он поднял кулак, чтобы постучать. Стучать в собственную дверь — вот до чего он дошел! Однако его кулак замер и опустился. Где-то в глубине мозга начала вырисовываться самая неприятная картина: Арди и Луфар, голые и потные, извиваются на ковре. Он быстро повернул ключ в замке и толкнул дверь.
Арди стояла у окна — одна и, к облегчению Коллема, полностью одетая. Однако меньшее удовольствие ему доставило то, что она наполнила из графина бокал до самого края. Арди подняла одну бровь, когда он вломился в дверь.
— А, это ты, — произнесла она.
— Кто же еще, черт побери? — отрезал Вест. — Это моя квартира, не так ли?
— Кое-кто не в лучшем настроении сегодня утром.
Немного вина выплеснулось на стол. Арди вытерла лужицу рукой и принялась облизывать пальцы, затем сделала большой глоток из бокала. Каждое ее движение раздражало Веста. Он поморщился и захлопнул дверь.
— Неужели тебе необходимо столько пить?
— Я понимаю, у молодой леди должны быть более благопристойные развлечения.
Ее слова звучали беззаботно, но даже сквозь головную боль Вест заметил: что-то не так. Она все поглядывала на стол, потом подвинулась к нему. Вест добрался туда первым и схватил листок бумаги с написанной на нем единственной строчкой.
— Что это?
— Ничего! Отдай мне!
Удерживая ее одной рукой, он прочел: «Сегодня ночью, на том же месте. А.».
Лоб Вест покрылся морщинами от гнева.
— Ничего? Ничего?
Он потрясал письмом перед лицом сестры. Арди отвернулась, дернув головой, словно отгоняла муху. Она ничего не говорила, только прихлебывала вино из бокала. Вест скрипнул зубами.
— Это Луфар, так?
— Я этого не говорила.
— Тебе и не нужно ничего говорить.
Вест скомкал записку в кулаке. Он обернулся к двери, каждый его мускул дрожал от напряжения. Он хотел выбежать из дома и придушить на месте эту гадину, но все же заставил себя минуту подумать.
Джезаль предал его. Это подлость. Неблагодарная скотина. Но ведь это не новость — парень всегда был дерьмом. Если наливаешь вино в бумажный кулек, не удивляйся, что он протекает. К тому же записку писал не Джезаль. Что толку наказывать его? В мире найдется множество других пустоголовых молодчиков.
— И куда это приведет тебя, Арди?
Она уселась на диван и обратила на него ледяной взгляд поверх кромки бокала.
— Что приведет, братец? — спросила она.
— Ты сама знаешь, что!
— Разве мы не одна семья? Неужели мы не можем быть откровенны друг с другом? Если тебе есть что сказать, так и говори! Куда, по-твоему, это меня приведет?
— Я думаю, это приведет тебя прямо в дерьмо, если уж ты спрашиваешь! — Отчаянным усилием он заставил себя говорить спокойнее. — История с Луфаром зашла слишком далеко. Письма? Записки? Я предупреждал его, но проблема, похоже, не в нем! О чем ты думаешь? И думаешь ли ты вообще? Перестань, пока люди не начали о тебе болтать! — Он снова попытался сдержаться, сделал глубокий вдох, но гневный крик все-таки вырвался наружу: — Они, черт побери, уже вовсю болтают! Ты должна немедленно прекратить это! Ты слышишь меня?
— Я слышу тебя, — небрежно ответила Арди. — Но кого заботит, что они подумают?
— Меня! Меня заботит! — Он почти кричал. — Ты знаешь, сколько мне приходится работать? Ты считаешь меня дураком? Ты сама знаешь, куда ты катишься, Арди! — Ее лицо помрачнело, но он безжалостно продолжал: — И ведь не в первый раз! Вряд ли стоит напоминать, что с мужчинами тебе не слишком везет!
— По крайней мере, с мужчинами из моей семьи! — Теперь она сидела прямо, с лицом напряженным и бледным от гнева. — И что ты можешь знать о моем везении? Мы десять лет почти не разговаривали!
— Но мы разговариваем сейчас! — проревел Вест, швыряя скомканный листок через комнату. — Ты подумала о том, что из этого выйдет? Если тебе удастся заполучить его? Ты думала об этом? Будет ли его семья радоваться при виде краснеющей невесты, как ты думаешь? В лучшем случае они не станут с тобой разговаривать. В худшем — вышвырнут вас обоих из дома! — Вест указал трясущимся пальцем на дверь. — Ты не заметила, что он тщеславная и самодовольная свинья? Они все такие! Как, по твоему мнению, он будет сводить концы с концами без своего жалованья? И своих высокопоставленных друзей? Да он даже не знает, с чего начать! И вы будете счастливы вместе? — Его голова раскалывалась, но он продолжал бушевать. — А если ты не сможешь его заполучить, что гораздо более вероятно? Что тогда? С тобой будет покончено! Ты думала об этом? Ты уже испытала такое однажды! И ты считаешься у нас самой умной! Ты выставляешь себя на посмешище! — Он задыхался от ярости. — Нас обоих!
Арди всплеснула руками:
— А-а, мы наконец-то добрались до сути! — Она тоже почти кричала. — На меня всем плевать, но если твоя репутация в опасности…
— Ты долбаная тупая сука!
Графин, кувыркаясь, перелетел через комнату и разбился о стену недалеко от головы Арди. Посыпались осколки, вино потекло по штукатурке. Это привело Веста в еще большую ярость.
— Почему, черт тебя дери, ты никогда не слушаешь?
В одну секунду он очутился рядом с сестрой. В глазах Арди на миг отразилось удивление, потом раздался резкий звук удара — Вест попал ей кулаком в лицо, как раз когда она вставала. Девушка повалилась на пол, но руки брата поймали ее, вздернули вверх и швырнули спиной о стену.
— Ты нас погубишь! — кричал он.
Голова Арди ударилась о штукатурку — один, два, три раза. Вест схватил сестру за шею, оскалился и стал сжимать ее горло. Раздался тихий хрип.
— Эгоистичная, никчемная… долбаная… шлюха!
Ее лицо прикрыли спутанные волосы. Вест видел только часть щеки, уголок рта, темный глаз.
Глаз смотрел на него. Без боли. Без страха. Пустой, безжизненный, как мертвый.
Он сжал пальцы. Раздался хрип. Он сжал еще раз.
И еще раз…
Вест вздрогнул и очнулся. Разжал пальцы и отдернул руку. Арди осталась стоять, выпрямившись возле стены. Он слышал, как она дышит: короткие судорожные вдохи. Или это он сам? Голова раскалывалась. Глаз девушки по-прежнему смотрел на него.
Должно быть, он вообразил все это. Наверняка. Через секунду-другую он проснется, и кошмар закончится. Это просто сон.
Потом она откинула волосы с лица.
Ее кожа была нездорово-бледной, словно свечной воск или тесто. Струйка крови, стекавшая из носа, казалась почти черной. На шее четкими пятнами проступили красные отметины от пальцев. Его пальцев. Значит, все-таки не сон.
Желудок Веста выворачивался наизнанку. Его рот открылся, но оттуда не донеслось ни звука. Он посмотрел на кровь на ее губе, и его затошнило.
— Арди…
Его едва не вырвало от отвращения, когда он произнес ее имя. Вест чувствовал вкус желчи на корне языка, однако голос его продолжал лепетать:
— Прости меня… Я виноват… С тобой все в порядке?
— Бывало и хуже.
Она медленно подняла руку и прикоснулась кончиком пальца к губе. Ее рот был измазан кровью.
— Арди… — Его рука потянулась к сестре, но он отдернул ее, опасаясь того, что мог сделать. — Прости меня…
— Он всегда просил прощения. Ты помнишь? Он всегда обнимал нас и плакал. И всегда просил прощения. Но это никогда не останавливало его в следующий раз. Или ты забыл?
Вест подавился и снова удержался от рвоты. Если бы она стала плакать, кричать, колотить его кулаками, ему было бы легче. Все что угодно, только не это. Он пытался не вспоминать об этом, но он не забыл.
— Нет, — прошептал он, — я помню.
— Может быть, ты думал, что он изменился, когда ты ушел от нас? Он стал еще хуже. Только теперь я пряталась одна. Я часто мечтала, что ты вернешься. Вернешься и спасешь меня. Но ты вернулся совсем ненадолго, и между нами все было по-другому, и ты не сделал ничего.
— Арди… Я не знал…
— Ты знал, но сбежал. Ведь проще не делать ничего. Притвориться. Я понимаю. Знаешь, я даже не виню тебя. Это в некотором роде утешало в те дни — знать, что тебе удалось сбежать. День, когда он умер, был счастливейшим днем моей жизни.
— Арди, он был наш отец…
— О да! Это все мое невезение. Невезение по части мужчин. Я рыдала на его могиле, как подобает почтительной дочери. Рыдала, пока плакальщики не начали бояться за мой рассудок. Потом я долго лежала в кровати, пока все не заснули. А потом я тайком выбралась из дома, вернулась на могилу, немного постояла, поглядела… а потом я помочилась на него, черт подери! Я задрала рубашку, присела сверху и помочилась на него! И все это время я думала: я больше никогда не буду ничьей собакой! — Она вытерла кровь с носа тыльной стороной руки. — Если бы ты видел, как я была счастлива, когда ты послал за мной! Я перечитывала письмо снова и снова. Все мои жалкие мечты вдруг ожили. Надежда, да? Проклятое чувство! Уехать, чтобы жить с моим братом. Моим защитником. Он присмотрит за мной, он поможет мне. Теперь, может быть, и у меня будет жизнь! Но я вижу, что ты совсем не тот, каким я тебя помнила. Ты такой взрослый. Сначала не замечал меня, потом стал читать мне лекции, потом ударил, а теперь вот просишь прощения. Истинный сын своего отца!
Он застонал. Казалось, она колет его иглой прямо в череп. И это самое меньшее, чего он заслуживал. Она права: он предал ее. Задолго до сегодняшнего дня. Пока он забавлялся со шпагами и целовал зады тех, кто его презирал, она страдала. От него требовалось лишь небольшое усилие, но он не смог заставить себя его сделать. Каждую минуту рядом с Арди он чувствовал свою вину — тянущую вниз, как камень в кишках, невыносимую.
Она сделала шаг от стены и сказала:
— Пойду-ка я повидаю Джезаля. Возможно, он самый ничтожный идиот во всем городе, но он никогда не поднимет на меня руку, правда?
Она оттолкнула Веста и двинулась к двери.
— Арди! — Он схватил ее за руку. — Прошу тебя… Арди… Мне очень жаль…
Она высунула язык, свернула его трубочкой и выплюнула струю кровавой слюны, мелкими брызгами осевшей на мундире брата.
— Вот тебе твоя жалость, сволочь.
Дверь захлопнулась перед его лицом.
Ферро, прищурившись, рассматривала здоровенного розового, и он тоже не сводил с нее пристального взгляда. Разглядывание длилось уже довольно долго. Все розовые безобразны — мягкие, белые, — но этот какой-то особенный.
Отвратительный.
Ферро знала, что ее собственное лицо покрыто шрамами, обветрено и опалено солнцем за годы, проведенные в пустыне. Но бледная кожа на его лице напоминала щит, побывавший во многих битвах: изрубленная, выщербленная, рваная, бугристая. Странно видеть на таком искромсанном лице живые глаза; но они жили и наблюдали за ней.
Ферро решила, что он опасен.
Его тело поражало не просто массой — это была сила. Звериная сила. Он весил, наверное, вдвое больше Ферро, его толстая шея сплошь состояла из жил. Девушка физически ощущала исходившую от него мощь. Он мог бы поднять ее одной рукой, но Ферро это не пугало. Сначала ему придется ее поймать, а вес и сила часто делают человека медлительным.
Медлительный и опасный — несоединимые качества.
Шрамы тоже не напугали Ферро. Они означали, что человек побывал во множестве переделок, но не говорили о том, что он побеждал. Дело было в другом. Он сидел спокойно, но не расслабленно. Терпеливый, готовый ко всему, он изучал Ферро, потом осторожно обводил взглядом комнату, затем снова смотрел на Ферро. Темные глаза, наблюдательные и вдумчивые, словно взвешивали девушку. Вены на тыльной стороне ладоней очень мощные, а пальцы длинные, чуткие, с полосками грязи под ногтями. Одного не хватало — белый обрубок.
Все это Ферро совсем не нравилось. Она чуяла опасность.
Ей бы не хотелось драться с ним без оружия.
Однако она отдала свой нож тому розовому на мосту. Она уже была готова прирезать его, но в последний миг передумала. Что-то в его глазах напомнило ей Аруфа, еще до того, как гурки насадили его голову на копье. Спокойный и уравновешенный взор, словно он понимал ее. Словно она была личностью, а не вещью. В последний миг, помимо собственной воли, Ферро отдала ему нож. Позволила привести ее сюда.
Глупо!
Сейчас она сожалела об этом, горько сожалела; но если понадобится, она будет драться всеми возможными способами. Большинство людей не осознают, что окружающий мир полон оружия. Вещи можно ломать и использовать как дубинки. Тряпки скручиваются в веревку, которой можно душить. Грязь можно кидать в лицо врагу. Если не подвернется ничего другого, Ферро сумеет перегрызть противнику горло. Она оскалилась, чтобы доказать это, но человек без пальца, кажется, ничего не заметил. Он все так же сидел и смотрел на нее. Молчаливый, спокойный, безобразный — и опасный.
— Долбаные розовые, — прошипела Ферро.
Второй, тощий, по контрасту с первым выглядел совершенно безобидным. Болезненный, длинноволосый, как женщина, неловкий и нервный, он поминутно облизывал губы. Время от времени он украдкой смотрел на Ферро, но стоило ей хмуро глянуть на него, как тут же отводил глаза и сглатывал — бугристый кадык на его шее постоянно двигался вверх и вниз. Он казался напуганным и бессильным, но Ферро все же не забывала о нем, пока наблюдала за верзилой. Нельзя полностью сбрасывать тощего со счетов.
Жизнь научила ее, что сюрпризов можно ждать отовсюду.
Наконец, был еще старик. Ферро не доверяла никому из розовых, а этому лысому меньше всех. У него было много глубоких морщин — вокруг глаз, вокруг носа. Суровые морщины. Жесткие, тяжелые кости скул. Большие мясистые руки с седыми волосками на тыльной стороне. Ферро решила: если придется убивать этих троих, то первым она убьет не опасного верзилу, а лысого старика. Он осмотрел ее, как работорговец — сверху донизу, всю целиком. Холодный оценивающий взгляд.
Ублюдок.
Байяз, так назвал его Юлвей. Похоже, что старики хорошо знали друг друга.
— Ну что, брат мой, — говорил лысый розовый на кантийском наречии, хотя было вполне очевидно, что он и Юлвей не состоят в родстве, — как идут дела в великой империи Гуркхула?
Юлвей вздохнул.
— Всего лишь год назад Уфман захватил корону, а уже успел расправиться с последними из мятежников. Он держит своих наместников в ежовых рукавицах. Сейчас молодого императора боятся больше, чем когда-либо боялись его отца. Уфман-уль-Дошт, называют его солдаты, и произносят это с гордостью. Он сжимает Канту мертвой хваткой, у него абсолютная власть вокруг всего Южного моря.
— Не считая Дагоски.
— Верно. Но он уже смотрит в ту сторону. Армии толпами устремляются к полуострову, а за могучими стенами Дагоски неустанно работают его шпионы. Теперь, когда на Севере война, он не долго будет ждать момент, чтобы начать осаду. А когда он это сделает, вряд ли город выстоит долго.
— Ты уверен? Союз по-прежнему контролирует моря.
Юлвей сдвинул брови и ответил:
— Мы видели корабли, брат мой. Много больших кораблей. Гурки построили могучий флот, и сделали это тайно. Должно быть, они начали много лет назад, во время последней войны. Боюсь, Союзу недолго осталось владычествовать на море.
— Флот? Я надеялся, что у меня есть хотя бы несколько лет на подготовку. — Голос лысого звучал мрачно. — Мои планы становятся еще более срочными.
Ферро надоел их разговор. Она привыкла двигаться, она всегда была на шаг впереди, она ненавидела остановки. Задержишься на месте слишком долго, и гурки найдут тебя. Ей не нравилось сидеть здесь и показывать себя, чтобы этим придурочным розовым было на что пялиться. Старики продолжали плести бесконечные слова, а она расхаживала по комнате, гримасничала и кусала губы, взмахивала руками, топала по истертым доскам пола, тыкала пальцем в настенные занавеси и заглядывала за них, проводила рукой по предметам мебели, цокала языком и щелкала зубами.
И заставляла всех нервничать.
Ферро прошла так близко от огромного безобразного розового, сидевшего в кресле, что почти задела рукой его изрытое шрамами лицо. Она хотела показать, что ей плевать на его громадный рост, шрамы и все прочее. Потом направилась ко второму — нервному и тощему, с длинными волосами. Тот сглотнул, когда Ферро придвинулась к нему вплотную.
— С-с-с, — зашипела она ему в лицо.
Тощий что-то пробормотал и убрался в сторону, а она заняла его место у открытого окна. Выглянула наружу, повернувшись спиной к сидящим в комнате.
Пусть эти розовые знают, что ей плевать на них.
За окном был парк. Деревья, цветы, просторные ухоженные лужайки. Группы бледных мужчин и женщин лениво разлеглись под солнечными лучами на аккуратно выстриженной траве, что-то ели и пили. Ферро мрачно глядела на них сверху. Жирные, уродливые, ленивые, умеющие только жрать и бездельничать.
— Парк, — фыркнула она.
Дворец Уфмана тоже окружал парк. Она частенько смотрела туда из крошечного окошка своей комнаты. Своей камеры. Задолго до того, как Уфман стал Уфман-уль-Доштом. Тогда он был всего лишь младшим сыном императора, а она — одной из множества его рабынь. Его пленницей. Ферро перегнулась через подоконник и плюнула наружу.
Она ненавидела парки.
Она ненавидела города. Прибежища рабства, страха, вырождения. Их стены — стены тюрем. Когда она уберется из этого трижды проклятого места, она будет счастлива. Или хотя бы не так несчастна. Она отвернулась от окна и снова нахмурилась: все трое пристально разглядывали ее.
Тот, кого называли Байязом, заговорил первым:
— Да, тебе несомненно удалось сделать поразительную находку, брат мой. Ее не потеряешь в толпе! Ты уверен, что это именно то, что я ищу?
Юлвей с минуту смотрел на нее, потом сказал:
— Настолько уверен, насколько вообще возможно.
— Я стою перед вами! — прорычала она, но лысый розовый продолжал говорить так, словно она не могла его слышать:
— Чувствует ли она боль?
— Почти нет. По дороге она сражалась с едоком.
— Правда? — Байяз тихо рассмеялся. — И сильно он ее повредил?
— Сильно, но через два дня она уже ходила, а через неделю полностью исцелилась. У нее не осталось ни царапины после той схватки. Это ненормально.
— Мы оба видели множество вещей, которые не назовешь нормальными. Мы должны быть уверены.
Лысый полез к себе в карман. Под подозрительным взглядом Ферро он вытащил оттуда что-то в сжатом кулаке и поднес к столу. Когда он убрал руку, на деревянной столешнице остались лежать два гладко отполированных камешка. Лысый наклонился вперед.
— Скажи мне, Ферро, который из камней синий? — спросил он.
Она мрачно уставилась на него, затем перевела взгляд на камни. Между ними не было никакой разницы. Все в комнате смотрели на нее еще пристальнее, чем прежде. Она скрипнула зубами.
— Вот этот. — Она показала на левый камешек.
Байяз улыбнулся:
— В точности тот ответ, на который я надеялся.
Ферро пожала плечами.
«Повезло, — подумала она. — Я угадала».
Затем она заметила выражение лица большого розового — тот насупился, глядя на камни, словно чего-то не понимал.
— Они оба красные, — сказал Байяз. — Ты совсем не различаешь цвета, Ферро?
Значит, лысый розовый одурачил ее! Ей это не понравилось. Ферро Малджин никому не позволит себя дурачить. Она засмеялась — хриплым, неблагозвучным, захлебывающимся смехом.
Потом прыгнула через стол.
Удивленное выражение лишь только проступало на лице старика, когда кулак Ферро с хрустом врезался ему в нос. Лысый всхрапнул, вместе со стулом повалился назад и распластался на полу. Ферро вскарабкалась на стол, чтобы добраться до старика, но Юлвей схватил ее за ногу и стащил вниз. Ее пальцы промахнулись мимо шеи лысого паскудника, ухватились за стол и опрокинули его набок. Камешки упали на пол и куда-то закатились.
Она дернула ногой, высвободила ее и снова бросилась на старого розового, неловко поднимавшегося с пола. Но Юлвей поймал ее за руку и снова потащил обратно, не переставая кричать:
— Успокойся!
За свои старания он получил от нее локтем в лицо и сполз по стенке, а Ферро повалилась сверху. Она поднялась первой, готовая вновь налететь на лысую гадину.
Но к этому моменту большой розовый встал на ноги и двинулся вперед, не отрывая от нее взгляда. Ферро улыбнулась ему, сжимая кулаки. Сейчас она посмотрит, насколько он опасен на деле.
Он сделал еще один шаг.
Однако Байяз поднял руку и удержал его. Вторую ладонь он прижимал к носу, пытаясь остановить текущую кровь. Он смеялся.
— Отлично! — кашляя, проговорил он. — Просто отлично! Яростная и стремительная. Несомненно, это именно то, что нам нужно! Надеюсь, ты примешь мои извинения, Ферро.
— Что?
— Прости меня за мои ужасные манеры. — Он вытер кровь с верхней губы. — Я вполне заслужил этот удар, но я должен был удостовериться. Я раскаиваюсь. Ты простишь меня?
Сейчас он казался другим, хотя ничего не изменилось. Дружелюбный, внимательный, искренний. Раскаивающийся. Однако требовалось нечто большее, чтобы завоевать ее доверие. Гораздо большее.
— Посмотрим, — прошипела она.
— Только об этом я и прошу. Я бы хотел еще, чтобы ты дала нам с Юлвеем несколько минут на обсуждение… кое-каких вопросов. Нам лучше обсуждать их наедине.
— Все в порядке, Ферро, — сказал Юлвей. — Здесь нет врагов, здесь твои друзья.
Она была абсолютно уверена, что они не являются ее друзьями, но позволила ему выпроводить себя из комнаты вместе с двумя розовыми.
— Постарайся никого из них не убить, пока мы разговариваем, — сказал Юлвей и закрыл дверь.
Новая комната была так же роскошна. Должно быть, они богаты, эти розовые, хотя по виду и не скажешь. Огромный камин, сделанный из темного камня с прожилками. Диваны. Тонкая ткань возле окна, на ней мелкими стежками вышиты цветы и птицы. Со стены на Ферро взирало изображение сурового мужчины с короной на голове. Она ответила ему таким же мрачным взглядом. Ишь какая роскошь.
Роскошь Ферро ненавидела даже больше, чем парки.
Роскошь — это такой же плен, как прутья клетки. Мягкие ковры и мягкая постель опаснее, чем оружие. Жесткая земля и холодная вода — вот все, что нужно. Мягкие вещи делают тебя мягким, и Ферро не хотела иметь с ними ничего общего.
Здесь их ждал еще один человек. Он ходил по комнате кругами, заложив руки за спину, словно не любил слишком долго стоять на месте. Не то чтобы совсем розовый — по цвету обветренной кожи он был где-то посередине между ней и остальными. Голова выбрита, как у жреца. Это Ферро не понравилось.
Жрецов она ненавидела больше всего.
Но едва бритый увидел Ферро, его глаза загорелись, несмотря на ее презрительную усмешку, и он поспешил подойти ближе. Странный маленький человечек в изношенной дорожной одежде. Его макушка едва доставала Ферро до рта.
— Я брат Длинноногий, — представился он, размахивая руками, как мельница. — Я член великого ордена навигаторов.
— Тебе повезло. — Ферро повернулась вполоборота и напрягла слух, чтобы расслышать разговор двоих стариков за дверью.
Но Длинноногий не смутился.
— Разумеется, мне повезло! — вскричал он. — Да, да, несомненно! Бог благословил меня! Уверенно скажу: еще никогда ни один человек так не подходил для своей профессии — или профессия для человека — как я, брат Длинноногий, подхожу для благородного искусства навигации! От покрытых снегами горных вершин далекого Севера до пропитанных солнцем песков крайнего Юга весь мир является моим домом. Клянусь, это так!
Он улыбнулся Ферро с тошнотворно самодовольным выражением, но она не обращала на него внимания. Двое розовых, здоровенный и тощий, беседовали друг с другом в дальнем конце комнаты. Они говорили на незнакомом языке, похожем на хрюканье свиней. Возможно, они говорили о Ферро, но ей было наплевать. Потом они вышли за дверь, оставив девушку наедине со жрецом. Тот не переставал болтать:
— Я, брат Длинноногий, знаю почти все народы, живущие внутри Земного круга. Тем не менее я теряюсь в догадках относительно твоего происхождения. — Он выжидающе замолчал, но Ферро ничего не ответила. — То есть ты предпочитаешь, чтобы я понял сам? О, это интересная задача! Позволь, позволь… твои глаза той же формы, что у людей далекого Сулджука, где черные скалы отвесно поднимаются из сверкающего моря. Это несомненно. Однако твоя кожа…
— Закрой рот, мудак.
Тот замолчал на полуслове, кашлянул и отошел подальше, оставив Ферро прислушиваться к голосам по ту сторону двери. Она улыбнулась: деревянная дверь была толстой и заглушала звуки, однако старики не приняли в расчет остроту ее слуха. Они по-прежнему говорили по-кантийски, и теперь, когда идиот навигатор наконец умолк, она слышала каждое слово Юлвея:
— Кхалюль нарушает Второй закон, и, значит, ты должен нарушить Первый? Мне это не нравится. Иувин никогда бы этого не позволил!
Ферро нахмурилась. В голосе Юлвея звучало нечто странное. Страх. Второй закон… Ферро помнила, что он говорил это едокам: запрещено поедать человеческую плоть.
Она услышала ответ лысого розового:
— Первый закон — парадокс. Вся магия приходит с Другой стороны, даже наша. Каждый раз, когда ты меняешь малейшую вещь, ты касаешься нижнего мира; каждый раз, когда ты творишь малейшую вещь, ты занимаешь ее у Другой стороны, и всему всегда есть цена.
— Но на сей раз цена может оказаться слишком высока! Это Семя — ужасная вещь! На нем лежит проклятие! Из него не вырастает ничего, кроме хаоса! Сыновья Эуса обладали великой мудростью и могуществом, но Семя покончило с ними, с каждым по-своему. Или ты мудрее Иувина, Байяз? Искуснее Канедиаса? Сильнее Гластрода?
— Нет, нет и нет, брат мой. Но скажи мне… сколько едоков создал Кхалюль?
Долгая пауза.
— Я не знаю точно.
— Сколько?
Еще одна пауза.
— Ну, может быть, две сотни. Может быть, больше. Жречество прочесывает Юг в поисках тех, кто хоть как-то подходит. Теперь он делает их все быстрее, но большинство молоды и слабы.
— Две сотни или больше, и их количество увеличивается. Многие слабы, но есть и такие, кто может поспорить с тобой или со мной. Те, кто были учениками Кхалюля в Старые времена: та, кого они звали Восточным Ветром, и эти трижды проклятые близнецы.
Юлвей простонал:
— Проклятые твари!
— И это, не говоря о Мамуне, ложь которого и породила этот хаос.
— Ты отлично знаешь, что корни наших проблем лежат задолго до его рождения, Байаз. Но Мамун был в Бесплодных землях, я ощутил его присутствие. Он стал очень сильным.
— Ты сам знаешь, что я прав. А наши ряды не пополняются.
— Мне казалось, будто Ки подавал надежды?
— Нам нужна еще сотня таких, как он, и двадцать лет, чтобы их обучить. Тогда мы будем с ними на равных. Нет, брат мой, нет. Мы должны использовать огонь против огня.
— Даже если огонь сожжет дотла тебя самого и целый мир в придачу? Позволь мне сходить в Саркант. Возможно, Кхалюль еще способен прислушаться к разумным доводам…
Смех.
— Он уже поработил половину мира! Когда же ты проснешься, Юлвей? Когда он поработит вторую половину? Я не хочу потерять тебя, брат мой!
— Вспомни, Байяз, есть вещи и похуже, чем Кхалюль. Гораздо хуже. — Его голос понизился до шепота, и Ферро навострила уши. — Рассказчики Тайн постоянно слушают…
— Хватит, Юлвей! Лучше даже не думать об этом!
Ферро нахмурилась. Это что за чушь? Рассказчики Тайн? Каких тайн?
— Вспомни, Байяз, что говорил тебе Иувин: бойся гордыни. Ты использовал искусство. Я знаю это. Я вижу на тебе тень.
— Чума на твои тени! Я делаю то, что должен! Вспомни, как Иувин говорил тебе, Юлвей: нельзя бесконечно сидеть и наблюдать. Время на исходе, и я больше не могу наблюдать. Я первый, мне принимать решение.
— Разве я не следовал за тобой, куда бы ты ни вел? Всегда, даже когда совесть предостерегала меня?
— А разве я хоть раз завел тебя не туда?
— Нам еще предстоит увидеть. Ты первый, Байяз, но ты не Иувин. Мне выпало на долю оспаривать твои решения, и Захарусу тоже. Ему это понравится еще меньше, чем мне. Гораздо меньше.
— Это должно быть сделано.
— Но платить придется другим, так бывало всегда. Этот северянин Девятипалый — он умеет говорить с духами?
— Да.
Ферро нахмурилась. С духами? Казалось, и с людьми-то девятипалый розовый едва умеет говорить.
— А если ты найдешь Семя, — донесся из-за двери голос Юлвея, — ты хочешь, чтобы Ферро несла его?
— В ней течет нужная кровь, и кто-то должен это сделать.
— Тогда будь осторожен, Байяз! Я знаю тебя. Мало кто знает тебя лучше. Дай мне слово, что будешь охранять ее и после того, как она послужит твоей цели.
— Я буду охранять ее лучше, чем охранял бы собственную дочь.
— Охраняй ее лучше, чем ты охранял дочь Делателя, и я буду удовлетворен.
Долгое молчание. Ферро сжимала челюсти, обдумывая то, что услышала. Иувин, Канедиас, Захарус — эти странные имена ничего не значили для нее. И что за Семя, которое способно сжечь дотла целый мир? Она вовсе не хотела иметь с ним никаких дел. Ее место на юге, ее дело — бороться с гурками тем оружием, которым она владела.
Дверь открылась, и два старика шагнули в комнату. Трудно представить людей более не похожих друг на друга: один смуглый, высокий и костлявый, с длинными волосами, второй светлокожий, массивный и лысый. Ферро с подозрением посмотрела на них. Первым заговорил светлокожий:
— Ферро, я хочу предложить тебе одну…
— Я не собираюсь идти с тобой, старый болван.
Легчайшая тень раздражения скользнула по лицу лысого, но он быстро справился с собой.
— Но почему? — спросил он. — Какие у тебя есть неотложные дела?
Над этим не пришлось долго думать.
— Месть. — Ее любимое слово.
— А-а, понимаю. Ты ненавидишь гурков?
— Да.
— Они задолжали тебе за то, что сделали с тобой?
— Да.
— За то, что сделали с твоей семьей, с твоим народом, с твоей страной?
— Да.
— За то, что сделали тебя рабыней, — прошептал он. Она сердито смотрела на старика и гадала, откуда он столько узнал о ней и не стоит ли еще раз наброситься на него. — Они ограбили тебя, Ферро, они отняли у тебя все. Они украли у тебя твою жизнь. Будь я на твоем месте… перестрадай я столько же, сколько выстрадала ты… на Юге не хватило бы крови, чтобы удовлетворить меня. Все гуркские солдаты стали бы трупами. Я бы сжег их города дотла. Я бы заставил их императора сгнить в клетке перед собственным дворцом!
— Да! — прошипела она со злорадной улыбкой, исказившей лицо. Теперь он говорил на ее языке. Юлвей никогда так не говорил. Может быть, этот лысый розовый не так уж плох. — Ты понимаешь! Вот почему я должна вернуться на юг!
— Нет, Ферро. — Теперь усмешка играла на лице лысого. — Ты не поняла, какую возможность я тебе предлагаю. На самом деле в Канте правит не император. Каким бы могущественным он ни казался, он пляшет под чужую дудку. Все решает человек, скрытый от посторонних глаз. Кхалюль, так его называют.
— Пророк.
Байяз кивнул.
— Если тебя ранят, будешь ты ненавидеть кинжал или того, кто его держит? Император, гурки — все они лишь орудия Кхалюля, Ферро. Императоры приходят и уходят, но пророк всегда остается на своем месте, позади них. Нашептывает. Советует. Приказывает. Именно он — тот, кто задолжал тебе.
— Кхалюль… да.
Едоки упоминали его имя. Кхалюль. Пророк. Императорский дворец полон жрецов, все это знали. И дворцы наместников тоже. Жрецы были везде, они кишели, как насекомые. В городах, в деревнях, среди солдат они неустанно распространяли свою ложь. Нашептывали. Советовали. Приказывали. Юлвей хмурился, он был недоволен, но Ферро знала, что старый розовый прав.
— Да, да, я понимаю! — воскликнула она.
— Помоги мне, и я дам тебе твою месть, Ферро. Настоящее мщение. Не один мертвый солдат, не десять мертвых солдат, но тысячи. Десятки тысяч! Возможно, даже сам император, как знать? — Он пожал плечами и повернулся к ней вполоборота. — Однако я не могу тебя заставлять. Если хочешь, возвращайся в Бесплодные земли, прячься, убегай, закапывайся в пыль, словно крыса. Если это тебя удовлетворит. Если это полная мера твоего мщения. Теперь тобой заинтересовались едоки. Дети Кхалюля. Без нас они настигнут тебя рано или поздно. Тем не менее выбор за тобой.
Ферро нахмурилась. Годы, которые она провела в диких местах, сражаясь не на жизнь, а на смерть, постоянно на бегу, не дали ей ничего. Никакой мести, достойной этого слова. Если бы не Юлвей, с ней было бы покончено. Белые кости посреди пустыни. Мясо в брюхе у едоков. Труп в клетке перед императорским дворцом.
Гниющий труп.
Она не могла сказать «нет», но это ей не нравилось. Старик точно знал, что ей предложить. Она ненавидела ситуации, когда ей не оставляли выбора.
— Я подумаю, — ответила она.
И вновь легчайшая тень гнева легла на лицо лысого и быстро исчезла.
— Хорошо, подумай. Но не слишком долго. Император собирает войска, времени почти нет.
Он вышел из комнаты вслед за остальными, оставив Ферро наедине с Юлвеем.
— Мне не нравятся эти розовые, — заявила она достаточно громко, чтобы лысый старик мог услышать ее из коридора. Затем добавила потише: — Нам необходимо идти с ними?
— Тебе — да, необходимо. Мне же нужно возвращаться на Юг.
— Что?
— Кто-то должен следить за гурками.
— Нет!
Юлвей рассмеялся:
— Дважды ты пыталась убить меня. Один раз ты попыталась убежать от меня. Теперь я ухожу, а ты хочешь, чтобы я остался? Тебя трудно понять, Ферро.
— Этот лысый сказал, что сможет дать мне мщение. Он лжет? — спросила она.
— Нет.
— Тогда я должна идти с ним.
— Знаю. Именно поэтому я и привел тебя сюда.
Она не могла придумать, что еще сказать. Опустила голову и принялась смотреть в пол, но тут Юлвей неожиданно шагнул вперед. Ферро подняла руку, защищаясь от удара, но он обнял ее обеими руками и крепко прижал к себе. Странное ощущение — быть так близко к другому человеку. Теплое. Затем Юлвей отступил в сторону, не снимая руку с ее плеча.
— Иди божьими стопами, Ферро Малджин.
— Ха. У них здесь нету бога.
— Скажем лучше, что у них здесь много богов.
— Много?
— Разве ты не заметила? Каждый молится на себя.
Она кивнула. Это было похоже на правду.
— Будь осторожна, Ферро. И слушай Байяза. Он первый в моем ордене, и не много найдется людей столь же мудрых, как он.
— Я ему не доверяю.
Юлвей наклонился к ней и проговорил:
— А я и не говорил, что ему надо доверять.
Затем улыбнулся и повернулся к ней спиной. Ферро смотрела, как он медленно шагает к двери, выходит в коридор. Она слышала, как его босые ноги шлепают по плитам пола, как тихо звенят браслеты на его руках.
А потом она осталась одна — наедине с этой роскошью, этими парками и этими розовыми.
В дверь громко застучали, и Глокта вскинул голову, судорожно подергивая левым глазом.
«Кто, черт побери, ломится в такое время? Иней? Секутор? Или кто-то другой? Наставник Гойл, к примеру, — пришел ко мне с визитом, прихватив с собой всю свою цирковую команду? Вдруг архилектору наскучила его хромая кукла? Ведь не скажешь, что пиршество прошло в соответствии с задуманным планом, а его преосвященство не назовешь человеком, склонным прощать ошибки. Тело обнаружат в порту…»
Стук повторился — громкий, уверенный.
«Так стучат, когда требуют открыть, прежде чем дверь снесут с петель».
— Иду, иду! — крикнул он несколько осипшим голосом, вытаскивая себя из-за стола. — Уже иду!
Ухватив трость, Глокта доковылял до двери, набрал в грудь воздуха и отпер замок.
Это был не Иней и не Секутор. Но и не Гойл и не его уродцы практики. За дверью стоял совершенно неожиданный гость. Глокта изумленно поднял бровь и прислонился к дверному косяку.
— Майор Вест! Вот сюрприз!
Иногда старые друзья встречаются, и все немедленно становится в точности таким, как много лет назад. Дружба возобновляется, не тронутая временем, словно и не было никакого перерыва.
«Иногда, но не сейчас».
— Инквизитор Глокта, — пробормотал Вест неуверенно, неловко, смущенно. — Простите, что беспокою вас так поздно…
— Не стоит извиняться, — ответил Глокта с ледяной чопорностью.
Майор едва заметно поморщился.
— Могу я войти?
— Разумеется.
Глокта закрыл входную дверь и прохромал вслед за Вестом в столовую. Майор уселся в одно из кресел, Глокта в другое. Так они сидели какое-то время, глядели друг на друга и не говорили ни слова.
«Какого черта ему от меня надо, хоть в это время, хоть в какое угодно другое?»
Глокта рассматривал лицо старого друга в отблесках огня от камина и мерцании единственной свечки. Теперь он разглядел Веста получше и понял, что тот изменился.
«Он выглядит постаревшим».
Надо лбом майора виднелись залысины, на висках блестела седина. Его лицо стало бледным и худым, он осунулся.
«Выглядит обеспокоенным. Он измучен. Еле держится».
Вест оглядел жалкую комнату, жалкий огонь, жалкую мебель, бросил настороженный взгляд на Глокту и тут же опустил глаза. Он явно нервничал.
«Похоже, ему не по себе. Так и должно быть».
Вест, по-видимому, не был готов прервать молчание, так что Глокта взял это на себя.
— Итак, сколько же времени прошло, а? Не считая той ночи в городе… А ее едва ли стоит считать, не так ли?
Воспоминание о неудачной встрече на мгновение повисло в воздухе, словно неприличный звук. Затем Вест, откашлявшись, произнес:
— Девять лет.
— Девять лет… Подумать только. С тех пор как мы, два старых друга, стояли там на хребте и глядели вниз на реку. На мост и на всех этих гурков на другой стороне. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь, не правда ли? Девять лет. Я помню, как ты умолял меня не ходить туда, но я никого не слушал. Каким дураком я был, а? Воображал, будто я — наша последняя надежда. Воображал, что я непобедим.
— Ты нас спас в тот день. Спас целую армию.
— Правда? Как чудесно. Не сомневаюсь, если бы я умер тогда на мосту, сейчас повсюду стояли бы мои статуи. Жаль, что вышло по-другому, правда, жаль. Так было бы лучше для всех.
Вест сморщился и заерзал в кресле с еще более неловким видом, чем раньше.
— Потом я искал тебя… — промямлил он.
«Ты меня искал? Как чертовски благородно, мать твою! Настоящий друг. Правда, мне это мало помогло, когда меня тащили, ослепшего от боли, с ногой, изрубленной в фарш. И это только начало».
— Ты пришел не для того, чтобы вспоминать старые времена, Вест.
— Да… Да, правда. Я пришел по поводу моей сестры.
Глокта замер. Он ожидал чего угодно, только не этого.
— Арди?
— Да, Арди. Видишь ли, я скоро уезжаю в Инглию, и… Я надеялся, что ты присмотришь за ней, пока меня не будет. — Вест вскинул на него глаза. — Ты всегда умел обращаться с женщинами… Занд.
Глокта скорчил гримасу, услышав свое имя. Никто больше не называл его так.
«Никто, кроме моей матери».
— Ты всегда знал, что им сказать. Помнишь тех трех сестричек… как же их звали? Они на все были готовы для тебя! Каждая из них…
Вест улыбнулся, но Глокта не мог. Он все помнил, но воспоминания выцвели и поблекли.
«Это чужие воспоминания. Тот человек умер. Моя жизнь началась в Гуркхуле, в императорской тюрьме. То, что было дальше, я помню очень хорошо. Как я вернулся домой и, словно труп, лежал на кровати в темноте, ожидая друзей, а они не пришли. — Он посмотрел на Веста убийственно холодным взглядом. — Думаешь, меня можно подкупить честным лицом и разговорами о былых временах? Изображаешь брошенного пса, преданно вернувшегося домой? Ну уж нет! От тебя воняет, Вест. От тебя несет предательством. Вот это мои воспоминания».
Глокта медленно откинулся на спинку кресла.
— Занд дан Глокта, — пробормотал он, словно вспоминая давно позабытое имя. — Что с ним стало, как ты думаешь, Вест? Ты ведь помнишь его — твоего друга, блестящего юношу, красивого, гордого, бесстрашного? Имевшего магическое влияние на женщин. Всеми любимого и уважаемого, предназначенного для великих дел. Куда он делся?
Вест озадаченно смотрел на него, не зная, что ответить. Глокта резко наклонился к нему, раскинул руки по столу и оскалился, чтобы показать свой изуродованный рот.
— Он мертв! Он умер на том мосту! А что осталось? Долбаная развалина, носящая его имя! Хромая тень, таящаяся по углам! Искалеченный призрак, цепляющийся за жизнь, как запах мочи держится возле бродяги! У него нет друзей, у этого мерзкого вонючего урода, и он не хочет их иметь! Убирайся, Вест! Иди к своему Варузу, к своему Луфару, к остальным пустоголовым недоноскам! Здесь нет никого из твоих приятелей!
Губы Глокты дрожали, он брызгал слюной от отвращения. Он не знал, для кого он более мерзок, для Веста или для самого себя.
Майор заморгал. На его скулах тихо перекатывались желваки. Наконец он поднялся на ноги и пошел к выходу.
— Мне очень жаль, — проговорил он, обернувшись через плечо.
— Скажи мне! — вскричал Глокта, настигая его возле двери. — Я понимаю остальных: они держались меня, пока я мог быть им полезен, пока я шел в гору. Я всегда это понимал. Меня не удивило, что они не захотели иметь со мной ничего общего после моего возвращения. Но ты, Вест!.. Я считал, что ты другой, что ты лучше! Я всегда думал, что уж ты-то — хотя бы ты! — придешь навестить меня… — Глокта пожал плечами. — Видимо, я ошибался.
Он отвернулся и хмуро уставился в огонь, дожидаясь звука закрывающейся двери.
— Так она тебе не сказала? — спросил Вест.
Глокта снова повернулся.
— Кто?
— Твоя мать.
Глокта хмыкнул:
— Моя мать? Не сказала мне о чем?
— Я приходил. Дважды. Как только узнал, что ты вернулся, я сразу пошел к тебе. Твоя мать встретила меня у ворот вашего имения. Она сказала, что ты слишком болен, не можешь принимать посетителей и больше не хочешь иметь никаких дел с армией, а в особенности со мной. Через несколько месяцев я пришел еще раз. Я думал, что должен сделать для тебя хотя бы это. Но ко мне послали слугу, чтобы он выпроводил меня. Потом я услышал, что ты вступил в инквизицию и уехал в Инглию. И я выбросил тебя из головы… до тех пор, пока мы не встретились… тогда, ночью, в городе…
Вест умолк.
Прошло некоторое время, прежде чем его слова дошли до сознания Глокты. Когда это произошло, он осознал, что сидит с открытым ртом.
«Так просто. Никакого заговора. Никакой паутины предательства. — Он чуть не рассмеялся от идиотизма ситуации. — Моя мать выгнала его, а я был уверен, что ко мне никто не приходил. Мать всегда ненавидела Веста. Неподходящий друг, недостойный ее драгоценного сыночка. Разумеется, она винила его в том, что со мной произошло. Я должен был догадаться, но я был слишком занят — упивался своими страданиями и горечью. Слишком занят тем, что разыгрывал трагедию».
Глокта сглотнул.
— Ты приходил? — переспросил он.
Вест пожал плечами:
— Можешь мне не верить.
«Ну, хорошо. Что же мы теперь можем сделать, не считая того, что в следующий раз постараемся вести себя лучше?»
Глокта моргнул и набрал в грудь воздуха.
— Я, э-э… Я прошу прощения. Забудь о том, что я тебе сказал, если можешь. Пожалуйста. Сядь. Ты что-то говорил о своей сестре.
— Да. Да. О моей сестре. — Вест неловко пробирался обратно к своему креслу, глядя в пол; его лицо снова приобрело тревожное и виноватое выражение. — Мы скоро выступаем в Инглию, и я не знаю, когда вернусь… и вернусь ли вообще… У нее не останется в городе никого из друзей, и я… э-э… Кажется, ты видел ее, когда гостил у нас?
— Несомненно. Собственно, я видел ее недавно.
— Ты встречал ее?
— Да. В компании нашего общего друга капитана Луфара.
Вест побледнел пуще прежнего.
«Здесь есть что-то еще, о чем он не говорит».
Однако Глокта не хотел ляпнуть что-нибудь лишнее и потерять единственного друга сразу же после того, как их дружба возродилась. Он промолчал, и через мгновение майор продолжил:
— Жизнь… сурово с ней обошлась. Я мог бы сделать что-нибудь. Я должен был что-нибудь сделать.
Вест уставился горестным взглядом в стену, и по его лицу прошла безобразная судорога.
«Я знаю это чувство. Как оно мне знакомо! Отвращение к себе».
— Но я позволил другим вещам встать у меня на пути; я приложил все силы, чтобы забыть о ее бедах; я делал вид, будто все идет как надо. Сестра страдала, и винить в этом следует меня. — Он кашлянул, затем шумно сглотнул. Его губы задрожали, и он закрыл лицо руками. — Я буду виноват… если с ней что-нибудь случится…
Его плечи беззвучно затряслись, и Глокта поднял брови. Он, разумеется, привык к тому, что люди в его присутствии плачут…
«Но обычно мне приходится сначала показать им инструменты».
— Брось, Коллем, это не похоже на тебя. — Он неуверенно потянулся к Весту через стол, почти убрал руку обратно, но в конце концов все же неловко потрепал всхлипывающего друга по плечу. — Ты ошибался, но кто избежал этого? Ошибки уже в прошлом, их не изменить. Теперь ничего не вернешь, но можно постараться сделать лучше, а?
«Что? Неужели это говорю я? Инквизитор Глокта — утешитель страждущих?»
Однако Вест явно испытал облегчение. Он поднял голову, вытер нос и с надеждой воззрился на Глокту мокрыми глазами.
— Ты прав, конечно, ты прав! — воскликнул он. — Я должен возместить ущерб. Должен! Ты поможешь мне, Занд? Ты присмотришь за ней, пока меня не будет?
— Я сделаю для нее все, что смогу, Коллем, можешь на меня положиться. Когда-то я гордился тем, что называю тебя своим другом, и… Я снова буду гордиться этим.
Как ни странно, но Глокта ощутил, что его глаза наполняются слезами.
«Это я? Разве такое возможно? Инквизитор Глокта — преданный друг? Инквизитор Глокта — покровитель беззащитных девиц?»
Он едва не рассмеялся вслух при этой мысли. Надо же! Он никогда не думал об этом, но сейчас почувствовал, как это хорошо — снова иметь друга.
— Холлит, — произнес Глокта.
— Что?
— Те три сестрички. Их фамилия Холлит. — Он засмеялся про себя, радуясь возвращению воспоминаний. Они стали яснее, чем прежде. — Они были помешаны на фехтовании. Ужасно его любили. Может, их притягивал запах мужского пота?
— Да, кажется, именно тогда я и решил взять в руки шпагу. — Вест тоже рассмеялся, затем наморщил лоб, словно пытался поймать что-то, ускользающее из памяти. — Слушай, а как звали нашего квартирмейстера? Он питал страсть к младшенькой и сходил с ума от ревности. Черт побери, как же его звали? Такой толстый?
Это имя Глокта легко припомнил.
— Реус. Салем Реус, — подсказал он.
— Точно! Реус! Надо же, я совершенно о нем забыл! Реус! Он рассказывал истории, как никто другой. Мы порой всю ночь слушали его и покатывались со смеху! Интересно, что с ним стало?
Глокта мгновение помолчал.
— Кажется, он ушел из армии… стал купцом или вроде того. — Инквизитор махнул рукой. — Я слышал, он перебрался на север.
Карлеон выглядел совсем не так, как его запомнил Ищейка. Правда, он запомнил его горящим. Эти картины остаются в памяти надолго: разрушенные крыши, разбитые окна, толпы воинов, опьяненных болью и победой… ну и вином, конечно… Грабежи, убийство, поджоги, все прочие неблаговидные дела. Женщины рыдают, мужчины кричат, воздух наполнен дымом и страхом. В общем, хаос и разрушение, и они с Логеном в самом центре событий.
Бетод потушил пожары и сделал город своим. Въехал в него и начал отстраивать Карлеон заново. Дело не сильно продвинулось к тому моменту, когда Логена, Ищейку и остальных вышвырнули вон, но теперь город очень изменился. Он стал вдвое больше прежнего, занял весь холм и склон, спускающийся к реке. Больше Уфриса. Больше любого из городов, какие Ищейка когда-либо видел. Оттуда, где он находился, из гущи деревьев с другой стороны долины, нельзя было увидеть людей, но их должно быть ужасно много. Три новые дороги расходились от ворот. Два больших новых моста. Повсюду новые дома, большие на месте прежних маленьких. Множество домов — каменные, с крытыми сланцем крышами, а некоторые окна даже застеклены.
— Они время зря не теряли, — заметил Тридуба.
— Новые стены, — сказал Молчун.
— Их тут полно, — отозвался Ищейка.
Стены были повсюду. Одна проходила по периметру, с башнями, с широким рвом вдоль нее. Еще одна, даже мощнее первой, окружала вершину холма, где с давних пор стоял замок Скарлинга. Громадина. Ищейка не мог представить себе, где они нашли столько камня, чтобы выстроить ее.
— Черт меня подери, это самая большая стена, какую я видел, — сказал он.
Тридуба покачал головой.
— Мне это не нравится. Если Форли схватят, мы никогда не сможем вытащить его оттуда.
— Если Форли схватят, вождь, нас останется пятеро, и нас будут искать. Он-то ни для кого не представляет угрозы, а вот мы представляем. Вытаскивать его — это самая последняя из наших забот. Он-то уж вывернется, как обычно. Скорее всего, он переживет нас всех.
— Я бы не удивился, — пробормотал Тридуба. — У нас опасная работа.
Они скользнули обратно в кустарник и вернулись в лагерь. Там их ждал Черный Доу, и выглядел он еще более раздраженно, чем обычно. Тул Дуру тоже был здесь, он зашивал дыру на своей куртке: держал огромными толстыми пальцами иголку и морщился от старания совладать с маленьким кусочком металла. Форли сидел рядом с ним и глядел вверх, на небо сквозь листву.
— Ну, как самочувствие, Форли? — спросил Ищейка.
— Не очень. Но иногда нужно бояться, чтобы стать отважным.
Ищейка ухмыльнулся:
— Да, и я такое слышал. Тогда мы с тобой герои, а?
— Точно, — ответил Форли и ухмыльнулся в ответ.
Тридуба был чрезвычайно озабочен.
— Ты уверен, Форли? — спрашивал он. — Уверен, что хочешь пойти туда? А если обратного пути не будет, несмотря на все твое красноречие?
— Я уверен. Даже если я наложу в штаны, все равно пойду. Там от меня больше пользы, чем здесь. Нужно предупредить их про шанка. Ты сам знаешь, вождь. Кто это сделает, если не я?
Командир склонил голову — медленно-медленно, словно заходящее солнце. Как обычно, он выждал свою минуту.
— Ладно. Хорошо. Скажи им, что я жду тебя здесь, возле старого моста. Скажи, что я один. Это на случай, если Бетод не обрадуется тебе, понимаешь?
— Я понял. Ты здесь один, Тридуба. Обратно через горы сумели перейти только мы двое.
Теперь все бойцы собрались вокруг, и Форли с улыбкой оглядел их.
— Ну, парни, все было здорово, правда?
— Заткнись, Слабейший, — хмуро сказал Доу. — Бетод ничего не имеет против тебя. Ты вернешься.
— Ну все равно. Если вдруг не вернусь — все было здорово.
Ищейка кивнул ему, ощущая неловкость. Вокруг были привычные лица, грязные и покрытые шрамами, но еще более угрюмые. Никому не хотелось подвергать опасности одного из своих, но Форли был прав: кто-то должен сделать это, а он подходит для такого лучше других. Иногда слабость — более надежный щит, чем сила, подумал Ищейка. Бетод — злобный ублюдок, но он неглуп. Шанка приближаются, и его необходимо известить. Надо надеяться, что он будет благодарен за предупреждение.
Они прошли вместе до края леса и выглянули наружу, на тропу. Она пересекала старый мост и, извиваясь, спускалась вниз, в долину. Отсюда — к вратам Карлеона. В крепость Бетода.
Форли глубоко вздохнул, и Ищейка хлопнул его по плечу.
— Ну, удачи тебе, Форли! Удачи!
— И тебе тоже. — Слабейший на мгновение стиснул руку Ищейки. — И всем вам, ребята.
Он повернулся и зашагал прочь по направлению к мосту, высоко подняв голову.
— Удачи, Форли! — заорал ему вслед Черный Доу, к всеобщему удивлению.
Слабейший остановился на вершине моста, обернулся и немного постоял, широко улыбаясь товарищам. Потом скрылся из виду.
Тридуба вздохнул.
— Оружие, — приказал он. — На тот случай, если Бетод не захочет прислушаться к здравому смыслу. И ждите сигнала, ладно?
Они долго ждали здесь, наверху, среди листвы, тихо и неподвижно, глядя вниз на новые стены города. Ищейка лежал на брюхе, приготовив лук, наблюдал, выжидал и гадал, как там дела у Форли. Время тянулось долго. Потом он увидел их: из ближайших ворот выехали всадники. Они пересекли реку по одному из новых мостов, а позади них двигалась повозка. Ищейка не понимал, зачем она им понадобилась, и это ему совсем не нравилось. Форли не было видно, и Ищейка не мог решить, хорошо это или плохо.
Они приближались быстро, пришпоривая лошадей — вверх по краю долины, по крутой тропе, по направлению к деревьям и старому каменному мосту через ручей. Прямо на Ищейку. Он слышал, как стучат по грязи копыта. Они уже так близко, что можно сосчитать их и хорошенько рассмотреть. Копья, щиты и хорошие доспехи. Шлемы и кольчуги. Десять всадников и еще двое в повозке, по обе стороны от возницы, с какими-то штуковинами, похожими на маленькие луки, приделанные к деревянным брускам. Ищейка не знал, что это такое, а ему не нравилось чего-либо не знать. Он предпочитал преподносить сюрпризы сам.
Извиваясь, он прополз на брюхе обратно сквозь кусты, прошлепал по ручью и поспешил к опушке леса, откуда открывался хороший вид на старый мост. Тридуба, Тул и Доу стояли возле ближайшего к Ищейке конца моста, и он махнул им рукой. Молчуна не было видно — скорее всего, тот находился где-то между деревьев с другой стороны. Ищейка сделал знак рукой: «всадники»; поднял вверх сжатый кулак: «десять»; приложил раскрытую ладонь к груди: «доспехи».
Доу вытащил меч и секиру и побежал к груде каменных глыб, наваленных на склоне высоко над мостом. Он пригибался к земле и двигался бесшумно. Тул скользнул с берега в ручей (в том месте глубина была по колено) и распластал свое огромное тело по дальней стороне каменной арки моста, подняв длинный меч над водой. Ищейке стало малость не по себе: Тул очень хорошо просматривался отсюда. Однако всадники никак не смогут его заметить, если поедут прямо, не сворачивая с тропы. Они думают, что их ждет только один человек, и вряд ли станут слишком осторожничать. Ищейка очень на это надеялся. А если, черт побери, они все же не пожалеют времени на проверку, это будет полный провал.
Ищейка видел, как Тридуба пристегнул щит к руке, вытащил меч, вытянул шею и замер, перекрыв тропу с ближней стороны моста. Он выглядел так, словно был один на целом свете.
Стук копыт и громыхание колес повозки за деревьями приближались. Ищейка вытащил несколько стрел и воткнул их в землю наконечниками вниз, чтобы быстрее выхватить. Он старался побороть страх. Его пальцы дрожали, но это ничего не значило. Они сработают как надо, когда придет время.
— Жди сигнала, — шептал он сам себе. — Жди сигнала.
Он взял одну стрелу и наполовину натянул тетиву, прицелившись вниз, в направлении моста. Будь он проклят, но ему ужасно хотелось отлить.
Над выгибом моста показалось острие первого копья, за ним другие. Качающиеся шлемы, кольчужные груди, лошадиные морды — мало-помалу всадники въезжали на мост. Позади катилась повозка с возницей и двумя странными пассажирами, влекомая большим лохматым тяжеловозом.
Первый из всадников уже заметил на мосту Тридуба и пришпорил лошадь. Ищейка вздохнул свободнее, когда остальные зарысили вслед за первым, сбившись в кучу, в явном нетерпении стремясь к цели. Значит, Форли сказал все, как условились, и люди Бетода ожидали здесь лишь одного. Ищейка видел, как из-под замшелой арки выглядывает Тул, пытаясь рассмотреть скачущих над ним лошадей. Мертвые, как же трясутся руки! Ищейка боялся, что нечаянно спустит не до конца натянутую тетиву и испортит все дело.
Повозка остановилась на том берегу. Двое людей, ехавших рядом с возницей, встали и направили свои странные луки на Тридуба. Ищейка тщательно прицелился в одного из лучников. Большая часть всадников уже въехала на мост, их кони беспокойно шарахались в стороны, недовольные тем, что оказались в такой тесноте. Первый всадник остановил коня перед Тридуба и направив на противника копье. Старый воин, однако, не отступил ни на шаг. Кто угодно, только не он. Он лишь глядел вверх, хмурил брови и не позволял всадникам объехать себя, так что все они плотно сгрудились на мосту.
— Ну-ка, ну-ка, — послышался голос предводителя всадников. — Рудда Тридуба! Мы думали, ты давно помер, старина.
Ищейка узнал этот голос: один из самых старых карлов Бетода. Дело-Дрянь, так его звали.
— Да нет, во мне еще осталось силенок на пару хороших драк, — отвечал Тридуба, по-прежнему не двигаясь с места.
Дело-Дрянь огляделся по сторонам и всмотрелся в кромку леса. У него хватало ума понять, что он занял плохую позицию, но не хватало осторожности.
— А где остальные из вашей шайки? Где этот пердун Доу, а?
Тридуба пожал плечами.
— Здесь только я.
— Вернулся в грязь? — Ищейка представил себе, как Дело-Дрянь ухмыляется из-под шлема. — Жаль, жаль. Я-то надеялся сам прикончить гадину.
Ищейка поморщился, почти уверенный, что Доу вылетит из-за камней сразу после этих слов, но тот не показывался. Пока рано. В кои-то веки он ждал сигнала.
— Где Бетод? — спросил Тридуба.
— Король не выйдет из дворца ради встречи с такими, как ты! К тому же он сейчас в Инглии, надирает задницы союзникам. В его отсутствие все решает принц Кальдер.
Тридуба фыркнул:
— Кальдер теперь принц? Я помню, как он сосал мамкину титьку. У него даже это плохо получалось.
— С тех пор многое изменилось, старина. Очень многое.
Мертвые, Ищейке жутко хотелось, чтобы все началось так или иначе. Он едва сдерживался, чтоб не обмочиться. «Жди сигнала», — беззвучно шептал он себе, просто чтобы как-то справиться с руками.
— Плоскоголовые повсюду, — говорил Тридуба. — Следующим летом они двинутся на юг, а может быть, и раньше. Надо что-то делать.
— Хорошо. Почему бы тогда тебе не отправиться с нами? Предупредишь Кальдера лично. Мы взяли повозку, специально для тебя. Человеку твоего возраста не подобает ходить пешком.
При этих словах несколько всадников рассмеялись, но Тридуба не присоединился к ним.
— Где Форли? — пророкотал он. — Где Слабейший?
Раздались новые смешки.
— О, он недалеко, — ответил Дело-Дрянь. — Совсем рядом. Почему бы тебе не залезть в повозку? Мы доставим тебя прямо к нему. А потом сядем в кружок и поговорим о плоскоголовых, тихо и мирно.
Ищейке это не нравилось. Очень не нравилось. У него появилось плохое предчувствие.
— Ты держишь меня за полного дурака, — сказал Тридуба. — Я никуда не двинусь, пока не увижу Форли.
Дело-Дрянь нахмурился.
— В твоем положении не приходится выбирать, что ты будешь делать, а что нет. Может, когда-то ты был большим человеком, но теперь ты меньше чем ничто, и здесь нечего спорить. А теперь отдай мне меч и полезай, черт побери, в повозку, пока я не потерял терпение!
Он снова попытался двинуть лошадь вперед, но Тридуба не шелохнулся.
— Где Форли? — повторил он. — Либо я услышу ясный ответ, либо увижу твои кишки!
Дело-Дрянь ухмыльнулся через плечо своим соратникам, и они ухмыльнулись в ответ.
— Ну хорошо, старина, раз ты так настаиваешь… Кальдер хотел, чтобы мы подождали с этим, но мне хочется посмотреть на твое лицо. Слабейший в повозке. По крайней мере, большая его часть.
Он улыбнулся и уронил что-то с седла на землю. Холщовый мешок. Ищейка уже догадался, что внутри. Мешок ударился о землю у ног Тридуба. То, что было в нем, выкатилось наружу, и по лицу вождя Ищейка понял, что его догадка верна. Там была голова Форли.
Тут-то все и началось. Черт с ним, с сигналом. Первая стрела Ищейки вонзилась человеку в повозке прямо в грудь, тот вскрикнул и упал в кузов, заодно свалив и возницу. Хороший выстрел, но не время думать об этом — Ищейка уже нащупывал следующую стрелу и вопил во всю глотку. Он даже не осознавал, какие слова кричал — просто кричал. Молчун, очевидно, тоже начал стрельбу, потому что один из карлов на мосту вскрикнул и упал с лошади прямо в воду.
Тридуба пригнулся, закрывшись щитом, и отступал от Дела-Дрянь. Тот колол противника копьем и одновременно пришпоривал лошадь, чтобы спрыгнуть с моста на тропу. Всадник из-за его спины протиснулся вперед, желая поскорее оказаться на берегу, и подъехал совсем близко к груде камней.
— Сраные ублюдки! — Доу выскочил из-за камней над его головой и налетел на всадника.
Они сцепились и покатились по склону, но Ищейка видел, что Доу взял верх. Его секира пару раз резко поднялась и опустилась. Еще один враг повержен.
Вторая стрела Ищейки пролетела мимо цели — он слишком разошелся, крича во все горло, — но вонзилась в круп одной из лошадей. Это обернулось неожиданной удачей. Лошадь приня-лась брыкаться и метаться, и вскоре все кони на мосту ржали, теснили друг друга, а всадники ругались и беспорядочно махали копьями. Шум и сумятица усиливались.
Внезапно кровь брызнула во все стороны и тело всадника, замыкавшего колонну, распалось пополам — это Грозовая Туча выбрался из ручья и напал на противника с тыла. Никакой доспех не выдержал бы его удара. Великан взревел и вновь взмахнул над головой громадной полосой окровавленного металла. Следующий в очереди успел подставить щит, но напрасно: клинок прорубил его, раскроил воину голову и выбил всадника из седла. Удар был так силен, что свалил на землю и коня.
Один из всадников успел развернуть своего скакуна и теперь поднимал копье, чтобы поразить Тула сбоку. Но он не успел сделать это, ахнул и дернулся, сгибаясь пополам. Ищейка увидел перья, торчащие из его бока: должно быть, стрела Молчуна. Раненый свалился с седла, его нога застряла в стремени, и он повис, раскачиваясь. Он кряхтел и стонал, пытался выбраться, но его лошадь металась вместе с остальными, заставляя его болтаться вверх ногами и биться головой о мост. Всадник выронил копье в ручей, попытался втащить себя в седло, но тут лошадь врезала ему копытом по плечу, и удар высвободил его. Он упал прямо под копыта. Ищейка больше не смотрел на него.
В повозке еще оставался второй стрелок. Он уже оправился от потрясения и теперь целился из своего маленького лука в Тридуба, прикрывавшегося щитом. Ищейка выстрелил первым, но поторопился. Стрела прошла мимо, ударила в плечо возницу, как раз выбравшегося из кузова, и снова повалила его назад.
Странный лук тренькнул, и Тридуба резко дернулся за своим щитом. Ищейка сначала испугался, но потом увидел, что стрела расколола плотное дерево и прошла насквозь, но все же застряла, чуть-чуть не дойдя до лица Тридуба. Она торчала в щите — оперение с одной стороны, наконечник с другой.
«Опасная штука этот маленький лук», — подумал Ищейка.
Он услышал рев Тула и увидел, как еще один всадник полетел в ручей. Другой свалился с коня со стрелой Молчуна в спине. Доу повернулся и подрубил мечом задние ноги лошади, на которой сидел Дело-Дрянь; она споткнулась и рухнула вместе с наездником. Оставались еще двое, но они попали в западню: Доу и Тридуба с одной стороны, Тул с другой, на мосту слишком тесно от испуганных неуправляемых лошадей, нельзя развернуться и что-то предпринять. Участь последних всадников решил скрывавшийся за деревьями Молчун: он быстро и безжалостно перестрелял их.
Человек с луком попытался сбежать. Он отшвырнул деревянный брусок и спрыгнул с повозки. На этот раз Ищейка тщательно прицелился, и стрела попала лучнику прямо между лопаток, так что он упал лицом вниз, успев сделать лишь нескольких шагов. Он попытался ползти, но не смог далеко уйти. Возница снова показался из повозки, стеная и хватаясь за стрелу в плече. Обычно Ищейка не добивал раненых, но сегодня решил сделать исключение. Он выстрелил вознице прямо в рот, и все было кончено.
Ищейка заметил всадника, хромающего прочь со стрелой Молчуна в ноге, и направил на него последнюю стрелу. Однако Тридуба первым добрался до врага и проткнул его насквозь, ударив мечом в спину. Еще один зашевелился, пытаясь подняться на колени, и Ищейка прицелился в него. Но Доу сделал шаг вперед и одним ударом отрубил противнику голову. Все вокруг было залито кровью. Лошади по-прежнему теснились на мосту, с жалобным ржанием оскальзывались на окровавленных камнях.
Теперь Ищейка видел и Дело-Дрянь — последнего, кто остался на ногах. Видимо, он потерял шлем при падении с лошади. Дело-Дрянь барахтался в ручье, стоя на четвереньках, ему мешали тяжелые доспехи. Он бросил щит и копье, чтобы выиграть время для бегства, но не осознал, что бежит прямо на Ищейку.
— Возьмите его живым! — заорал Тридуба.
Тул пустился бежать по одному берегу, но двигался медленно, скользя и зарываясь ногами в грязь, развороченную повозкой.
— Возьмите его живым!
Доу тоже бросился в погоню, шлепая по воде и ругаясь. Дело-Дрянь был уже близко. Ищейка слышал, как он всхлипывает от страха, пробираясь вниз по руслу ручья.
— А-а! — взвыл Дело-Дрянь, когда стрела Ищейки ужалила его в ногу, как раз под нижним краем кольчуги. Он завалился набок, кровь из раны окрасила мутную воду. Потом он попытался выползти на влажный дерн.
— Так его, Ищейка! — воскликнул Тридуба. — Живым!
Ищейка выскользнул из-за деревьев на берег и бросился в воду. Он держал нож наготове. Тул и Доу по-прежнему немного отставали, но спешили к нему. Дело-Дрянь катался в грязи, его лицо было перекошено от боли, стрела торчала в ноге. Он поднял вверх руки:
— Хорошо, хорошо, я гргл…
— Что? — спросил Ищейка, глядя на него сверху вниз.
— Гргл… — повторил тот с изумленным выражением лица, схватившись рукой за шею.
Кровь лилась потоком между его пальцами, заливая грудь мокрой кольчуги.
Доу наконец добрался до них, встал рядом и посмотрел вниз.
— Ну что ж, вот и конец им всем, — произнес он.
— На кой черт ты это сделал? — проорал Тридуба, подбегая к ним.
— А? — переспросил Ищейка. Потом опустил взгляд на свой нож. Тот был весь в крови. — А-а.
Только теперь он понял, что сам перерезал глотку Делу-Дрянь.
— Мы бы расспросили его! — сказал Тридуба. — Он мог отнести послание Кальдеру, рассказать ему, кто это сделал и почему!
— Проснись, вождь, — буркнул Тул Дуру, уже вытиравший свой меч. — Никто больше дерьма не даст за эти старые обычаи. Да они и так вот-вот начнут на нас охоту. Нет смысла давать им узнать больше, чем они уже знают.
Доу хлопнул Ищейку по плечу:
— Ты правильно сделал. Для послания вполне сгодится и голова этого ублюдка.
Ищейка сомневался, что одобрение Доу — именно то, чего ему не хватало, но было уже поздновато. Доу в два удара отделил голову Дела-Дрянь от тела и понес, держа за волосы и помахивая ею так небрежно и беззаботно, словно это был мешок с репой. По пути он прихватил из ручья копье и принялся выбирать место себе по вкусу.
— Все нынче не так, как раньше, — пробормотал Тридуба и зашагал по берегу к Молчуну. Тот уже осматривал трупы.
Ищейка последовал за ним. Доу тем временем насадил голову Дела-Дрянь на копье, воткнул тупой конец в землю, подбоченился и отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой. Он слегка наклонил древко вправо, потом снова влево, пока оно не встало строго вертикально. Доу ухмыльнулся Ищейке.
— То, что надо, — сказал он.
— Что теперь, вождь? — спросил Тул. — Что теперь?
Тридуба нагнулся над ручьем и мыл окровавленные руки.
— Что будем делать дальше? — произнес Доу.
Командир медленно выпрямился и вытер руки о куртку, выдерживая свою минуту на размышление.
— Пойдем на юг, — ответил он. — Похороним Форли по дороге. Возьмем этих лошадей — они все равно пойдут за нами — и двинемся на юг. Тул, распряги-ка тяжеловоза, он единственный сможет тебя выдержать.
— На юг? — в недоумении переспросил Грозовая Туча. — Куда на юг?
— В Инглию.
— В Инглию? — повторил Ищейка, и он знал, что они все думают одно и то же. — Но зачем? Разве там сейчас не воюют?
— Конечно воюют. Именно поэтому я и собираюсь туда идти.
Доу нахмурился:
— А мы? Что мы имеем против Союза?
— Да нет же, дурень, — отозвался Тридуба. — Я собираюсь драться вместе с ними.
— Вместе с Союзом? — удивился Тул, кривя губу. — С этими девчонками? Будь я проклят! Это не наша драка, вождь!
— Отныне любая драка с Бетодом — моя драка. Я намерен своими глазами увидеть, как с ним будет покончено.
Если подумать, Ищейка еще ни разу не видел, чтобы Тридуба изменил принятое решение. Ни разу.
— Кто со мной? — спросил Тридуба.
Они все были с ним. Как же иначе?
Шел дождь. Мелкий дождь, пропитавший сыростью весь мир. «Мягкий, как девичий поцелуй» — так говорили, хотя Ищейка едва ли мог вспомнить, что это такое. Дождь… Почему-то казалось, что для этого дела погода подходящая. Доу уже набросал холмик и теперь, шмыгая носом, зарывал лопату в землю рядом с могилой. Она была далеко от дороги, очень далеко. Они не хотели, чтобы кто-нибудь нашел ее и откопал Форли. Пятеро бойцов — теперь лишь пятеро — собрались вокруг могилы, глядя вниз. Много времени прошло с тех пор, когда они в последний раз хоронили кого-то из своих. Конечно, шанка добрались до Логена, это случилось не так давно, но они не нашли тело. Сейчас в их команде стало меньше лишь на одного, но Ищейка чувствовал, что не хватает очень многого.
Тридуба насупился и молча обдумывал, что сказать. Хорошо, что именно он стал вождем и должен сейчас подбирать слова. Ищейка сомневался, что сумел бы выудить из себя хоть одно. Наконец Тридуба заговорил — так медленно, как свет угасает на закате.
— Он был слабым — тот, кто лежит здесь. Слабейший, это точно. Так его и звали. Шутка ли, называть человека Слабейшим? Самый плохой боец, какого смогли найти, чтобы сдаться Девятипалому. Слабый боец, здесь не поспоришь, но я скажу: сильное сердце!
— Точно, — кивнул Молчун.
— Сильное сердце, — повторил Тул Дуру.
— Сильнейшее, — пробормотал Ищейка, чувствуя комок в горле.
Тридуба кивнул и продолжил:
— Нужно иметь крепкий костяк, чтобы встретить смерть так, как он ее встретил. Встать и пойти ей навстречу, не жалуясь. Самому просить о ней. И не ради себя — ради других, ради тех, кого он даже не знал. — Тридуба стиснул зубы и немного помолчал, глядя в землю. Они все молчали. — Вот и все, что я хочу сказать. Возвращайся в грязь, Форли. Мы стали беднее, а земля богаче с тобой.
Доу встал на колени и положил руку на свеженасыпанный холмик.
— Возвращайся в грязь, — проговорил он.
Ищейке на миг показалось, что с носа Доу капнула слеза. Нет, должно быть, просто дождь — это ведь Черный Доу. Он встал и пошел прочь с опущенной головой, и остальные последовали за ним. Один за другим они направились к своим лошадям.
— Прощай, Форли, — произнес Ищейка. — Больше нет страха.
Ему подумалось, что теперь он будет главным трусом в отряде.
Джезаль хмурился. Арди опаздывала. Она никогда не опаздывала прежде. Когда он приходил, она всегда была на месте, какое бы место они ни назначили. Ему совсем не нравилось, что он должен ее ждать. Ему приходилось ждать ее писем, и это само по себе раздражало. Но стоять здесь, как идиот… Он и без того чувствовал себя рабом, а теперь и подавно.
Он угрюмо взглянул на серое небо: оттуда сыпались редкие капли дождя, под стать настроению Джезаля. Время от времени капля крошечным булавочным уколом падала на лицо. Он смотрел, как дождь рисует круги на серой поверхности озера, бледными штрихами ложится на зелень деревьев, на серые здания. Темный силуэт Дома Делателя виднелся сквозь дымку. На него Джезаль посмотрел с особенным неудовольствием.
Теперь он не знал, что и думать о Доме. Все случившееся там походило на лихорадочный кошмар, и Джезаль решил просто не думать о нем — сделать вид, что вообще ничего не было. Возможно, он бы преуспел в этом, но треклятая штуковина постоянно попадалась на глаза, стоило только выйти за дверь. Она напоминала о том, что мир полон неразгаданных загадок, скрытых под тонким верхним слоем бытия.
— Пропади все пропадом, — пробормотал Джезаль. — И этот сумасшедший Байяз тоже.
Он хмуро посмотрел на сырые лужайки. Дождь выгнал людей из парка, и сейчас здесь было пусто как никогда. Лишь два или три мрачных человека безучастно сидели на скамейках, погруженные в свои горестные думы, да несколько прохожих спешили по аллее неизвестно откуда незнамо куда. Одна из фигур, закутанная в длинный плащ, шла прямо к Джезалю.
Его настроение мгновенно изменилось. Это Арди, он узнал ее! Ее капюшон был низко опущен, закрывая лицо. Погода стояла холодная и ветреная, но такой костюм все же выглядел слишком драматично. Ведь Арди не из тех, кого пугают капли дождя. Так или иначе, Джезаль был страшно рад ее видеть. Сияя улыбкой, он поспешил вперед. Затем, когда их разделяло лишь несколько шагов, она откинула капюшон.
Джезаль ахнул, охваченный ужасом. Ее лицо покрывали огромные багровые кровоподтеки: на шее, вокруг глаза, в углу рта! Мгновение он стоял неподвижно, по-дурацки желая, чтобы избили его, а не ее. Тогда было бы не так больно. Он осознал, что его рука прижата ко рту, а глаза стали круглыми, как у впечатлительной маленькой девочки при виде паука, но он ничего не мог с собой поделать.
Арди сердито взглянула на него:
— Что? Ты никогда прежде не видел синяков?
— Э-э, видел, конечно, но… С тобой все в порядке?
— Конечно все в порядке! — Она обогнула его и пошла дальше по дорожке. Ему пришлось поспешить, чтобы не отстать. — Это ерунда. Упала, вот и все. Я неуклюжая дура. Всегда была такой. Всю жизнь.
Ему показалось, что она произнесла это с горечью.
— Я могу что-то для тебя сделать?
— А что ты можешь сделать? Поцеловать, чтобы поскорее зажило?
Если бы они были наедине, он бы решился попробовать, но ее нахмуренные брови подсказывали, как она относится к подобной идее. Странно — синяки должны были показаться Джезалю отталкивающими, однако не показались. Ничуть. Наоборот, он ощущал всепоглощающую потребность обнять ее, погладить по голове, прошептать что-то утешительное. Трогательно, ничего не скажешь! Возможно, в ответ она бы дала ему пощечину. И эта пощечина, возможно, была бы заслуженной. Она не нуждалась в его помощи. Кроме того, вокруг были люди, черт бы их побрал. Чужие глаза повсюду. Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает. Эта мысль заставила его сильно занервничать.
— Арди… а это не опасно? То есть, ну, ты понимаешь — вдруг твой брат…
Она фыркнула:
— Забудь о нем. Он ничего не сделает. Я сказала ему, чтобы он не совал нос в мои дела.
Джезаль невольно улыбнулся. Он представлял себе, какая это забавная сцена.
— Кроме того, я слышала, что вы все отправляетесь в Инглию со следующим приливом. А я не могу позволить тебе уехать не попрощавшись, правда?
— Я бы никогда так не поступил! — воскликнул он, снова объятый ужасом. Ему было больно слышать, как она говорит о прощании. — То есть я бы скорее дал им уплыть без меня, чем так поступил!
— Хм.
Какое-то время они оба шли вокруг озера, не отрывая глаз от гравия дорожки. Это не походило на то горько-сладкое прощание, которое он вообразил заранее. На деле оно вышло просто горькое. Они шли между стволов старых ив, полоскавших ветви в воде. Это был уединенный уголок, скрытый от любопытных глаз. Вряд ли удастся найти лучшее место для того, что он хотел сказать. Джезаль искоса посмотрел на нее и набрал в грудь воздуха.
— Арди… э-э… я не знаю, долго ли продлится война… Понимаешь, дело может затянуться на несколько месяцев… — Он пожевал верхнюю губу. Все получалось совсем не так, как он надеялся. Он репетировал свою речь перед зеркалом раз двадцать, пока в точности не добился необходимого выражения лица: серьезного, доверительного, слегка заискивающего. Теперь, однако, слова вырывались с глупой поспешностью. — Я надеюсь… то есть, может быть… ты будешь меня ждать?
— Осмелюсь предположить, что я никуда отсюда не денусь. Останусь здесь, мне больше нечего делать. Но не беспокойся, в Инглии у тебя будет много других забот — война, честь, слава и все такое прочее. Ты быстро забудешь обо мне.
— Нет! — вскричал он и схватил ее за руку. — Нет, никогда!
Он быстро убрал руку, пока никто ничего не заметил. По крайней мере, теперь Арди смотрела на него, несколько удивленная тем, насколько страстной была его реакция. Сам он удивился гораздо больше.
Джезаль глядел на нее сверху вниз. Несомненно, симпатичная девушка, однако слишком темноволосая, слишком загорелая — и слишком умная; одетая просто, без всяких украшений, да еще с огромным безобразным синяком на лице. Едва ли она могла стать предметом оживленного обсуждения в офицерской столовой. Почему же она казалась Джезалю самой восхитительной женщиной в мире? Принцесса Тереза рядом с ней выглядела немытой собачонкой.
Все умные слова вылетели из головы Джезаля, и он заговорил, не думая, глядя прямо в ее глаза. Может быть, именно это и есть искренность.
— Послушай, Арди, я знаю, что ты считаешь меня ослом, и… Ну, может быть, я такой и есть, но я не собираюсь всегда им оставаться. Не знаю, зачем ты посмотрела на меня, я вообще не особенно много знаю о таких вещах, но я… я все время думаю о тебе. Я не думаю почти ни о чем другом в последнее время. — Он набрал в грудь еще воздуха. — Мне кажется… — Он снова оглянулся по сторонам и убедился, что никто на них не смотрит. — Мне кажется, я люблю тебя!
Арди разразилась хохотом.
— Ты действительно осел, — сказала она.
Отчаяние. Он был раздавлен. Он едва мог дышать от разочарования. Его лицо исказилось, голова поникла, он уставился в землю. В глазах стояли слезы. Настоящие слезы. Он был жалок.
— Однако я буду тебя ждать.
Счастье. Оно набухло в груди и вырвалось наружу коротким девчоночьим всхлипом. Он чувствовал беспомощность. Даже смешно — какую власть над ним она имела. Разница между горем и радостью заключена в одном ее слове.
Арди снова рассмеялась:
— Посмотри на себя, дурачок. — Она подняла руку, коснулась его лица, вытерла большим пальцем слезу с его щеки. — Я буду ждать, — повторила она и улыбнулась ему.
Эта ее кривоватая улыбка…
Люди исчезли, исчез парк, город, весь мир. Джезаль бесконечно долго смотрел сверху вниз на лицо Арди. Он пытался запечатлеть в памяти каждую ее черту. У него было необъяснимое ощущение, что память об этой улыбке поможет ему преодолеть многие испытания.
В порту кипела деятельность, необычайно бурная даже для порта. Пристани кишели народом, воздух звенел и дрожал от гомона. Солдаты, снаряжение и припасы бесконечным потоком текли по шатким сходням вверх на палубы. Несли ящики, катили бочонки, затаскивали и заталкивали на борт сотни лошадей с выкаченными глазами и пеной на губах. Люди с кряхтением налегали на мокрые веревки, наваливались на балки, громко пере-кликались под моросящим дождем, скользили ногами по мокрым палубам и метались взад-вперед в грандиозном столпотворении.
Повсюду люди обнимались, целовались, махали руками. Жены прощались с мужьями, матери — с сыновьями, дети — с родителями. Все вымокли под дождем. Кто-то пытался сделать мужественное лицо, кто-то плакал и стенал. Другие оставались спокойны: это были зрители, пришедшие поглазеть на всеобщее безумие.
Все это не имело никакого значения для Джезаля, стоявшего у перил на палубе корабля, который должен был увезти его в Инглию. Джезаль погрузился в глубочайшее уныние, из носа его текло, намокшие волосы липли к черепу. Арди здесь не было, и все же она была повсюду. В шуме толпы ему слышался ее голос, выкликавший его имя. То и дело ему мерещился ее силуэт — она смотрела на Джезаля, и дыхание прерывалось в его груди. Он улыбался, поднимал руку, собирался помахать ей, и тут же понимал, что это не она. Другая темноволосая женщина улыбалась другому солдату. Плечи Джезаля снова опускались; с каждым разом разочарование становилось горше.
Теперь он понимал, что совершил ужасную ошибку. За каким чертом ему понадобилось просить ее, чтобы она его ждала? Чего ей ждать? Без сомнений, Джезаль на ней не женится. Это просто невозможно. Но при одной мысли о том, что она может посмотреть на другого мужчину, у него сжимался желудок. Он попал в отчаянное положение.
Любовь. Ему отчаянно не хотелось этого признавать, но, по-видимому, это была именно она. Он всегда с презрением относился к ней. Дурацкое слово. Подходит для плохих поэтов, которым не о чем больше строчить, и глупых женщин, которым не о чем поболтать. Джезаль считал это сказками для детей, ведь в реальном мире отношения между мужчинами и женщинами сводятся к постели и деньгам. А теперь вот, посмотрите на него: по уши увяз в кошмарном болоте страха и вины, вожделения и смятения, потери и страдания. Любовь. Что за проклятие!
— Хотел бы я увидеть Арди, — с тоской проговорил вдруг Каспа.
Джезаль резко обернулся и уставился на него:
— Что? Что ты сказал?
— Ну, там есть на что посмотреть, вот и все, — ответил лейтенант, поднимая вверх обе руки. После той карточной игры все обращались с Луфаром осторожно, словно он мог взорваться в любой момент.
Джезаль угрюмо повернулся обратно к толпе. Внизу на пристани наблюдалась какая-то суматоха. Одинокий всадник прокладывал себе дорогу сквозь царящий вокруг хаос, пришпоривая взмыленную лошадь, и сопровождал свое движение криками:
— Разойдись!
Даже под дождем было видно, как поблескивают крылышки на его шлеме. Рыцарь-герольд.
— Для кого-то плохие новости, — пробормотал Каспа.
Джезаль кивнул.
— Похоже, это к нам.
И правда, всадник направлялся прямо к их кораблю, оставляя за собой ошеломленных и рассерженных солдат и портовых рабочих. Он спрыгнул с седла и целеустремленно зашагал вверх по сходням. Его лицо было мрачно, а отполированные до блеска доспехи, мокрые от дождя, позвякивали при каждом шаге.
— Капитан Луфар? — спросил он.
— Да, — отозвался Джезаль. — Сейчас я позову полковника.
— В этом нет необходимости. Послание адресовано вам.
— Мне?
— Верховный судья Маровия требует вашего присутствия в его кабинете. Немедленно. Будет лучше, если вы возьмете мою лошадь.
Джезаль нахмурился. Происходящее ему очень не нравилось. Он не видел никаких причин для посылки к нему рыцаря-герольда, кроме того похода в Дом Делателя, к которому Джезаль больше не желал иметь отношения. Он хотел оставить это дело в прошлом и забыть — вместе с Байязом, северянином и отвратительным калекой.
— Верховный судья ждет, капитан.
— Да. Да, конечно.
Похоже, ничего тут не поделаешь.
— А, капитан Луфар! Большая честь видеть вас снова!
Джезаль не особенно удивился, когда наткнулся на безумца Сульфура под самыми стенами канцелярии верховного судьи. Тот теперь даже не казался безумцем — просто еще одна частица окончательно спятившего мира.
— Огромная честь! — Сульфур задыхался от возбуждения.
— Взаимно, — безучастно отозвался Луфар.
— Мне ужасно повезло, что я вас поймал, ведь мы оба скоро должны уехать! У меня куча всевозможнейших поручений от моего господина. — Он глубоко вздохнул. — Ни минуты покоя, да?
— Да, я очень хорошо вас понимаю.
— И тем не менее это великая честь — встретиться с вами, да еще после победы на турнире! Я видел это от начала до конца. Мне повезло оказаться свидетелем такого события! — Он широко улыбнулся, его разноцветные глаза сверкали. — И подумать только, вы намеревались все бросить! Ха! Но вы передумали, в точности как я и говорил! Да, да, передумали, и теперь пожинаете плоды! Край мира! — прошептал он еле слышно, словно произнести эти слова вслух значило бы навлечь несчастье. — Край мира, подумать только! Я завидую вам, ей-богу, завидую!
Джезаль моргнул.
— Что?
— Что! Ха! Он еще спрашивает «что»! Вы бесстрашный человек, сэр! Бесстрашный!
И Сульфур зашагал прочь через мокрую площадь Маршалов, посмеиваясь про себя. Джезаль был настолько ошеломлен, что даже не стал ругать этого чертова идиота, когда тот удалился за пределы слышимости.
Один из многочисленных секретарей Маровии проводил Луфара по пустому гулкому коридору к огромной двустворчатой двери и постучал в нее. Изнутри ответили, он повернул ручку, потянул на себя одну из створок и почтительно отступил в сторону, чтобы пропустить Джезаля.
— Вы можете войти, — тихо проговорил секретарь.
— Да-да, конечно.
В огромном гулком пространстве царила зловещая тишина. В этой громадной, обшитой панелями комнате было необычно мало мебели, и вся она казалась непомерно большой, словно предназначалась для людей гораздо более крупных, чем Джезаль. Это вызвало у него смутное ощущение, что здесь будут судить его самого.
Верховный судья Маровия восседал за огромным столом, отполированным до зеркального блеска. Он улыбался Джезалю благожелательно и несколько сочувственно. Слева от него расположился маршал Варуз, он виновато опустил глаза и уставился на собственное расплывчатое отражение в столешнице. Настроение Джезаля было хуже некуда, но оно ухудшилось еще больше при виде третьего члена собрания — самодовольно ухмылявшегося Байяза. Входная дверь закрылась, и Джезаль ощутил легкий приступ паники: щелчок замка прозвучал как лязг тяжелого засова в тюремной камере.
Байяз поднялся с кресла и пошел к нему вокруг стола.
— Капитан Луфар, я так рад, что вы присоединились к нам! — Старик взял влажную руку Джезаля и крепко сжал обеими ладонями, увлекая его на середину комнаты. — Спасибо за то, что пришли. Большое спасибо.
— Да не за что… — пробормотал Джезаль.
Словно у него был выбор!
— Ну что ж. Вы, должно быть, удивляетесь, что это все значит? Позвольте мне объясниться. — Маг отступил на шаг назад и взгромоздился на край стола, словно добрый дядюшка, поучающий ребенка. — Я и несколько моих отважных компаньонов — отборные люди, как вы понимаете, люди высшего сорта! — собираемся предпринять великое путешествие. Эпохальное путешествие! Грандиозное приключение! Если нас ждет успех, об этом будут слагать истории на протяжении многих грядущих лет. Очень многих лет. — Байяз поднял седые брови, отчего его лоб покрылся морщинами. — Ну? Что вы об этом думаете?
— Э-э… — Джезаль нервно взглянул в сторону Маровии с Варузом, но те не дали ему никаких подсказок относительно происходящего. — Если мне позволено спросить…
— Конечно, Джезаль… Я ведь могу называть вас просто по имени?
— Ну да, разумеется. Э-э, дело в том, что… я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?
Байяз улыбнулся:
— У нас не хватает одного человека.
Повисло долгое, тяжелое молчание. Капля воды скатилась по голове Джезаля, упала с волос, пробежала по носу и разбилась о плиты пола под ногами. Ужас медленно растекался по телу: он начинался где-то в желудке и доходил до кончиков пальцев.
— Я? — прохрипел Джезаль.
— Дорога будет долгой, трудной и, скорее всего, опасной. У нас есть враги — и у вас, и у меня. Их больше, чем вы можете себе представить. Кто же в таком случае будет полезнее, чем испытанный фехтовальщик вроде вас? Победитель турнира!
Джезаль сглотнул и проговорил:
— Я очень ценю ваше предложение, поверьте мне. Но я боюсь, что мне придется отказаться. Мое место в армии, вы должны меня понять. — Он сделал неуверенный шаг к двери. — Мне пора отправляться на Север. Мой корабль скоро отплывает, и…
— Боюсь, он уже отплыл, капитан, — произнес Маровия. Звук его ласкового голоса заставил Джезаля замереть на месте. — Вам больше нет необходимости думать об этом. Вы не поедете в Инглию.
— Но моя рота…
— Найдет себе другого командира, — с улыбкой закончил верховный судья: все понимающий, сочувствующий, но до ужаса непреклонный. — Уверяю вас, я прекрасно представляю себе ваши чувства. Однако это задание мы считаем более важным. Необходимо, чтобы Союз представляли именно вы.
— Страшно важно, — пробормотал Варуз, словно сомневался в этом.
Джезаль, моргая, смотрел на стариков. Выхода не было. Итак, вот какова оказалась награда за победу на турнире? Безумное путешествие незнамо куда в компании спятившего старика и банды дикарей? Как бы ему сейчас хотелось никогда не брать в руки шпагу! Не видеть бы клинка всю свою жизнь! Однако мечтать бессмысленно, обратного хода нет.
— Но я должен служить моей стране… — промямлил Джезаль.
Байяз рассмеялся:
— Есть другие способы служить стране, мой мальчик! Не обязательно становиться еще одним трупом где-то в снегах на Севере. Мы выступаем завтра.
— Завтра? Но мои вещи…
— Не беспокойтесь, капитан. — Байяз соскочил со стола и весело хлопнул его по плечу. — Все уже устроено. Ваш багаж сняли с борта, прежде чем корабль отплыл. У вас есть этот вечер, чтобы собраться в путь, но мы должны отправляться налегке. Разумеется, необходимо оружие, а также крепкая дорожная одежда. Не забудьте приготовить пару хороших сапог. Мундир, боюсь, придется снять — он привлечет лишнее внимание там, куда мы направляемся.
— Да, я понимаю, — несчастным голосом проговорил Джезаль. — А могу я спросить… Куда именно мы направляемся?
— На край мира, мой мальчик, на край мира! — Глаза Байяза блестели. — И обратно, конечно… Будем надеяться.
Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он был счастлив. Наконец-то они убирались отсюда. Если не принимать в расчет туманные разговоры про Старую империю и край мира, он понятия не имел, куда они направлялись, и ему было наплевать. Подальше от этого проклятого места — уже хорошо. И чем скорее, тем лучше.
Тот, кто присоединился к их компании последним, не разделял радости Логена. Луфар — тот надменный молодой парень, которого они встретили у ворот, выигравший поединок благодаря мошенничеству Байяза, — был бледен как мел. Он все время молчал, стоял с каменным лицом и глядел в окно, прямой и неподвижный, словно ему засунули копье в задницу.
Логен неторопливо подошел к нему. Если ты отправляешься с кем-то в дорогу и собираешься сражаться с ним на одной стороне, хорошо бы сначала поговорить и посмеяться вместе, если получится. Так приходит понимание, а затем и доверие. Доверие связывает людей, а там, в диких местах, оно помогает отделить жизнь от смерти. Чтобы завоевать доверие, требуются время и усилия. Логен считал, что лучше начать раньше, чем опоздать. К тому же сегодня у него было хорошее настроение. Он остановился рядом с Луфаром и стал смотреть на парк, пытаясь нащупать общую почву, куда можно посеять семена столь диковинной дружбы.
— Здесь прекрасно. Мне нравится ваша родина. — Это была неправда, но более удачной темы в голову не пришло.
Луфар повернулся и надменно оглядел Логена с ног до головы.
— Что ты можешь в этом понимать?
— Сдается мне, мысли одного человека стоят не меньше, чем мысли другого.
— Ха, — холодно хмыкнул юноша. — В этом мы расходимся.
Капитан снова повернулся к окну.
Логен глубоко вздохнул. Видимо, доверие придет не сразу. Он оставил Луфара и попытался поговорить с Ки, но от ученика мага толку было не много: Малахус сидел в кресле, нахохлившись, и глядел в пустоту.
Логен присел рядом с ним.
— Разве ты не рад, что скоро увидишь дом? — спросил Девятипалый.
— Дом, — безучастно повторил ученик.
— Ну да, Старую империю… или откуда ты родом?
— Ты не знаешь, что там сейчас творится.
— Ну так расскажи мне, — предложил Логен, надеясь услышать про мирные долины, города, реки и прочее.
— Кровь. Там повсюду кровь, нет никаких законов, а жизнь дешевле грязи.
Кровь и никаких законов… Знакомый неприятный мотив.
— Разве у вас нет императора или какого-то правителя?
— Их полно, и они постоянно воюют друг с другом. Заключают союзы на неделю, день или час, прежде чем снова передраться, и каждый надеется, что первым успеет поразить другого в спину. Когда один император теряет власть, появляется другой, за ним следующий и так далее, а тем временем люди, лишенные надежд на лучшее и всего, что они имели, роются в отбросах, грабят и убивают. Города приходят в упадок, великие достижения прошлого разрушаются, поля не возделываются, люди голодают. Кровопролитие и предательство длятся сотни лет. Междоусобицы так всех запутали, что немногие сейчас могут сказать, кто кого ненавидит, и уже никто не знает за что. Причины уже не важны.
Логен сделал последнюю попытку:
— Мы никогда не знаем, чем все закончится. Положение еще может улучшиться.
— С какой стати? — пробормотал ученик. — С какой стати?
Логен пытался найти ответ, когда одна из дверей распахнулась.
Байяз, нахмурившись, оглядел комнату.
— Где Малджин? — спросил он.
Ки сглотнул:
— Ее здесь нет.
— Я вижу, что ее здесь нет! Кажется, я велел тебе не выпускать ее из комнаты!
— Да, только вы не объяснили, как это сделать, — промямлил ученик.
Маг отмел его возражение.
— Что, черт возьми, происходит с этой треклятой женщиной? Мы должны выступить не позже полудня! Я знаком с ней три дня, а она уже доводит меня до белого каления! — Он стиснул зубы и глубоко вздохнул. — Найди ее, Логен, хорошо? Найди и приведи обратно.
— А если она не захочет идти?
— Ну не знаю. Возьми ее на руки и принеси! Можешь гнать ее пинками, мне все равно!
Легко сказать. Логен с трудом мог такое представить. Однако если это нужно сделать, прежде чем они пустятся в путь, лучше начать прямо сейчас. Он вздохнул, поднялся с кресла и пошел к двери.
Логен прижался к стене, оставаясь в тени, и стал наблюдать.
— Дерьмо, — прошептал он себе.
И почему все происходит именно сейчас, когда они почти собрались отчаливать! Ферро стояла в двадцати шагах от него, выпрямившись, с еще более угрюмым выражением смуглого лица, чем обычно. Ее обступили трое в масках, в черных одеждах. Они прятали дубинки за спинами, но Логен знал, что у них на уме. Он слышал, как один говорит — точнее, шипит сквозь маску, — что Ферро надо по-тихому идти с ними. Он поморщился: «идти по-тихому» явно не в ее стиле.
Он подумал: не лучше ли тихонько ускользнуть и рассказать обо всем остальным? Честно говоря, ему не особенно нравилась эта женщина; во всяком случае, не настолько, чтобы рисковать из-за нее головой. Но если оставить здесь Ферро одну против троих, не исключено, что к его возвращению ее разорвут на клочки, как бы крута она ни была, и утащат невесть куда. И он никогда не выберется из этого треклятого города.
Логен стал прикидывать, как и с какой стороны удобнее атаковать. Но он давно не был в деле и соображал слишком медленно. Он все еще раздумывал, когда Ферро внезапно прыгнула на одного из троих, вопя во всю глотку, и опрокинула его на спину. Она успела пару раз хорошенько ударить противника по лицу, прежде чем остальные оттащили ее в сторону.
— Дерьмо, — прошептал Логен.
Три человека боролись в переулке, метались из стороны в сторону, задевали о стены, пыхтели и чертыхались, лягались и молотили друг друга, сбившись в сплошной клубок мелькающих конечностей. Похоже, времени на раздумья больше нет. Логен стиснул зубы и ринулся в драку.
Тот первый, что лежал на земле, перекатился и встал на ноги. Он тряс головой, чтобы прийти в себя, а двое других тем временем покрепче ухватили Ферро. Один из них высоко занес дубинку, готовый раскроить женщине череп. Логен издал зычный рев. Человек в маске резко обернулся, не ожидая нападения.
Плечо Логена тут же врезалось ему под ребра. Девятипалый поднял врага в воздух и бросил на землю. Кто-то из масок попытался огреть нового противника дубинкой, но от неожиданности действовал не очень-то ловко. Логен отбил дубинку рукой и отвесил нападавшему два удара прямо в закрытое маской лицо — сначала одним кулаком, потом другим. Человек в черном отшатнулся и замахал руками, уже падая. Логен схватил его за черное пальто и с размаху швырнул головой о стену.
Человек захрипел, сполз по стене и распластался на булыжнике мостовой. Логен развернулся, сжав кулаки, однако последний враг уже лежал лицом вниз, а поверх него сидела Ферро. Упираясь коленом в спину поверженного противника, она держала его за волосы и молотила лицом о камни, выкрикивая бессмысленные проклятия.
— Что ты наделала, черт подери? — крикнул Логен. Он схватил ее за локоть и потащил в сторону.
Ферро рванулась и высвободилась. Она стояла, тяжело дыша, и стискивала кулаки; из ее носа текла кровь.
— Ничего, — огрызнулась она.
Логен предусмотрительно отступил на шаг.
— Ничего? — спросил он. — А что тогда все это значит?
— Понятия… не… имею, — проговорила она со своим ужасным акцентом: словно откусывала и выплевывала каждое слово.
Она вытерла рукой кровь с губ и замерла. Логен оглянулся через плечо: еще три маски бежали к ним по узкому переулку.
— Дерьмо!
— Двигай, розовый!
Ферро развернулась и бросилась бежать, а Логен за ней. Что еще ему оставалось? Только бежать, задыхаясь, ожидая удара в спину, судорожно глотая воздух и прислушиваясь к звукам погони за спиной.
Мелькали высокие белые здания, статуи, сады. Люди что-то кричали, отскакивали прочь с дороги или прижимались к стенам. Логен не имел представления, где они находятся и куда направляются. Какой-то человек вышел из дома, держа перед собой огромную стопку бумаг, и столкнулся с Логеном. Оба рухнули на землю и кувырком покатились в канаву, а над ними разлетелись бумаги.
Логен попытался встать, но его ноги гудели. К тому же он ничего не видел! Его лицо прикрывал лист бумаги. Девятипалый сорвал его, и тут кто-то схватил его под руку и потащил вперед.
— Поднимайся, розовый! Шевелись! — услышал он.
Ферро. Она даже не запыхалась. Логену не хватало воздуха, он изо всех сил старался не отставать, но Ферро уходила все дальше вперед: голова опущена, ноги едва касаются земли.
Она пронеслась сквозь какую-то арку, маячившую впереди, и Логен устремился за ней, чуть не поскользнувшись, когда заворачивал за угол. Широкая затененная площадка, какие-то балки, вздымающиеся высоко вверх, словно лес квадратных брусьев. Что это такое, черт подери? Впереди виднелся яркий свет — выход на открытое пространство. Логен рванулся туда и остановился, моргая. Ферро стояла поодаль и медленно озиралась, тяжело дыша. Они находились посередине небольшого круга, поросшего травой.
Логен понял: это та самая арена, где проходил фехтовальный поединок. Вокруг нее стояли пустые скамьи, а между ними копошились плотники, звенели пилы, стучали молотки. Рабочие уже сняли несколько скамей в задних рядах, и опоры торчали высоко в воздухе, как гигантские ребра. Логен уперся руками в подгибающиеся колени и наклонился вперед, переводя дыхание.
— Куда… теперь?
— Сюда! — сказала Ферро.
Логен с усилием выпрямился и заковылял вслед за ней, но она уже возвращалась:
— Не туда!
Логен уже видел сам: снова фигуры в черных масках. Впереди шла высокая женщина с копной пышных рыжих волос. Она беззвучно, на цыпочках, двинулась по направлению к кругу и махнула рукой, приказывая двоим подручным разойтись в стороны и окружить Ферро и Логена с флангов. Девятипалый поискал взглядом какое-нибудь оружие, но ничего не нашел — только пустые скамьи и высокие белые стены за ними. Ферро пятилась к нему, она была меньше чем в десяти футах. Дальше он заметил еще две маски, выползавшие с дубинками в руках из-за загородок для участников турнира. Пятеро. Целых пятеро.
— Дерьмо, — проговорил он.
— Какого черта они там делают? — гремел Байяз, вышагивая по комнате.
Джезаль еще ни разу не видел старика раздраженным, и это заставляло его нервничать. Каждый раз, когда тот приближался, Джезалю хотелось убраться подальше.
— Ладно, черт с ними, я иду в ванную! Может быть, пройдут месяцы, прежде чем мне снова представится такая возможность. Месяцы!
Байяз захлопнул за собой дверь ванной комнаты, оставив Джезаля наедине с учеником.
Кроме примерно одинакового возраста, ничего общего у них не было — во всяком случае, так считал Джезаль. Он разглядывал юношу с неприкрытым презрением: болезненный, гибкий, хлипкий, как все эти книгочеи. Ученик прохаживался по комнате с мрачным видом. По мнению Джезаля, выглядел он нелепо и вел себя невежливо. Чертовски невежливо! Джезаль кипел от негодования. Кто он такой, этот заносчивый щенок? Что, черт побери, с ним стряслось, почему у него такая унылая физиономия? Ведь у него не выкрали из-под носа всю его жизнь!
Однако, подумал Джезаль, если необходимо остаться наедине с одним из них, то могло быть гораздо хуже. Есть еще дебил северянин со своими неуклюжими попытками завязать светский разговор. Или гуркская ведьма, не сводящая с тебя демонических желтых глаз. Он содрогнулся при одной мысли об этом. Отборные люди, так назвал их Байяз. Джезаль бы рассмеялся, не будь он на грани слез.
Он бросился на мягкие подушки кресла с высокой спинкой, но легче ему не стало. Его друзья плыли в Инглию, и он уже скучал по ним. Вест, Каспа, Челенгорм. Даже эта сволочь Бринт. На пути к славе, на пути к известности. Кампания давно закончится, когда Джезаль вернется из неведомой дыры, куда тащит его спятивший старик, — если вообще вернется. Кто знает, скоро ли случится другая война, другой шанс завоевать славу?
Как он хотел пойти сражаться с северянами! Как он хотел очутиться рядом с Арди! Казалось, прошли годы с той поры, когда он был счастлив. Его жизнь отвратительна. Отвратительна! Он бессильно откинулся в кресле. Вряд ли дела могут быть хуже, чем теперь.
— Ух! — вскрикнул Логен, когда одна дубинка ударила его по руке, другая по плечу и третья в бок.
Он отступил назад, почти упал на колени и попытался закрыться руками. Он слышал, как Ферро кричит где-то позади — от ярости или от боли, он не разобрал — был слишком занят, уворачиваясь от ударов.
Кто-то врезал ему по черепу с такой силой, что он полетел в сторону трибун. Логен упал лицом вниз, и передняя скамья ударила его в грудь, выбив воздух из легких. Кровь текла ручьями по его голове, по рукам, по губам. Глаза слезились от удара по носу, костяшки кровоточили, кожа на них была почти так же изодрана, как его одежда. Какое-то мгновение он лежал и собирал оставшиеся силы. На земле за скамьей валялся толстый деревянный брус. Логен потянул его за конец: не закреплен. Логен подтащил деревяшку к себе и взял в руку. Хороший брус. Тяжелый.
Он втянул порцию воздуха, призывая себя сделать еще одно усилие. Слегка пошевелил руками и ногами, проверяя их. Ничего не сломано — не считая носа, может быть, но это не в первый раз. Сзади послышались шаги. Тихие, неторопливые.
Логен медленно оттолкнулся от земли, стараясь двигаться так, словно он оглушен. Затем испустил рев и развернулся кругом, поднимая брус по дуге над головой. Брус врезался человеку в маске в плечо и с громким треском сломался, половина отлетела в сторону и загремела среди скамей. Человек издал приглушенный вопль, осел на землю и закрыл глаза, схватившись рукой за шею. Вторая его рука безжизненно повисла, дубинку он выронил. Логен замахнулся коротким обломком бруса и ударил противника в лицо. От удара тот откинулся назад и повалился в траву. Маска наполовину сорвалась, из-под нее пузырилась кровь.
Тут голова Логена взорвалась ослепительной вспышкой, он зашатался и рухнул на колени. Кто-то ударил его по затылку. Сильно ударил. Мгновение он покачивался, пытаясь не упасть лицом вперед, затем внезапно зрение пришло в норму. Над ним стояла рыжеволосая женщина. Она высоко подняла свою дубинку.
Логен заставил себя подняться, всем телом ринулся к женщине и схватил ее за руку. Одновременно он опирался на нее, в ушах его звенело, все вокруг кружилось. Они стояли, сцепившись и пошатываясь, тянули на себя дубинку, как пьяницы сражаются за бутылку, и топтались по поросшему травой кругу. Логен почувствовал, как женщина другой рукой бьет его в бок. Жестко, прямо по ребрам.
— А-а! — зарычал он.
Но голова уже прояснилась, а противница весила вдвое меньше его. Логен завернул руку с дубинкой ей за спину. Женщина снова ударила кулаком, на этот раз по лицу. Звезды на мгновение снова замелькали в глазах Логена, но он быстро поймал и обездвижил ее второе запястье. Потом перегнул женщину назад, подставив под спину колено.
Она лягалась и извивалась, глаза ее сузились в свирепые щелки, но Логен держал крепко. Он высвободил свою правую руку, высоко поднял кулак и саданул рыжую в живот. Та тяжело захрипела и обмякла, выпучив глаза. Логен отшвырнул ее в сторону, и она отползла на пару футов, стащила с себя маску и принялась выкашливать на траву блевотину.
Логен покачивался и тряс головой, отплевывал кровь и грязь. Не считая женщины, в круге валялись четыре черных скрюченных тела. Одно из этих тел Ферро избивала ногами, и оно тихо екало в такт ударам. Все лицо Ферро было залито кровью, но она улыбалась.
— Я еще жив, — пробормотал Логен. — Я еще…
Но это было не все — из-под арки выходили новые люди в масках. Он повернулся и едва не упал. Еще четверо с другой стороны. Это ловушка.
— Живо, розовый!
Ферро пронеслась мимо него и вскочила на первую скамью, затем перепрыгнула на вторую, на третью, делая огромные шаги. Безумие. А куда она денется оттуда? Рыжеволосая пришла в себя и тянулась к своей дубинке. Остальные быстро смыкали кольцо, их было еще больше, чем прежде. Ферро уже проскакала четверть пути до задних рядов и не собиралась замедлять темп. Она прыгала со скамьи на скамью, доски гремели под ее ногами.
— Дерьмо!
Логен припустился за ней. Через дюжину скамей его ноги снова заболели. Он отказался от попыток перескакивать через ряды и просто полез вверх. Переваливаясь через спинки сидений, он заметил людей в масках — они карабкались следом, наблюдали, показывали на Ферро и Логена и что-то кричали.
Он двигался все медленнее. Каждая скамья казалась горой. От ближайшей маски его отделяли лишь несколько скамей. Он цеплялся за доски, до крови обдирал колени о скамьи; в голове гудело, дышать было тяжело, пот стекал по коже. Внезапно впереди распахнулось пустое пространство. Логен застыл, хватая ртом воздух, взмахнул руками и едва сумел удержаться на краю головокружительной пропасти.
Высокие крыши зданий по краям площади были совсем рядом, но большую часть сидений в задних рядах уже разобрали. Оставались только опоры — столбы, соединяющие их узкие брусья и пустота между ними. Логен смотрел, как Ферро прыгает с одной взмывающей ввысь стойки на другую и перебегает по колеблющейся планке, не обращая внимания на пустое пространство внизу. Вот она прыгнула на плоскую крышу над головой Логена. Логену казалось, что это очень, очень высоко.
— Дерьмо!
Логен, покачиваясь, шагнул на ближайший брус. Он раскинул руки в стороны для равновесия и подволакивал ноги, как старик. Его сердце стучало, словно молот по наковальне, колени дрожали и подгибались после подъема. Он старался не обращать внимания на крики людей за спиной и смотреть только на корявую поверхность бруса; но он бросал взгляд вниз и видел паутину балок у себя под ногами, а еще ниже — крошечные плиты, которыми вымощена площадь. Очень далеко внизу.
Пошатнувшись, он ступил на еще не убранный кусок лестницы, с грохотом вскарабкался наверх, влез на возвышавшееся над головой бревно, сел на него верхом и пополз на заднице, обхватив бревно ногами. Он снова и снова шептал себе:
— Я еще жив.
Одна из масок уже добралась до лестницы и бежала к нему.
Бревно было верхушкой одной из вертикальных опор: квадратный деревянный торец, пара футов в поперечнике. А за ним — ничего. Два шага пустого пространства. Затем еще один квадрат на конце другой головокружительной мачты и планка, перекинутая на плоскую крышу. Ферро глядела на Логена из-за парапета.
— Прыгай! — крикнула она. — Прыгай, розовый ублюдок!
Логен прыгнул и почувствовал, как вокруг него засвистел ветер. Левой ногой он приземлился на деревянный квадрат, но не сумел остановиться. Его правая нога наступила на планку, щиколотка подвернулась, колено подогнулось. Мир пошатнулся и накренился. Левая нога сорвалась — половина ступни на доске, половина в воздухе. Планка с грохотом сдвинулась. Он взмахнул руками и полетел через пропасть. Казалось, это длилось очень долго.
— У-уф!
Парапет врезался ему в грудь, и Логен вцепился в него руками. Но он совсем выдохся и стал соскальзывать назад, медленно-медленно, один кошмарный дюйм за другим. Сначала он видел крышу, потом свои руки, потом уже не видел ничего, кроме каменных блоков перед глазами.
— Помогите, — прошептал он, но помощь не приходила.
Падать вниз очень далеко, он помнил это. Очень, очень далеко, и на сей раз там нет воды. Только твердые, плоские, неумолимые камни. Он услышал грохот — маска приземлилась на планку позади него. До Логена донесся чей-то крик, но это сейчас не имело большого значения. Он соскользнул еще ниже, скребя пальцами по осыпающейся известке.
— Помогите, — прохрипел он.
Но здесь не было никого, чтобы помочь. Только маски и Ферро, и никто из них, похоже, помогать Логену не хотел.
Он услышал звук тяжелого удара и отчаянный вопль: Ферро толкнула ногой планку, и маска рухнула с крыши. Вопль летел вниз бесконечно долго, затем оборвался далеким глухим стуком. Тело человека в маске разбилось вдребезги о камни площади, и Логен подумал, что скоро присоединится к нему. Надо быть реалистом. На этот раз ему не повезет. Его пальцы медленно соскальзывали, известка крошилась. Драка, бегство, прыжки по скамьям высосали последние силы, больше не оставалось ничего. Что он будет кричать, когда полетит сквозь пустоту?
— Помогите, — беззвучно проговорил Логен.
И сильные пальцы сомкнулись на его запястье. Смуглые грязные пальцы. Он услышал рычание и почувствовал, что его тянут за руку, очень сильно. Он застонал. Край парапета снова появился в поле зрения. Потом он увидел Ферро: зубы стиснуты, глаза зажмурены от напряжения, на шее набухли вены, поперек темного лица синевато-багровый шрам. Он вцепился в парапет второй рукой, потом поднялся над ним верхней частью тела, сумел перекинуть колено…
Ферро вытащила его. Логен перекатился, упал на спину, стал хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, и уставился в белое небо наверху.
— Я еще жив, — пробормотал он через какое-то время, едва осмеливаясь поверить в это. Он бы не удивился, если бы Ферро сделала все наоборот — наступила ему на пальцы и помогла упасть.
Над ним возникло ее лицо: желтые глаза смотрят вниз, зубы оскалены в свирепой усмешке:
— Глупый, тяжелый розовый ублюдок!
Она отвернулась, потрясла головой, подошла к стене и принялась проворно карабкаться на следующую пологую крышу. Логен поморщился: неужели она никогда не устает? Его руки были сплошь покрыты синяками и царапинами. Ноги болели, из носа снова шла кровь. Все тело болело. Он повернулся и глянул с крыши: одна из масок наблюдала за ним с того места, где кончались скамьи, шагах в двадцати отсюда. Еще несколько суетились внизу в поисках другого способа взобраться наверх. А в самом низу, посередине желтого кружка травы, стояла тоненькая черная фигурка с рыжими волосами. Она показывала в разные стороны, а затем вверх на Логена — давала указания.
Рано или поздно они отыщут путь сюда. Ферро сидела верхом на коньке крыши над ним: оборванный черный силуэт на фоне яркого неба.
— Оставайся здесь, если хочешь, — крикнула она, повернулась и исчезла из виду.
Постанывая, Логен поднялся на ноги, побрел к стене, вздохнул и начал искать, за что ухватиться.
— Где же остальные? — вопросил мастер Длинноногий. — Где мой прославленный наниматель? Где мастер Девятипалый? Где очаровательная леди Малджин?
Джезаль оглянулся: болезненный ученик слишком погрузился в мрачные раздумья, чтобы отвечать.
— Насчет остальных не знаю, а Байяз в ванной.
— Клянусь, я никогда не встречал человека, более приверженного ваннам, чем он! Надеюсь, остальные не станут слишком задерживаться. Все уже готово, понимаете! Корабль снаряжен, припасы на борту. Не в моих правилах откладывать отъезд. Мы должны успеть к приливу, иначе застрянем здесь до… — Маленький человечек остановился, глядя на Джезаля снизу вверх с внезапным беспокойством. — Вы кажетесь мне расстроенным, мой юный друг. Вы чем-то озабочены, ей-богу. Могу ли я, брат Длинноногий, как-то вам помочь?
Джезаль был почти готов посоветовать ему заниматься своими делами, но ограничился лишь раздраженным:
— Нет, не можете.
— Готов поспорить, здесь замешана женщина. Прав ли я?
Джезаль резко поднял голову. Он удивился — как человечек сумел догадаться?
— Возможно, ваша жена?
— Нет! Я не женат. Здесь совершенно другое! Это, э-э… — Джезаль поискал подходящие слова, но не нашел их. — Это совершенно другое дело, вот и все.
— Ага, — проговорил навигатор с понимающей улыбкой. — Значит, запретная любовь, тайная связь, не так ли?
К собственной досаде Джезаль обнаружил, что краснеет.
— Я вижу, что я прав! Нет плода слаще, чем тот, которого не можешь отведать, а, мой юный друг? А? А?
И брат Длинноногий энергично задвигал бровями — совершенно отталкивающим образом, по мнению Джезаля.
— Интересно, куда запропастились эти двое? — спросил Джезаль. Ему было наплевать на них, но подходило что угодно, лишь бы переменить тему.
— Малджин и Девятипалый? Ха! — рассмеялся Длинноногий, склоняясь поближе к нему. — А вдруг между ними тоже возникла, гм, тайная связь вроде вашей? Возможно, они уединились и предались тому, что вполне естественно в таких случаях! — Он пихнул Джезаля в бок. — Можете представить их вместе? Это было бы забавное зрелище, не правда ли? Ха-ха-ха!
Джезаль скорчил гримасу. Насколько он успел понять, отвратительный северянин был настоящим животным, а мерзкая женщина, судя по всему, могла оказаться еще хуже. Естественно для них, по мнению Джезаля, только одно — какое-нибудь зверство. Идея навигатора показалась ему совершенно омерзительной. Джезаль почувствовал себя грязным при мысли об этом.
Крышам, казалось, не будет конца. Вверх по одной, вниз по другой. Они пробирались вдоль коньков, расставив скользящие ноги по обе стороны, ползли бочком над козырьками, переступали обломки обвалившихся стен. Время от времени Логен на мгновение поднимал взгляд, и ему представал головокружительный вид: поверх беспорядочного скопления мокрых сланцевых крыш, выщербленной черепицы, древнего свинца он видел в отдалении стену Агрионта, а порой и город далеко за ней. Зрелище могло показаться почти мирным, если бы не Ферро: она двигалась быстро и уверенно, непрестанно ругала Логена, тащила вперед и не давала ему времени подумать ни об открывающихся видах, ни о душераздирающих пропастях, по краю которых они проходили, ни о черных фигурах, рыскавших далеко внизу.
Один из рукавов Ферро наполовину оторвался в пылу схватки и теперь болтался у запястья, постоянно попадаясь под руку при подъемах. Наконец она зарычала и оторвала его начисто возле плеча. Логен тайком улыбнулся — он вспомнил, какие усилия приложил Байяз, чтобы заставить ее сменить старые вонючие тряпки на новую одежду. Теперь девушка стала еще грязнее прежнего: рубашка пропотела насквозь, покрылась пятнами крови и толстым слоем грязи с крыш.
Ферро обернулась через плечо и увидела, что Логен наблюдает за ней.
— Живее, розовый! — прошипела она.
— Ты же не различаешь цвета, верно?
Она не ответила и продолжала карабкаться дальше, осторожно обошла дымящуюся трубу и сползла на животе по грязным сланцевым плитам на узкий карниз между двумя крышами. Логен спустился за ней.
— Ты не видишь никаких цветов, — повторил он.
— И что? — бросила она через плечо.
— Так почему же ты зовешь меня розовым?
Ферро обернулась.
— Ты же розовый? — спросила она.
Логен воззрился на свои руки. Если не считать синяков, красных ссадин, голубых вен — да, надо признаться, что они розовые. Он нахмурился и кивнул:
— Вроде бы да.
Ферро снова понеслась между крыш, добежала до конца здания и глянула вниз. Логен подбежал следом и опасливо перегнулся через край. Два человека двигались в разные стороны в переулке внизу — далеко внизу. Спуститься здесь нельзя. Придется возвращаться тем же путем, каким пришли. Ферро уже двинулась назад, скрывшись за его спиной.
Щеки Логена коснулось дуновение ветра. Нога Ферро шлепнула по краю крыши и в следующее мгновение уже была в воздухе. Распахнув рот, он смотрел, как Ферро летит: спина выгнута, руки и ноги молотят пустоту. Она приземлилась на плоскую крышу — серый свинец с полосками зеленого мха, — перекатилась и плавным движением поднялась на ноги.
Логен облизнул губы, показал на свою грудь. Ферро кивнула. Плоская крыша находилась в десяти футах ниже него, но до нее было по меньшей мере двадцать футов пустого пространства, а падать вниз далеко. Логен медленно отступил назад, оставляя себе место для разбега. Сделал пару глубоких вдохов, на минутку закрыл глаза…
Если он упадет — что ж… Больше никаких песен, никаких историй. Лишь кровавая лепешка на никому не известной улице. Он начал разбег. Его ноги тяжело застучали по камню. Воздух засвистел, стал трепать рваную одежду. Плоская крыша полетела вверх ему навстречу. Он врезался в нее с оглушительным грохотом, перекатился в точности так же, как Ферро, и поднялся на ноги. Он был еще жив.
— Ха! — воскликнул он. — Ну, что скажешь?
Раздался скрип, потом треск, и твердая поверхность под ногами Логена подалась. Падая, он в отчаянии уцепился за Ферро, и она беспомощно скользнула за ним. На протяжении одного тошнотворного мгновения он кувыркался в воздухе, выл и хватал руками пустоту, затем рухнул на спину.
Окутанный облаком пыли, Логен закашлялся, потряс головой и заставил себя пошевелиться. Он находился в какой-то комнате, чернильно-темной после яркого света снаружи. Пыль просеивалась вниз сквозь луч света из рваной дыры в крыше наверху. Под Логеном было что-то мягкое. Это кровать. Она наполовину развалилась под его весом и накренилась, одеяло покрывали куски осыпавшейся штукатурки. Поперек его ног что-то лежало. Ферро. Он фыркнул от внезапного приступа смеха. В постели с женщиной, после стольких лет! К сожалению, это не совсем то, на что он надеялся.
— Долбаный розовый болван! — рявкнула Ферро, слезая с него и бросаясь к двери. С ее покрытой пылью спины сыпались куски дерева и штукатурки. Она потянула за дверную ручку: — Закрыта! И что…
Логен налег на дверь, снес ее с петель и вывалился в коридор на четвереньках. Ферро перепрыгнула через него.
— Поднимайся, розовый, поднимайся!
Логен подобрал подходящий обломок двери с парой гвоздей, торчавших с одного конца. Прихватив его, он встал на ноги, прошел несколько шагов по коридору и добрался до развилки. Широкий сумрачный проход простирался в обе стороны. Маленькие окошки проливали резко очерченные лужицы света на темный ковер. Никаких подсказок насчет того, в какую сторону пошла Ферро. Он повернул направо, к лестничному пролету.
По сумрачному коридору в его направлении осторожно двигалась какая-то фигура. Длинная и тощая, как черный паук в темноте, она балансировала на цыпочках. Луч света вспыхнул на ярко-рыжих волосах.
— Опять ты, — сказал Логен, поднимая обломок доски.
— Именно так. Опять я.
Послышался тихий звон, в темноте сверкнул металл. Обломок вырвался из пальцев Логена, потом перелетел через плечо женщины. Девятипалый загромыхал дальше по коридору. Он снова был безоружен, но рыжая не дала ему времени на размышление. У нее в руке была какая-то вещь — нечто вроде ножа, и она метнула эту штуку в Логена. Тот увернулся, и нож просвистел мимо уха. Женщина дернула второй рукой, и что-то резануло его по лицу, под самым глазом. Он отпрянул к стене, пытаясь сообразить, с какой магией имеет дело.
Это было нечто вроде металлического креста, та штука у нее в руке, — три изогнутых лезвия, одно с крюком на конце. Тонкая цепочка проходила петлей через кольцо на рукоятке, второй ее конец прятался у женщины в рукаве.
Странный нож снова метнулся вперед, на дюйм не долетел до лица отшатнувшегося Логена, выбил фонтан искр из стены позади него и ловко прыгнул обратно в руку хозяйки. Рыжая отпустила его, и нож повис на цепочке, слегка покачиваясь. Он постукивал по полу, подпрыгивая и подтанцовывая все ближе, по мере того как женщина продвигалась вперед. Она дернула запястьем, и оружие снова бросилось на Логена. Он попытался увернуться, но лезвие полоснуло его по груди. На стену брызнули капельки крови.
Пригнувшись, Девятипалый ринулся к женщине, но его вытянутые руки схватили пустоту. Раздался металлический звон, и его что-то дернуло за ногу. Лодыжку пронзила жгучая боль: женщина поймала его цепочкой. Логен распластался лицом вниз, потом стал подниматься. Цепочка змеей скользнула ему на шею. Он едва успел просунуть под нее руку, прежде чем она натянулась. Женщина уже оседлала Логена, он чувствовал ее колено, упирающееся в спину, слышал свистящее дыхание под маской. Рыжая тянула цепочку, та затягивалась все туже и туже, врезалась в его ладонь.
Хрипя, Логен встал на колени и неловко поднялся на ноги. Женщина по-прежнему держалась у него на спине, навалившись своим весом, и затягивала цепочку изо всех сил. Логен замолотил по воздуху свободной рукой, но не мог достать противницу и сбросить с себя — она сидела прочно, словно седло на лошади. У него уже не хватало дыхания. Он сделал несколько неуверенных шагов вперед, затем опрокинулся на спину.
— О-ох, — выдохнула женщина на ухо Логену, когда он своим весом впечатал ее в пол.
Цепочка ослабела настолько, что он сумел оттянуть ее и выскользнуть из петли. Свободен! Он перекатился, ухватил женщину левой рукой за шею и принялся душить. Она била его коленями, молотила кулаками, но Логен придавил ее своей тяжестью, и удары были слабыми. Они рычали, пыхтели и хрипели друг другу в лицо, как животные; их лица разделяло лишь несколько дюймов. Несколько капель крови из пореза на его щеке упали на ее маску. Рука женщины поднялась и зашарила по лицу Логена, отталкивая его голову назад. Один из пальцев воткнулся ему в ноздрю.
— А-а! — завопил он.
Боль кинжалом пронзила голову. Логен отпустил противницу и вскочил, шатаясь и прижимая руку к лицу. Женщина закашлялась, поднялась на ноги и лягнула Девятипалого под ребра так, что он перегнулся пополам, но по-прежнему не выпускал из рук цепочку. Теперь он рванул за нее, приложив все свои силы. Рука женщины дернулась, она взвыла и врезалась в Логена. Он ударил рыжую коленом в бок, так что она задохнулась. Потом ухватил ее сзади за одежду, приподнял над полом и швырнул вниз по ступеням.
Она катилась, кувыркалась и подскакивала до самого низа, пока наконец не замерла возле подножия лестницы. Логена подмывало спуститься за ней и довершить дело, но на это не оставалось времени. Там, откуда она пришла, должны быть и другие. Он повернулся и заковылял в противоположную сторону, проклиная подвернутую лодыжку.
Со всех сторон он ловил неясные звуки: они катились откуда-то эхом вдоль коридора. Отдаленный грохот и удары, крики и вопли. Логен вглядывался в темноту и хромал, обливаясь потом; одной рукой он держался за стену, чтобы идти ровно. Он заглянул за угол, чтобы проверить, все ли чисто, и ощутил что-то холодное у своего горла. Нож.
— Еще жив? — прошептал голос ему на ухо. — Тебя не так-то легко прикончить. А, розовый?
Ферро. Он медленно отвел ее руку.
— Где ты взяла нож? — Логен не отказался бы от такого.
— Его мне дал вон тот. — Она кивнула на скрюченную фигуру, что лежала в тени у стены. Ковер вокруг нее пропитался темной кровью. — Нам туда.
Ферро кралась по коридору, низко пригнувшись в темноте. Логен по-прежнему слышал звуки — внизу, сбоку, повсюду. Они тихонько пробрались вниз по лестнице и вышли в сумрачный коридор, обшитый панелями темного дерева. Ферро быстро перебегала от тени к тени. Логен хромал следом, подволакивая ногу, и старался не вопить от боли каждый раз, когда ему приходилось на нее наступить.
— Сюда! Они здесь!
Черные фигуры появились в темном коридоре сзади. Логен повернулся, чтобы бежать, но Ферро вытянула руку: впереди показались другие. С левой стороны Девятипалый заметил большую чуть приоткрытую дверь.
— Давай туда! — бросил он и протиснулся внутрь.
Ферро шмыгнула за ним. Рядом с дверью стояла массивная мебель — что-то вроде серванта с посудой. Логен ухватил этот шкаф за один конец и подтащил к двери; пара тарелок упала на пол и разбилась. Он прижался к серванту спиной. Это должно задержать их хотя бы на минуту.
Логен огляделся: огромная комната с высоким куполообразным потолком. Два широких окна почти целиком занимали одну из обшитых деревянными панелями стен, напротив — большой каменный очаг. Между ними располагался длинный стол с десятью стульями с каждой стороны, накрытый для еды, со столовыми приборами и подсвечниками. Большой обеденный зал с одним входом. Он же выход.
Логен услышал за дверью приглушенные возгласы. Огромный сервант за его спиной покачнулся. Еще одна тарелка свалилась с полки, отскочила от его плеча и разбилась о каменные плиты, осколки брызнули по всему полу.
— Отличный план, твою мать, — прорычала Ферро.
Ноги Логена начали скользить, и он отчаянно пытался удержать на месте раскачивающийся сервант. Ферро метнулась к ближайшему окну, заскребла по частому металлическому переплету ногтями, пытаясь подковырнуть его, но выхода не было.
И тут взгляд Логена упал на одну вещь. Старинный двуручный меч висел над камином в качестве украшения. Оружие! В последний раз толкнув сервант к двери, Логен поспешил туда, ухватился обеими руками за длинную рукоятку и выдернул меч из креплений. Тупой, как плуг, тяжелый клинок усеивали пятна ржавчины, но он был целый. Удар таким мечом если и не разрубит человека пополам, то уж с ног собьет наверняка. Логен повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как сервант падает и усыпает каменный пол осколками посуды.
В комнату хлынули черные фигуры в масках. У того, кто шел спереди, была зловещего вида секира, у второго — меч с коротким клинком. За ними следовал чернокожий с золотыми кольцами в ушах. В обеих руках он держал по длинному кривому кинжалу.
Таким оружием можно не просто ударить человека по голове, а выбить ему мозги. Это боевое оружие, оно служит для убийства. Значит, маски уже не думали о том, чтобы взять противников в плен. Что ж, тем лучше, сказал себе Логен. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — сказать что-то одно — скажи, что он умеет убивать. Он смотрел, как люди в черных масках перебираются через упавший сервант и распределяются вдоль дальней стены. Он бросил взгляд на Ферро: зубы оскалены, нож в руке, желтые глаза поблескивают. Он ощупал рукоять украденного меча — тяжелый, беспощадный меч. Подходящий инструмент для работы, в кои-то веки.
Логен ринулся на ближайшую маску, вопя во все горло и размахивая мечом над головой. Человек попытался увернуться, но острие клинка попало ему в плечо и сбило с ног. Еще один выпрыгнул из-за его спины с секирой, и Логену пришлось отступить. Он охнул, когда всем весом опустился на подвернутую лодыжку.
Огромный клинок свистел, рассекая воздух, но врагов было слишком много. Один перебрался через стол, встал между Логеном и Ферро. Что-то стукнуло Девятипалого по спине, он пошатнулся, обернулся, поскользнулся, полоснул мечом и ударил во что-то мягкое. Кто-то завопил, но человек с секирой снова добрался до Логена. Все вокруг превратилось в сплошное мелькание масок и железа — грохот, скрежет оружия, проклятия и крики, хриплое дыхание.
Логен размахнулся мечом, но его уже донимали усталость, раны и боль. Оружие было слишком тяжелым и с каждым разом становилось все тяжелее. Маска ускользнула в сторону, и ржавый клинок с лязгом врезался в стену, вырубил здоровенный кусок деревянной панели и вонзился в штукатурку. Удар вышел таким сильным, что Логен чуть не выпустил меч из рук.
— У-уф, — выдохнул он: противник дал ему коленом под дых.
Что-то ударило Логена по ноге, и он едва не упал. Он слышал, что сзади кто-то вопит, но крики доносились как будто издалека. Грудь болела, во рту ощущался кислый вкус. Из ран хлестала кровь. Он был весь покрыт ею. Он задыхался. Маска сделала шаг вперед и еще шаг, улыбаясь в предчувствии победы. Логен рванулся к камину, споткнулся и упал на одно колено.
Все приходит к концу.
Он больше не мог поднять древний меч. У него не осталось сил. У него ничего не осталось. Комната начала расплываться перед глазами.
Все приходит к концу, но кое-что лежит тихо, позабытое…
По животу Логена стал распространяться холод — холод, которого он не чувствовал уже очень давно.
— Нет, — прошептал он. — Я избавился от тебя!
Но было поздно. Слишком поздно…
…он был весь в крови, и это хорошо. Кровь была всегда. Но он стоял на коленях, а это неправильно. Девять Смертей ни перед кем не становится на колени. Его пальцы нащупывали трещины между камнями очага, врастали в них, словно корни старого дерева, и вытаскивали тело, заставляя встать на ноги. Его лодыжка болела, а он улыбнулся. Боль — это топливо, которое поддерживает огонь. Перед ним что-то двигалось. Люди в масках. Враги.
Значит, трупы.
— Ты ранен, северянин! — Глаза ближайшего врага поблескивали над маской, сверкающее лезвие секиры плясало в воздухе. — Не хочешь сдаться?
— Ранен? — Девять Смертей закинул назад голову и расхохотался. — Я, мать твою, покажу тебе, как я ранен!
Он бросился вперед, ловко проскочил под секирой, как рыбы проплывают под корягой, и пустил тяжелый клинок по огромной дуге над самым полом. Меч с хрустом врезался врагу в колено, и оно вывернулось в обратную сторону. Затем Девять Смертей подрубил другую его ногу, лишив человека в маске последней опоры. Тот издал глухой вопль и закувыркался по каменному полу, болтая в воздухе раздробленными ногами.
Девять Смертей почувствовал, как что-то воткнулось ему в спину, но боли не ощутил. Это был знак, послание на тайном языке, понятное лишь ему: оно говорило о том, где находится следующий мертвец. Разворот, и меч прочертил яростную, великолепную, неотвратимую линию. Удар пришелся человеку в живот, сложил его пополам и сбил с ног. Противник врезался в стену возле камина и рухнул на пол в ливне осыпающейся штукатурки.
В воздухе просвистел нож, с глухим стуком вонзился в плечо. Его бросил тот черный с кольцами в ушах. Он стоял по другую сторону стола и улыбался, довольный броском. Страшная ошибка. Девять Смертей бросился на него. Еще один нож пролетел мимо и со звоном ударился о стену. Черный перепрыгнул через стол, и меч последовал за ним.
Темнокожий увернулся и от первого могучего выпада, и от второго. Умный, быстрый и ловкий. Но все же недостаточно ловкий.
Третий удар задел его бок. Скользящий удар, почти укус, всего лишь раздробил ребра и заставил раненого упасть на колени, вопя от боли. Последний удар был лучше: плоть и железо описали полный круг, чтобы врубиться врагу в лицо и наполовину отхватить ему голову, заливая стены фонтаном крови. Девять Смертей вытащил нож из своего плеча и швырнул на пол. Из раны хлынула кровь; она просочилась сквозь рубашку и оставила на ней большое, красивое, теплое красное пятно.
Он упал и пропал из виду — как листья, падающие с дерева, — перекатившись по полу мимо человека в маске, рубившего коротким мечом воздух в том месте, где он только что стоял. Маска не успела повернуться, а Девять Смертей уже оказался рядом, и его левая рука змеей обхватила кулаки противника. Тот рвался и боролся, но все напрасно: хватка у Девяти Смертей крепкая, как корни гор, и неотвратимая, как прилив.
— Они посылают против меня таких, как ты?
Он швырнул врага спиной об стену и навалился сверху, сдавливая его пальцы вокруг рукоятки оружия и поворачивая короткий клинок, пока тот не нацелился в грудь своего хозяина.
— Вашу мать, это оскорбление! — взревел Девять Смертей и насадил противника на его собственный меч.
Из-под маски раздавались крики, а Девять Смертей смеялся и поворачивал клинок в ране. Логен мог бы пожалеть человека, но Логен был далеко, а Девять Смертей имел не больше жалости, чем зимняя вьюга. Даже меньше. Он колол и резал, резал и улыбался. Мало-помалу вопли утихли, и он выпустил труп, упавший на холодные камни. Его пальцы стали скользкими от крови, и Девять Смертей вытирал их об одежду, о свои руки, о свое лицо — как и должно быть.
Тот, что остался у камина, сидел обмякшей кучей, уставившись в потолок: голова запрокинута, глаза как мокрые камни. Теперь он стал частью земли. Для верности Девять Смертей раскроил ему лицо мечом. Другой — тот, что был с секирой, — полз к двери. Его вывернутые ноги волочились по каменному полу, он стонал и всхлипывал.
— Ну-ка, утихни.
Тяжелый клинок с хрустом врубился в затылок, кровь брызнула по камням.
— Еще, — прошептал Девять Смертей, и комната повернулась вокруг него: он выискивал новую жертву. — Еще! — взревел он и захохотал, и ему вторили стены, и трупы хохотали вместе с ним. — Куда вы все подевались?
Он увидел смуглую женщину с кровоточащим порезом на лице и ножом в руке. Она не походила на остальных, но сойдет и эта. Он улыбнулся и стал красться вперед, занося меч над головой обеими руками. Женщина отступила в сторону, она наблюдала за противником и держалась так, чтобы их разделял стол. Жесткие желтые глаза, как у волка. Какой-то слабенький голосок подсказал ему, что женщина на его стороне. А жаль.
— Эй, это ты, северянин? — окликнул его какой-то массивный человек, появившийся в дверном проеме.
— Да, а кто меня спрашивает?
— Камнедробитель!
Новый враг был очень большой, крепкий и свирепый. Огромным сапогом он отпихнул в сторону сервант и двинулся вперед, хрустя разбитыми тарелками. Однако это ничего не значило — Девять Смертей был создан для того, чтобы сокрушать таких людей. Тул Дуру Грозовая Туча был крупнее, Рудда Тридуба — крепче, Черный Доу — вдвое более свиреп. Девять Смертей победил их всех и множество других. Чем больше, чем крепче, чем свирепее враг, тем хуже ему придется.
— Камнедробитель? — рассмеялся Девять Смертей. — Мать-перемать! И что из того? Новый труп — вот ты кто, и больше ничего! — Он поднял вверх левую руку, забрызганную красной кровью, растопырил три пальца и ухмыльнулся через дырку на месте среднего. — Меня называют Девять Смертей.
— Что? — Камнедробитель сорвал маску и швырнул ее на пол. — Ты лжешь! На Севере куча людей без одного пальца. Но не все они Девятипалые!
— Не все. Только я.
Огромное лицо великана исказилось от гнева:
— Ты лжешь, черт побери! Думаешь запугать Камнедробителя именем, которое тебе не принадлежит? Да я вырежу тебе еще одну задницу, червяк! Я нарисую на тебе кровавый крест! Я отправлю тебя обратно в грязь, ты, трусливый лживый ублюдок!
— Ты убьешь меня? — Девять Смертей расхохотался еще громче, чем прежде. — Глупец! Здесь убиваю я!
Разговор был окончен. Камнедробитель бросился на врага с секирой в одной руке и палицей в другой — тяжелое оружие, которое он, однако, использовал с достаточной быстротой. Палица пронеслась по кругу и пробила огромную дыру в стекле одного из окон. Секира опустилась и перерубила пополам одну из досок стола, так что тарелки взлетели в воздух, а подсвечники опрокинулись. Девять Смертей отскочил в сторону — так прыгает лягушка, — выжидая своего часа.
Палица прошла на дюйм от его плеча, когда он перекатывался через стол, врезалась в одну из здоровенных каменных плит на полу и расколола ее посередине. В воздух брызнули осколки. Камнедробитель ревел и размахивал оружием. Он разнес в щепки стул, выбил большую каменную глыбу из камина, пробил огромную дыру в стене. На мгновение его секира застряла в деревянной обшивке, и тут Девять Смертей пустил в ход свой меч: клинок мелькнул в воздухе, перерубил пополам рукоять секиры и оставил в лапе Камнедробителя расщепленный обломок. Тот отшвырнул секиру в сторону, взмахнул палицей и рванул вперед с еще большей яростью, издавая свирепый рев.
Вот палица пронеслась над головой Девяти Смертей. Он поймал ее мечом и вырвал из огромной руки противника. Палица промелькнула в воздухе и с громом обрушилась в угол, однако Камнедробитель продолжал наступать, широко расставив здоровенные ручищи. Он был уже слишком близко, чтобы использовать длинный меч. Ухмыляясь, Камнедробитель обхватил врага своими лапами и крепко сжал.
— Попался! — взревел он, стискивая Девять Смертей в могучем объятии.
Страшная ошибка. Лучше бы он обнял пылающий огонь.
Девять Смертей лбом ударил его по зубам. Он ощутил, что хватка Камнедробителя ослабла, и задвигал плечами, высвобождая место — копай, копай, крот в норе. Он откинул голову назад так далеко, как только мог. Так атакует козел. Второй удар головой раздробил противнику плоский нос. Камнедробитель охнул, огромные руки еще немного раздвинулись. Третий удар разбил ему скулу. Руки разжались. Четвертый сломал тяжелую челюсть. Теперь Девять Смертей сам держал Камнедробителя и улыбался, молотя лбом по раскромсанному лицу. Дятел долбит: тук, тук, тук. Пять. Шесть. Семь. Восемь. В хрусте ломающихся костей был успокаивающий ритм. Девять — и он позволил Камнедробителю упасть. Тот осел набок и завалился на пол, заливая плиты кровью из разбитого лица.
— Ну как тебе это? — захохотал Девять Смертей, вытирая кровь с глаз.
Он наградил безжизненное тело врага парой пинков. Комната кружилась вокруг него, все плыло и хохотало, хохотало…
— Как тебе… черт… — Он пошатнулся, моргнул, охваченный сонливостью, как угасающий костер. — Нет… не сейчас…
Он упал на колени. Не сейчас. У него еще есть работа, у него всегда есть работа.
— Не сейчас, — прорычал он, но его время вышло…
… Логен закричал. Он падал. Боль повсюду. Ноги, плечо, голова. Он стонал и кричал, пока кровь не залила ему глотку, потом начал кашлять, задыхаться и кататься по полу, скребя скрюченными пальцами. Мир казался сплошным расплывчатым пятном. Логен закряхтел, кровь забулькала у него в горле и вытекла наружу. Этого хватило, чтобы закричать снова.
Чья-то ладонь зажала ему рот.
— Розовый, кончай орать, черт побери! Ну, ты слышишь? — Голос настойчиво шептал ему на ухо. Странный, жесткий голос. — Кончай орать, или я тебя брошу, понял? Последний шанс!
Ладонь убралась. Сквозь стиснутые зубы Логена вырвался тонкий протяжный стон, но не слишком громкий.
Рука ухватила его за запястье и дернула вверх. Он охнул: ему вытягивали плечо, под него подсовывали что-то твердое. Пытка.
— Поднимайся, ублюдок, я не могу тебя нести! Ну, вставай! Последний шанс, ты понял?
Его медленно поднимали, и он старался отталкиваться ногами, как мог. Дыхание свистело и клокотало в глотке, но у него получалось. Левая нога, правая нога. Потихоньку. Колено подогнулось, боль пронзила ногу, он снова вскрикнул и упал, скорчившись на полу. Лучше спокойно полежать. Его глаза закрылись.
Что-то сильно хлопнуло его по лицу, потом еще раз. Он заворчал. Что-то скользнуло ему под мышку и потащило его вверх.
— Вставай, розовый! Поднимайся, или я тебя брошу. Последний шанс, слышишь?
Вдох, выдох. Левая нога, правая нога.
Длинноногий был обеспокоен. Сперва он постукивал по подлокотнику своего кресла, потом принялся что-то подсчитывать на пальцах, качая головой и бормоча что-то о приливах. Джезаль молчал и изо всех сил надеялся, что двое дикарей утонули где-нибудь во рву и теперь их предприятие сорвется. У него есть куча времени, чтобы добраться до Инглии. Может быть, еще не все потеряно…
Он услышал, как за спиной открылась дверь, и все его мечты сдулись, словно проколотый воздушный шар. Навалилось уныние, мгновенно сменившееся удивлением и ужасом, когда он обернулся.
В дверном проеме стояли две оборванные фигуры, с головы до ног покрытые кровью и грязью. Настоящие демоны, только что вышедшие из какой-нибудь потайной двери в ад. Гуркская женщина ввалилась в комнату, изрыгая проклятия: одна рука Девятипалого перекинута через ее плечо, другая безвольно болтается сбоку, с кончиков пальцев капает кровь, голова поникла на грудь.
Шатаясь, они прошли вместе пару шагов, затем нетвердая нога северянина зацепилась за ножку кресла, и оба обрушились на пол. Женщина зарычала и стряхнула с себя вялую руку раненого, отпихнула его прочь и поднялась на ноги. Девятипалый медленно, со стоном, перевернулся на спину, и глубокая рана в его плече разверзлась, заливая кровью ковер. Открылась красная плоть, как свежее мясо в лавке мясника. Джезаль сглотнул, охваченный ужасом и зачарованный этим зрелищем.
— Дыхание господне!
— Они пришли за нами.
— Что?
— Кто пришел?
В дверной проем осторожно скользнула рыжеволосая женщина в черных одеждах, в маске. Очевидно, она практик, догадался Джезаль, но не мог понять, почему женщина так избита и так сильно хромает. Еще один вошел следом за рыжей — мужчина, вооруженный тяжелым мечом.
— Вы пойдете с нами, — произнесла женщина.
— Заставь меня! — отрывисто отозвалась Малджин.
Джезаль был потрясен, когда Ферро неизвестно откуда вытащила нож, да еще окровавленный. У нее не должно быть оружия! Только не здесь!
Как глупо, вдруг осознал он, у него же на поясе шпага! Ну конечно! Джезаль нащупал эфес и вытащил оружие с туманным намерением ударить гуркскую ведьму плашмя по затылку, прежде чем та успеет причинить еще какой-нибудь вред. Если она нужна инквизиции, пускай забирают ее, черт возьми, и всех остальных вместе с ней. К несчастью, практики поняли его движение неправильно.
— Брось оружие, — прошипела рыжеволосая женщина, сердито глядя на него прищуренными глазами.
— Нет! — ответил Джезаль. Он чрезвычайно оскорбился тем, что она могла решить, будто он на стороне этих негодяев.
— Э-э… — промямлил Ки.
— А-а! — простонал Девятипалый, ухватился за окровавленный ковер и потянул его на себя, так что стол зашатался и поехал по полу.
Третий практик прокрался в дверь и обошел рыжеволосую женщину. Его рука в перчатке сжимала тяжелую палицу. Неприятное оружие. Джезаль невольно вообразил, что палица сделает с его черепом, если ее пустят в дело. Он неуверенно сжал эфес шпаги и почувствовал сильную потребность в указаниях, что делать.
— Вы пойдете с нами, — повторила женщина, пока двое ее товарищей тихо продвигались в глубь комнаты.
— Ох, боже мой, — пробормотал Длинноногий, укрываясь за столом.
И тут дверь ванной комнаты распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял совершенно голый Байяз, по нему стекали струйки мыльной воды. Он медленно обвел взглядом всех: Ферро с ножом, мрачно глядевшую перед собой, спрятавшегося за столом Длинноногого, Джезаля со шпагой, Ки с раскрытым ртом, окровавленного Девятипалого на полу и наконец — три черные фигуры в масках, с оружием наготове.
Повисло зловещее, угрожающее молчание.
— Какого черта это все значит? — проревел маг, выступая на середину комнаты.
Вода капала с его бороды, с седеющих волос, с болтающихся гениталий. Это было странное зрелище: голый старик против трех вооруженных практиков инквизиции. Смешно, но никто не смеялся. Маг выглядел до странности устрашающе, даже без одежды и мокрый с ног до головы. Не он, а практики отодвинулись назад, смущенные и испуганные.
— Вы пойдете с нами, — произнесла женщина в третий раз, хотя в ее голосе слышалось некоторое сомнение.
Один из ее коллег сделал осторожный шаг в сторону Байяза.
У Джезаля появилось странное ощущение в желудке — тянущее, сосущее; какая-то тошнотворная пустота. Словно он снова стоял на мосту в тени Дома Делателя. Только хуже. Лицо мага сделалось пугающе жестким.
— Моему терпению пришел конец, — произнес он.
Как брошенная с большой высоты бутылка, ближайший к нему практик разлетелся вдребезги. Не было никакого громового удара, лишь тихое чмоканье. Мгновение назад он шагнул к старику, подняв меч, совершенно целый; в следующий миг он распался на тысячу отдельных фрагментов. Одна из мелких частиц его тела глухо шлепнулась о штукатурку рядом с головой Джезаля. Меч с грохотом упал.
— Что вы там говорили? — прорычал первый из магов.
Колени Джезаля дрожали, рот открылся. Он чувствовал обморочную слабость, тошноту и ужасающую пустоту внутри. На его лицо попало несколько капель крови, но он не осмелился пошевелиться и вытереть их. Он глядел на голого старика, не веря глазам. Благодушный старый фигляр мгновенно превратился в жестокого убийцу, он сделал это без малейшего колебания.
Рыжеволосая женщина, забрызганная кровью и облепленная клочками мяса и костей, с глазами округлившимися, как две обеденные тарелки, постояла еще несколько секунд, затем медленно попятилась к двери. Второй практик последовал за ней и едва не споткнулся о ногу Девятипалого, торопясь поскорее убраться отсюда. Остальные застыли, словно статуи. Джезаль услышал быстрые шаги в коридоре снаружи — практики уносили ноги. Он почти завидовал: им удалось ускользнуть, а он заперт в этом кошмаре, как в ловушке.
— Мы должны уходить немедленно! — гаркнул Байяз и сморщился, словно от боли. — Сразу же, как только я надену штаны. Помоги ему, Длинноногий! — крикнул он через плечо.
В кои-то веки у навигатора не нашлось слов. Он лишь моргнул, затем выбрался из-за стола и наклонился над бездыханным северянином. Оторвал полосу от своей поношенной рубашки, чтобы использовать в качестве бинта, остановился и нахмурил брови, будто не знал, с чего начать.
Джезаль сглотнул. Он по-прежнему держал в руке шпагу — у него не хватало сил убрать ее. Клочки незадачливого практика разлетелись по комнате, прилипли к стенам, к потолку, к людям. Джезаль еще ни разу не видел смерти, и уж тем более — такой отвратительной и противоестественной. Но вместо ужаса он чувствовал лишь громадное облегчение. Все его заботы казались теперь мелочными и незначительными.
По крайней мере, он еще жив.
Глокта стоял в узком коридоре, опираясь на трость, и ждал. По другую сторону двери раздавались повышенные голоса.
— Я сказала, никаких посетителей!
Он вздохнул про себя. Есть множество более приятных занятий, чем стоять здесь со своей больной ногой, но он дал слово и собирался сдержать его. Тесные помещения, ничем не примечательный коридор, ничем не примечательный дом среди многих сотен других точно таких же. Этот район был застроен недавно рядами стандартных домов нового типа: каркасные, трехэтажные, подходящие для одной семьи с парой слуг. Сотни практически одинаковых зданий. Дома для зажиточных людей, недавно разбогатевших. Выскочки-простолюдины, как, скорее всего, назвал бы их Сульт — банкиры, купцы, ремесленники, лавочники, писцы.
«Может быть, один-два городских особняка для преуспевающих фермеров, вроде этого».
Голоса смолкли. Глокта уловил какое-то движение, звяканье стекла, затем дверь приоткрылась, и в щелку выглянула служанка — некрасивая девушка с большими слезящимися глазами. Вид у нее был виноватый и испуганный.
«Но я привык к такому. Все выглядят виновато и испуганно при встрече с инквизицией».
— Она готова вас принять, — пробормотала девушка.
Глокта кивнул и прошаркал мимо нее в комнату.
У него сохранились смутные воспоминания о том, как однажды летом он неделю или две гостил у Вестов в Инглии. Наверное, лет двенадцать назад, хотя ему казалось, что сто. Он помнил, как фехтовал с Вестом во дворе перед их домом, и каждый день за ним наблюдала темноволосая девочка с серьезным лицом. Он помнил недавнюю встречу с молодой женщиной в парке: она спросила его, как он себя чувствует. В тот момент ему было ужасно больно, он почти ничего не видел, и ее лицо осталось в памяти расплывчатым пятном. Поэтому Глокта не знал, чего ему ждать, но никак не ожидал увидеть синяки. На миг он даже ощутил потрясение.
«Но мне удалось это скрыть».
Под левым глазом темное пятно, лилово-буро-желтое, нижнее веко сильно распухло. В углу рта то же самое, губа разбита и покрыта коркой. Глокта знал о кровоподтеках много — мало кто знает больше.
«И мне не кажется, что это случайные увечья. Ее кто-то бил по лицу. Бил вполне умышленно».
Он смотрел на безобразные отметины и вспоминал старого друга Коллема Веста — как тот плакал у него в столовой и просил помощи. Глокта сложил эти два факта вместе.
«Интересно».
Арди, одетая в белое, сидела в комнате и глядела на него. Она вздернула подбородок и повернулась той стороной лица, где было больше синяков, словно хотела заставить его заговорить об этом.
«Она не похожа на брата. Совершенно не похожа. Она бы не стала лить слезы в моей столовой или где-то еще».
— Чем я могу вам помочь, инквизитор? — холодно спросила она.
Глокта отметил, что слово «инквизитор» она произнесла чуточку невнятно.
«Она выпила… но хорошо это скрывает. Не настолько пьяна, чтобы сделать глупость».
Глокта поджал губы. У него появилось необъяснимое ощущение, что следует быть осторожным.
— Я здесь не в качестве инквизитора, — отозвался он. — Дело в том, что ваш брат попросил меня…
Она грубо оборвала его:
— Вот как, неужели? Пришли удостовериться, что я не трахаюсь с кем не следует, да?
Глокта мгновение подождал, пока полностью осознал ее слова, потом тихо рассмеялся.
— Я сказала что-то смешное? — резко спросила она.
— Прошу прощения, — ответил Глокта, вытирая пальцем слезящийся глаз, — но я провел два года в императорских тюрьмах. Если бы я точно знал, что пробуду там хотя бы половину этого срока, я предпринял бы более обдуманную попытку самоубийства. Семьсот дней во тьме, так близко к преисподней, насколько это возможно для живого человека. И я хочу сказать вам: если вы хотите выбить меня из колеи, вам потребуется нечто большее, чем обычная грубость.
И Глокта дал ей полюбоваться на свою омерзительную, беззубую, безумную улыбку. Мало кто из людей мог долго выносить это зрелище, но Арди ни на секунду не отвела взгляд. Больше того — она сама начала улыбаться. У нее была очень своеобразная кривая усмешка, которую Глокта нашел странно обезоруживающей.
«Возможно, надо сменить тактику».
— Дело в том, что ваш брат попросил меня позаботиться о вашем благополучии, пока он в отъезде. Вообще-то вы можете трахаться с кем вам угодно, но, по моим наблюдениям, репутация молодой женщины тем лучше, чем меньше она это делает. Разумеется, для молодых людей верно обратное. Едва ли это можно назвать справедливым, но жизнь вообще несправедлива, и мне кажется, этот конкретный случай не нуждается в особых комментариях.
— Ха. Здесь вы правы.
— Ну и отлично, — сказал Глокта. — Значит, мы понимаем друг друга. Я вижу, вы повредили лицо?
Она пожала плечами:
— Упала. Я неуклюжая дура.
— Хорошо вас понимаю. Я и сам такой же дурак, что умудрился выбить себе половину зубов и искромсать ногу так, что она превратилась в никуда не годное месиво. И посмотрите теперь на меня, калеку. Это удивительно — куда нас заводит небольшая глупость, если дать ей волю. Таким неуклюжим людям, как мы, лучше держаться друг друга. Как вы считаете?
С минуту она задумчиво смотрела на него, поглаживая синяки на челюсти.
— Да, — наконец сказала она, — думаю, так будет лучше.
Витари, женщина-практик Гойла, полулежала в кресле напротив Глокты, рядом с огромной темной дверью в кабинет архилектора. Не просто полулежала — она была распростерта, разлита, распластана по креслу, словно мокрая тряпка. Она свесила по бокам длинные руки и откинула голову на спинку. Лениво поводя глазами из-под тяжелых век, она обшаривала взглядом комнату и время от времени оскорбительно долго рассматривала самого Глокту. Впрочем, она ни разу не повернула головы и не шевельнула ни единым мускулом, словно такое усилие могло оказаться слишком болезненным.
«Что, собственно, очень похоже на правду».
Без сомнений, она недавно участвовала в жестокой рукопашной схватке. Ее шея над черным воротником сплошь пестрела кровоподтеками. Гораздо больше их было вокруг черной маски Витари, и еще длинный порез через лоб. Одна ее рука, свесившаяся с подлокотника, была забинтована, костяшки другой содраны и покрыты корками подживающих царапин.
«На ее долю досталось больше, чем пара ударов. Это был жестокий бой, и противник дрался не на шутку».
Крошечный колокольчик подпрыгнул и зазвенел.
— Инквизитор Глокта, — произнес секретарь, поспешно выходя из-за стола, чтобы открыть дверь, — его преосвященство готов вас принять.
Глокта вздохнул и поднялся на ноги, кряхтя и опираясь на палку.
— Удачи, — сказала женщина, когда он хромал мимо нее.
— Что?
Она едва заметно кивнула в сторону кабинета архилектора.
— Он сегодня в кошмарном настроении.
Из двери в приемную выплеснулся голос Сульта, из приглушенного бормотания превратившийся в истошный крик. Секретарь отдернулся от щели, словно получил пощечину.
— Двадцать практиков! — вопил архилектор по ту сторону арочного проема. — Двадцать! Мы должны сейчас допрашивать эту суку, вместо того чтобы сидеть и зализывать раны! Сколько было практиков?
— Двадцать, архи…
— Двадцать! Двадцать, черт побери!..
Глокта набрал в грудь воздуха и просочился через дверь.
— И сколько убитых? — продолжал Сульт.
Архилектор беспокойно расхаживал взад и вперед по выложенному плиткой полу огромного круглого кабинета, жестикулируя длинными руками. Он был одет в белое и выглядел, как всегда, безупречно.
«Хотя, если не ошибаюсь, один волосок все-таки выбился из прически. Может быть, даже два. Видимо, он действительно в ярости».
— Сколько? — повторил Сульт.
— Семеро, — пробормотал наставник Гойл, сгорбившись в кресле.
— Это же треть! Треть! А сколько ранены?
— Восемь.
— То есть большинство остальных! А сколько их было?
— Ну, в целом там было шесть…
— Да неужели? — Архилектор ударил обеими кулаками по столу и навис над съежившимся наставником. — А я слышал, двое. Двое! — взвизгнул он и снова стал вышагивать вокруг стола. — И оба дикари! Двое, слышал я! Белый и черный! Причем черный — женщина! Женщина! — Он яростно пнул кресло рядом с Гойлом, и оно закачалось на ножках. — А что самое плохое, этот позор видели бесчисленные свидетели! Разве я не приказывал сделать все аккуратно? Вы понимаете, что означает слово «аккуратно», Гойл?
— Но, архилектор, обстоятельства не позволили…
— Не позволили?! — Голос Сульта поднялся почти до визга. — Не позволили? Как вы смеете говорить мне это? Аккуратно — вот о чем я просил, Гойл! А вы устроили кровавую резню на пол-Агрионта и вдобавок провалили дело! Мы выглядим дураками! Хуже того, мы выглядим слабыми дураками! Мои враги в закрытом совете не упустят случая использовать этот фарс к своей выгоде. С Маровией и без того полно проблем, старый пустозвон занят только тем, что ноет насчет свободы, затягивания узды и всего такого прочего! Чертовы законники! Дай им волю, вообще ничего не будет! И теперь вы, вы, Гойл, позволили такому случиться! Я увиливаю, я приношу извинения, я пытаюсь подать вещи в наилучшем свете, но дерьмо — это дерьмо, как его ни освещай! Вы имеете представление о том, какой ущерб вы причинили? Сколько месяцев тяжелой работы пошли псу под хвост?
— Но, архилектор, разве они не покинули…
— Они вернутся, кретин! Он не стал бы устраивать всю возню ради того, чтобы уехать! Болван! Да, они покинули город, идиот, и увезли все ответы с собой! Кто они такие, чего они хотят, кто за ними стоит! Уехали? Уехали? Черт бы вас побрал, Гойл!
— Я достоин презрения, ваше преосвященство.
— Вы достойны худшего!
— Мне ничего не остается, как принести свои извинения.
— Вам повезло, что вы не приносите извинения над медленным огнем! — Сульт с омерзением фыркнул. — Убирайтесь! Убирайтесь с глаз моих долой!
Метнув на Глокту взгляд, исполненный глубочайшей ненависти, Гойл раболепно, бочком выбрался из комнаты.
«До свидания, наставник Гойл, до свидания. Гнев архилектора не мог найти более достойную мишень».
Глокта не сумел подавить самую сдержанную из улыбок, наблюдая за уходом Гойла.
— Вас что-то веселит, Глокта?
Голос Сульта был исполнен ледяного холода. Он протянул инквизитору руку в белой перчатке со сверкающим на пальце багровым камнем.
Глокта нагнулся, чтобы поцеловать перстень.
— Что вы, ваше преосвященство! Разумеется, нет!
— И хорошо. Потому вам совершенно нечему радоваться, могу вас уверить! Ключи? — насмешливо фыркнул архилектор. — Истории? Свитки? Что на меня нашло, когда я слушал эти бредни?
— Я понимаю, ваше преосвященство. Я приношу свои извинения.
Глокта смиренно присел в то самое кресло, которое Гойл так недавно покинул.
— Вы приносите извинения, вот как? Все приносят мне извинения! А что мне с них толку? Поменьше извинений и побольше успехов — вот что мне нужно! Подумать только, я имел на вас такие надежды! Ну что ж, полагаю, мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть.
«Что это значит?»
Однако Глокта благоразумно промолчал.
— У нас проблемы, — сказал Сульт. — Очень серьезные проблемы на Юге.
— На Юге, архилектор?
— Дагоска. Положение там очень тяжелое. Гуркские войска стекаются к полуострову. Уже сейчас они превосходят наш гарнизон силами десять к одному, а вся наша мощь сосредоточена на Севере. В Адуе остались три Собственных Королевских полка, но поскольку крестьяне доброй половины Срединных земель отбились от рук, мы не можем ими пожертвовать. Наставник Давуст держал меня в курсе событий еженедельными письмами. Он был моими глазами, Глокта, вы понимаете? Он подозревал, что внутри города зреет заговор. Заговор с целью передать Дагоску в руки гурков. Три недели назад письма прекратились, а вчера я узнал, что Давуст пропал. Исчез! Наставник инквизиции! Растворился в воздухе! Я ослеп, Глокта. Я иду на ощупь в темноте, и это в самый критический момент! Мне нужно иметь там кого-то, кому я могу доверять. Вы понимаете меня?
У Глокты забилось сердце.
— Я?
— О, вы кое-чему научились, — насмешливо хмыкнул Сульт. — Вы новый наставник Дагоски!
— Я?
— Примите мои поздравления, и прошу меня простить, если мы отложим торжественный обед до более спокойного момента! Вы, Глокта, вы! — Архилектор склонился над ним. — Отправляйтесь в Дагоску и начинайте расследование. Выясните, что случилось с Давустом. Прополите тамошний сад. Убирайте все, что окажется нелояльным. Все и всех! Разожгите под ними огонь и подпалите им пятки! Я должен знать, что там происходит, и если для этого вам придется поджарить лорда-губернатора — жарьте, пока с него сок не закапает!
Глокта сглотнул:
— Поджарить лорда-губернатора?
— Вы превратились в эхо? — раздраженно воскликнул Сульт, еще тяжелее нависая над ним. — Вынюхивайте любую гниль, а как найдете — вырезайте! Кромсайте с мясом, выжигайте каленым железом! Все, что отыщете, где бы оно ни находилось! Возьмите на себя командование обороной города, если это понадобится. Вы же были солдатом! — Он протянул руку и опустил на стол лист пергаментной бумаги. — Это королевский указ, подписанный всеми двенадцатью членами закрытого совета. Всеми двенадцатью. Мне стоило кровавого пота заполучить его. В пределах Дагоски вы получаете неограниченные полномочия.
Глокта воззрился на документ. Одинокий листок бумаги кремового цвета, черные буквы, внизу большая красная печать: «Мы, нижеподписавшиеся, предоставляем верному слуге его величества наставнику Занду дан Глокте наши полномочия и власть…» Несколько абзацев, заполненных аккуратным почерком, и внизу — два столбца имен. Расползающиеся кляксы, летящие росчерки, неразборчивые каракули. Хофф, Сульт, Маровия, Варуз, Халлек, Берр, Торлихорм и все остальные. Могущественные имена. Глокта почувствовал слабость, когда взял документ обеими трясущимися руками. Листок показался ему тяжелым.
— Только не позволяйте этому вскружить вам голову! Вам по-прежнему необходимо действовать с осторожностью. Мы больше не можем себе позволить попасть в неловкое положение, но гурков следует удержать любой ценой, по меньшей мере до тех пор, пока эта ситуация в Инглии не будет улажена. Любой ценой, вы меня поняли?
«Я понял. Назначение в город, окруженный врагами и кишащий изменниками, где один наставник уже исчез при загадочных обстоятельствах. Больше похоже на нож в спину, чем на повышение, но мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть».
— Я понял, архилектор.
— Ну и хорошо. Держите меня в курсе. Я хочу, чтобы вы завалили меня письмами!
— Разумеется.
— У вас два практика, я не ошибаюсь?
— Да, ваше преосвященство. Иней и Секутор, оба весьма…
— Более чем недостаточно! Там вы не можете доверять никому, даже инквизиции. — Сульт остановился, немного подумал. — Особенно инквизиции. Я подобрал для вас полдюжины других, чьи умения проверены, включая практика Витари.
«Что? Чтобы эта женщина постоянно смотрела мне через плечо?»
— Но, архилектор…
— Никаких «но», Глокта! — прошипел Сульт. — Не смейте говорить мне «но», только не сегодня! Вы еще не настолько изувечены, насколько это возможно! Даже вполовину не настолько, вы меня поняли?
Глокта склонил голову:
— Прошу прощения.
— Вы раздумываете, не так ли? Я вижу, как крутятся шестеренки в вашем мозгу. Вы не хотите, чтобы кто-то из людей Гойла путался в ваши дела? Так вот, я вам скажу: до того, как она стала работать на Гойла, она работала на меня. Она стирийка из Сипано. Эти люди холодны как снег, и Витари среди них самая холодная, уверяю вас. Так что можете не беспокоиться; во всяком случае, по поводу Гойла.
«Да уж. Только по поводу тебя, что гораздо хуже».
— Я буду весьма счастлив иметь ее при себе.
«Я буду чертовски осторожен».
— Будьте счастливы так, как вам угодно, только, черт подери, не разочаровывайте меня! Если вы провалите это задание, для спасения вашей шкуры вам потребуется больше, чем этот клочок бумаги! Корабль ждет у причала. Отправляйтесь. Немедленно.
— Конечно, ваше преосвященство.
Сульт отвернулся и подошел к окну. Глокта тихо поднялся, тихо пододвинул свое кресло к столу, тихо проковылял через комнату. Архилектор так же стоял, сцепив руки за спиной, когда Глокта осторожно притворил за собой дверь. Только услышав клацанье защелки, инквизитор осознал: все это время он задерживал дыхание.
— Ну, как прошло?
Глокта резко повернулся, и в его шее болезненно щелкнуло.
«Странно, почему я никак не привыкну не делать этого?»
Практик Витари по-прежнему лежала, распластавшись в кресле, и глядела на него снизу вверх утомленными глазами. Похоже, она ни разу не повернулась за то время, что Глокта провел в кабинете.
«А как оно прошло? — повторил он себе ее вопрос и пробежался языком по беззубым деснам, задумавшись над этим. — Пока не ясно».
— Интересно, — ответил он наконец. — Я отправляюсь в Дагоску.
— Да, я уже слышала.
Теперь он заметил, что она действительно говорит с акцентом.
«Слабый душок свободных городов».
— Насколько я понимаю, вы едете со мной.
— Насколько я понимаю, да, — ответила она, однако не двинулась с места.
— Мы немного спешим.
— Я знаю. — Она протянула ему руку. — Вы не поможете мне встать?
Глокта поднял брови.
«Интересно, когда мне в последний раз задавали этот вопрос?»
Он был уже готов ответить отказом, однако в конце концов подал ей руку, хотя бы ради новизны ощущений. Пальцы Витари сомкнулись на ладони Глокты и оперлись на нее. Ее глаза сузились, и он услышал свистящее дыхание, когда она медленно выпрастывалась из кресла. Он испытывал боль, когда она вот так тянула его — болела рука, спина.
«Однако ей больнее».
Он был уверен, что ее зубы под маской мучительно стиснуты. Витари двигалась осторожно, постепенно, потому что не знала, где еще у нее заболит и насколько сильно. Глокта невольно улыбнулся.
«Такой обряд я сам совершаю каждое утро. Как ни странно, это весьма воодушевляет — видеть, что его проделывает кто-то другой».
В конце концов она встала на ноги, прижимая забинтованную руку к ребрам.
— Вы в состоянии ходить? — спросил Глокта.
— Я разойдусь.
— Что с вами случилось? Собаки?
Она рассмеялась лающим смехом и сказала:
— Нет. Один здоровенный северянин выбил из меня лишнее дерьмо.
Глокта хмыкнул: «Что ж, по крайней мере откровенно».
— Ну как, пойдем?
Она опустила взгляд на его трость:
— Вряд ли у вас есть при себе запасная, правда?
— Боюсь, что нет. Эта единственная, и без нее я не могу ходить.
— Хорошо вас понимаю.
«Не совсем».
Глокта повернулся и захромал прочь от архилекторова кабинета.
«Не совсем».
Он слышал, как женщина ковыляет следом.
«Это тоже до странности воодушевляет — когда кто-то пытается угнаться за мной».
Он прибавил шагу и ощутил боль.
«Однако ей больнее… Значит, обратно на Юг. — Он облизнул пустые десны. — Вряд ли я могу назвать его местом счастливых воспоминаний. Опять биться с гурками после того, чего мне это стоило в последний раз. Искоренять измену в городе, где никому нельзя доверять, а в особенности тем, кто послан мне в помощь. Бороться на жаре и в пыли за неблагодарное дело, которое почти наверняка закончится провалом. А провал, более чем вероятно, будет означать смерть. — Он ощутил, как у него задергалась щека, затрепетало веко. — Умереть от рук гурков? Или от рук заговорщиков, злоумышляющих против короны? Или от рук агентов его преосвященства? Или попросту исчезнуть, как случилось с моим предшественником? У кого еще есть столь широкий выбор разнообразных смертей? — Уголок его рта дернулся вверх. — Я едва могу дождаться, чтобы начать».
Один и тот же вопрос приходил в голову снова и снова, и у Глокты по-прежнему не было на него ответа.
«Зачем я делаю это?»
«Зачем?»
Четырем читателям —
вы знаете, кто вы
Мы должны прощать наших врагов,
Но не прежде, чем их повесят.
Чертов туман. Застилает глаза, так что ничего не видишь дальше нескольких шагов. Лезет в уши, так что ничего не слышишь или не понимаешь, откуда идет звук. Забивает ноздри, так что ничего не чувствуешь, кроме влаги и испарений. Чертов туман. Сущее проклятие для разведчика.
Несколько дней назад они перешли Белую, оставили Север за спиной и оказались в Инглии. С тех пор Ищейка все время дергался. Еще бы — они шли вслепую по незнакомой земле, в самой гуще чужой войны. Парни тоже дергались. Ни один из них, за исключением Тридубы, раньше не покидал Север. Ну разве что Молчун — тот не рассказывал, где побывал.
Они миновали несколько выжженных ферм и деревню, где не встретили ни души. Большие квадратные дома, постройки Союза. Они видели следы, и людей, и лошадей; множество следов, но ни единого живого человека. Ищейка знал, что Бетод где-то рядом, что его армия рыщет по стране в поисках городов, которые надо сжечь, еды, которую надо забрать, и людей, которых надо убить. Наверняка во все концы разослали лазутчиков. Если Ищейку или кого-то из парней поймают, пленник вернется в грязь, и смерть его не будет легкой и быстрой. Много крови, кровавые кресты, головы на пике и все такое прочее, как пить дать.
Если же они попадутся в руки союзников, то, скорей всего, тоже станут покойниками. Ведь идет война, а на войне люди не склонны к рассуждениям. Ищейка сильно сомневался, что кто-то станет тратить время на то, чтобы отличить дружественного северянина от враждебного. Жизнь до краев полна опасностей.
Это хоть кого заставит нервничать, а Ищейка и в лучшие времена не отличался спокойствием.
Поэтому проклятый туман был как соль на рану, если можно так выразиться.
Пока они крались в полумраке, Ищейке захотелось пить. Он пробрался сквозь мокрый кустарник в ту сторону, откуда доносилось журчание реки, и опустился на колени у кромки воды. Берег был илистый, сплошная тина и палая листва, но Ищейка решил, что это ерунда, — на нем уже столько грязи, что грязнее некуда. Зачерпнул воды в горсть и принялся пить. Здесь, внизу, не было деревьев и тянуло легким ветерком. Туман то наползал на минуту, то рассеивался. Тут Ищейка его и заметил.
Человек лежал на животе — ноги в воде, туловище на берегу. Какое-то время они глазели друг на друга, потрясенные и застигнутые врасплох. Из спины человека торчала длинная палка. Сломанное копье. Только увидев это копье, Ищейка понял, что перед ним мертвец.
Он выплюнул воду и пополз прочь, настороженно озираясь, чтобы убедиться, что никто не собирается воткнуть нож ему в спину. На вид покойнику было лет двадцать пять. Соломенного цвета волосы, бурая кровь на серых губах. Одет в утепленную куртку, раздувшуюся от влаги, какие обычно носят под кольчугой. Значит, боец. Должно быть, отстал от своего отряда и угодил во вражескую засаду. Парень, конечно же, был из союзников, но не особо отличался от Ищейки или любого другого — теперь, когда был мертв. Трупы вообще мало отличаются друг от друга.
— Великий уравнитель, — прошептал Ищейка себе под нос; у него было задумчивое настроение.
Так это называли горцы — в смысле, так они называли смерть. Она уравнивает все различия. Названные и ничтожества, южане и северяне — все в итоге попадают к ней, и она со всеми обходится одинаково.
Похоже, парень пролежал здесь не больше пары дней. Если так, то его убийца мог находиться где-то поблизости, и эта мысль обеспокоила Ищейку. Теперь туман казался ему полным звуков: может, там сотня притаившихся карлов или это речка плещет о берег? Ищейка оставил труп лежать возле воды и нырнул в лес, перебегая от одного выступавшего из серой мглы ствола к другому.
Потом он едва не споткнулся о другое тело, наполовину погребенное под кучей листьев, — оно распростерлось на спине с раскинутыми руками. Миновал еще одного мертвеца с парой стрел в боку — тот стоял на коленях лицом в грязь, задницей кверху. В смерти нет никакого достоинства, это уж точно. Ищейка торопился, ему не терпелось вернуться к своим, рассказать им о том, что видел. Поскорее убраться подальше от этих трупов.
Разумеется, на своем веку он повидал их предостаточно, больше, чем хотелось бы, однако ему всегда бывало не по себе рядом с мертвецами. Проще простого превратить живого человека в труп — Ищейка знал тысячи способов, — но после того, как дело сделано, обратного пути нет. Вот только что был человек со своими надеждами, мыслями и мечтами, имел друзей, семью, родные места — а в следующую минуту превратился в грязь. Ищейка стал вспоминать все переделки, в которых побывал, все битвы и стычки, в которых участвовал, и думать о своей удаче, позволившей ему выжить. О своей глупой удаче. О том, что удача может быстро закончиться.
Он уже почти бежал, забыв об осторожности и спотыкаясь в тумане, как неопытный мальчишка. Не выжидал, не принюхивался к ветру, не прислушивался к звукам. Названный вроде него разведчик, исходивший Север вдоль и поперек, должен действовать осмотрительно, но нельзя быть все время наготове. Ищейка и не заметил, как все случилось.
Что-то ударило его в бок, и он упал лицом вперед. Ищейка тут же вскочил на ноги, но кто-то снова пинком вернул его на землю. Он боролся, но неизвестный оказался очень сильным. Через мгновение Ищейка уже лежал в грязи на спине, и виноват в этом был только он сам. Он сам, и эти трупы, и этот туман. Чья-то рука ухватила его за горло и стала душить.
— Гхх, — задыхался Ищейка.
Он цеплялся за руку душителя, понимая, что последний миг близится, что все его надежды возвращаются в грязь. Великий уравнитель наконец пришел и за ним…
Потом сжимавшие глотку пальцы ослабели.
— Ищейка, — проговорил голос над его ухом, — ты, что ли?
— Ыхх.
Рука отпустила горло, и Ищейка втянул в себя воздух. Он почувствовал, как кто-то тащит его вверх за куртку.
— Ищейка, дерьмо собачье! Я тебя чуть не прикончил!
Теперь он узнал этот голос. Он знал его очень хорошо. Черный Доу, ублюдок. Ищейка был и зол на то, что его едва не задушили, и по-глупому счастлив оттого, что остался жив. Он слышал, как Доу смеется над ним: хриплый смех, словно ворона каркает:
— Ты в порядке?
— Бывали встречи и потеплее, — просипел Ищейка, по-прежнему с трудом глотая воздух.
— Да ты, считай, везунчик. Я мог и прохладнее встретить. Ты б совсем холодным стал. Я принял тебя за Бетодового лазутчика. Думал, ты ушел туда, вверх по долине.
— Как видишь, нет, — просипел Ищейка. — Где остальные?
— Вон, на холме, над этим сучьим туманом. Осматриваются.
Ищейка кивнул назад, в ту сторону, откуда пришел:
— Там трупы. Целая куча трупов.
— Целая куча, неужели? — переспросил Доу. Он словно сомневался, знает ли Ищейка, как выглядит куча трупов. — Ха!
— Да. Во всяком случае, их там полно. Союзники, думаю. Похоже, здесь была заварушка.
Черный Доу снова рассмеялся.
— Заварушка? Ты думаешь?
Ищейка не понял, что он имел в виду.
— Дерьмо, — проговорил он.
Они стояли на вершине холма, все пятеро. Туман расчистился, но теперь Ищейку это не радовало. Он наконец понял, о чем говорил Доу, увидел очень ясно: долина была завалена мертвецами. Трупы лежали на высоких склонах, застрявшие между скал и распластанные в кустарнике. Трупы были разбросаны на дне долины, словно высыпанные из мешка гвозди, — скорчившиеся изломанные фигурки на бурой грунтовой дороге. Трупы были свалены штабелями на берегу реки. Руки, ноги и обломки оружия торчали над последними клочьями тумана. Трупы были повсюду — нашпигованные стрелами, исполосованные мечами, раскроенные секирами. Вороны с карканьем перепрыгивали от одной трапезы к следующей, для них нынче выдался хороший денек. Давно Ищейка не бывал на настоящем поле боя после сражения, и это зрелище воскресило в нем мрачные воспоминания. Очень мрачные.
— Дерьмо, — повторил он. Других слов не нашел.
— Похоже, союзники двигались по этой дороге. — Тридуба насупил тяжелые брови. — И сдается мне, торопились. Хотели застать Бетода врасплох.
— Похоже, они не слишком тщательно разведали обстановку, — пророкотал Тул Дуру. — Похоже, Бетод поймал их в ловушку.
— Может, был туман, — сказал Ищейка. — Как сегодня.
Тридуба пожал плечами.
— Возможно. В это время года много туманов. Так или иначе, они шли по дороге, колонной, усталые после длинного дневного перехода. Бетод напал на них отсюда и вон оттуда, с хребта. Сперва стрелы, чтобы сломать ряды, потом пошли карлы — сверху вниз, с воплями и мечами наготове. По-моему, союзники сломались быстро.
— Точно, быстро, — вставил Доу.
— Затем началась резня. Союзники рассеялись вдоль дороги, их прижали к воде, бежать было некуда. Кто-то стаскивал с себя панцирь, кто-то пытался переплыть речку прямо в доспехах. Люди сбились в кучу, лезли по головам, сверху на них сыпались стрелы… Кто-нибудь, конечно, мог вырваться и добежать до леса, но, как мы знаем, у Бетода в запасе всегда есть несколько всадников, чтобы закончить дело.
— Дерьмо, — снова произнес Ищейка.
Ему было очень тошно. Он побывал в подобной переделке на стороне проигравших, и вспоминать об этом было весьма неприятно.
— Все прошло как по маслу, — сказал Тридуба. — Надо отдать ему должное: Бетод знает свое дело лучше всех.
— Так что же, вождь, все кончено? — спросил Ищейка. — Бетод победил?
Тридуба покачал головой, спокойно и неторопливо.
— Есть еще южане, и их страшно много. В основном живут за морем. Говорят, их там столько, что и не сосчитаешь. Больше, чем деревьев на всем Севере. Может, они не сразу доберутся сюда, но они придут. Это лишь начало.
Ищейка глянул на мокрую долину, на всех этих мертвецов. Кто-то свернулся в клубок, кто-то раскинул руки, кто-то скрючился в нелепой позе. Теперь они пища для ворон, и только.
— Для них нет никакого начала.
Доу высунул свернутый трубочкой язык и сплюнул нарочито шумно.
— Загнали в угол и перерезали, словно стадо овец! Хочешь так умереть, Тридуба? А? Хочешь примкнуть к ним? Гребаный Союз! Они не умеют воевать!
Тридуба кивнул:
— Значит, придется их научить.
У ворот образовалась страшная давка. Изможденные женщины с голодным блеском в глазах. Оборванные и грязные дети. Мужчины, старые и молодые, согнувшиеся под тяжелыми тюками или вцепившиеся в свои пожитки. Некоторые вели в поводу мулов, другие толкали повозки с каким-то ненужным барахлом: стульями, оловянными котлами, сельскохозяйственным инструментом. Многие не имели вообще ничего, кроме груза собственного горя. Этого добра, подумал Ищейка, тут с избытком хватит на всех.
Они загромождали дорогу собой и своим скарбом. Они наполняли воздух мольбами и угрозами. Ищейка чуял их страх, его тяжелый запах забивал ноздри и был густым, как суп. Все бежали от Бетода.
Они распихивали друг друга плечами, кто-то проталкивался вперед, кого-то выталкивали назад, то здесь, то там люди падали в грязь, и все отчаянно стремились к воротам, словно к мамкиной титьке. Однако эта толпа топталась на месте. Ищейка видел поблескивавшие над головами острия копий, слышал выкрики грубых голосов: там, впереди, были солдаты, и они не пускали людей в город.
Ищейка наклонился к Тридубе.
— Похоже, им здесь и свои не нужны, — прошептал он. — Думаешь, для нас сделают исключение, вождь?
— Без нас они не обойдутся, это факт. Поговорим с ними, а потом посмотрим. Или у тебя есть предложение получше?
— Например, вернуться домой и не связываться с этим делом, — пробормотал Ищейка сквозь зубы, но все же двинулся следом за Тридубой в гущу толпы.
Южане уставились на них, когда они начали протискиваться к воротам. Одна маленькая девочка глядела на проходившего мимо Ищейку огромными глазами, прижимая к себе какую-то ветошь. Ищейка попытался улыбнуться ей, но он так давно не имел дела ни с кем, кроме суровых людей и твердого металла, что улыбка получилась не особенно милой. Девочка вскрикнула, бросилась прочь, и она была не единственная, кто испугался. Толпа настороженно и молчаливо расступалась в стороны, хотя Ищейка и Тридуба не взяли с собой оружия.
До ворот добрались без затруднений, разве что пришлось пару раз подтолкнуть стоявших на пути, чтобы заставить их подвинуться. Теперь Ищейка видел солдат — дюжина бойцов выстроились в линию напротив ворот, одинаковые, как близнецы. Ему редко доводилось видеть такие тяжелые доспехи; отполированные до ослепительного блеска, они прикрывали стражников с головы до ног, а лица прятались за шлемами. Солдаты стояли неподвижно, как металлические колонны. Ищейка прикинул, как с ними сражаться, если придется. Ни стрела, ни даже меч их не возьмут, разве что повезет попасть в сочленение пластин…
— Скорее подойдет что-то вроде клевца…
— Что? — прошипел Тридуба.
— Да так, ничего.
Да, у них в Союзе очень странные представления о войне. Если бы войны выигрывала та сторона, что сильнее блестит, они бы разделали Бетода под орех, подумал Ищейка. Жаль, что дело обстояло иначе.
Командир сидел между ними за маленьким столиком, заваленным обрывками бумаг, и казался самым странным из всей компании. На нем было надето что-то вроде куртки ярко-красного цвета. Странная одежда для командира, подумал Ищейка, ведь его можно запросто снять стрелой. Да и больно молод для такого дела, борода едва пробивается. Однако, несмотря на все это, выглядел командир вполне самодовольно.
Перед ним стоял здоровяк в грязной куртке и что-то ему доказывал. Ищейка прислушался, пытаясь разобрать язык союзников.
— У меня пятеро детей, — говорил крестьянин, — а кормить их нечем. Что, по-вашему, я должен делать?
Тут же встрял какой-то старик:
— Я личный друг лорд-губернатора, и я требую, чтобы меня пропустили!..
Юнец не дал закончить ни тому ни другому:
— Мне абсолютно наплевать, чей вы друг, и меня не заботит, будь у вас хоть сотня детей! Остенгорм переполнен. Лорд-маршал Берр постановил, что в город допускается не более двухсот беженцев в день, и на сегодняшнее утро лимит исчерпан. Приходите завтра. Пораньше.
Двое мужчин не двинулись с места, уставившись на него.
— Лимит? — прорычал крестьянин.
— Но лорд-губернатор…
— Черт вас подери! — взвизгнул юнец, истерически хлопнув по столу ладонью. — Только попробуйте еще что-нибудь сказать! Вы у меня попадете в город, будьте покойны! Я прикажу втащить вас в него за шкирку и повесить как изменников!
Этого оказалось достаточно, чтобы его собеседники поспешно ретировались. Ищейка начал подумывать, не стоит ли последовать их примеру, но Тридуба уже пробирался к столу. Мальчишка посмотрел на них и скорчил гримасу, словно от пришельцев воняло хуже, чем от пары свежих коровьих лепешек. Ищейку бы это ничуть не тронуло, если бы накануне он не помылся специально для этого случая. Он не был таким чистым уже много месяцев.
— А вам какого черта здесь надо? Мы не нуждаемся ни в шпионах, ни в попрошайках!
— Это хорошо, — отозвался Тридуба спокойно и терпеливо. — Потому что мы ни те ни другие. Мое имя Рудда Тридуба, а вот этого парня зовут Ищейка. Мы хотим поговорить с тем, кто у вас командует. Мы пришли предложить нашу службу вашему королю.
— Предложить службу? — На губах юнца появилась улыбка. Ничуть не дружелюбная. — Как ты сказал — Ищейка? Интересное имя. Даже не могу представить, за что его так назвали.
Он позволил себе слегка хихикнуть над этим образчиком остроумия, и до Ищейки донеслись смешки окружающих. Настоящее сборище кретинов, решил он. Только посмотреть на них, затянутых в фасонные костюмчики и сверкающие доспехи! Да, самое настоящее сборище кретинов, но нет смысла говорить это вслух. Хорошо, что не взяли с собой Доу: тот уже выпустил бы молодому дураку кишки, и их бы всех перебили.
Юнец подался вперед и заговорил медленно-медленно, словно обращался к детям:
— Северянам не позволено входить в город. Только по особому разрешению.
А тот факт, что Бетод разгуливает по стране, громит войска и разоряет земли — это, значит, в порядке вещей, ничего особого. Тридуба стучался в дверь, но там, по мнению Ищейки, была стена.
— Мы многого не просим. Нам нужны только еда и ночлег. Нас пятеро, все названные, опытные бойцы.
— Его величество более чем хорошо обеспечен солдатами. Однако у нас не хватает мулов. Быть может, вы поможете нам тащить провиант?
Все знали, что Тридуба терпелив, но и его терпение имело предел. Ищейка подумал, что юнец опасно приблизился к этому пределу. Болван даже не представлял, во что ввязывается. Рудда Тридуба был не из тех, с кем можно шутить дурацкие шутки. На родине его имя славилось, оно вселяло страх — или отвагу, в зависимости от того, противник перед ним или соратник. Его терпение имело предел, это точно, но пока еще предел не был перейден. К счастью для всех присутствующих.
— Мулы? — прогремел Тридуба. — Мулы умеют лягаться. Смотри, сынок, как бы тебе ненароком не разбили голову копытом!
Повернувшись, он зашагал прочь тем же путем. Люди испуганно расступались перед ними, вновь смыкались за их спинами и тут же все разом принимались кричать — доказывали солдатам, почему именно их следует пропустить в город, а других оставить за воротами на холоде.
— Нас встретили не так тепло, как мы надеялись, — пробормотал Ищейка.
Тридуба не ответил. Он продолжал шагать вперед, опустив голову.
— И что теперь, командир?
Старик угрюмо глянул через плечо:
— Ты меня знаешь. Думаешь, я проглочу этот дерьмовый ответ?
Ищейка так не думал.
В приемной лорда-губернатора Инглии было холодно. Гладкая холодная штукатурка высоких стен, холодные каменные плиты широкого пола, в зияющем камине — ничего, кроме холодных угольев. Единственным украшением был огромный гобелен, висевший на одной из стен: золотое солнце Союза со скрещенными молотами Инглии в центре.
Лорд-губернатор Мид безвольно сидел в жестком кресле за огромным пустым столом и глядел прямо перед собой; его правая рука обхватила ножку винного бокала. Его лицо было бледным и изможденным, парадная мантия измята и покрыта пятнами, тонкие седые волосы всклокочены. Майор Вест, родившийся и выросший в Инглии, нередко слышал, как Мида называли сильным руководителем, великим человеком, неутомимым защитником своей провинции и ее жителей. Однако сейчас перед Вестом была лишь оболочка человека, придавленная тяжелой парадной цепью, такая же пустая и холодная, как его разверстый камин.
Воздух в зале был ледяной, а царившая здесь атмосфера была еще холоднее. Лорд-маршал Берр стоял посередине, широко расставив ноги и крепко, до белизны в костяшках, сцепив большие руки за спиной. Майор Вест, прямой как палка, с опущенной головой, маячил за его плечом и жалел, что сдал при входе свою шинель. Казалось, что здесь холоднее, чем снаружи, а погода стояла зябкая даже для осени.
— Не хотите ли вина, лорд-маршал? — пробормотал Мид, не поднимая головы.
Его голос звучал тонко и неуверенно в этом огромном пространстве. Весту показалось, что он видит дыхание старика, клубящееся у рта.
— Нет, ваша милость. Не хочу.
Берр хмурился. По наблюдению Веста, на протяжении двух последних месяцев он хмурился постоянно. Казалось, лицо его не имело других выражений: он хмурился, когда надеялся, и когда испытывал удовлетворение, и когда удивлялся. Сейчас его хмурая мина выражала сильнейший гнев. Вест нервно переступил с одной онемевшей ноги на другую, чтобы возобновить ток крови. Он желал бы оказаться сейчас где угодно, только не здесь.
— А как насчет вас, майор Вест? — прошелестел лорд-губернатор. — Может быть, вы выпьете вина?
Вест открыл рот, чтобы отказаться, но Берр поспел первым.
— Что произошло? — рявкнул он.
Резкий звук его голоса отразился от холодных стен и эхом прокатился среди промерзших стропил.
— Что произошло? — Лорд-губернатор вздрогнул и медленно перевел взгляд своих провалившихся глаз на Берра, словно видел его впервые. — Мои сыновья погибли.
Трясущейся рукой Мид схватил бокал и осушил его до дна. Вест увидел, как пальцы маршала Берра еще крепче сцепились за спиной.
— Сожалею о вашей утрате, ваша милость, но я говорю о ситуации в целом. Я говорю о Черном Колодце.
Мид слегка вздрогнул при одном упоминании этого места.
— Там было сражение.
— Там была резня! — гаркнул Берр. — Как вы это объясните? Разве вы не получили приказ короля? Собрать всех солдат до единого, обороняться, ждать подкрепления! Ни при каких обстоятельствах не рисковать, не вступать в бой с Бетодом!
— Приказ короля? — Лорд-губернатор скривил губу. — Приказ закрытого совета, вы хотите сказать? Да, я его получил. И прочел. И обдумал.
— И что же?
— Я его порвал.
Вест слышал, как лорд-маршал тяжело дышит через нос.
— Вы… его порвали?
— Вот уже сто лет члены моей семьи управляют Инглией. Когда мы пришли сюда, здесь не было ничего. — Мид горделиво поднял подбородок, выпятил грудь. — Мы освоили целину. Мы расчистили леса и проложили дороги, мы построили фермы, шахты, города, которые обогатили весь Союз! — В глазах старика появился блеск. Теперь он казался выше, отважнее, сильнее. — Люди этой страны привыкли прежде всего обращаться за защитой ко мне, а уж потом искать ее за морем! Неужели я должен был пустить северян — этих варваров, этих животных — на наши земли? Позволить им безнаказанно разрушить великое дело моих предков? Разрешить им грабить, жечь, насиловать, убивать? Мог ли я отсиживаться за стенами, пока они предают Инглию мечу? Нет, маршал Берр! Это не по мне! Я собрал всех людей до единого, вооружил их и послал встретить дикарей с боем, и трое моих сыновей пошли впереди! Как еще я мог поступить?
— Выполнить, мать вашу, приказ! — выкрикнул Берр во все горло.
Вест вздрогнул от неожиданности; громовые раскаты голоса лорда-маршала звенели у него в ушах.
Мид дернулся. Открыл рот. Потом его губы задрожали. В глазах старика набухли слезы, а тело опять обмякло.
— Я потерял сыновей, — прошептал он, уставившись на холодный пол. — Я потерял сыновей…
— Я сожалею о ваших сыновьях, а также обо всех, чьи жизни были отданы впустую, но я не жалею вас. Вы, вы сами навлекли это на себя. — Берр поморщился, сглотнул и потер ладонью живот. Медленно прошел к окну и бросил взгляд на холодный серый город. — Вы растратили всю боевую мощь Инглии, и теперь я должен ослабить собственные силы, чтобы укомплектовать гарнизоны в ваших городах и крепостях. Значит, так: тех, кто выжил после Черного Колодца, и всех остальных, имеющих оружие и способных сражаться, вы передадите под мое командование. На счету каждый человек.
— А я? — пробормотал Мид. — Полагаю, псы в закрытом совете теперь лают, требуя моей крови?
— Пускай лают. Вы нужны мне здесь. На юг течет толпа беженцев, люди бегут от Бетода или от своего страха перед ним. Вы давно не выглядывали в окно? Остенгорм переполнен беженцами. Они тысячами толпятся под стенами города, и это только начало. Вы позаботитесь о них и обеспечите их эвакуацию в Срединные земли. Тридцать лет ваши люди приходили к вам за защитой. Они по-прежнему нуждаются в вас.
Берр отошел от окна.
— Вы предоставите майору Весту список всех боеспособных подразделений. Что до беженцев, им уже сейчас требуется еда, одежда и укрытие. Приготовления к эвакуации должны начаться незамедлительно.
— Незамедлительно, — прошептал Мид. — Конечно, незамедлительно…
Берр метнул на Веста быстрый взгляд из-под тяжелых бровей, набрал в грудь воздуха и зашагал к двери. Вест последовал за ним, но оглянулся. Лорд-губернатор Инглии так и сидел в своем пустом промерзшем приемном зале, сгорбившись в кресле и обхватив руками голову.
— Это Инглия, — сказал Вест, показывая на большую карту.
Он повернулся и посмотрел на собравшихся. Лишь немногие из офицеров проявляли интерес к тому, что он намеревался сказать. Удивляться было нечему, но все-таки это раздражало.
С правой стороны длинного стола сидел генерал Крой. Он чопорно выпрямился и неподвижно замер на стуле. Генерал был высокий, сухопарый, с суровым лицом и седеющими волосами, остриженными почти вплотную к угловатому черепу, в черном мундире, простом и безупречном. Офицеры его многочисленного штаба были в точности так же коротко стрижены, выбриты, отутюжены и суровы, как собрание плакальщиков. Напротив, с левой стороны стола, развалился генерал Поулдер — круглолицый и краснощекий, с усами устрашающего размера. Роскошный генеральский воротник, твердый от золотого шитья, доходил почти до крупных розовых ушей. Его свита сидела на стульях, словно в седлах, — малиновые мундиры расшиты водопадами галунов, верхние пуговицы небрежно расстегнуты, а пятна дорожной грязи выставлены напоказ, будто медали.
На стороне Кроя война была исключительно вопросом опрятности, самоограничения и жесткого подчинения правилам. На стороне Поулдера она всецело зависела от внешнего блеска и тщательной укладки волос. Партии взирали друг на друга через стол с надменным презрением, словно каждая из них единолично владела секретом настоящей военной службы, а другая, как ни старается, навсегда останется лишь досадной помехой.
С точки зрения Веста, помехами были обе, и вполне серьезными. Однако это было чепухой по сравнению с тем препятствием, какое представляла собой третья часть присутствующих, сгруппировавшаяся вокруг дальнего края стола. Их предводителем был не кто иной, как сам наследник престола принц Ладислав. То, что было на нем надето, походило не столько на мундир, сколько на ночной халат с эполетами. Этакий пеньюар в военном стиле — одного шитья на манжетах хватило бы на хорошую скатерть. Свита была наряжена под стать своему предводителю. Самые богатые, самые красивые, самые элегантные, самые бесполезные юноши Союза развалились на стульях вокруг принца. Если мерилом человека считать величину его шляпы, там были поистине великие люди.
Вест повернулся обратно к карте, в горле у него пересохло. Он знал, что должен сказать; ему нужно лишь сказать это как можно яснее и сесть на место. И неважно, что за его спиной сейчас сидят несколько самых могущественных людей в армии, да еще наследник трона. Эти люди, Вест знал, его презирали. Ненавидели из-за его высокого положения и низкого происхождения. Из-за самого факта, что он заслужил свое место.
— Это Инглия, — снова произнес Вест (как он надеялся, спокойно и авторитетно). — Река Кумнур, — кончик его указки черкнул поверх извилистой голубой линии реки, — делит провинцию на две части. Южная часть гораздо меньше, но там сосредоточено подавляющее большинство населения и почти все крупные города, в том числе и столица Остенгорм. Дороги здесь неплохие, местность относительно открытая. Насколько нам известно, северяне пока еще не перешли реку.
Позади Веста раздался громкий зевок, отчетливо слышный даже с дальнего конца стола. Ощутив внезапный всплеск ярости, майор резко обернулся. По крайней мере, сам принц Ладислав слушал внимательно. Нарушителем порядка стал один из офицеров его штаба — молодой лорд Смунд, обладатель безупречной родословной и безмерного состояния, молодой человек лет двадцати с небольшим, но манерами более напоминающий десятилетнего юнца. Он ссутулился и глядел в пространство перед собой, нелепо разинув рот.
Отчаянным усилием воли Вест удержал себя от того, чтобы не подскочить к лорду и огреть его указкой по голове.
— Я вас, кажется, утомил? — прошипел он.
Смунд, похоже, был очень удивлен тем, что к нему придираются. Он глянул влево, потом вправо, словно подумал, что Вест обращается к кому-нибудь из его соседей.
— Что? Меня? Нет, нет, никоим образом, майор Вест! Утомили? Да что вы! Река Кумнур делит провинцию пополам, и все такое… Захватывающий рассказ, просто захватывающий! Прошу меня простить. Ночью засиделись, сами понимаете…
Засиделись, конечно. Пьянствовали и похвалялись вместе с остальными прихвостнями принца, и теперь считают возможным отнимать у всех время. Пусть люди Кроя излишне педантичны, а люди Поулдера слишком заносчивы, но они все-таки солдаты. Штаб же принца не обладал никакими талантами — кроме, разумеется, умения раздражать. В этом все они были мастера. Вест заскрежетал зубами от ярости, повернувшись обратно к карте.
— С северной частью провинции дело обстоит иначе! — прорычал он. — Неблагоприятный ландшафт, густые леса, непроходимые болота и скалистые обрывы. Местность малонаселенная. Там расположены шахты, поселки лесорубов, деревни, несколько штрафных колоний, находящихся в ведении инквизиции, и все они разбросаны далеко друг от друга. Есть лишь две дороги, пригодные для перемещения большого количества людей и крупных партий провианта. К тому же надо учесть, что на носу зима. — Вест прошелся указкой вдоль двух пунктирных линий, прочертивших лесные массивы с севера на юг. — Западная дорога, связывающая между собой шахтерские поселения, проходит вплотную к горам. Восточная следует вдоль линии берега. Оба пути соединяются возле крепости Дунбрек на Белой реке, северной границе Инглии. Эта крепость, как мы знаем, уже в руках неприятеля.
Вест отступил от карты и сел на свое место. Он старался дышать глубоко и размеренно, чтобы подавить гнев и прогнать головную боль, которая уже пульсировала позади глазных яблок.
— Благодарю вас, майор Вест, — проговорил Берр, поднимаясь на ноги и поворачиваясь к собранию.
Присутствующие в зале зашевелились; только теперь люди вышли из сонного оцепенения. Лорд-маршал прошелся взад и вперед перед картой, собираясь с мыслями, затем постучал собственной указкой по точке далеко к северу от Кумнура.
— Деревня Черный Колодец. Ничем не примечательное поселение милях в десяти от прибрежной дороги. Всего лишь кучка домов, где сейчас никто не живет. Она даже не отмечена на карте. Место, совершенно не заслуживающее внимания. Не считая того, что именно там северяне недавно перебили наши войска.
— Придурки-ингличане, — проворчал кто-то.
— Им следовало дождаться нас, — проговорил Поулдер с самодовольной усмешкой.
— Совершенно верно, следовало, — отрезал Берр. — Но они были уверены в себе, и их можно понять. Несколько тысяч хорошо снаряженных людей плюс кавалерия. Многие из них были профессиональными солдатами — возможно, не столь хороши, как Собственные Королевские, но опытные и решительные. Более чем достойные соперники для дикарей, казалось бы!
— Однако, — перебил принц Ладислав, — они неплохо сражались, не так ли, маршал?
Берр бросил сердитый взгляд в тот конец стола.
— Неплохо сражаться — это когда вы выигрываете, ваше высочество. А они разгромлены. Спаслись только те, у кого были очень хорошие лошади и кому очень крупно повезло. Кроме того, что мы понесли весьма прискорбные потери в живой силе, мы лишились также снаряжения и припасов — значительные количества того и другого перешли в руки наших противников. Хуже всего, что этот разгром породил панику среди населения. Дороги, необходимые для нашей армии, сейчас забиты беженцами. Люди уверены, что Бетод в любую минуту может напасть на их фермы, деревни, дома. Несомненно, это полнейшая катастрофа, возможно, наихудшая из тех, что выпадали на долю Союза в последнее время. Однако и из катастрофы можно вынести свои уроки. — Лорд-маршал тяжело уперся большими ладонями в столешницу и наклонился вперед. — Бетод осмотрителен, умен и безжалостен. У него много пехотинцев, конников и лучников, его армия достаточно организованна, чтобы обеспечить их слаженные действия. У него превосходные разведчики, и его силы весьма мобильны — даже более, чем наши, особенно в такой сложной местности, как северная часть провинции. Он приготовил ингличанам ловушку, и они в нее попались. Мы должны этого избежать.
Генерал Крой невесело усмехнулся.
— То есть нам следует бояться этих варваров, лорд-маршал? Таков ваш совет?
— Помните, как писал Столикус, генерал Крой? «Никогда не бойся своего врага, но всегда уважай его». Таков был бы мой совет, если бы я давал советы. — Берр нахмурился, глядя поверх стола. — Но я не даю советов. Я отдаю приказы.
Крой недовольно поморщился, услышав эту отповедь, но на какое-то время заткнулся. Вест знал, что это ненадолго. Крой не мог долго молчать.
— Мы должны действовать осторожно, — продолжал Берр, обращаясь уже ко всему собранию. — Численный перевес пока на нашей стороне. У нас имеется двенадцать полков Собственных Королевских, по меньшей мере столько же рекрутов от дворян, а также некоторое количество ингличан, избежавших резни у Черного Колодца. Судя по донесениям, мы численно превосходим противника в пропорции пять к одному, если не больше. У нас преимущество в снаряжении, в тактике и в организации. И северяне, похоже, об этом знают. Несмотря на все свои успехи, они остаются на прежнем месте, к северу от Кумнура, и довольствуются тем, что снаряжают отдельные рейды. Похоже, они не торопятся переходить реку и рисковать, вступая с нами в открытый бой.
— И вряд ли их можно винить, этих грязных трусов! — хохотнул Поулдер, поддержанный согласным бормотанием своего штаба. — Должно быть, уже пожалели, что вообще перешли границу!
— Может быть, — буркнул Берр. — В любом случае, раз они к нам не идут, мы должны сами пересечь реку и выследить их. Для этого основные силы нашей армии будут разделены на две части: левое крыло под командованием генерала Кроя и правое под командованием генерала Поулдера. — (Оба генерала уставились друг на друга через стол с выражением глубочайшей неприязни.) — Мы сделаем быстрый бросок по восточной дороге от наших здешних лагерей в Остенгорме, а за рекой Кумнур рассредоточимся, чтобы установить местонахождение армии Бетода и навязать ему решающее сражение.
— С моим глубочайшим уважением, — прервал его генерал Крой тоном, подразумевавшим, что он не испытывает ничего подобного, — но разве не лучше отправить одну часть армии по западной дороге?
— На западе есть только железо, а это единственное, чем северяне вполне обеспечены. Прибрежная дорога сулит больше поживы, и она ближе к их собственным маршрутам снабжения и путям отступления. Кроме того, я не хотел бы слишком сильно рассредоточивать наши силы. У нас по-прежнему нет точных сведений о реальной мощи Бетода. Если нам удастся заставить его принять бой, я хочу, чтобы мы могли быстро сгруппировать войска и подавить противника.
— Однако, лорд-маршал! — Крой говорил таким тоном, словно обращался к слабоумному родителю, который, увы, все еще держит управление делами в своих руках. — Вы уверены, что западную дорогу можно оставить без присмотра?
— Я как раз подходил к этому, — проворчал Берр, снова поворачиваясь к карте. — Третьему отряду под командованием кронпринца Ладислава поручается занять позиции перед Кумнуром и охранять западную дорогу. Их задачей будет проследить, чтобы северяне не проскользнули мимо нас и не зашли нам в тыл. Они останутся там, к югу от реки, пока наши основные силы, разделенные на два крыла, выбивают неприятеля из страны.
— О, разумеется, милорд маршал.
Крой откинулся на спинку своего стула с громовым вздохом, словно он и не ожидал ничего лучшего, но все же должен был сделать попытку ради блага всех присутствующих. Офицеры его штаба разразились восклицаниями, выражавшими досаду и недовольство предложенным планом.
— Ну что ж, мне кажется, план превосходный, — горячо провозгласил Поулдер. Он самодовольно ухмыльнулся Крою через стол. — Я полностью удовлетворен, лорд-маршал. Я всецело в вашем распоряжении. Мои люди будут готовы к маршу через десять дней.
Его штаб закивал и загудел, выражая согласие.
— Лучше через пять, — сказал Берр.
Пухлое лицо Поулдера скривилось, выдавая раздражение, но он быстро овладел собой.
— Пусть будет пять, лорд-маршал!
Теперь, однако, самодовольным выглядел Крой.
Тем временем кронпринц Ладислав щурился, разглядывая карту, и на его щедро припудренной физиономии вырисовывалось озадаченное выражение.
— Лорд-маршал Берр, — медленно начал он, — моему отряду предписывается проследовать вдоль западной дороги до реки, верно?
— Вы совершенно правы, ваше высочество.
— Но за реку нам продвигаться не следует?
— Совершенно верно, не следует, ваше высочество.
— Наша роль в таком случае, — принц с уязвленным видом поднял глаза на Берра, — должна быть чисто оборонительной?
— Совершенно верно. Чисто оборонительной.
Ладислав нахмурился.
— Эта задача кажется довольно ограниченной.
Его нелепые офицеры заерзали на стульях, отпуская недовольные реплики по поводу задания, не стоящего их великих талантов.
— Ограниченной? Простите меня, ваше высочество, но это не так! Инглия — весьма обширная и сильно пересеченная страна. Если северяне от нас ускользнут, все наши надежды будут возложены только на вас. Ваша задача — не дать неприятелю переправиться через реку, иначе он сможет угрожать нашим путям снабжения или, еще хуже, двинуться прямо на Остенгорм. — Берр наклонился вперед, глядя принцу прямо в глаза, и внушительно потряс сжатым кулаком. — Вы станете нашей скалой, ваше высочество, нашим столпом, нашим фундаментом! Вы станете стержнем, на который мы навесим наши ворота — ворота, что захлопнутся перед лицом захватчиков и вышвырнут их вон из Инглии!
Вест был впечатлен. Задача перед принцем стояла и в самом деле весьма ограниченная, однако в изложении лорда-маршала даже чистка сортиров могла показаться благородным занятием.
— Превосходно! — воскликнул Ладислав; перо на его шляпе взметнулось. — Стержнем, ну разумеется! Превосходно!
— Ну что же, господа, если вопросов больше нет, у нас сегодня еще множество дел. — Берр оглядел полукруг недовольных лиц. Никто не отозвался. — Все свободны.
Люди Поулдера и люди Кроя, обмениваясь ледяными взглядами, поспешили к выходу. Они торопились обогнать друг друга. Сами великие генералы столкнулись в дверном проеме: ширины там более чем хватало для обоих, однако ни один не хотел пропустить другого или оставить его за спиной. Наконец они боком пролезли в коридор и, ощетинившись, повернулись друг к другу.
— Генерал Крой, — фыркнул Поулдер, высокомерно вскинув голову.
— Генерал Поулдер, — прошипел Крой, одергивая свой безупречный мундир.
И они величаво зашагали в противоположные стороны.
Последние из офицеров принца неспешно удалились, громко обсуждая, кто больше заплатил за свои доспехи. Вест поднялся, тоже собираясь идти. Его ждала сотня срочных дел, оставаться здесь дольше не было смысла. Однако не успел он добраться до двери, как лорд-маршал Берр заговорил:
— Вот какая у нас армия, Вест! Честное слово, порой я ощущаю себя незадачливым отцом, у которого куча вздорных сыновей и нет жены, чтобы помочь с ними управиться. Поулдер, Крой и Ладислав. — Он покачал головой. — Мои полководцы! Похоже, каждый из них считает, что цель нашего предприятия заключается в его личном возвышении. Во всем Союзе не найти трех более спесивых индюков! Удивительно, что они согласились собраться вместе в одном зале. — Берр внезапно рыгнул. — Чертов желудок!
Вест задумался, пытаясь найти хоть что-то позитивное.
— Генерал Поулдер, кажется, во всем подчинился вам, сэр.
Берр фыркнул.
— Да, кажется, но я доверяю ему еще меньше, чем Крою, если такое возможно. Крой хотя бы предсказуем: можно не сомневаться, что он будет мешать и противоречить мне на каждом шагу. А с Поулдером ни в чем нельзя быть уверенным. Сейчас он улыбается во весь рот, угодничает и поддакивает каждому слову, но стоит ему найти для себя какое-то преимущество — попомните мои слова, он тут же развернется кругом и с удвоенной яростью набросится на меня. Сделать так, чтобы они оба остались довольны, попросту невозможно. — Он сморщился и проглотил слюну, массируя живот. — Но пока они оба недовольны, у нас есть шанс. Благодарение судьбе, друг друга они ненавидят больше, чем меня! — Берр еще сильнее нахмурился. — И тот и другой стояли впереди меня в очереди на мою должность. Генерал Поулдер, как вы знаете, старый друг архилектора. Крой — кузен верховного судьи Маровии. Когда пост лорда-маршала освободился, закрытый совет долго не мог решить, кого из них предпочесть, и в итоге выбрал меня в качестве вынужденного компромисса. Олух из провинции, понимаете, Вест? Вот кто я для них. Несомненно, знающий свое дело, но все-таки олух. Осмелюсь предположить, что, если один из них, Поулдер или Крой, завтра умрет, уже на следующий день меня заменят оставшимся. Трудно вообразить более нелепую ситуацию для лорда-маршала — ну, пока мы не добавим кронпринца.
Вест еле удержался от болезненной гримасы. Как превратить этот кошмар в нечто полезное?
— Однако принц Ладислав… очень увлечен? — робко проговорил он.
— Что бы я делал без вашего оптимизма! — Берр невесело хохотнул. — Увлечен? Да он грезит наяву! Ему потворствуют, с ним нянчатся и тем окончательно губят его жизнь! Этот мальчик абсолютно не знаком с реальным миром!
— А он непременно должен командовать собственным отрядом, сэр?
Лорд-маршал потер глаза толстыми пальцами.
— К несчастью, да. На этот счет закрытый совет высказался ясно и недвусмысленно. Их беспокоит то, что здоровье короля ухудшается, а наследник при этом выглядит полным идиотом и бездельником. Они надеются, что мы одержим здесь великую победу, которую они смогут приписать принцу. Тогда он поплывет обратно в Адую в сиянии боевой славы и будет готов стать королем, которого полюбит простой народ. — Берр мгновение помолчал, глядя в пол. — Я сделал все, что мог, чтобы оградить Ладислава от неприятностей. Я отправил его туда, где, насколько я знаю, нет северян и куда они никогда не доберутся, если нам повезет. Но это война, а на войне ничего нельзя предсказать заранее. Может так случиться, что Ладиславу все же придется участвовать в сражении. Вот почему мне нужен человек, который за ним присмотрит. Человек, имеющий боевой опыт. Человек решительный и деятельный, в отличие от его мягкотелых и ленивых штабных шутов. Человек, способный остановить принца, прежде чем тот попадет в беду.
У Веста свело живот от ужасного предчувствия.
— Я?
— Боюсь, что да. Я был бы счастлив оставить вас при себе, но принц лично просил за вас.
— За меня, сэр? Но я же не придворный! Я даже не дворянин!
Берр хмыкнул.
— Ладислав — единственный человек в этой армии, не считая меня самого, кому наплевать, кто чей сын. Он наследник трона! Благородные или нищие, для него мы все находимся одинаково далеко внизу.
— Но почему именно я?
— Потому что вы боец. Первый, кто прошел в брешь при Ульриохе, и все такое прочее. Вы видели сражения, и немало. У вас репутация храброго воина, Вест, а принц хочет иметь такую же. Вот почему. — Берр выудил из внутреннего кармана письмо и протянул его Весту: — Может быть, это хоть немного подсластит пилюлю.
Вест сломал печать, развернул плотную бумагу и пробежал глазами несколько аккуратных строчек. Потом он перечитал письмо еще раз, словно желал убедиться, что не ошибся. Потом поднял голову.
— Это повышение!
— Знаю. Я сам его устроил. Может быть, с лишней звездочкой на мундире вас станут воспринимать более серьезно. А может быть, и нет. В любом случае вы заслужили.
— Благодарю вас, сэр, — потрясенно выговорил Вест.
— За что? За то, что подкинул вам самую поганую работу в армии? — Берр рассмеялся и отечески хлопнул его по плечу. — Мне вас будет не хватать, это точно. Я собираюсь проехаться верхом, чтобы проинспектировать первый полк. Командира должны знать в лицо, я всегда это говорил. Не хотите присоединиться, полковник?
Когда они выехали из городских ворот, пошел снег. Белые крупинки неслись по ветру и таяли, едва коснувшись поверхности земли, деревьев, лошади, на которой скакал Вест, или доспехов эскорта.
— Снег, — проворчал Берр через плечо. — Не рановато ли?
— Очень рано, сэр, но ведь уже наступили холода. — Вест отнял одну руку от поводьев, чтобы поднять повыше воротник шинели. — Холоднее обычного для конца осени.
— К северу от Кумнура будет еще холоднее, могу поручиться.
— Да, сэр, и теперь вряд ли потеплеет.
— Похоже, нас ждет суровая зима, полковник?
— Да, очень может быть, сэр.
Полковник? Полковник Вест? Это сочетание слов до сих пор звучало странно даже для него самого. И даже во сне не могло присниться, что сын простолюдина способен подняться так высоко.
— Долгая суровая зима, — раздумывал вслух Берр. — Бетода нужно поймать быстро. Поймать и разделаться с ним, прежде чем мы тут замерзнем.
Он хмурился, глядя на деревья вдоль дороги, хмурился, поднимая голову к кружащимся снежинкам, хмурился, посматривая искоса на Веста.
— Плохие дороги, отвратительная местность, ужасная погода… Не лучшее положение, да, полковник?
— Совершенно верно, сэр, — угрюмо отозвался Вест, думая прежде всего о собственном положении.
— Ну-ну, могло быть и хуже! Вы-то окопаетесь себе к югу от реки, в тепле и уюте. Скорее всего, за всю зиму не увидите ни одного северянина. К тому же, как я слышал, принц и его штаб неплохо питаются. Это черт знает во сколько раз лучше, чем таскаться по лесам по колено в снегу в компании Поулдера и Кроя.
— Разумеется, сэр. — Однако Вест вовсе не был уверен в этом.
Берр глянул через плечо на эскорт, рысивший позади на почтительном расстоянии.
— Знаете, в молодости, еще до того, как мне была дарована сомнительная честь командовать королевской армией, я очень любил ездить верхом. Я мог скакать галопом целые мили! Появляется такое… ощущение жизни. Теперь на это нет времени. Совещания, документы, бесконечное сидение за столом — вот и все, чем я занимаюсь. Но иногда очень хочется пуститься в галоп, а, Вест?
— Несомненно, сэр, но сейчас это было бы…
— Ха!
Лорд-маршал с силой пришпорил коня, и его скакун ринулся вперед по дороге, взметая грязь из-под копыт. Вест какое-то мгновение смотрел вслед, разинув рот.
— Проклятье, — пробормотал он.
Упрямый старый осел кончит тем, что вылетит из седла и сломает свою толстую шею. Что тогда будет с армией? Принцу Ладиславу придется взять командование на себя. Такая перспектива заставила Веста поежиться — и тоже пустить лошадь галопом. Что ему оставалось делать?
Деревья так и мелькали с обеих сторон, полотно дороги разворачивалось под копытами коня. Слух наполнился оглушительным топотом, звоном сбруи. Ветер задувал в рот, бил по глазам, снежинки хлестали прямо в лицо. Вест быстро оглянулся через плечо: эскорт остался далеко позади, лошади сбились в кучу и теснили друг друга.
Самое большее, что он мог, это постараться не отстать и не вылететь из седла. В последний раз он так быстро скакал много лет назад: летел по выжженной равнине, а клин гуркской кавалерии несся за самой его спиной. Едва ли в тот раз он испытывал больший страх. Его руки до боли сжимали повод, сердце колотилось от страха и возбуждения. Внезапно Вест осознал, что улыбается. Берр был прав. Это действительно дает ощущение жизни.
Лорд-маршал замедлил темп, и Вест, поравнявшись с ним, тоже придержал свою лошадь. Он уже хохотал и слышал рядом смех Берра. Много месяцев он так не смеялся — может быть, много лет; Вест не мог вспомнить, когда это было в последний раз. Потом он заметил что-то краем глаза.
Он почувствовал болезненный рывок и сокрушительную боль в груди. Голова мотнулась вперед, поводья выпали из рук, все перевернулось вверх тормашками. Лошади под ним уже не было. Он, кувыркаясь, катился по земле.
Вест попытался подняться, и мир вокруг качнулся. Деревья, белое небо, брыкающиеся ноги лошади, брызги грязи. Оступившись, Вест повалился лицом на дорогу и набрал полный рот глины. Кто-то помог ему встать, грубо рванув за одежду, и потащил в сторону леса.
— Нет, — прохрипел он, задыхаясь из-за боли в грудной клетке. В той стороне им делать было нечего.
Черная линия между деревьями. Спотыкаясь, Вест брел вперед, перегнувшись пополам, наступая на полы собственной шинели, проламываясь сквозь подлесок. Значит, это была веревка, туго натянутая поперек дороги у них на пути. Теперь кто-то наполовину вел, наполовину волок его. Голова кружилась, он не имел никакого представления о направлении. Ловушка! Вест зашарил рукой по бедру, ища свою шпагу. Прошло несколько мгновений, прежде чем он понял, что ножны пусты.
Северяне. Вест ощутил укол страха. Северяне захватили его вместе с Берром. Убийцы, подосланные Бетодом. Где-то позади, за деревьями, послышался шум — там кто-то спешно двигался. Вест постарался понять, что это за звук. Эскорт, следовавший за ними по дороге. Если бы только подать им знак…
— Сюда… — жалко прохрипел он.
Тотчас же грязная рука зажала ему рот и потянула вниз, в сырой кустарник. Вест боролся как мог, но сил у него не осталось. Он видел, как эскорт скачет между деревьями в каких-то десяти шагах от него, но не мог ничего сделать.
Он отчаянно вцепился зубами в руку, зажавшую его рот, однако она лишь сжалась крепче, стискивая челюсти и раздавливая губы. Вест почувствовал вкус крови — то ли своей собственной, то ли из руки. Шум за деревьями постепенно затих, следом навалился страх. Рука отпустила Веста, толкнув его на прощание, и он упал на спину.
В поле его зрения вплыло лицо. Суровое, изможденное, жестокое лицо. Коротко обрезанные черные волосы, звериный оскал зубов, холодные пустые глаза, до краев полные ярости. Похититель повернулся и сплюнул на землю. С другой стороны у него не было уха — просто бугристый лоскут розовой плоти и дырка.
Никогда в жизни Вест не видел человека, который выглядел бы настолько зловеще. Весь его облик был воплощением насилия. Ему явно хватило бы сил, чтобы разорвать Веста пополам, и он, похоже, очень желал этого. Из раны на руке, нанесенной зубами Веста, струилась кровь. Она капала с кончиков пальцев на мягкую лесную почву. В другой руке человек держал длинную гладкую палку. Вест в ужасе глядел на его оружие: на конце было тяжелое изогнутое лезвие, отполированное до блеска. Секира.
Итак, это был северянин. Не из тех, кто в пьяном виде валялся по канавам в Адуе. Не из тех, кто приходил на ферму отца клянчить работу. Северянин совсем другого рода. Такой, какими пугала Веста мать, когда он был ребенком. Человек, чьей работой, забавой и целью жизни было убийство. Онемев от ужаса, Вест переводил взгляд с безжалостного лезвия секиры на безжалостные глаза одноухого. Выхода нет. Он умрет здесь, в промерзшем лесу, в грязи, как собака.
Вест приподнялся на локте, охваченный внезапным желанием бежать. Он посмотрел через плечо, но и в той стороне спасения не было: между деревьями к ним двигался другой человек. Крупный мужчина с густой бородой, с мечом за плечами, несущий на руках ребенка. Вест заморгал, пытаясь совладать с масштабом зрелища. То был самый огромный из всех людей, каких он когда-либо видел, а ребенком на руках был лорд-маршал Берр. Гигант сбросил свою ношу на землю, как пучок хвороста. Берр гневно уставился на него снизу вверх и рыгнул.
Вест скрипнул зубами. Старый дурак, вольно же ему было вот так оторваться от всех! О чем он думал? Погубил их обоих своим идиотским «так и хочется пуститься в галоп»! Ощущение жизни? Да теперь они оба не проживут и часа!
Надо сражаться. Остался, может быть, последний шанс. Пусть даже сражаться нечем — лучше умереть в драке, чем на коленях в грязи. Вест попытался как следует разозлить себя. Обычно он легко приходил в ярость — когда не нужно; но теперь внутри было пусто. Только отчаяние и беспомощность, придавившие его к земле.
Хорош герой. Хорош боец. Все, на что он сейчас был способен, — это не обмочить штаны. Вот ударить женщину — с этим он справлялся легко. Задушить до полусмерти собственную сестру — это он мог. Воспоминание об Арди до сих пор заставляло его задыхаться от стыда и отвращения к себе. Даже сейчас, когда собственная смерть смотрела Весту в лицо. Он надеялся, что потом успеет все исправить. Только вот теперь у него не было «потом». У него было лишь «сейчас». Он почувствовал слезы на глазах.
— Прости, — прошептал он. — Прости меня…
Он закрыл глаза и стал ждать конца.
— Можешь не извиняться, друг. Думаю, его кусали и похуже.
Еще один северянин возник откуда-то из-за деревьев и присел на корточки рядом с Вестом. Сальные тускло-каштановые волосы свисали по бокам его худого лица. Глаза темные, быстрые. Умные глаза. Он раскрыл рот в неприятной ухмылке, которая совершенно не обнадеживала. Два ряда крепких, желтых, острых зубов.
— Сиди, — сказал северянин с таким сильным акцентом, что Вест едва понимал его. — Сиди и не дергайся, так будет лучше.
Четвертый возвышался над пленниками — крупный, с широкой грудью, запястья толщиной с лодыжку Веста. В бороде и спутанных волосах проглядывали седые волоски. По-видимому, это был вожак, поскольку остальные расступились, давая ему место. Он посмотрел вниз на Веста величаво и задумчиво — так человек мог бы смотреть на муравья, решая, раздавить его сапогом или не стоит.
— Который из них Берр, интересно знать? — пророкотал он на северном наречии.
— Я Берр, — сказал Вест.
Он должен защитить лорда-маршала. Обязан. Вест неуклюже попытался встать, но это было опрометчиво: голова еще кружилась после падения, и ему пришлось схватиться за ветку, чтобы не шлепнуться обратно.
— Я Берр, — повторил он.
Старый воин оглядел его сверху донизу, внимательно и неторопливо.
— Ты? — Северянин разразился громовым хохотом, мощным и грозным, как отдаленная буря. — Мне это нравится! Здорово!
Он повернулся к своему зловещему напарнику.
— Ну-ка? Ты вроде говорил, что они слабы в коленках, эти южане?
— Я говорил, что они слабы головой. — Одноухий посмотрел на Веста, как голодная кошка на птицу. — И пока вижу, что так и есть.
— Думаю, Берр вот этот. — Вожак смотрел вниз на маршала. — Ты Берр? — спросил он на общем наречии.
Лорд-маршал взглянул на Веста, поднял глаза на высящегося над ним северянина, потом медленно поднялся на ноги. Он выпрямился и отряхнул мундир, как человек, приготовившийся умереть с достоинством.
— Я Берр, и я не собираюсь вас забавлять. Если вы задумали нас убить, лучше сделайте это прямо сейчас.
Вест остался на земле. Забота о сохранении достоинства казалась ему сейчас напрасной тратой сил. Он уже чувствовал, как секира врезается в его череп.
Однако северянин с седой бородой лишь улыбнулся.
— Понимаю, любой на вашем месте подумал бы точно так же. Просим прощения, если заставили вас малость понервничать, но мы пришли не для того, чтобы вас убивать. Мы пришли помочь вам.
Вест изо всех сил пытался понять смысл того, что он слышит. Берр, по-видимому, тоже.
— Помочь нам?
— На Севере полно тех, кто ненавидит Бетода. Они встали на колени не по своей воле. А есть и такие, кто вообще не стал ему кланяться. Это мы. У нас давние счеты с этим ублюдком, и мы решили разобраться с ним или хотя бы умереть при попытке. Выйти против него в одиночку мы не можем, но мы слышали, что у вас с ним война, и решили присоединиться к вам.
— Присоединиться к нам?
— Мы проделали долгий путь, и, судя по тому, что увидели по дороге, наша помощь вам бы не помешала. Однако когда мы дошли, ваши люди не особенно нам обрадовались.
— Они вели себя грубовато, — вставил худощавый, сидевший на корточках рядом с Вестом.
— Вот именно, Ищейка, вот именно. Но мы не из тех, кто отступает, если ему слегка нагрубили. И я решил поговорить с тобой — как вождь с вождем, можно сказать.
Берр уставился на Веста.
— Они хотят сражаться вместе с нами! — проговорил он.
Вест ответил ему потрясенным взглядом. Он еще не свыкся с мыслью, что, может быть, все-таки доживет до конца дня. Тот, кого назвали Ищейкой, с широкой ухмылкой протянул ему шпагу эфесом вперед. Весту потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: это его собственная шпага.
— Благодарю, — пробормотал он, трясущимися руками берясь за рукоятку.
— На здоровье.
— Нас пятеро, — продолжал вожак, — все мы названные и опытные бойцы. Мы дрались и против Бетода, и за Бетода по всему Северу. Мы знаем его манеру воевать, как мало кто другой. Мы умеем разведывать обстановку, умеем сражаться — умеем устраивать засады, как видите. Мы не откажемся ни от какой стоящей работы, а все, что идет во вред Бетоду, — стоящая работа для нас. Ну как, что скажете?
— Ну, э-э… — пробормотал Берр, потирая большим пальцем подбородок. — Вы, несомненно, весьма… — Он переводил взгляд с одного сурового, грязного, покрытого шрамами лица на другое. — Весьма полезные люди. Разве я могу отказаться от предложения, сделанного столь любезно?
— Тогда, наверное, стоит познакомиться. Вот это Ищейка.
— Это я, — проворчал худощавый малый с острыми зубами, снова сверкнув своей неприятной улыбкой. — Рад встрече.
Он схватил руку Веста и стиснул ее так, что хрустнули костяшки. Их вожак ткнул большим пальцем вбок, в сторону зловещего типа с секирой и отрубленным ухом.
— Вон тот дружелюбный парень — Черный Доу. Хотелось бы сказать, что со временем он станет любезнее, но это не так.
Доу отвернулся и вновь сплюнул на землю.
— Этот здоровяк — Тул Дуру, его называют Громовой Тучей. Ну и еще Хардинг Молчун. Он там, в лесу, держит ваших лошадей, чтобы не выбежали на дорогу. Впрочем, он бы все равно ни слова не произнес.
— А как зовут вас?
— Рудда Тридуба. Командую этим маленьким отрядом, поскольку наш предыдущий вождь вернулся в грязь.
— Вернулся в грязь. Понимаю. — Берр глубоко вздохнул. — Ну ладно. Вы поступите в распоряжение полковника Веста. Уверен, он найдет для вас провизию и жилье, а тем более работу.
— Я? — переспросил Вест, в руке которого все еще свободно болталась шпага.
— Совершенно верно. — В уголках губ лорда-маршала пряталась скупая улыбка. — Наши новые союзники как нельзя лучше подойдут к свите принца Ладислава.
Вест не знал, смеяться ему или плакать. Только что он думал, что более усложнить его положение невозможно, как вдруг на его попечении оказываются еще пятеро дикарей!
Однако Тридуба, похоже, был вполне удовлетворен таким исходом.
— Ну и отлично, — сказал он, одобрительно кивая. — Значит, решено.
— Решено, — отозвался Ищейка, и его злорадная усмешка расплылась еще шире.
Тот, кого называли Черным Доу, окинул Веста долгим холодным взглядом.
— Гребаный Союз, — проворчал он.
«Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, лично, секретно.
Вам предписывается незамедлительно сесть на корабль и возглавить инквизицию города Дагоски. Выясните, что произошло с вашим предшественником, наставником Давустом. Расследуйте его подозрения относительно заговора, который зреет, возможно, в самом городском совете. Внимательно изучите членов этого совета и искорените любую и всяческую измену. Неверность карайте без пощады, но позаботьтесь о том, чтобы у вас были надежные доказательства. Мы не можем позволить себе новые промахи.
В настоящий момент к полуострову отовсюду стекаются гуркские солдаты, готовые воспользоваться любой нашей слабостью. Королевские полки сосредоточены в Инглии, так что вы едва ли можете ожидать помощи, если гурки атакуют. Поэтому вам поручается проследить за тем, чтобы оборонительные сооружения города были крепки, а запасов продовольствия хватило для противостояния любой осаде. Регулярно информируйте меня о ваших достижениях письмами. Ваша главная задача — обеспечить, чтобы Дагоска ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не попала в руки гурков.
Не подведите меня.
Глокта аккуратно сложил письмо и сунул его обратно в карман, заодно еще раз удостоверившись, что королевский указ покоится рядом в полной сохранности.
«Черт бы его побрал!»
Пространный документ тяжелым грузом лежал в кармане плаща с тех самых пор, как Глокта получил его от архилектора. Он вытащил указ и повертел в руках: золотой листок на большой красной печати сверкнул в ярком солнечном свете.
«Одна-единственная бумага, но она дороже золота. Она бесценна. С ней я могу говорить от имени короля. Я самый могущественный человек в Дагоске, я сильнее лорда-губернатора. Все должны слушать и повиноваться. Пока я еще жив».
Путешествие вышло не самым приятным. Корабль был невелик, а на Круглом море всю дорогу стояла бурная погода. Глокте отвели крошечную каюту, жаркую и тесную, как печь.
«К тому же эта печь безумно раскачивалась сутки напролет».
Он то пытался есть свою овсянку из пляшущей миски, то извергал те мизерные порции, какие сумел проглотить. Но в трюме хотя бы не было опасности, что его искалеченная нога подвернется и он вывалится за борт в открытое море.
«Да, это путешествие нельзя назвать приятным».
Но теперь все позади. Корабль подплывал к причалу на переполненной пристани. Матросы уже сражались с якорем и кидали концы на пристань. Вот и сходни скользнули с палубы на пыльный берег.
— Отлично, — произнес практик Секутор. — Я собираюсь пойти выпить.
— Пей сколько угодно, но не забудь потом найти меня. Завтра нас ждет работа. Уйма работы.
Секутор кивнул, жидкие пряди волос качнулись по сторонам узкого лица.
— Как же, я ведь живу, чтобы служить.
«Не знаю, для чего ты живешь, но сомневаюсь, что ради этого».
Фальшиво насвистывая, практик неторопливо двинулся прочь, с грохотом сбежал по сходням, спустился на причал и исчез между пыльных бурых строений.
Глокта тревожно смерил взглядом узкие мостки, покрепче ухватился за трость и облизал беззубые десны, собираясь с духом для первого шага.
«Вот уж поистине акт беззаветного героизма».
На мгновение он засомневался: не благоразумнее ли будет переползти по сходням на животе.
«Это уменьшило бы вероятность сорваться в воду, но вряд ли выглядело бы уместно. Грозный наставник городской инквизиции, вползающий в свои новые владения на брюхе!»
— Дать вам руку?
Практик Витари искоса глядела на него, опираясь спиной на корабельные поручни; ее рыжие волосы торчали во все стороны, как колючки чертополоха. Во время путешествия она, словно ящерица, почти постоянно нежилась на палубе, совершенно равнодушная к качке, и наслаждалась убийственным зноем настолько же, насколько Глокта ненавидел его. О выражении ее лица было трудно судить — его скрывала черная маска практика.
«Но могу поспорить на что угодно, что она улыбается. Наверняка готовит в уме первый рапорт архилектору: „Большую часть дороги калека блевал в трюме. Когда мы прибыли в Дагоску, его пришлось выгрузить на берег вместе с поклажей. Он успел стать всеобщим посмешищем…“»
— Разумеется, нет! — отрезал Глокта.
Он взгромоздился на сходни с таким видом, словно привык рисковать жизнью каждое утро. Доски угрожающе закачались, когда он утвердил на них правую ногу, и он с болезненной ясностью увидел, как серо-зеленая вода плещется об осклизлые камни набережной далеко-далеко внизу.
«Тело обнаружат в порту…»
Однако ему удалось без происшествий доковылять до конца сходней, волоча за собой высохшую ногу. Он ощутил абсурдный прилив гордости, когда добрался до пыльных камней причала и снова оказался на твердой земле.
«Смех, да и только. Можно подумать, я уже разбил гурков и спас город, а не проковылял каких-то три шага».
В качестве оскорбительного дополнения к увечью теперь, когда Глокта привык к постоянной качке на корабле, незыблемость суши вызвала у него головокружение и тошноту, а тухлая соленая вонь от палимого солнцем порта отнюдь не помогала исправить положение. Он заставил себя проглотить комок едкой слюны, закрыл глаза и обратил лицо к безоблачному небу.
«Черт, до чего жарко!»
Глокта уже забыл, как жарко бывает на Юге. Стояла осень, но солнце заливало землю яростным светом, и он истекал потом под своим длинным черным пальто.
«Одеяния инквизиции, быть может, отлично подходят для устрашения подозреваемых, но боюсь, они плохо приспособлены для жаркого климата».
Практику Инею было еще хуже. Гигант-альбинос постарался закрыть каждый дюйм своей молочно-белой кожи, даже надел черные перчатки и широкополую шляпу. Он смотрел вверх, на ослепительное небо, подозрительно и страдальчески щуря розовые глаза, и его широкое белое лицо вокруг черной маски усеяли капли пота.
Витари поглядывала на них сбоку.
— Вам двоим стоило бы почаще бывать на воздухе, — пробормотала она.
Человек в черной инквизиторской одежде ожидал их в дальнем конце причала. Он держался в тени, вплотную к осыпающейся стене, но все равно обильно потел. Это был высокий костлявый человек с выпуклыми глазами и крючковатым носом, красным и облезлым.
«Нас встречает делегация? Судя по ее масштабу, меня здесь не слишком хотят видеть».
— Я Харкер, старший инквизитор города.
— Были. До моего прибытия, — отрезал Глокта. — Сколько у вас людей?
Инквизитор насупился.
— Четыре инквизитора и около двадцати практиков.
— Не так уж много, чтобы оберегать такой большой город от измены.
Хмурая мина Харкера стала еще более угрюмой.
— До сих пор мы справлялись.
«О да, еще бы. Правда, умудрились потерять своего наставника».
— Это ваш первый визит в Дагоску? — осведомился Харкер.
— Мне довелось провести на Юге некоторое время. — «Лучшие дни моей жизни. И худшие дни моей жизни». — Я был в Гуркхуле во время войны. Видел Ульриох. — «В руинах после того, как мы сожгли город». — Два года провел в Шаффе. — «Если принимать в расчет императорские тюрьмы. Два года в кипящей жаре и убийственной тьме. Два года в аду». — Но в Дагоске я еще не был.
— Хм, — пробормотал Харкер, на которого эти новости не произвели впечатления. — Ваши покои расположены в Цитадели.
Он кивнул в сторону огромного утеса, высившегося над городом.
«Ну конечно, как же иначе. На самом верху самого высокого здания, могу поручиться».
— Я провожу вас, — продолжал Харкер. — Лорду-губернатору Вюрмсу и его совету наверняка не терпится встретить нашего нового наставника.
В его словах прозвучала некоторая горечь.
«По-твоему, эту работу следовало поручить тебе? Я счастлив, что могу тебя разочаровать».
Харкер быстрым шагом двинулся к городу, практик Иней трусил рядом, вжав толстую шею в могучие плечи и прилипая к каждой тени, как будто солнце метало в него крошечные дротики. Витари двигалась по пыльной улице зигзагом, словно в танцевальном зале, заглядывала в окна и в узенькие боковые улочки. Глокта упорно сопел позади. Его левая нога от напряжения уже пылала.
«Калека не успел проковылять и трех шагов по городу, как свалился на землю; остаток пути его пришлось нести на носилках, он визжал как недорезанная свинья и просил воды, а те самые горожане, которых он был прислан устрашить, в остолбенении взирали на это…»
Он сжал губы, вонзил остатки зубов в пустые десны и заставил себя двигаться быстрее, чтобы не отставать от других. Рукоять трости врезалась в его ладонь, позвоночник на каждом шагу пронизывала мучительная боль.
— Это Нижний город, — буркнул Харкер через плечо. — Здесь размещается коренное население.
«Огромная, душная, пыльная, вонючая помойка».
Ветхие дома нуждались в ремонте: шаткие одноэтажные лачуги, покосившиеся здания из полусырого глинобитного кирпича. Все люди были смуглокожие, плохо одетые, с голодными глазами. Костлявая женщина выглянула из дверного проема, чтобы посмотреть на них. Мимо на кривых костылях проковылял одноногий старик. В другом конце узенькой улочки между грудами отбросов шныряли оборванные детишки. Воздух был тяжелым от зловония гниющего мусора и плохих сточных труб.
«Не исключено, что сточных труб вообще нет».
Повсюду жужжали мухи, жирные и злые.
«Единственные существа, которые здесь процветают».
— Если бы я знал, какое это очаровательное место, я бы приехал пораньше, — заметил Глокта. — Похоже, присоединение к Союзу принесло жителям Дагоски немало пользы.
Харкер не уловил иронии.
— О да. Пока городом недолгое время управляли гурки, они угнали в рабство многих выдающихся горожан. Теперь же, под властью Союза, жители получили полную свободу работать и жить по собственному усмотрению.
— Полную свободу, вот как?
«Так вот на что похожа свобода».
Глокта поглядел на группу хмурых туземцев, столпившихся у лотка с полусгнившими плодами и несвежей требухой.
— Да, по большей части. — Харкер нахмурился. — Инквизиции пришлось вычистить нескольких нарушителей спокойствия, когда мы только прибыли. Потом, три года назад, эти неблагодарные свиньи подняли восстание.
«После того как им дали полную свободу жить как животным в их собственном городе? Поразительно».
— Разумеется, мы подавили бунт, но ущерб мятежники нанесли серьезный. После восстания туземцам было запрещено носить оружие или входить в Верхний город, где живет большинство белых. С тех пор все тихо. Это доказывает, что твердая рука — самое действенное средство, когда речь идет о дикарях.
— Для дикарей они возвели весьма впечатляющие укрепления.
Высокая стена прорезала город впереди них, отбрасывая длинную тень на убогие трущобные постройки. Перед стеной имелась широкая канава, вырытая недавно и обнесенная заостренными кольями. Через нее был перекинут узкий мост, ведущий к высоким воротам между двумя стройными башнями. Тяжелые створки были распахнуты, но перед ними стояла дюжина людей: потеющие союзные солдаты в стальных касках и проклепанных кожаных куртках. На их мечах и копьях сверкало яростное солнце.
— Ворота хорошо охраняются, — задумчиво проговорила Витари. — Учитывая, что они внутри города.
Харкер насупился.
— После восстания туземцам позволяется входить в Верхний город, только если у них есть разрешение.
— И кто же имеет такое разрешение? — поинтересовался Глокта.
— Несколько мастеров-ремесленников плюс те, кто все еще состоит на службе в гильдии торговцев пряностями, но в основном это слуги, работающие в Верхнем городе и в Цитадели. Многие живущие здесь граждане Союза держат слуг-туземцев, кое-кто даже нескольких.
— Но ведь туземцы, разумеется, тоже являются гражданами Союза?
Харкер поморщился.
— Если вам угодно, наставник. Но им нельзя доверять, это уж точно. Они мыслят по-другому, не так, как мы.
— Да неужели?
«Если они вообще мыслят, это большой прогресс по сравнению с таким дикарем, как ты».
— Они же сплошь ничтожества, эти коричневые. Гурки, дагосканцы, все едино. Убийцы и воры. Лучшее, что с ними можно сделать, это прижать как следует и не отпускать. — Харкер мрачно взглянул в сторону спекшихся на жаре трущоб. — Если что-то пахнет дерьмом и по цвету как дерьмо, скорей всего, это и есть дерьмо.
Он повернулся и зашагал через мост.
— Какой милый и просвещенный господин, — пробормотала Витари.
«Ты читаешь мои мысли».
За воротами открывался совершенно другой мир. Величественные купола, изящные башни, мозаики из цветного стекла и беломраморные колонны сияли на ослепительном солнце. Улицы были широкими и чистыми, дома — ухоженными. На опрятных площадях росло даже несколько худосочных пальм. Здесь расхаживали холеные, хорошо одетые люди со светлой кожей.
«Разве что очень загорелые».
Между ними можно было заметить несколько темных лиц, державшихся в сторонке и глядевших в землю.
«Это счастливцы, которым дозволено здесь служить? Они, должно быть, очень рады, что у нас в Союзе не терпят такого явления, как рабство!»
Над всеми остальными звуками слышался какой-то гомон, грохот, словно шум отдаленной битвы. Он становился все громче по мере того, как Глокта волок свою ноющую ногу через Верхний город, и достиг яростного накала, когда они вышли на широкую площадь, от края до края забитую разношерстной толпой. Здесь были люди из Срединных земель, из Гуркхула, из Стирии, узкоглазые уроженцы Сулджука, рыжеволосые граждане Старой империи и даже бородатые северяне, забредшие сюда далеко от своего дома.
— Купцы, — буркнул Харкер.
«Можно подумать, здесь собрались все купцы мира».
Они толпились вокруг заваленных продуктами прилавков с огромными весами и грифельными досками, где мелом записывались названия и цены. Они кричали, торговались и менялись на тысяче различных наречий, вскидывали вверх руки в странных жестах, толкали и хватали друг друга, показывали друг на друга пальцами. Они нюхали коробочки со специями и палочки благовоний, щупали ткани и образцы редкой древесины, тискали фрукты, пробовали на зуб монеты, разглядывали в увеличительные стекла поблескивающие драгоценные камни. В давке пробирались туземные носильщики, сгибавшиеся под тяжелыми ношами.
— Торговцы пряностями имеют долю во всем этом, — пробормотал Харкер, нетерпеливо проталкиваясь сквозь гомонящую толпу.
— Должно быть, большой куш, — вполголоса сказала Витари.
«Очень большой куш, могу себе представить. Хватает, чтобы противостоять гуркам. Хватает, чтобы держать в плену целый город. Многие люди готовы убить за меньшее, гораздо меньшее».
Гримасничая и огрызаясь, Глокта прокладывал себе путь через площадь; его теснили и толкали, больно задевали на каждом мучительно дававшемся шагу. И лишь выбравшись из людского водоворота на другую сторону площади, он осознал, что стоит в тени огромного прекрасного здания, вздымавшегося — арка над аркой, купол над куполом — высоко над толпой. От каждого из углов в воздух взмывали изящные шпили, стройные и хрупкие.
— Великолепно, — пробормотал Глокта, выпрямляя ноющую спину и прищуриваясь. В полуденном сиянии на безупречно белый камень было почти больно смотреть. — При виде такого можно почти поверить в Бога.
«Правда, я не настолько глуп».
— Ха! — насмешливо фыркнул Харкер. — Туземцы раньше тысячами молились здесь, отравляли воздух своими чертовыми песнопениями и идолопоклонством. До тех пор, разумеется, пока не было подавлено восстание.
— А теперь?
— Наставник Давуст запретил им доступ в храм, как и во все остальные здания в Верхнем городе. Торговцы пряностями используют его как дополнение к рыночной площади, для купли-продажи и прочего.
— Хм.
«Какая удачная мысль! Храм во имя делания денег. Наша собственная маленькая религия».
— Кроме того, если не ошибаюсь, какой-то банк занял часть помещения под свои конторы.
— Банк? Какой именно?
— Этими вещами занимаются торговцы пряностями, — раздраженно отозвался Харкер. — Валинт и кто-то там, я не помню точно.
— Балк. Валинт и Балк.
«Итак, кое-кто из старых знакомых добрался сюда прежде меня. Я должен был сразу догадаться. Эти ублюдки пролезут куда угодно. Куда угодно, где есть деньги».
Глокта обвел взглядом кишащую людьми рыночную площадь.
«А здесь денег уйма».
Они начали подъем на гору, и дорога сделалась круче; дома здесь были выстроены на террасах, врезанных в иссохший склон. Глокта упрямо тащился по жаре, наваливаясь на трость и закусив губу, чтобы совладать с болью в ноге. Его томила жажда, из каждой поры сочился пот. Харкер не собирался сбавлять темп, чтобы подождать еле поспевавшего за ним Глокту.
«И будь я проклят, если попрошу его об этом».
— Вот это, над нами, и есть Цитадель. — Инквизитор махнул рукой, указывая на массив зданий, куполов и башен с мощными стенами на самой макушке бурой скалы высоко над городом. — Когда-то там стоял трон туземного короля, а теперь она служит административным центром Дагоски и жилищем самых значительных людей города. Там находится здание гильдии торговцев пряностями и городской Допросный дом.
— Отличный вид, — пробормотала Витари.
Глокта повернулся и затенил глаза ладонью. Перед ними расстилалась Дагоска — почти остров. Верхний город начинался прямо у них под ногами и уходил вдаль: аккуратные кварталы аккуратных домов, разделенные длинными прямыми улицами; то здесь, то там мелькали желтые верхушки пальм и широкие прогалины площадей. По другую сторону окаймлявшей его длинной изогнутой стены виднелась пыльная бурая мешанина трущоб. Еще дальше, за трущобами, Глокта рассмотрел расплывающиеся от зноя очертания могучих городских стен. Они перегораживали узкий скалистый перешеек, соединявший город с материком — голубое море с одной стороны, голубая гавань с другой.
«Говорят, здесь самые мощные защитные укрепления в мире. Не придется ли нам скоро проверить это хвастливое заявление на деле, хотел бы я знать?»
— Наставник Глокта? — Харкер откашлялся. — Лорд-губернатор и его совет ждут вас.
— Ничего, пусть подождут еще немного. Мне не терпится выяснить, каких успехов вы добились в расследовании исчезновения вашего наставника Давуста.
«Ведь будет весьма прискорбно, если нового наставника постигнет та же участь».
Харкер нахмурился.
— Э-э… определенные успехи имеются. У меня нет сомнений, что виноваты туземцы. Они постоянно плетут заговоры. Несмотря на меры, принятые Давустом после восстания, многие из них до сих пор не знают своего места.
— Поразительно.
— Поверьте мне, именно так. В ту ночь, когда наставник исчез, в его покоях находись трое слуг-дагосканцев. Я допросил их.
— И что же вы обнаружили?
— Пока ничего, к несчастью. Они исключительно упрямы.
— Так давайте допросим их вместе.
— Вместе? — Харкер облизнул губы. — Меня не известили, наставник, что вы захотите лично провести допрос.
— Теперь известили.
«Вообще-то здесь, в толще скалы, могло бы быть и прохладнее».
Однако здесь стояла та же жара, что и снаружи, на пропеченных солнцем улицах, без малейшего дуновения милосердного ветерка. В коридоре было тихо, безжизненно и душно, как в склепе. Факел Витари отбрасывал по углам пляшущие тени, но за спинами идущих тут же вновь смыкалась темнота.
Харкер помедлил перед окованной железом дверью, утирая с лица крупные капли пота.
— Только я должен предупредить вас, наставник, что нам пришлось обойтись с ними довольно… жестко. Твердая рука — наилучшее средство, вы понимаете.
— О, я и сам бываю довольно жестким, когда ситуация того требует. Меня не так-то легко шокировать.
— Отлично, отлично.
Ключ повернулся в замке, дверь распахнулась, и в коридор выплыла волна отвратительного запаха.
«Вонь, как от переполненной выгребной ямы и кучи гниющих отбросов».
Открывшаяся за порогом камера была крошечной, без окон, потолок такой низкий, что едва возможно выпрямиться во весь рост. Жара подавляла, зловоние внушало омерзение. Глокте вспомнилась другая камера — еще дальше к югу отсюда, в Шаффе. Глубоко под императорским дворцом.
«Камера, где я два года задыхался в собственных нечистотах, скулил в темноту и царапал стены ногтями».
Его глаз задергался, и Глокта заботливо потер его указательным пальцем.
Один из узников лежал лицом к стене, вытянувшись, его кожа была черной от кровоподтеков, обе ноги сломаны. Другой свисал с потолка, привязанный за запястья — колени едва касаются пола, голова бессильно свесилась, спина исхлестана до сырого мяса. Витари наклонилась над первым и потыкала его пальцем.
— Мертв, — констатировала она. Потом подошла ко второму. — Этот тоже. Умерли довольно давно.
Колеблющийся свет упал на третьего узника — точнее, узницу. Она была еще жива.
«Едва жива».
Руки и ноги скованы цепями, лицо осунулось от голода, губы потрескались от жажды; она прижимала к себе какие-то грязные окровавленные тряпки. Ее пятки скребли по полу, когда она попыталась забиться еще дальше в угол, слабо лопоча что-то по-кантийски и заслоняясь рукой от света.
«Это я помню. Единственное, что еще хуже темноты, это когда появляется свет. Свет всегда означает допрос».
Глокта нахмурился и перевел взгляд своих судорожно подергивавшихся глаз с двух изувеченных трупов на съежившуюся в углу девочку. Голова кружилась от напряжения, жары и вони.
— Ну что же, здесь очень уютно. И что они вам сказали? Харкер прикрыл ладонью нос и рот и неохотно вступил в камеру. За его плечом маячила огромная фигура Инея.
— Пока ничего, но я…
— От этих двоих вы уже ничего не добьетесь, это точно. Надеюсь, они подписали признание?
— Э-э… не совсем. Наставник Давуст не особенно интересовался признаниями коричневых. Мы просто, вы понимаете…
— И вы не смогли позаботиться даже о том, чтобы они оставались живы, пока не признаются?
Харкер сердито насупился.
«Как ребенок, несправедливо наказанный школьным учителем».
— У нас осталась девчонка, — резко ответил он.
Глокта посмотрел на нее сверху вниз, посасывая языком то место, где у него когда-то были передние зубы.
«Ни метода. Ни цели. Жестокость ради жестокости. Наверное, меня бы стошнило, если бы я сегодня что-нибудь ел».
— Сколько ей лет?
— Наверное, около четырнадцати, наставник, но я не понимаю, какое это имеет значение.
— Значение, инквизитор Харкер, такое, что четырнадцатилетние девчонки редко устраивают заговоры.
— Я полагал, что лучше подойти к делу досконально.
— Досконально? Вы хотя бы задали им какие-либо вопросы?
— Ну, я…
Трость Глокты хлестнула Харкера по лицу. Резкое движение отозвалось острой болью в боку, хромая нога подвернулась, и Глокта был вынужден ухватиться за руку Инея, чтобы не упасть. Инквизитор взвыл от боли и неожиданности, врезался в стену и сполз на загаженный пол.
— Вы не инквизитор, — прошипел Глокта, — вы гребаный мясник! Посмотрите, в каком состоянии камера! И вы угробили двоих свидетелей! Какая от них теперь польза, идиот? — Глокта наклонился вперед. — Или, может быть, таково и было ваше намерение? Может быть, Давуст убит завистливым подчиненным? Мелкой сошкой, которая потом заткнула рот свидетелям, а, Харкер? Может быть, мне стоит начать расследование с самой инквизиции?
Харкер попытался подняться на ноги, но на него надвинулся практик Иней, и он снова съежился по полу у стены. Из носа у него закапала кровь.
— Нет! Нет, прошу вас! Это вышло случайно! Я не хотел их убивать! Я хотел узнать, что произошло!
— Случайно? Вы либо предатель, либо полная бездарь, а мне не нужны ни те ни другие! — Глокта наклонился еще ниже, не обращая внимания на боль, простреливающую позвоночник снизу доверху. Его губы растянулись в улыбке, обнажив беззубые десны. — Я уже понял, что твердая рука — самое действенное средство, когда имеешь дело с дикарями, инквизитор. И вы сами убедитесь, что нет руки тверже, чем моя. Ни здесь, ни где-либо еще. Уберите от меня этого слизняка!
Иней ухватил Харкера за одежду и поволок его к двери по грязному осклизлому полу.
— Подождите! — вопил инквизитор, цепляясь за дверной косяк. — Прошу вас! Вы не можете так поступить!
Его крики стихли в глубине коридора. В глазах Витари плясала легкая усмешка, словно эта сцена доставила ей большое удовольствие.
— Что будем делать с этим бардаком?
— Распорядитесь, чтобы здесь прибрали. — Глокта прислонился к стене, ощущая, как в боку все еще пульсирует боль, дрожащей рукой вытер пот с лица. — Помещение вымыть. Тела похоронить.
Витари кивнула в сторону единственной выжившей:
— А куда ее?
— В ванну. Одеть. Покормить. И пусть идет куда хочет.
— Вряд ли стоит ее мыть, если потом она вернется в Нижний город.
«Тут она права».
— Хорошо. Она была служанкой Давуста, значит, может служить и мне. Пускай возвращается к работе! — крикнул он через плечо, уже ковыляя к двери.
Нужно было поскорее выйти отсюда. Он задыхался в этой камере.
— Не хочу вас разочаровывать, однако наши стены трудно назвать неприступными в их теперешнем плачевном состоянии… — Оратор запнулся при виде Глокты, который, подволакивая ногу, переступил порог кабинета для совещаний правящего совета Дагоски.
Кабинет являл собой полную противоположность камере внизу.
«Я бы сказал, что это самая прекрасная комната, какую я видел в жизни».
Стены и потолок сплошь украшала тончайшая резьба. Изощренные геометрические узоры вились вокруг сцен из кантийских легенд, изображенных в натуральную величину; картины сверкали золотом и серебром, сияли яркими красными и синими красками. Пол был украшен изумительно сложной мозаикой, длинный стол, инкрустированный спиралями темного дерева и светлыми кусочками слоновой кости, отполирован до блеска. Из высоких окон открывался великолепный вид на пыльные унылые городские просторы и сверкающий залив за ними.
Женщина, поднявшаяся с места, чтобы приветствовать вошедшего Глокту, выглядела под стать великолепному убранству кабинета.
«В высшей степени».
— Я Карлота дан Эйдер, — сказала она, непринужденно улыбаясь и протягивая гостю обе руки, словно старому другу, — магистр гильдии торговцев пряностями.
Глокта должен был признать, что она произвела на него впечатление.
«Хотя бы своей выдержкой. Ни малейших признаков отвращения. Она приветствует меня так, словно я вовсе не дергающийся кособокий урод и развалина. Она приветствует меня так, словно я выгляжу не хуже ее самой».
На Карлоте было длинное платье в южном стиле — голубой шелк с серебряной отделкой; оно мерцало и переливалось вокруг ее тела под прохладным ветерком, долетавшим из высоких окон. Украшения потрясающей ценности поблескивали на ее пальцах, запястьях, шее. Глокта уловил странный аромат, когда она подошла ближе.
«Сладко. Как те самые пряности, что создали ее богатство».
И все это, как оказалось, действовало на него.
«Я, в конце концов, мужчина. Просто немного меньше, чем прежде».
— Мне следует извиниться за свой наряд, но в жару кантийская одежда так удобна! Я очень привыкла к ней за эти годы.
«Она извиняется за свой внешний вид, как гений мог бы просить прощения за свою глупость».
— Ничего страшного. — Глокта поклонился низко, как только смог с учетом бесполезной ноги и острой боли в спине. — Наставник Глокта, к вашим услугам.
— Мы страшно рады видеть вас. Нас очень обеспокоило исчезновение вашего предшественника, наставника Давуста.
«Хотя некоторые из вас, подозреваю, обеспокоены меньше других».
— Я надеюсь пролить свет на эту историю, — сказал Глокта.
— Мы все на это надеемся. — Она взяла Глокту под локоть с непринужденной уверенностью. — Позвольте, я представлю вам собравшихся.
Глокта не дал сдвинуть себя с места.
— Благодарю вас, магистр, но я полагаю, что справлюсь сам. — Он дотащился до стола собственными силами, насколько они у него были. — Вы, должно быть, генерал Виссбрук — тот самый, на кого возложена защита города.
Генералу было около сорока пяти, у него уже намечалась небольшая лысина, он обильно потел в своем вычурном мундире, застегнутом, несмотря на жару, до самого подбородка.
«Я помню тебя. Ты воевал в Гуркхуле. Майор Собственных Королевских, широко известный осел. Похоже, с тех пор твои дела шли по меньшей мере неплохо — как обычно и получается у ослов».
— Рад знакомству, — промолвил Виссбрук, едва потрудившись оторвать глаза от своих бумаг.
— Еще бы, всегда приятно возобновить старое знакомство.
— Мы встречались?
— Мы вместе сражались в Гуркхуле.
— Правда? — Потное лицо Виссбрука передернулось от потрясения. — Что?.. Так вы… тот самый Глокта?
— Да, я действительно, как вы выразились, тот самый Глокта.
Генерал заморгал.
— Э-э, ну что ж… э-э… как вы поживаете?
— В ужасных страданиях, спасибо, что спросили. Зато вы, как я вижу, процветаете, и это является для меня огромным утешением.
Виссбрук снова заморгал, но Глокта не дал ему времени ответить.
— А это, очевидно, лорд-губернатор Вюрмс. Огромная честь, ваша милость.
Старик был карикатурно дряхлым: фигура, съежившаяся под роскошной парадной мантией, словно сушеная слива в ворсистой кожуре. Его руки зябко дрожали, несмотря на жару, а на голове сияла лысина в обрамлении нескольких белых прядок. Он прищурил на Глокту слабые слезящиеся глаза.
— Что он сказал? — Лорд-губернатор растерянно повел взглядом вокруг себя. — Кто этот человек?
Генерал Виссбрук наклонился к нему так близко, что его губы почти коснулись уха старика.
— Наставник Глокта, ваша милость! Прислали взамен Давуста!
— Глокта? Глокта? А куда, черт побери, подевался Давуст?
Никто не потрудился ему ответить.
— Я Корстен дан Вюрмс. — Сын лорда-губернатора выговорил собственное имя, словно магическое заклинание, и протянул Глокте руку так, будто она была бесценным даром.
Он небрежно раскинулся на стуле — светловолосый и красивый, загорелый, сияющий здоровьем, настолько же атлетически гибкий и сильный, насколько его отец был дряхлым и немощным.
«Я уже презираю его».
— Как я понимаю, вы когда-то были неплохим фехтовальщиком. — Вюрмс с глумливой ухмылкой оглядел Глокту сверху донизу. — Я тоже фехтую, но здесь нет никого, кто мог бы стать моим партнером. Может, как-нибудь устроим встречу?
«Я бы с радостью, ублюдок. Если бы была цела моя нога, я бы выпотрошил тебя так, что ты и глазом не успел бы моргнуть».
— Да, я действительно раньше фехтовал, но, увы, пришлось бросить. Здоровье не позволяет. — Глокта ответил Вюрмсу своей беззубой улыбкой. — Впрочем, смею предположить, я мог бы дать вам несколько подсказок, если вы так горите желанием усовершенствовать ваше искусство.
Услышав это, Вюрмс нахмурился, но Глокта уже двигался дальше.
— А вы, должно быть, хаддиш Кадия?
Хаддиш был высокий и стройный мужчина с длинной шеей и усталыми глазами. На нем было свободное белое одеяние и простой белый тюрбан на голове.
«На вид он не богаче любого другого туземца из Нижнего города, но в нем явно чувствуется величие».
— Я Кадия, и я был избран народом Дагоски, чтобы говорить от их имени. Но я больше не зову себя хаддишем. Жрец без храма — не жрец.
— Сколько можно слушать про этот ваш храм? — заныл Вюрмс.
— Боюсь, вам придется об этом слушать, пока я сижу в этом совете. — Кадия снова перевел взгляд на Глокту. — Так, значит, у нас в городе новый инквизитор? Новый демон. Новый вестник смертей. Ваши дела меня нисколько не интересуют, палач.
Глокта улыбнулся.
«Сам признается, что ненавидит инквизицию, даже не увидев моих инструментов. С другой стороны, от его народа вряд ли можно ожидать любви к Союзу, ведь дагосканцы живут почти как рабы в собственном городе. Может быть, это и есть наш предатель? Или генерал?»
Генерал Виссбрук выглядел настоящим верноподданным, человеком, которому слишком сильное чувство долга и слишком слабое воображение не позволяют плести интриги.
«Однако немногие становятся генералами, не преследуя собственной выгоды, не подмазывая кого-то взятками, не скрывая каких-то секретов».
Корстен дан Вюрмс смотрел на Глокту с брезгливой усмешкой — как на грязный стульчак уборной, которым он вынужден воспользоваться.
«А может быть, он? Я видел тысячи таких заносчивых щенков. Он сын лорда-губернатора, но совершенно ясно, что он не верен никому, кроме самого себя».
Магистр Эйдер вся состояла из милых улыбок и любезности, однако ее глаза были тверды, словно алмазы.
«Или она? Взвешивает меня, как торговка неопытного покупателя. Она больше, чем просто женщина с хорошими манерами и слабостью к иноземным нарядам. Гораздо больше».
Даже старый лорда-губернатор теперь казался подозрительным.
«Не он ли? Так ли он слеп и глух, как пытается представить? Нет ли наигранности в том, как он щурится, как требует объяснить ему, что происходит? Может быть, он знает больше, чем все остальные?»
Глокта повернулся и захромал к окну. Прислонился к великолепной резной колонне, обвел взглядом изумительный вид, почувствовал тепло вечернего солнца на своем лице. Он уже чувствовал, как члены совета беспокойно ерзают в нетерпении избавиться от него.
«Интересно, много ли времени пройдет, прежде чем они прикажут калеке убираться из их замечательного кабинета? Я не верю ни одному из них. Ни одному. — Он мысленно ухмыльнулся. — Как и должно быть».
Корстен дан Вюрмс потерял терпение первым.
— Наставник Глокта, — резко произнес он, — мы ценим основательность, приведшую вас к нам, чтобы представиться, но я уверен, что у вас есть и другие неотложные дела. У нас они, несомненно, есть.
— Разумеется. — Глокта заковылял обратно к столу с преувеличенной медлительностью, с таким видом, словно собирался выйти из комнаты. Затем внезапно выдвинул стул и опустился на него, морщась от боли в ноге. — Я постараюсь свести свои комментарии к минимуму, по крайней мере на первых порах.
— Что? — произнес Виссбрук.
— Кто этот человек? — требовательно спросил лорд-губернатор, вытягивая вперед голову и щуря подслеповатые глаза. — Что здесь происходит?
Его сын был более прямолинеен.
— Что вы, черт возьми, творите? — воскликнул он. — Вы спятили?
Хаддиш Кадия тихо посмеивался себе под нос — над Глоктой или над негодованием остальных, трудно было сказать.
— Прошу вас, господа, прошу вас! — Магистр Эйдер говорила мягко и терпеливо. — Наставник только что прибыл, он еще не осведомлен, как у нас в Дагоске принято вести дела… Вы должны понять, наставник, ваш предшественник не присутствовал на этих собраниях. Мы на протяжении многих лет успешно управляли городом, и…
— Закрытый совет с этим не согласен.
Глокта поднял вверх королевский указ, зажав его двумя пальцами. Он позволил членам совета поглядеть на него несколько мгновений, чтобы все увидели тяжелую красную с золотом печать, и перебросил бумагу через стол к магистру.
Все подозрительно наблюдали, как Карлота дан Эйдер взяла документ, развернула и начала читать. Она нахмурилась, затем подняла одну аккуратно выщипанную бровь:
— Похоже, это мы были не вполне осведомлены.
— Дайте мне посмотреть!
Корстен дан Вюрмс выхватил бумагу у нее из рук и погрузился в чтение.
— Этого не может быть, — бормотал он. — Этого не может быть!
— Боюсь, может. — Глокта угостил собрание своей беззубой усмешкой. — Архилектор Сульт чрезвычайно обеспокоен. Он просил меня расследовать исчезновение наставника Давуста, а также проинспектировать оборонительные сооружения города. Тщательно проинспектировать и гарантировать, что гурки останутся по ту сторону. Он уполномочил меня принимать любые меры, какие я сочту необходимыми. — Глокта сделал значительную паузу. — Любые… меры.
— Что там такое? — ворчливо спросил лорд-губернатор. — Я требую объяснить мне, что происходит!
Бумага уже перешла к Виссбруку.
— Королевский указ, — выдохнул он, промокнув потный лоб тыльной стороной рукава, — подписанный всеми двенадцатью членами закрытого совета. Он дает все полномочия! — Генерал осторожно положил документ на инкрустированную столешницу, словно боялся, что бумага может внезапно вспыхнуть. — Но это же…
— Мы все знаем, что это такое. — Магистр Эйдер задумчиво разглядывала Глокту, трогая кончиком пальца свою гладкую щеку.
«Как торговка, которая неожиданно поняла, что не она надула неопытного покупателя, а совсем наоборот».
— Похоже, что наставник Глокта принимает бразды правления.
— Ну, едва ли я назвал бы это так, но я буду присутствовать на всех дальнейших заседаниях совета. Вы можете рассматривать это как первую из очень большого количества грядущих перемен.
С удовлетворенным вздохом Глокта устроился получше на прекрасном стуле, вытянул вперед ноющую ногу, расслабил больную спину.
«Почти удобно».
Он бросил взгляд на хмурые лица членов городского правящего совета.
«За исключением, разумеется, того, что один из этих очаровательных людей, скорее всего, является опасным предателем. Предателем, который уже организовал исчезновение одного наставника инквизиции, а теперь обдумывает, как устранить второго…»
Глокта откашлялся.
— Итак, генерал Виссбрук, о чем вы говорили, когда я вошел? Что-то насчет стен?
— Ошибки прошлого, — провозгласил Байяз с чрезвычайно напыщенным видом, — не следует повторять заново. А значит, любое стоящее обучение должно опираться на здравое понимание истории.
Джезаль дал выход чувствам прерывистым вздохом. Он не постигал, с чего это вдруг старик взял на себя задачу просвещать его. Возможно, виной тому было непомерное самомнение мага. В любом случае, Джезаль оставался непоколебим в своей решимости не учиться ровным счетом ничему.
— Да, история… — задумчиво продолжал старик. — Халцис наполнен историей.
Джезаль огляделся вокруг, и увиденное не произвело на него ни малейшего впечатления. Если допустить, что история означает просто древность, то Халцис, старинный город-порт Старой империи, был богат ею, без сомнений. Если же считать, что история предполагает нечто большее — величие, славу, нечто такое, что волнует кровь, — то она здесь начисто отсутствовала.
Да, действительно, город был тщательно спланирован, его широкие прямые улицы располагались так, чтобы открыть путешественникам свои великолепные виды. Однако за долгие века эти горделивые виды превратились в панораму разрушения. Повсюду стояли покинутые дома, пустые оконные и дверные проемы печально глядели на изборожденные колеями площади. Боковые улочки заросли сорняками, их завалило мусором и гниющими досками. Половина мостов через неторопливо текущую реку обрушились, да так и не были отремонтированы; половина деревьев на широких проспектах высохли, задушенные плющом.
Здесь не было и намека на ту бурную жизнь, что затопляла Адую от порта и трущоб до самого Агрионта. Родина Джезаля порой казалась слишком суетливой, неспокойной, лопающейся по швам от огромного количества людей; но сейчас, когда он смотрел на немногочисленных оборванных жителей Халциса, бродивших по разлагающимся руинам своего города, у него не возникало сомнений насчет того, какую атмосферу он предпочтет.
— …На протяжении нашего путешествия у вас будет множество возможностей усовершенствовать свои знания, мой юный друг, и я бы предложил вам воспользоваться этим. Мастер Девятипалый в особенности заслуживает вашего внимания. Мне кажется, у него вы научились бы очень многому…
Джезаль едва не задохнулся от удивления.
— Что? У этой обезьяны?
— Эта, как вы выражаетесь, обезьяна, отлично известна всему Северу. Его там зовут Девять Смертей, и это имя внушает сильнейшим мужам страх или отвагу, в зависимости от того, на чьей они стороне. Он воин и тактик, обладающий величайшим умением и несравненным опытом. Кроме всего прочего, он постиг науку говорить гораздо меньше, чем он знает. — Байяз покосился на молодого человека. — Что прямо противоположно некоторым моим знакомым.
Джезаль насупился и сгорбил плечи. Он не понимал, чему можно научиться у Девятипалого. Разве что есть руками и не умываться.
Они вышли на широкое открытое пространство.
— Великий форум, пульсирующее сердце города, — пробормотал Байяз. Даже он, судя по голосу, был разочарован. — Жители Халциса приходили сюда, чтобы покупать и продавать товары, смотреть спектакли и слушать судебные дела, спорить о философии и политике. В Старые времена форум был заполнен людьми до позднего вечера.
Сейчас места на форуме было предостаточно. Обширная мощеная площадь с легкостью могла бы вместить и в пятьдесят раз больше, чем жалкая горстка людей, которые здесь собрались. Величественные статуи по краям площади были перепачканы и разбиты, грязные пьедесталы перекосились под разными углами. В центре без всякого порядка стояли несколько прилавков, сбившихся вместе, как овцы в холодную погоду.
— Да, это лишь тень его прежней славы… Впрочем, — Байяз указал на перекошенные скульптуры, — вот единственные жители этого города, интересующие нас сегодня.
— Да неужели? И кто же это?
— Императоры далекого прошлого, мой мальчик, и у каждого есть что нам рассказать.
Джезаль мысленно застонал. Он и к истории собственной страны испытывал не более чем преходящий интерес, что уж говорить о каком-то застоявшемся болоте на западных задворках мира.
— Их здесь много, — буркнул он.
— И это еще далеко не все! История Старой империи простирается в глубину времен на многие столетия.
— Должно быть, поэтому ее и назвали Старой?
— Не пытайтесь умничать со мной, капитан Луфар, вы для этого недостаточно подготовлены. В те времена, когда ваши предки на землях Союза бегали голышом, общались жестами и поклонялись грязи, здесь мой наставник Иувин направлял рождение могучей нации, не знающей себе равных по масштабу и богатству, мудрости и славе. Адуя, Талин, Шаффа — все это лишь тени изумительных городов, что когда-то процветали в долине великой реки Аос. Здесь находится колыбель цивилизации, мой юный друг.
Джезаль обвел взглядом жалкие статуи, высохшие деревья, грязные, запущенные, блеклые улицы.
— И что же пошло не так?
— Падение великих никогда не имеет простых объяснений. Славе и успеху сопутствуют ошибки и позор. А там, где они пересекаются, неизбежно закипает зависть. Ревность друг к другу и гордыня шаг за шагом привели к сварам, затем к междоусобицам, затем к войнам. К двум великим войнам, которые закончились ужасными разрушениями. — Байяз быстро шагнул в сторону ближайшей из статуй. — Но и катастрофы учат нас, мой мальчик.
Джезаль поморщился. Новые уроки были нужны ему не больше, чем отсохший член, к тому же он вовсе не желал быть ничьим «мальчиком». Однако старика его недовольство нисколько не смутило.
— Великий правитель должен быть безжалостным, — поучал Байяз. — Когда возникает угроза ему лично или его авторитету, он должен действовать быстро и не оставлять в себе места для сожалений. За примером далеко ходить не надо — вот перед нами император Шилла.
Маг поднял голову, разглядывая высившуюся над ними скульптуру, чьи черты были почти полностью стерты временем.
— Однажды он заподозрил своего камергера в том, что тот вынашивает планы захватить трон. Тогда он немедленно приказал предать смерти самого камергера, задушить его жену и всех детей, а его огромный дворец в Аулкусе сровнять с землей. — Байяз пожал плечами. — Все это без малейшего намека на доказательства. Чрезмерное и жестокое деяние, но лучше действовать слишком сильно, чем слишком слабо. Лучше пусть тебя боятся, чем презирают. Шилла знал это. В политике нет места сантиментам, вы это понимаете?
«Я понимаю, что, куда бы я ни направился, везде найдется какой-нибудь вонючий старый болван, пытающийся читать мне наставления».
Так Джезаль подумал; но он не собирался произносить это вслух. Память об инквизиторском практике, разлетевшемся на клочки перед его глазами, была еще до ужаса свежа. Тот хлюпающий звук, который издала лопнувшая плоть. Капли горячей крови, брызнувшие ему в лицо… Джезаль сглотнул и уставился на свои сапоги.
— Понимаю, — пробормотал он.
— Я не хочу сказать, разумеется, что великий король обязательно должен быть тираном, — продолжал бубнить Байяз. — Завоевать любовь простого народа всегда должно быть первым устремлением правителя, ибо это может быть достигнуто малыми средствами, и притом продлится до конца жизни.
Такого Джезаль никак не мог пропустить, сколь бы опасен ни был старый маг. Байяз явно не имел практического опыта на политической арене.
— Какой прок от любви простонародья? И деньги, и солдаты, и власть — все у дворян!
Байяз закатил глаза.
— Слова ребенка, легко поддающегося на уловки и балаганные фокусы! Откуда берутся у дворян деньги, как не от налогов с крестьян? Кто их солдаты, как не сыновья и мужья простых людей? Откуда лорды черпают свою власть? Лишь из покорности вассалов, и ниоткуда больше. Когда крестьян охватывает серьезное недовольство, власть может исчезнуть в мгновение ока! Возьмем хотя бы случай императора Дантуса.
Байяз указал на одну из многочисленных статуй: одна рука ее была отломлена у локтя, а другая протягивала вперед пригоршню мусора, уже увенчавшуюся пышной шапкой из мха. На месте носа зияла грязная впадина, придававшая лицу императора Дантуса выражение вечного изумленного замешательства, как у человека, застигнутого врасплох при отправлении естественной нужды.
— Ни одного из правителей подданные не любили больше, чем его, — продолжал Байяз. — Дантус привечал любого как равного себе, он всегда отдавал беднякам половину своих доходов. Однако дворяне устроили против него заговор, нашли императору замену и бросили его в тюрьму.
— Да неужели? — буркнул Джезаль, уставившись на полупустую площадь.
— Однако народ не покинул любимого монарха в беде. Люди вышли на улицы и восстали, их невозможно было усмирить. Кого-то из заговорщиков схватили и повесили, тогда другие устрашились и сами вернули Дантуса на трон. Так что вы видите, мой мальчик: любовь народа — надежнейший щит правителя.
Джезаль вздохнул.
— По мне, постоянной поддержки лордов вполне достаточно.
— Ха! Их любовь дорого обходится и ненадежна, как переменчивый ветер! Разве вам, капитан Луфар, не доводилось бывать в Круге лордов на заседании открытого совета?
Джезаль нахмурился. Возможно, в болтовне старика было какое-то зерно истины.
— Ха! — снова фыркнул Байяз. — Такова любовь благородных. Лучшее, что с ними можно сделать, — это разделять их и извлекать выгоду из их соперничества, заставлять их соревноваться за мелкие знаки твоей благосклонности, присваивать себе их успехи и прежде всего следить за тем, чтобы никто из них не стал слишком могущественным и не бросил вызов твоему величию.
— А это кто? — спросил Джезаль.
Одна из статуй была заметно выше всех прочих. Внушительного вида человек, в зрелых летах, с густой бородой и вьющимися волосами. Его лицо было привлекательным, но возле губ залегла суровая складка, а лоб пересекали морщины, говорившие о гордости и гневливости. С таким человеком лучше не шутить.
— Это мой учитель Иувин. Не император, но первый и единственный советник многих из них. Это он построил империю, и он же стал главным виновником ее падения. Великий человек, однако великие люди совершают великие ошибки. — Байяз задумчиво крутил в руке свой истертый посох. — Уроки истории следует знать. Ошибки прошлого должны совершаться лишь единожды. — Он мгновение помедлил. — За исключением тех случаев, когда нет другого выбора.
Джезаль потер глаза и окинул взглядом форум. Кронпринцу Ладиславу, возможно, подобная лекция и принесла бы какую-то пользу, хотя Джезаль сильно сомневался. Неужели ради этого его оторвали от друзей, лишили тяжким трудом заработанной возможности добиться славы и возвышения? Чтобы выслушивать здесь тоскливые рассуждения какого-то чокнутого лысого бродяги?
Он нахмурился: через площадь в их направлении двигалась группа из трех солдат. Вначале Джезаль следил за ними без интереса. Затем осознал, что солдаты глядят на него и на Байяза и идут прямо к ним. Он заметил и другую троицу, и еще одну — они подходили с разных сторон.
У Джезаля перехватило дыхание. Их оружие и доспехи старинного образца выглядели вполне готовыми к бою, что вселяло беспокойство. Фехтование — одно, но настоящая схватка, в которой можно получить серьезную рану или погибнуть, это совсем другое. Конечно же, тут нет никакой трусости — любой встревожится, когда девять вооруженных людей совершенно явно направляются к тебе и нет никаких путей для отступления. Байяз тоже заметил их.
— Похоже, нам приготовили встречу.
Девять солдат с суровыми лицами подошли вплотную, крепко сжимая в руках оружие. Джезаль расправил плечи и приложил все усилия, чтобы выглядеть грозным, но не встречаться ни с кем глазами, держа руки подальше от эфеса своей рапиры. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то из воинов занервничал и проткнул его клинком, подчиняясь порыву.
— Вы Байяз, — произнес их предводитель, коренастый мужчина с грязным красным пером на шлеме.
— Это вопрос?
— Нет. Наш господин, наместник императора Саламо Нарба, правитель Халциса, приглашает вас на аудиенцию.
— Приглашает? Да неужели? — Байяз окинул взглядом отряд солдат, затем посмотрел на Джезаля, приподняв бровь. — Полагаю, с нашей стороны было бы неучтиво отказываться, тем более что наместник взял на себя заботу организовать для нас почетный эскорт. Ну что ж, ведите.
Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что ему было больно. Он тащился по разбитым булыжным мостовым и каждый раз, когда вес тела перемещался на разбитую лодыжку, морщился, хромал, охал и взмахивал руками, чтобы удержать равновесие.
Брат Длинноногий ухмылялся через плечо, глядя на это жалостное зрелище.
— Как твои раны сегодня, мой друг?
— Болят, — пропыхтел Логен сквозь сжатые зубы.
— И все же, как я подозреваю, тебе доставалось и больше.
— Хм…
Старых ран у него хватало. Большую часть жизни он провел, испытывая боль, пока выздоравливал, всегда слишком медленно, после очередной схватки. Логен вспомнил свою первую настоящую рану: порез через все лицо, полученный от шанка. Тогда он был стройным пятнадцатилетним юношей с нежной кожей, девушки из их деревни засматривались на него. Логен прикоснулся к лицу большим пальцем и нащупал старый шрам. Он помнил, как отец прижимал повязку к его щеке в задымленном зале, как было больно и как хотелось кричать, но он лишь закусывал губу. Мужчины терпят молча.
Если могут. Логен вспомнил, как лежал на брюхе в вонючей палатке, по которой барабанил холодный дождь; как он впился зубами в обрывок кожи, чтобы не кричать, но выплюнул его и все же закричал, когда из его спины стали вырезать застрявший наконечник стрелы. Целый день его кромсали, чтобы найти чертову штуковину. Логен вздрогнул и передернул плечами от одного воспоминания об этом. Потом целую неделю он не мог говорить, так наорался.
А после поединка с Тридубой он не мог говорить гораздо дольше, чем неделю. И заодно и ходить, и есть, и даже видеть мог с трудом. Сломанная челюсть, сломанная скула, бесчисленные сломанные ребра. Его кости были так перебиты, что он представлял собой какое-то вопящее от боли, хнычущее от жалости к себе месиво; плакал как ребенок при каждом движении носилок, а старая женщина кормила его с ложечки — и он был за это благодарен.
Таких воспоминаний было множество, они теснились в памяти и снова терзали его. Как после битвы под Карлеоном у него мучительно болел обрубок пальца — прямо огнем горел, так что Логен чуть не спятил. Как он вдруг очнулся, пролежав целый день в беспамятстве после удара по голове там, в горах. Как он мочился кровью после того, как Хардинг Молчун проткнул ему брюхо копьем. Внезапно Логен почувствовал все эти шрамы на своей искромсанной шкуре. Он обхватил руками ноющее тело.
Старых ран у него хватало, ничего не скажешь, но от этого свежие болели не меньше. Разрубленное плечо не давало покоя, жгло, словно раскаленный уголь. Логен однажды видел, как человек потерял руку из-за какой-то царапины, полученной в бою.
Сначала пришлось отрезать ему кисть, потом предплечье, потом всю руку до самого плеча. После этого он стал уставать, потом начал заговариваться, а потом просто умер. Логену не хотелось бы вернуться в грязь таким путем.
Он допрыгал до подножия обвалившейся стены и прислонился к нему. Мучительно двигая плечами, стянул с себя куртку, одной непослушной рукой расстегнул пуговицы на рубашке, вытащил булавку, которой была скреплена повязка, и осторожно отодрал ткань от раны.
— Как она выглядит? — спросил он у Длинноногого.
— Как прародитель всех струпьев, — пробормотал тот, вглядываясь в его плечо.
— Пахнет нормально?
— Ты хочешь, чтобы я ее понюхал?
— Просто скажи мне, воняет или нет.
Навигатор склонился вперед и изящно потянул носом воздух возле Логенова плеча.
— Отчетливый запах пота, но это, должно быть, из подмышки. Боюсь, среди моих выдающихся талантов медицина не числится. Для меня все раны пахнут более или менее одинаково.
И он снова заколол повязку булавкой. Логен с трудом натянул рубашку.
— Если бы она загнила, ты бы это понял, можешь мне поверить. Такая рана воняет, как разрытая могила, а стоит гнили забраться в тебя, как от нее уже не избавиться, разве что вырезать ножом. Мерзко, когда так получается.
Он поежился и осторожно приложил ладонь к пульсирующему плечу.
— Э-э, да, — отозвался Длинноногий, уже шагая прочь по почти пустынной улице. — Тебе повезло, что с нами эта женщина, Малджин. Ее умение вести беседу крайне ограничено, но что касается врачевания ран — я видел это собственными глазами и не откажусь засвидетельствовать, что она способна зашивать кожу спокойно и невозмутимо, как искусный сапожник. Воистину так! Она обращается с иголкой проворно и аккуратно, словно портниха самой королевы! Весьма полезное умение в этих краях. Я ничуть не удивлюсь, если ее талант еще пригодится нам, прежде чем мы доберемся до цели.
— Так это опасное путешествие? — спросил Логен, стараясь влезть обратно в свою куртку.
— Ха! На Севере всегда царили дикость и беззаконие, сплошные кровавые распри и безжалостные разбойники. Все ходят вооруженные до зубов и готовы убить за один взгляд. В Гуркхуле иноземные путешественники рискуют в любой момент попасть в рабство и остаются свободными лишь по прихоти местного правителя. В городах Стирии головорезы и воры поджидают на каждом углу, если городские власти не ограбят тебя сразу, прямо на входе в городские ворота. Воды Тысячи островов кишат пиратами, и порой кажется, что их там столько же, сколько купцов. А в далеком Сулджуке чужестранцев боятся и презирают — тебя вполне могут подвесить за ноги и перерезать тебе глотку после того, как ты спросишь дорогу. Земной круг полон опасностей, мой девятипалый друг, но если тебе этого недостаточно и хочется более рискованных приключений, я бы предложил посетить Старую империю.
Логен чувствовал, что брат Длинноногий наслаждается своей речью.
— Все так плохо?
— Еще хуже, воистину! Особенно в том случае, если вместо краткого визита ты собираешься пересечь всю страну от края до края.
Логен сморщился.
— А план именно такой?
— Да, план именно такой! Старую империю с незапамятных времен раздирают на части междоусобицы. Некогда это была единая нация, управляемая императором, чьи законы опирались на могучую армию и преданную администрацию. Но с течением времени она растворилась в бурлящем котле мелких княжеств, республик, городов-государств, крошечных поместий, и теперь мало кто признает над собой хоть какого-то правителя, если он в настоящую минуту не держит меч у него над головой. Границы между сбором налогов и разбоем, между справедливой войной и кровавым побоищем, между обоснованными притязаниями и фантазией расплылись и исчезли. И года не проходит без того, чтобы очередной жадный до власти бандит не провозгласил себя королем. Насколько мне известно, однажды, лет пятьдесят назад, в стране было шестнадцать императоров одновременно!
— Хм. На пятнадцать больше, чем нужно.
— На шестнадцать, как считают некоторые. И ни один из них не испытывал дружеских чувств к путешественникам. Что касается способов убийства, то Старая империя может предложить жертве ошеломляюще богатый выбор! И совершенно не обязательно, чтобы тебя убили люди.
— Вот как?
— Да, боже мой! Сама природа устроила множество грозных препятствий на нашем пути, в особенности если учесть, что зима приближается. К западу от Халциса лежит широкая и плоская травянистая равнина, простирающаяся на много сотен миль. Конечно, в Старые времена большая ее часть была заселена и распахана, а во всех направлениях ее пересекали дороги, вымощенные крепким камнем. Но теперь почти все города лежат в руинах, поля превратились в орошаемые лишь дождями пустоши, а дороги — в тропы из разбитого булыжника, заманивающие неосторожных в предательские топи.
— Топи, — повторил Логен, качая головой.
— А дальше еще хуже. Эти пустынные земли прорезает глубокая и извилистая долина реки Аос, величайшей из рек Земного круга. Нам необходимо перейти через нее, но там остались только два моста: один в Дармиуме, и это лучше всего для нас, а другой в Аостуме, в сотне с лишним миль к западу. Есть еще броды, но Аос — река сильная и быстрая, а долина обширна и чревата опасностями. — Длинноногий прищелкнул языком. — И все это — пока не доберемся до Изломанных гор.
— Высокие горы, наверное?
— О, необычайно! Очень высокие и очень опасные. Их назвали Изломанными из-за отвесных обрывов, глубоких ущелий, внезапных перепадов высоты. По слухам, там есть проходы, однако все карты давным-давно утеряны, если они вообще были. А когда мы справимся с горами, нам нужно будет сесть на корабль…
— Ты что, собираешься тащить корабль через горы?
— Наш наниматель заверил меня, что сможет раздобыть его на той стороне. Каким образом, мне неизвестно, поскольку та земля почти совершенно не изучена… Мы поплывем на запад, к острову Шабульян, который, по слухам, поднимается из океана на самом краю мира.
— По слухам?
— Об этом месте нет других сведений, кроме слухов. Даже среди членов прославленного ордена навигаторов никто не решался утверждать, будто побывал на острове, а братья моего ордена хорошо известны своими… не вполне обоснованными утверждениями, скажем так.
Логен почесал голову, жалея, что не расспросил Байяза о его планах заранее.
— Сдается мне, это долгий путь.
— Собственно, более отдаленную цель едва ли можно себе представить.
— И что там?
Длинноногий пожал плечами.
— Тебе придется спросить об этом нашего нанимателя. Я прокладываю маршруты, а не выискиваю причины. Пожалуйста, следуй за мной, мастер Девятипалый, и заклинаю тебя, не медли! Нам надо сделать еще множество дел, если мы хотим сойти за торговцев.
— Торговцев?
— Таков план Байяза. Купцы часто идут на риск, чтобы отправиться из Халциса в Дармиум и даже дальше, в Аостум. Это крупные города, но они почти отрезаны от внешнего мира. Если привозить туда чужеземные предметы роскоши — пряности из Гуркхула, шелка из Сулджука, чаггу с Севера, — прибыль получается астрономическая. Можно за месяц утроить свои капиталы, если останешься в живых! Такие караваны отправляются нередко, хорошо вооруженные и охраняемые, разумеется.
— А как насчет грабителей и разбойников, бродящих по равнине? Разве они охотятся не за купцами?
— Несомненно, — ответил Длинноногий. — Значит, есть другая угроза, от которой нас призвана защитить эта маскировка. Угроза, направленная непосредственно против нас.
— Против нас? Другая угроза? Нам что, мало этой?
Но Длинноногий уже шагал вперед и не слышал его.
По крайней мере в одной части Халциса величие прошлого не полностью угасло. Зал, куда они вошли вместе со своими охранниками — или похитителями, — был поистине великолепен.
По обе стороны огромного гулкого пространства выстроились два ряда длинных колонн, как деревья в лесу. Они были высечены из полированного зеленого камня, пронизанного блестящими серебряными прожилками. Высокий потолок, выкрашенный в густой сине-черный цвет, усеивали плеяды сияющих звезд; контуры созвездий были намечены золотыми линиями. От самых дверей начинался глубокий бассейн, наполненный темной водой — гладкая, абсолютно не пропускающая света поверхность. Еще один сумрачный зал у них под ногами. Еще одно сумрачное ночное небо в глубине.
Наместник императора полулежал на ложе, установленном на возвышении в дальнем конце зала, стол перед ним ломился от всевозможных лакомств. Это был крупный мужчина, круглолицый и тучный. Пальцами, унизанными золотыми перстнями, он выбирал самые лакомые кусочки и отправлял их в свой раскрытый рот, но глаза его ни на мгновение не отрывались от двоих гостей — или пленников.
— Я Саламо Нарба, наместник императора и правитель города Халциса. — Наместник пожевал губами и выплюнул оливковую косточку, звонко ударившую в блюдо. — А вы тот, кого называют первым из магов?
Байяз склонил лысую голову.
Нарба поднял бокал, зажав ножку между толстым указательным и еще более толстым большим пальцами, отхлебнул вина, задумчиво побулькал им во рту, разглядывая их, и наконец проглотил.
— Байяз?
— Он самый.
— Хмм… Не хочу никого обидеть, — наместник ухватил крошечную вилочку, нанизал на нее устрицу и вытащил из раковины, — но ваше присутствие в городе беспокоит меня. Политическая ситуация в империи… очень шаткая. — Он снова поднял бокал. — Еще более шаткая, чем обычно. — Отхлебнул вина, подержал во рту, проглотил. — Меньше всего мне сейчас нужно, чтобы кто-нибудь… нарушил равновесие.
— Еще более шаткая, чем обычно? — переспросил Байяз. — Но мне казалось, что Сабарбус в конце концов сумел всех успокоить.
— Успокоить на время, прижав каблуком. — Наместник оторвал от грозди кисточку темного винограда и откинулся назад на подушки, кидая ягоды в рот одну за другой. — Однако Сабарбус… мертв. Говорят, его отравили. Его сыновья, Скарио… и Голтус… передрались из-за наследства… и затеяли войну. Чрезвычайно кровавую войну, даже для этой исстрадавшейся земли.
Он сплюнул косточки на стол и продолжил:
— Голтус засел в Дармиуме, посреди великой равнины. Скарио призвал Кабриана, лучшего из генералов своего отца, и поручил ему осадить город. Не так давно, после пяти месяцев блокады, когда кончились все запасы и всякая надежда… город сдался.
Нарба впился зубами в спелую сливу, по его подбородку потек сок.
— Так значит, Скарио близок к победе?
— Ха! — Наместник вытер подбородок мизинцем и небрежно бросил недоеденный фрукт обратно на стол. — Как только Кабриан взял Дармиум, захватил его сокровища и отдал город на беспощадное разграбление своим солдатам, он сам обосновался в древнем дворце и провозгласил себя императором.
— Вот как… Кажется, вас это не трогает?
— Я плачу в сердце своем, но я уже видел такое прежде. Скарио, Голтус, а вот теперь Кабриан. Три самозваных императора сошлись в смертельной схватке, их солдаты опустошают страну, а немногие города, сохранившие независимость, в ужасе смотрят на это и прикладывают все усилия, чтобы уцелеть в этом кошмаре.
Байяз нахмурился.
— Я предполагал идти на запад. Мне нужно переправиться через Аос, а мост в Дармиуме ближе всех.
Наместник покачал головой.
— Говорят, что Кабриан, который всегда был эксцентричным, окончательно потерял разум. Будто бы он убил жену, взял в жены трех своих дочерей и объявил себя богом во плоти. Городские ворота заперты, а он очищает город от ведьм, демонов и предателей. На каждом углу поставлены виселицы, на которых ежедневно появляются новые тела. Не разрешается ни входить в город, ни выходить из него. Таковы новости из Дармиума.
Джезаль не ощутил ни малейшего облегчения, когда Байяз ответил:
— Что ж, тогда придется идти в Аостум.
— Никто больше не сможет перейти через реку в Аостуме. Скарио, убегая от жаждущих мести войск своего брата, перешел мост и приказал разрушить его за своей спиной.
— Он уничтожил мост?
— Вот именно. От чудесного сооружения, сохранившегося со Старых времен и простоявшего две тысячи лет, ничего не осталось. В дополнение к вашим горестям скажу, что в последнее время шли сильные дожди и великая река сейчас быстра и полноводна. Вброд не перейти. Боюсь, в этом году вам не удастся переправиться через Аос.
— Это необходимо.
— Но невозможно. Если хотите моего совета, я бы на вашем месте оставил империю оплакивать свои беды и вернулся туда, откуда вы пришли. Мы здесь, в Халцисе, всегда старались вести борозду посередине поля — не принимать ничью сторону и держаться подальше от несчастий, что постигли другие земли нашей страны, одно тяжелее другого. Мы по-прежнему блюдем уклад наших отцов. — Он показал на себя. — Городом управляет наместник императора, как в Старые времена. Власть не попала в руки какому-нибудь бандиту, мелкому вождю, фальшивому императору! — Он вяло повел рукой, указывая на роскошный зал вокруг. — Вопреки всему мы сумели сохранить частицу былого величия, и я не стану этим рисковать… Ваш друг Захарус был у нас не более месяца назад.
— Был здесь?
— Он сказал мне, что Голтус — законный император, и потребовал, чтобы я поддержал его. Я прогнал Захаруса, ответив ему так же, как отвечаю вам: мы в Халцисе довольны тем, как мы живем. Мы не хотим участвовать в ваших своекорыстных замыслах. Перестаньте лезть в чужие дела и убирайтесь отсюда, маг. Я даю вам три дня на то, чтобы покинуть город.
Последние отголоски речи Нарбы затихли, и повисла долгая звенящая пауза. Миг тишины затягивался, а лицо Байяза становилось все мрачнее и мрачнее. Это было долгое, выжидающее молчание, но в нем не было пустоты — оно полнилось нарастающим страхом.
— Ты, кажется, перепутал меня с кем-то? — прорычал Байяз, и Джезаль ощутил настоятельную потребность отодвинуться от него подальше, спрятаться за одной из этих замечательных колонн. — Я первый из магов! Первый ученик самого великого Иувина!
Его гнев, словно огромный камень, давил на грудь Джезаля, выжимая воздух из легких и лишая сил. Маг поднял увесистый кулак.
— Эта рука низвергла Канедиаса! Эта рука короновала Гарода! И ты осмеливаешься мне угрожать? Что ты называешь сохранением былого величия? Город, который прячется за полуразрушенными стенами, как старый немощный вояка в непомерно больших доспехах, оставшихся со времен молодости?
Нарба съежился за своей серебряной утварью, и Джезаль содрогнулся. Он в ужасе представил, что наместник в любую минуту может взорваться, окропив зал своей кровью.
— Ты думаешь, мне нужен этот треснутый ночной горшок, этот твой город? — гремел Байяз. — Ты даешь мне три дня? Мне хватит и одного!
Он развернулся на каблуках и зашагал по отполированному полу к выходу, а гулкие раскаты его голоса все еще разносились эхом по сияющим стенам и сверкающему потолку.
Джезаль мгновение помедлил в нерешительности, ощущая слабость и дрожь во всем теле. Потом наконец сдвинулся с места и виновато побрел вслед за первым из магов мимо онемевшей от страха стражи наместника к свету дня.
«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.
Ваше преосвященство!
Я ознакомил членов правящего совета Дагоски со своей миссией. Вряд ли вас удивит, что они не пришли в восторг, узнав о внезапном ограничении своей власти. Я уже начал расследование исчезновения наставника Давуста и уверен, что результаты вскоре последуют. Оценку состояния городских укреплений я произведу при первой же возможности и предприму все необходимые меры, чтобы обеспечить неприступность Дагоски.
Ждите вестей. А пока — служу и повинуюсь.
Солнце налегало на осыпающиеся зубчатые стены словно огромный груз. Оно давило на склоненную голову Глокты сквозь шляпу. Оно наваливалось на его согнутые плечи сквозь черное пальто. Оно грозило выжать из него досуха все соки, высосать всю жизнь, сокрушить его, поставить на колени.
«Прохладное осеннее утро в восхитительной Дагоске».
Солнце атаковало сверху, а соленый ветер тем временем набрасывался прямым курсом. Он прилетал с пустынных просторов моря и беспрепятственно несся над полуостровом, горячий и полный удушающей пыли; ударялся в городские стены и драил соленым песком все, что попадалось на пути. Он стегал потную кожу Глокты, иссушал губы, терзал глаза, заставляя проливать жгучие слезы.
«Кажется, даже погода хочет избавиться от меня».
Практик Витари шла по парапету сбоку от него, раскинув руки в стороны, как цирковой акробат на канате. Глокта снизу хмуро поглядывал на нее — высокую черную фигуру на фоне сверкающего неба.
«Она вполне могла бы просто идти внизу и не устраивать представления. Но так, по крайней мере, есть надежда, что она свалится».
Городская стена была не меньше двадцати шагов в высоту. Глокта позволил себе едва заметную улыбку, представив себе, как любимица архилектора споткнется, поскользнется и полетит вниз со стены, хватая руками пустоту.
«Издаст ли она отчаянный крик, когда будет падать навстречу смерти?»
Однако она не падала.
«Стерва. Конечно же, сочиняет очередное донесение архилектору: „Калека по-прежнему барахтается, словно выброшенная на берег рыба. Он до сих пор не обнаружил ни малейшего следа Давуста или предполагаемого предателя и, видимо, не обнаружит, хотя опросил полгорода. Единственный, кого он пока что арестовал, — это человек из его собственной инквизиции…“»
Глокта заслонил глаза рукой, щурясь на ослепительном солнце. Перед ним лежал скалистый перешеек, соединявший Дагоску с материком: не более нескольких сотен шагов в ширину в самом узком месте. По обе стороны сверкало море. Дорога от городских ворот тянулась коричневой лентой через желтый низкорослый кустарник, пересекая местность в южном направлении, вплоть до высохших холмов на материке. Несколько морских птиц, пронзительно крича, с унылым видом кружили над дорогой, но других признаков жизни не было видно.
— Не могли бы вы одолжить мне вашу подзорную трубу, генерал?
Виссбрук раздвинул трубу и неохотно сунул ее в протянутую руку Глокты.
«Он явно считает, что у него полно более интересных дел, чем устраивать мне экскурсию по оборонительным укреплениям».
Генерал задыхался в своем безупречном мундире, его пухлое лицо блестело от пота.
«Прикладывает все усилия, чтобы сохранить профессиональную выправку. Выправка — едва ли не единственное, что есть профессионального у этого идиота. Однако, как выразился архилектор, мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть».
Глокта поднес медную трубку к глазу.
Гурки соорудили у подножия холмов частокол. Высокая изгородь из деревянных кольев отрезала Дагоску от материка. По другую ее сторону виднелась россыпь палаток, над кухонными кострами здесь и там поднимались тонкие струйки дыма. Глокта едва различал двигавшиеся там крошечные фигурки и отблески солнца на полированном металле.
«Оружие и доспехи. Того и другого предостаточно».
— Раньше с материка приходили караваны, — пробормотал Виссбрук. — В прошлом году — по сотне каждый день. Потом начали прибывать солдаты императора, и торговцев стало меньше. Частокол закончили пару месяцев назад, и после этого с той стороны не появилось ничего, даже ни одного осла. Теперь приходится все завозить морем.
Глокта обвел взглядом частокол и лагерь позади него, простирающийся от моря до моря.
«Что это, простое поигрывание мускулами, демонстрация силы? Или все совершенно серьезно? Гурки любят устраивать спектакли, но и против хорошей драки ничего не имеют — именно так они завоевали весь Юг, не считая нескольких клочков земли».
Он опустил подзорную трубу.
— Сколько там гурков, как вы думаете?
Виссбрук пожал плечами.
— Невозможно сказать. Я бы предположил, что, самое малое, пять тысяч, но может быть и гораздо больше — вон там, за холмами. Мы не имеем возможности это выяснить.
«Пять тысяч. Самое малое. Если спектакль, то весьма впечатляющий».
— А сколько людей у нас?
Виссбрук помедлил.
— Под моим командованием находится около шестисот солдат Союза.
«Около шестисот? Около? Ах ты безмозглый болван! Когда я служил в армии, я поименно знал всех людей в своем подразделении, а также кто для каких задач наиболее пригоден!»
— Шестьсот? И это все?
— В городе есть наемники, но им нельзя доверять, они сами могут стать источником неприятностей. По моему мнению, они более чем бесполезны.
«Мне нужны цифры, а не твое мнение!»
— Сколько наемников?
— Сейчас, наверное, около тысячи; может быть, больше.
— Кто их предводитель?
— Один стириец — Коска, так он себя называет.
— Никомо Коска? — Витари глядела на них сверху, с парапета, приподняв ярко-рыжую бровь.
— Вы его знаете?
— Можно сказать и так. Я думала, он мертв, но, похоже, в мире нет справедливости.
«В этом она права».
Глокта повернулся к Виссбруку.
— Этот Коска отчитывается перед вами?
— Не совсем. Ему платят торговцы пряностями, так что он отчитывается перед магистром Эйдер. Предполагается, что он должен подчиняться моим приказам…
— Но он подчиняется лишь своим собственным?
По лицу генерала Глокта понял, что так и есть.
«Наемники… Обоюдоострый меч, если вообще считать их мечом. Этот клинок разит, только пока ты в состоянии платить, и о надежности его говорить сложно».
— И у Коски вдвое больше людей, чем у вас… — продолжал размышлять Глокта.
«Если так, то оборону города мне надо обсуждать с другим человеком. Впрочем, есть один пункт, по которому он все же может меня просветить».
— Вы не знаете, что случилось с моим предшественником, наставником Давустом?
Генерал Виссбрук раздраженно поморщился.
— Не имею понятия. Действия этого человека не вызывают у меня никакого интереса.
— Хмм… — задумчиво протянул Глокта, придерживая шляпу, чтоб ее не сорвал с головы новый порыв ветра с песком, перелетевшего через стену. — Исчез наставник городской инквизиции — и совершенно никакого интереса?
— Никакого, — отрезал генерал. — У нас почти не было поводов для встреч. Давуст был известен как совершенно невыносимый человек. По моему скромному мнению, у инквизиции своя область ответственности, а у меня своя.
«Ах, какие мы чувствительные! Но здесь все такие, с тех самых пор, как я прибыл в город. Кто бы мог подумать — им неприятно меня видеть».
— У вас, значит, своя область ответственности? — Глокта проковылял к парапету, поднял свою трость и ткнул ею в угол осыпающейся кладки, рядом с каблуком Витари. От стены откололась каменная глыба и рухнула в пустоту на той стороне. Несколькими секундами позже она с грохотом ударилась о днище рва далеко внизу. Глокта повернулся к Виссбруку. — А как вы считаете, забота о состоянии стен входит в область ответственности командующего обороной города?
— Я сделал все возможное! — ощетинился Виссбрук.
Глокта принялся считать на пальцах свободной руки:
— Городские стены разрушаются, людей для их защиты не хватает. Ров настолько забит грязью, что почти сровнялся с землей. Ворота не ремонтировались годами и разваливаются на части под собственной тяжестью. Если завтра гуркам вздумается атаковать, осмелюсь предположить, что мы окажемся в весьма печальном положении.
— Но не из-за недосмотра с моей стороны, уверяю вас! Эта жара, ветер и морская соль мгновенно разъедают дерево и металл, да и камень держится не лучше! Вы понимаете, какая это сложная задача? — Генерал указал на величественный изгиб высокой стены, плавно уходящей к морю с обеих сторон. Даже здесь, на самой вершине, парапет был достаточно широк, чтобы по нему могла проехать повозка, а у основания стена была намного толще. — У меня почти нет хороших каменщиков, а материалов еще меньше! Того, что выделил мне закрытый совет, едва хватает на ремонт Цитадели! А деньги торговцев пряностями еле-еле покрывают расходы на содержание стен Верхнего города…
«Глупец! Можно подумать, он вообще не думает серьезно о защите города».
— Если Нижний город окажется в руках гурков, провизию в Цитадель не доставить даже с моря, верно?
Виссбрук моргнул.
— Э-э, да, но…
— Стена Верхнего города, возможно, достаточно крепка, чтобы удерживать на месте туземцев, но она слишком длинная, слишком низкая и слишком тонкая, чтобы долгое время противостоять мощной атаке, вы со мной согласны?
— Полагаю, что так, но…
— По сути, любой план, в котором Цитадель или Верхний город рассматриваются как главная линия обороны, рассчитан лишь на то, чтобы выиграть время. Пока не пришла помощь. А помощь — учитывая, что наша армия сосредоточена в Инглии, во многих сотнях лиг отсюда, — может появиться очень нескоро. — «А может и вообще не появиться». — Если городская стена падет, город обречен.
Глокта постучал тростью по пыльным каменным плитам под своими ногами.
— Здесь, на этом самом месте, — вот где мы должны сражаться с гурками. И здесь мы должны их удержать! Все остальное несущественно.
— Несущественно! — пропела Витари, перепрыгивая через пролом в парапете.
Генерал нахмурился.
— Я могу делать только то, что указывает мне лорд-губернатор и его совет. Всегда считалось, что Нижним городом в случае чего можно пожертвовать. Я не отвечаю за общую политику…
— Зато я отвечаю. — Глокта поглядел Виссбруку в глаза и долго не отводил взгляда. — С настоящего момента все ресурсы будут направляться на восстановление и укрепление городских стен. Новые парапеты, новые ворота; каждый шатающийся камень должен быть заменен. Я не желаю видеть ни одной трещины, куда смог бы проползти муравей, не говоря уж о гуркской армии!
— Но кто возьмется за такую работу?
— Разве не туземцы когда-то построили эту чертову штуковину? Значит, среди них должны быть искусные мастера. Разыщите их и наймите. Что касается рва, я хочу, чтобы его отрыли до уровня моря. Если придут гурки, мы затопим его, и город окажется на острове.
— Но это может занять несколько месяцев!
— У вас есть две недели — в лучшем случае. Заставьте работать каждого лентяя! Женщин, детей — всех, кто способен держать лопату.
Виссбрук, хмурясь, покосился на Витари.
— А как насчет ваших людей из инквизиции?
— О, они слишком заняты расследованием — пытаются выяснить, что случилось с прежним наставником, или же сутки напролет следят за мной, моими апартаментами и воротами Цитадели, чтобы та же судьба не постигла и нового. Будет жаль, если я внезапно исчезну, прежде чем укрепления будут готовы. Не правда ли, Виссбрук?
— Разумеется, наставник, — пробормотал генерал.
«Но, как мне кажется, без особого энтузиазма».
— Однако все остальные должны быть привлечены к работе, включая ваших солдат.
— Не хотите же вы, чтобы мои люди…
— Я хочу, чтобы каждый из жителей внес свой вклад. Любой, кому это не нравится, может отправляться обратно в Адую. И объясняться с архилектором. — Глокта ухмыльнулся генералу своей беззубой улыбкой. — Незаменимых нет, генерал. Кто бы они ни были.
Розовое лицо Виссбрука взмокло от пота, проступавшего огромными каплями. Жесткий воротничок его мундира потемнел от влаги.
— Разумеется, каждый должен внести свой вклад! Работы во рву начнутся немедленно! — Он сделал неуверенную попытку улыбнуться. — Я разыщу всех, кто может работать, но мне потребуются деньги, наставник. Если люди работают, им надо платить, даже туземцам. Кроме того, нам нужны материалы, и их придется завозить морем…
— Займите столько, сколько вам нужно, чтобы начать работу. В кредит. Обещайте все, что угодно, и не давайте пока ничего. Его преосвященство все оплатит. — «Надеюсь». — Я хочу слышать доклад о ваших успехах каждое утро.
— Каждое утро, понимаю.
— У вас куча работы, генерал. Советую уже приступать.
Виссбрук мгновение помедлил, словно колебался, отдавать Глокте честь или нет. В конце концов он просто развернулся на каблуках и зашагал прочь.
«Что это, уязвленная гордость профессионального военного, вынужденного выполнять распоряжения штатского, или нечто большее? Может быть, я разрушил его тщательно выстроенные планы? Например, планы продать город гуркам?»
Витари спрыгнула с парапета на дорожку.
— Его преосвященство оплатит? Вам повезет, если так!
Она не спеша двинулась прочь. Глокта хмуро поглядел ей вслед, затем так же хмуро — в сторону холмов на материке, и не менее хмуро — наверх, на Цитадель.
«Опасности со всех сторон. Я в ловушке между архилектором и гурками, в компании с неизвестным предателем. Если продержусь хотя бы день, это будет чудом».
Убежденный оптимист назвал бы это место захудалой забегаловкой.
«Хотя оно вряд ли заслуживает такого наименования».
Провонявшая мочой лачуга с разношерстной мебелью; все покрыто застарелыми пятнами пота и недавними следами пролитых напитков.
«Выгребная яма, из которой выгребли лишь половину содержимого».
Клиентов и обслугу было не отличить друг от друга: пьяные и грязные туземцы, лежащие вповалку в духоте. Никомо Коска, прославленный солдат удачи, был погружен в крепкий сон посреди этой картины всеобщего разгула.
Стириец откинулся назад на обшарпанном стуле, который стоял на задних ножках, спинкой опираясь о замызганную стену; одну ногу в сапоге он положил на стол перед собой. Должно быть, когда-то этот сапог был таким красивым и щегольским, каким только может быть сапог черной стирийской кожи с позолоченными пряжками и шпорой.
«Но это время прошло».
Голенище за долгие годы носки обвисло и истерлось, так что стало серым. Шпора обломилась почти у каблука, позолота на пряжках облупилась, и под ней виднелось железное основание, усеянное бурыми пятнышками ржавчины. Розовая кожа, натертая до волдырей, виднелась сквозь дыру в подметке.
«И едва ли найдется сапог, более подходящий своему хозяину».
Длинные усы Коски, которые явно должны были быть натерты воском и загнуты по моде стирийских франтов, вяло и безжизненно свисали по бокам полуоткрытого рта. Шею и подбородок покрывала недельная поросль — нечто среднее между щетиной и короткой бородкой, — а над воротничком проступала шершавая шелушащаяся сыпь. Сальные волосы торчали на голове со всех сторон, кроме широкой плеши на макушке, ярко-красной от загара. По дряблой коже стекали капли пота, ленивая муха ползла поперек припухшего лица. На столе лежала на боку пустая бутылка. Еще одна, полупустая, покоилась на коленях Коски.
Витари разглядывала эту картину пьяного пренебрежения к себе, и на ее лице, несмотря на маску, ясно угадывалась презрительная гримаса.
— Так значит, это правда, ты еще жив.
«Едва жив».
Коска с трудом раскрыл один заплывший глаз, мигнул, сощурился, и его губы начали медленно расплываться в улыбке.
— Шайло Витари, клянусь всеми богами! Мир еще способен меня удивить!
Он сморщился, задвигал губами, потом взглянул вниз, увидел у себя на коленях бутылку, поднес ее ко рту и глубоко и жадно приложился. Он пил большими глотками, словно в бутылке была вода.
«Сразу виден бывалый пьяница, если у кого-то были сомнения. Едва ли такому человеку доверят защиту города, по крайней мере, на первый взгляд».
— Никак не ожидал, что снова тебя увижу, — продолжал Коска. — Почему бы тебе не снять маску? Она лишает меня твоей красоты.
— Оставь любезности для шлюх, Коска. Я не хочу подцепить то, что уже подцепил ты.
Наемник издал булькающий звук — наполовину смех, наполовину кашель.
— А у тебя по-прежнему манеры принцессы, — просипел он.
— В таком случае, этот гадюшник — настоящий дворец.
Коска пожал плечами.
— Если выпить достаточно, то разницы нет.
— Ты думаешь, тебе когда-нибудь удастся выпить достаточно?
— Нет. Но попробовать стоит. — И словно в подтверждение своей мысли он снова присосался к бутылке.
Витари присела на край стола.
— Итак, что же привело тебя в эти края? Я-то думала, ты занят распространением половых болезней в Стирии.
— Моя популярность дома несколько угасла.
— Слишком часто сражался за обе стороны, я угадала?
— Вроде того.
— А дагосканцы встретили тебя с распростертыми объятиями?
— Я бы предпочел, чтобы меня встретила ты с раздвинутыми ногами, но нельзя получить все, чего хочется. Кто твой друг?
Глокта ноющей ногой пододвинул к себе шаткий стул и опустился на него, надеясь, что сиденье выдержит его вес.
«Если я сейчас рухну на пол в куче обломков, это вряд ли произведет нужное впечатление».
— Мое имя Глокта. — Он вытянул потную шею в одну сторону, потом в другую. — Наставник Глокта.
Коска долго смотрел на него. Глаза наемника были красные, запавшие, с набрякшими веками.
«Тем не менее в них видна работа мысли. Возможно, он совсем не так пьян, как притворяется».
— Тот самый, кто сражался в Гуркхуле? Полковник кавалерии?
Глокта почувствовал, как у него задрожало веко.
«Вряд ли можно сказать, что тот самый. Тем не менее удивительно, что меня так хорошо помнят».
— Я оставил службу несколько лет назад. Странно, что вы обо мне слышали.
— Солдат должен знать своих врагов, а наемный солдат никогда не знает, кем окажется его следующий враг. Так что имеет смысл примечать, кто есть кто в военных кругах. Какое-то время назад о вас упоминали как о человеке, которого стоит взять на заметку. Храбрый и умный, так говорили, но безрассудный. Это последнее, что я про вас слышал. И вот теперь вы здесь, передо мной, и занимаетесь совсем другим делом. Задаете вопросы.
— Безрассудность в конце концов сослужила мне плохую службу, — пожал плечами Глокта. — А человеку надо чем-то занять свое время.
— Несомненно. Я всегда говорю: не подвергай сомнению выбор другого человека, ты не знаешь его причин. Вы пришли сюда выпить, наставник? Боюсь, здесь не держат ничего, кроме этой мочи. — Коска взмахнул бутылкой. — Или у вас есть ко мне вопросы?
«Есть, и немало».
— Имеете ли вы опыт в осаде городов?
— Опыт? — поперхнулся Коска. — Опыт, говорите? Ха! Опыта у меня хватает…
— Точно. Не хватает дисциплины и верности, — бросила Витари через плечо.
— Ну да, — Коска хмуро глянул ей в спину, — смотря кого спрашивать. Однако я был при Этрине и при Мурисе. Серьезные были осады, что одна, что другая. И я сам командовал осадой Виссерина в течение нескольких месяцев. Я почти взял его, но эта демоница Меркатто застала меня врасплох. Налетела на нас со своей кавалерией перед самым рассветом, против солнца — мерзкие приемы у этой суки…
— Я слышала, ты тогда валялся пьяный, — перебила Витари.
— Э-э, ну да… Еще я шесть месяцев удерживал Борлетту против великого герцога Орсо…
Витари фыркнула:
— Пока он не заплатил тебе и ты не открыл ворота!
Коска скромно пожал плечами:
— Там была огромная куча денег. Но ему так и не удалось взять нас силой! Этого-то у меня не отнимешь, а, Шайло?
— Да с тобой не надо сражаться, если есть кошелек.
— Я такой, какой есть, я никогда не притворялся, — широко улыбнулся наемник.
— То есть были случаи, когда вы предавали своих нанимателей? — спросил Глокта.
Стириец замер, не донеся бутылку до рта.
— Я ужасно оскорблен, наставник. Никомо Коска, может быть, и наемник, но у него есть свои правила. Я могу повернуться спиной к нанимателю только в одном-единственном случае.
— В каком же?
Коска широко улыбнулся:
— Если кто-то другой предложит мне больше!
«Ох уж этот кодекс наемников! Некоторые люди ради денег готовы на все. Большинство сделают все, что угодно, если им достаточно заплатить. Возможно, даже заставят исчезнуть наставника инквизиции».
— Вы не знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?
— А, загадка палача-невидимки! — Коска задумчиво поскреб потную щетину, поковырял струпья у себя на шее и внимательно исследовал то, что осталось в итоге под ногтями. — Кто знает и кому интересно это знать? Это был не человек, а сущая скотина. Я его почти не знал, но то, что я видел, мне не понравилось. У него имелось много врагов — если вы еще не заметили, тут настоящее змеиное гнездо. Если вы хотите знать, какая именно змея его укусила… что ж, это ваша работа. Сам я в тот момент находился здесь и занимался своим делом. То есть пил.
«В это нетрудно поверить».
— Что вы скажете о нашем общем друге, генерале Виссбруке?
Коска ссутулился и еще сильнее развалился на стуле.
— Он просто ребенок. Играет в солдатики. Пытается подлатать свою игрушечную крепость и игрушечную оградку, хотя важна только большая стена. Потеряешь ее, и игра проиграна, так бы я сказал.
— У меня сложилось в точности такое же мнение. — «Может быть, это все же не самые плохие руки, в каких может оказаться защита города». — На городской стене уже начаты работы, равно как и внизу, во рву. Я предполагаю его затопить.
Коска приподнял бровь.
— Затопить? Здорово! Гурки не особенно любят воду, они никудышные моряки. Затопить! Просто отлично. — Он запрокинул голову, высасывая из бутылки последние капли, затем швырнул ее на грязный пол, промокнул губы грязной рукой и вытер ладонь о грудь своей пропотевшей грязной рубашки. — Ну, хоть кто-то знает, что делает. Может, когда гурки наконец нападут, мы продержимся больше нескольких дней?
«При условии, что нас не предадут раньше».
— Откуда нам знать, собираются ли гурки вообще нападать.
— О, я надеюсь, что собираются. — Коска сунул руку под стул и достал оттуда новую бутылку. Его глаза заблестели, он вытащил зубами пробку и сплюнул ее через всю комнату. — Мне должны удвоить плату, когда начнется драка.
Был вечер, и в зале для аудиенций веял милосердный ветерок. Глокта прислонился к стене у окна и наблюдал, как на город внизу наползают тени.
Лорд-губернатор заставлял себя ждать.
«Хочет показать мне, что он здесь по-прежнему главный, что бы там ни говорил закрытый совет».
Но Глокта был совсем не против того, чтобы немного побыть в одиночестве и покое. У него был трудный день. Пришлось таскаться из конца в конец города по палящей жаре, осматривать стены, ворота, войска… Задавать вопросы.
«Вопросы, на которые ни у кого нет удовлетворительных ответов».
В ноге пульсировала боль, ныла спина, горела ладонь, натертая рукояткой трости.
«Но все не хуже, чем обычно. Я еще могу стоять на ногах. В конечном счете, неплохой день».
Сияющее солнце пряталось за полосами оранжевых облаков. Под ним в последнем свете дня блестел серебром длинный клин моря. Городская стена уже накрыла густой тенью половину ветхих домишек Нижнего города, а тени стройных шпилей великого храма вытянулись поперек крыш Верхнего города и понемногу ползли вверх по скалистым склонам к Цитадели. Холмы на материке превратились в смутные темные контуры.
«И там полно гуркских солдат. Несомненно, они наблюдают за нами, как мы наблюдаем за ними. И видят, что мы копаем ров, латаем стены, укрепляем ворота. Интересно, долго ли они будут довольствоваться наблюдением? Сколько пройдет времени, прежде чем и для нас зайдет солнце?»
Дверь открылась. Глокта повернул голову и сморщился: у него щелкнул сустав в шее. Вошел сын лорда-губернатора Корстен дан Вюрмс. Он закрыл за собой дверь и целеустремленно прошел вперед, щелкая металлическими подковками по мозаичному полу.
«О, цвет молодого дворянства Союза! В воздухе веет благородством и гордостью. Или это кто-то испортил воздух?»
— Наставник Глокта! Надеюсь, я не заставил вас ждать.
— Заставили, — отозвался Глокта, пробираясь к столу. — Так всегда и бывает, когда кто-то опаздывает.
Вюрмс слегка нахмурился.
— Тогда я приношу мои извинения, — проговорил он ничуть не извиняющимся тоном. — Что вы скажете о нашем городе?
— Жарко и слишком много лестниц. — Глокта тяжело опустился на один из изящных стульев. — Где лорд-губернатор?
Лицо юноши еще более помрачнело.
— Боюсь, мой отец не очень хорошо себя чувствует и не сможет присутствовать. Вы должны понять, он старый человек, ему нужен отдых. Я буду говорить от его имени.
— Вот как? И что же вы двое имеете мне сказать?
— Мой отец очень обеспокоен теми работами, которые вы начали на городских укреплениях. Мне сказали, что королевских солдат поставили рыть канавы на полуострове, вместо того чтобы защищать стены Верхнего города. Вы понимаете, что оставляете нас на милость туземцев?
Глокта фыркнул.
— Туземцы — граждане Союза, хоть и не по своей воле. Поверьте мне, они милосерднее, чем гурки.
«Каково милосердие гурков, я знаю из первых рук».
— Они дикари, — презрительно бросил Вюрмс, — к тому же опасные! Вы здесь человек новый и не понимаете, какую угрозу они для нас представляют! Вам следует поговорить с Харкером. У него верные представления обо всем, что касается туземцев.
— Я говорил с Харкером, и мне не понравились его представления. Думаю, ему поневоле придется пересмотреть их, пока он там внизу, в темноте. — «Думаю, он пересматривает их уже сейчас и с той быстротой, на какую только способен его мозг величиной с горошину». — Что же до вашего отца с его тревогами, ему больше нет нужды обременять себя заботой о защите города. Поскольку он стар и нуждается в отдыхе, я не сомневаюсь, что он будет счастлив передать эти обязанности мне.
Красивое лицо Вюрмса исказила гневная гримаса. Он открыл рот, чтобы выругаться, но благоразумно передумал и вовремя промолчал.
«Как ему и положено».
Молодой человек откинулся на спинку стула, задумчиво потирая пальцы. Потом он заговорил с дружелюбной улыбкой и чарующей мягкостью.
«Ага, теперь мы переходим к уговорам».
— Наставник Глокта, мне кажется, мы с вами немного сбились с правильного пути…
— Неудивительно, принимая во внимание мою хромую ногу.
Улыбка Вюрмса несколько поблекла, однако он упрямо продолжал:
— Совершенно очевидно, что в настоящее время все козыри в ваших руках, но у моего отца много друзей там, в Срединных землях. Я могу стать для вас значительным препятствием, если мне это понадобится. Значительным препятствием или большой подмогой…
— Очень рад, что вы выбрали сотрудничество. Вы можете начать с рассказа о том, что случилось с наставником Давустом.
Улыбка окончательно погасла.
— Откуда мне знать?
— Каждый что-нибудь да знает.
«И кто-то знает больше, чем остальные. Не ты ли этот кто-то, Вюрмс?»
Сын лорда-губернатора задумался.
«Что это, тупость или чувство вины? О чем он думает — как мне помочь или как замести следы?»
— Я знаю, что туземцы его ненавидели. Они постоянно устраивали заговоры, и Давуст был неутомим в преследовании изменников. У меня нет сомнений, что он пал жертвой одной из таких интриг. На вашем месте я бы задавал вопросы в Нижнем городе.
— О, я совершенно уверен, что все ответы здесь, в Цитадели.
— Только не у меня, — отрезал Вюрмс, меряя Глокту взглядом. — Поверьте мне, я был бы счастлив, если бы Давуст по-прежнему находился с нами.
«Может быть, так, а может быть, и нет. Но сегодня мы никаких ответов не получим».
— Очень хорошо. Тогда расскажите мне о городских запасах.
— О запасах?
— О запасах еды, Корстен, еды. Насколько я понимаю, с тех пор как гурки блокировали наземные пути, все приходится доставлять по морю. Несомненно, вопрос пропитания должен оставаться одной из самых главных забот губернатора.
— Мой отец заботится о нуждах своего народа при любых обстоятельствах! — отрезал Вюрмс. — Наших запасов провизии хватит на шесть месяцев.
— На шесть месяцев? Для всех жителей?
— Разумеется.
«Я ожидал худшего. Что же, уже неплохо, одной проблемой меньше. А проблем здесь море».
— Если не считать туземцев, — прибавил Вюрмс так, словно это не имело никакого значения.
Глокта выдержал паузу.
— И что же они будут есть, если гурки осадят город?
Вюрмс пожал плечами.
— Я никогда не думал об этом.
— Вот как? А что будет, по-вашему, когда они начнут умирать от голода?
— Э-э…
— Хаос! Вот что будет! Мы не сможем удержать город, если четыре пятых населения против нас! — Глокта с отвращением пососал свои беззубые десны. — Вы сейчас же пойдете к купцам и обеспечите мне запас провизии на шесть месяцев. Для всех! Я хочу иметь запас еды даже для крыс в сточных канавах!
— Да кто я вам, мальчик на побегушках? — вспыхнул Вюрмс.
— Вы тот, кем я прикажу вам быть.
На лице Вюрмса уже не оставалось и следа былого дружелюбия.
— Я сын лорда-губернатора! Я не позволю обращаться ко мне в таком тоне!
Ножки его стула яростно взвизгнули. Он вскочил и направился к двери.
— Прекрасно, — промурлыкал Глокта. — В Адую ежедневно ходит корабль. Быстрый корабль, и его груз идет прямиком в Допросный дом. Там к вам станут обращаться совсем в другом тоне, поверьте. Мне не составит труда найти для вас место на борту.
Вюрмс остановился как вкопанный.
— Вы не посмеете!
Глокта улыбнулся. Своей самой отвратительной, глумливой, беззубой улыбкой.
— Нужно быть большим храбрецом, чтобы ставить свою жизнь на то, посмею я или нет. Вы храбрец?
Юноша облизнул губы, но недолго выдерживал взгляд Глокты.
«Я так и думал, что нет. Он напоминает мне моего друга капитана Луфара. Много блеска и высокомерия, но ни намека на внутренний стержень, на котором они могли бы держаться. Только кольни булавкой, и сдуются, как проколотый винный мех».
— Провизию на шесть месяцев. На шесть месяцев для всех жителей. И проследите, чтобы все было сделано немедленно.
«Мальчик на побегушках».
— Да, конечно, — буркнул Вюрмс, по-прежнему угрюмо глядя в пол.
— А потом начнем разбираться с водой. Колодцы, резервуары, насосы. Людям ведь понадобится запить плоды ваших тяжких трудов, верно? Вы будете отчитываться передо мной каждое утро.
Вюрмс сжимал и разжимал опущенные кулаки, желваки на его щеках перекатывались от ярости.
— Конечно, — с трудом выговорил он.
— Конечно. Вы можете идти.
Глокта смотрел ему вслед.
«А ведь пока что я поговорил лишь с двумя из четверых. И уже нажил себе двоих врагов. Мне понадобятся союзники, если я хочу добиться успеха. Без союзников я долго не протяну, никакие указы не помогут. Без союзников я не смогу удержать гурков по ту сторону стены, если они решатся на штурм. Что еще хуже, я до сих пор ничего не знаю о Давусте. Наставник инквизиции растворился в воздухе! Одна надежда на то, что архилектор проявит терпение… Надежда. Архилектор. Терпение. — Глокта нахмурился. — Трудно найти другие три слова, которые так не сочетаются друг с другом».
Колесо повозки медленно повернулось и скрипнуло. Снова повернулось и снова скрипнуло. Ферро мрачно посмотрела на него. Чертово колесо! Чертова повозка!
Затем она перенесла свое недовольство с повозки на возчика.
Чертов ученик. Она не доверяла ему ни на мизинец. Его взгляд метнулся к ней, задержался на одно оскорбительное мгновение и снова ушел в сторону. Как будто он знал про Ферро что-то такое, чего не знала она сама. Это привело ее в ярость. Она отвела взгляд от ученика и уставилась на первого из всадников.
Чертов юнец из Союза. Сидит в седле прямо, как король на троне, словно родиться смазливым — великое достижение, которым можно бесконечно гордиться! Красивый, чистый и капризный, как принцесса. Ферро угрюмо усмехнулась. Принцесса Союза — вот кто он такой. Она ненавидела красивых людей даже больше, чем безобразных. Красоте нельзя доверять.
Зато трудно представить, есть ли на земле человек более безобразный, чем здоровенный девятипалый ублюдок. Этот сидел в седле, как большой мешок с рисом. Он двигался медленно, все время почесывался, нюхал воздух и что-то жевал, будто корова. Пытался выглядеть так, будто у него внутри нет ни жажды убийства, ни безумной ярости, ни демонов. Но она-то все знала. Он кивнул ей, и она сердито насупилась в ответ. Ее не одурачишь — это демон под коровьей шкурой.
Впрочем, даже он лучше, чем проклятый навигатор, который вечно болтал, улыбался или смеялся. Ферро ненавидела болтовню, еще сильнее ненавидела улыбки, и тем более ненавидела смех. Глупый человечишка со своими глупыми баснями. Под прикрытием этой чепухи он строил какие-то планы и внимательно за всем наблюдал, она чувствовала.
Что касается первого из магов, ему Ферро доверяла еще меньше, чем остальным.
Она смотрела, как его взгляд скользит по повозке и останавливается на мешке, куда он положил свой ящик. Квадратный, серый, громоздкий, тяжелый ящик. Он думает, что никто не видел, но она-то видела. Он переполнен тайнами, этот лысый старый пердун с толстой шеей и деревянным посохом. Ведет себя так, будто всю жизнь делает только хорошее. Будто понятия не имеет, как можно заставить человека разлететься на куски.
— Гребаные розовые, — прошептала она.
Наклонившись с седла, она сплюнула на дорогу и яростно воззрилась на пять спин, покачивающихся впереди. Почему она позволила Юлвею уговорить себя, зачем ввязалась в это безумие? Путешествие в жуткую даль, на холодный запад, где у нее нет никаких дел. Ее место там, на Юге, ей следовало бы сейчас сражаться с гурками.
Чтобы заставить их заплатить за то, что они ей задолжали.
Безмолвно проклиная Юлвея, Ферро вслед за остальными подъехала к мосту. Сооружение выглядело древним: выщербленные, покрытые пятнами лишайника камни, глубокие колеи, образовавшиеся в тех местах, где катились колеса повозок. Катились тысячи лет, туда и обратно. Под одиночным пролетом арки бурлил поток — обжигающе-холодная струя стремительной воды. Возле моста стояла приземистая хижина, за долгие годы осевшая и вросшая в почву. Резкий ветер срывал с ее трубы клочья дыма, унося их куда-то вдаль.
Перед хижиной стоял одинокий солдат. Должно быть, ему не повезло, выпал жребий караулить. Он прижимался к стене, кутаясь в плотный плащ, конский хвост на его шлеме мотался взад-вперед под порывами ветра, копье стояло рядом. Байяз приблизился к мосту, натянул поводья своего коня и кивнул в сторону равнины:
— Мы едем туда, дальше. Хотим добраться до Дармиума.
— Я бы не советовал. В тех краях опасно.
Байяз улыбнулся.
— Опасно — значит прибыльно.
— Никакая прибыль не остановит стрелу, друг. — Солдат оглядел их одного за другим и шмыгнул носом. — А у вас пестрая компания!
— Я набираю хороших бойцов везде, где их нахожу.
— Вижу. — Он глянул на Ферро, и она ответила мрачным взглядом. — Слушай, я не сомневаюсь, что все они серьезные ребята, но вот что я тебе скажу: на равнинах нынче очень опасно, даже больше, чем раньше. Торговцы туда по-прежнему ездят, но ни один пока не вернулся. Похоже, спятивший Кабриан высылает в поле разъезды в надежде чем-нибудь поживиться. Да и Скарио с Голтусом немногим лучше. Здесь, на этом берегу реки, мы еще соблюдаем какие-то законы, но на той стороне вы окажетесь сами по себе. Если вас поймают там, на равнине, помощи не будет. — Солдат снова шмыгнул носом. — Ни от кого.
Байяз угрюмо кивнул.
— Мы ее и не просим.
Он пришпорил свою лошадь, и та затрусила через мост, к дороге на том берегу. Остальные последовали за ним — впереди Длинноногий, затем Луфар, потом Логен. Малахус Ки натянул поводья, и повозка загрохотала по мосту. Ферро замыкала процессию.
— Помощи не будет! — крикнул солдат ей в спину, снова прижимаясь к облупленной стене хижины.
Великая равнина…
По всем признакам, это должно быть хорошее место для всадников, спокойное место. Ферро могла бы увидеть приближавшегося врага за много миль, но не видела никого. Лишь просторный ковер колышущейся на ветру высокой травы, что простирался во все стороны до далекого-далекого горизонта. Этот монотонный вид перебивала только дорога — полоса более короткой и сухой травы, в проплешинах голой черной земли, прорезавшая равнину прямо, как летит стрела.
Ферро не понравилось это бесконечное однообразие. Она хмурилась, вглядываясь вдаль. В Бесплодных землях Канты голая земля была полна приметных черточек — расколотые валуны, безводные долины, сухие деревья, отбрасывающие когтистые тени; залитые тенью отдаленные овраги; горные хребты, купающиеся в свете. В Бесплодных землях Канты небо над головой было пустым и ровным: сияющая чаша, в которой нет ничего, кроме ослепительного солнца днем и ярких звезд ночью.
Здесь же все выглядело странно перевернутым.
Земля была совершенно невыразительной, зато небо полнилось движением, там царил хаос. Над равниной нависали громоздящиеся друг на друга облака, темнота и свет свивались вместе в колоссальные спирали. Эти спирали скользили над травянистой пустошью вместе с пронзительным ветром, беспрестанно двигались, поворачивались, разрывались на части и снова сливались воедино, отбрасывая грандиозные текучие тени на притаившуюся внизу землю и угрожая обрушить на шестерых крошечных путешественников с их крошечной повозкой чудовищный потоп, в котором захлебнется мир. И все это нависало над сгорбленными плечами Ферро — гнев Божий, ставший явью.
Это была чужая страна, и в этой стране для нее не было места. Чтобы оказаться здесь, нужны причины. Веские причины.
— Эй, Байяз! — крикнула она, приближаясь к нему. — Куда мы едем?
— Хм, — проворчал он, из-под насупленных бровей оглядывая травяное море, эту бескрайнюю пустоту. — Мы едем на запад, через равнину, затем переправимся через великую реку Аос и двинемся к Изломанным горам.
— А потом?
Она заметила, что тонкие морщинки вокруг его глаз и поперек переносицы стали глубже, губы сжались плотнее. Байяз был раздражен. Ему не нравились эти вопросы.
— Потом поедем дальше.
— Сколько времени это займет?
— Всю зиму и часть весны, — резко ответил он. — А после этого нам надо будет возвращаться.
Маг пришпорил своего коня и рысью пустился вперед, к голове отряда.
Но от Ферро не так-то легко было отделаться. Во всяком случае, этому изворотливому старому розовому. Она тоже пришпорила лошадь и снова нагнала его.
— Что такое «Первый закон»?
Байяз быстро взглянул на нее.
— Что тебе об этом известно?
— Немного. Я слышала, как ты говорил с Юлвеем. Через дверь.
— Подслушивала?
— У вас громкие голоса, а у меня чуткие уши. — Ферро пожала плечами. — Я не собираюсь напяливать себе на голову ведро ради того, чтобы ваши секреты никто не услышал. Что такое «Первый закон»?
Борозды на лбу Байяза стали глубже, рот скривился уголками вниз. Гнев.
— Это ограничение, которое Эус наложил на своих сыновей. Первое правило, установленное после хаоса древних времен. Оно гласит: запрещено напрямую касаться Другой стороны. Запрещено общаться с нижним миром, запрещено вызывать демонов, запрещено открывать врата в ад. Таков Первый закон, основной принцип магии.
— Угу, — промычала Ферро. Все это ничего для нее не значило. — Кто такой Кхалюль?
Густые брови Байяза сошлись на переносице, лицо потемнело, глаза сузились.
— Много ли еще у тебя вопросов, женщина?
Ее вопросы сердили старика. Хорошо. Значит, это были правильные вопросы.
— Узнаешь, когда я перестану их задавать. Так кто такой Кхалюль?
— Кхалюль был одним из ордена магов, — прорычал Байяз. — Из моего ордена. Второй из двенадцати учеников Иувина. Он всегда завидовал моему положению, всегда искал большей силы. Чтобы получить ее, Кхалюль нарушил Второй закон. Он ел человеческую плоть и убедил других делать то же. Он стал лжепророком и обманом заставил гурков служить себе. Вот кто такой Кхалюль. Твой враг, и мой тоже.
— Что такое «Семя»?
Лицо мага неожиданно дернулось. Ярость и, возможно, легкая тень страха. Затем его черты смягчились.
— Что оно такое? — Байяз улыбнулся, и его улыбка внушила Ферро больше беспокойства, чем его гнев. Он наклонился к ней так близко, чтобы никто другой не мог его слышать. — Это орудие твоего мщения. Нашего мщения. Но эта вещь опасна. Даже говорить о ней опасно: есть те, кто постоянно слушает. С твоей стороны было бы мудро сейчас закончить со своими вопросами, пока ответы не спалили нас всех дотла.
Он снова пришпорил коня и поскакал рысью один впереди всех.
Ферро осталась позади. На сегодня она узнала достаточно. Достаточно, чтобы доверять этому первому из магов еще меньше, чем прежде.
Яма в земле, не больше четырех шагов в длину. Провал грунта, окаймленный низкой стеной влажной темной земли, пронизанной сплетением травяных корней. Лучшее место для ночевки, которое они нашли, и им еще повезло.
Это была самая крупная неровность на плоской равнине, замеченная Ферро за весь день.
Костер, разложенный Длинноногим, уже разгорелся. Яркие языки пламени жадно лизали дерево, потрескивали и отбрасывали в стороны искры под случайными порывами ветра, залетавшего в яму. Пятеро розовых кучкой сидели вокруг костра, сгорбившись и обхватив себя руками в поисках тепла; огонь освещал их заострившиеся лица.
Все молчали, кроме Длинноногого. Навигатор говорил, причем исключительно о своих великих достижениях: где он побывал, как досконально изучил тот или иной предмет, какими замечательными талантами обладает. Ферро тошнило от его болтовни, и она сказала ему об этом дважды. В первый раз она, как ей казалось, высказалась достаточно ясно. Во второй раз она убедилась, что до него дошло. Длинноногий больше не заговаривал с ней о своих дурацких странствиях, однако другие по-прежнему молча страдали.
Возле огня оставалось свободное место, но она не хотела туда садиться. Ей больше нравилось сидеть выше всех, в траве на краю ямы, скрестив ноги. Здесь, на ветру, было холодно, и Ферро поплотнее запахнула одеяло на своих дрожащих плечах. Странная и пугающая вещь этот холод. Она ненавидела его.
Однако лучше холод, чем общество.
Так она сидела отдельно от всех, замкнутая и молчаливая, глядя, как свет понемногу утекает с хмурого неба и на землю наползает темнота. Теперь на далеком горизонте оставалось лишь еле заметное сияние, последний слабый отсвет по краям клубящихся облаков.
Здоровенный розовый поднялся с места и посмотрел на нее.
— Темнеет, — сказал он.
— Угу.
— Вечно вот так бывает, когда заходит солнце?
— Угу.
Он поскреб свою толстую шею.
— Надо выставить сторожей. Ночью здесь может быть опасно. Будем дежурить по очереди. Первым пойду я, потом Луфар…
— Я покараулю, — буркнула она.
— Не беспокойся, пока можешь поспать. Я разбужу тебя позже.
— Я не сплю.
Он уставился на Ферро.
— Что, никогда?
— Изредка.
— Может быть, это объясняет ее настроение, — пробормотал Длинноногий.
Он, несомненно, предполагал, что говорит тихо, однако Ферро его услышала.
— Мое настроение тебя не касается, глупец!
Навигатор ничего не ответил, завернулся в одеяло и растянулся возле костра.
— Ты хочешь идти первой? — спросил Девятипалый. — Ладно, как знаешь, только разбуди меня через пару часов. Будем дежурить по очереди.
Медленно, беззвучно, сморщившись от старания не шуметь, Ферро выбралась из повозки. Сушеное мясо. Сухари. Фляга с водой. Хватит на много дней ходьбы. Она засунула все это в холщовый мешок.
Один из коней фыркнул и рванулся в сторону, когда Ферро скользнула мимо, и она наградила животное сердитым взглядом. Она могла бы поехать верхом. Она неплохо держалась в седле, но не хотела связываться с лошадьми. Глупые здоровенные зверюги, к тому же они воняют. Конечно, скачут они быстро, но им нужно слишком много пищи и воды. Их можно увидеть и услышать за много миль, они оставляют после себя громадные следы, которые легко заметить. Стоит связаться с лошадью, и ты не сможешь бежать, когда это понадобится.
Ферро давно научилась не полагаться ни на кого и ни на что, кроме самой себя.
Она повесила мешок на одно плечо, колчан со стрелами и лук — на другое. В последний раз бросила взгляд на силуэты спящих спутников мага: темные холмики рядом с костром. Луфар закутался в одеяло до самого подбородка, его гладкое лицо с полными губами освещали тлеющие угли. Байяз расположился спиной к Ферро, но она различала тусклый отблеск его лысины, темную изнанку одного уха, слышала размеренный ритм дыхания. Одеяло Длинноногого было натянуто на голову, но его босые ступни торчали из-под противоположного края, тощие и костистые; жилы выступали под кожей, словно древесные корни из грязи. Глаза Ки были слегка приоткрыты, влажно поблескивал краешек глазного яблока. Могло показаться, что он наблюдает за ней, но его грудь медленно поднималась и опускалась, а губы были расслаблены — без сомнения, он крепко спал и видел сны.
Ферро нахмурилась. Только четверо? А где же розовый здоровяк? Его одеяло лежало по ту сторону от костра — темные и светлые складки, но человека под ними не было.
Потом она услышала его голос:
— Уже уходишь?
Сзади. Поразительно, как это ему удалось — прокрасться за ее спиной, пока она воровала пищу. Он казался слишком большим, слишком медлительным, слишком шумным, чтобы вообще уметь подкрадываться. Она вполголоса выругалась. Ей следовало бы помнить, что видимость обманчива.
Она медленно повернулась лицом к розовому и сделала шаг по направлению к лошадям. Он шагнул следом за ней, выдерживая дистанцию. Ферро видела отсвет тлеющих углей, отраженный в его глазах, линию щеки, изрытой шрамами и заросшей щетиной, неясный контур кривого носа, несколько прядок сальных волос, колыхавшихся на ветру над его головой, чуть более темных, чем темный ландшафт позади.
— Я не хочу с тобой драться, розовый. Я знаю, как ты дерешься.
Она видела, как он убил пятерых за несколько секунд, и даже у нее это вызвало удивление. Его смех, эхом отражавшийся от стен, его искаженное, безумное, жадное лицо, перепачканное кровью и слюной, растерзанные трупы, валявшиеся на каменном полу, словно ветошь, — все это четко запечатлелось в ее памяти. Она не испугалась, конечно, поскольку Ферро Малджин не знала, что такое страх.
Но она понимала, когда следует быть осторожной.
— У меня тоже нет желания драться с тобой, — ответил розовый. — Но если утром Байяз обнаружит, что тебя нет, он пошлет меня вдогонку. А я видел, как ты бегаешь, и уж лучше я буду с тобой драться, чем гоняться. Так у меня останется хоть какой-то шанс.
Он был сильнее, и она это знала. Его раны почти зажили, двигался он свободно. Теперь она жалела, что помогла ему выздороветь. Помогать людям — всегда ошибка. Драться с ним очень опасно. Она, конечно, покрепче других, но ей совсем не хотелось, чтобы ее лицо превратили в кровавую кашу, как случилось с тем великаном Камнедробителем. Или проткнули мечом, или раздробили ей колени, или оторвали голову.
Нет, все это ее нисколько не привлекало.
Однако пустить в него стрелу Ферро не могла — верзила стоял слишком близко. А если она побежит, то он поднимет остальных, а у них есть лошади. Шум драки тоже наверняка всех разбудит, но если сразу верно направить удар, может быть, она сумеет выбраться отсюда в общей неразберихе. В таком плане много изъянов, но разве у нее был выбор? Ферро медленно скинула мешок с плеча и опустила его на землю, затем освободилась от лука с колчаном. Ее ладонь легла на рукоять меча, и северянин сделал то же самое.
— Ну ладно, розовый. За дело.
— Возможно, есть другой выход.
Она с подозрением взглянула на него, готовая к какому-нибудь подвоху.
— Какой еще выход?
— Останься с нами. Подожди несколько дней. Если не передумаешь — ладно, я сам помогу тебе собрать вещи. Ты можешь мне доверять.
Доверие — слово для глупцов. Люди используют его, когда собираются тебя предать. Если бы розовый двинулся вперед хоть на полпальца, Ферро выхватила бы меч и снесла ему голову. Она была наготове.
Однако он не двинулся ни вперед, ни назад. Он стоял неподвижно — огромный безмолвный силуэт в темноте. Она нахмурилась; ее пальцы все еще сжимали рукоять изогнутого меча.
— Почему я должна тебе доверять?
Верзила пожал мощными плечами.
— Почему бы нет? Там, в городе, я помогал тебе, а ты помогала мне. Друг без друга мы, наверное, оба уже были бы покойниками.
Пожалуй, это правда: он действительно помог ей. Не так сильно, как она ему, но все же.
— Наступает такое время, когда надо за что-то держаться, понимаешь? Это и есть доверие: рано или поздно приходится на кого-то положиться, без особых причин.
— Почему?
— Иначе все кончается так, как у нас с тобой, а кому это нужно?
— Хм.
— Давай заключим сделку: ты прикрываешь мою спину, я — твою. Я держусь тебя. — Он ткнул себя большим пальцем в грудь, а потом показал на нее. — Ты держишься меня. Что скажешь?
Ферро задумалась. Бегство всегда давало ей свободу, и больше ничего. Она прошла через годы страданий, добралась до самого края пустыни, и враги постоянно шли по пятам. Когда она убежала от Юлвея, ее чуть не поймали едоки. А куда бежать сейчас? Сможет ли она пересечь море, чтобы попасть в Канту? Возможно, розовый верзила был прав. Возможно, пора остановиться.
Хотя бы до тех пор, пока не представится случай сбежать незаметно.
Она убрала ладонь с рукояти меча и медленно сложила руки на груди, и он сделал то же самое. Они долго стояли так, глядя друг на друга в темноте, и молчали.
— Ну ладно, розовый, — проворчала она. — Я буду держаться тебя, как ты говоришь, и мы посмотрим, что будет. Но я, черт возьми, не даю никаких обещаний, ты меня понял?
— Я и не просил обещаний. Моя очередь сторожить. Иди отдохни.
— Мне не нужен отдых, я уже сказала!
— Дело твое. Я все равно буду сидеть здесь.
— Отлично.
Верзила осторожно опустился на землю, и она последовала его примеру. Они сели, скрестив ноги, там же, где стояли, лицом друг к другу. Угли костра тлели поодаль, слабо освещали четверых спящих, бросали отсвет на бугристое лицо розового и овевали тихим теплом лицо Ферро.
Они наблюдали друг за другом.
«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.
Ваше преосвященство!
Работа над оборонительными сооружениями города идет полным ходом. Знаменитая городская стена, какой бы она ни была мощной, находится в плачевном состоянии, и я предпринял решительные шаги для ее укрепления. Я также распорядился о доставке дополнительных припасов, провизии, оружия и доспехов, которые понадобятся, если городу придется выдержать сколько-нибудь продолжительную осаду.
К несчастью, оборонительные укрепления весьма протяженны, и перед нами стоит задача огромного масштаба. Я начал работу в кредит, однако кредита хватит ненадолго. Смиреннейше прошу ваше преосвященство выслать мне средства, необходимые для работы. Без денег наши усилия неизбежно истощатся, и город будет потерян.
Войска Союза здесь малочисленны, их боевой дух невысок. В городе есть еще наемники, и я распорядился мобилизовать их, но лояльность наемных солдат сомнительна, в особенности если мы не сможем им платить. Поэтому я прошу, чтобы сюда откомандировали еще королевских солдат. Даже одна рота могла бы многое изменить.
Вскоре ждите новых вестей. До тех пор — служу и повинуюсь.
— Вот это место, — сказал Глокта.
— Уф, — отозвался Иней.
Это было примитивное одноэтажное здание, кое-как сложенное из глиняных кирпичей, не просторнее большого дровяного сарая. Из щелей вокруг плохо пригнанных двери и ставней на единственном окне в ночную тьму вырывались узкие полосы света. Здание ничем не отличалось от других лачуг на улице — если это можно было назвать улицей. По виду никто бы не догадался, что здесь находится резиденция одного из членов правящего совета Дагоски.
«Но ведь Кадия вообще странный человек. Предводитель туземцев. Жрец без храма. Возможно, он тот, кому нечего терять?»
Дверь отворилась прежде, чем Глокта успел постучать. Кадия стоял на пороге, высокий и стройный в своем белом одеянии.
— Что же вы не входите?
Хаддиш повернулся, шагнул к единственному стулу и сел.
— Жди здесь, — приказал Глокта практику.
— Уф.
Внутри дом оказался не более роскошным, чем снаружи.
«Чистота, порядок и адская нищета».
Потолок был настолько низким, что Глокта едва мог выпрямиться, вместо пола голая твердая земля. В углу единственной комнаты на пустых ящиках лежал соломенный матрас, рядом стоял небольшой стул. Под окном — приземистый шкафчик, на нем небольшая стопка книг и догорающая свеча. Не считая мятого ведра для отправления естественных надобностей, этим, по-видимому, и ограничивалось все земное имущество Кадии.
«Непохоже, что тут прячут трупы наставников инквизиции, однако никогда ничего не знаешь наверняка. С телом можно разделаться очень аккуратно, если порезать его на мелкие кусочки…»
— Вы могли бы переехать куда-нибудь из трущоб.
Глокта закрыл за собой дверь на скрипучих петлях, дохромал до кровати и тяжело опустился на матрас.
— Туземцам запрещено жить в Верхнем городе, или вы еще не слышали?
— Ну, я уверен, что в вашем случае можно было бы сделать исключение. Вы могли занять покои в Цитадели. Тогда мне не пришлось бы ковылять в такую даль, чтобы поговорить с вами.
— Покои в Цитадели? Когда мои собратья гниют здесь среди отбросов? Самое малое, что может сделать вождь для своего народа, это разделить его тяготы! Кроме этого, мне почти нечем их утешить.
В Нижнем городе стояла удушающая жара, но Кадия, казалось, не чувствовал никаких неудобств. Его взгляд был спокоен, глаза глядели прямо на Глокту, темные и прохладные, как глубокая вода.
— Вы меня осуждаете? — спросил он.
Глокта потер ноющую шею.
— Ни в малейшей степени. Мученичество вам к лицу. Надеюсь, вы простите меня, если я не стану к вам присоединяться. — Он облизнул беззубые десны. — Свои жертвы я уже принес.
— Возможно, еще не все. Задавайте ваши вопросы.
«Итак, переходим прямо к делу. Нечего скрывать? Или нечего терять?»
— Вы знаете, что произошло с моим предшественником, наставником Давустом?
— Я от всей души надеюсь, что он умер в великих мучениях.
Брови Глокта поползли вверх.
«Вот уж чего не ожидал услышать, так это честного ответа. Возможно, это первый честный ответ на мой вопрос. Однако не совсем тот, который избавляет от подозрений».
— В великих мучениях, говорите?
— В самых страшных мучениях. И я не заплачу, если вы присоединитесь к нему.
Глокта улыбнулся.
— Не могу вспомнить никого, кто заплачет. Но мы сейчас говорим о Давусте. Причастны ли ваши люди к его исчезновению?
— Возможно. Давуст дал нам достаточно поводов. Многие семьи потеряли мужей, отцов, дочерей из-за его чисток, его проверок на лояльность, его желания преподать нам урок. Мои люди — их здесь тысячи, я не могу уследить за всеми. Но могу сказать одно: я ничего не знаю о том, как он исчез. Когда гибнет один демон, на его место всегда присылают другого, и вот вы здесь. Мой народ ничего не выиграл.
— Не считая молчания Давуста. Возможно, он обнаружил, что вы заключили сделку с гурками. Возможно, присоединение к Союзу оказалось не совсем тем, на что надеялся ваш народ.
Кадия фыркнул.
— Вы ничего не понимаете. Ни один дагосканец не пойдет на сделку с гурками.
— На взгляд постороннего, между вами есть много общего.
— На взгляд невежественного постороннего — может быть. И у нас, и у них темная кожа. И мы, и они молимся Богу. На этом сходство заканчивается. Мы, дагосканцы, никогда не были воинственным народом. Мы оставались здесь, на своем полуострове, под защитой своих укреплений, в то время как Гуркская империя распространялась, как раковая опухоль, по всему Кантийскому континенту. Мы считали, что их завоевания нас не касаются, и это было глупо. К нашим воротам явились послы от императора с требованием преклонить колени и признать, что пророк Кхалюль говорит от имени Господа. Мы отвергли и то и другое, и Кхалюль поклялся нас уничтожить. Теперь он в этом преуспеет. И весь Юг станет его владением.
«И архилектора это совершенно не обрадует».
— Как знать? Может быть, Бог придет к вам на помощь.
— Бог милостив к тем, кто сам решает свои проблемы.
— Возможно, мы с вами сумели бы разрешить некоторые из них.
— Я нисколько не заинтересован в том, чтобы вам помогать.
— Даже если вы при этом поможете сами себе? Я собираюсь выпустить указ. Ворота Верхнего города будут открыты, вашим людям будет позволено свободно ходить где угодно в своем собственном городе. Торговцы пряностями освободят Великий храм, и он снова станет вашей святыней. Дагосканцам разрешат носить оружие. Собственно, мы сами предоставим вам оружие из наших арсеналов. С туземцами станут обращаться как с полноправными гражданами Союза, они вполне этого заслуживают.
— Ага. Вот как. — Кадия сомкнул ладони и откинулся на спинку своего скрипучего стула. — Теперь, когда гурки стучатся в ворота, вы приходите в Дагоску, размахивая своим жалким свитком, словно это Божье писание, и начинаете творить добро. Вы не такой, как все остальные. Вы хороший, честный, справедливый человек. И вы думаете, я в это поверю?
— Хотите откровенно? Мне глубоко наплевать, во что вы там поверите, а тем более наплевать на какое-то добро — все это зависит от точки зрения. А что касается «хорошего человека», — Глокта скривил губы, — этот корабль уплыл давным-давно, и меня даже не было на пристани, чтобы помахать ему вслед. Я заинтересован в том, чтобы отстоять Дагоску. В этом, и ни в чем другом.
— И вы считаете, что не сможете отстоять Дагоску без нашей помощи?
— Мы оба не дураки, Кадия. Не оскорбляйте меня, притворяясь таковым. Мы можем или пререкаться до тех пор, пока волна гурков не перехлестнет через городские стены, или сотрудничать. Как знать, а вдруг вместе нам удастся даже побить их? Ваши люди помогут нам выкопать ров, отремонтировать стены, обновить ворота. Вы предоставите тысячу человек для защиты города. Это для начала, потом понадобится больше.
— Я предоставлю? Вот как? А если с нашей помощью город выстоит? Выстоит ли вместе с ним и наша сделка?
«Если город выстоит, я уеду. Более чем вероятно, что после этого Вюрмс и компания снова возьмут власть в свои руки, и наша сделка рассыплется в пыль».
— Если город выстоит, даю вам слово, что я сделаю все возможное.
— Все возможное. То есть ничего.
«Ты уловил мою мысль».
— Мне необходима ваша помощь, и я предлагаю вам все, что в моих силах. Я предложил бы больше, но больше у меня ничего нет. Можете сидеть и злобиться здесь, в трущобах, вместе с мухами, пока в город не заявится император. Возможно, великий Уфман-уль-Дошт предложит вам лучшую сделку. — Глокта посмотрел Кадии прямо в глаза. — Но мы оба знаем, что этого не будет.
Жрец поджал губы, погладил бороду, потом глубоко вздохнул.
— Есть пословица: заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит. Я согласен на ваши условия. Как только освободят храм, мы начнем копать ваши канавы, таскать ваши камни и носить ваши мечи. Кое-что лучше, чем ничего; к тому же, как вы сказали, вместе у нас есть шанс победить гурков. Чудеса порой случаются.
— Так говорят, — подтвердил Глокта, опираясь на трость и с усилием поднимаясь на ноги. Его рубашка промокла от пота и липла к спине. — Я слышал об этом.
«Но ни разу не видел».
Глокта бессильно вытянулся на подушках, запрокинул голову, приоткрыл рот, давая отдых ноющему телу.
«В этих самых покоях раньше обитал мой прославленный предшественник, наставник Давуст».
Комнаты были просторные и хорошо обставленные. Возможно, когда-то они принадлежали какому-то дагосканскому принцу, или коварному визирю, или смуглой наложнице — до того, как туземцев вышвырнули в пыль и грязь Нижнего города.
«Куда лучше моей жалкой тесной норы в Агрионте, не считая того, что отсюда бесследно исчезают наставники инквизиции».
Окна с одной стороны выходили на север, к морю, на самый крутой склон горы, а с другой — на пышущий зноем город. Все окна закрывались массивными ставнями. Снаружи была голая скала, отвесно уходящая вниз к острым камням и бурлящей соленой воде. Дверь толщиной в шесть пальцев была проклепана железом, снабжена тяжелым замком и четырьмя мощными засовами.
«Давуст принял меры предосторожности, и, похоже, не без причин. Как же убийцы сумели проникнуть внутрь? И куда они потом спрятали тело?»
Его рот искривился в усмешке.
«А куда они спрячут мое, когда явятся за мной? Врагов у меня становится все больше: высокомерный Вюрмс, педантичный Виссбрук; купцы, из-за меня теряющие прибыль; практики, служившие Харкеру и Давусту; туземцы, имеющие достаточно причин ненавидеть любого, кто носит черное; мои старые противники — гурки, разумеется. И все это при условии, что его преосвященство не занервничает из-за отсутствия результатов и не решит заменить меня кем-либо другим. Пошлют ли сюда кого-нибудь искать мой изувеченный труп, хотел бы я знать?»
— Наставник…
Чтобы открыть глаза и приподнять голову, потребовалось огромное болезненное усилие. После напряжения последних нескольких дней болело все тело. Шея при каждом движении щелкала, словно ломающийся сучок, спина окостенела и стала хрупкой как стекло, нога то мучительно болела, то немела и дрожала.
В дверях, склонив голову, стояла Шикель. Царапины и синяки на ее смуглом лице уже зажили, и от тяжких испытаний, перенесенных ею в подземельях Цитадели, не осталось и следа. Однако она никогда не смотрела в глаза Глокте — только в пол.
«Некоторые раны заживают долго или не заживают никогда. Уж я-то знаю».
— В чем дело, Шикель?
— Магистр Эйдер прислала вам приглашение пообедать с ней.
— Вот как, неужели?
Девушка кивнула.
— Ответь, что я с почтением принимаю ее приглашение.
Глокта посмотрел, как служанка выходит из комнаты, мягко ступая босыми ногами и наклонив голову, затем снова обмяк на подушках.
«Даже если завтра я исчезну — что ж, я спас хотя бы одного человека. Возможно, моя жизнь была не только пустой тратой времени. Занд дан Глокта, щит беспомощных. Может ли быть слишком поздно для того, чтобы стать… хорошим человеком?»
— Прошу вас! — визжал Харкер. — Пожалуйста! Я ничего не знаю!
Он был крепко привязан к стулу и не мог двигаться.
«Зато его глаза открыты».
Взгляд инквизитора метался взад-вперед по инструментам Глокты, поблескивавшим на изрезанной столешнице в ярком свете лампы.
«О да, ты лучше многих других понимаешь, как это работает. А ведь знание подчас спасает от страха. Но не здесь. Не сейчас».
— Я ничего не знаю! — выл Харкер.
— Это уж мне судить, что вы знаете, а чего не знаете. — Глокта вытер потное лицо. В комнате было жарко, как в кузнице, и тлеющие в жаровне угли усугубляли положение. — Если что-то пахнет ложью и по цвету похоже на ложь, разумно предположить, что это и есть ложь. Вы со мной не согласны?
— Прошу вас! Мы с вами на одной стороне!
«Так ли? Действительно ли это так?»
— Я говорил вам только правду!
— Возможно, но недостаточно.
— Пожалуйста! Мы же все здесь друзья!
— Друзья? По моему опыту, друг — это знакомый, который пока не успел тебя предать. К вам это относится, Харкер?
— Нет!
Глокта нахмурился.
— Так значит, вы наш враг?
— Что? Нет! Я просто… Я просто… Я хотел знать, что произошло! Вот и все! Я не хотел… пожалуйста!
«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я устал это слушать».
— Вы должны мне поверить!
— Я должен только одно: добиться ответа.
— Так задавайте ваши вопросы, наставник, умоляю вас! Дайте мне возможность посодействовать вам!
«О, надо же, твердая рука больше не кажется нам самым действенным средством?»
— Задавайте ваши вопросы, и я сделаю все, что могу, чтобы ответить на них!
— Хорошо. — Глокта взгромоздился на край стола, вплотную к крепко связанному узнику, и посмотрел на него сверху. — Превосходно.
Лицо и руки Харкера покрывал густой загар, но все остальное тело было бледным, как у слизняка, с островками густых черных волос.
«Не слишком соблазнительное зрелище. Но могло быть и хуже».
— Что ж, тогда скажите мне вот что: для чего мужчинам соски?
Харкер моргнул. Потом сглотнул. Поднял голову и посмотрел на Инея, но не дождался помощи: альбинос молчал и смотрел неподвижным взором. Его белую кожу над маской усеивали бисеринки пота, а взгляд розовых глаз был тверже алмаза.
— Я… боюсь, я не совсем вас понял, наставник.
— Ну разве это сложный вопрос? Соски, Харкер, соски у мужчин. Для какой цели они служат? Вы никогда не задумывались над этим?
— Я… я…
Глокта вздохнул.
— В сырую погоду они болят, потому что их натирает одежда. В жару они болят, потому что высыхают. Некоторые женщины по непостижимым для меня причинам любят играть с ними в постели, словно эти прикосновения могут принести нам что-то, кроме раздражения.
Глокта потянулся к столу — расширенные глаза Харкера следили за каждым его движением — и медленно скользнул пальцами по рукоятке щипцов. Он поднял инструмент и принялся внимательно разглядывать; остро заточенные края сверкали в ярком свете лампы.
— Соски, — бормотал он, — для мужчины только помеха. Знаете, что я вам скажу? Если не принимать в расчет отвратительные шрамы, я о своих нисколько не жалею.
Он ухватил сосок Харкера и резко потянул к себе.
— А-а! — закричал бывший инквизитор. Стул под ним заскрежетал от его отчаянных попыток вывернуться. — Нет!
— По-твоему, это больно? Тогда вряд ли тебе понравится следующий этап.
Глокта приложил разведенные челюсти щипцов к натянутой коже и надавил на рукоятки.
— А-а! А-а-а! Пожалуйста! Наставник, умоляю вас!
— Твои мольбы мне не нужны. Только ответы. Что случилось с Давустом?
— Клянусь собственной жизнью, не знаю!
— Неверный ответ.
Глокта сжал рукоятки сильнее, и металлические лезвия начали врезаться в кожу. Харкер издал отчаянный вопль.
— Стойте! Я взял деньги! Я сознаюсь! Я взял деньги!
— Деньги? — Глокта чуть ослабил давление, и капля крови, скатившаяся со щипцов, расползлась по белой волосатой ноге Харкера. — Какие деньги?
— Деньги, которые Давуст отобрал у туземцев! После восстания! Он велел мне собрать всех тех, кого я считал состоятельными, а потом приказал повесить их вместе с остальными. Мы конфисковали все их имущество и поделили между собой! Наставник держал свою долю в сундуке у себя в покоях, и когда он исчез… я забрал ее!
— Где сейчас эти деньги?
— Их нет! Я их потратил! На женщин… на вино и… да на что угодно!
— Так-так… — Глокта зацокал языком.
«Алчность и заговор, несправедливость и предательство, ограбление и убийство. Все ингредиенты для истории, способной пощекотать людям нервы. Пикантно, но едва ли существенно».
Его пальцы налегли на рукоять щипцов.
— Однако меня интересует сам наставник, а не его деньги. Поверьте моему слову, я уже устал задавать один и тот же вопрос. Что случилось с Давустом?
— Я… я… я не знаю!
«Возможно, это правда. Но мне нужно другое».
— Неверный ответ.
Глокта сжал руку, и металлические челюсти легко прокусили плоть, сойдясь посередине с легким щелчком. Харкер взвыл и заметался, он ревел от боли. Пузырящаяся кровь лилась из красного квадратика на том месте, где раньше был его сосок, стекала темными струйками на бледное брюхо. Глокта сморщился от острой боли в шее и повернул голову набок. Он тянул шею, пока не услышал, как она щелкнула.
«Странно, что со временем даже самые ужасные чужие страдания могут прискучить».
— Практик Иней, инквизитор истекает кровью! Будь так любезен!
— Проффифе.
Послышался скрежет — Иней вытащил железный прут из жаровни. Железо ярко светилось. Глокта ощущал его жар даже с того места, где сидел.
«Ах, раскаленное железо. Оно ничего не скрывает, никогда не лжет».
— Нет! Нет! Я…
Вопли Харкера перешли в нечленораздельный визг, когда Иней погрузил прут в рану, и комнату медленно наполнил острый запах жареного мяса. От этого запаха в пустом желудке заурчало, и Глокта почувствовал отвращение.
«Когда в последний раз я пробовал хороший кусок мяса?»
Он вытер свободной рукой бисеринки пота, снова скопившиеся на лице, и подвигал под курткой ноющими плечами.
«Мерзкое занятие, но отчего-то мы это делаем… Зачем я делаю это?»
Единственным ответом ему был тихий шорох — это Иней аккуратно сунул прут обратно в уголья, и вверх взвилось облачко оранжевых искр. Харкер корчился и всхлипывал, его тело содрогалось, полные слез глаза выпучились, струйка дыма еще вилась над обугленной плотью на его груди.
«Поистине мерзкое занятие. Он, конечно, заслужил, но это ничего не меняет. Может быть, он понятия не имеет, что случилось с Давустом, но и это ничего не меняет. Вопросы должны быть заданы, и заданы именно так, как будто он знает ответы».
— Почему ты так упорно противишься мне, Харкер? Неужели ты решил, что, когда я закончу с твоими сосками, у меня закончатся идеи? Ты так думаешь? Думаешь, на этом я остановлюсь?
Харкер уставился на него, на его губах вздувались и лопались пузыри слюны. Глокта наклонился ближе.
— О нет. Нет, нет, нет. Это только начало! И это начало только началось! Время лежит перед нами в безжалостном избытке — дни, недели, целые месяцы, если понадобится. Неужели ты серьезно веришь, что сможешь так долго хранить свои тайны? Теперь ты принадлежишь мне. Мне и этой комнате. И это не кончится, пока я не узнаю то, что мне нужно знать. — Он ухватил второй сосок Харкера, зажав его между большим и указательным пальцами. Другой рукой взял щипцы и растворил их окровавленные челюсти. — Неужели это так трудно понять?
Обеденный зал магистра Эйдер представлял собой сказочное зрелище. Роскошные ткани — малиновые с серебром, пурпурные с золотом, зеленые, голубые и ярко-желтые — колыхались под легким ветерком, залетавшим в узкие окна. Стены украшали панели из ажурного прорезного мрамора, по углам стояли огромные вазы высотой в человеческий рост. Горы девственно-чистых подушек лежали на полу, словно приглашали случайного гостя раскинуться на них и предаться порочным удовольствиям. В высоких стеклянных кувшинах горели разноцветные свечи, отбрасывавшие во все углы теплый свет и наполнявшие воздух благоуханием. В конце мраморного зала находился небольшой бассейн в форме звезды, где тихо струилась проточная вода. Во всем этом было нечто весьма театральное.
«Похоже на будуар королевы из кантийской легенды».
Магистр Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, являла собой главное украшение комнаты.
«Истинная королева торговцев».
Она сидела во главе стола в девственно-белом платье из мерцающего шелка с легчайшим, головокружительным намеком на прозрачность. На загорелой коже сияли драгоценности, которых хватило бы на небольшое состояние, волосы были подобраны вверх и закреплены гребнями слоновой кости, а несколько прядок художественно вились по сторонам лица. Казалось, что она готовилась к этому моменту весь день.
«И ни одно мгновение не было потрачено впустую».
Глокта, сгорбившийся на стуле напротив нее над тарелкой исходящего паром супа, чувствовал себя так, словно попал на страницы книги сказок.
«Или какого-то страшного романа. Действие происходит на экзотическом юге, магистр Эйдер в роли главной героини, а я — отвратительный, хромой, жестокосердный злодей… Чем кончится эта история, хотел бы я знать?»
— Итак, скажите мне, магистр, чему я обязан этой честью?
— Насколько я поняла, вы уже поговорили со всеми остальными членами совета. Я удивлена и даже слегка уязвлена тем, что вы до сих пор не нашли времени встретиться со мной.
— Прошу меня простить, если заставил вас чувствовать себя обойденной. Я всего лишь считал, что будет правильно оставить самую могущественную фигуру напоследок.
Она подняла голову с видом оскорбленной невинности.
«Идеально сыграно».
— Могущественную фигуру? Это вы обо мне? Вюрмс распоряжается финансами и выпускает указы, Виссбрук командует войсками и отвечает за укрепления. Кадия говорит от имени большей части горожан. Вряд ли я вообще «фигура» рядом с ними.
— Ну-ну, бросьте. — Глокта обнажил в улыбке беззубые десны. — Вы, несомненно, блистательны, но меня не так легко ослепить. Деньги Вюрмса — жалкие гроши по сравнению с прибылями торговцев пряностями. Народ Кадии доведен до почти беспомощного состояния. Благодаря вашему приятелю-пьянице Коске в вашем распоряжении есть силы, больше чем вдвое превосходящие войска Виссбрука. Союз заинтересован в здешней бесплодной земле по единственной причине: это торговля, которую контролирует ваша гильдия.
— Что ж, не люблю хвастаться, — магистр простодушно пожала плечами, — но я действительно имею в городе некоторое влияние. Как вижу, вы уже успели кое-что разузнать.
— Это мое основное занятие. — Глокта поднес ложку ко рту, очень стараясь не прихлебывать, чему мешал недостаток зубов. — Кстати, суп у вас просто восхитительный.
«И, будем надеяться, не отравленный».
— Я так и думала, что вы оцените. Как видите, я тоже задавала вопросы.
Вода плескалась и журчала в фонтане, ткани на стенах шелестели, серебряные приборы с тихим звоном касались тонкого фарфора.
«Я бы сказал, что первый раунд закончился вничью».
Карлота дан Эйдер первая прервала молчание.
— Разумеется, я понимаю, что вы приехали с заданием от самого архилектора и это задание величайшей важности. И я понимаю, что вы не из тех, кто привык ходить вокруг да около, но все же вам стоило бы действовать чуть более осторожно.
— Признаю, хожу я действительно неуклюже. Боевое ранение, да еще два года пыток… Чудо, что мне удалось сохранить ногу.
Она широко улыбнулась, открыв два ряда безупречных зубов.
— Я в восхищении, но мои коллеги, боюсь, иного мнения. И Вюрмс, и Виссбрук возымели к вам решительную неприязнь. «Зарвавшийся» — так, кажется, они говорили о вас. А другие слова я предпочту не повторять.
Глокта пожал плечами.
— Я приехал не для того, чтобы заводить друзей.
Он осушил бокал вина — как и ожидалось, превосходного.
— Но друзья бы вам пригодились. В конце концов, один друг — это на одного врага меньше. Давуст предпочитал доставлять неприятности всем и каждому, и результаты не были для него благоприятны.
— Давуст не имел удовольствия пользоваться поддержкой закрытого совета.
— Верно. Однако никакие бумаги не остановят удара кинжала.
— Это угроза?
Карлота дан Эйдер рассмеялась. Это был непринужденный, легкий, дружелюбный смех. Невозможно поверить, что человек, который так смеется, может быть предателем или угрожать кому-то. Ведь она просто очаровательная идеальная хозяйка, принимающая гостей.
«Однако я все еще сомневаюсь».
— Это совет. Совет, рожденный горьким опытом. Я бы предпочла, чтобы вы пока никуда не исчезали.
— В самом деле? Не ожидал, что я настолько желанный гость.
— Вы немногословны, вы любите противоречить, в вас есть что-то пугающее, а еще с вами приходится жестко ограничивать меню… Но дело в том, что вы мне нужнее здесь, чем там, — она махнула рукой, — куда делся Давуст. Куда бы он ни делся. Не хотите ли еще вина?
— С удовольствием.
Она поднялась со стула и скользнула к нему, словно танцовщица, мягко ступая по прохладному мраморному полу.
«Босиком, по кантийской моде».
Когда она наклонилась вперед, чтобы наполнить бокал гостя, легкий ветерок всколыхнул ее струящееся одеяние и дохнул в лицо Глокты пряным ароматом ее тела.
«Как раз такая женщина, какую выбрала бы мне в жены моя мать: прекрасная, умная и очень, очень богатая. Как раз такая женщина, какую выбрал бы в жены я сам, если уж на то пошло, когда был моложе. Когда был другим человеком».
Колеблющиеся огоньки свечей отражались в сиянии ее волос, сверкали в драгоценных камнях на длинной шее, мерцали в вине, льющемся из горлышка бутылки.
«Интересно, она пытается очаровать меня только потому, что в моих руках указ закрытого совета? Деловые интересы, не более того, — завязать хорошие отношения с влиятельным человеком. Или она надеется одурачить меня, отвлечь, заманить подальше от неприглядной правды?»
Их глаза на мгновение встретились. Карлота улыбнулась скупой понимающей улыбкой и снова перевела взгляд на его бокал.
«Я должен смотреть на нее, как бездомный мальчишка, что прижался грязным лицом к окну булочной и пускает слюни при виде сладостей, которых никогда не сможет себе позволить? Вряд ли».
— Куда делся Давуст?
Магистр Эйдер секунду помедлила, затем аккуратно поставила бутылку. Опустилась на ближайший стул, поставила локти на столешницу, оперла подбородок о ладони и посмотрела Глокте прямо в глаза.
— Я подозреваю, что он убит каким-то изменником внутри города. Скорее всего, агентом гурков. Возможно, я скажу вам то, что вы уже знаете, но Давуст подозревал, что внутри правящего совета города зреет заговор. Он доверил мне эту тайну незадолго до исчезновения.
«В самом деле?»
— Заговор внутри правящего совета? — Глокта покачал головой в притворном ужасе. — Неужели такое возможно?
— Давайте будем откровенны друг с другом, наставник. Я знаю, чего вы хотите. Мы, торговцы пряностями, потратили на этот город слишком много времени и денег, чтобы отдать его гуркам. И мне кажется, у вас больше шансов удержать его, чем у этих идиотов, Вюрмса и Виссбрука. Если в городе действительно есть изменник, я хочу, чтобы вы его нашли.
— Его… или ее.
Магистр Эйдер приподняла изящную бровь.
— От вашего внимания не могло ускользнуть, что я единственная женщина в совете?
— Не могло и не ускользнуло. — Глокта шумно втянул еще одну ложку супа. — Однако простите меня, если я пока не стану сбрасывать вас со счетов. Нужно нечто большее, чем вкусный суп и приятная беседа, чтобы убедить меня в чьей-то невиновности.
«Хотя, черт возьми, это уже гораздо больше, чем мне предлагали остальные».
Магистр Эйдер улыбнулась и подняла бокал.
— Что же мне нужно, чтобы убедить вас?
— Честно? Мне нужны деньги.
— Ах, деньги. Все неизбежно возвращается к ним. Выколачивать деньги из моей гильдии — все равно что копать колодец в пустыне: работа утомительная, грязная и почти всегда напрасная.
«Как допрос инквизитора Харкера».
— А какую сумму вы имели в виду?
— Ну, скажем, мы могли бы начать с сотни тысяч марок.
Эйдер чуть не поперхнулась вином.
«Скорее это похоже на тихое бульканье».
Она осторожно поставила свой бокал, деликатно откашлялась, промокнула губы уголком салфетки и, наконец, посмотрела на Глокту, приподняв бровь.
— Вы отлично знаете, что такая сумма нам не по силам.
— Тогда пока я ограничусь тем, сколько вы сможете мне дать.
— Хорошо, мы посмотрим, что можно сделать. Ваши запросы ограничиваются сотней тысяч марок, или я могу сделать для вас что-то еще?
— Да, есть еще кое-что. Мне нужно, чтобы торговцев убрали из храма.
Эйдер мягко потерла виски, словно требования Глокты вызвали у нее головную боль.
— Он хочет убрать торговцев из храма, — пробормотала она.
— Это необходимо, чтобы обеспечить поддержку Кадии. Если он будет против нас, мы не сможем долго удерживать город.
— Я годами твердила об этом нашим самонадеянным болванам. Но им так нравится топтать туземцев, это их любимое развлечение. Очень хорошо. Когда торговцы должны уйти?
— Завтра. Самое позднее.
— И они называли вас зарвавшимся! — Она покачала головой. — Ну хорошо. К завтрашнему утру я стану самым непопулярным магистром за всю историю, если мне вообще удастся удержать за собой мою должность. Но я попытаюсь продать вашу идею гильдии.
Глокта усмехнулся.
— Я совершенно уверен, что вы сумеете продать что угодно и где угодно.
— Вы хорошо торгуетесь, наставник. Если вам когда-нибудь надоест задавать вопросы, вас ждет ослепительное будущее в качестве купца.
— Купца? О нет, я не настолько беспощаден. — Глокта положил ложку в свою опустевшую тарелку и облизнул десны. — Не хочу показаться бесцеремонным, но как случилось, что во главе самой могущественной гильдии Союза оказалась женщина?
Эйдер помолчала, словно сомневалась, стоит ли отвечать на его вопрос.
«Или взвешивала, насколько откровенной можно быть».
Она смотрела на свой бокал, держа его за ножку и медленно поворачивая в руке.
— До меня магистром был мой муж. Когда мы поженились, мне было двадцать два, а ему около шестидесяти. Мой отец задолжал ему огромную сумму и предложил мою руку в качестве возмещения за невыплаченный долг.
«Ага, значит, и у нас есть свои горести».
Ее губы изогнулись в легкой презрительной усмешке.
— У моего мужа всегда был хороший нюх на сделки. Вскоре после нашей свадьбы его здоровье ухудшилось, и я начала все более активно заниматься его делами, а также делами гильдии. Ко времени его смерти я уже была магистром во всем, кроме титула, и мои коллеги оказались достаточно разумны, чтобы официально подтвердить мое положение. Торговцев пряностями всегда больше интересовали доходы, нежели общепринятые нормы. — Она подняла глаза и устремила взгляд на Глокту. — Я также не хочу показаться бесцеремонной, но как случилось, что герой войны стал палачом?
На этот раз выдержал паузу он.
«Хороший вопрос. И правда, как это произошло?»
— Для калек открывается не так уж много возможностей.
Эйдер медленно кивнула, не отводя взора от его лица.
— Должно быть, это было тяжело. Вернуться домой после долгого пребывания во тьме и понять, что друзьям ты совершенно не нужен. Увидеть в их глазах лишь чувство вины, жалость и отвращение. Обнаружить, что остался один.
У Глокты задергалось веко, и он осторожно потер его. Он никогда прежде ни с кем не обсуждал это.
«И вот, пожалуйста, говорю с совершенно незнакомым человеком».
— Не может быть никаких сомнений, я фигура трагическая. Раньше был полным дерьмом, теперь — пустая скорлупа. Выбирайте на вкус.
— Представляю, какую боль вы чувствуете, когда вас воспринимают вот таким образом. Много боли и много гнева.
«О, если бы ты только знала!»
— И все же мне это кажется странным решением: тот, кто подвергся мучениям, сам стал мучителем.
— Наоборот, нет ничего более естественного. По моему опыту, люди поступают с другими так, как другие поступили с ними. Вас продал отец и купил муж, а вы всю свою жизнь покупаете и продаете.
Эйдер нахмурилась.
«Теперь и ей будет над чем подумать».
— Мне казалось, боль могла научить вас состраданию.
— Сострадание? А что это такое? — Глокта сморщился, потирая ноющую ногу. — Печально, но факт: боль не дает ничего, кроме жалости к самому себе.
Логен поерзал на жестком седле и прищурился, глядя вверх на нескольких птиц, круживших над огромной плоской равниной. Проклятье, как болит задница! Его ляжки были стерты, он задыхался от лошадиного запаха. Никак не мог найти удобное положение, чтобы не прищемить яйца: они все время оказывались стиснутыми. Он постоянно запускал руку за пояс штанов, чтобы их поправить. Чертовски неприятное путешествие, во всех отношениях.
На Севере он привык к дорожным разговорам. В детстве он говорил с отцом. В юности говорил со своими друзьями. Когда он ездил вместе с Бетодом, он разговаривал с ним — целыми днями, потому что тогда они были очень близки, почти как братья. Разговоры помогали не думать о волдырях на ногах, о голодном урчании в брюхе, о бесконечном треклятом холоде или о тех, кто вчера нашел свою смерть.
Логен хохотал над рассказами Ищейки, когда они вместе пробирались сквозь снежные заносы. Он ломал голову над тактическими задачами на пару с Тридубой, когда они тряслись верхом по грязи. Препирался с Черным Доу, когда они брели по болотам, и им годился любой повод для спора. В свое время он даже обменялся парой шуток с Хардингом Молчуном, а на свете найдется немного людей, которые могут сказать то же самое.
Он тихо вздохнул. Это был тяжкий вздох, застрявший в горле и не вырвавшийся наружу. Хорошие были времена, что и говорить, но теперь они остались далеко позади, в залитых солнцем долинах прошлого. Те парни давно вернулись в грязь. Умолкли навечно. И что еще хуже, бросили Логена здесь, у черта на куличках, с этой вот компанией.
Великого Джезаля дан Луфара не интересовали ничьи истории, кроме его собственных. Он сидел в седле, прямой как палка и надменный, задрав вверх подбородок и демонстрируя свое высокомерие, превосходство и презрение ко всему, что его окружало, — как юноша, который хвастается первым в жизни мечом, пока не узнает, что гордиться тут нечем.
Байяза не интересовала тактика. Если он открывал рот, то лишь отрывисто рявкал несколько слов, вроде «да» и «нет», и продолжал хмуро взирать поверх бесконечной травы, словно человек, совершивший страшную ошибку и не знающий, как выйти из положения. Его ученик тоже изменился с тех пор, как они покинули Адую: стал молчаливым, напряженным, настороженным.
Брат Длинноногий ушел далеко вперед, разведывал дорогу посреди равнины. Может, оно и к лучшему. Все остальные не произносили ни слова, но навигатор, надо признать, разговаривал слишком много.
Ферро ехала сбоку, на некотором расстоянии от общей группы: плечи сгорблены, брови сдвинуты в постоянной суровой гримасе, на щеке длинный багрово-серый шрам. Всем своим видом она старалась показать, что остальные — просто банда придурков. Она наклонилась вперед, навстречу ветру, и как будто толкала его, желая причинить ему боль своим лицом. Лучше уж с чумой шутки шутить, чем с ней, подумал Логен.
Вот и вся развеселая команда. Его плечи опустились.
— Долго ли еще мы будем добираться до края мира? — спросил он Байяза без особой надежды на ответ.
— Некоторое время, — буркнул маг сквозь зубы.
И Логен поехал дальше, усталый, разбитый и тоскующий. Ему на глаза попалось несколько птиц, медленно скользивших над бесконечной равниной. Хорошие, большие, жирные птицы. Логен облизнулся.
— Пара хороших кусков мяса нам бы не помешала, — пробормотал он.
Давненько уже он не пробовал свежего мяса. С тех самых пор, как они покинули Халцис. Логен погладил живот. Жирок, который он нагулял в городе, уже почти исчез.
Ферро взглянула на него, нахмурилась, потом подняла глаза вверх, на кружащих над головой птиц. Резко дернула плечом, скидывая лук.
— Ха! — усмехнулся Логен. — Ну, удачи тебе!
Он наблюдал, как она плавным, отточенным движением достает стрелу из колчана. Напрасные усилия. Даже Хардинг Молчун не сумел бы поразить такую цель, а Молчун управлялся с луком лучше всех, кого знал Логен. Он смотрел, как Ферро накладывает стрелу на тетиву: спина изогнута дугой, желтые глаза пристально следят за скользящими в небе силуэтами.
— Ты никогда не собьешь ее с такого расстояния, стреляй хоть тысячу раз!
Она натянула тетиву.
— Только стрелу зря потеряешь! — крикнул Логен. — Надо смотреть правде в глаза!
А вдруг, когда стрела будет падать вниз, она вонзится ему в лицо? Или попадет в шею лошади, и та рухнет на землю и задавит его? Подходящий конец для этого кошмарного путешествия.
В следующий миг одна из птиц, кувыркаясь, свалилась в траву. Стрела Ферро торчала из пробитого насквозь туловища.
— Ну и дела, — изумленно прошептал Логен.
Он смотрел, как Ферро снова натягивает лук. Вторая стрела взмыла вверх, в серое небо. Еще одна птица шлепнулась на землю, недалеко от первой. Логен уставился на них, не веря глазам.
— Не может быть!
— Только не надо говорить, что тебе не доводилось видеть и более странные вещи, — сказал Байяз. — Человек, который разговаривает с духами, путешествует с магами и внушает ужас всему Северу!
Логен натянул повод и спрыгнул с седла. На нетвердых, ноющих ногах прошагал через высокую траву, наклонился и поднял с земли одну из птиц: стрела торчала прямо из середины груди.
Если бы Логен стрелял в нее с расстояния в один фут, он едва ли смог бы сделать это точнее.
— Так не бывает.
Байяз, усмехаясь, смотрел на него сверху, сложив руки на луке седла перед собой.
— Легенды говорят, что в стародавние времена, еще до начала истории, наш мир и другая сторона были одним целым. Единый мир. Демоны разгуливали по земле, вольные творить все, что вздумается. Царил хаос, какой не приснится во сне. Демоны сходились с людьми, и от них рождались дети-полукровки — наполовину люди, наполовину демоны. Монстры. Демонова кровь. Один из них взял себе имя Эус. Он освободил человечество от тирании демонов, и ярость его битвы с ними изменила форму земли. Он отделил верхний мир от нижнего и запечатал врата между ними. Чтобы ужас никогда не вернулся, он изрек Первый закон: запрещено напрямую касаться Другой стороны, запрещено говорить с демонами.
Логен наблюдал за тем, как другие спутники мага смотрят на Ферро. Демонстрация столь невероятного искусства стрельбы из лука заставила нахмуриться и Луфара, и Ки. Ферро снова отклонилась в седле и до предела натянула тетиву. Она держала сверкающий наконечник стрелы совершенно неподвижно и в то же время ухитрялась пятками направлять лошадь в нужную сторону. Сам Логен с грехом пополам управлял своим скакуном при помощи поводьев; но он не постигал, какое отношение имеет ко всему этому бредовый рассказ Байяза.
— Демоны, Первый закон и все такое. — Логен взмахнул рукой. — И что с того?
— С самого начала Первый закон был полон противоречий. Любая магия исходит с Другой стороны, она омывает землю, как солнечный свет. Сам Эус отчасти был демоном, такими же были его сыновья Иувин, Канедиас, Гластрод и многие другие помимо них. Кровь демонов наделила их особыми дарами и особыми проклятиями. Она дала им могущество, долголетие, остроту зрения, недоступные для обычных людей. Их кровь перешла к детям, затем, постепенно разжижаясь, к детям детей и так далее, через многие столетия. Сначала дары проявлялись через поколение, потом через несколько, потом совсем редко. Кровь демонов истощилась и окончательно ушла из мира. Теперь, когда наш мир и нижний мир так отдалились друг от друга, мало кому удается увидеть проявление этих даров во плоти. Нам выпала редчайшая возможность стать этому свидетелями.
Логен поднял брови.
— Она наполовину демон?
— Гораздо меньше, чем наполовину, друг мой, — улыбнулся Байяз. — Сам Эус был наполовину демоном, а его мощи хватало, чтобы воздвигать горы и выкапывать ложа морей. Половина вселила бы в тебя такой ужас и такое вожделение, что твое сердце бы остановилось! Половина ослепила бы тебя с одного взгляда! Нет, здесь не половина. Самая малая крупица, не больше. Тем не менее в ней есть след Другой стороны.
— След Другой стороны, вот как? — Логен посмотрел на мертвую птицу в своей руке. — Значит, если бы я коснулся ее, нарушил бы Первый закон?
Байяз рассмеялся.
— Да, это тонкий вопрос! Ты не перестаешь меня удивлять, мастер Девятипалый. Интересно, что ответил бы на это Эус? — Маг поджал губы. — Полагаю, я в таком случае смог бы простить тебя. Но она… — Байяз кивнул лысой головой на Ферро. — Она, скорее всего, отрежет тебе руку.
Логен лежал на животе, разглядывая сквозь высокие стебли травы плоскую долину, по дну которой бежал мелкий ручеек. На ближнем берегу у воды стояло несколько домишек, а точнее, остовов. Крыш не было, лишь низкие полуразрушенные стены. Обломки валялись россыпью на косогоре, среди качающейся травы. Такая картина была привычной на Севере — множество деревень стояли покинутыми после всех прошедших войн. Людей выгоняли, вытаскивали, выкуривали из их жилищ. Логен частенько видел подобное и не единожды участвовал в деле. Он не гордился этим; он вообще мало чем гордился из того, что было с ним в те времена. Да и в любое другое время, если подумать.
— Да, здесь уже негде жить, — прошептал Луфар.
Ферро мрачно взглянула на него.
— Зато здесь можно хорошо спрятаться.
Наступал вечер, солнце садилось, и разрушенная деревня наполнилась тенями. Не было никаких следов человеческого присутствия. Никаких звуков, только вода журчала да легкий ветерок шелестел в траве. Никаких признаков людей, но Ферро была права: если нет признаков, это еще не значит, что нет опасности.
— Наверное, тебе стоит спуститься туда и осмотреть место, — вполголоса сказал Длинноногий.
— Мне? — Логен искоса взглянул на него. — А ты, значит, останешься здесь?
— Талантами, необходимыми для драки, я не обладаю. Ты это хорошо знаешь.
— Хм, — пробурчал Логен. — Драться ты не умеешь, но драку всегда найдешь.
— Находить — мое основное занятие. Я ведь навигатор, для этого я здесь.
— Тогда, может, ты найдешь для меня хорошую еду и постель? — вставил Луфар со своим ноющим союзным выговором.
Ферро с отвращением втянула в себя воздух сквозь зубы.
— Кому-то надо идти, — буркнула она, соскальзывая на животе со склона. — Я осмотрю левую сторону.
Никто не двинулся.
— Мы тоже идем, — бросил Логен Луфару.
— Что, и я?
— А кто еще? Три — хорошее число. Давай, пошли, и постарайся не шуметь.
Луфар поглядел вниз сквозь стебли травы, облизнул губы, потер ладони. Нервничает, понял Логен. Нервничает, но слишком горд, чтобы признаться в этом. Словно неопытный юнец перед боем, который притворяется, что ему не страшно. Но Логена не обманешь. Он видел это уже сотни раз.
— Будешь ждать до утра? — резко спросил он.
— Подумай лучше о собственных изъянах, северянин! — прошипел Луфар и пополз вниз по косогору. — У тебя их более чем хватает!
Он перевалился через гребень холма громоздко и неумело, оттопырив кверху зад, и колесики его больших сияющих шпор громко задребезжали. Логен ухватил его за куртку прежде, чем Луфар успел отползти хотя бы на шаг.
— А ты не собираешься снять это?
— Что?
— Твои долбаные шпоры, вот что! Я же сказал, не шуметь! Еще бы повесил колокольчик на свой торчок!
Луфар насупился, однако сел и снял шпоры.
— И не высовывайся! — прошипел Логен, толкая его назад, спиной в траву. — Ты хочешь, чтобы нас прикончили?
— Отстань от меня!
Логен снова пихнул напарника вниз и ткнул пальцем, чтобы тот как следует все уяснил:
— Я не собираюсь подыхать из-за твоих чертовых шпор! Если не умеешь двигаться тихо, оставайся с навигатором. — Он сердито кивнул на Длинноногого. — Может, вы вместе с его навигацией сумеете добраться до деревни, когда мы проверим, опасно ли там.
Логен покачал головой и пополз вниз по склону следом за Ферро.
Та была уже на полпути к ручью — скользила над обвалившимися стенами, ныряла в промежутки между ними, пригибаясь к земле и сжимая эфес изогнутого меча. Быстрая и беззвучная, как ветер над равниной.
Впечатляюще, кто спорит, но по части умения подкрадываться Логен ей не уступал. В молодости он этим славился. Не сосчитать, сколько людей и шанка он застиг врасплох. Если к тебе подкрадывается Девять Смертей, ты услышишь только один звук — бульканье собственной крови из перерезанного горла, так гласила молва. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он умеет подкрадываться.
Он приблизился к первой стене, перенес через нее ногу, тихий как мышка. Он перемещался плавно и мягко, как по маслу, не высовываясь. Его вторая нога зацепилась за какие-то камни на верху стены и со скрежетом поволокла их за собой. Логен попытался удержать эти камни, но сдвинул локтем еще больше, и они с грохотом покатились вниз. Логен неловко ступил на больную лодыжку, подвернул ее, взвыл от боли, рухнул на землю и покатился в заросли колючек.
— Дерьмо, — проворчал он, с трудом поднимаясь и нащупывая рукоять меча, запутавшегося в полах куртки.
Хорошо еще, что сразу не вынул меч, не то мог бы проткнуть себя насквозь. С одним его приятелем однажды случилось такое: вопил во все горло и до того увлекся, что не заметил, как споткнулся о корень и снес себе здоровенный кусок черепа своей же секирой. Вернулся в грязь ускоренным маршем.
Логен съежился среди упавших камней, готовый к тому, что на него кто-нибудь прыгнет. Однако все было тихо. Только ветер свистел сквозь дыры в старых стенах да вода лопотала в ручейке. Он пополз дальше, мимо кучи каменных глыб, сквозь старый дверной проем, переметнулся через накренившуюся стену, хромая на подвернутой ноге и пыхтя. Он уже не слишком заботился о тишине. Здесь никого не было, Логен понял это сразу после того, как упал. Иначе представление, какое он тут устроил, не прошло бы незамеченным. Ищейка, наверное, рыдал бы от смеха, будь он жив. Логен помахал в сторону гребня и мгновение спустя увидел, как Длинноногий машет ему в ответ.
— Никого, — пробормотал он сам себе.
— Нам повезло, — прошипел голос Ферро в паре шагов позади него. — Ты открыл новый способ разведки, розовый: наделать столько шума, чтобы все, кто есть, на тебя набросились.
— Давно не практиковался, — буркнул Логен. — Ну, ничего страшного. Тут все равно ни одной живой души.
— Но были.
Она стояла посреди руин одного из строений и, хмурясь, смотрела себе под ноги. Выжженное пятно на траве, несколько камней вокруг. Костер.
— День или два назад, — пробормотал Логен, ткнув в золу пальцем.
Луфар подошел к ним.
— Ну вот, значит, здесь все-таки пусто!
На его лице было самодовольное хитрое выражение, словно он оказался в чем-то прав, причем с самого начала. Только Логен не мог понять, в чем именно.
— Тебе повезло, что пусто, не то мы сейчас собирали бы тебя по кусочкам!
— Это я собирала бы вас обоих! — прошипела Ферро. — Надо было сразу пришить ваши бесполезные розовые головы друг к дружке! От вас не больше пользы, чем от кучи песку посреди пустыни! Здесь есть следы. Лошади, повозки. Несколько.
— Может, купцы? — с надеждой спросил Логен. Они с Ферро поглядели друг на друга. — Пожалуй, будет лучше, если дальше мы поедем не по дороге.
— Это слишком медленно. — Байяз уже спустился в деревню, Ки и Длинноногий шли позади с повозкой и лошадьми. — Чересчур медленно. Будем держаться дороги. Если кто-нибудь появится, мы успеем увидеть его заранее.
Луфар явно сомневался.
— Если мы увидим их, то они увидят нас. И что потом?
— Потом? — Байяз поднял бровь. — Потом наш знаменитый капитан Луфар защитит нас. — Он оглядел разрушенную деревню. — Здесь есть проточная вода и какое-никакое укрытие. Кажется, неплохое место для лагеря.
— Да, неплохое, — пробормотал Логен. Он уже обернулся к повозке в поисках материала для растопки, чтобы разжечь костер. — Я хочу есть. Что там с теми птицами?
Логен сидел над своим котелком и наблюдал, как все едят.
Ферро пристроилась на корточках на самой границе колеблющегося света костра, сгорбившись и низко склонив над миской скрытое тенью лицо. Она бросала по сторонам подозрительные взгляды и засовывала еду в рот пальцами, словно боялась, что кто-то выхватит кусок. Луфар проявлял меньше энтузиазма: он изящно покусывал птичье крылышко белыми передними зубами, словно мог отравиться, если дотронется до мяса губами. Отвергнутые кусочки были аккуратно выложены на край его тарелки. Байяз жевал смачно, с удовольствием, в бороде у него блестели капли подливки.
— Вкусно, — пробурчал он с набитым ртом. — Возможно, мастер Девятипалый, тебе стоит подумать о карьере повара, если ты когда-нибудь устанешь от… — Он махнул в воздухе ложкой. — От того, чем ты занимаешься.
Логен хмыкнул. На Севере у костра дежурили все по очереди, и это почиталось за честь. Хороший повар ценился почти так же, как хороший боец. Но не здесь. Ни один из этой компании никуда не годился, если речь шла о приготовлении еды. Байяз едва-едва мог вскипятить себе чай, но дальше его умения не простирались. Ки сумел бы разве что вытащить сухарь из коробки, и то в лучшем случае. Что касается Луфара, то Логен сомневался, знает ли он, где у котелка дно, а где крышка. Ферро, судя по всему, презирала саму идею приготовления еды. Логен подозревал, что она привыкла к сырой пище. А может быть, и к живой.
На Севере, когда после тяжелого дня мужчины собирались на трапезу у больших костров, существовал строгий распорядок — кому где сидеть. Вождь восседал во главе, вокруг рассаживались его сыновья и названные клана. Дальше карлы занимали места в зависимости от заработанной славы. Трэлям разрешалось развести собственные маленькие костерки где-нибудь поодаль. Люди всегда знали свое место и меняли его, только когда приказывал вождь в знак уважения к службе, которую они ему сослужили, или за редкостную отвагу в бою. Если кто-то садился не туда, его могли здорово поколотить, а то и убить. Место у костра в каком-то смысле означало место в жизни.
Здесь, на равнине, все было по-другому. Но Логен все же видел определенную закономерность в том, кто где сидит, и это его не радовало. Он сам и Байяз расположились близко к огню, но остальные отодвинулись дальше, чем нужно в такую холодную ночь. Ветер и сырость сгоняли всех вместе, но люди как будто отталкивали друг друга. Логен взглянул на Луфара, презрительно кривившегося над миской, словно она была полна мочи. Никакого уважения. Логен взглянул на Ферро, метавшую в него желтые молнии из прищуренных глаз. Никакого доверия. Он печально покачал головой. Без доверия и уважения команда развалится в первой же стычке, как стена, сложенная без извести.
Однако когда-то Логен справился с еще более сложными людьми. Тридуба, Тул Дуру, Черный Доу, Хардинг Молчун — с каждым он дрался один на один и побил их всех. Он сохранил им жизнь и взял с них клятву следовать за собой. Каждый из них сделал все возможное, чтобы убить его — и у них имелись на то причины, — но в конце концов Логен завоевал их доверие, уважение и даже дружбу. Немного знаков внимания и очень много времени, вот что ему для этого понадобилось. «Терпение — вождь добродетелей, — говаривал его отец, и еще: — За день через горы не перевалишь». Может быть, время против них, однако спешкой тут ничего не добьешься. Надо смотреть правде в глаза.
Логен вытянул затекшие ноги, взялся за мех с водой, встал и медленно пошел к тому месту, где сидела Ферро. Ее глаза следили за ним, пока он приближался. Ферро была странной, без сомнений, и не только по виду — хотя, мертвые знают, вид у нее тоже достаточно странный. Она казалась твердой, острой и холодной, как новый клинок, и по-мужски безжалостной. Казалось, такая и соломинки утопающему не протянет, однако она спасла Логена, и не один раз. Из всех спутников мага в первую очередь он бы доверился именно Ферро. Поэтому он присел рядом с ней на корточки и протянул ей мех, бугристая тень которого подрагивала на шероховатой стене позади нее.
Ферро посмотрела на мех, нахмурилась, подняла мрачный взгляд на Логена. Потом выхватила мех у него из рук, отвернулась и снова согнулась над миской, так что он видел ее костлявые лопатки. Ни слова благодарности, ни единого жеста, но он не был в обиде. В конце концов, за день через горы не перевалишь.
Логен вернулся на свое место у огня и стал смотреть, как танцуют языки пламени, отбрасывая переменчивый свет на угрюмые лица его спутников.
— Кто-нибудь знает какие-нибудь истории? — спросил он с надеждой.
Ки вздохнул, Луфар скривил губу, глядя на Логена сквозь пламя. Ферро ничем не показала, что вообще его услышала. М-да, не очень обнадеживающее начало.
— Никто?
Молчание.
— Ну ладно, я вообще-то знаю пару песен… Если вспомню слова. — Логен прочистил горло.
— Ну хорошо! — вмешался Байяз. — Если это спасет нас от песен, то я знаю сотни историй. Что бы вы желали услышать? Любовную историю? Смешную? Рассказ о мужестве, преодолевающем все препятствия?
— Об этих краях, — предложил Луфар. — О Старой империи. Если это был такой великий народ, как он дошел до такого? — Он кивнул головой на обвалившиеся стены и все то, что лежало за ними: многие мили пустого пространства. — Это же пустоши!
Байяз вздохнул.
— Я мог бы рассказать, однако нам посчастливилось — мы путешествуем в компании с уроженцем Старой империи, и он, к тому же, ревностно изучает историю. Мастер Ки! — Ученик неохотно оторвался от созерцания огня. — Не согласишься ли ты просветить нас? Каким образом империя, некогда блистательный центр мира, пришла к такому упадку?
— Это долгая история, — пробормотал ученик. — Должен ли я начать с самого начала?
— А откуда же еще следует начинать?
Ки пожал тощими плечами и заговорил:
— У всемогущего Эуса — отца мира, победителя демонов, закрывшего врата, — было четверо сыновей. И каждого Эус наделил особым талантом. Старшему сыну, Иувину, он передал высокое искусство — умение изменять мир при помощи магии, укрощенной знанием. Ко второму сыну, Канедиасу, перешел дар делания — умение придавать нужную форму камню и металлу. Третьему сыну, Бедешу, Эус подарил способность разговаривать с духами и подчинять их своей воле. — Ки широко зевнул и, моргая, уставился в огонь. — Так были рождены три чистых направления магии.
— Мне послышалось, что у него было четыре сына, — буркнул Луфар.
Взгляд Ки скользнул вбок.
— Так и есть, и здесь лежит исток разрушения империи. Гластрод был младшим сыном Эуса. К нему должен был перейти дар общения с Другой стороной, тайное искусство призывать демонов из нижнего мира и подчинять их воле призвавшего. Однако это было запрещено Первым законом. Поэтому Эус не дал младшему сыну ничего, кроме своего благословения, а мы знаем, чего это стоит. Он открыл троим сыновьям их долю секретов и ушел, наказав детям нести в мир порядок.
— Порядок! — Луфар швырнул свою тарелку в траву и окинул презрительным взглядом сумрачные развалины. — Не слишком они преуспели!
— Вначале у них все получалось. Иувин взялся за дело с охотой, использовал все свое могущество и все свои знания. На берегах Аоса он нашел народ, который ему понравился. Научил этих людей наукам и ремеслам, дал им правительство и законы. Обретенные знания помогли им покорить всех соседей, и Иувин сделал их вождя императором. Шли года, сменялись поколения, нация росла и процветала. Земли империи простерлись на юг до Испарды, на север до Анконуса, на восток до самого Круглого моря и еще дальше. Император следовал за императором, но Иувин всегда был рядом — направлял, советовал, придавал форму событиям в соответствии со своим великим замыслом. Все было цивилизованно, мирно и благополучно.
— Почти все, — вставил Байяз, вороша палочкой угли угасающего костра.
Ки усмехнулся.
— Мы забыли о Гластроде — как и его отец. Обойденный сын. Отвергнутый сын. Обманутый сын. Он вымаливал у братьев хотя бы толику их секретов, но те ревниво относились к отцовским дарам и все трое отказали ему. Он видел, чего достиг Иувин, и преисполнился невыразимой горечью. Он нашел темные места мира и там втайне принялся изучать науки, запрещенные Первым законом. Он нашел эти темные места и прикоснулся к Другой стороне. Он нашел эти темные места и заговорил на языке демонов, и услышал в ответ их голоса. — Голос Ки упал до шепота. — И голоса сказали Гластроду, где нужно копать…
— Очень хорошо, мастер Ки, — жестко перебил Байяз. — Я вижу, теперь ты изучил тему весьма глубоко. Однако не стоит задерживаться на деталях. О раскопках Гластрода мы поговорим в другой раз.
— Конечно, — пробормотал Ки. Его темные глаза поблескивали в свете костра, на изможденном лице лежали мрачные тени. — Вам виднее, учитель. Итак, Гластрод строил планы. Он наблюдал из тени. Он собирал тайные знания. Он льстил, угрожал и лгал. У него ушло не много времени, чтобы направить слабовольных на исполнение его замыслов, а сильных обратить друг против друга, ибо он был ловок, обаятелен и обладал прекрасной внешностью. Теперь он постоянно слышал голоса — голоса из нижнего мира. Они внушали ему, что нужно повсюду сеять раздоры, и он слушался. Они побуждали его поедать человеческую плоть, чтобы овладеть силой жертв, и он соглашался. Они велели ему разыскать потомков демонов, еще остававшихся в нашем мире, отвергнутых, ненавидимых, изгнанных, и собрать из них армию; и он повиновался.
Кто-то коснулся Логенова плеча, и тот чуть не подпрыгнул на месте. Над ним стояла Ферро и протягивала ему мех с водой.
— Спасибо, — пробурчал он и взял мех у нее из рук.
Логен старательно делал вид, что спокоен, но сердце его безумно колотилось. Он отхлебнул небольшой глоток, ударом ладони загнал обратно пробку и положил мех рядом с собой. Когда он поднял голову, Ферро не ушла. Она по-прежнему стояла над ним, глядя вниз на пляшущие языки пламени. Логен подвинулся, освобождая место. Ферро насупилась, потопталась на месте, потом медленно опустилась на землю и села, поджав ноги, на достаточном расстоянии от Логена. Протянула ладони к огню и оскалила блеснувшие зубы.
— Там холодно.
— Эти стены не очень-то защищают от ветра, — кивнул Логен.
— Да.
Ферро перевела взгляд на Ки.
— Не останавливайся из-за меня, — резко произнесла она.
Ученик усмехнулся и продолжил:
— Странным и зловещим было воинство, собранное Гластродом. Он дождался момента, когда Иувин покинул империю, пробрался в Аулкус, который тогда был столицей, и начал действовать по заранее подготовленному плану. Это было так, словно весь город охватило безумие. Сын восставал на отца, жена на мужа, сосед на соседа. Император был убит на ступенях дворца собственными сыновьями, а затем они, обезумев от алчности и зависти, обратились друг против друга. Извращенная армия Гластрода проскользнула в сточные трубы под городом и поднялась оттуда, превратив улицы в могильные ямы, а площади — в бойни. Некоторые демоны могли принимать чужой облик, похищая лица у людей.
Байяз покачал головой.
— Принятие облика… жуткая и коварная вещь.
Логен вспомнил женщину, которая говорила с ним среди холода и тьмы голосом его умершей жены. Он нахмурился и расправил плечи.
— Да, вещь поистине жуткая, — отозвался Ки, и его болезненная усмешка стала еще шире. — Ибо кому можно доверять, если нельзя верить собственным глазам и ушам, невозможно отличить друга от врага? Но самое худшее было впереди. Гластрод призвал демонов с Другой стороны, подчинил их своей воле и послал уничтожить тех, кто еще мог ему противиться.
— Призыв и подчинение, — прошептал Байяз. — Проклятые искусства! Страшный риск. Чудовищное нарушение Первого закона.
— Гластрод не признавал никаких законов, помимо собственной силы. Вскоре он уже восседал в императорском тронном зале на куче черепов, жадно пожирая человеческую плоть, как дитя сосет материнское молоко, и купаясь в лучах своей ужасной победы. Империя растворилась в хаосе, напоминавшем, хоть и весьма отдаленно, хаос древних дней до пришествия Эуса, когда наш мир и мир нижний были единым целым.
Порыв ветра ворвался в щели между древних камней, и Логен, поежившись, плотнее закутался в одеяло. Эта чертова история действовала ему на нервы — похищение чужих лиц, насылание демонов, пожирание людей. Однако Ки не собирался останавливаться.
— Когда Иувин узнал о том, что сотворил Гластрод, он пришел в страшную ярость и обратился за помощью к братьям. Канедиас не захотел прийти. Он сидел взаперти, возился со своими машинами и ничего не хотел знать о внешнем мире. Иувин и Бедеш без него собрали армию и пошли войной на своего брата.
— Ужасная война, — пробормотал Байяз. — С ужасным оружием и ужасными потерями.
— Война охватила весь континент от края до края, в нее влились все мелкие распри, она породила неисчислимое множество междоусобиц и преступлений, чьи последствия до сих пор отравляют мир. Однако в итоге Иувин одержал победу. Гластрод был осажден в Аулкусе, его подменыши были раскрыты, его армия была рассеяна. И тогда, в самый отчаянный момент, голоса из нижнего мира нашептали ему план. «Открой врата на Другую сторону, — сказали они. — Сорви засовы, сломай печати и распахни двери, затворенные твоим отцом. Преступи Первый закон в последний раз — впусти нас обратно в мир, и тебя больше никогда никто не обойдет, не отвергнет и не обманет».
Первый из магов медленно кивнул сам себе.
— Однако его снова обманули.
— Несчастный глупец! Создания Другой стороны сделаны из лжи. Иметь с ними дело значит подвергать себя самой страшной опасности. Гластрод подготовился к ритуалу, но в спешке допустил какую-то незначительную ошибку. Возможно, всего лишь уронил крупицу соли, но результат оказался поистине кошмарным. Великая сила, которой хватило бы, чтобы прорвать ткань мироздания, вышла на волю без всякой формы и без всякого смысла. Гластрод уничтожил сам себя. Аулкус, великая и прекрасная столица империи, превратился в пустыню, земли вокруг него были навеки отравлены. Теперь никто не решается приближаться к этому месту, все обходят его за многие мили. Город похож на разоренное кладбище, там нет ничего, кроме развалин. Достойный памятник глупости и гордыне Гластрода и его братьев. — Ученик поднял глаза на Байяза. — Я рассказал верно, мастер?
— Все верно, — пробормотал мат. — Я знаю. Я видел это. Молодой глупец с пышной блестящей шевелюрой… — Он провел рукой по своему голому черепу. — Молодой глупец, столь же невежественный в магии, науке и путях силы, как ты сейчас, мастер Ки.
Ученик склонил голову.
— Я живу лишь для того, чтобы учиться.
— И в этом отношении ты весьма продвинулся… Как тебе понравился рассказ, мастер Девятипалый?
Логен поджал губы.
— Вообще-то я рассчитывал на что-то более веселое, но надо брать то, что предлагают.
— Сплошная чепуха, если хотите знать мое мнение, — презрительно вставил Луфар.
Байяз хмыкнул.
— Как удачно, что никто не хочет его знать. Может быть, вам стоило бы помыть котелки, капитан, пока еще не слишком стемнело?
— Что? Я?
— Один из нас добыл пищу, другой ее приготовил. Третий развлек историей. Вы единственный, кто до сих пор не внес своей лепты.
— За исключением вас!
— О, я чересчур стар, чтобы плескаться в воде в это время суток. — Лицо Байяза стало суровым. — Великий человек должен прежде всего научиться смирению. Посуда ждет вас!
Луфар открыл было рот, чтобы возразить, потом передумал и сердито вскочил с места, швырнув свое одеяло на траву.
— Чертовы котелки! — прошипел он, подбирая посуду с земли возле костра, и затопал в сторону ручья.
Ферро наблюдала за его удаляющейся спиной со странным выражением лица, которое могло бы сойти за улыбку. Затем она снова перевела взгляд на огонь и облизнула губы. Логен откупорил мех с водой и протянул ей.
— Угу, — буркнула она, выхватила мех и сделала быстрый глоток. Потом, вытирая рот рукавом, покосилась на него и сдвинула брови. — Что?
— Ничего, — поспешно ответил Логен, отводя взгляд и поднимая вверх пустые ладони. — Ровным счетом ничего.
Однако про себя он улыбался. Знаки внимания и время, вот как он этого добился.
— Холодно, полковник Вест?
— Да, ваше высочество, зима уже на подходе.
Ночью выпало что-то вроде снега — холодная слякоть превратилась в скользкую ледяную корку. Теперь, в бледном свете утра, весь мир казался подмороженным. Копыта лошадей хрустели и чавкали в подмороженной грязи. Вода печально капала с подмороженных деревьев. Вест не был исключением. Его дыхание облачками пара вырывалось из хлюпающего носа, онемевшие от холода кончики ушей неприятно пощипывало.
Принц Ладислав почти не замечал этих неудобств. Правда, он был закутан в огромную шубу, к которой прилагались шапка и рукавицы из блестящего черного меха; наряд, без сомнений, стоил не одну сотню марок. Принц широко улыбнулся, обернувшись через плечо:
— Однако люди, кажется, здоровы и бодры несмотря ни на что!
Вест едва мог поверить своим ушам. Собственный Королевский полк, находившийся под командованием Ладислава, выглядел вполне счастливо, это верно. Просторные палатки располагались стройными рядами в центре лагеря: разведены костры, рядом привязаны лошади, все как полагается. Но положение рекрутов, составлявших добрых три четверти их сил, было менее веселым. Они были подготовлены из рук вон плохо. Необученные, без оружия, одни слишком больные, другие слишком старые для похода, не говоря уже о битве. Некоторые не имели ничего, кроме собственной одежды, да и та была в плачевном состоянии.
Вест видел людей, сбившихся вместе под деревьями в поиске тепла, и от дождя их защищала лишь половина одеяла. Просто позор.
— Собственные Королевские обеспечены хорошо, но я беспокоюсь о положении рекрутов, ваше…
— Да, — продолжал Ладислав одновременно с ним, словно Вест ничего и не говорил, — здоровы, бодры и грызут удила! Должно быть, огонь в груди не дает им замерзнуть, а, Вест? Не могут дождаться, пока увидят неприятеля! Черт подери, какая жалость, что мы должны томиться без толку здесь, за этой чертовой рекой!
Вест закусил губу. Невероятные способности принца Ладислава к самообману день ото дня становились все поразительнее. Умом его высочества прочно овладела идея стать прославленным полководцем, под чьим командованием находится несравненное войско идеальных солдат. Одержать великую победу и вернуться в Адую, где его встретят как героя. Однако вместо того, чтобы приложить хоть малую толику усилий для осуществления своего желания, он вел себя так, будто это уже свершилось, не обращая внимания на истинное положение дел. Ничего неприятного, нежелательного или противоречащего его нелепым представлениям принц попросту не замечал. Тем временем хлыщи из штаба принца, все вместе не набравшие и месяца боевого опыта, восхваляли его тонкие суждения, хлопали друг друга по плечам и соглашались со всеми его высказываниями, какими бы идиотскими они ни были.
Человек, который никогда ни в чем не нуждался, никогда ни к чему не стремился и никогда ни в чем себя не ограничивал, имеет очень странный взгляд на мир, думал Вест. И вот тому доказательство: едет рядом, сияя улыбкой, словно забота о десяти тысячах человек — легкое бремя. Кронпринц, как справедливо заметил лорд-маршал Берр, абсолютно не знаком с реальным миром.
— Холодно, — пробурчал Ладислав. — Это не очень-то похоже на пустыни Гуркхула, да, полковник Вест?
— Да уж, ваше высочество.
— Однако некоторые вещи остаются неизменными. Я говорю о войне, Вест, о войне в целом! Она везде одинакова! Беззаветная отвага! И честь! И слава! Вы ведь сражались вместе с полковником Глоктой, я не ошибаюсь?
— Вы правы, ваше высочество.
— Я всегда любил слушать рассказы о подвигах этого человека! В детстве он был одним из моих героев. Как он обходил врага кавалерийским налетом, перекрывал пути снабжения, нападал на обозы и все такое прочее! — Стек в руке принца описал в воздухе петлю и пал на воображаемый обоз. — Превосходно! Я полагаю, вы это видели?
— Кое-что видел, ваше высочество.
Кроме того, Вест видел немало солнечных ожогов и натертых седлом ссадин, грабежей, пьянства и тщеславных выходок, чтобы порисоваться перед другими.
— Полковник Глокта, клянусь головой! Нам здесь не помешала бы его отвага, как по-вашему, Вест? Его напор! Его решительность! Чертовски жаль, что он погиб.
Вест поднял голову.
— Он не погиб, ваше высочество.
— Не погиб?
— Он был захвачен в плен гурками, а затем вернулся в Союз, когда война закончилась. Он… э-э… поступил на службу в инквизицию.
— В инквизицию? — ужаснулся принц. — Что может заставить человека отказаться от солдатской жизни ради этого?
Вест поискал подходящие слова и решил, что лучше не отвечать.
— Не могу себе представить, ваше высочество.
— Поступил на службу в инквизицию! Кто бы мог подумать?!
Некоторое время они ехали в молчании. Постепенно улыбка вернулась на лицо принца.
— Однако мы говорили о воинской славе, верно?
Вест поморщился.
— Совершенно верно, ваше высочество.
— Вы ведь были первым, кто прошел сквозь брешь при Ульриохе? Первым, так мне докладывали! Вот это честь! Вот это слава! Должно быть, это незабываемое ощущение, правда, полковник? Незабываемое!
Пробиваться сквозь гущу расколотых камней и бревен вперемешку с искореженными трупами. Слепнуть от дыма, задыхаться в пыли. Крики, стоны, металлический лязг наполняют воздух, трудно дышать от страха. Люди теснят со всех сторон, падают, вопят, истекают кровью и потом, черным от грязи и копоти; едва различимые лица искажены болью и гневом. Демоны в аду.
Вест помнил, как он кричал «Вперед!» снова и снова, пока не сорвал голос, хотя сам потерял всякое представление о направлении. Помнил, как ткнул кого-то мечом — друга или врага, он тогда не знал, как не знал и теперь. Помнил, как упал, разбил себе голову о камень и разорвал куртку о торчащий обломок доски. Мгновения в памяти — словно фрагменты истории, которую ему когда-то кто-то рассказал.
Вест поежился, чувствуя озноб в своей легкой шинели.
— Да, незабываемое ощущение, ваше высочество.
— Черт побери, как жаль, что этого мерзавца Бетода встретим не мы! — Принц Ладислав раздраженно рассек воздух стеком. — Это ненамного лучше, чем стоять в каком-нибудь треклятом карауле! Похоже, Берр держит меня за дурака! Вам так не кажется, майор?
Вест глубоко вздохнул.
— Право, не могу сказать, ваше высочество.
Но переменчивый ум принца уже обратился к другой теме:
— А что там с вашими ручными северянами? У них такие забавные имена! Как зовут этого неумытого? Борзой, что ли?
— Ищейка.
— Да-да, точно, Ищейка! Превосходно! — Принц рассмеялся. — А другой — черт возьми, такого здоровенного парня я в жизни не видел! Потрясающе! И чем же они занимаются?
— Я послал их в разведку на северный берег реки, ваше высочество. — Вест был бы не прочь сам пойти вместе с ними. — Даже если враг далеко, мы должны точно знать обстановку на случай внезапного нападения.
— Ну разумеется, должны! Отличная идея. Чтобы тотчас же подготовить атаку!
Вообще-то Вест скорее имел в виду возможность своевременно отступить и послать на самой быстрой лошади гонца к маршалу Берру, но не было смысла упоминать об этом. В представлении принца все военные действия сводились к приказам о победоносном наступлении, после чего можно спокойно возвращаться в постель. Таких слов, как «стратегия» и «отступление», в его словаре не было.
— Точно, — бормотал принц себе под нос, пристально глядя на деревья за рекой. — Подготовить атаку и смести их обратно к границе…
Граница была в сотне лиг отсюда. Вест воспользовался моментом.
— Ваше высочество, если позволите, у меня еще очень много дел.
И это была истинная правда. Лагерь был организован — вернее, совершенно не организован — без малейшей мысли об удобстве или обороне. Дикий лабиринт палаток из ветхой холстины на большом лугу у реки, где почва была слишком мягкой и грозила превратиться в болото, размолотая в липкую грязь колесами обозных телег. Вначале там не было отхожих мест, потом их вырыли, но слишком неглубоко и слишком близко к лагерю, недалеко от того места, где складировалась провизия. Провизию, кстати сказать, недостаточно тщательно подготовили и плохо упаковали, она вот-вот начнет портиться, привлекая к себе крыс со всей Инглии. Вест не сомневался, что, если бы не холод, лагерь уже сейчас охватила бы эпидемия.
Принц Ладислав взмахнул рукой.
— Конечно, я понимаю, много дел… Но ведь завтра вы расскажете мне еще что-нибудь, Вест? Про полковника Глокту и так далее… Черт, как все-таки жаль, что он погиб! — прокричал принц, уже пускаясь легким галопом в направлении своего громадного пурпурного шатра, воздвигнутого высоко на холме, над всеобщей вонью и сумятицей.
Вест с некоторым облегчением развернул свою лошадь и поскакал вниз по склону, к лагерю. Он видел, как люди пробираются через подмерзшую слякоть, замотанные в грязное тряпье, дрожащие, с облачками пара от дыхания. Другие сидели понурыми группами возле расставленных палаток — в разномастной одежде, они жались к еле тлеющим кострам, возились с едой, играли отсыревшими картами в свои жалкие игры или пили и глядели перед собой в холодное пространство.
Подготовленные рекруты отправились с Поулдером и Кроем навстречу неприятелю, а Ладиславу оставили отребье — тех, кто слишком слаб для серьезного марша, слишком плохо снаряжен для настоящего сражения, слишком измучен даже для того, чтобы найти себе праздное занятие. Эти люди, возможно, за всю жизнь ни разу не покидали свои дома, но были вынуждены отправиться в заморскую землю, о которой они ничего не знали, чтобы сражаться с врагом, с которым они не ссорились, по причинам, которых они не понимали.
Если в начале пути кто-то из них и испытывал нечто вроде патриотического подъема, то к настоящему времени тяжелые переходы, плохое питание и холодная погода окончательно истощили и выморозили весь их энтузиазм. Принц Ладислав отнюдь не был вдохновенным вождем, способным его возродить, и не предпринимал для этого никаких усилий.
Вест глядел с высоты седла на эти угрюмые, усталые, измученные лица, и они смотрели ему вслед. Они уже побеждены. Все, чего они хотели, это вернуться домой, и Вест едва ли мог их осуждать. Он и сам хотел того же.
— Полковник Вест!
Ему улыбался какой-то здоровяк в мундире офицера Собственных Королевских, заросший густой бородой. Вест с изумлением понял, что это Челенгорм. Он спрыгнул с седла и обеими руками сжал руку старого приятеля. Радостно было видеть его — крепкого, честного, надежного. Он напоминал о прошлой жизни, когда Вест не имел дела с великими мира сего и все было во много раз проще.
— Как дела, Челенгорм?
— Хорошо, спасибо, сэр. Вот решил пройтись по лагерю, пока мы ждем неприятеля. — Здоровяк Челенгорм сложил руки лодочкой и подышал в них, потом потер ладонь о ладонь. — Пытаюсь согреться.
— По моему опыту, это и есть война. Бесконечное ожидание в неблагоприятных условиях. Ожидание, время от времени сменяющееся моментами глубочайшего ужаса.
Челенгорм невесело ухмыльнулся.
— Ну, значит, у нас все впереди. Как дела в штабе принца?
Вест покачал головой.
— Соревнуются, кто из них самый заносчивый, невежественный и никчемный. А как насчет вас? Как вам лагерная жизнь?
— Ну, у нас-то все не так плохо. А вот кое-кому из рекрутов я не завидую — они уже не годятся для сражений. Я слышал, двое или трое самых старых прошлой ночью замерзли.
— Такое случается. Будем надеяться, что их хотя бы зароют поглубже и подальше от лагеря.
Вест видел, что Челенгорм счел его бессердечным, но тут уж ничего не поделаешь. Из погибших в Гуркхуле лишь немногие пали на поле боя. Несчастные случаи, болезни, загноившиеся легкие ранения — в конце концов ты привыкаешь и начинаешь ждать этого. А когда солдаты так плохо экипированы, как эти рекруты? Да им придется ежедневно хоронить людей!
— Вам что-нибудь нужно? — спросил он Челенгорма.
— Только одну вещь. Моя лошадь потеряла подкову в этой грязище; я попытался отыскать кого-то, кто сможет подковать коня… — Челенгорм развел руками. — Хорошо, если я ошибаюсь, но, по-моему, в лагере нет ни одного кузнеца!
Вест воззрился на него.
— Ни одного?
— По крайней мере, я так никого и не нашел. Горны есть, наковальни, кувалды и все прочее имеется, но работать некому.
Я тут поговорил с одним из квартирмейстеров, и он сказал, что генерал Поулдер отказался отпустить к нам хотя бы одного из своих кузнецов, и генерал Крой тоже, так что… — Челенгорм пожал плечами. — У нас их не оказалось.
— И никто не догадался проверить?
— А кто?
Вест ощутил знакомую боль, набухающую позади глазных яблок. Стрелам нужны наконечники, клинки необходимо точить, доспехи, седла и телеги, везущие припасы, ломаются и нуждаются в починке. Армия, в которой нет кузнецов, немногим лучше армии, у которой нет оружия. А они торчат посреди этого насквозь промерзшего края, во многих милях от ближайшего поселения. Хотя…
— Помнится, мы по пути видели штрафную колонию?
Челенгорм сощурил глаза, пытаясь припомнить:
— Да, кажется, там была литейная. Я видел дымок над деревьями…
— У них там должны быть опытные работники по металлу.
Брови здоровяка приподнялись.
— Но они же преступники!
— Ну, какие есть. Сегодня у вас неподкованная лошадь, а завтра нам будет нечем сражаться! Соберите дюжину людей и найдите повозку. Мы отправляемся сейчас же.
Тюрьма возвышалась над зарослями деревьев, за холодной пеленой дождя виднелась ограда — стена из огромных замшелых бревен, увенчанная погнутыми ржавыми штырями. Мрачный вид, да и само место мрачное. Не дожидаясь, пока Челенгорм и его люди подтянутся, Вест соскочил с седла, перешел слякотную разбитую дорогу, приблизился к воротам и замолотил рукоятью шпаги по потемневшему дереву.
Пришлось какое-то время подождать, пока маленькое смотровое окошко открылось. Оттуда на Веста угрюмо глянули серые глаза над черной маской. Практик инквизиции.
— Я полковник Вест.
— И что? — Глаза холодно рассматривали его.
— Я из штаба кронпринца Ладислава, мне нужно поговорить с комендантом этого лагеря.
— Зачем?
Вест нахмурился, изо всех сил стараясь сохранять важный вид, несмотря на облепившие голову мокрые волосы и капли дождя, стекавшие с подбородка.
— Идет война, и у меня нет времени объяснять вам, что к чему! Мне необходимо поговорить с комендантом, это очень срочно!
Глаза прищурились. Некоторое время практик смотрел на Веста, затем перевел взгляд на дюжину замызганных солдат за его спиной.
— Хорошо, — проговорил практик. — Вы можете войти, но только вы один. Остальным придется подождать снаружи.
Главная улица колонии представляла собой полосу размешанной ногами глины между хлипкими лачугами. С карнизов стекали струи воды, расплескиваясь по грязи. Посреди дороги, насквозь мокрые, двое мужчин и женщина тяжело толкали нагруженную камнями повозку, увязавшую выше осей в жидкой грязи. Лодыжки всех троих сковывали тяжелые цепи. Измученные, исхудалые, пустые лица, позабывшие о надежде так же, как они позабыли о пище.
— Давайте толкайте, мать вашу! — рявкнул на них практик, и они снова склонились над своей незавидной участью.
Вест через грязь двинулся к каменному зданию в дальнем конце лагеря, без особого успеха пытаясь перепрыгивать с одного сухого клочка земли на другой. Еще один хмурый практик стоял на пороге, вода текла ручьем с куска грязной непромокаемой ткани, наброшенного на его плечи, суровый взгляд следил за Вестом внимательно и бесстрастно. Вест со своим провожатым прошли мимо него без единого слова и вступили в темное помещение, наполненное барабанным стуком дождевых капель. Практик постучал в расшатанную дверь.
— Войдите.
Небольшая скромная комната с серыми стенами, холодная и пахнущая сыростью. Неяркий огонек мигал за решеткой очага, полка прогибалась от книг. С портрета на стене царственно взирал король Союза. За простым столом сидел худой человек, одетый в черное, и что-то писал. Несколько секунд он разглядывал Веста, потом аккуратно отложил перо и потер переносицу большим и указательным пальцами, испачканными в чернилах.
— У нас посетитель, — произнес практик.
— Вижу. Я инквизитор Лорсен, комендант этого маленького лагеря.
Вест весьма формально пожал костлявую руку.
— Полковник Вест. Я нахожусь здесь вместе с армией принца Ладислава. Мы разбили лагерь в дюжине миль к северу отсюда.
— Да, конечно. И чем я могу быть полезен его высочеству?
— Нам отчаянно нужны работники по металлу. У вас ведь здесь литейная, правильно?
— Рудник, литейная и кузница для изготовления сельскохозяйственного инвентаря, но я все же не понимаю, каким…
— Превосходно. Я возьму у вас десяток людей. Самых опытных, какие у вас есть.
Комендант нахмурился.
— И речи быть не может. Здешние заключенные повинны в самых серьезных преступлениях. Они не могут быть отпущены без ордера, подписанного архилектором самолично.
— Тогда у нас проблема, инквизитор Лорсен. У меня десять тысяч человек — их оружие нужно точить, их доспехи нужно чинить, а их лошадей необходимо подковывать. Мы должны быть готовы к действию в любой момент. У нас нет времени ждать, пока архилектор или кто-либо еще пришлет вам ордер. Я должен уйти отсюда с кузнецами, и точка.
— Но вы должны понять, что я не могу позволить…
— Вы не осознаете серьезности положения! — рявкнул Вест, теряя терпение. — Отправляйте письмо архилектору, на здоровье! А я пошлю человека в лагерь, чтобы он привел сюда роту солдат! Посмотрим, кто из нас успеет первым!
Комендант некоторое время раздумывал.
— Ну, хорошо, — произнес он наконец. — Следуйте за мной.
Два грязных ребенка уставились на Веста с крыльца одной из лачуг, когда он вышел из комендантского дома обратно под нескончаемый дождь.
— Вы держите здесь детей?
— Мы держим здесь целые семьи, если они признаны опасными для государства. — Лорсен искоса взглянул на него. — Кое-кто говорит, что это позор, но, чтобы сохранить Союз единым, нужны жесткие меры. По вашему молчанию я догадываюсь, что вы не согласны.
Вест поглядел на одного из жалких ребятишек, ковыляющего по грязи и обреченного, возможно, провести здесь всю жизнь.
— Я думаю, что это преступление.
Комендант пожал плечами.
— Не обманывайтесь. Каждый в чем-нибудь да виновен, и даже невинные могут представлять собой угрозу. Порой приходится идти на небольшие преступления, чтобы предотвратить более крупные, полковник Вест; но в любом случае это решать более значительным людям, чем мы с вами. Я лишь слежу за тем, чтобы они хорошо работали, не грабили друг друга и не устраивали побегов.
— Вы всего лишь выполняете свою работу, да? Проторенный путь, чтобы избежать ответственности!
— Кто из нас живет вместе с этими людьми в заброшенной дыре, вы или я? Кто из нас смотрит за ними, одевает, кормит, моет, ведет бесконечную бессмысленную войну с проклятыми вшами? Может быть, это вы следите за тем, чтобы они не дрались, не насиловали и не убивали друг друга? Вы ведь офицер Собственных Королевских, правда, полковник? Значит, вы живете в Адуе? В отличной квартире в Агрионте, среди богатых лощеных господ?
Вест нахмурился, и Лорсен рассмеялся ему в лицо.
— Так кто из нас на самом деле «избегает ответственности», как вы выразились? Моя совесть чиста как никогда. Можете ненавидеть нас, если хотите, мы к этому привыкли. Никто не хочет пожимать руку человеку, выгребающему отхожие места, однако кому-то все-таки нужно их выгребать, иначе мир потонет в собственном дерьме. Можете забирать вашу дюжину кузнецов, но не пытайтесь смотреть на меня свысока! Смотреть свысока здесь неоткуда.
Весту это все не понравилось, однако он не мог не признать, что его собеседник неплохо защищался. Поэтому он лишь стиснул зубы, склонил голову и продолжал молча брести вперед. Они прошлепали по грязи к длинному каменному сараю без окон. Из высоких труб на каждом углу сарая в туманный воздух поднимался густой дым. Практик отодвинул засов на массивной двери и с усилием распахнул ее. Вест шагнул в темноту следом за Лорсеном.
После морозного воздуха улицы жар ударил в лицо как пощечина. Едкий дым щипал глаза, от него першило в горле. В тесном пространстве стоял ужасающий шум. Мехи скрипели и хрипели, молоты лязгали по наковальням и вздымали снопы сердитых искр, раскаленный докрасна металл яростно шипел в бочках с водой. Повсюду были люди, притиснутые друг к другу, потеющие, стонущие, кашляющие; на их изможденных лицах играли отсветы оранжевого сияния горнов. Демоны в аду.
— Остановить работу! — проревел Лорсен. — Всем построиться!
Люди медленно опустили инструменты. Шатаясь, спотыкаясь и грохоча, они вышли вперед и построились в шеренгу; четверо или пятеро практиков присматривали за ними из тени. Жалкий, неровный, сгорбленный, унылый строй. У нескольких мужчин кандалы были не только на ногах, но и на руках. Судя по виду этих людей, они едва ли могли помочь Весту справиться со всеми затруднениями, но у него не было выбора. Ничего другого ему не предложат.
— У нас гость снаружи. Давайте, полковник, говорите.
— Меня зовут полковник Вест, — прохрипел он голосом, осипшим от едкого дыма. — В дюжине миль отсюда по дороге стоят лагерем десять тысяч человек под командованием кронпринца Ладислава. Нам нужны кузнецы. — Вест закашлялся, пытаясь прочистить горло и говорить громче. — Кто из вас умеет работать по металлу?
Никто не отозвался. Люди уставились на свои изношенные до дыр башмаки или босые ноги, украдкой бросая непонятные взгляды на мрачных практиков.
— Не бойтесь. Повторяю, кто может работать по металлу?
— Я могу, сэр.
Человек выступил вперед из шеренги, громыхнув кандалами на лодыжках. Он был худой и жилистый, слегка сутулился. Свет лампы упал на него, и Вест невольно вздрогнул: узник был обезображен ужасными ожогами. Одна сторона его лица являла сплошную массу сизо-багровых, как будто слегка оплывших шрамов, бровь отсутствовала, череп усеивали розовые проплешины. Другая сторона была немногим лучше. Можно сказать, что лица у него почти не было.
— Я могу работать с горном, — повторил арестант. — И в солдатах я тоже походил, в Гуркхуле.
— Хорошо, — пробормотал Вест, прилагая все усилия, чтобы не ужасаться его внешности. — Твое имя?
— Пайк.
— Скажи, Пайк, здесь есть еще хорошие работники по металлу?
Волоча ноги и лязгая кандалами, обгоревший пошел вдоль шеренги. Он за плечи вытаскивал людей вперед, а наблюдавший за ним комендант становился все мрачнее.
Вест облизнул сухие губы. Трудно поверить, что совсем недавно он страдал от холода; теперь он мучился от жары, но чувствовал себя еще хуже, чем прежде.
— Мне понадобятся ключи от их кандалов, инквизитор.
— Ключей нет. Кандалы заварены наглухо. Их никогда не предполагалось снимать, и я настоятельно рекомендую не делать этого. Многие из этих арестантов чрезвычайно опасны, а кроме того, не забывайте, что вы должны будете вернуть их сюда сразу после того, как вам удастся найти какую-либо альтернативу. Отпускать преступников досрочно не в правилах инквизиции.
Он надменно отошел в сторону, чтобы поговорить с одним из практиков. Пайк бочком приблизился к Весту, придерживая за локоть еще одного из заключенных.
— Простите, сэр, — пробормотал он, понижая свой раскатистый голос, — но не могли бы вы найти местечко и для моей дочери?
Вест пожал плечами, чувствуя неловкость. Он с радостью забрал бы всех до единого и спалил дотла это проклятое место, но сегодня он и без того немало искушал судьбу.
— Женщина среди кучи солдат — не лучшее, что можно придумать. Нет, это не годится.
— Всяко лучше, чем здесь, сэр. Я не могу оставить ее здесь одну. Она может помогать мне у горна, а может и сама взяться за молот, если на то пошло. Она сильная.
На вид она не была сильной. Она была тощей и измученной, ее изможденное лицо покрывали пятна сажи и копоти. Вест мог бы принять ее за мальчишку.
— Прости, Пайк, но мы отправимся не на прогулку.
Девушка схватила Веста за руку, когда он уже отворачивался.
— Здесь у нас тоже не прогулка. — Тон ее голоса удивил полковника: мягкий, нежный. — Мое имя — Катиль. Я могу работать.
Вест посмотрел на нее сверху вниз, готовый высвободить руку, однако выражение ее лица кое-что напомнило ему. Никакой боли. Никакого страха. Пустые глаза, безжизненные, словно мертвые.
Арди. Кровь на ее щеке.
Вест сморщился. Воспоминание было подобно ране, которая никогда не залечится. Жара становилась невыносимой, все тело изнывало от неудобства, мундир наждаком терся о липкую кожу. Надо поскорее выбираться из этого кошмарного места.
Вест отвел глаза, покрасневшие от дыма.
— Ее тоже, — хрипло приказал он.
Лорсен хмыкнул.
— Вы шутите, полковник?
— Поверьте, я совершенно не в настроении шутить.
— Умелые работники — это одно дело; понимаю, что вы в них нуждаетесь. Но я не могу позволить вам просто взять и забрать тех, на кого упадет ваш взгляд…
Взбешенный Вест повернулся к нему. Его терпение лопнуло.
— Я сказал: ее тоже!
Если ярость Веста и произвела впечатление на коменданта, он не показал этого. Долгое время они стояли, уставившись друг на друга, а пот все стекал по лицу Веста и кровь громко стучала в висках.
Наконец Лорсен медленно кивнул.
— Ее тоже. Очень хорошо. Я не могу вам помешать. — Он наклонился ближе. — Но архилектор узнает об этом. Он, конечно, далеко, и может пройти некоторое время, прежде чем он узнает, но рано или поздно он узнает, даю вам слово. — И еще ближе, к самому уху Веста: — Возможно, в один прекрасный день вы неожиданно для себя вновь посетите нас, но уже для того, чтобы здесь остаться. Возможно, к тому времени вы подготовите для нас небольшую лекцию о плюсах и минусах штрафных колоний. У нас будет уйма времени, чтобы вас выслушать — Лорсен отвернулся. — А теперь забирайте моих арестантов и уходите. Мне надо написать письмо.
Джезаль всегда считал, что хорошая гроза — это отличное развлечение. Капли дождя хлестали по улицам, стенам и крышам Агрионта, шумели в водостоках. Он радовался ливню, глядя в залитое дождем окно, когда сам сидел в тепле и сухости у себя дома. Дождь заставал врасплох молодых леди в парке, заставлял их визжать и волнующе облеплял мокрыми платьями их тела. Под дождем можно было бежать с друзьями, хохоча во все горло, из одной таверны в другую, а после обсыхать перед ревущим камином с кружкой горячего, приправленного пряностями вина. Дождь всегда нравился Джезалю не меньше, чем солнце. Но то было прежде.
Здесь, на равнинах, грозы были совсем иного рода. Они уже не походили на истерику капризного ребенка, на которую лучше всего просто не обращать внимания, и тогда она быстро кончается. Теперь это была холодная и убийственная, безжалостная и беспощадная, жестокая и неутомимая ярость бури; особенно если помнить, что ближайшая крыша — не говоря уж о ближайшей таверне — находилась в сотне миль пути отсюда. Дождь лил стеной, затопляя ледяной водой бескрайнюю долину. Крупные капли, словно камни из пращи, били по черепу Джезаля, падали на его открытые руки, уши, затылок. Вода струилась сквозь волосы и брови, ручейками стекала вниз по лицу, впитывалась в насквозь промокший воротник. Дождь сплошной серой пеленой скрывал от взгляда все, что находилось больше чем в сотне шагов впереди — хотя ни впереди, ни в любом другом направлении рассматривать было нечего.
Джезаль поежился и постарался пальцами выжать воду из углов воротника. В этом не было смысла, он уже промок насквозь. Чертов лавочник в Адуе заверял, что плащ абсолютно водонепроницаем. Стоил этот плащ немало, и Джезаль в нем очень хорошо смотрелся — как настоящий матерый путешественник. Но ткань начала пропускать воду почти сразу, едва упали первые капли, и уже несколько часов Джезаль ехал насквозь мокрый, словно забрался в ванну в одежде. Причем в очень холодную ванну.
В сапоги просачивалась ледяная вода, голени до крови стерлись о мокрые штаны, промокшее седло скрипело и хлюпало при каждом шаге его несчастной лошади. Из носа текло, ноздри и губы саднили, и даже повод терзал мокрые ладони. В особенности болели соски, как два островка мучительной боли в море неприятных ощущений. Все было невыносимо.
— Когда же это кончится? — мрачно пробормотал Джезаль, сутулясь и поднимая умоляющее лицо к угрюмым небесам. Дождь барабанил по его лицу, губам, глазам, и ему казалось, что для счастья не нужно ничего, кроме сухой рубашки. — Неужели вы не можете ничего сделать? — простонал он, обращаясь к Байязу.
— Что, например? — резко отозвался маг. По его лицу тоже текли струи дождя, вода капала с грязной бороды. — Вы думаете, мне все это доставляет удовольствие? Посреди великой равнины в черт знает какую грозу, в моем-то возрасте? Дожди не делают послаблений для магов, мой мальчик, они проливаются на всех одинаково. Я бы советовал вам привыкнуть к этой мысли и не стонать! Великий вождь должен разделять тяготы своих соратников, своих солдат, своих подданных, без этого он не завоюет их уважения. Великий вождь не жалуется. Никогда!
— Да чтоб они все провалились! — буркнул Джезаль вполголоса. — И этот дождь вместе с ними!
— Ты называешь это дождем? — По безобразному, изуродованному лицу Девятипалого расплывалась широкая улыбка.
Северянин ехал рядом с Джезалем. Когда сверху посыпались крупные капли, он, к немалому удивлению молодого человека, стащил с себя сначала заношенную куртку, а затем и рубашку, завернул их в непромокаемую ткань и поехал дальше полуголым, не обращая внимания на воду, сбегавшую потоками с его могучей спины, иссеченной шрамами. Он выглядел счастливым, как огромный боров в грязной луже.
Джезаль вначале счел такое поведение еще одной возмутительной демонстрацией дикости. Нам еще повезло, что абориген соблаговолил остаться в штанах, подумал он. Однако когда холодный дождь стал просачиваться сквозь плащ, Джезаль засомневался. Вряд ли без одежды он бы замерз и промок еще больше, чем сейчас, зато точно избавился бы от мучительного трения влажной ткани. Девятипалый ухмыльнулся, словно прочел его мысли:
— Моросит немного, только и всего. Солнце не всегда светит. Надо смотреть правде в глаза!
Джезаль скрипнул зубами. Если он еще раз услышит, что надо смотреть правде в глаза, он проткнет Девятипалого своим коротким клинком. Чертов полуголый дикарь! Достаточно того, что приходилось ехать, есть и спать на расстоянии сотни шагов от этого пещерного жителя, но выслушивать его идиотские советы — такое оскорбление почти невыносимо.
— Черт бы побрал эту безмозглую скотину! — пробормотал Джезаль.
— Если дело дойдет до драки, ты будешь счастлив, что он рядом с тобой.
На Джезаля искоса смотрел Ки, покачиваясь взад-вперед на сиденье поскрипывающей повозки. Дождь прилепил его длинные волосы к исхудалым щекам, белая кожа блестела от влаги, отчего ученик мага казался еще более бледным и болезненным.
— Кто спрашивал твоего мнения?
— Тому, кто не хочет слушать чужих мнений, лучше держать свой собственный рот на замке. — Ки указал кивком на спину Девятипалого. — Это же Девять Смертей! На Севере его боятся, как никого другого. Он убил людей больше, чем чума.
Джезаль угрюмо посмотрел на северянина, мешковато сидевшего в седле, немного подумал и презрительно хмыкнул.
— Меня он нисколько не пугает, — ответил он громко, но все же так, чтобы Девятипалый не мог его услышать.
— Готов спорить, ты ни разу не обнажал клинка по-настоящему, — фыркнул Ки.
— Могу сделать это прямо сейчас! — прорычал Джезаль с самым грозным видом.
— Ого, какой свирепый! — усмехнулся ученик, ничуть не впечатленный этой свирепостью, что разочаровывало. — Однако если ты меня спросишь, кто здесь самый бесполезный, — что ж, я знаю, от кого бы я в первую очередь избавился.
— Ах ты…
Джезаль подпрыгнул в седле: небо осветила яркая вспышка, за ней другая, пугающе близко. Длинные пальцы молнии с огненными когтями проскребли по вздутым подбрюшьям туч, зазмеились во тьме у них над головами. Раскат грома прокатился по сумрачной равнине, он рокотал и грохотал под порывами ветра. Когда гром смолк, повозка уже укатилась вперед, не дав разгневанному Джезалю возможности ответить.
— Черт бы подрал этого идиота! — пробормотал он, мрачно уставившись в затылок ученику.
Вначале, при первых вспышках, он пытался утешить себя, воображая, как его спутников поразит молния. Ведь было бы по-своему справедливо, если бы гром с небес спалил Байяза. Однако вскоре Джезаль перестал мечтать о таком избавлении. Вряд ли молния убьет больше чем одного человека за день, и он начал надеяться, что этим человеком будет он сам. Одно мгновение блистающего света — и сладкое забытье. Самый безболезненный выход из этого кошмара.
Струйка воды пробежала по спине Джезаля, щекоча натертую кожу. Ему страстно хотелось почесаться, но он знал: стоит поддаться искушению, и зуд распространится и на лопатки, и на шею, и на все те места, куда невозможно сейчас дотянуться. Он закрыл глаза, его голова поникла под тяжестью этой безысходности, и он уткнулся мокрым подбородком в мокрую грудь.
Такой же дождь шел, когда он в последний раз видел ее. Джезаль помнил все с мучительной ясностью: синяк на ее лице, цвет ее глаз, ее губы, изогнутые в кривоватой усмешке. При одной мысли об этом он почувствовал ком в горле. Он вспоминал ее многократно, каждый день — сначала утром, при пробуждении, а в последний раз вечером, когда укладывался на жесткую землю. Снова оказаться рядом с Арди, в тепле и безопасности, было воплощением всех его мечтаний.
Долго ли она будет ждать его, пока неделя проходит за неделей, а от него все нет вестей? Может быть, она ежедневно пишет письма в Инглию, которых он никогда не получит? Она пишет о своих нежных чувствах. Отчаянно ждет новостей. Умоляет ответить. И вот теперь ее худшие опасения подтверждаются: он вероломный мерзавец и лжец, он начисто забыл о ней — хотя ничто не может быть дальше от истины. Джезаль заскрипел зубами от возмущения и отчаяния, но что он мог поделать? Не так-то просто отсылать письма из опустошенной, заброшенной, разоренной страны — если он вообще сумел бы что-то написать под этим грандиозным водопадом. Он проклинал Байяза и Логена, Длинноногого и Ки. Он проклинал Старую империю и бесконечную равнину. Он проклинал всю их безумную экспедицию. Это стало его постоянным ритуалом.
Джезаль постепенно осознавал, что до сих пор вел очень вольную жизнь. Прежде он мог громко и долго жаловаться на то, что надо рано вставать на тренировки по фехтованию, или из-за карточной игры с лейтенантом Бринтом, или по поводу немного пережаренной колбасы на завтрак. Да он должен был хохотать, сиять и танцевать на ходу — ведь в те дни небо над ним было безоблачным! Он кашлянул, шмыгнул носом и вытер его озябшей рукой. По крайней мере, из-за этих потоков воды никто не заметит, что он плачет.
Одна лишь Ферро, судя по ее виду, страдала от происходящего не меньше, чем Джезаль. Время от времени она поднимала голову, кидала сердитый взгляд на истекающие дождем тучи, и ее лицо искажалось ненавистью и ужасом. Вечно взъерошенные волосы прилипли к черепу, пропитанная влагой одежда тяжело свисала с костлявых плеч, вода текла по изборожденному шрамами лицу, капала с острого носа и острого подбородка. Она была похожа на злющую кошку, которую неожиданно бросили в пруд: ощущение исходящей от нее угрозы исчезло, тело словно потеряло три четверти объема. Возможно, вывести Джезаля из его душевного состояния мог бы женский голос, а единственным существом женского пола на сотни миль вокруг была Ферро.
Он пришпорил коня и подъехал к ней с вымученной улыбкой, и она обратила к нему угрюмое лицо. К своему замешательству, Джезаль обнаружил, что рядом с ней он снова чувствует угрозу. Он совершенно забыл, какие у Ферро глаза — желтые, острые как лезвия, зрачки словно булавочные уколы. Странные глаза, вселяющие беспокойство. Теперь он жалел, что подъехал к ней, но не мог удалиться, не сказав ни единого слова.
— Готов поручиться, что там, откуда ты родом, дожди идут не так уж часто.
— Закроешь свою гребаную пасть сам или тебя ударить?
Джезаль кашлянул, позволил своей лошади замедлить шаг и отстать.
«Сумасшедшая сука», — прошептал он себе под нос.
Ну и черт с ней, коли так. Пусть лелеет свои невзгоды! А он не собирается упиваться жалостью к себе. Такое совершенно не в его характере.
Когда они добрались до этого места, дождь все-таки утих, однако воздух по-прежнему наполняла тяжелая сырость. Небо над головой было окрашено в причудливые цвета, вечернее солнце пронизывало бурлящие облака розовым и оранжевым, бросая зловещий отсвет на серую равнину.
Две пустые повозки стояли, третья была повалена набок — одно колесо выломано, мертвая лошадь так и осталась в постромках. Животное лежало, вывалив изо рта розовый язык, а из окровавленного бока торчала пара сломанных стрел. Словно куклы, разбросанные капризным ребенком, на примятой траве валялись трупы: зияющие раны, переломанные конечности, пронзенные стрелами тела. У одного рука была оторвана около плеча, и из раны торчал короткий обломок кости, как из окорока в мясной лавке.
Вокруг были разбросаны обломки оружия, расщепленные доски и прочий хлам. С нескольких сундуков слетели крышки, и мокрую землю устилали размотанные рулоны материи. Разбитые бочонки, вскрытые ящики — все было разграблено.
— Купцы, — буркнул Девятипалый, глядя вниз. — Вроде тех, какими прикидываемся мы. Да, видать, жизнь здесь дешево стоит.
Ферро скривила губы.
— А где дорого?
Холодный ветер хлестал по равнине, продувая насквозь сырую одежду Джезаля. Он никогда не видел ни одного трупа, а здесь их… сколько? По меньшей мере дюжина. Джезаль попробовал сосчитать, но вскоре почувствовал легкую дурноту.
Никто из его спутников не выглядел слишком обеспокоенным; впрочем, это неудивительно — все они давно привыкли к насилию. Ферро ползала среди тел, рассматривала и ощупывала их спокойно, как гробовщик. Девятипалый вел себя так, будто видал вещи и похуже (в чем Джезаль нисколько не сомневался), да и сам их проделывал. Байяз и Длинноногий казались слегка озабоченными, но не больше чем если бы внезапно наткнулись на следы конских копыт. Ки вообще не проявил особого интереса к находке.
Джезалю сейчас не помешала бы толика их безразличия. Он ни за что бы в этом не признался, но его подташнивало все сильнее. Эта вялая, застывшая, бледная как воск кожа, покрытая бисеринами дождевых капель. Эта содранная с тел одежда — покойники лишились кто сапог, кто куртки, кто рубашки. Эти раны — багровые ссадины, лиловые и черные синяки, разрезы и вырванные клочья плоти, как кровавые рты, зияющие в теле…
Джезаль резко повернулся в седле, поглядел назад, влево, вправо. Со всех сторон вид открывался одинаковый. Бежать некуда, даже если бы он знал, в каком направлении находится ближайшее поселение. Их было здесь шестеро, и все же он чувствовал себя совершенно одиноким. Вокруг открывался простор равнины, но он ощущал себя запертым в ловушке.
С нехорошим чувством он заметил, что один из трупов словно бы смотрит прямо на него. Молодой парень, не старше самого Джезаля, с песочного цвета волосами и оттопыренными ушами. Ему не помешало бы побриться — только теперь, разумеется, это уже не имело значения. Живот парня пересекал зияющий алый разрез, а окровавленные руки лежали так, словно он пытался зажать рану ладонями. В глубине разреза поблескивали кишки, там все было багрово-красным. К горлу подступила тошнота. Он и так чувствовал слабость из-за того, что мало ел с утра. Его просто воротило от проклятых сухарей, он с трудом глотал ту бурду, которую поглощали остальные. Джезаль отвернулся от мерзкого зрелища и уставился вниз, на траву, как будто искал на ней какие-то важные следы, пока его желудок скручивало и сжимало.
Он изо всех сил стиснул поводья, сглатывая наполнившую рот слюну. Он же достойный сын Союза, черт подери! Более того, он дворянин высокого рода. К тому же храбрый офицер Собственных Королевских и победитель турнира! Блевать при виде нескольких капель крови значит опозорить себя перед этим сборищем глупцов и дикарей, а этого ни при каких обстоятельствах нельзя допустить. На кону стоит честь его нации. Он пристально уставился на влажную землю, крепко сжал зубы и приказал своему желудку успокоиться. Мало-помалу это подействовало. Джезаль сделал несколько глубоких вдохов через нос. Прохладный, влажный, живительный воздух. Он полностью овладел собой и посмотрел на остальных.
Ферро сидела на корточках на земле, почти до запястья засунув руку в разверстую рану одной из жертв.
— Холодная, — отрывисто бросила она Девятипалому. — Они лежат здесь по крайней мере с сегодняшнего утра.
Она вытащила руку — пальцы были скользкими от крови.
Джезаль изверг половину скудного завтрака себе на куртку прежде, чем успел соскочить с седла. Пошатываясь, сделал несколько нетвердых шагов, хватил ртом воздуха, и его скрутило снова. Он перегнулся вперед, упершись руками в колени и сплевывая желчь в траву. Голова кружилась.
— Как ты?
Джезаль поднял голову. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, несмотря на длинную нитку горькой слюны, свисавшую с губы.
— Съел что-то не то, — пробормотал он, утирая нос и рот дрожащей рукой.
Он сам понимал, что это жалкая отговорка, однако Девятипалый лишь кивнул.
— Утреннее мясо, не иначе. Меня и самого малость мутит. — Северянин ухмыльнулся своей жуткой улыбкой и протянул Джезалю мех с водой. — Тебе бы попить. Смыть все это дело, верно?
Джезаль сделал глоток, прополоскал рот и выплюнул воду, глядя на Девятипалого, возвращавшегося к трупам. Молодой офицер нахмурился. Странно. Будь это кто-то другой, подобный жест можно было бы назвать благородным. Джезаль глотнул еще воды и почувствовал себя лучше. Не совсем твердым шагом он направился к лошади и взобрался в седло.
— Те, кто это сделал, хорошо вооружены, и их много, — говорила Ферро. — На траве полно следов.
— Мы должны соблюдать осторожность, — произнес Джезаль, чтобы включиться в разговор.
Байяз резко обернулся и взглянул на него.
— Мы всегда должны соблюдать осторожность! Об этом нечего напоминать! Сколько еще до Дармиума?
Длинноногий прищурился и взглянул на небо, затем на равнину. Лизнул палец и подставил его под ветер.
— Даже с моими талантами трудно сказать точно, пока нет звезд. Пятьдесят миль или около того.
— Скоро нам нужно сворачивать с дороги.
— Разве мы не будем переправляться через реку возле Дармиума?
— В городе царит хаос. Кабриан захватил его и не пускает никого внутрь. Мы не можем рисковать.
— Ну что ж, значит, Аостум. Обойдем Дармиум по широкой дуге и двинемся на запад. Этот путь немного длиннее, но…
— Нет.
— Нет?
— Мост в Аостуме разрушен.
Длинноногий нахмурился.
— Моста больше нет? Воистину, Бог любит подвергать своих верных испытаниям! В таком случае нам придется пересекать Аос вброд…
— Нет, — снова возразил Байяз. — Шли сильные дожди, и вода в великой реке сильно поднялась. Все броды для нас закрыты.
Навигатор выглядел озадаченным.
— Разумеется, вы мой наниматель, и я, будучи достойным членом ордена навигаторов, буду прилагать все усилия, чтобы повиноваться вашим приказам. Но боюсь, я не вижу другого пути. Если мы не можем перейти реку ни в Дармиуме, ни в Аостуме и не можем воспользоваться ни одним из бродов…
— Есть еще один мост.
— Еще один? — Какое-то мгновение Длинноногий недоуменно глядел на него, затем его глаза внезапно широко раскрылись. — Не хотите же вы сказать…
— Мост в Аулкусе по-прежнему цел.
Все мрачно переглядывались.
— Ты вроде бы говорил, что там все лежит в развалинах, — пробурчал Девятипалый.
— «Разоренное кладбище», так ты называл это место, — подтвердила Ферро.
— И вроде бы ты сказал, что люди обходят его за много миль?
— Я не выбрал бы этот путь по своей воле, но другого у нас нет, — заявил Байяз. — Мы доберемся до реки и пойдем вдоль северного берега к Аулкусу.
Все замерли. На лице Длинноногого отразился ужас.
— Ну же, шевелитесь! — прикрикнул Байяз. — Оставаться здесь опасно.
И с этими словами он повернул свою лошадь прочь от трупов. Ки пожал плечами, натянул вожжи, и повозка с грохотом покатила по траве вслед за первым из магов. Навигатор и Девятипалый угрюмо двинулись за ними, полные мрачных предчувствий.
Джезаль посмотрел на тела — они неподвижно лежали там, где их нашли, устремив обвиняющие глаза вверх, в вечернее небо.
— Разве мы не должны их похоронить?
— Хорони, если хочешь, — фыркнула Ферро, вспрыгивая в седло одним гибким движением. — Можешь похоронить их в собственной блевотине!
Бесконечная скачка — вот чем они занимались. Вот что они делали уже много дней. Скакали верхом в поисках Бетода, в преддверии надвигающейся зимы. По болотам, по лесам, по холмам и по долинам. В дождь и слякоть, в туман и снег. Выискивали какие-нибудь следы и знаки, указывающие, что он движется в их сторону, и знали, что таких знаков не найдут. Потерянное время, сказал бы Ищейка, но если у тебя хватило дурости напроситься на задание, лучше не болтать, а выполнять то, что тебе поручили.
— Идиотская работа, пропади она пропадом! — раздраженно рычал Доу.
Он морщился, ерзал в седле и путался в поводе, поскольку никогда не чувствовал себя вольготно верхом на лошади. Доу предпочитал, чтобы ноги стояли на земле и вели его к неприятелю.
— Только зря время тратим! И как ты согласился на эту чертову разведку, а, Ищейка? Идиотская работа!
— Кому-то надо это делать. По крайней мере, теперь у меня есть лошадь.
— Ну надо же! Поздравляю! У тебя есть лошадь!
Ищейка пожал плечами.
— Все лучше, чем идти пешком.
— Лучше, чем идти пешком? — насмешливо фыркнул Доу. — Тогда все в порядке!
— Ну, мне выдали новые штаны и все прочее… Сукно хорошее, крепкое. Теперь ветер, обдувающий мои яйца, уже не такой холодный.
Услышав это, Тул рассмеялся, но Доу не был в настроении веселиться.
— Твои яйца больше не мерзнут? Гребаные мертвые, парень, да разве мы за этим пришли? Ты забыл, кто ты такой? Ты же был ближе всех к Девятипалому! Ты был при нем с самого начала, когда он перешел через горы! Во всех песнях тебя поминают вместе с ним! Ты ходил в разведку впереди армий. Тысячи человек шли туда, куда ты их посылал!
— Ну, это никому не принесло ничего хорошего, — пробормотал Ищейка, но Доу уже набросился на Тула:
— А как насчет тебя, дубина ты здоровенная? Тул Дуру Грозовая Туча, самый сильный ублюдок на всем Севере! Ходил на медведя с голыми руками и побеждал, так про тебя рассказывают. В одиночку удерживал перевал, пока твой клан отступал. Говорят, ты великан десяти футов ростом, рожденный в грозу, с громом в брюхе! Что скажешь, великан? Что-то я в последнее время не слышу твоего грома, разве что когда до ветру ходишь!
— И что с того? — огрызнулся Тул. — Чем ты от меня отличаешься? Твое имя люди боялись произнести вслух. Они хватались за оружие и держались поближе к огню, стоило им заподозрить, что ты в десяти лигах от них! Это Черный Доу, говорили они, тихий, хитрый и беспощадный, словно волк! Он убил людей больше, чем зимние морозы, у него меньше жалости, чем у самой суровой зимы! А теперь — кому есть дело до тебя? Времена изменились, и ты скатился так же низко, как и все мы!
Доу лишь улыбнулся.
— Я об этом и говорю, здоровяк, именно об этом. Раньше мы что-то значили, каждый из нас. Названные. Известные всем. О нас говорили, нас боялись. Я помню, брат рассказывал мне, что никто на свете не умеет обращаться с луком или клинком искуснее, чем Хардинг Молчун. Ни один человек на всем Севере! Черт возьми, да и во всем Земном круге! Правда, Молчун?
— Угу, — буркнул тот.
Доу кивнул.
— То-то и оно. А сейчас — посмотри на нас! Нет, мы не просто скатились — мы рухнули в пропасть! Бегаем на посылках у долбаных южан! У этих гребаных баб в мужских штанах! У этих чертовых поедателей салата с их длинными словами и коротенькими, тоненькими мечами!
Ищейка беспокойно заерзал в седле.
— Этот Вест знает, что делает.
— Этот Вест! — фыркнул Доу. — Он умеет отличать рот от задницы, и в этом он сильно впереди остальных. Но он мягкий, как свиное сало, ты сам знаешь. В нем нет хребта! Ни в одном из них нет! Я буду потрясен, если самые лучшие из них хотя бы видели схватку. Ты думаешь, они выстоят под натиском Бетодовых карлов? — Он жестко рассмеялся. — Хорошая шутка!
— Да, бойцы у них жидкие, как моча, — проворчал Тул, и Ищейка не мог с ним не согласиться. — Половина людей настолько оголодали, что не смогут и меча поднять, не то что ударить как следует. Даже если сообразят, как это делается. Все, кто на что-то годился, ушли на север драться с Бетодом, а мы остались здесь вместе с поскребышами со дна горшка.
— Со дна ночного горшка, я бы сказал… А ты, Тридуба? — окликнул Доу. — Скала Уфриса. Ты шесть месяцев торчал шилом в заднице у Бетода. Все воины Севера считали тебя героем! Рудда Тридуба! Человек из камня! Тот, кто никогда не отступает! Хочешь славы? Хочешь чести? Ты знаешь, каким должен быть настоящий мужчина? Тебе не нужно искать примеров — вот он, прямо перед нами! И кем ты стал сейчас? Бегаешь на посылках! Обшариваешь болота в поисках Бетода, хотя мы все знаем, что его здесь нет! Работа для сопливых мальчишек, и надо еще благодарить за нее! Правильно я понимаю?
Тридуба осадил лошадь и медленно развернул ее. Он сидел в седле, нахохлившись, и устало глядел на Доу.
— Прочисти уши и послушай меня хоть раз, — сказал он наконец, — потому что я не собираюсь повторять это после каждой пройденной мили. Мне не нравится то, что происходит в мире, не нравится по всем статьям. Девятипалый вернулся в грязь. Бетод провозгласил себя королем Севера. Шанка собираются вылезти из-за гор. Я слишком много ходил, слишком долго сражался, я наслушался от тебя дерьма столько, что хватит на целую жизнь, — и все это в таком возрасте, когда мне уже пора отдыхать и чтобы вокруг хлопотали сыновья. Так что пойми: у меня есть свои проблемы, и они для меня важнее того, что все выходит не по-твоему. Можешь болтать о прошлом, словно старуха, вспоминающая, какие упругие у нее когда-то были сиськи, — или заткни свою вонючую пасть и помоги мне справиться с нашим делом.
Тридуба взглянул каждому из них в глаза, и Ищейка почувствовал легкий стыд за то, что усомнился в нем.
— Говоришь, мы ищем Бетода там, где его нет. Но вы все сами знаете, что Бетод никогда не оказывался там, где его ждали. Разведка — вот задача, которая перед нами поставлена, и я собираюсь справиться с этой задачей. — Он подался вперед в седле. — Как же там был этот гребаный принцип? Рот закрыт. Глаза открыты.
Тридуба развернулся и поскакал между деревьями. Доу глубоко вздохнул.
— Правильно, вождь, правильно. Просто жалко, вот и все. Вот о чем я говорил. Жалко.
— Там их трое, — сказал Ищейка. — Северяне, это точно, но трудно сказать, какого клана. Поскольку они здесь, сдается мне, что они пришли с Бетодом.
— Наверняка, — согласился Тул. — Похоже, это нынче в моде.
— Только трое? — спросил Тридуба. — С какой стати Бетод станет посылать троих людей в такую даль в одиночку? Где-то рядом должны быть еще.
— Давайте разберемся с этими тремя, — прорычал Доу, — а остальных оставим на потом. Я пришел сюда, чтобы драться!
— Ты пришел сюда, потому что я тебя притащил, — парировал Тридуба. — Час назад ты хотел только одного — повернуть обратно.
— Угу, — буркнул Молчун.
— Если нужно, мы можем их обойти. — Ищейка указал на заросли промерзших деревьев. — Они на склоне, в лесу. Обойти проще простого.
Тридуба посмотрел вверх, на просвечивающее сквозь ветки розовато-серое небо, и покачал головой.
— Нет. Уже смеркается, а я не хочу оставлять их у себя в тылу в темноте. Раз уж мы встретили их, лучше покончить с ними. Значит, оружие. — Он присел на корточки и заговорил вполголоса. — Вот как мы сделаем. Ищейка, обойди вокруг и зайди к ним сверху, с этого склона. Когда услышишь сигнал, бери крайнего слева. Понял? Крайнего слева. И постарайся не промахнуться.
— Понял, — отозвался Ищейка. — Крайнего слева.
Что он постарается не промахнуться, было, в общем-то, и так ясно.
— Теперь Доу. Ты тихо подкрадешься и возьмешь среднего.
— Среднего, — проворчал Доу. — Считай, он покойник.
— Тогда остается один — он твой, Молчун.
Молчун кивнул, не поднимая головы: он протирал тряпкой свой лук.
— Аккуратно, ребята! Я не хочу потерять никого из вас из-за такой ерунды. Давайте, по местам.
Ищейка отыскал удобное укрытие выше Бетодовых разведчиков и принялся наблюдать за ними из-за ствола дерева. Он проделывал все это, почитай, сотню раз, что не мешало ему каждый раз нервничать. Может быть, оно и к лучшему. Когда человек перестает нервничать, он начинает делать ошибки.
В угасающем свете дня он заметил тень Доу (Ищейка специально его высматривал): тот крался вверх по склону через кустарник, не сводя глаз со своей цели. Он был уже близко, совсем близко. Ищейка наложил стрелу и прицелился в сидевшего слева, замедлив дыхание, чтобы руки были твердыми. И внезапно до него дошло. Теперь, когда он находился по другую сторону от них, крайний слева стал для него крайним справа. И в кого же ему стрелять?
Ищейка мысленно выругался и попытался вспомнить, что в точности сказал Тридуба. Обойти их и взять крайнего слева. Хуже всего было бы ничего не делать, поэтому он прицелился в человека, сидевшего слева, и положился на удачу.
Он услышал снизу, из чащи леса, сигнал Тридубы — птичий свист. Доу приготовился прыгнуть. Ищейка выпустил стрелу.
Она с глухим стуком ударила в спину жертвы одновременно со стрелой Молчуна, вонзившейся в грудь, а Доу в тот же миг ухватил сидевшего посередине и пырнул его сзади ножом. Третий остался сидеть, невредимый и очень озадаченный.
— Дерьмо, — прошептал Ищейка.
— На помощь! — завопил оставшийся в живых, но тут на него прыгнул Доу.
Они сцепились и, пыхтя, покатились по сухой листве. Доу поднял и опустил кулак — раз, другой, третий; затем поднялся, пристально глядя в сторону зарослей. Ищейка собирался пожать плечами, когда услышал голос прямо у себя за спиной:
— В чем дело?
Ищейка похолодел и замер. Еще один! Где-то в кустах, шагах в десяти отсюда! Ищейка полез за стрелой, наложил ее на тетиву — тихо как мышь — и медленно обернулся. Он увидел двоих, и эти двое увидели его, и у него во рту стало кисло, как после прокисшего пива. Все трое не сводили друг с друга глаз. Ищейка прицелился в того, который повыше, и до отказа натянул тетиву.
— Нет! — вскрикнул тот человек.
Стрела ударила в него, он издал стон, зашатался и упал на колени. Ищейка бросил лук и схватился за нож, но не успел его вытащить — второй уже напал на него сверху. Они с треском рухнули в кусты.
Свет, тьма, свет, тьма. Они кувыркались вниз по склону, лягались и отбивались, молотили друг друга кулаками. Ищейка ударился обо что-то головой и перекатился на спину, отчаянно отбиваясь. Они шипели и рычали друг на друга; это были не слова, а скорее те звуки, какие издают дерущиеся псы. Человек Бетода высвободил руку и достал откуда-то нож, но Ищейка поймал его за запястье и не дал пустить оружие в ход.
Противник навалился на него всем весом, вцепившись в нож обеими руками. Ищейка толкал его в другую сторону, ухватив за запястья, но сил недоставало. Клинок медленно приближался к лицу Ищейки. Он скосил глаза: блестящий металлический клык в каком-то футе от его носа.
— Сдохни, ублюдок!
Клык опустился еще на дюйм. У Ищейки болели плечи, локти, пальцы; руки теряли силу. Он глянул в лицо врагу. Щетина на подбородке, желтые зубы, оспины на кривом носу, свисающие волосы. Острие клинка придвинулось еще ближе. Ищейка уже покойник, и с этим ничего не поделаешь.
Ш-шух!
У врага больше не было головы. Кровь хлынула Ищейке в лицо, горячая, липкая, с острым запахом. Мертвое тело обмякло, и он отпихнул его в сторону; кровь заливала глаза, затекала в ноздри, в рот. Ищейка поднялся на нетвердые ноги, хватая ртом воздух, кашляя и отплевываясь.
— Спокойно, Ищейка. Можешь расслабиться.
Тул. Должно быть, подобрался сюда, пока они боролись.
— Я еще жив, — прошептал Ищейка, в точности как шептал Логен каждый раз, когда драка была закончена. — Еще жив…
Мертвые! На этот раз он был совсем близко к смерти.
— Барахла у них не слишком много, — заметил Доу, обыскивая место привала.
Котелок на огне, оружие и все прочее имелось, но еды маловато. Недостаточно, чтобы бродить по лесам в одиночку.
— Может, это разведчики? — предположил Тридуба. — Передовой отряд какой-то большой группы?
— Да уж наверняка, — сказал Доу.
Тридуба хлопнул Ищейку по плечу:
— Как ты, в порядке?
Тот все еще старался вытереть кровь с лица.
— Вроде бы. — Его трясло, но это должно было пройти. — Кажется, только порезы и царапины. Не смертельно.
— Вот и отлично, потому что я не могу тебя потерять. Может, осмотришься тихонько в чаще, пока мы здесь прибираемся? Попробуй выяснить, для кого эти парни вели разведку.
— Пожалуй, — отозвался Ищейка, глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Пожалуй.
— Идиотская работа, да, Доу? — прошептал Тридуба. — Работа для сопливых мальчишек, и еще надо благодарить за нее, так ты говорил? Ну, что теперь скажешь?
— Возможно, я ошибся.
— И сильно ошибся, — сказал Ищейка.
Сотни костров горели в долине перед ними, рассыпанные по темным склонам. Сотни и сотни костров. Понятное дело, люди там тоже были: по большей части легковооруженные трэли, но и карлов предостаточно. Ищейка видел отблески угасающего дневного света на остриях копий, на щитах, на кольчугах — все отполировано и готово к бою. Кланы сгрудились вокруг реющих штандартов своих вождей. Штандартов было множество — два или три десятка, если быстро прикинуть. До сих пор Ищейка ни разу не видел больше десяти одновременно.
— Самая большая армия из всех, что собирались на Севере, — пробормотал он.
— Точно, — подтвердил Тридуба. — И это люди Бетода, а отсюда до южан каких-то пять дней верхом. — Он показал на одно из знамен: — Это не Щуплого ли штандарт?
— Его самого, — буркнул Доу и сплюнул в кусты. — Его значок, точно. У меня счет к этому подонку.
— Да я смотрю, там внизу полно таких подонков, с которыми у нас счеты, — сказал Тридуба. — Вон флаг Бледного-как-снег, а вон Белобокий, а там Крэндел-Пронзатель, возле скал. Кровавая банда, ничего не скажешь. Все, кто перешел к Бетоду в самом начале. Теперь, наверное, уже жирок нагуляли на этом деле.
— А вон там кто? — спросил Ищейка. Он не мог опознать какие-то зловещего вида штандарты из шкур и костей. Вроде бы похожи на горские. — Это часом не Круммох-и-Фейл?
— Что ты! Тот никогда бы не склонил колени перед Бетодом, да и ни перед кем другим. Наверняка так и сидит у себя в горах, взывает к луне и все такое прочее.
— Если Бетод его не прикончил, — хмыкнул Доу.
Тридуба покачал головой.
— Сомневаюсь. Этот Круммох хитрый ублюдок. Он уже много лет не пускает Бетода в Высокогорье. Говорят, он знает там все тропинки.
— Тогда кто это? — спросил Ищейка.
— Не знаю. Должно быть, какие-то парни с востока, из-за Кринны. Там странный народ… Эй, Молчун, тебе знакомы какие-нибудь из этих знамен?
— Да, — отозвался тот, но больше ничего не прибавил.
— Какая разница, чьи они, — пробормотал Доу. — Достаточно увидеть, сколько их. Да здесь половина гребаного Севера собралась!
— Причем худшая половина, — добавил Ищейка.
Он смотрел на знамя Бетода, возвышавшееся в центре воинства. Красный круг, намалеванный на черных шкурах. Огромный штандарт чуть не с поле размером, закрепленный на стволе сосны, зловеще плескался на ветру.
— Не хотел бы я его таскать, — пробормотал Ищейка.
Доу скользнул вперед и наклонился к ним.
— Может, нам удастся туда пробраться, когда стемнеет? — шепнул он. — Пробраться и по-тихому прирезать Бетода?
Все переглянулись.
Это был страшный риск, но Ищейка не сомневался, что попытка того стоила. Каждый из них мечтал отправить Бетода обратно в грязь.
— Прирезать ублюдка, — проворчал Тул, и по его лицу расплылась широкая ухмылка.
— Угу, — буркнул Молчун.
— Дело стоящее, — прохрипел Доу. — Вот настоящая работа!
Ищейка кивнул, глядя вниз на костры.
— Это точно.
Благородная задача. Задача для названных, таких как они — или, во всяком случае, какими они были прежде. О таком деле сложат не одну песню, можно не сомневаться. Кровь Ищейки закипела от одной мысли об этом, по коже побежали мурашки. Но Тридуба остался непоколебим.
— Нет. Мы не можем так рисковать. Мы должны вернуться и рассказать обо всем союзникам — предупредить, чтобы ждали гостей. Плохих гостей, во множестве.
Он дернул себя за бороду, и Ищейка понял, что ему тоже не хочется отступать. Никому не хотелось, но все понимали, что он прав. Даже Доу. Могло случиться так, что они не добрались бы до Бетода или добрались бы, но не вернулись обратно.
— Надо возвращаться, — сказал Ищейка.
— Ладно, все правильно, — согласился Доу. — Возвращаемся. Однако жалко.
— Да, — произнес Тридуба. — Жалко.
— Клянусь мертвыми!
Ферро промолчала, но впервые с тех пор, как Логен с ней встретился, угрюмость покинула ее. Лицо Ферро смягчилось, рот слегка приоткрылся. Луфар же, в свою очередь, ухмылялся, как идиот.
— Вам доводилось видеть что-либо подобное? — прокричал он сквозь шум, указывая в ту сторону дрожащей рукой.
— В мире больше нет ничего подобного, — сказал Байяз.
Логен должен был признать, что до сих пор не понимал, из-за чего все эти тревоги о переправе через реку. На Севере некоторые самые большие реки могли создавать затруднения, особенно в межсезонье и когда несешь с собой груду барахла. Однако всегда, если рядом не было моста, ты просто находил брод, поднимал оружие над головой и шлепал на ту сторону. Ну, может быть, потом приходилось сушить сапоги и надо было держать ухо востро на предмет засады, но в остальном реки не представляли никакой опасности. К тому же они давали возможность наполнить мех водой.
Но наполнять мех водой из Аоса было бы весьма опасной затеей, если у тебя нет при себе веревки в сотню шагов длиной.
Логену однажды довелось стоять на береговых утесах возле Уфриса и смотреть, как волны разбиваются о скалы далеко внизу, а море, серое и покрытое клочьями пены, простирается впереди, насколько хватит взгляда. Когда стоишь там, начинает кружиться голова. В таком месте чувствуешь себя ничтожным, и оно вселяет тревогу. На краю каньона великой реки он ощущал то же самое, вот только впереди, в четверти мили отсюда, из воды поднимался другой обрыв — дальний берег реки. Если можно назвать берегом отвесную каменную стену.
Логен опасливо подобрался к самому краю, пробуя перед собой мягкую землю носком сапога, и заглянул вниз. Не самая удачная мысль. Красная почва нависала над обрывом, сдерживаемая переплетением белых травяных корней, а под ней начиналась зазубренная скала, почти вертикальная. Далеко внизу, где в нее билась пенящаяся вода, в воздух взлетали грандиозные фонтаны сверкающих брызг, окутанные облаками сырого тумана, — Логен почти ощущал эту влагу на своем лице. Пучки длинной травы цеплялись за расщелины и выступы, а между ними порхали сотни маленьких белых птичек. Он едва мог расслышать их щебет сквозь могучий грохот реки.
Он подумал, каково это, свалиться в грохочущую массу темной воды, которая затянет, закружит, сметет тебя, как буря — сорванный листок. Сглотнув, осторожно отодвинулся от края, ища взглядом какую-нибудь опору. Он чувствовал себя крошечным, невесомым, как будто сильный порыв ветра мог подхватить его и унести. Казалось, вода течет прямо под его сапогами — напирающая, не знающая преград мощь, от которой дрожала земля.
— Ну, теперь ты видишь, почему я предпочел бы добраться до моста? — прокричал Байяз в его ухо.
— Да как вообще можно построить мост через такое?
— В Аостуме поток разделяется на три рукава, и каньон там гораздо менее глубокий. Императорские архитекторы насыпали в том месте реки островки и проложили через них мост, состоящий из множества маленьких арок — и даже на это у них ушло двадцать лет. Мост в Дармиуме воздвиг сам Канедиас в дар своему брату Иувину, когда они еще были в хороших отношениях. Этот мост соединяет берега одним-единственным пролетом. Как ему это удалось, никто не может сказать. — Байяз обернулся к лошадям. — Собирай всех, нам нужно двигаться!
Ферро уже шла к ним от берега.
— Столько дождя… — Она оглянулась через плечо, нахмурилась и покачала головой.
— В твоих краях таких рек нет?
— Вода в Бесплодных землях — самое драгоценное, что у тебя есть. Люди могут убить за одну бутылку.
— Ты там родилась? В Бесплодных землях? Странное название, но для Ферро оно подходило.
— В Бесплодных землях не рождаются, розовый. Только умирают.
— Суровая земля, да? Где же ты тогда родилась?
Она насупилась.
— Тебе какое дело?
— Просто хочу поговорить, по-дружески.
— По-дружески! — Ферро фыркнула и шмыгнула мимо него к лошадям.
— Что? У тебя здесь так много друзей, что еще один будет лишним?
Она замерла вполоборота и посмотрела на него прищуренными глазами.
— Мои друзья живут недолго, розовый.
— Мои тоже. Но я бы рискнул, если ты не возражаешь.
— Ладно, — сказала она, однако в ее лице не было ни намека на дружеские чувства. — Гурки завоевали мою родину, когда я была еще ребенком, и угнали меня в рабство. Они тогда забрали всех детей.
— В рабство?
— Да, идиот, в рабство! Это когда тебя продают и покупают, как мясо в лавке мясника! Когда ты кому-то принадлежишь, и он делает с тобой что хочет, словно ты его коза, или собака, или земля в его садах! Ты это хотел услышать, друг?
Логен нахмурился.
— У нас на Севере нет такого обычая.
Она презрительно скривила губы и зашипела:
— Хорошо вам, мать вашу!
Над ними высились развалины. Лес разбитых колонн, лабиринт разрушенных стен; земля вокруг была усеяна упавшими глыбами в рост человека. Покосившиеся окна и пустые дверные проемы зияли, словно раны. Изломанный черный силуэт на фоне быстро летящих туч, как гигантская челюсть с выбитыми зубами.
— Что это был за город? — спросил Луфар.
— Это не город, — ответил Байяз. — В Старые времена, в расцвете власти императора, здесь стоял его зимний дворец.
— Все это? — Логен, прищурившись, смотрел на гигантские руины, — дом для одного человека?
— Да, причем не на весь год. Большую часть времени двор располагался в Аулкусе. А зимой, когда из-за гор долетали холодные ветра со снегами, император со свитой перебирался сюда. Целая армия стражников, слуг, поваров, чиновников, принцев, жен и детей пересекала равнину, убегая от холодов, и на три коротких месяца селилась здесь, в гулких залах, раззолоченных покоях и прекрасных садах. — Байяз покачал лысой головой. — В далекие времена, до войны, здесь все сверкало, как море под восходящим солнцем.
Луфар хмыкнул.
— Но пришел Гластрод и все разгромил.
— Нет. Это случилось во время другой войны, многими годами позже. Во время той войны, которую после смерти Иувина мой орден вел против его старшего брата.
— Канедиаса, — пробормотал Ки. — Мастера Делателя.
— Эта война была такой же страшной, такой же жестокой, такой же безжалостной, как и предыдущая. А потерь она принесла еще больше. В итоге погибли оба, и Иувин, и Канедиас.
— Не слишком счастливое семейство, — заметил Логен.
— Да уж. — Байяз, сдвинув брови, смотрел вверх, на могучие развалины. — Со смертью Делателя, последнего из четырех сыновей Эуса, закончились Старые времена. Нам остались лишь руины, гробницы и легенды. Маленькие людишки стоят на коленях в огромной тени прошлого.
Ферро приподнялась на стременах.
— Там всадники! — крикнула она, пристально глядя на горизонт. — Человек сорок или больше.
— Где? — раздраженно спросил Байяз, затеняя глаза ладонью. — Я ничего не вижу.
Логен тоже не видел. Только колышущуюся траву и громадные башни облаков.
Длинноногий нахмурился.
— Я не вижу никаких всадников, а ведь я наделен отличным зрением. Право же, мне часто говорили, что…
— Будешь дожидаться, пока ты их увидишь, — прошипела Ферро, — или мы уберемся с дороги, пока они нас не увидели?
— Укроемся в развалинах! — скомандовал Байяз через плечо. — Подождем, пока они проедут. Малахус! Заворачивай повозку!
Руины зимнего дворца были полны теней, там царили покой и распад. Гигантские полуразрушенные здания сплошь заросли старым плющом и влажным мхом, покрылись слоем отвердевших испражнений птиц и летучих мышей. Теперь дворец принадлежал животным. Птицы пели из тысяч гнезд, устроенных в трещинах древней каменной кладки. Пауки раскинули в покосившихся проемах огромные сияющие полотнища паутины, отяжелевшие от блестящих капель росы. Крошечные ящерки грелись в пятнах света на упавших глыбах и юркали в разные стороны при приближении незнакомцев. Грохот повозки по разбитому полу, топот ног и копыт отдавались эхом от осклизлых камней. Вода капала и журчала повсюду, с плеском падая в скрытые водоемы.
— Подержи, розовый. — Ферро сунула свой меч в руки Логена.
— Ты куда?
— Жди здесь, внизу, и не высовывайся. — Она резко подняла голову. — Хочу взглянуть на них оттуда, сверху.
Мальчишкой Логен постоянно лазал по деревьям, росшим вокруг их деревни. Юношей он целые дни проводил в Высокогорье, испытывая себя в единоборстве с вершинами. Как-то зимой на Хеонане горцы удерживали перевал. Даже Бетод думал, что их никак не обойти, но Логен сумел взобраться по обледенелой скале и сразился с ними. Здесь, однако, он не видел пути наверх — по крайней мере если не иметь в запасе пару часов. Вокруг стояли утесы из накренившихся каменных блоков, густо увитые высохшими лианами; шаткие, скользкие от мха глыбы были готовы обрушиться, а наверху быстро бежали облака…
— Но как, черт возьми, ты собираешься туда…
Ферро была уже на середине одной из колонн. Она не столько лезла, сколько ползла, как насекомое, цепляясь руками и подтягиваясь. Мгновение помедлила на верхушке, нашла удобную опору для ноги — и прыгнула в пустоту прямо над головой Логена, приземлилась на стене позади него и вскарабкалась на нее, осыпав его лицо ливнем из высохшего известкового раствора. Она присела на корточки и хмуро глянула на него сверху.
— Постарайся не слишком шуметь! — прошипела она и скрылась из виду.
— Нет, вы видели… — начал Логен, но остальные уже ушли вперед, во влажную тень, и он поспешил за ними, не желая задерживаться в одиночестве на этом заросшем кладбище.
Ки остановился немного дальше. Он стоял, прислонившись к повозке, возле встревоженных лошадей. Первый из магов опустился на колени в бурьян и счищал ладонями со стены корку лишайников.
— Вот, посмотри на это! — бросил Байяз, когда Логен попытался незаметно пройти мимо него. — Какая резьба. Мастерство древнего мира! Здесь сама история, ее рассказы, уроки, предупреждения. — Его толстые пальцы бережно скользили по неровной поверхности камня. — Возможно, мы первые люди за целые века, кто видит это!
— Мм, — неопределенно отозвался Логен, надувая щеки.
— Взгляни сюда! — Байяз показал место на стене. — Эус раздает свои дары трем старшим сыновьям, а Гластрод наблюдает за ними из тени. Момент рождения трех чистых направлений магии. Искусно сделано?
— Верно.
Байяз, убирая с дороги стебли бурьяна, передвинулся к следующей замшелой панели.
— А вот Гластрод замышляет разрушить дело своего брата. — Магу пришлось сломать заросли высохшего плюща, чтобы добраться до третьей. — Вот он нарушает Первый закон. Он слышит голоса из нижнего мира, видишь? Вызывает демонов и посылает их навстречу своим врагам… А здесь что? — бормотал он, отводя в сторону бурые плети. — Дай-ка я погляжу…
— Гластрод роет землю, — подал голос Ки. — Как знать? Может быть, на следующей панели он найдет то, что ищет.
— Хм, — проворчал первый из магов, отпуская ветки плюща, так что они снова закрыли стену. Он бросил сердитый взгляд на ученика и поднялся на ноги, хмуря брови. — Ладно, иногда лучше оставить прошлое скрытым.
Логен пару раз кашлянул, отодвинулся в сторону и поспешно нырнул под покосившуюся арку. Обширное пространство за ней занимали низкорослые корявые деревья, высаженные рядами, но давным-давно разросшиеся. Богатырский бурьян и крапива, побуревшие и подгнившие от дождей, вымахали почти по пояс возле древних стен.
— Возможно, мне не следует говорить об этом, — донесся до него радостный голос Длинноногого, — но это должно быть сказано! Мои таланты в искусстве навигации не имеют себе равных! Они превосходят умения любого другого навигатора, как гора превосходит высотой глубокую лощину!
Логен поморщился. Выбор между гневом Байяза и хвастовством Длинноногого — по сути, это отсутствие выбора.
— Я провел нас через великую равнину к реке Аос, не отклонившись в сторону ни на милю! — Навигатор подарил Логену и Луфару сияющую улыбку, словно ожидал потока восхвалений. — И ни единой опасной встречи, хотя эта страна считается самой опасной, какие только есть под солнцем! — Он нахмурился. — Теперь около четверти нашего грандиозного путешествия уже позади. Мне кажется, вы не вполне понимаете, как это было трудно: проложить путь по абсолютно плоской равнине, в преддверии зимы, да еще не видя звезд, по которым можно ориентироваться! — Он покачал головой. — Эх! Воистину, на вершине мастерства мы оказываемся в одиночестве!
Он повернулся и подошел к одному из деревьев.
— Наше временное жилище сейчас не в лучшем состоянии, но деревья по-прежнему плодоносят. — Длинноногий сорвал с низкой ветки зеленое яблоко и обтер его о рукав. — Яблоки! Нет ничего лучше яблок, да еще из садов самого императора. — Он усмехнулся своим мыслям. — Не правда ли, странно: растения переживают величайшие дела людей!
Луфар присел на опрокинутую статую, лежавшую неподалеку, вытащил из ножен один из двух своих клинков — тот, что длиннее, — и положил его на колени. Сталь вспыхнула зеркальным блеском; он перевернул клинок другой стороной, нахмурил брови, лизнул палец и принялся отскребывать какое-то невидимое пятнышко. Затем достал точильный камень, поплевал на него и стал бережно обрабатывать тонкое лезвие. Металл тихо звенел под камнем, движущимся взад и вперед. Почему-то это действовало успокаивающе — этот звук, этот ритуал, напоминавший Логену тысячу бивачных костров прошлого.
— Неужели это необходимо? — вопросил брат Длинноногий. — Точить, полировать, точить, полировать, утром и вечером! У меня уже голова болит. Причем вы их еще ни разу не пускали в ход! А если, когда они вам наконец понадобятся, вы поймете, что сточили их до основания? — Он засмеялся собственной шутке. — Что вы будете делать?
Луфар даже не озаботился поднять голову.
— Может, вы лучше подумаете о том, как перевести нас через эту чертову долину? А клинки оставите тем, кто знает, чем наточенное лезвие отличается от тупого.
Логен ухмыльнулся. Когда спорят два самых заносчивых человека, каких он встречал в жизни, — на это, пожалуй, стоит посмотреть.
— Ха! — воскликнул Длинноногий. — Покажите мне хоть одного человека, который видит эту разницу, и я охотно соглашусь больше никогда не упоминать о клинках.
Он поднес яблоко ко рту, но не успели его зубы погрузиться в мякоть, как яблоко исчезло из его руки. Движением настолько быстрым, что за ним невозможно было уследить, Луфар нанизал плод на сверкающее острие своей шпаги.
— Эй, отдайте! — крикнул навигатор.
Луфар встал.
— Пожалуйста!
Отработанным резким движением запястья он скинул яблоко с кончика клинка. Однако не успели протянутые руки Длинноногого поймать плод, как Луфар выхватил из ножен короткий клинок. Гибкая сталь расчертила воздух, на миг превратившись в размытое пятно, и навигатору был предоставлен выбор из двух равных половинок, прежде чем обе шлепнулись в грязь.
— Будь проклято ваше бахвальство! — не сдержался он.
— Ну, не все же обладают вашей скромностью, — парировал Луфар.
Логен, посмеиваясь, наблюдал, как Длинноногий топает обратно к дереву и вглядывается в нависающие ветви в поисках другого яблока.
— Ловкий трюк, — пробурчал он, пробираясь сквозь бурьян к тому месту, где сидел Луфар. — Ты ловко управляешься со своими булавками.
Молодой человек скромно пожал плечами.
— Да, мне говорили.
— Хм…
Проткнуть яблоко и проткнуть человека — разные вещи, однако быстрота Луфара удивила Логена. Он посмотрел на меч Ферро, который держал в руках, повертел его, потом вытащил из деревянных ножен. Это было странное оружие: и рукоятка, и клинок слегка изогнуты, клинок на конце шире, чем у эфеса, заточен только с одной стороны и почти без острия. Логен пару раз взмахнул им в воздухе. Странная балансировка — больше похоже на секиру, чем на меч.
— Выглядит непривычно, — заметил Луфар.
Логен провел по лезвию подушечкой большого пальца. Оно было шершавым на ощупь.
— Зато острое.
— А ты свой меч что, никогда не точишь?
Логен нахмурился. Если подумать, то в целом на затачивание разнообразных клинков он потратил, наверное, несколько недель жизни. В походе люди каждый вечер после еды садились и начинали наводить блеск на свое оружие. Сталь скребла по металлу и камню, отражая свет костров; клинки точили, чистили, полировали, закрепляли. Пусть твои волосы засалились, кожа заскорузла от высохшего пота, а одежда кишит вшами, но оружие всегда должно сиять, как молодой месяц.
Он взялся за холодную рукоять и вытащил из ножен меч, который дал ему Байяз. Клинок выглядел тяжелым и неуклюжим по сравнению со шпагами Луфара, да и с мечом Ферро, если на то пошло. Тяжелое серое лезвие почти не блестело. Логен повернул его в руке: одинокая серебряная буква сверкнула возле эфеса. Метка Канедиаса.
— Уж не знаю почему, но его не нужно точить. Поначалу я пытался, но только стер камень.
Длинноногий, подтянувшись, залез на дерево и теперь пробирался по толстому суку к яблоку, висевшему на самом конце ветки.
— Если вы спросите меня, — пропыхтел он, — так эти мечи как две капли воды похожи на своих владельцев. Клинок капитана Луфара — сплошной блеск и великолепие, но ни разу не бывал в сражении. У этой женщины, Малджин, меч острый и странный, так что боязно смотреть на него. А у северянина Девятипалого — тяжелый, прочный, медлительный и простой. Ха! — Он продвинулся по ветке еще немного. — Весьма удачное сравнение! Умение играть словами всегда было одним из многих моих замечательных…
Логен хмыкнул и взметнул над головой меч. Клинок вонзился в дерево там, где сук соединялся со стволом, и почти перерубил ветку — этого хватило, чтобы она оборвалась под весом Длинноногого. Навигатор рухнул на землю, в бурьян.
— Ну как он тебе, достаточно медлительный и простой?
Луфар, уже точивший короткий клинок, разразился бурным хохотом, и Логен присоединился к нему. Смеяться вместе — большой шаг вперед. Вначале смех, затем уважение, затем доверие.
— Дыхание Господне! — вскричал Длинноногий, выбираясь из-под ветки. — Можно человеку хотя бы поесть без помех?
— Отлично заточен, это точно! — смеялся Луфар.
Логен взвесил клинок в руке.
— Этот Канедиас умел делать оружие, ничего не скажешь.
— Изготовление оружия — это то, что делал Канедиас. — Из-под полуразрушенной арки в заросший сад вышел Байяз. — Он ведь был мастер Делатель. Меч у тебя в руках — лишь одно из его многочисленных созданий. Канедиас выковал его для войны, которую он вел против своих братьев.
— Братья! — фыркнул Луфар. — Да, это мне знакомо! Они вечно что-то делят и не могут поделить. Обычно это бывает женщина. — Он в последний раз провел точильным камнем по лезвию. — Впрочем, что касается женщин, я всегда побеждаю.
— Вот как? — Байяз хмыкнул. — Ну, женщина в этом деле действительно участвовала, но не так, как ты думаешь.
Луфар мерзко ухмыльнулся.
— А как еще можно думать о женщинах? Насколько я знаю… Эй! — В плечо Джезаля врезался крупный комок птичьего помета, забрызгав черно-зелеными крапинками его волосы, лицо и только что вычищенные шпаги. — Какого…
Он вскочил и воззрился на верхушку стены, под которой сидел. На гребне примостилась Ферро, она вытирала руку о ветку плюща. На фоне светлого неба трудно было разобрать, но Логену показалось, что он видит ее улыбку.
Но Луфар ничуть не развеселился.
— Ах ты, безумная гребаная сука! — взвыл он, соскребая белую слизь со своей куртки. — Чертовы дикари!
Он гневно прошагал мимо остальных и удалился в полуразрушенную арку. Смех смехом, но об уважении, похоже, думать было рано.
— Эй, розовые! — окликнула спутников Ферро. — Если вас это интересует, всадники уже ускакали.
— В какую сторону? — спросил Байяз.
— На восток, откуда мы пришли. Они очень торопились.
— Ищут нас?
— Откуда мне знать? На них не написано. Но если ищут, то наверняка наткнутся на наш след.
Маг сдвинул брови.
— Тогда тебе лучше спуститься. Нам пора в путь. — Он мгновение помедлил. — И постарайся больше не кидаться дерьмом!
«Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, лично, секретно.
Я более чем обеспокоен известием о том, что вам не хватает и людей, и денег.
Что касается солдат, вы должны обходиться тем, что у вас есть или что вы сможете раздобыть сами. Как вы уже прекрасно знаете, подавляющее большинство наших сил сосредоточено в Инглии. К несчастью, остальные наши силы более чем заняты из-за бунтарских настроений среди крестьян Срединных земель.
Что же касается финансирования, боюсь, мы не можем себе позволить лишние траты. Больше не просите об этом. Советую вам попытаться выжать все возможное из торговцев пряностями, туземцев и кого угодно еще, кто окажется под рукой. Занимайте и обходитесь тем что есть, Глокта. Проявите изобретательность, которая так прославила вас во время Кантийской войны.
Верю, что вы меня не разочаруете.
— Дело продвигается невероятно быстро, наставник, если мне позволено сказать. С тех пор как открыли ворота Верхнего города, количество туземных рабочих утроилось! Ров отрыт ниже уровня моря через весь полуостров и углубляется с каждым днем! Лишь узкие дамбы удерживают морскую воду с обеих сторон, и все сооружение готово к тому, чтобы быть затопленным по вашему приказу!
Виссбрук откинулся на спинку стула со счастливой улыбкой на пухлом лице.
«Можно подумать, все это придумал он сам».
Под ними, в Верхнем городе, начиналось утреннее богослужение. Непривычные для слуха завывания доносились со шпилей Великого храма и плыли над Дагоской, залетая в каждое здание и даже сюда, в аудиенц-зал Цитадели.
«Кадия сзывает свой народ на молитву».
Услышав эти звуки, Вюрмс скривил губы.
— Опять они за свое? Черт подери этих туземцев с их суевериями! Не нужно было отдавать им храм! И черт подери их треклятые песнопения, у меня от них голова болит!
«И это уже их оправдывает».
Глокта усмехнулся.
— Если это доставляет радость Кадии, я смирюсь с вашей головной болью. Нравится вам или нет, туземцы нам нужны, а они любят петь. Постарайтесь привыкнуть, мой вам совет. Или заверните голову в одеяло.
Пока Вюрмс жаловался, Виссбрук сидел, выпрямившись на стуле, и прислушивался к пению.
— А я должен признаться, что нахожу эти звуки умиротворяющими, — сказал он. — К тому же уступки, сделанные наставником, произвели на туземцев благоприятное действие, и мы не можем этого отрицать. С помощью туземцев восстановлена городская стена, обновлены ворота и даже леса уже разобраны. Нам доставили камень для новых парапетов… Но вот здесь, э-э, есть небольшое затруднение. Каменщики отказываются работать, если им не заплатят. Мои солдаты довольствуются четвертью жалованья, и боевой дух у них невысок. Долги — наша главная проблема, наставник.
— Кто бы сомневался! — сердито пробормотал Вюрмс. — Зернохранилища забиты почти до предела, в Нижнем городе за огромные деньги вырыли два новых колодца, но мой кредит полностью истощен. Купцы жаждут моей крови!
«Но, осмелюсь заметить, не так страстно, как все городские купцы жаждут моей».
— Из-за этого шума я не могу показаться им на глаза. Моя репутация в опасности, наставник!
«Словно у меня нет более насущных забот, чем репутация этого болвана!»
— Сколько мы им должны?
Вюрмс нахмурился.
— За продовольствие, воду и все прочее — не меньше сотни тысяч.
«Сто тысяч! Торговцы пряностями любят делать деньги, но ненавидят их тратить. Эйдер не сможет достать и половины этой суммы, даже если захочет».
— А как насчет вас, генерал?
— Жалованье наемникам, деньги на восстановление рва и стены, расходы на приобретение дополнительного оружия, доспехов, боеприпасов… — Виссбрук надул щеки. — В целом будет почти четыреста тысяч марок.
Глокта едва не проглотил собственный язык.
«Полмиллиона? Хватит, чтобы выкупить короля, и еще останется! Сомневаюсь, что Сульт смог бы столько заплатить, даже если бы собирался — а он явно не собирается. Люди погибают из-за долгов, составляющих лишь малую часть подобной суммы».
— Делайте все, что можете. Обещайте все, что найдете нужным. Заверяю вас, деньги уже в пути.
Генерал собирал свои бумаги.
— Я делаю все, что могу, но люди начали сомневаться, что им вообще заплатят.
Вюрмс был более откровенен:
— Нам больше никто не верит. Без денег мы не сможем сделать ничего.
— Ничего, — произнес Секутор.
Иней медленно кивнул. Глокта потер слезящиеся глаза.
— Наставник инквизиции исчезает, не оставив после себя даже мокрого пятна. Поздно вечером он удаляется в свои покои, запирает дверь на замок. Наутро он не отвечает на стук. Дверь взламывают — и находят… «Ничего». Постель смята, но тела в ней нет. Ни малейшего намека на борьбу.
— Ничего, — повторил Секутор.
— Что нам известно? Давуст подозревал, что в городе зреет заговор. Что есть некий предатель, намеревающийся сдать Дагоску гуркам. Он считал, что в заговоре замешан член правящего совета. Кажется вполне вероятным, что наставник сумел раскрыть личность этого человека, и тогда его заставили замолчать.
— Но кто?
«Надо перевернуть вопрос с ног на голову».
— Раз мы сами не можем найти предателя, мы должны заставить его выйти на нас. Если он хочет, чтобы гурки вошли в город, нам нужно лишь настойчиво удерживать их снаружи и ждать. Рано или поздно предатель проявится.
— Рифк, — промямлил Иней.
«Действительно, риск велик, особенно для нового наставника дагосканской инквизиции, но у нас нет выбора».
— Значит, ждем? — спросил Секутор.
— Ждем. И приглядываем за оборонительными сооружениями. А еще пытаемся найти хоть какие-то деньги. У тебя есть наличные, Секутор?
— Было немного. Я отдал их одной девчонке там, в трущобах.
— Хм. Жаль.
— Да не особенно — девчонка трахается как заведенная. Я бы ее всецело рекомендовал, если вы заинтересовались.
Глокта поморщился, ощутив щелчок в коленном суставе.
— Какая трогательная история, Секутор, никогда не знал, что ты романтик. Я бы пропел об этом песнь, если бы не был так стеснен в средствах.
— Я могу поспрашивать. Сколько вам нужно?
— О, не очень много. Скажем, полмиллиона марок.
Практик вскинул одну бровь. Он полез в карман, порылся в нем, вытащил руку и протянул раскрытую ладонь. На ней поблескивало несколько медяков.
— Двенадцать монет, — сказал он. — Двенадцать монет — все, что у меня сейчас есть.
— Двенадцать тысяч — вот все, что у меня сейчас есть, — сказала магистр Эйдер.
«Капля в море».
— Члены моей гильдии нервничают, — продолжала Эйдер, — дела в последнее время идут не очень хорошо, большая часть наших средств вложена в различные предприятия. Наличных денег у меня немного.
«Осмелюсь предположить, что их гораздо больше, чем двенадцать тысяч, но какая разница? Сомневаюсь, что даже у тебя найдется полмиллиона в загашнике. Такой суммы, скорее всего, не наберется во всем городе».
— Ей-богу, можно подумать, что ваши люди меня не любят.
Она фыркнула.
— После того как вы выгнали их из храма? И вооружили туземцев? А теперь еще требуете денег? Надо честно сказать, что вы у них не самая популярная личность.
— Возможно, еще честнее сказать, что они жаждут моей крови?
«Не удивлюсь, если они хотели бы выпустить ее всю, до последней капли».
— Может быть, и так. Но мне кажется, хотя бы сейчас я смогла их убедить, что вы действуете во благо городу. — Магистр взглянула ему прямо в глаза. — Вы ведь действуете во благо?
— Если вы не хотите допустить в город гурков. — «Ведь вы этого не хотите?» — Тем не менее я бы не возражал, если бы денег было побольше.
— Никто бы не возражал, но ведь вы имеете дело с купцами. Они предпочитают делать деньги, а не тратить, даже если трата в их собственных интересах.
Магистр Эйдер тяжело вздохнула, побарабанила ногтями по столу и опустила взгляд на свою руку. На мгновение задумалась, а потом принялась стягивать кольца с пальцев. Сняла все и бросила их в шкатулку, к лежащим там деньгам.
Глокта нахмурился.
— Красивый жест, магистр, но я ни в коем случае не могу…
— Я настаиваю, — проговорила Эйдер, расстегнула свое тяжелое ожерелье и тоже опустила его в шкатулку. — Я достану себе новые украшения после того, как вы спасете город. В любом случае, они не принесут больше пользы, если гурки сорвут их с моего трупа. — Она сняла с запястий тяжелые золотые браслеты, усыпанные зелеными камнями, и отправила их вслед за ожерельем. — Берите мои камни, пока я не передумала. Заблудившийся в пустыне берет воду…
— …у того, кто ее предложит. Кадия сказал мне в точности то же самое.
— Кадия умный человек.
— Это верно. Благодарю вас за вашу щедрость, магистр.
Глокта захлопнул крышку шкатулки.
— Это самое малое, что я могу сделать. — Она поднялась со своего кресла и пошла к двери, с шелестом задевая ковер подошвами сандалий. — До скорой встречи.
— Он настаивает на немедленной встрече.
— Как его зовут, Шикель?
— Мофис. Он банкир.
«Еще один кредитор пришел требовать свои деньги. Рано или поздно мне придется попросту арестовать всю шайку. Это положит конец моему мотовству, но я готов пойти на это, чтобы хотя бы увидеть выражения их лиц».
Глокта безнадежно пожал плечами:
— Впусти его.
Вошел высокий человек лет пятидесяти, настолько худой, что выглядел почти болезненно, со впалыми щеками и ввалившимися глазами. В его движениях была суровая размеренность, во взгляде — уверенное равнодушие.
«Словно прикидывает, сколько серебряных марок стоит то, что он видит. Включая меня самого».
— Мое имя Мофис.
— Да, мне сообщили, но я боюсь, что в настоящее время у нас нет необходимых средств. — «Если не считать Секуторовых двенадцати монет». — Сколько бы ни задолжал город вашему банку, с выплатой придется подождать. Это продлится недолго, уверяю вас. — «Всего лишь до тех пор, пока моря не пересохнут, небо не упадет на землю, а демоны не начнут рыскать по земле».
Мофис улыбнулся.
«Если можно так назвать это лаконичное, точно отмеренное и начисто лишенное радости искривление рта».
— Вы неверно меня поняли, наставник Глокта. Я пришел не для того, чтобы взыскивать долги. На протяжении семи лет я имею честь являться главным представителем банкирского дома «Валинт и Балк» в Дагоске.
Глокта помолчал, затем заговорил, стараясь небрежно выговаривать слова:
— «Валинт и Балк», говорите? Ваш банк финансировал гильдию торговцев шелком, если не ошибаюсь?
— У нас действительно были некоторые дела с этой гильдией до ее прискорбного падения.
«Еще бы! Вы фактически владели ею со всеми потрохами».
— Но с другой стороны, мы вели дела со многими гильдиями, компаниями, банками и частными лицами, значительными и не очень. Сегодня я собираюсь завязать деловые отношения с вами.
— Деловые отношения какого рода?
Мофис повернулся к двери и щелкнул пальцами. На пороге появились два крепких туземца, отдувавшихся и потевших под тяжестью огромного сундука. Это был ящик из полированного черного дерева, окованный светлыми стальными полосами, с большим тяжелым замком. Туземцы осторожно поставили его на ковер, вытерли пот со лбов и, топая ногами, удалились восвояси под взглядом нахмурившегося Глокты.
«Что это может значить?»
Мофис вытащил из кармана ключ, повернул его в замке, взялся обеими руками за крышку сундука и поднял ее. Аккуратным и точным движением он отошел в сторону, давая Глокте взглянуть на содержимое.
— Сто пятьдесят тысяч марок серебром.
Глокта моргнул.
«И вот они».
Монеты вспыхивали и сверкали на вечернем солнце. Плоские круглые серебряные монеты по пять марок. Не звенящая груда, как в сокровищнице какого-нибудь варварского царька, но аккуратные ровные столбики, удерживаемые на месте деревянными шпонками.
«Такие же аккуратные и ровные, как сам Мофис».
Двое носильщиков уже снова пыхтели на пороге, втаскивая второй сундук — чуть меньшего размера, чем первый. Они поставили его на пол и вышли, даже не взглянув на огромное богатство, сверкавшее перед их глазами.
Мофис открыл второй сундук тем же ключом, откинул крышку и отступил в сторону.
— Триста пятьдесят тысяч марок золотом.
Глокта осознавал, что стоит с открытым ртом, но не мог закрыть его. Яркие, чистые, золотые, сияющие желтым светом монеты. Казалось, что от сокровища исходит тепло, как от костра. Оно притягивало Глокту, манило, тащило вперед. Он сделал нерешительный шаг, прежде чем сумел остановить себя. Большие золотые монеты по пятьдесят марок. Ровные, аккуратные ряды, как и прежде.
«Большинство людей за всю свою жизнь ни разу не видели и одной такой монеты. И лишь воистину немногим доводилось видеть их в таком количестве».
Мофис засунул руку во внутренний карман и вытащил оттуда плоский кожаный сверток. Осторожно положил его на стол и развернул — один, два, три раза.
— Половина миллиона марок в ограненных камнях.
Они лежали перед ним на мягкой черной коже, расстеленной на жесткой коричневой крышке стола, сверкая всеми цветами в последних лучах солнца. Этих разноцветных блестящих камней набралось бы здесь две больших пригоршни. Глокта воззрился на них, онемев, посасывая беззубые десны.
«Драгоценности магистра Эйдер рядом с этим кажутся смешной безделушкой».
— Мне поручено предоставить вам, Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, ссуду размером в один миллион марок. — Мофис развернул лист плотной бумаги. — Вам следует расписаться здесь.
Глокта переводил взгляд с одного сундука на другой и обратно. Его левый глаз дергался.
— Но почему?
— Чтобы удостоверить факт получения денег.
Глокта чуть не рассмеялся в голос.
— Да не это! Почему вы даете мне деньги? — Он судорожно махнул рукой, указывая на лежавшие перед ним сокровища. — Почему все это?
— По-видимому, мои наниматели разделяют вашу озабоченность тем, чтобы Дагоска не попала в руки гурков. Большего я не могу вам сказать.
— Не можете или не скажете?
— Не могу. Не скажу.
Глокта, насупившись, оглядел драгоценности, серебро и золото. В ноге пульсировала тупая боль.
«Все, о чем я мечтал, и еще гораздо больше. Однако банки не раздают деньги просто так».
— Если это заем, каковы проценты?
Мофис вновь сверкнул своей ледяной улыбкой.
— Мои наниматели предлагают считать это пожертвованием на оборону города. Впрочем, есть одно условие.
— Какое же?
— Может случиться так, что в будущем представитель банкирского дома «Валинт и Балк» придет к вам с просьбой… об услуге. Мои наниматели от всей души надеются, что, когда этот момент наступит — если он действительно наступит, — вы не разочаруете их.
«Услуга стоимостью в миллион марок? К тому же я отдаю себя во власть весьма подозрительной организации. Организации, чьих мотивов я даже отдаленно не понимаю. Организации, против которой я недавно собирался начать расследование по подозрению в государственной измене. Но есть ли у меня выбор? Без денег город будет потерян, а со мной будет покончено. Я хотел чуда — и вот оно, пожалуйста, сверкает передо мной. Заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит…»
Мофис через стол подвинул к нему документ. Несколько абзацев ровных строчек — и место для подписи.
«Для моей подписи. Не так уж отличается от листа с признанием заключенного. Заключенные всегда подписывают свои признания. Им это предлагают лишь тогда, когда у них нет другого выбора».
Глокта протянул руку за пером, окунул его в чернила и вписал свое имя в оставленный пробел.
— На этом наше дело можно считать законченным. — Мофис плавными и точными движениями скатал документ в трубку и бережно сунул во внутренний карман. — Мы с моими коллегами покидаем Дагоску сегодня вечером.
«Жертвуют на дело огромную кучу денег, а уверенности в успехе этого дела маловато».
— «Валинт и Балк» закрывают свое здешнее отделение, но, возможно, мы с вами встретимся в Адуе, когда эта прискорбная ситуация с гурками разрешится. — Банкир еще раз улыбнулся своей искусственной улыбкой. — Не тратьте все разом.
Он развернулся на каблуках и вышел, оставив Глокту наедине с нежданно свалившимся на него колоссальным богатством.
Инквизитор, тяжело дыша, подковылял к сундукам и уставился на них. Столько денег — в этом есть нечто непристойное. Отталкивающее. Почти пугающее. Он захлопнул обе крышки и трясущимися руками закрыл сундуки на ключ, сунув ключ во внутренний карман. Провел кончиками пальцев по металлическим полосам, которыми были обиты сундуки. Его ладони были скользкими от пота.
«Я богат».
Он взял двумя пальцами прозрачный отшлифованный камень размером с желудь и поднес его к окну. В многочисленных гранях переливался тусклый свет, тысячи сверкающих огненных искр — голубых, зеленых, красных, белых. Глокта мало понимал в драгоценных камнях, но не сомневался, что это бриллиант.
«Я очень-очень богат».
Он взглянул на остальные камни, поблескивавшие на подложенном куске кожи. Они были разного размера — и небольшие, и крупные. Некоторые даже больше того, что он держал в руке.
«Я бесконечно, сказочно богат! Сколько всего можно сделать с таким количеством денег! Какую власть это дает! Возможно, с этой суммой я сумею спасти город. Сумею еще надежнее укрепить стены, запасти больше провизии, купить снаряжение, заплатить наемникам… А потом — гурки в смятении отброшены от Дагоски! Император Гуркхула усмирен! Кто бы мог подумать? Занд дан Глокта опять стал героем!»
Погрузившись в глубокое раздумье, он кончиком пальца катал маленькие сияющие камушки по лоскуту кожи.
«Но если я внезапно начну много тратить, это вызовет вопросы. Моя преданная помощница, практик Витари, непременно проявит любопытство, а вслед за ней начнет проявлять любопытство и мой высокопоставленный хозяин — архилектор. Ведь еще вчера я просил денег, а сегодня швыряюсь ими, словно они жгут мне пальцы? „Я был вынужден взять ссуду, ваше преосвященство“. — „Вот как? И сколько же?“ — „Всего-навсего миллион марок“. — „Что вы говорите? И кто же одолжил вам такую сумму?“ — „Наши старые друзья из банкирского дома „Валинт и Балк“, ваше преосвященство, в обмен на услугу. Они не уточнили, какую именно услугу, но они могут потребовать ее в любой момент. Разумеется, моя преданность вам по-прежнему неизменна, ведь вы не сомневаетесь в ней? А это всего лишь небольшое состояние, всего лишь драгоценности…“ Тело обнаружат в порту…»
Он отстраненно водил рукой по холодным, твердым, блестящим камням, и они приятно щекотали его пальцы.
«Приятно, но опасно. Я должен действовать осторожно. Очень осторожно…»
До края мира лежит долгий путь, в этом не было сомнений. Долгий, унылый, тревожный путь. Вид трупов на равнине встревожил всех, а известие о рыщущих рядом всадниках подлило масла в огонь. Тяготы путешествия отнюдь не уменьшились. Джезаль по-прежнему был вечно голоден, все время мерз, насквозь промокал под дождем и, вероятно, до конца своих дней был обречен терпеть мозоли от седла. Каждую ночь он укладывался на жесткую землю, засыпал и видел сны о доме — лишь для того, чтобы серым утром проснуться еще более усталым и больным, чем засыпал. Его кожа загрубела, обветрилась и саднила от грязи, и он был вынужден признать, что теперь от него пахнет так же мерзко, как от остальных. Одно это могло бы свести с ума цивилизованного человека, но теперь ко всем неприятностям добавилось и постоянное, изматывающее ощущение опасности.
Окружающий пейзаж лишь усугублял переживания Джезаля. Чтобы оторваться от преследователей, Байяз несколько дней назад приказал отойти в сторону от реки. Теперь древняя дорога, извиваясь, пересекала глубокие шрамы в теле равнины, бежала по скалистым ущельям и сумрачным теснинам, вдоль бормочущих ручьев в темных оврагах.
Джезаль постепенно начал вспоминать бесконечную, невыносимо плоскую равнину почти с сожалением. По крайней мере, там не нужно было глядеть на каждую скалу, куст или овраг, гадая, не затаилась ли там толпа кровожадных врагов. Он изгрыз ногти почти до мяса, каждый звук заставлял его вздрагивать, хвататься за шпаги и резко поворачиваться в седле, выискивая взглядом убийц, вместо которых из кустов вспархивала какая-нибудь пташка. Это был не страх, разумеется; Джезаль дан Луфар, говорил он себе, смеется в лицо опасностям, он готов ко всему — и к засадам, и к битвам, и к бешеной погоне. Но это бесконечное ожидание, бессмысленное напряжение, беспощадно медленное течение минут он едва мог вынести.
Было бы легче, если бы рядом находился кто-то, с кем можно разделить свое беспокойство. Но в отношениях спутников мага почти ничего не менялось. Повозка катилась вдаль по разбитой старой дороге, а на ней все так же сидел Ки, угрюмый и молчаливый. Байяз постоянно молчал, если не считать его неожиданных лекций о качествах, необходимых для великого вождя и, очевидно, отсутствующих у Джезаля. Длинноногий все время держался впереди, разведывая маршрут, и появлялся раз в два дня, чтобы рассказать, как искусно он справляется с делом. Ферро мрачно смотрела по сторонам, словно ее окружали враги (особенно презрительно она глядела на Джезаля, как ему иногда казалось), и не отнимала руки от эфеса меча. Она редко открывала рот, обращалась исключительно к Девятипалому, да и то лишь для того, чтобы буркнуть что-либо насчет засады, или как лучше скрыть следы, или о возможных преследователях.
Сам северянин представлял собой своего рода загадку. Когда Джезаль впервые увидел его, глазеющего с раскрытым ртом на ворота Агрионта, Логен показался ему хуже животного. Однако здесь, в диких землях, правила поменялись. Тут нельзя было отвернуться от того, кто тебе не нравится, а потом всеми силами избегать, публично унижать и оскорблять его за спиной. Здесь ты был накрепко привязан к своим спутникам, и в такой связке Джезаль понемногу начинал понимать, что Девятипалый, в конце концов, обычный человек. Хотя, без сомнения, человек дикий, разбойничьего вида и ужасно безобразный. Если говорить об интеллекте и культуре, он в подметки не годился последнему крестьянину на полях Союза, однако Джезаль должен был признать: из всей компании северянин казался ему наименее неприятным. В дикаре не было напыщенности Байяза, настороженности Ки, хвастливости Длинноногого или элементарной злобности Ферро. Джезаль не считал зазорным спросить у фермера о видах на урожай или побеседовать с кузнецом об изготовлении доспехов, каким бы грязным, уродливым и низкорожденным ни был его собеседник. Так почему бы не обсудить с закоренелым убийцей вопрос, касающийся насилия?
— Насколько я понимаю, тебе приходилось водить людей в битву? — осторожно начал Джезаль.
Северянин обратил на него ленивый взгляд темных глаз.
— Да, и не раз.
— И принимать участие в поединках?
— Конечно. — Логен поскреб рваные шрамы на заросшей щеке. — Я так выгляжу не оттого, что у меня тряслись руки, когда я брился.
— Если бы твои руки так тряслись, ты наверняка предпочел бы отрастить бороду.
Девятипалый расхохотался.
Джезаль почти привык к этому зрелищу. Разумеется, выглядел северянин по-прежнему отвратительно, но теперь казался больше похожим на добродушную обезьяну, чем маньяка-убийцу.
— И то верно, — отозвался он.
Джезаль немного поразмыслил. Ему не хотелось показывать свою слабость, но, с другой стороны, откровенностью нередко можно завоевать доверие простых людей. Если это действует даже на собак, почему бы не попробовать с северянином? Он отважился признаться:
— Сам-то я еще никогда не участвовал в настоящей битве.
— Да что ты?
— Правда. Мои друзья сейчас в Инглии, сражаются с Бетодом и его дикарями.
Девятипалый отвел взгляд.
— То есть… я хотел сказать, они сражаются с Бетодом, — поправился Джезаль. — Я был бы вместе с ними, если бы Байяз не попросил меня присоединиться к этому… предприятию.
— Что ж, тем хуже для них и лучше для нас.
Джезаль вскинул на него глаза. Если бы эти слова прозвучали из уст более утонченного собеседника, можно было бы принять их за сарказм.
— Конечно, эту войну начал Бетод. Гнуснейшее деяние, ничем не спровоцированное нападение.
— Не стану спорить. У Бетода талант затевать войны. Если он что-то умеет лучше, так это их заканчивать.
Джезаль засмеялся.
— Ты ведь не хочешь сказать, что он разобьет Союз?
— Он побеждал и при худших условиях. Впрочем, тебе лучше знать. Опыта у тебя побольше.
Смех застрял в горле Джезаля. На сей раз он почти не сомневался, что северянин иронизирует, и это заставило его на минуту задуматься. Неужели под этой искореженной шрамами, заскорузлой маской скрывалась мысль: «Ну что за дурак?» Или Байяз прав и Джезалю есть чему поучиться у северянина? Был только один способ это выяснить.
— На что похоже сражение? — спросил он.
— Сражения — как люди. Не бывает двух одинаковых.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну вот представь: просыпаешься ты среди ночи, слышишь грохот, крики; выбираешься из палатки на снег, придерживая штаны, и видишь, что вокруг люди убивают друг друга. При лунном свете ни черта не видно, непонятно, кто тут друг, кто враг, никакого оружия под рукой…
— Затруднительная ситуация, — произнес Джезаль.
— Точно. Или еще представь: ты ползешь по грязи между чужих топочущих сапог, пытаешься убраться подальше, но не знаешь куда. У тебя в спине торчит стрела, задница разрублена мечом, ты визжишь как свинья и ждешь, что тебя вот-вот проткнут копьем, а ты этого копья даже не увидишь.
— Неприятно, — отозвался Джезаль.
— Еще бы. Или представь вот что: вокруг тебя круг из щитов, шагов десять в поперечнике. Люди держат эти щиты и орут во всю глотку. А внутри только ты и еще один человек, и он славится тем, что на всем Севере нет никого крепче него, и только один из вас может выйти из круга живым.
— Хмм, — протянул Джезаль.
— Вот именно. Ну как, тебе нравится что-нибудь из этого?
Джезалю ничего не нравилось.
Девятипалый улыбнулся:
— Я так и думал. И знаешь что? Если честно, мне тоже. Я побывал в самых разных сражениях, больших драках и мелких стычках. Большинство из них начиналось в полной неразберихе, и все они заканчивались полной неразберихой. И каждый раз наступал такой момент, когда я был готов наложить в штаны.
— Ты?
Северянин засмеялся.
— Бесстрашие — это похвальба для дураков. Не знают страха только мертвецы — или, может быть, те, кто скоро станет мертвецом. Страх учит тебя быть осторожным, уважать противника и во время ссоры держаться подальше от острых предметов. Все это очень полезно, поверь мне. Страх поможет тебе выйти живым из переделки, а это лучшее, на что можно надеяться в любой драке. Если человек на что-то годен, он испытывает страх. Важно, какую пользу ты извлечешь из этого страха.
— То есть ты советуешь бояться?
— Я советую найти себе хорошую женщину и держаться подальше от всех этих чертовых разборок. И я очень жалею, что никто не сказал мне этого двадцать лет назад. — Логен искоса поглядел на Джезаля. — Но если ты, скажем, застрял где-то посреди огромной равнины на краю земли и тебе никуда оттуда не деться, то есть три правила, о которых надо помнить в драке. Во-первых, изо всех сил старайся показать, что ты трус, слабак и дурак. Молчание — лучшее оружие воина, как говорится в пословице. Сердитые взгляды и злые слова еще не выиграли ни одной битвы, зато кое-какие проиграли.
— Притвориться дураком? Понимаю…
Джезаль всю свою жизнь старался выглядеть самым умным, самым сильным, самым благородным. Эта идея была для него совершенно новой — согласиться добровольно принижать себя.
— Во-вторых, никогда не относись к противнику легкомысленно, каким бы олухом он тебе ни казался. Смотри на любого человека так, будто он вдвое умнее, сильнее и быстрее тебя, и тогда тебя будут ждать только приятные сюрпризы. Ты не заплатишь дорого за уважение, но ничто не убивает человека быстрее, чем самоуверенность.
— Нельзя недооценивать противника. Мудрая предосторожность.
Джезаль начал понимать, что недооценивал этого северянина. Тот и наполовину не был таким идиотом, каким казался.
— И третье. Присматривайся к противнику, слушай советы, если тебе их дают, но, как только поймешь, что нужно делать, держись твердо и не позволяй сбить тебя с толку. Когда придет время действовать, бей без оглядки. «Промедление — корень всех бед», — частенько говаривал мой отец, а я повидал немало бед на своем веку, можешь поверить.
— Без оглядки, — пробормотал Джезаль, медленно кивая. — Разумеется.
Девятипалый надул свои покрытые шрамами щеки.
— Конечно, ты будешь смотреть и думать сам, но запомни мои слова — и ты уже наполовину готов побить любого.
— Наполовину? А другая половина?
Северянин пожал плечами.
— Удача.
— Мне это не нравится, — проворчала Ферро, хмуро оглядывая крутые склоны ущелья.
Джезаль подумал: есть ли в мире хоть что-нибудь, что ей нравится?
— Ты думаешь, нас преследуют? — спросил Байяз. — Ты кого-нибудь видишь?
— Как я могу кого-нибудь видеть, если мы в самом низу? Это мне и не нравится!
— Хорошее место для засады, — пробормотал Девятипалый.
Джезаль нервно огляделся. Обвалившиеся каменные глыбы, кусты, низкорослые деревца — полно мест, где можно укрыться.
— Ну, этот маршрут выбрал Длинноногий, — буркнул Байяз. — Нет смысла нанимать уборщика, если ты собираешься драить сортиры самостоятельно. Кстати, куда, черт возьми, подевался этот проклятый навигатор? Вечно его нет рядом, когда он нужен! Появляется только для того, чтобы жрать и хвастаться часами. Если бы вы знали, сколько я заплатил этому мошеннику…
— Проклятье! — Девятипалый придержал коня и неуклюже слез с седла.
Поперек ущелья лежал упавший ствол дерева с потрескавшейся серой корой, преграждая им путь.
— Мне это не нравится! — Ферро скинула лук со своего плеча.
— Мне тоже, — проворчал Девятипалый, делая шаг к упавшему дереву. — Но надо смотреть правде…
— Довольно!
Голос прогремел, отдаваясь эхом взад и вперед по всему ущелью, дерзкий и самоуверенный. Ки натянул вожжи, резко останавливая повозку. Джезаль с бешено бьющимся сердцем обвел взглядом края ущелья. Теперь он увидел говорившего: крупный мужчина, облаченный в старинные кожаные доспехи, небрежно сидел на краю обрыва, свесив одну ногу вниз. Его длинные волосы слегка колыхались на ветру. Он казался любезным и дружелюбным, насколько мог видеть Джезаль с такого расстояния; на лице его играла широкая улыбка.
— Меня зовут Финниус, я смиренный слуга императора Кабриана!
— Кабриана? — крикнул Байяз. — Я слышал, что он потерял рассудок!
— Некоторые его идеи довольно необычны, — пожал плечами Финниус, — но он всегда хорошо заботился о нас. Позвольте, я объясню вам ваше положение. Вы окружены!
Из-за упавшего ствола выступил грозного вида человек с коротким мечом и щитом. За ним появились еще двое, потом трое — они выбирались из-за каменных глыб и кустов, все с серьезными лицами и серьезным оружием. Джезаль облизнул губы. Конечно, можно было бы смеяться в лицо опасности, но дело оборачивалось совсем не смешно. Он глянул через плечо: из-за скал, мимо которых они прошли несколько минут назад, появлялись новые люди, перегораживая ущелье с той стороны.
Девятипалый скрестил руки на груди.
— Хоть бы раз у меня получилось захватить кого-нибудь врасплох, — пробормотал он.
— Там наверху еще парочка людей! — прокричал Финниус. — Они метко стреляют, и оружие у них наготове. — (Джезаль уже видел на фоне бледного неба силуэты стрелков и изогнутые очертания луков.) — Так что сами видите, дальше по этой дороге вы не пройдете!
Байяз развел руками:
— Может быть, мы как-нибудь договоримся? Вам стоит только назвать свою цену, и…
— Нам не нужны деньги, старик, и ты сильно обидел меня этим предложением! Мы солдаты, а не грабители! Мне приказано разыскать кое-каких людей — людей, блуждающих в глуши, вдали от наезженных дорог. Лысый старикан, при нем болезненный парнишка, да еще надутый болван из Союза, шлюха с изрезанным лицом и горилла-северянин! Вам, случаем, не попадались такие?
— Если шлюха — это я, — прокричал Девятипалый, — кто тогда северянин?
Джезаль сморщился. Не надо шуток. Только не надо шуток. Однако Финниус лишь расхохотался.
— Мне не сказали, что ты шутник. Будем считать, нам повезло — по крайней мере до тех пор, пока мы тебя не прикончим. А где еще один? Где навигатор?
— Понятия не имею, — буркнул Байяз. — А жаль! Если кого-то и стоит прикончить, так это его.
— Не огорчайся, мы с ним еще встретимся. — Финниус весело рассмеялся, а его люди ухмыльнулись, теребя свои луки. — Итак, если вы любезно отдадите ваше оружие вот этим парням, мы успеем связать вас и вернуться в Дармиум еще до ночи.
— А что будет, когда мы придем туда?
Финниус беззаботно пожал плечами.
— Это меня не касается. Я не задаю вопросов императору, а вы не задавайте вопросов мне. Тогда никого из нас не освежуют заживо. Ты понял, о чем я, старикан?
— Трудно не понять. Но я боюсь, что Дармиум нам совсем не по пути.
— У тебя что, с головой не в порядке? — воскликнул Финниус.
Один из воинов шагнул вперед и схватил лошадь Байяза за уздечку.
— Ну хватит! — прорычал он.
Джезаль снова ощутил то жуткое чувство в животе. Воздух вокруг плеч Байяза задрожал, словно над раскаленным горном. Воин нахмурился и открыл рот, чтобы заговорить. Но его лицо вдруг стало плоским, а потом голова взорвалась — и он исчез, как будто невидимый гигантский палец щелчком отбросил его в сторону. Не успел даже вскрикнуть.
То же самое произошло с теми, кто стоял за его спиной. Четыре искалеченных тела, обломки серого древесного ствола и огромная масса земли вперемешку с обломками скал сорвались с места, взлетели в воздух и разбились о стену ущелья в сотне шагов отсюда с таким звуком, словно обрушился дом.
Джезаль разинул рот и застыл на месте. Все это произошло в одно кошмарное мгновение. Секунду назад пять человек стояли перед ним, а в следующий миг они превратились в груду растерзанного мяса посреди оседающих обломков. Где-то за спиной Джезаль услышал гудение тетивы. Раздался вопль, и вниз с края ущелья рухнуло тело, ударилось об отвесную скалу и шлепнулось, как тряпка, лицом в ручей.
— Вперед! — вскричал Байяз, но Джезаль так и сидел в седле, разинув рот.
Воздух вокруг мага по-прежнему дрожал, и эта дрожь усиливалась. Скалы за его спиной расплывались и рябили, словно камни на дне ручья. Старик нахмурился и посмотрел на свои руки.
— Нет… — пробормотал он, поворачивая ладони перед собой. Устилавшие землю бурые листья поднялись в воздух, кружась и трепеща, как от ветра.
— Нет, — сказал Байяз, широко раскрывая глаза.
Все его тело затряслось. Джезаль ахнул, когда разбросанные камни оторвались от земли и вне всякой разумной логики взлетели вверх. От кустов с резкими щелчками отламывались ветки, пучки травы отрывались от скал. Куртка Джезаля хлопала и шуршала, вздымаемая вверх какой-то невидимой силой.
— Нет! — вскричал Байяз, и его плечи сгорбились, стиснутые внезапной судорогой.
Дерево, стоявшее поодаль, с оглушительным треском раскололось надвое, и ливень щепок взвился в воздух. Кто-то что-то кричал, но Джезаль ничего не слышал. Его лошадь сдала назад, и у него не хватило ловкости удержаться. Он упал, ударившись спиной о землю, а все ущелье мерцало, дрожало, вибрировало вокруг него.
Голова Байяза резко откинулась назад, одна рука простерлась вверх, хватая воздух скрюченными пальцами. Камень величиной с человеческую голову пролетел мимо лица Джезаля и разбился вдребезги о валун. Воздух наполнился ураганом из мусора, мимо летели куски дерева, каменные осколки, комки почвы, обломки предметов. У Джезаля звенело в ушах от ужасающего грохота, дребезга, воя. Он бросился на живот, накрыл руками голову и крепко зажмурил глаза.
Он вспомнил своих друзей — Веста, Челенгорма, Каспу, даже лейтенанта Бринта. Он вспомнил свою семью и дом, отца и братьев. Он вспомнил Арди. Если он доживет до новой встречи с ними, он станет другим, он станет лучше. Он беззвучно поклялся в этом самому себе дрожащими губами, когда противоестественный ветер раздирал ущелье на части. Он больше не будет таким самовлюбленным, тщеславным, ленивым. Он станет хорошим другом и хорошим сыном — если только выживет. Если только выживет. Если только…
Он услышал свое испуганное дыхание — быстрые, судорожные вдохи и выдохи — и гул крови в ушах… Шум стих.
Джезаль открыл глаза. Убрал руки от головы, и с них посыпался дождь из мелких осколков и земли. В ущелье кружились оседающие на землю листья, стеной стояла удушливая пыль. Поодаль Джезаль увидел Девятипалого, по его грязному лицу текла красная струйка крови из пореза на лбу. Северянин медленно отступал в сторону. В его руке был обнаженный меч. Лицом к нему стоял один из тех, кто перегородил ущелье у них за спиной, — высокий, с копной рыжих волос. Логен и этот воин кружили друг напротив друга. Джезаль глядел на них, стоя на коленях. У него мелькнула мысль, что он должен вмешаться, однако он не имел представления, как это сделать.
Рыжеволосый внезапно прыгнул вперед и взметнул над головой меч. Он действовал быстро, но Девятипалый был быстрее. Северянин отступил в сторону, пропустив свистящий клинок в паре дюймов от своего лица, и затем полоснул противника по животу. Рыжеволосый охнул и сделал пару спотыкающихся шагов. Тяжелый меч Девятипалого с глухим треском врубился ему в затылок. Рыжеволосый воин запнулся и рухнул лицом вперед; кровь, пузырясь, хлынула из разверстой раны в черепе. Джезаль смотрел, как она растекается возле трупа, медленно просачиваясь сквозь пыль. Широкая темная лужа понемногу впитывалась в грязь и рассыпанную почву на дне ущелья. Никаких трех касаний. Никаких двух побед.
Потом он услышал какое-то шарканье и пыхтение, поднял голову и увидел, что Девятипалый уже крепко сцепился с другим воином, здоровенным верзилой. Оба рычали и рвали друг друга, стараясь завладеть ножом. Джезаль смотрел на них, выпучив глаза. Когда это успело произойти?
— Коли его! — крикнул Девятипалый, силясь разорвать захват противника. — Коли, мать твою!
Джезаль стоял на коленях, уставившись на них снизу вверх. Одна его рука вцепилась в рукоять длинной шпаги, как в последний пучок травы на краю обрыва, другая безвольно болталась.
Раздался тихий тупой удар. Здоровяк крякнул. Из его бока торчала стрела. Еще удар. Вторая стрела. Тут же появилась и третья, вплотную к двум другим. Здоровяк медленно выскользнул из объятий Девятипалого и опустился на колени, кашляя и стеная. Он пополз в сторону Джезаля, потом медленно откинулся назад, скривившись и издав странный хнычущий звук. Потом он распластался на дороге; три стрелы торчали из его тела, как камыши на озерной отмели. Он затих.
— Что там с этим ублюдком Финниусом?
— Ушел.
— Он приведет других!
— Я могла разобраться либо с ним, либо вот с этим.
— Этот был мой!
— Ну конечно. Если бы ты продержал его еще год, Луфар наконец-то догадался бы вытащить меч.
Странные слова, не имеющие к нему никакого отношения. Джезаль, пошатываясь, медленно поднялся на ноги. Во рту у него пересохло, колени подгибались, в ушах звенело. Байяз лежал на спине посреди дороги в нескольких шагах от него, рядом стоял на коленях ученик. Один глаз волшебника был закрыт, второй слегка приоткрыт, веко подергивалось, открывая узкую полоску белка.
— Ты уже можешь ее отпустить.
Джезаль взглянул вниз: его рука по-прежнему сжимала рукоять шпаги, так что побелели костяшки. Он приказал своим пальцам разжаться, и они медленно повиновались, где-то там, вдалеке. Ладонь болела от усилия. Джезаль ощутил на плече тяжелую руку.
— Ты в порядке? — Голос Девятипалого.
— А?
— Тебя ранило?
Джезаль осмотрел себя, глупо повертел ладони перед глазами. Много грязи, но крови нет.
— Кажется, нет.
— Это хорошо. Лошади сбежали. И кто их будет винить? Если бы у меня были четыре ноги, я бы сейчас уже проскакал полпути к морю.
— Что?
— Почему бы тебе не поймать их?
— А кто назначил тебя командиром?
Девятипалый слегка сдвинул тяжелые брови. Джезаль внезапно осознал, что они стоят очень близко друг к другу и ладонь северянина по-прежнему лежит на его плече. Она просто спокойно лежала там, но он ощущал через куртку ее мощь, и было ясно, что у северянина хватит сил, чтобы оторвать Джезалю руку. Черт побери этот болтливый язык, вечно из-за него влипаешь в переделки! Джезаль ожидал по меньшей мере удара в лицо, если не пролома в черепе, но Девятипалый только задумчиво поджал губы и сказал:
— Мы с тобой очень разные, ты и я. Не похожи по всем статьям. Я вижу, ты не особенно уважаешь таких, как я, или именно меня, и я тебя в этом не виню. Мертвые знают, у меня есть свои недостатки, и я об этом знаю. Ты считаешь себя умником, а меня глупцом — как знать, может быть, ты прав. Наверняка есть целая куча вещей, про которые ты знаешь больше меня. Но когда дело доходит до драки — прости, но мало у кого в этом деле больше опыта, чем у меня. Не в обиду будет сказано, мы оба знаем, что ты не таков. Никто не назначал меня командиром, просто кто-то должен за это взяться. — Он подступил еще ближе и огромной лапищей сжал плечо Джезаля, почти как отец, подбадривая и угрожая одновременно. — Что-то не так?
Джезаль немного поразмыслил. Он был не в лучшей форме, и события последних нескольких минут наглядно продемонстрировали, насколько. Опустив глаза, он взглянул на человека, которого Девятипалый только что убил, на зияющую дыру в его затылке. Возможно, именно сейчас лучше просто сделать то, что ему говорят.
— Да нет, все в порядке, — ответил Джезаль.
— Ну и отлично! — Девятипалый ухмыльнулся, хлопнул его по плечу и отпустил. — Лошадей все-таки надо поймать, и сдается мне, эта работа как раз для тебя.
Джезаль кивнул и, спотыкаясь, побрел их искать.
Творилось что-то странное, без сомнений. Полковник Глокта попытался пошевелить конечностями, но оказалось, что он не может двигаться. Ослепительное солнце светило ему прямо в глаза.
— Мы разбили гурков? — спросил он.
— Ну разумеется, — ответил хаддиш Кадия, появившийся в поле зрения Глокты. — С Божьей помощью мы предали их мечу. Перерезали как баранов!
Старый туземец держал в руке и поедал оторванную человеческую кисть. Он уже покончил с парочкой пальцев.
Глокта поднял руку, но на месте кисти у него оказался лишь кровавый обрубок, обгрызенный около запястья.
— Готов поклясться, — пробормотал полковник, — что вы едите мою руку!
Кадия расплылся в улыбке.
— И она просто восхитительна! От души вас поздравляю.
— Совершенно восхитительна, — пробормотал генерал Виссбрук, забирая кисть у Кадии и сдирая с нее зубами лоскут плоти. — Должно быть, все дело в том, что в молодости вы занимались фехтованием.
Его пухлое улыбающееся лицо было перемазано кровью.
— Да, конечно, дело в фехтовании, — сказал Глокта. — Я рад, что вам нравится.
Тем не менее все это казалось ему немного странным.
— Нравится, нравится! — воскликнул Вюрмс. Обеими руками он держал обглоданную ступню Глокты, словно ломтик дыни, изящно отщипывая зубами по кусочку. — Мы в восторге, все четверо! На вкус как жареная свинина!
— Как пикантный сыр! — крикнул Виссбрук.
— Как сладкий мед! — проворковал Кадия, посыпая солью живот Глокты.
— Как сладкий банковский счет, — промурлыкал голос магистра Эйдер откуда-то снизу.
Глокта привстал, опершись на локоть.
— Эй, что это вы там делаете?
Она подняла голову и улыбнулась ему.
— Вы взяли мои кольца. Самое малое, что вы можете сделать, это дать мне что-нибудь взамен.
Ее зубы, как крошечные кинжалы, глубоко погрузились в его правую голень, отделив аккуратный кусочек мяса. Она принялась жадно слизывать хлынувшую из раны кровь.
Полковник Глокта поднял брови.
— Вы, разумеется, правы. Совершенно правы.
На самом деле это было совсем не так больно, как можно было ожидать, но эта поза истощила его силы. Он снова упал на песок и остался лежать, глядя в голубое небо.
— Все вы совершенно правы.
Магистр уже добралась до его ляжки.
— Ой, — хихикнул полковник, — щекотно!
Какое наслаждение быть съеденным этой прекрасной женщиной!.
— Немного левее, — пробормотал он, закрывая глаза, — чуть-чуть левее…
Мучительно дернувшись, Глокта сел на кровати. Его спина изогнулась, как туго натянутый лук, левая нога дрожала под влажным одеялом, острая судорога завязывала узлами высохшие мышцы. Он прикусил оставшимися зубами губу, чтобы не завопить. Его дыхание шумно и тяжело вырывалось через нос, лицо исказилось от отчаянного усилия справиться с болью.
Когда ему уже казалось, что нога вот-вот разорвется на части, мускулы внезапно расслабились, и Глокта рухнул назад в сырую постель. Он лежал, тяжело дыша.
«Черт бы подрал эти гребаные сны!»
Каждая клетка его тела болела, все члены ослабли, дрожали и истекали холодным потом. Он нахмурился, глядя в темноту. Комнату наполнял странный звук — какой-то шелест или шорох.
«Что это?»
Медленно, осторожно он перевернулся на живот и слез с кровати, проковылял к окну и выглянул наружу.
Город за пределами его комнаты как будто исчез. С небес спустилась серая завеса, отрезав его от остального мира.
«Дождь».
Дождь барабанил по подоконнику, крупные капли разбивались в мелкие брызги, дышали в комнату холодным туманом, увлажняли ковер под окном и занавески по бокам, освежали липкую кожу Глокты.
«Дождь».
Он уже забыл, что так бывает.
Его осветила вспышка — где-то в отдалении ударила молния. На мгновение показались шпили Великого храма, словно вырезанные черным контуром в шелестящей пелене, затем тьма снова сомкнулась, сопровождаемая длинным гневным бормотанием далекого грома. Глокта высунул руку из окна и ощутил холодную дробь дождя на своей коже. Странное, незнакомое ощущение.
— Надо же, — пробормотал он.
— Вот и первые ливни.
Глокта едва не поперхнулся. Он стремительно развернулся, потерял равновесие и ухватился за мокрый подоконник. В комнате было темно, как в яме. Невозможно понять, откуда донесся голос.
«Или мне мерещится? Может быть, я все еще сплю?»
— Возвышенный момент. Кажется, будто мир снова возрождается к жизни.
Сердце Глокты застыло в груди. Голос был мужской, глубокий и звучный.
«Тот, кто убрал Давуста? Кто скоро уберет меня?»
Комната осветилась новой ослепительной вспышкой. Говоривший сидел на ковре, скрестив ноги, — чернокожий старик с длинными волосами.
«Между мной и дверью. Мимо не пройти, даже если бы я умел бегать получше, чем сейчас».
Свет исчез так же внезапно, как появился, но образ остался, словно выжженный в глазах Глокты. Затем раздался удар грома, расколовший небо и гулко отразившийся в темной просторной комнате.
«Никто не услышит мои отчаянные крики о помощи. Даже если бы кому-то было до меня дело».
— Кто ты такой, черт подери? — От потрясения голос Глокты прозвучал высоко и тонко.
— Юлвей, так меня зовут. Тебе не нужно тревожиться.
— Не нужно тревожиться? Ты гребаный шутник?!
— Если бы у меня было намерение убить тебя, ты бы умер во сне. Впрочем, я бы оставил тело.
— Уже утешает.
Глокта лихорадочно соображал, до каких предметов в комнате он сумеет дотянуться.
«Я бы мог добраться до расписного чайника на столе. — Он чуть не рассмеялся. — И что дальше? Предложить ему чаю? Здесь нечем сражаться, даже будь я гораздо более ловким бойцом, чем сейчас».
— Как ты проник внутрь?
— У меня свои способы. С их помощью я уже пересек великую пустыню, никем не замеченный прошел по оживленной дороге из Шаффы, миновал воинство гурков и прошел в город.
— И ведь подумать только, ты мог бы просто постучать!
— Когда стучишь в двери, тебе не всегда открывают.
Глокта напряженно всматривался во мрак, но не мог разглядеть ничего, кроме расплывчатых контуров мебели и арочных проемов других окон. Дождь барабанил по подоконнику снаружи, тихо шелестел внизу по городским крышам. Как раз когда Глокта уже начал думать, что этот сон закончился, голос раздался снова.
— Я следил за гурками на протяжении многих лет. Такова порученная мне задача. Наказание за ту роль, которую я сыграл в расколе моего ордена.
— Твоего ордена?
— Ордена магов. Я четвертый из двенадцати учеников Иувина.
«Маг. Я мог бы догадаться. Такой же маг, как старый лысый смутьян Байяз, а от него я не дождался ничего, кроме беспокойства. Словно мало мне забот с политикой и предательствами! Теперь добавились сказки и суеверия. Но я, кажется, все-таки переживу эту ночь».
— Так ты, значит, маг? Вот как. Прошу прощения, если я не буду изображать восторг. Все мои дела с твоим орденом оказывались в лучшем случае пустой тратой времени.
— Тогда, возможно, мне удастся исправить твое мнение о нас. Я принес тебе кое-какие сведения.
— Бесплатно?
— На этот раз — да. Гурки перемещают силы. Пять их золотых штандартов собираются проникнуть на полуостров сегодня ночью под прикрытием грозы. Двадцать тысяч копий и большие осадные машины. Еще пять штандартов ждут за холмами, но и это не все. Дороги от Шаффы до Уль-Хатифа, от Уль-Хатифа до Далеппы и от Далеппы до моря сплошь забиты солдатами. Император собирает свои силы. Весь Юг зашевелился. Рекруты из Кадира и Давы, дикие наездники из Яштавита, свирепые дикари из джунглей Шамира, где мужчины и женщины сражаются бок о бок, — все направляются к северу. Идут сюда, чтобы сражаться за императора.
— Такая сила, и все лишь для того, чтобы захватить Дагоску?
— Больше того — император выстроил флот. Сотню больших кораблей.
— Гурки не моряки. Над морями властвует Союз.
— Мир меняется, и ты либо изменишься вместе с ним, либо будешь сметен с лица земли. Эта война не будет похожа на предыдущую. Кхалюль, наконец, посылает своих собственных солдат, армию, которую готовил много лет. Ворота великого храма-крепости Саркант — там, высоко в бесплодных горах, — открылись. Я видел это. Выступает сам Мамун, трижды благословенный и трижды проклятый, плод пустыни, первый ученик Кхалюля. Они вместе нарушили Второй закон, вместе поедали человеческую плоть. За ним идет Сотня Слов — все едоки, последователи Пророка, взращенные для битв, выкормленные за эти долгие годы, адепты боевых дисциплин и высокого искусства. Такая опасность не вставала над миром со Старых времен, когда Иувин сражался с Канедиасом. Или с тех пор, когда Гластрод прикоснулся к Другой стороне, чтобы открыть ворота в нижний мир.
«И прочая ерунда. Жаль. Вначале он показался мне на удивление здравомыслящим для мага».
— Ты хотел дать мне сведения? Тогда оставь свои сказки и скажи, что случилось с Давустом.
— Здесь был едок. Я чую его запах. Обитатель теней, чья единственная цель — уничтожать тех, кто противостоит пророку.
«И меня в первую очередь?»
— Твой предшественник не покидал этих покоев. Едок забрал его, чтобы обезопасить изменника, работающего внутри города.
«Вот! Теперь мы говорим на моем языке».
— Кто этот изменник? — Голос Глокты звучал нетерпеливо, пронзительно и резко даже для его собственного уха.
— Я не прорицатель, калека, и даже если бы я мог дать тебе ответ, разве ты бы мне поверил? Каждый должен учиться со своей скоростью.
— Ба! — раздраженно воскликнул Глокта. — Ты прямо как Байяз. Вы говорите, говорите, говорите, и в конце концов оказывается, что вы не сказали ничего! Едоки? Все это чушь, старые басни!
— Басни? Разве Байяз не брал тебя с собой в Дом Делателя?
Глокта сглотнул, крепко вцепившись дрожащей рукой во влажный камень подоконника.
— Ты все еще не веришь мне? Ты медленно учишься, калека. Разве я не видел, как стекаются к Сарканту рабы из всех стран, завоеванных гурками? Разве я не видел, как их бесчисленные колонны загоняют в горы? Все, чтобы кормить Кхалюля и его учеников, чтобы все больше и больше увеличивать их могущество! Преступление против Бога! Нарушение Второго закона, начертанного в огне самим Эусом! Ты не веришь мне, и, возможно, с твоей стороны мудро не верить мне. Но с первым светом ты увидишь, что гурки здесь. Ты насчитаешь пять штандартов и поймешь, что я сказал правду.
— Кто предатель? — прошипел Глокта. — Ответь, мерзавец, хватит загадок!
Тишина. Шум дождя, журчание воды, шелест ветра в занавесях возле окна. Разряд молнии осветил каждый уголок в комнате. Ковер был пуст. Юлвей исчез.
Воинство гурков медленно продвигалось вперед пятью огромными колоннами — две впереди, три с тыла, — перекрывая весь перешеек от моря до моря. Они двигались согласованно, не нарушая четкого строя, под гулкое буханье огромных барабанов, шеренга за шеренгой, и звук их одновременно опускающихся сапог был подобен далекому грому в прошедшую ночь. Солнце уже успело слизать все следы прошедшего дождя и теперь сверкало зеркальным блеском на тысячах шлемов, тысячах щитов, тысячах мечей, на сияющих наконечниках стрел и панцирях. Целый лес блестящих копий неуклонно продвигался вперед — безжалостный, неутомимый, неодолимый прилив людского моря.
Солдаты Союза были расставлены цепочкой по верху городской стены. Они сидели на корточках за парапетом, сжимая свои арбалеты и нервно поглядывая на надвигающееся войско. Глокта чувствовал их страх.
«И кто может их винить? На каждого уже сейчас приходится по десять гурков».
Здесь, наверху, на ветру, не рокотали барабаны, не звучали приказы, не было поспешных приготовлений. Здесь стояла тишина.
— Пришли, значит, — проговорил Никомо Коска, с широкой улыбкой глядя на открывающееся перед ним зрелище. Он один не выказывал никакого страха.
«У него либо очень крепкие нервы, либо очень слабое воображение. Такое впечатление, что ему все равно — бездельничать в притоне или ожидать смерти».
Коска поставил одну ногу на парапет, в его руке болталась полупустая бутылка. На бой наемник оделся почти так же, как на пьянку: те же расползающиеся сапоги, те же протертые штаны. Единственной уступкой, которую он сделал для поля брани, была черная кираса, спереди и сзади украшенная травленым золотым орнаментом. Кираса тоже знавала лучшие дни — эмаль облезла, заклепки покрылись ржавчиной.
«Однако когда-то это было настоящее произведение искусства».
— Отличные у вас доспехи, как я погляжу.
— Какие? А, это… — Коска глянул на свою кирасу. — Ну, возможно, в свое время так и было, но за годы они сильно поизносились. Слишком часто мокли под дождем. Это дар великой герцогини Сефелины Осприйской в награду за победу над армией Сипани в пятимесячной войне. Был преподнесен вкупе с заверениями в вечной дружбе.
— Хорошо, когда у тебя есть друзья.
— Да не особенно. В ту же самую ночь она подослала ко мне убийц. Мои победы сделали меня слишком популярным среди ее подданных. Сефелина побоялась, что я попытаюсь захватить власть. Мне подсыпали яд в вино. — Коска надолго приложился к бутылке. — Моя любовница погибла, а мне пришлось бежать, не взяв с собой почти ничего, кроме этой чертовой кирасы, и наниматься на работу к принцу Сипани. Старый мерзавец платил мне вдвое меньше, но я смог повести его армию против герцогини и увидеть, как отравили ее саму. — Он нахмурился. — Лицо у нее стало голубым. Ярко-голубым, представляете?.. Никогда не стремитесь к особой популярности, мой вам совет.
Глокта хмыкнул.
— Чрезмерная популярность едва ли является самой насущной из моих забот.
Виссбрук громко откашлялся, недовольный тем, что на него не обращают внимания. Он указал на бесконечные ряды войск, марширующие вдоль перешейка:
— Наставник, гурки приближаются.
«Правда? А я и не заметил!»
— Даете ли вы мне разрешение затопить ров?
«Ах да, ну как же, это миг твоей славы».
— Хорошо, начинайте.
С чрезвычайно важным видом Виссбрук прошагал к парапету. Он медленно поднял руку и театральным жестом рубанул ею по воздуху. Где-то внизу, вне поля зрения, щелкнули бичи, и десятки мулов налегли на веревки. До верха стены донесся жалобный визг дерева под большим давлением, затем скрип и треск, когда подались заплоты, и, наконец, грозный грохот — огромная масса соленой воды прорвалась с обоих концов и хлынула в глубокий ров, взбивая белую пену. Два потока встретились прямо под ними, взметнув сверкающий фонтан до самых зубцов стены и даже выше. Еще минута — и эта новоявленная полоска моря успокоилась. Ров стал проливом, город превратился в остров.
— Ров затоплен! — провозгласил генерал Виссбрук.
— Да, действительно, — отозвался Глокта. — Мои поздравления.
«Будем надеяться, что среди гурков нет хороших пловцов. Из кого выбрать, у них определенно хватает».
Посреди топочущей массы солдат покачивались пять высоких шестов с поблескивающими на них гуркскими эмблемами из чистого золота.
«В память о битвах, в которых они сражались и победили».
Штандарты пяти легионов, сверкающие на безжалостном солнце.
«Пять легионов. В точности как говорил старик. Тогда, значит, надо ждать кораблей?»
Глокта повернул голову и посмотрел на Нижний город. Длинные причалы вдавались в залив, словно иглы дикобраза. Там все еще было много кораблей.
«Эти корабли подвозят нам припасы и вывозят последних слабонервных купцов».
С той стороны стен не было. Там вообще почти не было оборонительных укреплений.
«Мы и не думали, что они могут понадобиться. Союз всегда властвовал над морями. Но если корабли все же придут…»
— У нас еще остались запасы дерева и камня?
Генерал энергично закивал — воплощенное рвение.
«Похоже, он наконец-то приспособился к изменениям в порядке командования».
— Запасов у нас в избытке, наставник, в точности как предписывали ваши распоряжения.
— Я хочу, чтобы вы построили стену позади порта, вдоль береговой линии. Как можно прочнее, как можно выше — и как можно быстрее. Наши укрепления с той стороны очень слабы. Рано или поздно гурки могут проверить их на прочность.
Генерал, нахмурившись, взглянул на огромное скопище солдат, кишащих по всему полуострову, потом перевел взгляд вниз, на тихий порт, и обратно.
— Но ведь угроза со стороны суши несколько более… актуальна? Гурки — плохие моряки, и в любом случае у них нет ничего, что можно назвать флотом…
— Мир меняется, генерал. Мир меняется.
— О, разумеется. — Виссбрук повернулся, чтобы переговорить со своими адъютантами.
Глокта проковылял вверх и встал возле парапета рядом с Коской.
— Сколько здесь гурков, на ваш взгляд?
Стириец поскреб облезающую сыпь на шее.
— Я насчитал пять штандартов. Значит, пять императорских легионов и еще куча народу, кроме них, — разведчики, саперы, нерегулярные войска с дальнего Юга. Вы спрашиваете, сколько их здесь… — Коска прищурился на солнце, беззвучно двигая губами, словно производил в голове сложнейшие вычисления. — До хрена!
Он запрокинул голову, досасывая последние капли из бутылки, причмокнул губами, размахнулся и швырнул бутылку в сторону гуркских войск. Она вспыхнула на солнце и разбилась о затвердевшую глину на той стороне канала.
— Видите эти повозки вон там, в тылу?
Глокта всмотрелся в подзорную трубу. Действительно, позади моря солдат двигалась призрачная колонна огромных фургонов, едва различимая в мерцающем зное и в тучах пыли, поднятых тысячами сапог.
«Конечно, солдатам нужны припасы. Однако…»
Он разглядел длинные брусья, торчавшие из фургонов, словно паучьи ноги.
— Осадные машины, — пробормотал Глокта про себя. «Все в точности так, как сказал Юлвей». — Они не шутят.
— Ну, вы ведь тоже не шутите!
Коска встал у зубца стены и принялся возиться со своим ремнем. Мгновением позже Глокта услышал звук его мочи, разбивающейся об основание стены далеко внизу. Наемник ухмыльнулся через плечо, его тонкие волосы трепетали на соленом ветру.
— Здесь все предельно серьезны. Мне надо поговорить с магистром Эйдер. Я чувствую, что скоро я начну получать мои боевые деньги!
— Похоже на то. — Глокта медленно опустил подзорную трубу. — А также их зарабатывать.
Первый из магов скорчился на спине в повозке, втиснутый между бочонком с водой и мешком конского корма, с мотком веревки под головой вместо подушки. Логен никогда не видел его таким старым, исхудавшим и слабым. Байяз часто дышал, его кожа, бледная, с красными пятнами, туго обтянула кости, на ней проступили бисеринки пота. Время от времени он дергался, корчился и бормотал странные слова, и тогда его веки трепетали, словно он не мог очнуться от кошмара.
— Что с ним?
Ки опустил взгляд.
— Каждый раз, когда ты применяешь искусство, ты берешь взаймы у Другой стороны, и этот долг должен быть возмещен. Это рискованно даже для мастера. Пытаться изменить мир мыслью… какая самонадеянность! — Его губы искривились в улыбке. — Если брать в долг слишком часто, то однажды можно коснуться нижнего мира — и оставить там часть себя…
— Часть себя? — пробормотал Логен, опуская взгляд на вздрагивающего старика.
Ему не понравилось, как Ки говорил об этом. На взгляд Логена, улыбаться тут было нечему. Особенно если учесть, что они застряли в глуши, не имея понятия, куда идти дальше.
— Только подумать, — шептал ученик. — Первый из магов беспомощен как дитя! — Он мягко положил ладонь Байязу на грудь. — Его жизнь висит на волоске. Я мог бы прямо сейчас протянуть руку, вот эту слабую руку… и убить его.
Логен нахмурился.
— Зачем бы ты стал это делать?
Ки поднял голову и улыбнулся своей болезненной улыбкой.
— Действительно, зачем? Так, просто в голову пришло. — Он отдернул руку.
— Долго он еще будет лежать?
Ученик растянулся в повозке и устремил взор в небо.
— Трудно сказать. Может быть, несколько часов. А может быть, всегда.
— Всегда? — Логен заскрежетал зубами. — И что нам тогда делать? Ты хоть знаешь, куда мы идем? И зачем? И что нам делать, когда мы туда доберемся? Может, лучше повернуть обратно?
— Нет. — Лицо Ки стало жестким, как лезвие клинка. Логен никогда не подозревал, что у него может быть такое лицо. — Позади враги. Если мы повернем сейчас, это может оказаться еще опаснее, чем продолжать путь. Мы двигаемся дальше.
Логен поморщился и потер глаза. Он чувствовал себя усталым, раздраженным и больным. Он жалел, что не расспросил Байяза о его планах, когда была такая возможность. Он жалел, что вообще покинул Север. Там он бы нашел способ посчитаться с Бетодом и умер бы на родине, на руках людей, которых понимал.
Логен больше не хотел быть вождем. В прежние времена он жаждал известности, славы, почета, но завоевание этого слишком дорого ему стоило, а все цели на самом деле оказались пустышками. Люди вверяли ему свои жизни, и он вел их по мучительному и кровавому пути прямиком в грязь. У него больше не было честолюбивых устремлений. Будь он проклят, если ему снова придется командовать.
Он оглянулся вокруг. Байяз по-прежнему лежал и что-то бормотал в лихорадочном сне. Ки беззаботно глазел на облака. Луфар отвернулся от остальных и уставился вниз, в ущелье. Ферро сидела на камне и угрюмо протирала свой лук. Длинноногий, как и следовало ожидать, появился сразу же, как только минула опасность, и теперь стоял неподалеку, довольный собой. Логен поморщился и глубоко вздохнул. Ничего не поделаешь. Кроме него, командовать некому.
— Ну хорошо. Тогда идем к этому мосту в Аулкусе, а потом посмотрим.
— Не лучшая мысль, — неодобрительно высказался Длинноногий. Он неторопливо подошел к повозке и заглянул внутрь. — Далеко не лучшая. Я уже предупреждал нашего нанимателя, прежде чем с ним приключилось это… несчастье. Город заброшен, разорен, он лежит в руинах. Это проклятое, нечистое, опасное место! Возможно, мост еще цел, но если верить слухам…
— Мы собирались идти в Аулкус, и сдается мне, надо придерживаться плана.
Длинноногий продолжал так, словно Логен ничего не сказал:
— Я думаю, лучше всего будет повернуть обратно к Халцису. Мы еще не прошли и половины пути, так что у нас предостаточно пищи и воды для обратного путешествия. Если нам улыбнется удача…
— Тебе заплатили за всю дорогу?
— Э-э, поистине так, но…
— Аулкус.
Навигатор заморгал.
— Да, я вижу, что ты настроен решительно. Решительность, храбрость и боевой дух, несомненно, входят в число твоих талантов, но осторожность, мудрость и опыт, осмелюсь сказать, скорее присущи мне. И я нисколько не сомневаюсь, что…
— Аулкус! — прогремел Логен.
Длинноногий замолк на полуслове с полуоткрытым ртом. Потом резко закрыл его.
— Ну хорошо. Нам нужно снова выйти на равнину по этой дороге, а затем идти на запад, к трем озерам. Аулкус расположен прямо перед ними, но путь туда долгий и опасный, особенно если учесть, что надвигается зима. Нас ждут…
— Отлично.
Логен отвернулся, прежде чем навигатор успел сказать что-нибудь еще. Итак, самое простое дело сделано. Он сжал зубы и направился к Ферро.
— Байяз… — Девятипалый поискал нужное слово. — Вышел из игры. Мы не знаем, надолго ли.
Она кивнула.
— Мы идем дальше?
— Ну… вроде бы… такой был план.
— Хорошо. — Она поднялась с камня и закинула лук за плечо. — Тогда нам лучше не задерживаться.
Все прошло легче, чем он ожидал. Пожалуй, слишком легко. Он даже заподозрил, не собирается ли Ферро снова потихоньку улизнуть. Если честно, он и сам подумывал об этом.
— Вообще-то я даже не знаю, куда мы идем.
Она фыркнула.
— Я никогда не знала, куда иду. По правде сказать, мне так даже больше нравится, если ты будешь главным. — Она направилась к лошадям. — Я никогда не доверяла этому лысому мошеннику.
Оставался Луфар. Тот стоял спиной ко всей компании, опустив плечи, с совершенно убитым видом. Его взгляд был устремлен в землю, и Логен видел, как ходят желваки на его челюсти.
— У тебя все в порядке?
Луфар как будто едва его слышал.
— Я хотел драться. Хотел и знал, как надо действовать. Моя рука лежала на эфесе. — Он гневно хлопнул по рукояти одной из своих шпаг. — Я оказался беспомощным, как чертов ребенок! Почему я не мог пошевельнуться?
— Вот как? Клянусь мертвыми, парень, в первый раз такое бывает.
— Правда?
— Чаще, чем ты думаешь. Ты хотя бы в штаны не наложил.
Луфар поднял брови.
— Такое тоже случается?
— Чаще, чем ты думаешь.
— А ты… ты в первый раз тоже не мог пошевельнуться?
Логен сдвинул брови.
— Нет. Мне убийства давались слишком легко. Всегда. Но поверь, здесь тебе повезло больше.
— Если только меня не убьют, пока я буду стоять, сложив руки.
— Да, есть такое дело, — не мог не признать Логен. Голова Луфара склонилась еще ниже, и Логен хлопнул его по руке.
— Но тебя же не убили! Взбодрись, парень, ты счастливчик! Ты жив!
Луфар с горестным видом кивнул. Логен приобнял его за плечи и повел обратно к лошадям.
— Значит, у тебя есть шанс в следующий раз все сделать лучше.
— В следующий раз?
— Ну конечно! Можно все сделать лучше в следующий раз. Такова жизнь.
Логен снова забрался в седло, чувствуя онемение в ногах и боль. Онемение — от бесконечной езды верхом, а боль — после драки в ущелье. Во время побоища кусок скалы долбанул его в спину, а еще он схлопотал хороший удар по скуле. Но могло быть гораздо хуже.
Он оглядел остальных: все сидели на лошадях, глядя на него. Четыре лица, совершенно разные, однако на всех более-менее одно и то же выражение: ждут его слова. И почему все всегда думают, что у него есть ответы? Логен сглотнул и пришпорил коня.
Вперед.
— Вам бы правда не стоило проводить здесь столько времени, полковник Вест. — Пайк на минуту положил свой молот. Оранжевое сияние горна отражалось в его глазах, ярко освещало оплывшее лицо. — Люди начнут болтать.
Вест нервно улыбнулся.
— Здесь единственное теплое место во всем чертовом лагере.
Это было действительно так, но настоящая причина заключалась совсем в другом. Здесь было единственное место во всем чертовом лагере, где никто не стал бы его искать. А его искали все — голодающие, замерзающие, жаждущие. Те, кому не хватало оружия или представления о том, что они делают. Те, кто умирал от холода или болезней и нуждался в погребении, — даже мертвые не могли обойтись без Веста. Он был нужен всем, днем и ночью. Всем, за исключением Пайка с его дочерью и остальных арестантов. Они одни казались вполне независимыми, и поэтому кузница стала его убежищем. Убежищем шумным, тесным и дымным, но от этого не менее желанным. Это место привлекало его неизмеримо больше, чем штаб принца. Здесь, среди преступников, было гораздо больше… честности.
— Опять вы стоите на дороге, полковник!
Катиль протиснулась мимо него, держа одной рукой в рукавице щипцы с зажатым в них клинком, сияющим красным светом. Хмурясь, она окунула его в воду и повертела туда-сюда, окутанная клубами шипящего пара. Вест смотрел, как быстро и ловко она двигается, видел бисеринки влаги на ее мускулистой руке и затылке, разглядывал ее волосы, темные и слипшиеся от пота. Трудно поверить, что он мог принять ее за мальчика. Она умела управляться с металлом не хуже любого из мужчин, однако форма ее лица, не говоря уж о груди, талии, всей фигуре, были несомненно женскими…
Катиль оглянулась через плечо.
— Разве вас не ждет армия?
— Десять минут они смогут прожить без меня.
Она вытащила из воды холодный черный клинок и с лязгом швырнула его в общую кучу оружия возле точильного камня.
— Вы уверены?
Возможно, она была права. Вест глубоко вздохнул, неохотно повернулся кругом и выбрался из сарая наружу.
После жара кузницы зимний воздух щипал щеки. Подняв повыше воротник шинели и обхватив себя руками, Вест побрел по главной улице лагеря. После звона и грохота кузницы ночь казалась убийственно тихой. Он слышал хруст застывшей грязи под сапогами, звук собственного дыхания, ругань какого-то солдата, пробиравшегося сквозь темноту. Вест остановился и посмотрел вверх, засунув ладони под мышки, чтобы их согреть. Небо было абсолютно ясным, и по его черному пространству, как сияющая пыль, были рассыпаны колючие яркие звезды.
— Какая красота, — пробормотал он.
— Вы привыкнете.
Это был Тридуба. Он шел между палатками, за ним шагал Ищейка. Лицо северянина тонуло в тени — темные провалы и светлые углы, как утес в лунном свете, — однако Вест сразу понял, что у него плохие новости. Старого северянина и в лучшие времена едва ли можно было назвать весельчаком, а сейчас выражение его сурового лица стало поистине зловещим.
— Добрая встреча, — сказал ему Вест на северном наречии.
— Ты так думаешь? Бетод в пяти днях пути от вашего лагеря.
Под шинель Веста словно внезапно забрался мороз, заставив его поежиться.
— В пяти днях?
— Если он сидел на месте с тех пор, как мы его видели, а это вряд ли. Бетод никогда не любил сидеть на месте. Если он идет к югу, то сейчас может быть в трех днях отсюда. А то и меньше.
— Сколько у него людей?
Ищейка облизнул губы. В морозном воздухе рядом с его узким лицом висело облачко пара от дыхания.
— Я бы сказал, что десять тысяч, но может статься, что за ними идут еще.
— Десять тысяч? Так много? — Весту стало еще холоднее.
— Да, около десяти. В основном трэли.
— Трэли? Легкая пехота?
— Легкая-то легкая, но все же не то дерьмо, что у вас здесь. — Тридуба кинул мрачный взор на ветхие палатки и неумело разложенные костры, готовые вот-вот угаснуть. — Бетодовы трэли после всех войн стали тощими и жесткими, а после долгих переходов — крепкими, как дерево. Эти ублюдки могут целый день бежать, а после этого сражаться, если нужно. Лучники, копейщики, и у всех предостаточно опыта.
— Ну, карлов там тоже хватает, — буркнул Ищейка.
— Вот именно. В крепких кольчугах, с отличным оружием, и у них полно лошадей. Наверняка есть и названные. Бетод привел с собой отборных людей, среди которых несколько боевых вождей. Да, еще там какой-то странный народ с востока — дикари откуда-то из-за Кринны. Должно быть, он оставил на севере горстку своих ребят, чтобы вашим друзьям было за кем гоняться, а лучших бойцов привел с собой на юг, против ваших слабейших. — Старый воин мрачно оглядел из-под кустистых бровей грязный лагерь. — Не обижайся, но у вас нет и самого дерьмового шанса, если дело дойдет до боя.
Дело оборачивалось наихудшим образом. Вест нервно сглотнул.
— Насколько быстро движется армия?
— Быстро. Их разведчики могут быть здесь уже послезавтра. Основные силы — на день позже. Это если они будут идти прямо сюда, а кто их знает, какой путь они выбрали. Не удивлюсь, если Бетод попытается перейти реку ниже по течению и обойти нас с тыла.
— С тыла? — Даже к встрече с предсказуемым противником они были едва готовы. — Но откуда он может знать, что мы здесь?
— У Бетода всегда был дар предугадывать действия врагов. Он чует. Кроме того, ему везет, и он любит действовать наудачу. На войне нет ничего важнее удачи.
Вест огляделся, растерянно моргая. Десять тысяч закаленных в битвах северян собираются напасть на их убогий лагерь. Удачливых, непредсказуемых северян. Он представил себе, как ему придется собирать плохо обученных рекрутов по щиколотки в грязи, чтобы выстроить их в шеренгу. Это будет бойня! Еще один Черный Колодец. Но, по крайней мере, теперь они предупреждены. У них есть три дня, чтобы подготовить оборону или, еще лучше, начать отступление.
— Мы должны немедленно поговорить с принцем, — сказал он.
Тихая музыка и теплый свет выплеснулись наружу в морозный ночной воздух, когда Вест откинул полог шатра. Он пригнулся и неохотно пролез внутрь. Двое северян последовали за ним.
— Клянусь мертвыми… — пробормотал Тридуба, изумленно озираясь.
Вест уже забыл, насколько странным могло показаться жилище принца новому человеку, в особенности тому, кто не привык к роскоши. Это был не столько шатер, сколько просторный зал из пурпурной материи десяти или более шагов в высоту, увешанный стирийскими гобеленами и устланный кантийскими коврами. Такая мебель уместнее смотрелась бы во дворце, нежели в лагере. Огромные резные шкафы и позолоченные сундуки хранили необъятный гардероб принца, которого хватило бы, чтобы одеть целую армию щеголей. Колоссальная кровать с балдахином была больше, чем обычная лагерная палатка. До блеска отполированный стол в одном из углов ломился под тяжестью наваленных на него лакомств, серебряные и золотые тарелки мерцали в свете светильников. Трудно представить, что всего в нескольких сотнях шагов отсюда люди ютились в тесноте, мерзли и голодали.
Сам кронпринц Ладислав развалился в огромном кресле темного дерева с обивкой из красного шелка, похожем на трон. В одной руке он держал пустой бокал, другой помахивал из стороны в сторону в такт музыке — в дальнем углу играл квартет искусных музыкантов, дергавших струны, водивших по ним смычками и дувших в сверкающие трубы. Его высочество окружали четыре офицера, безупречно одетые и по-светски скучающие. Среди них был молодой лорд Смунд, за последние несколько недель ставший для Веста едва ли не самым ненавистным человеком в мире.
— Это делает вам великую честь, — громко вещал Смунд, обращаясь к принцу. — Делить с простыми солдатами трудности лагерной жизни всегда было хорошим способом завоевать их уважение…
— А, полковник Вест! — защебетал Ладислав. — И двое его разведчиков-северян! Как замечательно! Вы должны что-нибудь съесть! — Он сделал размашистый пьяный жест в сторону стола.
— Благодарю вас, ваше высочество, но я уже поел. Я принес вам новости величайшей…
— Или выпейте вина! Вы все должны выпить вина, этот урожай просто превосходен! Куда подевалась эта бутылка? — Принц принялся шарить под креслом.
Ищейка тем временем уже прошел к столу и стоял, наклонившись над ним и принюхиваясь к еде, как собака. Грязными пальцами он ухватил с тарелки большой ломоть говядины, аккуратно свернул в трубочку и целиком запихнул в рот под взглядом Смунда, презрительно скривившего губы. При обычных обстоятельствах это могло бы привести Веста в замешательство, но сейчас у него имелись более насущные заботы.
— Бетод в пяти днях марша отсюда, — почти прокричал он, — с самыми отборными из своих солдат!
Один из музыкантов не справился со смычком и извлек резкую диссонирующую ноту. Ладислав вскинул голову, едва не соскользнув с сиденья. Даже Смунд с компаньонами очнулись от своего лениво-безразличного состояния.
— В пяти днях, — пробормотал принц голосом, хриплым от возбуждения. — Вы уверены?
— Возможно, не более чем в трех.
— Сколько их?
— По меньшей мере десять тысяч, и в основном там ветераны…
— Превосходно! — Ладислав врезал ладонью по ручке кресла, словно это было лицо какого-нибудь северянина. — Мы с ними на равных!
Вест сглотнул.
— Возможно, по численности и так, ваше высочество, но никак не по качеству войска.
— Ну-ну, бросьте, полковник! — гнусавил Смунд. — Один хороший солдат Союза стоит десятка вот таких северян! — Он бросил высокомерный взгляд на Тридубу.
— Черный Колодец доказал, что это мнение беспочвенно, даже если наши люди как следует накормлены, обучены и снаряжены. Мы же сейчас, не считая Собственных Королевских, не можем похвастать ничем подобным! Самой лучшей стратегией в нашем случае было бы подготовить оборону и при необходимости отступить.
Смунд фыркнул, выражая презрение к подобной идее.
— На войне нет ничего более опасного, — беспечно отмахнулся он, — чем излишняя осторожность.
— Не считая ее отсутствия! — рявкнул Вест.
В его голове под глазными яблоками уже закипал и пульсировал гнев.
Однако принц Ладислав прервал полковника прежде, чем тот успел выйти из себя.
— Господа, довольно! — Принц вскочил с кресла, в его затуманенном взоре плескался пьяный энтузиазм. — Я уже решил, какова будет моя стратегия! Мы переправимся через реку и перережем путь дикарям! Они хотят нас удивить? Ха! — Он рубанул воздух пустым бокалом. — Мы сами их удивим так, что они не скоро это забудут! Мы оттесним их обратно к границе! В точности как намеревался маршал Берр!
— Но, ваше высочество, — с запинкой выговорил Вест, ощущая легкую дурноту, — лорд-маршал недвусмысленно распорядился, чтобы мы оставались по эту сторону реки…
Ладислав дернул головой, словно отмахнулся от надоедливой мухи.
— Важен дух, дух его распоряжений, полковник, а не буква! Вряд ли он будет недоволен, если мы вступим в бой с врагом!
— Эти люди просто гребаные идиоты, — пророкотал Тридуба, по счастью, на северном наречии.
— Что он сказал? — осведомился принц.
— Э-э… он согласен со мной, что мы должны оставаться на месте, ваше высочество, и послать к лорду-маршалу Берру за помощью.
— Вот как, в самом деле? А я-то думал, что северяне — это огонь и ярость! Ну что ж, полковник Вест, вы можете сообщить ему, что я намерен атаковать и мое решение неизменно! Мы покажем этому так называемому королю Севера, что у него нет монополии на победы!
— Да, покажем! — выкрикнул Смунд, топнув ногой по толстому ковру. — Превосходно!
Остальная свита принца тоже принялась выражать тупое одобрение.
— Прогоним их прочь!
— Зададим им урок!
— Превосходно! Великолепно! А вино еще осталось?
Вест стиснул кулаки от осознания тщетности своих усилий. Он обязан был попробовать еще раз, как бы неуместно и бессмысленно это ни выглядело. Он упал на одно колено, прижал руки к груди, устремил на принца пристальный взгляд и попытался задействовать всю свою способность к убеждению.
— Ваше высочество, я прошу вас… нет, я умоляю вас передумать! От вашего решения зависят жизни всех в этом лагере, до последнего человека!
Принц широко улыбнулся.
— Таково бремя командования, мой друг! Понимаю, что вами движут наилучшие побуждения, тем не менее я должен согласиться с лордом Смундом. Бесстрашие — лучшая политика на войне, и оно станет моей стратегией! Благодаря бесстрашию Гарод Великий выковал Союз, и благодаря ему же король Казамир завоевал Инглию! Мы разобьем этих северян, вот увидите. Отдавайте приказ, полковник! Мы выступаем на рассвете!
Вест в свое время детально изучил кампанию Казамира. Бесстрашие принесло королю одну десятую часть успеха, остальное результат тщательного планирования, заботы о людях, внимания к мельчайшим деталям. Бесстрашие само по себе могло оказаться смертельным. Но Вест понимал, что бессмысленно говорить об этом. Он только рассердит принца и потеряет то небольшое влияние, какое, возможно, еще имеет. Наверное, то же самое чувствует человек, когда горит его дом. Оцепенение, усталость, абсолютная беспомощность. Оставалось только отдать приказ и приложить все усилия, чтобы все было организовано настолько хорошо, насколько возможно.
— Конечно, ваше высочество, — с трудом выговорил Вест.
— Конечно! — Принц просиял. — Значит, мы с вами согласны! Превосходно!.. Что это за музыка! — рявкнул он на музыкантов. — Нам нужно что-то более энергичное! Что-то живое, с кровью!
Квартет легко переключился на бодрый военный марш. Вест повернулся, ощущая тяжесть безнадежности, и побрел прочь палатки, в морозную ночь.
Тридуба шел за ним по пятам.
— Клянусь именем мертвых, люди, я не могу вас понять! Там, откуда я родом, человек должен заслужить право быть вождем! Воины идут за ним, потому что знают ему цену и уважают его за то, он делит с ними все трудности! Даже Бетод сам завоевал себе имя! — Тридуба вышагивал перед шатром взад-вперед, размахивая огромными руками. — А вы доверяете людей тем, кто знает меньше всех, и самого большого придурка ставите командиром!
Вест не придумал никакого ответа. Едва ли здесь можно что-то возразить.
— Этот треклятый болван заведет всех прямиком в могилу, мать вашу! Вы все вернетесь прямиком в грязь! Но будь я проклят, если пойду с вами — я или кто-то из моих парней! Я на своем веку достаточно расплачивался за чужие ошибки и достаточно отдал этому ублюдку Бетоду! Пойдем, Ищейка. Этот корабль дураков потонет и без нас!
Он повернулся и зашагал в ночную тьму. Ищейка пожал плечами.
— Не все так плохо.
Он придвинулся поближе, словно заговорщик, глубоко запустил руку в мешок и что-то оттуда выудил. Вест опустил глаза и уставился на целого лосося, явно с принцева стола. Северянин ухмыльнулся.
— Я разжился рыбкой!
И двинулся следом за своим вожаком, оставив Веста на оледенелом склоне холма слушать доносящиеся сквозь морозный воздух военные марши Ладислава.
— Эй!
Чья-то рука грубо потрясла Глокту, вырывая его из сна. Он осторожно повернул голову, стиснув зубы от боли, и услышал щелчок в шее.
«Не смерть ли пришла за мной сегодня с утра пораньше?» — Он приоткрыл глаза. — «Ага. Похоже, еще нет. Ну, может быть, придет к обеду».
Сверху на него смотрела Витари. Ее буйная шевелюра вырисовывалась темным силуэтом на фоне утреннего солнца за окном.
— Ну хорошо, практик Витари, если вы не можете сопротивляться влечению ко мне… Только вам придется быть сверху.
— Ха-ха. Прибыл посланник гурков.
— Кто?
— Эмиссар. Как я слышала, лично от императора.
Глокта ощутил приступ паники.
— Где он?
— Здесь, в Цитадели. Разговаривает с правящим советом.
— Чтоб им пусто было! — зарычал Глокта и начал выбираться из кровати. Он перекинул изувеченную левую ногу на пол, не обращая внимания на резкую боль. — Почему не позвали меня?
Витари окинула его мрачным взглядом.
— Может быть, они решили, что лучше поговорить с ним без вас. Как вы думаете, такое возможно?
— Как он сюда пробрался, черт побери?
— Приплыл на лодке, под парламентерским флагом. Виссбрук говорит, что по долгу службы обязан был его впустить.
— По долгу службы! — Глокта сплюнул, судорожно натягивая штанину на свою онемевшую и дрожащую ногу. — Жирный говнюк! Как долго здесь находится посланник?
— Достаточно долго, чтобы вместе с советом сотворить какую-нибудь пакость, если в этом их цель.
— Дерьмо!
Глокта, морщась, принялся натягивать рубашку.
Гуркский посланник выглядел, без сомнения, величественно.
Его крючковатый нос выдавался вперед, в ясных глазах горел огонь разума, длинная тонкая борода была аккуратно расчесана. Золотое шитье на его развевающихся белых одеждах и высоком головном уборе сверкало под ярким солнцем. Посланник держался так прямо, что это внушало невольное почтение: голова на длинной шее поднята вверх, подбородок высоко вздернут, так что на все он смотрел свысока, если вообще благоволил взглянуть. Он был чрезвычайно высок и худ, из-за чего просторная, великолепно убранная комната казалась низкой и убогой.
«Он мог бы сойти и за самого императора».
Когда Глокта входил в зал для аудиенций, шаркая ногами, гримасничая и обливаясь потом, он чрезвычайно остро ощущал свою скрюченность и неуклюжесть.
«Жалкая ворона рядом с великолепным павлином. Однако в бою не всегда побеждает самый красивый. К счастью для меня».
Длинный стол казался на удивление пустым. На местах сидели только Виссбрук, Эйдер и Корстен дан Вюрмс, и никто из них не обрадовался его появлению.
«А чего еще от них ожидать, от гаденышей?»
— Сегодня обошлись без лорда-губернатора? — рявкнул Глокта.
— Мой отец не очень хорошо себя чувствует, — пробормотал Вюрмс.
— Жаль, что вы не смогли остаться и утешить его в болезни. А как насчет Кадии?
Никто не ответил.
— Решили, что он не захочет встречаться с ним? — Глокта неучтиво кивнул в сторону эмиссара. — Какое счастье, что вы трое не такие чувствительные!.. Я наставник Глокта, и хотя вам, возможно, сказали другое, я здесь главный. Прошу прощения за опоздание — мне не сообщили о вашем прибытии.
Его глаза метали молнии в Виссбрука, но генерал отводил взгляд.
«И правильно делаешь, хвастливый придурок. Я тебе этого не забуду».
— Мое имя Шаббед аль-Излик Бураи. — Посланник превосходно владел общим наречием, а его голос был столь же властным, авторитетным и надменным, как и его вид. — Я прибыл в качестве эмиссара от законного правителя Юга, могучего императора великого Гуркхула и всех кантийских земель, Уфмана-уль-Дошта, внушающего любовь, страх и преданность превыше любого другого человека в пределах Земного круга, помазанного десницей Бога, самим пророком Кхалюлем.
— С чем вас и поздравляю. Я бы поклонился, да вот растянул себе спину, выползая из кровати.
На лице Излика появилась тонкая усмешка.
— Увечье, воистину достойное воителя. Я прибыл, чтобы принять вашу капитуляцию.
— Вот как?
Глокта вытащил из-под стола ближайший к нему стул и тяжело опустился на него.
«Будь я проклят, если простою еще хотя бы секунду только ради того, чтобы ублажить этого длинного олуха!»
— Я думал, обычно такие предложения делают уже после сражения.
— Сражение, если оно будет, не продлится долго. — Посланник плавной походкой прошел по плитам пола к окну. — Я вижу пять легионов, выстроенных в боевом порядке через весь полуостров. Двадцать тысяч копий, и это только малая доля того, что грядет. Воинов у императора больше, чем песка в пустыне! Сопротивляться нам так же бессмысленно, как останавливать прилив. Вы все это знаете.
Он обвел горделивым взглядом смущенные лица членов правящего совета и с невыносимым презрением уставился на Глокту.
«Взгляд человека, считающего, что он уже победил. И никто не станет винить его за это. Возможно, так и есть».
— Лишь глупцы и безумцы решатся бросить нам вызов при таком неравенстве сил. Вы, розовые, никогда не были своими на этой земле. Император дает вам возможность покинуть Юг и сохранить свои жизни. Откройте ворота, и вас пощадят. Вы сможете спокойно сесть в свои жалкие лодчонки и уплыть обратно на свой жалкий островок. Никто не посмеет отрицать, что Уфман-уль-Дошт великодушен. Бог сражается на нашей стороне. Вы уже проиграли.
— Не знаю, не знаю; в последней войне мы сумели постоять за себя. Уверен, все здесь помнят падение Ульриоха — во всяком случае, я его помню. Как ярко горел город! Особенно храмы. — Глокта пожал плечами. — В тот день Бог, должно быть, куда-то отлучился.
— В тот день — да. Но были и другие битвы. Не сомневаюсь, что вы помните и некую схватку на некоем мосту, когда к нам в руки попал некий молодой офицер. — Эмиссар улыбнулся. — Бог вездесущ.
Глокта почувствовал, как у него затрепетало веко.
«Он знает, что я не могу этого забыть».
Он помнил свое удивление, когда гуркское копье пронзило его тело. Удивление, и разочарование, и жесточайшую боль: «Я все же уязвим». Он помнил, как конь под ним встал на дыбы и выбросил его из седла. Как боль становилась все острее, а удивление перерастало в страх. Как он полз между трупами и сапогами солдат, хватая ртом воздух, как во рту было кисло от пыли и солоно от крови. Как клинки вонзились в его ногу. Как страх сменился ужасом. Как его, вопящего и плачущего, волокли прочь от того моста.
«В ту ночь они провели первый допрос».
— Мы тогда победили, — проговорил Глокта, но во рту у него пересохло, а голос звучал хрипло. — Мы оказались сильнее.
— Это было тогда. Мир меняется. Сложное положение вашей страны на холодном Севере ставит вас в чрезвычайно невыгодное положение. Вы нарушили первое правило ведения войны: никогда не сражаться с двумя врагами одновременно.
«Его доводы трудно оспорить».
— Стены Дагоски уже останавливали вас, — проговорил Глокта, но это прозвучало неубедительно даже для его собственных ушей.
«Не очень похоже на слова победителя». Он ощущал, как взгляды Вюрмса, Виссбрука и Эйдер буравят его спину.
«Пытаются решить, на чьей стороне преимущество, и я знаю, кого бы я выбрал на их месте».
— Возможно, кто-то из вас не так уверен в прочности городских стен. На закате я вернусь за вашим ответом. Предложение императора имеет силу только в течение этого дня, повторять мы не будем. Император милостив, но его милость не беспредельна. Вам отпущено время до заката.
Посланник величественно выплыл из комнаты. Глокта подождал, пока дверь за ним захлопнется, и медленно повернул свой стул, чтобы оказаться лицом к лицу с остальными.
— Что это значило, черт побери? — рявкнул он на Виссбрука.
— Э-э… — Генерал поддернул свой пропотевший воротник. — Как солдат, я был обязан впустить невооруженного представителя противника, чтобы выслушать его условия…
— Не известив меня?
— Мы знали, что вы не захотите слушать! — взорвался Вюрмс. — А ведь он говорит правду! Несмотря на все наши усилия, противник многократно превосходит нас числом, а мы не можем ожидать подкрепления, пока в Инглии идет война. Мы лишь заноза в подошве огромной и враждебной нации. Если мы согласимся на переговоры до того, как нас разобьют, мы можем еще что-то выгадать. А когда город падет, мы не получим ничего, кроме всеобщей резни!
«Все это верно, но архилектор вряд ли согласится. Вести переговоры о перемирии — не совсем то, для чего я сюда послан».
— Вы как-то необычно спокойны, магистр Эйдер.
— Я недостаточно компетентна, чтобы говорить о военных сторонах подобного решения. Однако, как мы видим, предложение императора достаточно великодушно. Одно кажется мне несомненным: если мы откажемся и гурки возьмут город силой, резня будет чудовищной. — Она подняла взгляд на Глокту. — Никого не пощадят.
«Более чем верно. Я уже досконально изучил гуркское милосердие».
— Итак, вы все трое за капитуляцию?
Они переглянулись и промолчали.
— А вам не приходило в голову, что после того, как мы сдадимся, они могут забыть о нашем маленьком соглашении?
— Приходило, — отозвался Виссбрук. — Но до сих пор они всегда держали свое слово. И разумеется, лучше хоть какая-то надежда… — Он опустил глаза и уставился на столешницу. — Чем совсем никакой.
«Как видно, ты больше веришь нашим врагам, чем мне. Неудивительно. Мне и самому не хватает веры в себя».
Глокта вытер слезящиеся глаза.
— Понимаю. Что ж, полагаю, мне необходимо обдумать это предложение. Мы соберемся снова, когда вернется наш гуркский друг. На закате.
Он ухватился за спинку стула и поднялся на ноги, морщась от боли.
— Обдумать? — зашипела Витари ему в ухо, когда он захромал по коридору прочь от аудиенц-зала. — Обдумать, черт вас побери?
— Совершенно верно, — отрезал Глокта. — Решения здесь принимаю я.
— Точнее, вы позволяете этим червям принимать их за себя!
— У каждого из нас своя работа. Я ведь не учу вас писать отчеты архилектору. То, как я управляюсь с этими червями, вас не касается.
— Не касается? — Она схватила Глокту за руку, и тот пошатнулся. Витари была сильнее, чем казалось, гораздо сильнее. Она прокричала прямо ему в лицо: — Я поручилась Сульту за то, что вы способны справиться с серьезным делом! Если мы сдадим город, даже не вступив в бой, это будет стоить головы нам обоим! А моя голова меня очень даже касается, калека!
— Вы рано начали паниковать, — пробурчал в ответ Глокта. — Я не больше вас хочу окончить свои дни плавающим в порту, но здесь дело тонкое. Пока они думают, что могут повернуть все по-своему, никто не станет делать резких движений. Во всяком случае, до тех пор, пока я к этому не подготовился. И запомните, практик: это первый и последний раз, когда я объясняю вам свои действия. А теперь уберите свою руку, черт возьми!
Однако она не убрала руку. Наоборот, ее пальцы сжались сильнее, тисками сдавливая предплечье Глокты. Она прищурилась, и в уголках ее глаз веснушчатое лицо прорезали гневные морщинки.
«Возможно, я недооценил ее? Возможно, она сейчас перережет мне глотку?»
Эта мысль ничуть не развеселила Глокту. Однако в тот же миг Секутор выступил из тени в дальнем конце сумеречного коридора.
— Только посмотреть на вас двоих, — вкрадчиво проговорил он, неслышными шагами подходя ближе. — Меня всегда поражало, как это любовь умудряется расцвести в самых неподходящих местах и связать самых неподходящих людей. Роза, пробивающая себе путь сквозь каменистую почву. — Он приложил обе руки к груди. — Это греет мне сердце!
— Вы взяли его?
— Ну конечно. Сразу же, как только он вышел из зала для аудиенций.
Хватка Витари ослабела, и Глокта стряхнул ее руку. Хромая, он двинулся по направлению к камерам.
— Почему бы вам не пойти с нами? — бросил он через плечо, испытывая желание потереть то место на предплечье, которое отпустила Витари. — Вы сможете включить это в ваш новый отчет Сульту.
Сидя Шаббед аль-Излик Бураи выглядел уже не так величественно. Тем более что сидел он на исцарапанном, грязном стуле в одной из тесных и душных камер под Цитаделью.
— Ну вот, так-то лучше — наконец поговорим на равных. А то это очень сбивало с толку, когда вы возвышались надо мной, словно башня.
Излик презрительно улыбнулся и отвел взгляд в сторону, словно говорить с Глоктой было ниже его достоинства.
«Прямо-таки богач, которому надоедают уличные попрошайки. Однако скоро мы избавим его от этой иллюзии».
— Мы знаем, что в городе затаился предатель. В самом правящем совете. Вероятнее всего, это один из тех троих высокопоставленных лиц, которым вы только что предъявили ваш маленький ультиматум. Вы скажете мне, кто это.
Молчание.
— Я великодушен, — провозгласил Глокта, изящно взмахнув рукой, как это делал сам посланник всего лишь несколько коротких минут назад, — но мое великодушие имеет пределы. Говорите.
— Я явился сюда под флагом парламентера, с миссией от самого императора! Нападение на безоружного эмиссара — прямое нарушение военных законов!
— Флаг парламентера? Военные законы?
Глокта засмеялся. Секутор засмеялся. Витари засмеялась. Иней хранил молчание.
— Разве они все еще имеют значение? Оставьте эту чепуху для детишек вроде Виссбрука, взрослые люди в такие игры не играют. Кто предатель?
— Мне жаль тебя, калека! Когда город падет…
«Пожалей лучше себя. Тебе это не помешает».
Кулак Инея почти беззвучно врезался в живот посланника. Глаза Излика вылезли из орбит, рот раскрылся. Он сипло кашлянул — этот звук напоминал сухую рвоту, — попытался вдохнуть и закашлялся снова.
— Странно, не правда ли? — размышлял вслух Глокта, наблюдая за тем, как посол пытается глотнуть воздуха. — И крупные, и мелкие, и тощие, и толстые, и умные, и глупые — все одинаково реагируют на удар в брюхо. Минуту назад ты считал себя самым могущественным человеком в мире, а сейчас не можешь вздохнуть самостоятельно. Некоторые виды власти — всего лишь самообман. Меня научили этому ваши люди там, в подземельях императорского дворца. Там не действовали никакие военные законы, уверяю вас! Вы ведь знаете про некую схватку, некий мост и некоего молодого офицера? Значит, вам известно, что я уже бывал на том самом месте, где вы сейчас находитесь. Однако есть одно различие. Я был бессилен — а вы можете избавиться от неприятных ощущений в любой момент. Вам стоит только сказать, кто предатель, и все тут же закончится.
Излик уже снова обрел способность дышать.
«Но добрая половина его высокомерия ушла безвозвратно. Оно и к лучшему».
— Я ничего не знаю ни о каком предателе!
— Да неужели? Ваш император послал вас вести переговоры, не снабдив всеми фактами? Маловероятно. Но если это действительно так, то в таком случае вы мне вообще не нужны.
Излик сглотнул.
— Я ничего не знаю ни о каком предателе.
— Посмотрим.
Большой белый кулак Инея впечатался посланнику в лицо. Тот покачнулся и упал бы набок, если бы второй кулак альбиноса не встретил его голову на полпути, разбив нос и отбросив пленника назад вместе с опрокинувшимся стулом. Иней и Секутор подхватили Излика с двух сторон, вздернули на ноги, подняли стул и швырнули на него задыхавшегося императорского посла. Витари внимательно наблюдала, скрестив руки на груди.
— Это очень больно, — сказал Глокта, — но боль можно перетерпеть, если знаешь, что она не продлится долго. Если ей положен срок, скажем, до заката. Чтобы по-настоящему сломить человека, необходимо пригрозить ему, что он чего-то лишится безвозвратно. Так изувечить, чтобы исцеление было невозможно. Уж я-то знаю.
— А-а! — завопил посланник и заметался на стуле.
Секутор обтер нож о плечо его белого одеяния и швырнул на стол ухо Излика. Оно лежало на деревянной столешнице — одинокий окровавленный полукруглый кусок плоти. Глокта посмотрел на него.
«В точно такой же душной камере на протяжении долгих месяцев слуги императора превращали меня в отвратительного калеку, пародию на человека. Я надеялся, что если проделать то же самое с одним из них, если вырезать из него свое мщение, по фунту его плоти за каждый фунт моей, то можно будет почувствовать хотя бы тень удовлетворения. Однако я не чувствую ничего. Ничего, кроме собственной боли».
Он вытянул вперед больную ногу, ощутил щелчок в колене, сморщился и со свистом втянул воздух сквозь беззубые десны.
«Тогда зачем я делаю это?»
Глокта вздохнул.
— Следующим будет большой палец ноги. Потом палец на руке, потом глаз, кисть руки, нос — и так далее, понимаете? У нас еще целый час до того, как вас хватятся, а работаем мы быстро. — Глокта кивнул на отрезанное ухо. — К закату здесь будет груда вашего мяса по щиколотку высотой. Если потребуется, я буду кромсать вас, пока от вас не останется ничего, кроме языка и мешка кишок. Но я узнаю, кто предатель, это я вам обещаю. Ну как? Вы по-прежнему ничего не знаете?
Посланник глядел на него, тяжело дыша. Темная кровь струйкой бежала из его великолепного носа, стекала по подбородку, капала с челюсти.
«Лишился дара речи от шока или обдумывает следующий ход? Не имеет значения».
— Ладно, мне это начинает надоедать. Начни с его рук, Иней.
Альбинос схватил пленника за запястье.
— Подождите! — взвыл посланник. — Ради Бога, подождите! Это Вюрмс! Корстен дан Вюрмс, сын самого губернатора!
«Вюрмс. Слишком очевидно. Впрочем, самые очевидные ответы обычно оказываются верными. Этот маленький ублюдок родного отца продаст, если найдет покупателя…»
— И женщина — Эйдер!
Глокта нахмурился.
— Эйдер? Вы уверены?
— Она все и придумала! Все, от начала до конца!
Глокта облизал свои голые десны. Вкус был кислый. «Что это, ужасное разочарование или ужасное ощущение, что я понимал все с самого начала? Она была единственной, у кого хватило бы мозгов, или смелости, или возможностей для измены. Жаль… Но ведь нам отлично известно, что нет смысла надеяться на счастливый конец».
— Эйдер и Вюрмс, — пробормотал Глокта. — Вюрмс и Эйдер. Наша маленькая мерзкая загадка почти разгадана.
Он посмотрел на Инея.
— Ты знаешь, что делать.
Холм поднимался над травой — круглый или, вернее, конический, похожий на создание рук человеческих. Этот огромный одинокий курган посреди плоской равнины выглядел странно. Ферро подозревала неладное.
Выщербленные камни стояли неровным кольцом вокруг вершины и валялись на склонах, одни торчком, другие на боку. Самые маленькие — высотой по колено, самые крупные — вдвое больше человеческого роста. Темные голые камни, упрямо сопротивлявшиеся ветру. Древние, холодные, злобные. Ферро угрюмо посмотрела на них.
Ей почудилось, что они так же угрюмо взглянули на нее в ответ.
— Что это за место? — спросил Девятипалый.
Ки пожал плечами.
— Просто древнее место. Очень древнее. Старше, чем сама империя. Может, оно было здесь еще до Эуса, в те времена, когда по земле ходили демоны. — Он усмехнулся. — А может, демоны его и создали, как знать? Никто не знает, что здесь такое. То ли храм забытых богов, то ли могила.
— Наша могила, — прошептала Ферро.
— Что?
— Хорошее место для привала, — сказала она громко. — Отсюда просматривается равнина.
Девятипалый нахмурился и поглядел вверх.
— Хорошо. Привал.
Ферро взобралась на один из камней, прищурилась и всмотрелась вдаль. Ветер набрасывался на траву и поднимал в ней волны, словно на море. Не оставлял он в покое и огромные тучи — крутил, рвал на части, гнал по небу. Ветер свистел Ферро в лицо, хлестал по глазам, но она не обращала на него внимания.
Это всего лишь ветер. Все как обычно.
Девятипалый стоял рядом с ней и тоже щурился от холодного солнечного света.
— Ну как, есть там что-нибудь?
— За нами погоня.
Преследователи были далеко, но она видела их: крошечные точки возле горизонта. Всадники двигались по океану травы. Девятипалый скривился.
— Ты уверена?
— Да. Тебя это удивляет?
— Нет. — Он оставил попытки что-то разглядеть и потер глаза. — Плохие новости никогда не удивляют. Только расстраивают.
— Я насчитала тринадцать человек.
— Ты можешь их сосчитать? Я их даже не вижу! Они ищут нас?
Ферро развела руками.
— А ты видишь здесь кого-то другого? Должно быть, наш веселый ублюдок Финниус нашел себе друзей.
— Дерьмо. — Логен взглянул вниз, на повозку, оставленную у подножия холма. — Мы не сумеем от них уйти.
— Не сумеем. — Она поджала губы. — Ты мог бы спросить у духов, что они думают на этот счет.
— Зачем? Что нового духи могут мне сказать? Что мы вляпались?
Они помолчали.
— Лучше дождемся их тут. Повозку затащим на вершину. По крайней мере, здесь есть холм и несколько камней, за которыми можно прятаться.
— Я как раз об этом думала. И нам хватит времени, чтобы подготовить место.
— Хорошо. Тогда пора начинать.
Острие лопаты вгрызалось в почву, раздавался резкий звук металла, скребущего по земле. Слишком знакомый звук. Рыть яму и рыть могилу — в чем разница?
Ферро доводилось рыть могилы для разных людей. Для соратников — тех, кого удавалось найти. Для друзей, или тех, кто был так близок, чтобы стать другом. Пару раз — для любовников, если их можно так назвать. Для бандитов, убийц, рабов. Для всех, кто ненавидел гурков. Для всех, кто почему-то укрывался в Бесплодных землях.
Лопата погружается в землю, потом идет вверх…
После схватки, если ты выживаешь, ты начинаешь копать. Выкладываешь рядком трупы. Роешь могилы для своих павших товарищей — разрубленных мечами, пронзенных стрелами, искромсанных, растерзанных. Копаешь глубоко, насколько можешь, скидываешь тела вниз и засыпаешь землей; они гниют и о них можно забыть, а ты продолжаешь путь в одиночестве. Так было всегда.
Но здесь, на этом странном холме посреди чужой страны, у нее еще было время. Еще оставался шанс, что ее товарищи выживут. Это совсем другое, и, несмотря на все свое презрение, угрюмость и гнев, Ферро держалась за этот шанс так же, как сжимала лопату — отчаянно крепко.
Странно, что она до сих пор не потеряла надежды.
— Ты хорошо копаешь, — сказал Девятипалый.
Она подняла прищуренные глаза — он возвышался над ней на краю могилы.
— Много опыта.
Она воткнула лопату в землю возле ямы, подтянулась, опершись на руки, и выпрыгнула наружу, затем села на край, свесив ноги. Ее рубашка липла к телу, лицо было влажным от пота. Ферро вытерла лоб грязной рукой. Логен протянул ей мех с водой, и она вытащила пробку зубами.
— Сколько у нас времени?
Ферро прополоскала рот и выплюнула воду.
— Смотря какая у них скорость. — Она сделала глоток. — Сейчас они едут быстро. Если будут продолжать в том же духе, могут оказаться здесь сегодня поздно вечером или завтра на рассвете.
И она вернула Логену мех.
— Завтра на рассвете… — Девятипалый медленно задвинул пробку обратно. — Их тринадцать, ты сказала?
— Тринадцать.
— А нас четверо.
— Пятеро, если навигатор захочет помочь.
Девятипалый поскреб подбородок.
— Что-то не верится.
— От ученика может быть какой-то прок?
Девятипалый поморщился.
— Вряд ли.
— А от Луфара?
— Я удивлюсь, если он хоть раз в жизни поднял на кого-нибудь кулак, не то что меч.
Ферро кивнула.
— Значит, двое против тринадцати.
— Мало шансов.
— Очень.
Он набрал в грудь воздуха и поглядел на дно ямы.
— Если ты собралась сбежать, я могу сказать, что не стану винить тебя.
— Ха, — хмыкнула Ферро. Как ни странно, такая мысль даже не приходила ей в голову. — Я буду держаться тебя. Посмотрим, как все обернется.
— Хорошо. Отлично. Я хочу сказать, что ты мне нужна.
Ветер шелестел в траве и вздыхал между камней. Ферро чувствовала, что в такие минуты нужно говорить особые слова, но она не знала этих слов. Она никогда не была сильна по части разговоров.
— Только одно. Если я умру, ты меня похоронишь. — Она протянула Логену руку. — Идет?
Он приподнял бровь.
— Идет.
Ферро осознала, что очень давно не прикасалась к другому человеку без намерения причинить ему вред. Это было очень странное ощущение — его рука, зажатая в ее руке, его пальцы, обхватившие ее пальцы, его ладонь, прижатая к ее ладони. Тепло.
Он кивнул ей. Она кивнула ему. Они разжали руки.
— А если мы оба умрем? — спросил Логен.
Ферро пожала плечами.
— Тогда нас склюют вороны. В конце концов, какая разница?
— Небольшая, — пробормотал он, спускаясь по склону. — Небольшая.
Вест стоял на пронизывающем ветру возле горстки чахлых деревьев на высоком берегу реки Кумнур и наблюдал за движением длинной колонны. Точнее сказать, он наблюдал за тем, как колонна не движется.
Стройные ряды Собственных Королевских во главе армии принца Ладислава маршировали довольно бодро. Их можно было сразу отличить по доспехам, которые вспыхивали в лучах бледного солнца, пробивавшегося сквозь рваные облака, по ярким мундирам офицеров и красно-золотым знаменам, реющим перед каждой ротой. Они уже успели переправиться через реку и построиться ровными шеренгами — в противоположность хаосу, царившему на другом берегу.
Рекруты пустились в путь рано утром, они были полны энтузиазма и несомненно испытывали облегчение от того, что наконец-то оставляют убогий лагерь позади. Но не прошло и часа, как самые пожилые и плохо экипированные начали отставать, и понемногу колонна растянулась. Люди поскальзывались и спотыкались в промерзшей грязи, ругались, толкали соседей, наступали сапогами на пятки впереди идущим. Батальоны сбились, рассыпались, из аккуратных четырехугольников превратились в бесформенные кляксы, сливавшиеся с передними и задними подразделениями, и наконец вся армия стала передвигаться крупными волнами — одна группа спешит вперед, в то время как другая стоит на месте, словно сегменты огромного и мерзкого дождевого червя.
Когда они дошли до моста, колонна потеряла всякую видимость порядка. Разрозненные роты, толкаясь и ворча, втискивались в узкое пространство. Все были усталыми и раздраженными. Задние ряды нажимали все сильнее, им не терпелось оказаться на том берегу, чтобы наконец-то отдохнуть, но в результате они еще больше замедляли процесс. Затем у какой-то повозки, которой вообще нечего было здесь делать, посреди моста отвалилось колесо, и медлительный людской поток превратился в тоненькую струйку. По-видимому, никто не имел представления, как сдвинуть повозку с места или кому ее чинить, поэтому все просто перебирались через нее или протискивались мимо, в то время как тысячи других ждали своей очереди.
В грязи на берегу стремительной речки образовалась настоящая свалка. Люди ругались и теснились, во все стороны торчали копья, кричали офицеры и росла груда мусора и выброшенных вещей. Огромная змея из еле волочивших ноги людей продолжала свое судорожное поступательное движение, подпитывая свалку перед мостом новыми солдатами. Никто и не пытался их остановить.
И все это на марше, без вмешательства врага и на более-менее пристойной дороге! Вест с ужасом представлял себе, как они будут маневрировать в боевом строю, в лесу или на пересеченной местности. Он зажмурил утомленные глаза, прижал к ним пальцы, но, когда вновь поднял веки, увидел тот же кошмарный балаган. Непонятно, смеяться или плакать.
Со склона позади Веста донесся топот копыт. Это был лейтенант Челенгорм — большой, плотный, крепко сидящий в седле. Может быть, фантазии ему не хватает, зато он хороший наездник и надежный человек. Как раз то, что нужно сейчас Весту.
— Лейтенант Челенгорм. Разрешите доложить, сэр! — Великан повернулся в седле и посмотрел вниз, на берег реки. — Похоже, на мосту возникли затруднения.
— Да неужели? Боюсь, это только начало наших затруднений.
Челенгорм широко улыбнулся.
— Ну, как я понимаю, у нас есть преимущества — наша численность и внезапность появления…
— Численность — может быть. Но вот внезапность… — Вест указал на толпу возле моста, откуда доносились отчаянные вопли офицеров. — С таким бардаком? Да будь наш противник слепым, он услышит нас за десять миль! А будь он глухим, он может учуять нас по запаху, прежде чем мы успеем выстроиться в боевом порядке. Мы потратим целый день на переправу через реку. Но это не худшая из наших бед. А что касается командования, боюсь, нас и нашего противника разделяет непреодолимая пропасть. Принц Ладислав живет в мире грез, а его штаб существует лишь затем, чтобы удерживать его в этом состоянии. Любой ценой.
— Да ну, не может…
— Даже ценой наших жизней.
Челенгорм нахмурился.
— Бросьте, Вест, мне совсем не хочется идти в битву с такими мыслями.
— Вы и не пойдете.
— Не пойду?
— Вы отберете шестерых надежных людей из своей роты и возьмете хороших лошадей. И как можно быстрее поскачете в Остенгорм, а затем на север, к лагерю лорда-маршала Берра. — Вест вытащил из-за пазухи письмо. — Передадите ему вот это. Сообщите, что Бетод уже в его тылу с большей частью своих сил, а принц Ладислав принял крайне неблагоразумное решение пересечь реку Кумнур и дать бой северянам, вопреки приказу маршала. — Вест скрипнул зубами. — Бетод заметит наше приближение за десять миль! Мы позволяем противнику самому выбрать место сражения, и все лишь для того, чтобы принц Ладислав мог показать свое бесстрашие. Бесстрашие, как мне было сказано, это лучшая тактика на войне.
— Ну-ну, Вест! Не может быть, чтобы все было так плохо?
— Когда доберетесь до маршала, скажите ему, что принц Ладислав почти наверняка потерпел поражение и, скорее всего, полностью разбит, а дорога на Остенгорм осталась незащищенной. Он поймет, что делать.
Челенгорм уставился на письмо, протянул к нему руку, но остановился.
— Полковник, я бы очень хотел, чтобы вы послали кого-то другого. Мне нужно сражаться…
— Ваше участие в битве едва ли что-то изменит, лейтенант, а вот доставка этого письма — да. Дружеские чувства не играют здесь никакой роли, поверьте. У меня сейчас нет более важного дела, и вы как раз тот человек, которому я могу его доверить. Вы поняли задачу?
Великан сглотнул, взял письмо, расстегнул пуговицу и аккуратно засунул пакет внутрь своей куртки.
— Разумеется, сэр. Для меня большая честь доставить его.
Он повернул лошадь.
— Еще одно. — Вест сделал глубокий вдох. — Если так случится… что меня убьют. Когда все закончится, вы сможете передать несколько слов моей сестре?
— Да бросьте, вряд ли это понадобится…
— Поверьте, я надеюсь остаться в живых, но идет война. Выживут не все. Если я не вернусь, просто скажите Арди… — Он немного подумал. — Просто скажите ей, что я прошу прощения. Все.
— Конечно. Но я надеюсь, что вы скажете ей это сами.
— Я тоже. Удачи вам.
Вест протянул руку. Челенгорм нагнулся с седла и стиснул ее.
— И вам.
Пришпоривая лошадь, он спустился вниз по склону, уводящему вдаль от реки. Вест с минуту наблюдал за ним, потом вздохнул и направился в противоположную сторону, к мосту.
Надо же наконец сдвинуть эту проклятую колонну с места.
Солнце выглядывало из-за городских стен половинкой сияющего золотистого диска, заливая оранжевым светом коридор, по которому ковылял Глокта. Над его плечом возвышался практик Иней. Глокта хромал мимо окон, где виднелись городские здания, отбрасывавшие длинные тени в сторону скалы. Ему казалось, что с каждым новым окном тени на глазах становятся все длиннее и шире, а свет тускнеет и холодеет. Скоро солнце совсем скроется. «Скоро наступит ночь».
Перед дверью аудиенц-зала он мгновение помедлил, выравнивая дыхание и выжидая, пока утихнет боль в ноге.
— Ну, давай сюда мешок.
Иней передал ему мешок и положил белую ладонь на дверь.
— Вы гофовы? — промычал он.
«Готов, как и всегда».
— Начинаем.
Генерал Виссбрук сидел прямо, как палка, в своем накрахмаленном мундире, его щеки слегка выпирали над высоким воротничком, руки от беспокойства вцепились одна в другую. Корстен дан Вюрмс прилагал все усилия, чтобы выглядеть беззаботным, однако то и дело нервно облизывал губы. Магистр Эйдер выпрямилась и сложила руки на столе перед собой. Ее лицо было строгим.
«Сама деловитость».
Ожерелье из крупных рубинов мерцало, как раскаленные угольки, в угасающих лучах заходящего солнца.
«Вижу, она быстро нашла новые драгоценности».
На этом совете присутствовал еще один человек, и он не выказывал ни малейших признаков нервозности. Никомо Коска лениво привалился к стене рядом со своей нанимательницей и скрестил руки поверх черной кирасы. Глокта заметил, что на бедре у него висит сабля, а с другой стороны — длинный кинжал.
— А он что здесь делает?
— Наше решение касается всех горожан, — спокойно произнесла Эйдер. — Оно слишком важное, чтобы вы принимали его один.
— То есть он должен проследить за тем, чтобы вы получили право голоса?
Коска пожал плечами и принялся рассматривать свои грязные ногти.
— А как насчет указа, подписанного всеми двенадцатью членами закрытого совета?
— Ваша бумага не спасет нас от мести императора, если гурки захватят город.
— Понимаю. Значит, вы намерены пойти против меня, против архилектора, против короля?
— Я намерена выслушать эмиссара гурков и рассмотреть все факты.
— Очень хорошо, — произнес Глокта. Он сделал шаг вперед и перевернул мешок. — Преклоните к нему ваш слух.
Голова Излика с глухим стуком выпала на стол. Лицо посланника не выражало ничего, кроме чрезвычайной вялости, глаза были открыты и смотрели в разные стороны, язык слегка высовывался наружу. Голова прокатилась по великолепной столешнице, оставив на блестящей полированной поверхности неровную дугу кровавых пятен, и остановилась лицом вверх прямо перед генералом Виссбруком.
«Чуточку театрально, зато впечатляет. Это я умею. Теперь ни у кого не должно остаться сомнений в том, как я буду действовать».
Виссбрук уставился на окровавленную голову, и его челюсть медленно отвисла. Он привстал, но тут же рухнул обратно, грохотнув стулом по плитам пола. Наконец он воздел трясущийся палец и направил его на Глокту:
— Вы сошли с ума! Вы сошли с ума! Теперь они не пощадят никого! Ни мужчин, ни женщин, ни детей! Если город падет, ни у кого из нас не будет никакой надежды!
Глокта улыбнулся своей беззубой улыбкой.
— В таком случае я предлагаю всецело посвятить себя обороне города. — Он пристально взглянул на Корстена дан Вюрмса. — Или уже поздно, потому что вы продали город гуркам и не можете повернуть назад?
Взгляд Вюрмса метнулся к двери, потом к Коске, затем к пораженному ужасом генералу Виссбруку, к Инею, зловещей глыбой маячившему в углу, и, наконец, к магистру Эйдер, которая по-прежнему была воплощением спокойствия и собранности.
«Ну вот, наш маленький заговор вырвался наружу».
— Он знает! — завопил Вюрмс, резко отодвигая назад свой стул. Он неловко поднялся и сделал шаг в сторону окна.
— Понятно, что знает.
— Тогда сделайте что-нибудь, черт побери!
— Я уже сделала, — сказала Эйдер. — К этому моменту люди Коски уже захватили городские стены, перекинули мост через канал и открыли ворота гуркам. Причалы, Великий храм и сама Цитадель также в их руках. — За дверью раздался негромкий лязг. — Да, кажется, я слышу их там, снаружи. Мне жаль, наставник Глокта, очень жаль. Вы сделали все, чего мог ожидать от вас его преосвященство, и даже больше, но гурки уже в городе. Вы сами видите, что дальнейшее сопротивление лишено смысла.
Глокта глянул на Коску.
— Могу ли я возразить?
Стириец ответил скупой улыбкой и напряженным поклоном.
— Благодарю. Мне неприятно вас разочаровывать, но ворота защищают хаддиш Кадия и несколько наиболее преданных его жрецов. Он сказал мне, что откроет их перед гурками… как же это он выразился… «когда Бог лично повелит сделать это». Вы пока не планируете божественного откровения? — По лицу Эйдер было ясно, что нет. — Что касается Цитадели, то она взята под контроль инквизицией, ради безопасности верных подданных его величества, разумеется. Это мои практики шумят там, за дверью. Ну а наемники мастера Коски…
— Заняли посты на стенах, наставник, как и было приказано! — Стириец щелкнул каблуками и четко отсалютовал. — Готовы отразить любую атаку со стороны гурков. — Он широко улыбнулся Эйдер: — Очень извиняюсь, магистр, что мне приходится уходить с вашей службы в критический момент, но вы должны понять: мне сделали более выгодное предложение.
Повисло ошеломленное молчание. Виссбрук замер как громом пораженный. Вюрмс с безумными глазами оглядывался по сторонам. Он отступил назад, и Иней шагнул к нему. Лицо магистра Эйдер побелело.
«Итак, охота окончена, лисы затравлены».
— Чему вы удивляетесь? — Глокта удобно откинулся на спинку стула. — О вероломстве Никомо Коски ходят легенды по всему Земному кругу. Едва ли найдется хоть одна страна, где он не предал своего нанимателя.
Стириец улыбнулся и поклонился еще раз.
— Деньги, — проговорила Эйдер. — Меня удивляет не его вероломство, а ваши деньги. Где вы их достали?
— Мир полон неожиданностей, — ухмыльнулся Глокта.
— Ты паршивая тупая сука! — завопил Вюрмс.
Его шпага еще не успела наполовину покинуть ножны, когда белый кулак Инея врезался ему в челюсть, выбив из него дух и шмякнув об стену. В тот же самый момент двери с треском распахнулись и в комнату ворвалась Витари. За ней виднелось с полдюжины практиков с оружием наготове.
— Все в порядке? — спросила она.
— Да-да, мы как раз заканчиваем. Иней, прибери этот мусор, хорошо?
Пальцы альбиноса сомкнулись на лодыжке Вюрмса, и практик поволок его, как мешок, через всю комнату к выходу. Эйдер посмотрела на его жалкое лицо, скользившее по плитам пола, затем подняла взгляд на Глокту.
— И что теперь?
— Теперь? В камеры.
— А потом?
— Потом мы посмотрим.
Он подал знак и указал большим пальцем в сторону двери. Двое практиков протопали вокруг стола, ухватили королеву торговцев под локти, после чего быстро и бесстрастно вывели ее из аудиенц-зала.
— Итак, — проговорил Глокта, меряя Виссбрука пристальным взглядом, — кто-то еще хочет принять предложение посланника о капитуляции?
Генерал, все это время молча стоявший возле стола, глубоко вздохнул и вытянулся по стойке «смирно».
— Я простой солдат. Я исполню любой приказ его величества или лица, уполномоченного его величеством. Если приказано удерживать Дагоску до последнего, я отдам всю свою кровь до капли ради этого. Заверяю вас, я ничего не знал ни о каком заговоре. Возможно, я действовал опрометчиво, но всегда искренне, в меру своего понимания, заботился об интересах…
Глокта махнул рукой.
— Вы меня убедили. Утомили, но убедили. — «Я и так потерял сегодня половину правящего совета. Если не остановлюсь, мое рвение могут счесть излишним». — Гурки, без сомнения, начнут атаку с рассветом. Займитесь обороной города, генерал.
Виссбрук прикрыл глаза, сглотнул, вытер пот со лба.
— Вы не пожалеете о том, что поверили мне, наставник.
— Надеюсь, что нет. Идите.
Генерал поспешно вышел, словно боялся, что Глокта передумает; практики последовали за ним. Витари подняла опрокинутый стул Вюрмса и аккуратно задвинула его под стол.
— Чистая работа. — Она задумчиво качала головой. — Очень чистая. С радостью признаю, что я не ошиблась на ваш счет.
Глокта фыркнул.
— Вы не представляете, насколько малую ценность имеет для меня ваше одобрение.
Ее глаза улыбнулись ему поверх маски.
— Разве я говорила, что одобряю вас? Я лишь сказала, что это чистая работа.
Она повернулась и не спеша вышла из комнаты. В аудиенц-зале остались только Глокта и Коска. Наемник вновь прислонился к стене и беспечно сложил руки на груди, разглядывая инквизитора с легкой улыбкой. За все это время он так и не сдвинулся с места.
— Думаю, в Стирии вы имели бы успех. В вас много… безжалостности, так это называется? Как бы там ни было, — Коска небрежно пожал плечами, — я с удовольствием буду служить под вашим началом.
«Пока кто-нибудь не предложит тебе больше, верно, Коска?»
Наемник указал на отрубленную голову:
— Что я должен с этим сделать?
— Выставить ее на зубце городской стены, где она будет хорошо видна. Пусть гурки оценят нашу решимость.
Коска прищелкнул языком.
— О, головы на пиках! — Он стащил голову со стола за длинную бороду. — Это никогда не выходит из моды.
Дверь за ним захлопнулась, и Глокта остался в аудиенц-зале один. Он потер онемевшую шею и вытянул затекшую ногу под запачканным кровью столом.
«Сегодня я хорошо поработал. Но день уже окончен».
Снаружи, за высокими окнами, над Дагоской сгущалась тьма. Солнце уже село.
Над равниной появились первые признаки рассвета: отблески на исподе огромных туч и на краях древних камней, тусклый просвет на восточном горизонте. Это зрелище редко доводится видеть человеку — первое тусклое зарево; во всяком случае, Джезаль его видел нечасто. Дома он, в безопасности казармы, сейчас крепко спал бы в теплой постели… Ни один из спутников мага не уснул этой ночью. Они провели эти долгие холодные часы в молчании, сидя на ветру и стараясь вовремя заметить силуэты преследователей на равнине. Они ждали. Ждали рассвета.
Девятипалый хмуро взглянул на восходящее солнце.
— Самое время. Скоро они придут.
— Верно, — онемевшими губами пробормотал Джезаль.
— Теперь слушай меня. Оставайся здесь и присматривай за повозкой. Почти наверняка кто-нибудь захочет обойти кругом, чтобы приблизиться к нам с тыла. Поэтому ты остаешься здесь. Понял?
Джезаль сглотнул. Горло его сжалось от напряжения. Он мог сейчас думать только об одном: как все несправедливо. Как несправедливо, что ему придется умереть таким молодым.
— Отлично. Мы с Ферро будем с той стороны, вон за теми камнями. Думаю, большая их часть пойдет там. Если что случится, кричи, но если мы не придем… ну, сделай, что сумеешь. Возможно, мы будем заняты. Возможно, мы будем мертвы.
— Мне страшно, — сказал Джезаль.
Он не хотел этого говорить, но сейчас это вряд ли имело значение.
Но Девятипалый лишь кивнул.
— Мне тоже. Нам всем страшно.
Ферро со свирепой усмешкой поправила колчан на груди, подтянула перевязь меча, надела перчатку для стрельбы, пошевелила пальцами, ущипнула тетиву: все прилажено, все готово к бою. Перед битвой — весьма вероятно, смертельной — она выглядела так, как выглядел Джезаль, когда он собирался на ночную прогулку по тавернам Адуи. Ее желтые глаза возбужденно горели в утреннем сумраке, словно она не могла дождаться, когда все начнется. Джезаль впервые видел ее такой радостной.
— По ней не заметно, чтобы ей было страшно, — сказал он.
Девятипалый нахмурился.
— Ну, может, она и не боится, но я не хотел бы брать с нее пример. — Он внимательно смотрел на Ферро. — Когда кто-то слишком долго ходит между жизнью и смертью, он начинает чувствовать себя живым, лишь когда смерть дышит ему в затылок.
— Верно, — пробормотал Джезаль.
Сейчас его начинало подташнивать, когда он видел начищенную пряжку своего ремня или эфесы старательно отполированных шпаг. Он снова сглотнул. Проклятье, у него во рту никогда не собиралось столько слюны!
— Попробуй подумать о чем-то другом.
— Например?
— О том, что тебя поддерживает. У тебя есть семья?
— Отец и двое братьев. Но они не слишком беспокоятся обо мне.
— Ну и черт с ними, коли так. А дети у тебя есть?
— Нет.
— Жена?
— Нет.
Джезаль болезненно поморщился. Он потратил свою жизнь на то, чтобы играть в карты и наживать врагов. Никто о нем не пожалеет.
— А любовница? Только не надо мне говорить, что тебя не ждет девчонка.
— Ну, может быть…
Однако он не сомневался, что Арди уже нашла себе другого. Она никогда не казалась склонной к сантиментам. Может быть, надо было позвать ее замуж, когда у него была возможность. По крайней мере, было бы кому его оплакивать.
— А у тебя? — спросил он.
— Семья? — Девятипалый насупился, угрюмо потирая обрубок среднего пальца. — Когда-то у меня была семья… А теперь вот образовалась другая. Семью не выбирают. Ты просто принимаешь тех, кто тебе дан, и пытаешься сделать для них все, что в твоих силах. — Он указал на Ферро, потом на Ки. — Она, и он, и ты, — тяжелая ладонь опустилась на плечо Джезаля, — это теперь моя семья, и я не хотел бы сегодня потерять брата. Понимаешь?
Джезаль медленно кивнул. Ты не выбираешь семью. Ты просто делаешь для нее все, что в твоих силах. Это глупо, гадко, страшно, странно, но сейчас важно другое. Девятипалый протянул ему руку, и Джезаль сжал ее так крепко, как только мог. Северянин широко улыбнулся.
— Удачи, Джезаль!
— И тебе тоже.
Ферро стояла на коленях возле одного из выщербленных камней, держа наготове лук с наложенной стрелой. Ветер рисовал узоры в высокой траве на равнине внизу, трепал короткую траву на склоне холма, ерошил оперение на семи стрелах, воткнутых в землю перед Ферро. Семь стрел, больше у нее не осталось.
Этого очень мало.
Она наблюдала, как они подъезжают к подножию холма. Слезают с лошадей, внимательно смотрят вверх. Подтягивают пряжки на своих потертых кожаных панцирях, готовят оружие. Копья, мечи, щиты, пара луков. Ферро пересчитала людей: тринадцать. Она не ошиблась. Но это не очень ее утешило.
Она узнала Финниуса, который смеялся и указывал вверх, на камни. Паршивец. Его она застрелит первым, как только представится возможность, — но не стоило рисковать, стреляя с такого расстояния. Скоро они приблизятся. Пересекут открытое место, начнут взбираться по склону. Вот тогда она их перестреляет.
Они начали расходиться в стороны, всматриваясь в камни из-за своих щитов, шурша сапогами в высокой траве. Они еще не видели Ферро. Впереди шел один воин без щита, он топал вверх по склону со свирепой усмешкой на лице, сжимая в каждой руке по сверкающему мечу.
Ферро не спеша натянула тетиву и почувствовала, как она обнадеживающе врезалась в подбородок. Стрела попала воину прямо в середину груди, пробив кожаный панцирь. Он рухнул на колени с перекошенным лицом, хватая ртом воздух. С усилием поднялся, взмахнув одним из своих мечей, неуверенно шагнул… Вторая стрела вонзилась в его тело как раз над первой, и воин вновь упал на колени, заливая кровью склон холма, перекатился на спину и затих.
Но оставалось еще множество других, и они по-прежнему лезли вверх. Самый первый прикрылся большим щитом и медленно поднимался по склону, стараясь не открыть ни дюйма своего тела. Стрела Ферро с глухим стуком вонзилась в толстый деревянный край.
— С-с-с, — прошипела Ферро, выхватывая из земли еще одну. Снова натянула тетиву, тщательно прицелилась…
— А-а! — вскрикнул воин, когда стрела проткнула его незащищенную лодыжку.
Щит дрогнул и покачнулся, съехал в сторону.
Следующая стрела дугой пронзила воздух и попала прямо в шею, как раз над ободом щита. Кровь заструилась по коже воина, глаза широко раскрылись, и он опрокинулся навзничь; вслед за ним упал и щит вместе с застрявшей в нем потраченной впустую стрелой.
Но на этого воина ушло слишком много времени и стрел. Остальные продвинулись уже довольно далеко, они были на полпути к первым камням и двигались зигзагами, вправо-влево. Ферро вытащила из земли две последние стрелы и нырнула в траву, вверх по склону. Больше она пока ничего не могла сделать. Девятипалому придется позаботиться о себе самому.
Логен ждал, прижавшись спиной к камню и пытаясь успокоить дыхание. Он видел, как Ферро поползла к вершине холма, прочь от него.
— Дерьмо, — пробормотал он.
Снова один против кучи врагов, снова в беде. Он чувствовал, что этим кончится, как только принял командование. Так было всегда. Ну что ж, он бывал в самых разных передрягах — справится и с этой напастью. Примет бой. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он боец.
До него донеслись торопливые шаги по траве и тяжелое дыхание. Кто-то взбирался на холм слева, совсем рядом с его камнем. Логен держал меч у правого бока, стискивая жесткую рукоять, сжав зубы. Вот он увидел, как мимо проплыл качающийся наконечник копья, за ним щит…
Он выступил из-за камня с боевым кличем и взмахнул мечом, описав в воздухе широкую дугу. Меч вонзился в плечо врага и глубоко вспорол ему грудь. Взметнулся фонтан кровавых брызг, и противник, сбитый ударом с ног, закувыркался вниз по склону.
— Я еще жив! — выдохнул Логен и со всех ног побежал вверх по склону.
Мимо просвистело копье. Оно вонзилось в дерн рядом с ним, но Логен уже нашел укрытие. Эта атака отбита, но она не последняя. Он осторожно выглянул: силуэты воинов стремительно перебегали от камня к камню. Логен облизнул губы и поднял меч Делателя. Теперь на темном клинке блестела кровь, залившая серебряную букву возле рукоятки. Но работы оставалось еще много.
Он двигался вверх по склону в ее сторону, выглядывая из-за верхнего края щита, готовый в любой момент отразить выпущенную стрелу. Достать его отсюда не было никакой возможности — он был слишком внимателен.
Ферро вернулась под прикрытие своего камня, скользнула в заранее вырытую неглубокую траншею и поползла вперед. Выход из траншеи располагался как раз за другим большим камнем. Там Ферро выглянула наружу. Теперь она видела врага сбоку — он осторожно крался к тому месту, где она пряталась раньше. Похоже, Бог сегодня был милостив.
К ней, не к нему.
Стрела вошла воину в бок, как раз под ребрами. Он пошатнулся и уставился на рану. Ферро достала свою последнюю стрелу и наложила на тетиву. Враг пытался вытащить первую, когда вторая ударила его в середину груди. Прямо в сердце, предположила Ферро, когда он рухнул на землю.
Больше стрел не было. Ферро отшвырнула лук и вытащила гуркский меч.
Пора подойти поближе.
Логен выступил из-за камня и прямо перед собой увидел чье-то лицо. Так близко, что можно было почувствовать чужое дыхание на щеке. Лицо было молодое, красивое, с гладкой кожей и тонко очерченным носом, карие глаза широко раскрыты. Логен ударил его лбом. Голова Кареглазого откинулась назад, он споткнулся, дав время вытащить левой рукой нож из-за пояса. Логен ухватился за край неприятельского щита и рванул его вбок. Из разбитого носа паренька хлестала кровь, он с рычанием замахнулся мечом.
Логен, крякнув, всадил нож в его тело.
Раз, другой, третий — молниеносные удары, такие сильные, что подбросили парня над землей. Кровь хлынула из вспоротого живота, заливая руки Логена. Кареглазый застонал, выронил меч, его ноги подкосились, он упал на камень и скользнул по его поверхности вниз. Логен смотрел на противника. Если перед тобой выбор — убить или умереть самому, то на самом деле никакого выбора нет. Надо смотреть правде в глаза.
Паренек сел на траве, держась руками за окровавленный живот. Он поднял голову и глянул на Логена.
— Гхх… — прохрипел он.
— Что?
Тот не ответил. Его карие глаза остекленели.
— Ну, давай! — пронзительно крикнула Ферро. — Давай сюда, сучий выкормыш!
Она пригнулась, готовая прыгнуть.
Он не понимал ее языка, но суть уловил. Его копье со свистом прочертило в воздухе дугу. Неплохой бросок. Ферро отодвинулась в сторону, и копье загрохотало по камням.
Она расхохоталась в лицо врагу, и тот ринулся вперед — здоровенный, лысый, настоящий буйвол, а не человек. Вот между ними осталось пятнадцать шагов, и она уже могла разглядеть деревянную рукоятку его секиры. Двенадцать шагов — она увидела морщины на его свирепом лице, в уголках глаз, на переносице. Восемь шагов — она заметила царапины на его кожаном панцире. Пять шагов — и он высоко поднял секиру.
— А-а! — завизжал лысый воин, когда через три шага трава под его ногами внезапно подалась и он обрушился в яму, молотя руками по воздуху и выронив свое оружие.
Надо смотреть, куда наступаешь.
Она нетерпеливо прыгнула вперед и махнула мечом, почти не глядя. Тяжелый клинок глубоко вонзился в плечо врагу, и тот завопил, завизжал, заметался, пытаясь выбраться, хватаясь за осыпающуюся землю. Но меч прорубил дыру в его макушке, и он захрипел и дернулся, осел на дно ямы. Могилы. Своей могилы.
Он не заслуживал такого погребения, но это ничего. Потом она вытащит его и оставит гнить на склоне холма.
Этот ублюдок был здоровенным. Громадный, толстый — настоящий гигант, на полголовы выше Логена. У него была огромная дубина размером с полдерева, но он легко крутил ею, при этом вопил и ревел как безумный, выпучив маленькие свирепые глазки на мясистом лице. Логен пригибался и уворачивался, двигаясь между камнями. Не так-то легко смотреть одновременно и под ноги, и на великана, размахивающего своей корягой. Не так-то легко. Что-нибудь обязательно да пойдет не так.
Логен обо что-то споткнулся. Сапог того кареглазого, которого прикончил минутой раньше. Вот она справедливость. Он восстановил равновесие как раз в тот момент, когда кулак гиганта врезался ему в зубы. Он закачался, у него помутилось в глазах. Он сплюнул кровь, увидел летящую на него дубину и отпрыгнул назад, но недостаточно далеко. Конец громадной палицы задел бедро и едва не свалил с ног. Истекая кровью и скривившись от боли, Логен с криком метнулся к одному из камней, выронил меч и чуть не напоролся на него, но все-таки успел подобрать клинок и резко упасть на спину, когда дубина врезалась в камень и выбила огромный осколок.
Гигант с ревом занес палицу высоко над головой. Устрашающе, ничего не скажешь, но не слишком умно. Логен сел на землю и ударил его мечом в живот. Темный клинок вонзился в тело почти по рукоять, прошел насквозь до спины. Дубина выпала из рук верзилы и глухо ударилась о дерн за его спиной, однако последним отчаянным усилием великан сгреб Логена за рубашку и потащил к себе, скаля окровавленные зубы. Занес свой огромный кулак…
Логен вытащил из сапога нож и вогнал лезвие сбоку в шею гиганта. На лице громилы на секунду появилось удивленное выражение, затем кровь хлынула у него изо рта и потекла по подбородку. Он отпустил рубашку Логена, сделал неуверенный шаг назад, медленно развернулся, споткнулся о камень и рухнул лицом вниз. Похоже, отец Логена был прав: лишних ножей не бывает.
Ферро услышала звон тетивы, но было слишком поздно. Она почувствовала, как стрела вонзилась сзади в плечо, опустила глаза и увидела наконечник, торчащий спереди из рубашки. Рука тут же онемела. Грязная ткань пропитывалась темной кровью. Она зашипела и нырнула под прикрытие одного из камней.
Но у нее еще остались меч и одна здоровая рука, чтобы сражаться. Она скользнула за камень, ощущая, как шершавая поверхность царапает спину, и вслушалась. Ее ухо различило шорох травы под ногами стрелка и тихий звон, когда он вытащил меч. Теперь она видела его: воин стоял к ней спиной, поглядывая вправо и влево.
Она прыгнула с мечом в руке, но противник вовремя обернулся и отразил удар. Они вместе рухнули в траву и покатились клубком. Стрелок вдруг с воплем вскочил, держась за окровавленное лицо: когда они боролись на земле, стрела, торчавшая из ее плеча, проткнула ему глаз.
Ее счастье.
Она ринулась вперед, и гуркский меч подсек ногу ее врага. Тот снова завопил и завалился набок, изувеченная нога бессильно болталась. Он еще пытался подняться, когда кривой клинок со свистом врезался ему в шею и наполовину перерубил ее. Ферро поползла по траве прочь от мертвого тела. Ее левая рука почти не действовала, кулак правой крепко сжимал рукоять меча.
Она искала новой схватки.
Финниус двигался зигзагом, словно танцуя, легко и быстро. В левой руке он сжимал большой квадратный щит, в правой — короткий широкий меч. Он крутил на ходу мечом, так что на лезвии вспыхивал отблеск неяркого солнца; на губах его играла улыбка, ветер трепал длинные волосы.
Логен слишком устал, чтобы совершать лишние движения, поэтому просто стоял и переводил дыхание, опустив меч Делателя к ногам.
— Что сталось с вашим колдуном? — насмешливо спрашивал Финниус. — На этот раз никаких фокусов?
— Никаких фокусов.
— Что ж, ты заставил нас поплясать, надо отдать тебе должное. Но теперь мы наконец-то дошли до дела.
— До какого дела? — Логен кивнул на труп кареглазого юноши, привалившийся к камню. — Если ты этого хотел, мог бы покончить с собой много дней назад и избавить меня от лишней работы.
Финниус нахмурился.
— Скоро увидишь, северянин, что я сделан из другого теста, чем эти недоумки.
— Все мы сделаны из одного теста. Нет нужды кромсать еще одно тело, чтобы в этом убедиться. — Логен поднял голову и взвесил в руке меч Делателя. — Однако если ты так рвешься показать свои внутренности, постараюсь тебя не разочаровать.
— Ну хорошо! — Финниус ринулся вперед. — Если ты так рвешься в ад!
Он стремительно атаковал и погнал Логена между камней, выставив вперед щит и делая стремительные выпады мечом. Логен неловко пятился, ему не хватало дыхания, он искал брешь в обороне Финниуса и не находил ее.
Щит ударил его в грудь, выбил воздух из легких, отбросил назад. Логен попытался увернуться, но ступил на раненую ногу, и тут короткий меч рубанул его по руке.
Логен вскрикнул, споткнувшись о камень; капли крови брызнули на траву.
— Один — ноль в мою пользу! — хохотнул Финниус, танцующим шагом отходя в сторону и размахивая клинком.
Логен наблюдал за ним и переводил дыхание. Щит был тяжелым, а улыбчивый ублюдок умело им пользовался, что давало Финниусу хорошее преимущество. Он двигался быстро, это точно. Логен так не мог — особенно сейчас, с больной ногой, раненой рукой и гудящей после удара в зубы головой. Где Девять Смертей, когда он так нужен? Логен сплюнул на землю. Придется биться в одиночку.
Он сделал шаг назад, преувеличенно сгорбился и тяжело запыхтел; его рука безвольно повисла, словно совсем отнялась, кровь капала с обмякших пальцев. Логен моргал и морщился. Он пятился между камней туда, где было попросторнее. Туда, где он смог бы как следует размахнуться. Финниус шел за ним, выставив перед собой щит.
— Ну как? — смеялся он, наступая. — Уже ослаб? Признаюсь, что я разочарован. Я-то надеялся…
Логен взревел и прыгнул вперед, обеими руками подняв меч Делателя над головой. Финниус успел отскочить, но недостаточно далеко. Темный клинок отхватил угол его щита, прошел насквозь и с оглушительным лязгом врезался в один из камней, раскрошив осколки. От удара Логена швырнуло в сторону, так что он едва не выпустил меч из рук.
Финниус застонал. Кровь хлестала из пореза на его плече — меч Логена прорубил кожаные доспехи и добрался до плоти. Конец клинка порезал его не настолько, чтобы убить, но достаточно глубоко, чтобы заставить переоценить ситуацию.
— Ну как? — Теперь настал черед Логена ухмыляться.
Они шагнули вперед одновременно. Два клинка со звоном сошлись, но Логен крепче держал свой меч. Клинок вырвался из руки Финниуса и со свистом улетел вниз по склону. Финниус ахнул и схватился за кинжал на поясе, но не успел его вытащить, как Логен уже накинулся на него и принялся с рычанием рубить его щит, осыпая щепками и тесня оступающегося Финниуса назад. Вскоре на щит обрушился последний яростный удар, и Финниус пошатнулся от его мощи, споткнулся об угол лежачего камня и опрокинулся на спину. Логен сжал зубы и с размаху опустил меч Делателя.
Меч прорубил латы на голени Финниуса и отхватил его ступню чуть повыше лодыжки; кровь плеснула на траву. Финниус отполз назад, попытался подняться, перенеся вес на отсутствующую ступню, и вскрикнул. Культя ткнулась в землю, и он снова распластался на спине, кашляя и стеная.
— Моя нога! — взвыл он.
— Можешь о ней забыть, — прорычал Логен. Он пинком отбросил с дороги обрубок и шагнул вперед.
— Подожди! — прохрипел Финниус, отталкиваясь здоровой ногой назад, в сторону одного из стоячих камней; за ним тянулся кровавый след.
— Чего мне ждать?
— Подожди! — Финниус ухватился за камень, подтянулся и встал на уцелевшую ногу, съежившись в предчувствии удара. — Подожди!
Логен рубанул мечом по внутреннему ободу щита, обрезал ремни, державшие его на безвольной руке Финниуса, и отшвырнул в сторону. Изуродованный щит запрыгал вниз по склону. Финниус издал отчаянный вопль и вытащил кинжал, балансируя на здоровой ноге. Следующим ударом Логен пронзил его грудь. Кровь хлынула фонтаном, заливая кожаный панцирь. Глаза Финниуса выкатились, он широко раскрыл рот, но издал лишь слабое сипение. Кинжал выпал из его пальцев и без звука упал в траву. Финниус завалился набок и рухнул лицом вниз.
Вернулся в грязь.
Логен остановился, моргая и тяжело дыша. Раненая рука пылала, нога болела, дыхание было затрудненным и прерывистым.
— Я еще жив, — пробормотал он. — Еще жив…
На мгновение он закрыл глаза.
— Дерьмо! — выдохнул он.
Оставались другие. Хромая, Логен направился вверх по склону.
Стрела в плече замедляла движения. Рубашка промокла от крови; ее понемногу охватывали жажда, оцепенение и вялость. Он выскользнул из-за камня и через мгновение был уже сверху.
Она не могла размахнуться, чтобы действовать мечом, и отпустила рукоять. Попыталась достать кинжал, но противник перехватил ее запястье — и оказался сильнее. Швырнул ее назад на камень. Она ударилась головой и на мгновение почувствовала слабость. Увидела, как у него под глазом дрожит мускул, разглядела черные поры на его носу, вставшие дыбом волоски на шее.
Она извивалась и боролась, но он прижал ее своим весом. Она рычала и плевалась, но даже силы Ферро были не бесконечны. Руки задрожали, колени подогнулись. Его пальцы врага нашли и сжали ее горло. Он душил ее и бормотал что-то сквозь стиснутые зубы. Она больше не могла дышать и сопротивляться.
Затем сквозь полузакрытые глаза она увидела, как чья-то ладонь появилась из-за головы душителя и обхватила его лицо. Большая, бледная, четырехпалая, покрытая засохшей кровью ладонь. Потом широкое бледное предплечье и другая ладонь, крепко сжавшая голову ее противника с другой стороны. Тот задергался, но выхода не было. Мощные мускулы сокращались под кожей, бледные пальцы впивались в кожу врага, оттягивали его голову назад и вбок, сильнее и сильнее. Он уже отпустил Ферро, и она сползла вдоль камня, глотая воздух. Ее недавний противник тщетно царапал ногтями чужие руки, продолжавшие безжалостно выкручивать ему голову. Из его горла вырвался странный, протяжный, шипящий звук.
Раздался хруст.
Руки разжались, и он рухнул на землю со свернутой шеей. Позади стоял Девятипалый. Его лицо и руки были в засохшей крови, и кровь пропитывала разодранную одежду. Бледное лицо подергивалось, прочерченное дорожками грязи и пота.
— Ты в порядке?
— Так же, как ты, — прохрипела она. — Еще кто-нибудь остался?
Логен оперся рукой о камень и наклонился, сплевывая кровь на траву.
— Не знаю. Может, пара человек.
Ферро прищурилась и поглядела на верхушку холма.
— Там?
— Может быть.
Она подняла из травы свой кривой клинок и захромала вверх, опираясь на меч, как на костыль. Сзади слышались тяжелые шаги Девятипалого.
Джезаль уже несколько минут слышал выкрики, вопли и лязг металла о металл. Все было смутным и отдаленным, звуки доносились как будто сквозь порывы бушующего ветра. Он не имел понятия, что происходило за пределами круга камней на вершине холма, и не был уверен, что хочет это знать. Он расхаживал взад и вперед, сжимая и разжимая кулаки, а Ки сидел в повозке, глядя вниз на Байяза, молчаливый и невыносимо спокойный.
Вот тут-то Джезаль и увидел: над бровкой холма между двумя высокими камнями поднималась голова человека. За ней показались плечи, грудь. Неподалеку возник еще один. Двое убийц поднимались по склону и направлялись прямо к нему.
У одного были поросячьи глазки и тяжелая челюсть. Другой был худощавый, со спутанной копной тонких волос. Они осторожно подбирались к вершине, в круг из камней, без особенной спешки рассматривая Джезаля, ученика и повозку.
Джезаль никогда прежде не сражался с двумя воинами одновременно. Ему вообще ни разу не доводилось сражаться не на жизнь, а на смерть, но об этом он старался не думать. Это самый обычный фехтовальный поединок. Ничего нового. Он сглотнул и вытащил клинки. Металл ободряюще звякнул, выскальзывая из ножен; знакомое ощущение тяжести немного утешило Джезаля. Двое незнакомцев смотрели на него, а он глядел на них и пытался припомнить, что говорил ему Девятипалый.
Старайся показать им, что ты слаб. С этим, по крайней мере, затруднений не будет. Он не сомневался, что выглядит достаточно напуганным. Самое большое его достижение сейчас — то, что он не повернулся и не убежал. Джезаль медленно попятился к повозке, нервно облизывая губы, и в этом не было ни капли притворства.
Нельзя недооценивать противника. Он посмотрел на этих двоих. Сильные, хорошо вооруженные. Оба в панцирях из твердой кожи, с квадратными щитами. У одного короткий меч, у другого секира с тяжелым лезвием. Оружие выглядело грозно, оно явно не раз побывало в деле. Недооценить таких врагов трудно. Они разделились, обходя Джезаля с двух сторон, а он наблюдал за ними.
Когда придет время действовать, бей без оглядки. Тот, что был от Джезаля слева, кинулся на него. Джезаль увидел, как враг оскалил зубы, как сделал шаг назад, как неуклюже замахнулся мечом… Это оказалось до нелепости просто — отступить, чтобы удар угодил в дерн. Инстинктивно Джезаль добавил к движению укол коротким клинком, и лезвие по самый эфес погрузилось в бок нападавшего, между передней и задней пластинами панциря, как раз под нижним ребром. Джезаль не успел вырвать клинок из раны, как уже увернулся от секиры второго, одновременно полоснув длинным клинком на высоте его шеи. Он отпрыгнул и развернулся с обеими шпагами наготове в ожидании крика арбитра.
Тот, которого он проткнул, сделал пару неверных шагов, засипел и схватился за бок. Второй оставался на месте, он покачивался, выпучив поросячьи глазки, и зажимал шею рукой. Между его пальцами сочилась кровь из перерезанной глотки. Оба упали почти одновременно, рядом, лицами вниз.
Джезаль нахмурился, глядя на покрытый кровью длинный клинок, и перевел взгляд на два трупа. Это сделал он. Почти не задумываясь, убил двух человек. Ему следовало бы чувствовать себя виноватым, но он словно оцепенел. Нет. Он чувствовал гордость! Он испытывал возбуждение! Джезаль обернулся на Ки, спокойно наблюдавшего за ним с заднего сиденья повозки.
— Получилось, — пробормотал Джезаль, и ученик неторопливо кивнул. — У меня получилось! — завопил он, размахивая в воздухе окровавленным коротким клинком.
Ки сдвинул брови; потом его глаза широко раскрылись.
— Сзади! — крикнул он и подпрыгнул так, что чуть не слетел с сиденья.
Джезаль повернулся, поднимая шпаги, краем глаза успел заметить какое-то движение…
Раздался мощный хруст, и его голова взорвалась ослепительным светом.
Потом все скрыла тьма.
Северяне стояли на холме — редкая шеренга темных фигур на фоне белесого неба. Было еще рано, солнце проглядывало бледным пятном между плотными тучами. Грязные клочки подтаявшего снега усеивали впадины на склонах долины, по дну которой еще стелился тонкий слой тумана.
Вест поглядел на ряд черных силуэтов и нахмурился. Ему все это не нравилось. Их слишком много для команды разведчиков или фуражиров, слишком мало, чтобы бросить вызов войскам Союза — и все же они оставались там, наверху, и спокойно наблюдали, как армия Ладислава бесконечно долго и неуклюже разворачивается в долине.
Штаб принца и небольшой отряд его охраны избрали для своей ставки травянистый холм напротив того холма, где расположились северяне. Когда разведчики нашли это место рано утром, оно казалось удобным и сухим — пусть гораздо ниже противника, но все же давало хороший обзор долины. Но с утра здесь прошли тысячи сапог, копыт и месящих землю тележных колес, которые размололи сырую почву в липкую черную жижу. Сапоги Веста и остальных покрывала корка грязи, мундиры были заляпаны. Даже непорочно-белые одежды принца Ладислава украсились несколькими пятнами.
В паре сотен шагов отсюда, в низине, находился центр линии фронта армии Союза. Его ядро составляли четыре батальона Собственной Королевской пехоты — аккуратные четырехугольники ярко-красных мундиров и серой стали, на расстоянии выглядевшие так, словно их разместили вдоль гигантской линейки. Перед ними располагались несколько шеренг арбалетчиков в коротких кожаных куртках и стальных касках, а позади стояла кавалерия. Временно спешившиеся всадники казались странно неуклюжими в тяжелых доспехах. По обе стороны раскинулись нестройные ряды рекрутских батальонов с их разнородным вооружением. Офицеры орали и размахивали руками, пытаясь заставить солдат заполнить дыры в строю и выпрямить кривые шеренги, словно пастушьи псы, лающие на свернувшее с дороги овечье стадо.
В целом около десяти тысяч человек. И каждый из них — Вест это знал — смотрел сейчас наверх, на небольшой отряд северян, с тем же нервным смешанным ощущением страха и возбуждения, любопытства и гнева, какое ощущал он сам при первом взгляде на неприятеля.
В подзорную трубу они выглядели не слишком грозными: лохматые, одетые в рваные шкуры, с примитивным на вид оружием. В точности таких северян могли бы вообразить обделенные фантазией штабные офицеры принца. Казалось, они не имеют ничего общего с той армией, какую описал Тридуба, и Весту это не нравилось. Не было ни единого способа узнать, что скрывается за холмом, и ни единой причины, почему эти люди находились здесь, — разве что они хотели отвлечь на себя внимание или выманить противника. Однако эти сомнения разделяли не все.
— Они насмехаются! — рявкнул Смунд, вглядываясь в подзорную трубу. — Мы им покажем вкус копий Союза! Одна стремительная атака — и наша конница сметет весь этот сброд с холма!
Он говорил так, словно захват ничтожного холма, где расположились северяне, означал быстрое и славное завершение всей кампании.
Вест лишь скрипнул зубами и покачал головой, в сотый раз за сегодняшний день.
— Они занимают более выгодную позицию, — объяснил он, стараясь говорить спокойно и терпеливо. — Здесь плохая местность для атаки конницы, к тому же мы не знаем, нет ли у них подкрепления. Может быть, основные силы Бетода стоят прямо за гребнем.
— По виду это обычные разведчики, — пробормотал Ладислав.
— Видимость обманчива, ваше высочество, а этот холм не представляет никакой ценности. Время работает на нас. Маршал Берр скоро подойдет, а Бетоду помощи ждать неоткуда. Сейчас у нас нет причин затевать сражение.
Смунд фыркнул.
— Нет причин, кроме того что идет война и враг стоит перед нами на земле Союза! Вы вечно жалуетесь на низкий боевой дух наших людей, полковник. — Он ткнул пальцем в сторону холма. — А что деморализует солдат больше, чем необходимость сидеть без дела и ждать перед лицом неприятеля?
— Сокрушительное и бессмысленное поражение? — прорычал Вест.
По несчастному совпадению один из северян именно в этот момент пустил стрелу вниз, в долину. Тоненькая черная полоска взмыла в воздух. Северянин стрелял из короткого охотничьего лука, и, даже несмотря на преимущество в высоте, стрела упала на открытое пространство в доброй сотне шагов от передней шеренги, не причинив никому вреда. На редкость бессмысленный поступок, но он незамедлительно оказал воздействие на принца.
Ладислав вскочил на ноги, отпихнув полевой складной стул.
— Черт побери! — вскричал он. — Да они смеются над нами! Отдавайте приказ! — Он зашагал взад и вперед, потрясая кулаком. — Пусть кавалерия немедленно построится для атаки!
— Ваше высочество, я прошу вас пересмотреть…
— Проклятье, Вест! — Наследник трона швырнул свою шляпу на грязную землю. — Вы противоречите мне на каждом шагу! Разве ваш друг полковник Глокта стал бы колебаться при виде врага?
Вест сглотнул.
— Полковника Глокту захватили в плен гурки. По его вине погибли люди, бывшие у него под началом, все до единого.
Он нагнулся, поднял шляпу и почтительно протянул ее принцу, не в силах избавиться от мысли, что сейчас, возможно, навсегда погубил свою карьеру.
Ладислав сжал зубы, тяжело дыша через нос, и выхватил шляпу из рук Веста.
— Я принял решение! Бремя командования лежит на мне, и только на мне! — Он снова обернулся к долине. — Трубите сигнал к атаке!
Вест внезапно почувствовал ужасную усталость. Казалось, у него едва хватает сил держаться на ногах, а в морозном воздухе тем временем разносился звук горна, всадники вскакивали в свои седла, проезжали между пехотными подразделениями и рысью припускали по пологому склону, подняв копья. Внизу они перешли в галоп, наполовину скрытые морем тумана; грохот копыт разнесся эхом по всей долине. Между ними упало несколько стрел, безболезненно отскочивших от прочной брони. Поток кавалеристов несся вперед. Впрочем, взобравшись на противоположный склон, они сбавили скорость, а их стройные ряды сломались, когда они пробирались по вереску и неровной почве. Однако сам вид этой сплоченной массы стали и конской плоти подействовал на северян. Неровная шеренга зашевелилась, затем рассыпалась, они развернулись и пустились наутек, а некоторые даже бросали оружие, исчезая из виду за гребнем холма.
— Так их, так, черт побери! — ревел лорд Смунд. — Гони их! Гони!
— Затоптать их лошадьми! — хохотал принц Ладислав. Он снова сорвал с себя шляпу и размахивал ею в воздухе.
Над шеренгами рекрутов в долине пронеслась волна одобрительных криков, перекрывая отдаленный топот копыт.
— Гоните их, — пробормотал Вест, стискивая кулаки. — Пожалуйста.
Всадники перевалили через гребень и постепенно скрылись из виду. Над долиной повисла тишина. Затянувшаяся, странная, неожиданная тишина. Несколько ворон кружили в небе с хриплым карканьем. Вест отдал бы что угодно за возможность поглядеть на поле битвы их глазами. Напряжение становилось почти невыносимым. Он вышагивал из стороны в сторону, а долгие минуты неизвестности все тянулись.
— Что-то они задерживаются.
Рядом появился Пайк, чуть позади остановилась его дочь. Вест вздрогнул и отвел глаза. Ему по-прежнему было больно смотреть на обожженное лицо кузнеца дольше нескольких секунд, особенно если оно появлялось внезапно и без предупреждения.
— А вы двое что здесь делаете?
Арестант пожал плечами.
— Перед боем для кузнеца полно работы. После боя — еще больше. А пока идет сражение, делать особенно нечего. — Он широко улыбнулся, и обгоревшая бугристая плоть с одной стороны его лица пошла складками, как голенище сапога. — Я подумал, что стоит взглянуть на союзное войско в деле. К тому же есть ли более безопасное место, чем ставка принца?
— Не обращайте на нас внимания, — тихо произнесла Катиль с легкой улыбкой, — мы постараемся не путаться у вас под ногами.
Вест нахмурился. Если она намекала на то, как он постоянно попадался им на пути в кузнице, то сейчас он был не расположен к шуткам. Кавалерия по-прежнему не давала о себе знать.
— Где же они, черт их дери? — рявкнул Смунд.
Принц на мгновение перестал кусать ногти.
— Дайте им время, лорд Смунд, дайте им время.
— Почему этот туман не расходится? — пробормотал Вест. Сквозь тучи пробилось уже достаточно солнца, однако туман лишь сгущался и даже полз вверх но долине, к лучникам. — Проклятый туман, он нам совсем некстати!
— Вон они! — завопил кто-то из штабных пронзительным от возбуждения голосом, указывая пальцем на гребень холма.
Задохнувшись, Вест поднес к глазу подзорную трубу и быстро оглядел полоску зелени. Он увидел ровный ряд копейных наконечников, медленно поднимавшихся над бровкой, и почувствовал облегчение. Нечасто он испытывал такое счастье от того, что ошибся.
— Это они! — заорал Смунд, улыбаясь во весь рот. — Они возвращаются! Что я вам говорил? Они…
Под верхушками копий показались шлемы, под ними — одетые в кольчуги плечи. Вест почувствовал, как его облегчение сменяется удушающим ужасом. Организованный отряд воинов в доспехах; их круглые щиты были разрисованы лицами, животными, деревьями, сотнями других изображений, среди которых не нашлось бы и двух одинаковых. По обе стороны от воинов на гребне холма вырастали новые люди. Новые фигуры в кольчугах.
Карлы Бетода.
Миновав самую высокую точку, они приостановились. Из ровных рядов выбежали отдельные фигурки и упали на колени в короткую траву. Ладислав опустил подзорную трубу.
— Они…
— Арбалеты, — буркнул Вест.
Первый залп, и стрелы взмыли вверх почти лениво, колеблющимся серым облаком, словно стая хорошо обученных птиц. Мгновение стояла тишина, затем до ушей Веста донеслось сердитое гудение тетивы. Стрелы неслись к позициям Союза. Они осыпали ряды Собственных Королевских, стучали о тяжелые щиты и прочные доспехи. Послышались крики, и в строю появилось несколько прорех.
За минуту настроение в ставке переменилось, перейдя от дерзкой самоуверенности к немому изумлению и остолбенелому ужасу.
— У них есть арбалеты? — заикаясь, пролепетал кто-то.
Вест разглядывал стрелков на холме в подзорную трубу: вот они не спеша крутят рукоятки, вновь взводя тетиву, вот достают стрелы из колчанов, укладывают их в желоба. Дистанция была выбрана со знанием дела. У них не просто были арбалеты — они умели стрелять. Вест поспешил к принцу Ладиславу. Тот широко раскрытыми глазами глядел на раненого с поникшей головой, которого уносили из рядов Собственных Королевских.
— Ваше высочество, мы должны продвинуться вперед и сократить дистанцию, чтобы наши лучники могли отвечать на выстрелы, или же отойти на более высокое место!
Ладислав лишь смотрел на него, будто не слышал или не понимал. Стрелы второго залпа описали в воздухе дугу и посыпались в ряды пехоты. На этот раз мишенью оказались рекруты, не имевшие ни щитов, ни доспехов. В их неровном строю там и тут образовались прорехи, которые тут же начал заполнять туман; весь батальон, казалось, стонал и шатался. Кто-то из раненых пронзительно закричал, как животное, и этот звук длился, не стихая.
— Ваше высочество, так мы наступаем или отходим назад?
— Я… мы…
Ладислав тупо уставился на лорда Смунда, но у молодого дворянина в кои-то веки не нашлось, что сказать. Он выглядел еще более потрясенным, чем принц, если такое возможно. Нижняя губа Ладислава задрожала.
— Как же… я… полковник Вест, а каково ваше мнение?
Вест почувствовал непреодолимое искушение напомнить кронпринцу, что бремя командования лежит на нем и только на нем, но прикусил язык. Если у этой армии в лохмотьях не будет хоть какой-то цели, она развалится очень быстро. Лучше сделать ошибочный шаг, чем не делать ничего. Вест повернулся к ближайшему горнисту и проревел:
— Труби отступление!
Горны заиграли сигнал к отступлению — резко, нестройно. Трудно было поверить, что те же самые инструменты дерзко звали в атаку несколько коротких минут назад. Батальоны медленно начали отступать. На рекрутов обрушился новый залп, за ним еще один. Строй начал распадаться, люди, натыкаясь друг на друга, спешили убраться подальше от убийственного огня, шеренги сбились в толпу, воздух наполнился воплями. Вест с трудом понял, где опустилась следующая стая арбалетных стрел, настолько высоко поднялся туман. Войска Союза пропали из виду, виднелись лишь покачивающиеся копья, да время от времени призрачный шлем появлялся над серым облаком. Даже здесь, на возвышенности, туман уже клубился вокруг Вестовых лодыжек.
Карлы на холме наконец пришли в движение. Они вздымали над головами свое оружие и с лязгом ударяли им в раскрашенные щиты. Разнесся громкий боевой клич, но это был не утробный рев, как ожидал Вест. Над долиной плыл зловещий, леденящий душу вой, рыдающий вопль, прорезавшийся сквозь лязг и грохот металла и долетевший до слуха тех, кто стоял внизу. Бессмысленный, неистовый, дикий звук. Его могли бы издавать чудовища, но не люди.
Принц Ладислав и его штабные таращились друг на друга, что-то лепетали и хлопали глазами, а карлы шеренга за шеренгой спускались по склону к сгущавшемуся туману на дне долины, откуда войска Союза все еще вслепую пытались отступить. Вест протиснулся между застывшими на месте офицерами к горнисту.
— Построение!
Горнист оторвал взгляд от наступавших северян и тупо воззрился на Веста; его горн болтался в безвольных пальцах.
— Построение! — загремел чей-то голос сзади. — Труби построение!
Это был Пайк, и он орал не хуже какого-нибудь сержанта. Горнист вздрогнул, поднес инструмент к губам и во всю мощь своих легких заиграл построение. Ответные сигналы зазвучали из тумана, теперь окружившего их со всех сторон. Приглушенные сигналы, приглушенные крики.
— Стоять! Строиться!
— В шеренгу, парни, в шеренгу!
— Готовьсь!
— Осторожно!
Во мгле разнеслась волна грохота и лязга. Солдаты в кольчугах строились с копьями наготове, вытаскивали мечи из ножен; солдаты перекликались друг с другом, отряд с отрядом. И надо всем этим все громче неслись сверхъестественные завывания северян: те уже начали атаку, хлынули вниз со взгорья и заполняли долину. Вест и сам ощутил, как у него стынет в жилах кровь, хотя его отделяли от врага сотня шагов земли и несколько тысяч вооруженных людей. Он представлял себе, какой ужас испытывали солдаты в передних рядах, когда из тумана перед ними проступили контуры карлов, воздевших над головами оружие и издающих свой боевой клич.
Сам момент столкновения не был обозначен каким-то особым звуком. Грохот нарастал и нарастал, к возгласам и завываниям добавились пронзительные вопли, утробное рычание, крики боли и ярости; все это смешивалось в устрашающий гвалт, который с каждым мгновением становился плотнее. В ставке принца никто не говорил ни слова. Все, и Вест в том числе, вглядывались во мглу, напрягая чувства, чтобы хоть как-то понять, что происходит перед ними в долине.
— Эй, там! — раздался чей-то крик.
Сквозь туман к ним двигалась призрачная фигура. Все глаза неотрывно смотрели на человека, выступавшего из мглы. Это был молодой лейтенант, запыхавшийся, забрызганный грязью и совершенно сбитый с толку.
— Где ставка, черт побери? — прокричал он, взбираясь по склону.
— Здесь.
Лейтенант браво отсалютовал Весту.
— Ваше высочество…
— Ладислав — это я! — отрывисто бросил принц. Лейтенант в замешательстве обернулся и отсалютовал заново. — Говорите, что вам приказано передать!
— Разумеется, сэр… ваше высочество… майор Бодзин послал меня сказать вам, что его батальон несет большие потери, и… — он все еще не мог отдышаться, — и ему нужно подкрепление.
Ладислав уставился на молодого человека так, словно тот говорил на иностранном языке. Потом перевел взгляд на Веста.
— Кто такой майор Бодзин?
— Командующий первым батальоном рекрутов Сариксы, ваше высочество, на нашем левом крыле.
— Левое крыло, понимаю… э-э…
К запыхавшемуся лейтенанту стянулись ярко одетые штабные офицеры.
— Передайте майору, чтобы держался! — крикнул один из них.
— Да, — проговорил Ладислав, — передайте вашему майору, чтобы он удерживал позиции и… э-э… дал врагу отпор. Да, вот именно! — Принц понемногу входил в роль. — Пусть дадут врагу отпор и дерутся до последнего солдата! Скажите майору Клодзину, что помощь уже идет. Э-э, несомненно… уже идет!
И принц решительно зашагал прочь. Молодой лейтенант повернулся, вглядываясь во мглу.
— Где же тут мое подразделение? — пробормотал он.
В тумане уже вырисовывались новые фигуры — бегущие, спотыкающиеся в грязи, задыхающиеся. Рекруты — это Вест понял сразу. Они оторвались от тыловых частей разбитых подразделений сразу же, как только столкнулись с неприятелем. Да и кто мог надеяться, что они выстоят!
— Трусливые псы! — бушевал Смунд, обращаясь к их удаляющимся спинам. — А ну вернитесь!
С тем же успехом он мог приказывать туману. Бежали все: дезертиры, адъютанты, вестовые с просьбами о помощи, об указаниях, о подкреплении. И первые раненые. Некоторые хромали сами по себе или опирались на обломки копий вместо костылей, других тащили на себе товарищи. Пайк подхватил бледного как мел парня с арбалетной стрелой, застрявшей в плече. Другого раненого протащили мимо на носилках — он что-то невнятно бормотал, его левая рука была отрублена под локтевым суставом, сквозь туго намотанную полосу грязной ткани просачивалась кровь.
Лицо Ладислава приобрело серовато-белый оттенок.
— У меня разболелась голова. Мне необходимо присесть. Куда подевался мой складной стул?
Вест прикусил губу. Он не имел ни малейшего представления, что надо делать. Берр отправил его вместе с Ладиславом, понадеявшись на его опыт, но сейчас Вест понимал ничуть не больше принца. Все планы основывались на том, что они будут видеть неприятеля или, по крайней мере, свои собственные позиции. Он замер на месте, беспомощный и сбитый с толку, как слепой, угодивший в уличную драку.
— Что происходит, черт возьми? — Голос принца, визгливый и раздражительный, прорезался сквозь общий шум. — Откуда взялся этот проклятый туман? Я требую, чтобы мне доложили о ситуации! Полковник Вест! Где полковник? Объясните мне, что происходит!
Если бы он знал ответ! Через глинистый бугор, где располагалась ставка, в смятении бежали спотыкающиеся люди. Они явно двигались наобум. Из тумана появлялись и снова исчезали лица, исполненные страха, смятения, решимости. Курьеры с посланиями и приказами, солдаты, получившие ранение или лишившиеся оружия. В зыбком воздухе, перебивая друг друга, плыли бесплотные голоса — тревожные, торопливые, отчаянные.
— …Наш полк вступил в схватку с неприятелем и отступает — или отступал, потому что сейчас, скорее всего…
— Мое колено! Проклятье, мое колено!
— Его высочество принц? У меня срочное послание от…
— Пошлите… э-э… кого-нибудь! Кто у нас есть?
— Собственные Королевские несут тяжелые потери! Они просят разрешения отступить…
— Что случилось с кавалерией? Где кавалерия?
— …демоны, а не люди! Капитан убит, и…
— Нас теснят назад!
— …ведет тяжелый бой на правом крыле и нуждается в подкреплении! Срочно нуждается в подкреплении!
— Помогите! Пожалуйста, хоть кто-нибудь!
— …а затем контратака! Мы двинемся в наступление по всему фронту…
— Тихо!
Вест услышал в серой мгле какой-то звук. Позвякивание сбруи. Туман настолько сгустился, что дальше тридцати шагов ничего не было видно, но звук приближающихся на рысях копыт ни с чем не спутаешь. Его пальцы сжали рукоять шпаги.
— Кавалерия! Они вернулись! — Лорд Смунд радостно рванулся вперед.
— Постойте! — прошипел Вест, но безуспешно.
Напрягая зрение, Вест вглядывался в серую пелену. Он увидел очертания всадников, постепенно проступающие из мглы. Их броня, седла, шлемы были в точности такие же, как у Собственных Королевских, однако в седлах они сидели как-то иначе — свободно, мешковато. Вест выхватил клинок.
— Защищайте принца! — бросил он, делая шаг в сторону Ладислава.
— Эй вы! — крикнул лорд Смунд переднему всаднику. — Готовьте людей к новой…
Меч всадника с глухим хрустом врубился в его череп. Вверх взметнулся фонтан крови, черной в белом тумане, и всадники ринулись в атаку, вопя во весь голос. Кошмарный, потусторонний, нечеловеческий звук. Обмякшее тело Смунда отбросила с дороги передняя лошадь и затоптала тяжелыми копытами та, что шла рядом. Теперь не оставалось сомнений: это северяне, все более устрашающие по мере их появления из туманной пелены. У первого была густая борода, длинные волосы струились из-под плохо сидящего союзного шлема, желтые зубы оскалены, глаза, как и у его лошади, свирепо выпучены. Тяжелый меч сверкнул и опустился между лопаток одного из телохранителей принца, который бросил копье и повернулся, чтобы бежать…
— Защищайте принца! — закричал Вест.
Затем наступил хаос. С топотом проносились лошади, вопили всадники, наотмашь рубя мечами и секирами, люди разбегались во все стороны, поскальзывались, падали; тех, кто стоял на ногах, закалывали мечами, упавших затаптывали лошадьми. В воздухе гуляли вихри от пролетающих мимо всадников, все было наполнено брызгами грязи, криками, паникой и страхом.
Вест увернулся от грохочущих копыт, распластался лицом вниз в грязной жиже, безуспешно рубанул по скачущей мимо лошади, перекатываясь по земле и захлебываясь туманом. Он не имел понятия, в какой стороне что находится, — все звучало одинаково и выглядело одинаково.
— Защищайте принца! — прокричал он еще раз без особого смысла, и его хриплый голос утонул в общем шуме.
— Все налево! — визгливо командовал кто-то — Построиться в шеренгу!
Здесь не было никаких шеренг. Здесь не было никакого «лево». Вест споткнулся о чье-то тело, его схватили за ногу, и он ударил шпагой по чьей-то руке.
— А-а!
Он лежал лицом вниз. Голова жутко болела. Где он? Наверное, тренировка по фехтованию. Неужели Луфар снова сбил его с ног? Скоро этот мальчик превзойдет всех. Лежа в грязи, Вест потянулся к эфесу своей шпаги. Он тянул руку и шарил в траве растопыренными пальцами, слышал собственное дыхание, и оно мучительно отзывалось в гулко звенящем черепе. Все было размытым, колеблющимся; туман перед глазами, туман в голове. Слишком поздно. Он не мог достать шпагу. В голове стоял грохот, рот был забит грязью. Он перевернулся на спину — медленно, тяжело дыша; приподнялся на локтях. К нему направлялся человек. Северянин, судя по косматому силуэту. Ну конечно! Ведь произошло сражение. Вест смотрел, как северянин медленно идет вперед, сжимая в руке что-то длинное и темное. Это оружие. Меч, секира, молот, копье — какая разница? Человек сделал еще один неспешный шаг, поставил сапог на грудь Веста и пихнул его обмякшее тело в грязь.
Оба молчали. Никаких последних слов. Никаких возвышенных фраз. Никаких выражений гнева или раскаяния, радости победы или горечи поражения. Северянин поднял свое оружие.
Его тело дернулось. Он сделал неуверенный шаг вперед. Моргнул, пошатнулся. Стал разворачиваться — медленно, тупо. Его голова дернулась еще раз.
— Что… — выговорил северянин, и слова замерли на его губах. Пощупал свободной рукой затылок. — А где мой…
Он завалился набок и рухнул в грязь.
Позади него кто-то стоял. Этот человек подошел ближе, наклонился. Вест увидел женское лицо. В нем было что-то знакомое.
— Ты живой?
Мозг Веста как будто щелкнул и заработал. Он вдохнул всей грудью, закашлялся, перекатился на живот и схватил свою шпагу. Северяне! Северяне зашли к ним в тыл! Он с трудом встал на ноги, утер кровь с глаз. Их обманули! Голова раскалывалась от боли и кружилась. Переодетые всадники Бетода разгромили ставку принца! Вест рывком обернулся, стал дико озираться, скользя каблуками по грязи, и высматривать в тумане новых врагов, но их не было. Только он и Катиль. Звук копыт затих, всадники скрылись — по крайней мере пока.
Он опустил взгляд на свою шпагу: клинок переломился в нескольких дюймах от эфеса. Бесполезное оружие. Вест отбросил обломок, отцепил мертвые пальцы северянина от меча и схватился за рукоять. В голове громко пульсировала кровь. Тяжелый меч с толстым зазубренным клинком, но и такой сгодится.
Он взглянул на труп, лежавший у него под ногами. Труп человека, который чуть не убил его. Затылок северянина, вмятый внутрь черепа, представлял собой месиво торчащих окровавленных осколков. Катиль стояла рядом, сжимая в руке кувалду. Боек был темным от крови, на него налипли спутанные волосы.
— Ты убила его.
Она спасла жизнь Весту. Они оба знали это, так что можно было и не говорить.
— И что нам теперь делать?
Броситься в бой. Именно так поступали отважные юные офицеры в историях, которые Вест читал в детстве. Бежать навстречу звукам битвы. Собрать отряд из выживших солдат и повести их в самую гущу боя, переломить ход сражения в критический момент. И поспеть домой как раз к обеду и раздаче медалей.
Вест чуть не рассмеялся при мысли об этом, глядя на разгром и изувеченные трупы, оставшиеся лежать на земле после атаки конницы. Поздно геройствовать, он понимал. Слишком поздно.
Участь людей там, в долине, была решена уже давно. Еще когда Ладислав решил перейти реку. Когда Берр разработал свой план. Когда закрытый совет решил отправить кронпринца на Север за воинской славой. Когда знатнейшие дворяне Союза послали оборванцев вместо солдат сражаться за короля. Сотни случайностей, накопившиеся за много дней, недель и месяцев, сошлись здесь, на этом никчемном клочке глинистой земли. Случайностей, которые ни Берр, ни Ладислав, ни сам Вест не могли предугадать или предотвратить.
Сейчас он не мог ничего изменить, и никто не мог. Битва была проиграна.
— Защитить принца, — пробормотал он.
— Что?
Вест принялся разрывать завалы осколков и хлама, переворачивать грязными руками тела. Наткнулся на одного из вестовых: половины лица нет, сплошная кровавая каша. Веста затошнило, он прикрыл рот рукой и на четвереньках переполз к следующему трупу. Один из штабных офицеров принца; с его лица так и не сошло выражение легкого изумления. Густое золотое шитье на его мундире пересекал рваный разрез, сверху до самого живота.
— Какого черта вы там делаете? — Это был хриплый голос Пайка. — У нас нет времени!
Арестант где-то раздобыл секиру — тяжелую, какие делают на Севере, с окровавленным лезвием. Наверное, не стоило допускать, чтобы осужденный преступник расхаживал с таким оружием, но у Веста хватало иных забот.
— Мы должны разыскать принца Ладислава!
— Плевать на принца! — зашипела Катиль. — Пошли отсюда! Вест стряхнул ее руку и, спотыкаясь, побрел к куче разбитых ящиков, вытирая затекавшую в глаз кровь. Где-то здесь. Где-то здесь стоял Ладислав…
— Нет, прошу вас, не надо! — послышался чей-то крик.
Наследник трона Союза лежал на спине в грязной яме, наполовину придавленный изувеченным телом одного из своих телохранителей. Он крепко зажмурил глаза и закрыл лицо руками. Его белый мундир был весь в кровавых пятнах и черной глине.
— Вы получите выкуп! — всхлипывал он. — Выкуп! Больше, чем можете вообразить! — Из-под растопыренных пальцев выглянул один глаз. Принц схватил Веста за руку. — Полковник Вест? Это вы? Вы живы!
Обмениваться любезностями было некогда.
— Ваше высочество, нам надо идти.
— Идти? — промямлил Ладислав. Его лицо бороздили дорожки слез. — Но вы ведь… не хотите же вы сказать… Мы победили?
Вест прикусил язык. Очень странно, что эта задача выпала именно ему, но он обязан спасти принца. Такой тщеславный и бесполезный идиот, может быть, и не заслуживал спасения, но это ничего не меняло. Вест должен спасти его ради самого себя, а не ради Ладислава. Ибо таков его долг: долг подданного — спасать своего будущего короля, долг солдата — спасать главнокомандующего, долг человека — спасать другого человека. Вот и все.
— Вы наследник трона, и я не могу вас бросить.
Вест нагнулся и ухватил принца за локоть. Тот зашарил рукой возле пояса.
— Я где-то обронил свою шпагу…
— У нас нет времени!
Вест поднял принца на ноги, готовый при необходимости нести его на себе. Он двинулся вперед сквозь туман, а двое арестантов следовали за ним вплотную.
— Вы уверены, что нам в эту сторону? — проворчал Пайк.
— Уверен.
Он ни в чем не был уверен. Туман стал еще плотнее, чем прежде. Из-за пульсирующей боли в голове и крови, струйкой стекавшей в глаз, было трудно сосредоточиться. Казалось, звуки сражения слышны отовсюду: лязг и скрежет металла, стоны, завывания, яростные вопли — все это гулко разносилось в тумане и казалось то очень далеким, то устрашающе близким. Неясные фигуры появлялись в тумане, двигались мимо и уплывали из поля зрения: смутные и угрожающие контуры, скользящие тени. Вот из тумана вырос всадник, навис над ними, и Вест, охнув, схватился за шпагу. Туманное облако заклубилось… Это была всего лишь провиантская повозка, нагруженная бочонками; мул спокойно стоял спереди, возница распластался рядом, из его спины торчало обломанное копье.
— Сюда, — прошипел Вест.
Он быстро двинулся к повозке, стараясь пригнуться ближе к земле. Повозка — это хорошо. Повозки означают обоз, припасы, пищу и лекарей. Повозки означают, что Вест и его спутники выходят из долины, по крайней мере удаляются от переднего края сражения, если оно еще идет… Вест вдруг задумался. Нет. Повозка — это плохо. Повозки означают грабеж. Северяне налетят на них, как мухи на мед, в надежде на добычу. Он указал в туман, в сторону от опустошенных фургонов, разбитых бочонков и перевернутых ящиков. Остальные молча двинулись за ним, их присутствие выдавали только чавкающие звуки шагов и хриплое дыхание.
Они тащились вперед по открытому пространству, по грязной мокрой траве. Местность постепенно поднималась. Остальные один за другим перегнали его, и он махнул им, чтобы они шли вперед. Их единственная надежда была в том, чтобы идти без остановок, однако каждый шаг давался труднее, чем предыдущий.
Кровь из раны на черепе пропитала его волосы, стекала по щеке. Боль в голове не уменьшалась, а становилась все хуже. Вест чувствовал слабость, тошноту и ужасное головокружение. Он ухватился за рукоятку тяжелого меча, словно это могло поддержать его, и перегнулся вперед, изо всех сил стараясь не упасть.
— Вы в порядке? — спросила Катиль.
— Не останавливайтесь! — из последних сил сумел буркнуть он.
Ему казалось или на самом деле он постоянно слышал топот копыт? Страх заставлял его идти дальше, только страх. Он видел своих спутников, тяжело переставлявших ноги: принц Ладислав оторвался довольно далеко, следом шел Пайк, потом Катиль — прямо перед ним, постоянно оглядываясь через плечо. Впереди была группа деревьев, Вест видел их сквозь редеющий туман. Он устремил взгляд на их призрачные очертания и упрямо двинулся вверх по косогору, спотыкаясь и хрипло дыша.
— Нет!
Это был голос Катиль. Он повернулся и задохнулся от ужаса: невдалеке, немного ниже по склону он увидел силуэт всадника.
— К деревьям! — задыхаясь, выпалил Вест.
Катиль не двинулась с места; тогда он схватил ее за руку и пихнул вперед, а сам упал лицом в грязь. Перевернулся, кое-как поднялся и заковылял прочь, подальше от нее, от деревьев, от безопасного укрытия. Северянин, выезжая из тумана, обретал все более четкие очертания. Теперь он тоже заметил Веста и рысью направился к нему, склонив копье.
Вест, задыхаясь и собрав последние силы, брел на подгибающихся ногах в сторону от деревьев, чтобы увести всадника за собой. Ладислав уже добрался до зарослей. Пайк только что скрылся между стволами, и Катиль, кинув последний взгляд через плечо, последовала за ним. Идти дальше Вест не мог. Он остановился, наклонился, уперев ладони в колени, слишком усталый даже для того, чтобы стоять прямо, не говоря уж о драке, и принялся глядеть на приближавшегося северянина. Пробившееся сквозь облака солнце сверкало на острие копья. Вест даже не думал о том, что будет, когда дикарь приблизится. Будет просто смерть.
Затем всадник привстал и отпрянул назад, схватившись за бок. Из его тела торчало оперение стрелы — серые перья, колыхавшиеся на ветру. Северянин коротко вскрикнул. Крик затих, и он уставился на Веста. В его шею вошел наконечник стрелы. Всадник уронил копье и медленно вывалился из седла. Его лошадь поскакала прочь, завернула вверх по склону, потом замедлила шаг и, наконец, остановилась.
Вест посидел немного, опершись руками о влажную почву, не в состоянии понять, каким образом он избежал смерти. Затем побрел, шатаясь, к деревьям; каждый шаг давался ему с трудом, суставы вихлялись, как у марионетки. Он почувствовал, как подгибаются колени, и мешком рухнул в кусты.
Сильные пальцы исследовали рану у него на голове, вполголоса звучали слова на северном наречии.
— А! — вскрикнул Вест, приоткрывая глаза.
— Не вопи. — Сверху на него смотрел Ищейка. — Просто царапина. Ты легко отделался. Он шел прямо на меня, но тебе все равно повезло. Я мог и промахнуться.
— Повезло, — пробормотал Вест.
Он перевернулся в мокром папоротнике и из-за древесных стволов посмотрел вниз, на долину. Туман наконец-то рассеивался, открывая взгляду вереницы разгромленных повозок, груды изломанного снаряжения, искалеченные тела — уродливые следы ужасного поражения. Или ужасной победы, если смотреть со стороны Бетода. В нескольких сотнях шагов Вест увидел человека, который отчаянно бежал в сторону другой рощицы. Судя по одежде, повар. За ним гнался всадник с копьем наперевес. С первого удара он промахнулся, пронесся мимо, развернулся и сбил свою жертву на землю. Наверное, Вест должен был ужаснуться при виде того, как всадник на ходу пронзает копьем беззащитного беглеца, однако он чувствовал лишь радость с привкусом вины. Он радовался, что это случилось не с ним.
Были и другие фигуры, другие всадники на склонах. Разыгрывались другие кровавые драмы, но Вест больше не мог смотреть. Он отвернулся и снова укрылся под защитой кустов.
Ищейка тихо посмеивался себе под нос.
— Тридуба просто обалдеет, когда увидит, кого я поймал. — Он по очереди указывал на каждого из этой странной, измученной, заляпанной грязью компании. — Полумертвый полковник Вест, девчонка с окровавленной кувалдой, мужик с лицом, как днище старого котелка, а в придачу еще и вот кто! Как я понимаю, этот самый парень командовал всем чертовым бардаком! Клянусь мертвыми, судьба порой отмачивает неплохие шуточки!
Он покачал головой, с широкой ухмылкой глядя на Веста, а тот лежал на спине и хватал воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба.
— Тридуба просто обалдеет!
«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.
Ваше преосвященство!
У меня хорошие новости. Заговор раскрыт и уничтожен с корнем. Его вдохновителями были Корстен дан Вюрмс, сын лорда-губернатора, и Карлота дан Эйдер, магистр гильдии торговцев пряностями. Они будут допрошены, а затем наказаны надлежащим образом, чтобы все наши люди осознали, какова цена измены. По-видимому, Давуст пал жертвой гуркского шпиона, уже давно скрывающегося в городе. Убийца по-прежнему на свободе, но теперь, когда заговорщики у нас в руках, не потребуется много времени, чтобы поймать его.
Я распорядился поместить лорда-губернатора Вюрмса под строгий арест. Измена сына ставит под сомнение надежность отца, и он в любом случае был лишь помехой для управления городом. Я отошлю его к Вам со следующим кораблем, чтобы Вы со своими коллегами из закрытого совета решили его участь. Вместе с ним прибудет некий инквизитор Харкер, ответственный за смерть двух заключенных, которые могли бы предоставить нам ценную информацию. Я допросил его и полностью уверен, что он не участвовал ни в каком заговоре. Тем не менее он повинен в некомпетентности, что в данном случае равнозначно измене. Его наказание я оставляю в Ваших руках.
Гурки начали штурм на рассвете. Их отборные отряды ринулись вперед к городу, имея при себе заранее сделанные перекидные мостки и осадные лестницы, и были встречены убийственным залпом пятисот наших арбалетов, размещенных вдоль стен. Попытка была отважной, но опрометчивой, она была отражена и вызвала большие потери в их рядах. Лишь два самых дерзких отряда сумели добраться до нашего рукотворного пролива, и там их мостки, лестницы и люди были быстро смыты сильным течением, которое в определенное время суток устремляется из моря в залив — счастливый и непредвиденный дар природы.
Сейчас пространство между каналом и передовыми линиями противника завалено гуркскими трупами, и я отдал своим людям приказ стрелять в любого, кто попытается оказать помощь раненым. Стоны умирающих и вид разлагающихся на солнце тел окажут нам услугу, ослабив их боевой дух.
Хоть мы и почувствовали первый вкус победы, на самом деле этот приступ был устроен ради того, чтобы прощупать нашу защиту, не более. Пока что командующий гурков лишь окунул палец в воду и проверил температуру. Не сомневаюсь, что следующая атака будет совершенно иного масштаба. Три мощные катапульты, собранные в четырехстах шагах от наших стен и способные забрасывать каменные глыбы прямо в Нижний город, еще стоят без дела. Возможно, гурки хотят захватить Дагоску, не разрушив ее, однако если мы продолжим сопротивляться, их колебания продлятся недолго.
Определенно, людей у них хватает. Все новые и новые гуркские солдаты ежедневно потоком текут на полуостров. Над войском ясно видны штандарты восьми легионов, и мы заметили отряды дикарей со всех концов Кантийского континента. Против нас собрано огромное воинство, возможно, пятидесятитысячное или больше. Император гурков Уфман-уль-Дошт выслал все свои силы к нашим стенам, но мы будем держаться крепко.
Ждите скорых вестей. До тех пор — служу и повинуюсь.
Магистр Карлота дан Эйдер, глава гильдии торговцев пряностями, сидела на стуле, сложив руки на коленях, и делала все возможное, чтобы сохранить достоинство. Ее кожа побледнела и маслянисто блестела, под глазами залегли черные круги. Ее белые одежды были испачканы тюремной грязью, волосы потеряли блеск и безжизненно свисали вдоль щек. Без румян и драгоценностей она казалась старше, но все же была по-прежнему прекрасна.
«В каком-то смысле даже прекраснее, чем прежде. Красота почти догоревшей свечи».
— У вас усталый вид, — произнесла она.
Глокта поднял брови.
— Последние несколько дней были тяжелыми. Сначала допрос вашего сообщника Вюрмса, потом еще одна мелочь — атака гуркской армии, расположившейся под нашими стенами… Но вы тоже выглядите изможденной.
— Пол в моей крошечной камере не слишком удобный, а кроме того, у меня есть другие заботы. — Она подняла взгляд на Секутора и Витари. Те стояли по обе стороны от нее, прислонясь к стене и скрестив руки на груди, в масках, суровые и неумолимые. — Скажите, мне предстоит умереть в этой комнате?
«Несомненно».
— Там будет видно. Вюрмс уже рассказал почти все, что нам необходимо знать. Вы пришли к нему, вы предложили ему деньги за то, чтобы он подделал подпись отца на некоторых документах и от имени губернатора отдал приказ определенным караульным, — коротко говоря, за то, чтобы он принял участие в изменнической передаче города Дагоски в руки врагов Союза. Он назвал всех, кто замешан в заговоре. Он подписал признание. Если вам интересно знать, его голова уже украшает городские ворота рядом с головой вашего друга Излика, императорского посланника.
— Рядом головы висят, — пропел Секутор.
— Только трех вещей он не мог сделать: объяснить ваши мотивы, подписать ваше признание и назвать гуркского шпиона, убившего наставника Давуста. Все это я получу от вас. Сейчас.
Магистр Эйдер деликатно откашлялась, аккуратно разгладила спереди свое длинное платье и села, по возможности гордо выпрямившись.
— Я не верю, что вы станете меня пытать. Вы не Давуст. У вас есть совесть.
Уголок рта Глокты слегка дернулся.
«Отличная попытка, я аплодирую. Однако как же вы ошибаетесь».
— У меня есть совесть, но от нее остался лишь жалкий смятый обрывок! Он не смог бы защитить ни вас, ни кого-либо другого даже от сквозняка. — Глокта тяжело вздохнул. В комнате было слишком жарко, слишком светло, у него болели и слезились глаза, он тер их пальцами во время разговора. — Вы не можете даже предположить, какие поступки мне доводилось совершать. Ужасные, гнусные, непристойные; один рассказ о них вызвал бы у вас тошноту. — Он пожал плечами. — Это мучает меня время от времени, но я говорю себе, что у меня имелись веские причины. Годы проходят, невообразимое становится повседневным, жуткое становится скучным, невыносимое — однообразным. Я прячу все это в темных уголках моего разума, и вы не поверите, сколько там всего! Поразительно, с чем может жить человек.
Глокта поднял голову, поглядел на Секутора, потом на Витари: их глаза поблескивали решительно и безжалостно.
— Но даже если предположить, что вы правы, — неужели вы серьезно допускаете, что мои практики будут терзаться подобными сантиментами? Что ты скажешь, Секутор?
— Терзаться чем?
Глокта печально улыбнулся.
— Вот видите. Он даже не знает, что это такое. — Он тяжело облокотился на спинку. «Устал. Ужасно устал». Казалось, у него не осталось энергии даже на то, чтобы поднять руки. — Я и так пошел ради вас на всевозможные уступки. Обычно с изменниками столь мягко не обращаются. Вам стоило бы посмотреть, как Иней избивал вашего друга Вюрмса. А ведь мы все знаем, что он был в этом деле только младшим партнером. Он испражнялся кровью в течение своих последних мучительных часов. Вас же пока никто и пальцем не коснулся. Я позволил оставить вам вашу одежду, ваше достоинство, вашу человеческую природу. Вам дана единственная возможность подписать признание и ответить на мои вопросы. Единственная возможность всецело удовлетворить мои требования. Вот все, на что способна моя совесть.
Глокта наклонился вперед и ткнул пальцем в стол.
— Единственная возможность. После этого мы вас разденем и начнем резать.
Магистр Эйдер как-то сразу обмякла. Ее плечи опустились, голова упала, губы задрожали.
— Задавайте ваши вопросы, — хрипло проговорила она.
«Сломленная женщина. Примите поздравления, наставник Глокта. Однако на вопросы нужно еще ответить».
— Вюрмс рассказал нам, кому надо заплатить и сколько. Несколько караульных. Несколько чиновников из управления его отца. Ему самому, разумеется, тоже полагалась кругленькая сумма. Лишь одно имя почему-то отсутствовало в списке — ваше. Вы единственная не потребовали для себя ничего. Чтобы королева купцов упустила такую сделку? Ума не приложу: что они вам предложили? Почему вы решились предать своего короля и страну?
— Почему? — эхом отозвался Секутор.
— Отвечай, мать твою! — взвизгнула Витари.
Эйдер отпрянула.
— Союзу здесь вообще нечего было делать. С самого начала! — выпалила она. — Это все алчность! Просто алчность, ничего больше! Торговцы пряностями были здесь и раньше, еще до войны, когда Дагоска была свободной. Каждый из них сколотил себе состояние, но приходилось платить налоги туземцам, и это их раздражало! Насколько было бы лучше, думали они, если бы город принадлежал нам и мы могли устанавливать здесь свои правила. Насколько богаче мы бы стали! И когда представилась возможность, они ухватились за нее, и мой муж стоял первым в очереди.
— И торговцы пряностями начали править Дагоской. Я так и не услышал ваших мотивов, магистр Эйдер.
— Воцарился хаос! Купцам не было никакого дела до управления городом, да они и не умели этого. Чиновники Союза, Вюрмс и ему подобные, не интересовались ничем, кроме наполнения собственных карманов. Мы могли бы работать вместе с туземцами, но предпочли их использовать. А когда они подняли голос против нас, мы призвали инквизицию, и ваши люди принялись бить и терзать местных жителей, вешать их вождей на площадях в Верхнем городе, и в скором времени они уже презирали нас не меньше, чем гурков. Семь лет мы держались здесь, и за семь лет не сделали ничего, кроме зла! Это был разгул коррупции, жестокости и бездумных потерь!
«Все это правда. Я видел своими глазами».
— И самое смешное в том, что мы даже не получали с этого прибыли! Даже в самом начале мы получали меньше, чем перед войной! Стоимость починки стен или плата наемникам — без поддержки туземцев это вытягивало из нас все жилы! — Эйдер засмеялась безнадежным, всхлипывающим смехом. — Гильдия почти банкрот, и они сами навлекли это на себя, идиоты! Алчность, и ничего кроме!
— И тогда с вами связались гурки.
Эйдер кивнула, качнув слипшимися волосами.
— У меня много контактов в Гуркхуле. Купцы, с которыми я многие годы веду дела. Они рассказали мне, что как только Уфман стал императором, он торжественно поклялся отбить Дагоску, стереть позорное пятно, поставленное его отцом на чести своего народа, и что он не даст себе покоя, пока клятва не будет выполнена. Они рассказали мне, что в городе уже есть гуркские шпионы, знающие наши слабые места. Они говорили, что можно предотвратить резню, если Дагоска будет передана гуркам без борьбы.
— Тогда почему вы медлили? У вас был Коска и его наемники еще до того, как мы вооружили людей Кадии и отремонтировали укрепления, даже до того, как я прибыл сюда. При желании вы могли бы захватить город. Зачем вам понадобился этот болван Вюрмс?
Глаза Карлоты дан Эйдер были устремлены в пол.
— До тех пор, пока Цитадель и городские ворота удерживались солдатами Союза, их захват означал бы кровопролитие. Вюрмс мог сдать город без борьбы. Верьте или нет, но моей единственной целью — той самой, которую вы столь искусно разрушили, — было избежать лишних смертей.
«Я верю. Но сейчас это уже ничего не значит».
— Продолжайте.
— Я знала, что Вюрмса можно купить. Его отцу оставалось жить недолго, а пост не передается по наследству. Для сына это был последний шанс извлечь выгоду из положения своего отца. Мы условились о цене. Мы обговорили подготовительные мероприятия. И тут обо всем узнал Давуст.
— И собрался рассказать архилектору.
Эйдер коротко и резко рассмеялась.
— У него не было вашей преданности. Он желал того же, чего желали все остальные, — денег. Причем больше, чем я могла найти. Я сообщила гуркам, что план провалился, и рассказала, из-за чего. На следующий день Давуст… исчез. — Она сделала глубокий вдох. — И после этого пути назад уже не было. Мы были готовы начать действовать вскоре после вашего прибытия. Все было готово. Но потом…
Она замолчала.
— Потом?
— Потом вы начали укреплять защитные сооружения, и Вюрмса обуяла жадность. Он почувствовал, что наше положение неожиданно улучшилось, и потребовал увеличить плату. Он грозил рассказать вам о моих планах. Мне пришлось снова пойти к гуркам, чтобы достать еще денег. Все это заняло время. Наконец мы снова были готовы действовать, но было уже слишком поздно. Благоприятная возможность была упущена. — Она подняла голову. — Все это алчность! Если бы не алчность моего мужа, мы никогда не пришли бы в Дагоску. Если бы не алчность торговцев пряностями, мы могли бы здесь преуспеть. Если бы не алчность Вюрмса, мы могли бы отдать ее обратно, не пролив ни капли крови на этой никому не нужной скале. — Она шмыгнула носом и снова уставилась в пол, прибавив ослабевшим голосом: — Но алчность повсюду.
— То есть вы согласились сдать город. Вы согласились предать нас.
— Предать кого? В этом деле не было бы проигравших! Купцы смогли бы потихоньку уйти в сторону! Горожанам под тиранией гурков жилось бы не хуже, чем под нашей! Союз не потерял бы ничего, кроме крупицы своей гордыни, а чего она стоит по сравнению с жизнями тысяч людей? — Эйдер наклонилась к нему через стол, ее голос внезапно охрип, глаза широко раскрылись и заблестели от слез. — А что будет теперь? Скажите мне. Резня! Бойня! Даже если вы удержите город, какова будет цена? А вы не сможете его удержать. Император дал клятву, и он не потерпит, чтобы ему помешали. Жизни всех до единого жителей Дагоски, мужчин, женщин и детей, станут расплатой! За что? За то, чтобы архилектор Сульт и ему подобные могли показать на карту и сказать: вот эта точка принадлежит нам? Сколько нужно смертей, чтобы ему хватило? Вы спрашивали, каковы мои мотивы? А ваши? Зачем вы делаете это? Зачем?
Левый глаз Глокты задергался, и он прижал к нему ладонь, пристально разглядывая вторым глазом женщину, сидевшую напротив. По ее бледной щеке сбежала слеза и капнула на стол.
«Зачем я делаю это?»
Он пожал плечами.
— Что там у нас еще?
Секутор, наклонившись, подвинул через стол листок с текстом признания.
— Подписывай! — рявкнул он.
— Подписывай, — прошипела Витари. — Подписывай, сука!
Рука Карлоты дан Эйдер дрожала, когда она брала перо. Оно стукнуло о край чернильницы, брызнуло черными каплями на поверхность стола, скребнуло по бумаге. Глокта не ощутил никакого торжества.
«Как и всегда. Но у нас есть еще одна тема для обсуждения».
— Где мне искать гуркского агента? — Голос Глокты был резок, словно удар хлыста.
— Я не знаю. Я и раньше этого не знала. Но кем бы он ни был, теперь он придет за вами, как пришел за Давустом. Может быть, сегодня ночью…
— Почему они так долго ждали?
— Я сказала им, что вы не представляете угрозы. Я сказала, что, если не будет вас, Сульт просто пошлет другого… Я сказала, что сама справлюсь с вами.
«И я не сомневаюсь, что так бы и вышло, если бы не внезапная щедрость господ Валинта и Балка».
Глокта наклонился вперед.
— Кто агент гурков?
Нижняя губа Эйдер тряслась так сильно, что зубы почти стучали друг о друга.
— Я не знаю, — прошептала она.
Витари треснула ладонью по столу.
— Кто он? Кто? Говори, сука! Кто?
— Я не знаю!
— Лжешь!
Цепь практика, звякнув, взметнулась над головой Эйдер и туго затянулась у нее на шее. Бывшую королеву купцов — ноги молотят по воздуху, руки хватаются за перехватившую горло цепь — перетащили через спинку стула и бросили на пол лицом вниз.
— Лжешь!
Переносицу Витари перерезали гневные морщинки, рыжие брови сошлись от усилия, глаза сузились до яростных щелок. Ее сапог уткнулся в затылок Эйдер, спина выгнулась дугой, цепь врезалась в побелевшие стиснутые кулаки. Секутор с легкой улыбкой глядел сверху на эту жестокую сцену, что-то насвистывая, хотя свист был почти не слышен за хрипом и сипением задыхавшейся Эйдер.
Глокта облизнул беззубые десны, наблюдая, как она бьется на полу камеры.
«Она должна умереть. Других вариантов нет. Его преосвященство требует сурового наказания. И примера для остальных. И никакой пощады».
У Глокты затрепетало веко, лицо исказилось гримасой. В комнате было нечем дышать, жарко, как в печке. Глокта взмок от пота, ему ужасно хотелось пить. Он едва мог вздохнуть. Он чувствовал себя так, словно душили его самого.
«И ведь ирония в том, что она права. Моя победа так или иначе обернется поражением для всех в Дагоске. Уже сейчас первые плоды моих трудов в мучениях издыхают на ничейной земле перед городскими воротами. Резня началась. Гурки, дагосканцы, солдаты Союза — трупы будут громоздиться кучами до тех пор, пока мы все не окажемся погребены под ними, и все это моя работа. Было бы гораздо лучше для всех, если бы ее план увенчался успехом. Было бы лучше для всех, если бы я умер в императорских темницах. И для гильдии торговцев пряностями, и для народа Дагоски, и для гурков, и для Костера дан Вюрмса, и для Карлоты дан Эйдер. Даже для меня самого».
Судорожные рывки Эйдер ослабели.
«Еще одна картина, которую я спрячу в темный уголок мозга. Еще одно воспоминание, которое будет изводить меня, когда я останусь наедине с собой. Она должна умереть, правильно это или нет. Она должна умереть».
Ее следующий вздох был задушенным хрипом. Потом — еле слышное сипение.
«Уже все. Почти все…»
— Стоп! — крикнул Глокта.
«Что?»
Секутор вскинул голову.
— Что?
Витари, казалось, не слышала; она по-прежнему туго натягивала цепь.
— Остановись, я сказал!
— Почему? — прошипела она.
«И действительно, почему?»
— Я отдаю приказы, мать вашу, — рявкнул он, — а не гребаные объяснения!
Презрительно фыркнув, Витари отпустила цепь и убрала сапог с головы Эйдер. Та не двигалась. Ее дыхание было слабым, как едва слышный шелест.
«Однако она дышит. Архилектору потребуется объяснение, хорошее объяснение. Чем же я это объясню, хотелось бы знать?»
— Отнесите ее обратно в камеру, — проговорил он, опираясь на трость и утомленно вставая со стула. — Возможно, для нее еще найдется применение.
Глокта стоял возле окна и хмуро глядел в ночь, наблюдая, как Божий гнев изливается на Дагоску. Три огромные катапульты, установленные в ряд далеко за городскими стенами вне пределов досягаемости стрел, трудились уже с полудня. Требовалось не меньше часа на то, чтобы зарядить и подготовить к выстрелу каждую из них. Он наблюдал за этой процедурой в подзорную трубу.
Сначала выверяли дистанцию и устанавливали прицел. С десяток облаченных в белое бородатых инженеров спорили, вглядывались в подзорные трубы, поднимали вверх раскачивающиеся отвесы, возились с компасами, картами, счетными досками и уточняли положение громадных стержней, удерживавших катапульту на месте.
После того как все инженеры приходили к согласию, метательную колодку катапульты отводили назад в боевое положение. Упряжка из двадцати лошадей, покрытых пеной, под ударами кнутов тащила гигантский противовес — чугунную глыбу с высеченым на ней нахмуренным гуркским лицом.
Затем огромный снаряд — бочонок не меньше шага в поперечнике — с мучительными предосторожностями опускали в паз колодки при помощи системы блоков и бригады сердитых, орущих, размахивающих руками работяг. Затем люди поспешно разбегались в стороны, и к машине медленно подступал раб с длинным шестом, на конце которого пылал пучок соломы. Раб подносил его к бочонку. Вверх взвивались языки пламени, и в тот же момент где-то отпускали рычаг, мощный противовес падал, колодка длиной с сосновый ствол рассекала воздух, и пылающий снаряд взлетал к облакам. Уже несколько часов снаряды взмывали ввысь и с ревом падали, а солнце тем временем медленно опускалось за западный горизонт, небо темнело и холмы на материке превращались в далекие черные силуэты.
Глокта наблюдал, как ослепительно-яркий на фоне темного неба снаряд взмыл в воздух, шипя и словно выжигая в глазах свой след. Казалось, он на целую вечность завис над городом почти на уровне Цитадели, а затем с треском обрушился с неба, точно метеор, оставляя за собой дорожку оранжевого огня. Снаряд упал посреди Нижнего города. Жидкий огонь плеснул вверх и в стороны, жадно прыгнул на жалкие трущобы. Через несколько мгновений взрывная волна достигла окна Глокты, заставив его вздрогнуть.
«Взрывчатый порошок. Когда адепт-химик показывал мне его, кто мог предположить, что из этого получится столь ужасное оружие?»
Глокта наполовину видел, наполовину представлял себе крошечные фигурки, которые метались туда-сюда, пытались вытащить пострадавших из-под горящих обломков и спасти хоть что-то из разрушенных жилищ. Цепочки перепачканных пеплом туземцев передавали друг другу ведра с водой, тщетно пытаясь обуздать разрастающийся ад.
«Те, кто имеет меньше всех, на войне теряют больше всех».
Пожары полыхали по всему Нижнему городу — огни сияли, дрожали, колыхались на морском ветру, отражались оранжевым, желтым, злобно-красным в черной воде. Даже здесь, наверху, воздух был тяжелым, плотным и удушливым от дыма.
«А внизу, должно быть, настоящий ад. Еще раз примите мои поздравления, наставник Глокта».
Он почувствовал, что кто-то стоит в дверях, и обернулся. Шикель. Ее черный силуэт сливался с темнотой в слабом свете лампы.
— Мне ничего не нужно, — буркнул Глокта, снова обращая взгляд к величественному, зловещему, ужасному зрелищу за окном.
«В конце концов, не каждый день доводится видеть, как горит целый город».
Однако служанка не ушла. Напротив, она сделала еще один шаг в глубь комнаты.
— Тебе лучше уйти, Шикель. Я жду… посетителя, и у нас могут возникнуть сложности.
— Посетителя?
Глокта поднял голову. Ее голос звучал как-то необычно — глубже, тверже. Лицо тоже выглядело странно: половина в тени, другая половина освещена мечущимися оранжевыми сполохами из окна. Странное выражение: оскаленные зубы, глаза не отрываются от Глокты, напряженно и голодно поблескивают. Она продвигалась вперед медленными мягкими шажками. Такое зрелище могло и напугать.
«Если бы я был склонен пугаться…»
И тут все встало на место.
— Ты? — выдохнул он.
— Я.
«Ты?»
Глокта не сумел сдержаться — из его горла вырвался непроизвольный хриплый смешок.
— А ведь Харкер держал тебя в руках! Этот идиот поймал тебя по ошибке, а я отпустил! И еще считал себя героем! — Он никак не мог успокоиться и продолжал смеяться. — Вот тебе урок на будущее: никогда не оказывай людям услуги.
— Мне не нужны твои уроки, калека!
Она снова шагнула вперед. Теперь их разделяло не более трех шагов.
— Подожди! — Глокта поднял руку. — Скажи мне только одну вещь!
Она остановилась, вопросительно приподняв бровь. «Вот там и стой».
— Что случилось с Давустом?
Шикель улыбнулась, показав белые острые зубы.
— Он не покидал этой комнаты. — Она мягко погладила себя по животу. — Он здесь.
Глокта принуждал себя не смотреть вверх, на петлю цепи, медленно спускающуюся с потолка.
— А сейчас и ты отправишься за ним.
Она успела сделать полшага вперед, прежде чем ее зацепили под подбородок и вздернули вверх, лишив опоры. Шикель повисла в воздухе; она шипела, плевалась, брыкалась ногами и металась из стороны в сторону.
Секутор выпрыгнул из укрытия под столом и попытался ухватить ее за одну из молотящих по воздуху ног. Босая ступня врезалась ему в лицо, он вскрикнул и распластался на ковре.
— Дерьмо! — выдохнула Витари, когда Шикель протиснула ладонь под цепь и потянула ее вниз со стропил. — Вот дерьмо!
Они вместе рухнули на пол и какое-то время боролись, затем Витари пролетела по воздуху, взмахнув руками, — черная тень в темной комнате. Она ударилась об стол в дальнем конце, взвыла и без чувств хлопнулась на пол. Секутор все еще стонал, медленно перекатываясь с боку на бок и прижимая руки к маске. Глокта и Шикель остались один на один, глядя друг на друга.
«Я и мой едок. Как неудачно».
Девочка ринулась к нему, и он отступил к стене, но не успела она сделать и шага, как в нее с разбегу врезался Иней, повалил на ковер и сам рухнул сверху. Они замерли на миг, затем Шикель перевернулась и встала на колени, потом медленно, с усилием поднялась на ноги, невзирая на придавивший ее огромный вес гиганта-практика, и сделала плавный неторопливый шаг в сторону инквизитора.
Альбинос крепко обхватил ее руками и напряг мускулы, чтобы оттащить девчонку в сторону, но Шикель продолжала медленно двигаться вперед, оскалив зубы. Одна ее тонкая рука была прижата к телу, вторая хватала воздух, пытаясь достать шею Глокты.
— Ф-ф! — прошипел Иней.
Мышцы на его мощных предплечьях вздулись буфами, белое лицо исказилось от усилия, розовые глаза вылезали из орбит. И все же этого было недостаточно. Глокта прижался спиной к стенке, зачарованно глядя, как рука придвигается ближе, еще ближе… вот она уже в каких-то дюймах от его горла…
«Очень неудачно».
— Твою мать! — завопил Секутор.
Его дубинка со свистом взлетела и хрястнула по жадной протянутой руке, переломив ее пополам. Кости торчали сквозь разодранную, окровавленную кожу, но пальцы девочки по-прежнему шевелились и пытались дотянуться до Глокты. Дубинка врезалась в лицо Шикель, и ее голова откинулась назад. Кровь фонтаном хлынула у нее из носа, щека была раскроена насквозь. И все же Шикель не остановилась. Иней задыхался, стараясь удержать ее вторую руку, а она все тянулась вперед, оскалив зубы, готовая перегрызть горло Глокты.
Секутор отшвырнул дубинку и обхватил Шикель за шею, оттягивая голову назад. Он натужно кряхтел, на лбу у него пульсировали вены. Это было очень странное зрелище: двое мужчин, один из которых огромен и силен как бык, стараются повалить наземь худенькую девчонку. Мало-помалу практики оттащили ее от Глокты. Секутору удалось оторвать одну ногу Шикель от пола. Иней взревел, отчаянным усилием поднял девочку в воздух и швырнул об стену.
Она завозилась на полу, пытаясь подняться. Ее сломанная рука безжизненно болталась. Витари в своем темном углу зарычала и подняла над головой одно из тяжелых кресел наставника Давуста. С устрашающим грохотом кресло разбилось вдребезги о голову девочки, а в следующую секунду все практики набросились на Шикель, как собаки на лису, и стали избивать руками и ногами, хрипя от ярости.
— Довольно! — крикнул Глокта. — Ее надо допросить!
Он подошел, ковыляя, к отдувающимся практикам и посмотрел вниз. Растерзанная Шикель лежала неподвижно. Просто куча тряпья, и не очень большая.
«Почти такой я увидел ее впервые. Как могло случиться, что девчонка едва не одолела этих троих?»
Ее сломанная рука вытянулась поперек ковра, безжизненные пальцы были в крови.
«Наконец-то можно сказать наверняка, что она не опасна».
А потом рука начала двигаться. Кости вправились обратно в плоть, и рука с тошнотворным хрустом распрямилась. Пальцы дрогнули, задергались, заскребли по полу и снова потянулись к Глокте, нацелившись на его лодыжку.
— Да что же она такое? — охнул Секутор.
— Несите цепи, — приказал Глокта, осторожно отступая назад, подальше от тела. — Быстрее!
Иней с лязгом вывалил из мешка две пары массивных кандалов, покряхтывая под их тяжестью. Они предназначались для самых сильных и опасных преступников — оковы из литого чугуна, толщиной с молодое деревцо, тяжелые, как наковальни. Практик защелкнул одну пару у девочки на лодыжках, вторую на запястьях. Скрежет запирающего механизма прозвучал обнадеживающе.
Затем Витари вытащила из мешка толстую, длинную громыхающую цепь и принялась наматывать ее вокруг безвольного тела Шикель, пока Секутор приподнимал девчонку и подтягивал цепь потуже, обвивая пленницу все новыми и новыми петлями. Два огромных висячих замка довершили дело.
Они защелкнулись как раз вовремя. Шикель внезапно очнулась и принялась метаться по полу. Она рычала на Глокту и пыталась разорвать оковы. Ее сломанный нос уже встал на место, рваная рана на лице закрылась.
«Словно ничего и не было. Значит, Юлвей говорил правду».
Громыхнула цепь, пленница всем телом рванулась вперед, оскалив зубы, и Глокта поспешно отступил в сторону.
— Упорная, — пробормотала Витари, подпихивая девочку ногой к стене. — Надо отдать ей должное.
— Глупцы! — прошипела Шикель. — Вы не можете противостоять тому, что грядет! Десница Бога опускается на город, и теперь его не спасет ничто! Ваши смерти предначертаны!
Необыкновенно яркая вспышка прочертила небо, бросив оранжевый отблеск на маски практиков. Через мгновение громовой раскат взрыва прокатился по комнате. Шикель засмеялась безумным, хриплым, клокочущим смехом.
— Сотня Слов уже рядом! Никакие цепи не удержат их, никакие ворота не помешают им войти! Они идут!
— Возможно. — Глокта пожал плечами. — Но они не успеют спасти тебя.
— Я уже мертва! Мое тело — пыль, и больше ничего! Оно принадлежит пророку! Делай что хочешь, от меня ты ничего не узнаешь!
Глокта улыбнулся. Он уже ощущал на своем лице жар пламени, пылавшего там, далеко внизу.
— Это похоже на вызов.
Арди улыбнулась ему, и Джезаль улыбнулся в ответ. Он ухмылялся, как идиот, и ничего не мог с собой поделать. Он был так счастлив снова оказаться там, где все понятно и осмысленно. Теперь им больше нет нужды разлучаться. Он лишь хотел сказать, как сильно ее любит. Как сильно ему ее не хватало. Джезаль открыл рот, но Арди прижала палец к его губам. Очень крепко. Ш-ш-ш.
Она поцеловала его — сначала легко, потом крепче.
— Уф, — проговорил он.
Арди прикусила его губу. Начала игру.
— Ах, — сказал Джезаль.
Другой укус, посильнее, а потом еще сильнее.
— Ой! — вскрикнул он.
Она приникла к его лицу, вонзила зубы в его кожу и отрывала куски плоти от костей. Джезаль хотел закричать, но не смог издать ни звука. Вокруг было темно, в голове все плыло. Его губы мучительно растягивались и дергались.
— Готово, — произнес чей-то голос. Мучительное давление ослабело.
— Ну, как там?
— Не так плохо, как выглядит.
— Должен сказать, что выглядит он очень плохо.
— Заткнись и подними повыше факел.
— А это что такое?
— Где?
— Вон там, торчит наружу.
— Его челюсть, идиот. А ты как думаешь?
— Я думаю, что меня сейчас стошнит. Целительство никогда не входило в число моих выдающихся…
— Заткни свою гребаную пасть и подними повыше факел! Нам нужно вправить ее обратно!
Джезаль почувствовал, как что-то очень сильно давит на его лицо. Раздался треск, и невыносимая боль копьем пронзила его челюсть и шею. Ничего подобного он никогда прежде не ощущал. Его тело обмякло.
— Я подержу, а ты нажми вот здесь.
— Где, здесь?
— Да не выдергивай зубы!
— Он сам выпал!
— Долбаный розовый идиот!
— Что происходит? — спросил Джезаль, однако это прозвучало как слабый хрип. Его голова пульсировала и разламывалась от боли.
— Ну вот, он очнулся!
— Тогда шей, а я буду его держать.
На плечи и грудь навалилась тяжесть, крепко прижав его к земле. Рука болела. Страшно болела. Он попытался двинуть ногой, но ногу тоже охватила мучительная боль.
— Ты его держишь?
— Держу, держу! Давай, шей!
Что-то кольнуло его в лицо. Ему казалось, что больнее прежнего уже не может быть. Как же он ошибался!
— Отпустите меня! — хотел закричать он, однако его крик прозвучал как слабое сипение.
Он боролся, пытался вырваться, но его крепко держали, и он добился лишь того, что рука заболела еще сильнее. Боль в лице становилась невыносимой. Верхняя губа! Нижняя губа! Подбородок! Щека! Он кричал и стонал, но не слышал ничего, лишь тихое сипение. Когда его голова готова была взорваться, боль внезапно отпустила.
— Готово.
Хватка ослабла, и он остался лежать — бессильный, беспомощный, дряблый, как тряпка. Его голову повернули.
— Хорошо зашито. Нет, правда хорошо. Жаль, тебя не было поблизости, когда штопали меня. Может, я бы остался красавчиком.
— О чем ты, розовый?
— Хм! Ладно, давай-ка займемся его рукой. Потом нога, и все.
— Куда ты подевал тот щит?
— Нет… — простонал Джезаль. — Пожалуйста…
Из его горла вырвался лишь хрип.
Теперь он уже мог что-то видеть — размытые контуры в сумраке. Над ним наклонилось большое уродливое лицо. Кривой сломанный нос, неровная кожа иссечена шрамами. Позади было другое лицо — темное, с длинной сизо-багровой чертой от брови до подбородка. Он закрыл глаза. Даже свет причинял ему боль.
— Отлично зашили. — Чья-то ладонь похлопала его по щеке. — Теперь ты один из нас, парень.
Джезаль лежал на спине, его лицо исходило болью, а в душу тихо закрадывался ужас.
— Один из нас…
Тот не годится для битвы, кто никогда не проливал собственной крови, не слышал, как хрустят его зубы под ударом врага, и не чувствовал на себе веса тела противника.
И вот насквозь промокший Ищейка лежал на брюхе, пытаясь не шевелиться и в то же время не заледенеть, и глядел из-за деревьев на марширующую в долине армию Бетода. Он не так уж много видел отсюда — лишь часть дороги, переваливающей через гребень; но этого было вполне достаточно. Между стволами деревьев шли карлы: ярко блестели закинутые за спины раскрашенные щиты, кольчуги посверкивали капельками растаявшего снега, торчали копья. Шеренга за шеренгой, ровным шагом.
До них было довольно далеко, но Ищейка рисковал, подобравшись даже на такое расстояние. Бетод, как всегда, был начеку. Он разослал людей во всех направлениях, на все гребни и высоты, откуда, по его мнению, можно было заметить, что он затевает. Он отправил разведчиков на юг и на восток, рассчитывая перехитрить наблюдателей, но Ищейку он не одурачил. Только не в этот раз. Бетод возвращался обратно, в ту сторону, откуда пришел. Он шел на север.
Ищейка тяжело вздохнул. Мертвые, как же он устал! Колонна крошечных фигурок все тянулась в просвете между сосновыми ветками. Сколько лет он служил разведчиком у Бетода, приглядывал для него за такими же армиями, помогал выигрывать битвы, чтобы в итоге Бетод стал королем, — хотя в те времена такое даже во сне не могло присниться. С одной стороны, теперь все переменилось. С другой стороны, все осталось неизменным, он по-прежнему валяется брюхом в грязи, его шея болит от напряжения. Стал на десять лет старше, но ничуть не благополучнее, плохо помнил свои прежние надежды, но о таком он не мечтал, уж будьте уверены. Столько ветров пронеслось над его головой, столько снегов выпало, столько воды утекло. Столько сражений, походов и потерь.
Логена нет, Форли тоже, да и у остальных свеча быстро догорает.
Молчун проскользнул через обледенелый кустарник, опустился рядом и стал, опершись на локти, разглядывать карлов на дороге.
— Хм, — буркнул он.
— Бетод уходит на север, — прошептал Ищейка.
Молчун кивнул.
— Он разослал разведчиков во все стороны, но идет на север, это точно. Надо дать знать Тридубе.
Снова кивок.
Ищейка растянулся на мокрой траве.
— Что-то я устал.
Молчун поднял голову, вздернул бровь.
— Столько трудов, а для чего? Все как было, так и осталось. На чьей мы теперь стороне? — Ищейка махнул рукой в сторону марширующего войска. — Хочешь сказать, мы должны драться со всей этой толпой? Когда же мы отдохнем?
Молчун пожал плечами и поджал губы, словно обдумывал вопрос.
— Когда помрем? — предположил он.
И это смахивало на печальную правду.
Ищейка не сразу разыскал остальных. Они оказались совсем не там, где он надеялся их найти. По правде говоря, они недалеко отошли от того места, где он их оставил. Первым Ищейка увидел Доу: тот с мрачным, как всегда, выражением лица сидел на большом валуне и глядел вниз, в лощину. Ищейка подошел и тоже посмотрел — четверо южан карабкались по камням медленно и неуклюже, как новорожденные телята. Тул и Тридуба поджидали их внизу и явно теряли терпение.
— Бетод идет на север, — сообщил Ищейка.
— Рад за него.
— Не удивляешься?
Доу прошелся языком по зубам и сплюнул.
— Бетод разгромил все кланы, которые осмелились с ним спорить, сделал себя королем там, где королей никогда не видали, затеял войну с Союзом и уже надрал им задницы. Он весь мир перевернул с ног на голову, ублюдок. Что бы он ни делал, я больше ничему не удивляюсь.
— Хм! — Ищейка решил, что Доу, пожалуй, прав. — Как-то вы, ребята, недалеко продвинулись.
— Точно. А знаешь почему? Потому что ты нагрузил на нас этот сраный багаж. — Он взглянул на четверку, неуклюже пробиравшуюся по дну ложбины, и покачал головой, словно никогда не видел таких бессмысленных созданий. — Какой-то сраный багаж!
— Если ты хочешь пристыдить меня тем, что я спас несколько жизней, я не стану стыдиться. Что я должен был делать? — спросил Ищейка. — Оставить их умирать?
— Хорошая мысль. Без них мы бы и двигались вдвое быстрее, и ели побольше, и все прочее. — Он сверкнул нехорошей усмешкой. — По мне, там только один человек хоть на что-то годится.
Ищейке не было нужды спрашивать, кого он имеет в виду. Девчонка шла позади всех. Она столько намотала на себя, чтобы защититься от холода, что разглядеть в ней женщину было трудно. Тем не менее она все же была женщиной, и это заставляло Ищейку нервничать. Странное ощущение — когда рядом с тобой женщина. И, к сожалению, очень редкое с тех пор, как они ушли через горы на север, много месяцев назад. Даже смотреть на девчонку было неловко. Ищейка смотрел, как она перелезает через валуны, повернув к ним грязное лицо. Кажется, она сильная, подумал он. Судьба ее, похоже, успела побить.
— Сдается мне, она будет сопротивляться, — пробормотал Доу сам себе. — Поломается немного.
— Вот что, Доу, — резко сказал Ищейка. — Ну-ка остынь, любовничек. Ты знаешь, как Тридуба относится к таким вещам. Ты знаешь, что случилось с его дочерью. Если он услышит, он отрежет твои гребаные яйца.
— Что? — невинно переспросил Доу. — Это же просто слова! Ты не можешь меня за них винить. Когда у кого-то из нас в последний раз была женщина?
Ищейка нахмурился. Он точно помнил, когда это было у него. Тогда же, когда ему в последний раз было тепло. Когда он лежал перед огнем вместе с Шари и по его лицу разливалась улыбка, широкая, словно море. Как раз перед тем, как Бетод схватил их с Логеном и остальными, заковал в цепи, а потом вышвырнул в изгнание.
Он до сих пор помнил, каким было ее лицо в тот последний миг. Она широко раскрыла рот от потрясения и испуга, а его тащили из-под одеял, голого и полусонного. Он кричал, как петух, который знает, что ему сейчас свернут шею. Это было больно — когда его волокли прочь от нее. Однако когда Скейл пинал его по яйцам, было больнее. Словом, вся тогдашняя ночь стала для него сплошным мучением, и он не надеялся, что доживет до утра. Острая боль от ударов утихла, а вот тупая ноющая боль от того, что он потерял ее, так и не прошла.
Ищейка вспомнил запах ее волос, звук ее смеха, ее теплый и мягкий зад, прижимавшийся во сне к его животу. Затрепанные воспоминания, тщательно отобранные и протертые до дыр, как любимая рубашка. Он помнил все, словно это было прошлой ночью. Он с трудом отогнал эти мысли.
— Моя память так далеко не заходит, — буркнул он.
— Моя тоже, — отозвался Доу. — Тебе не надоело трахаться с собственным кулаком? — Он оглянулся на лощину и причмокнул губами. В его глазах горел огонек, который очень не понравился Ищейке. — Вот забавно: вроде не очень-то и хочется, пока оно само не подойдет поближе. Это все равно что махать куском мяса перед голодным, чтобы он учуял запах. Только не надо говорить, что ты не думаешь о том же самом!
Ищейка мрачно взглянул на него.
— Вряд ли я думаю о том же, что и ты. Лучше сунь свою корягу в снег, если так неймется. Охладись.
Доу ухмыльнулся.
— Скоро я найду, куда ее засунуть, обещаю тебе.
— А-а-а! — раздался вопль со дна ложбины.
Ищейка схватился за лук и стал высматривать, не обнаружил ли их кто-то из разведчиков Бетода. Однако это был всего лишь принц: он поскользнулся и шлепнулся на задницу. Доу смотрел, как тот катается по земле, и его лицо кривилось от презрения.
— Видал я бесполезных людей, но этот парень — что-то новое, верно? Он вообще ничего не делает, только задерживает нас, верещит, как свинья на опоросе, жрет больше своей доли и срет по пять раз на дню!
Вест помог принцу подняться и попытался отряхнуть грязь с его плаща. Точнее, не его: этот плащ дал Ладиславу Вест. Ищейка не мог понять, зачем умный человек сделал подобную глупость. Тем более в такую холодину, посреди зимы.
— Черт побери, почему люди пошли за этим говнюком на войну? — спросил Доу, покачивая головой.
— Говорят, его отец — сам король Союза.
— Какая разница, кто твой отец, если красная цена тебе — кусок дерьма? Да я бы мочи на него пожалел, если б он загорелся, этот мудозвон!
Ищейка невольно кивнул. Он тоже пожалел бы.
Они сидели вокруг того места, где могли бы разжечь костер, если бы Тридуба позволил. Он, разумеется, не позволил, невзирая на мольбы южан и ужасный холод. Только не сейчас, когда повсюду рыщут разведчики Бетода. Это все равно что орать во всю глотку: «Мы здесь!» Ищейка и остальные — Тридуба, Доу, Тул и Молчун — сидели с одной стороны. Последний разлегся, опершись на локоть, с таким видом, будто его все это не касалось. Союзники расположились напротив.
Пайк и девчонка держались хорошо и не показывали, как они замерзли, устали и проголодались. По их виду Ищейка понял: для них это не впервой. Вест, похоже, был на пределе сил, он грел дыханием сложенные ладони, словно ждал, что они вот-вот почернеют и отвалятся. Ищейка опять подумал, что ему стоило бы оставить плащ себе, а не отдавать самому ничтожному человеку из их отряда.
Принц сидел посередине, высоко задрав подбородок. Он пытался выглядеть так, будто совсем не измотан и не перепачкан грязью, будто от него не воняет так же мерзко, как от всех остальных. Будто он еще способен отдавать приказы, которые кто-то станет выполнять. И тут он сильно ошибался. Такая банда, как у них, выбирает вождя по его делам, чьим бы сыном он ни был. У вождя должен быть внутренний стержень; да они скорее станут слушаться девчонку, чем этого болвана.
— Пора обсудить наши дальнейшие планы, — провозгласил принц. — Некоторые из нас, если можно так выразиться, блуждают в темноте.
Ищейка заметил, что Тридуба уже хмурится. Он и так-то был не рад, что пришлось тащить с собой этого идиота, а уж тем более не собирался притворяться, будто интересуется его мнением.
К тому же не все здесь понимали друг друга. Из союзников лишь Вест говорил на северном наречии. Из северян только Ищейка и Тридуба знали язык Союза. Тул, возможно, улавливал смысл того, о чем говорилось.
Доу не мог и этого. Ну а что касается Молчуна… что ж, молчание на всех языках означает одно и то же.
— Что он там говорит? — проворчал Доу.
— Кажется, что-то насчет планов, — отозвался Тул.
Доу фыркнул.
— Все, о чем может знать задница, это дерьмо.
Ищейка заметил, как Вест напрягся. Сам Ищейка прекрасно понимал всех и сознавал, что кое-кто теряет терпение. Принц, однако, был не так сообразителен.
— Очень хотелось бы знать, сколько дней, по-вашему, займет путь до Остенгорма…
— Мы не идем на юг, — сказал Тридуба на северном наречии, прежде чем его высочество успел закончить.
Вест на мгновение перестал греть ладони дыханием.
— Разве?
— Мы с самого начала идем в другую сторону.
— Но почему?
— Потому что Бетод уходит на север.
— Это верно, — подтвердил Ищейка, — я сам сегодня видел.
— Но почему он повернул обратно? — недоумевал Вест. — Ведь Остенгорм не защищен!
Ищейка пожал плечами.
— Я не стал у него спрашивать. Мы с Бетодом не очень-то ладим.
— Я тебе скажу почему, — насмешливо проговорил Доу. — Бетоду не нужен ваш город. По крайней мере пока.
— Ему нужно разбить вас на маленькие кусочки и прожевать, — сказал Тул.
Ищейка кивнул.
— Вроде того куска, при котором состояли вы. Сейчас он как раз выплевывает последние косточки.
— Прошу прощения, — резко вмешался принц, не имевший понятия, о чем идет разговор. — Было бы лучше, если бы мы продолжили дискуссию на союзном наречии.
Тридуба, не обращая на него внимания, продолжал на северном:
— Он хочет растащить вашу армию на небольшие части. А потом он раздавит их одну за другой. Вы думаете, что он идет на юг, поэтому он рассчитывает, что ваш маршал Берр пошлет своих людей на юг. А он двинется на север, по дороге застанет ваших врасплох и, если их будет немного, порвет в клочки, как уже сделал здесь.
— А потом, — пророкотал Тул, — когда все ваши милашки-солдатики вернутся в грязь или побегут обратно за реку…
— …он по зиме займется городами, — подхватил Доу. — Расколет их, как орешки, не торопясь, один за другим, и его карлы смогут насладиться содержимым.
Он причмокнул, в упор глядя на девушку. Он смотрел на нее, как шкодливый пес смотрит на свиной бок, и она ответила прямым взглядом — что говорило в ее пользу, отметил Ищейка. Сам он сомневался, что у него хватило бы духу поступить так же в ее положении.
— Бетод идет на север, и мы пойдем за ним, — сказал Тридуба, и все поняли: это не обсуждается. — Будем за ним приглядывать. Нам нужно двигаться достаточно быстро, чтобы держаться впереди. Тогда, если ваш дружок Берр полезет в эти леса, мы сможем предупредить его, прежде чем он наткнется на Бетода, как слепой на колодец.
Принц гневно хлопнул ладонью по земле.
— Я хочу знать, о чем они говорят!
— Бетод со своей армией движется на север, — прошипел Вест сквозь стиснутые зубы. — И они намерены следовать за ним.
— Это недопустимо! — вскричал глупец, подтягивая перепачканные грязью манжеты. — Такой образ действий подвергает всех нас опасности! Прошу вас, передайте им, что мы немедленно выступаем на юг!
— Значит, решено.
Они все повернулись, чтобы увидеть того, кто это сказал, и испытали немалое потрясение. Молчун говорил на союзном наречии так же гладко и бегло, как сам принц.
— Вы идете на юг. Мы идем на север. Мне надо отлить.
Он поднялся с земли и скрылся в темноте. Ищейка глядел ему вслед с разинутым ртом. Зачем учить чужой язык, если ты и на своем-то больше двух слов подряд никогда не скажешь?
— Очень хорошо! — взвизгнул принц дрожащим испуганным голосом. — Ничего лучшего я от них не ожидал!
— Ваше высочество! — зашипел ему Вест. — Они нам нужны! Без их помощи мы не доберемся ни до Остенгорма, ни куда-либо еще!
Девушка искоса глянула в их сторону.
— Вы хотя бы знаете, в какой стороне юг?
Ищейка подавил смешок, однако принц не шутил.
— Нам нужно идти на юг! — кричал он, скривившись от гнева.
Тридуба фыркнул.
— У багажа нет права голоса, малыш, даже если бы у нас в отряде было принято голосовать. А у нас не принято. — Он перешел на союзное наречие, но Ищейка сомневался, что принца обрадуют его слова. — У тебя уже была возможность отдавать приказы, сам видишь, к чему это привело. Странно, что твоим людям хватило дурости выполнять их. В одном можешь не сомневаться: ты не прибавишь наши имена к списку твоих покойников. Если хочешь идти с нами, научись не отставать. Ну а хочешь отдавать приказы — что ж…
— Юг вон там, — закончил за него Ищейка, ткнув большим пальцем в сторону леса у себя за плечом — Удачи.
«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.
Ваше преосвященство! Осада Дагоски продолжается. Три дня подряд гурки предпринимали попытки взять штурмом наши стены, и каждая атака была мощнее и решительнее предыдущей. Они пытаются завалить наш канал камнями, перебросить через него мостки, взобраться на стены, подтащить тараны к воротам. Трижды они атаковали, и трижды мы отбрасывали их назад. Их потери велики, но они могут это себе позволить. Солдаты императора кишат на полуострове, как муравьи. Однако наши люди полны отваги, наши оборонительные сооружения крепки, наша решимость непоколебима, а корабли Союза по-прежнему курсируют в заливе, снабжая нас всем необходимым. Можете быть уверены, Дагоска устоит.
Касательно предмета меньшей важности — Вам, без сомнения, будет приятно узнать, что дело магистра Эйдер закрыто. Я откладывал исполнение приговора, пока рассматривал возможность использовать в наших интересах ее связь с гурками. К несчастью для нее, шансов на успех подобных тонких маневров практически нет, и в итоге жизнь магистра перестала быть нужной для нас. Я решил, что вид женской головы на городской стене не пойдет на пользу боевому духу наших войск. В конце концов, на этой войне мы занимаем сторону цивилизации. Поэтому с бывшим магистром гильдии торговцев пряностями было покончено без лишнего шума, но, заверяю Вас, окончательно. Ни Вам, ни мне больше не нужно думать о ней и ее неудавшемся заговоре.
Как всегда, ваше преосвященство, служу и повинуюсь.
Внизу у воды было тихо. Тихо, темно и спокойно. Мелкие волны плескались о причал, корабельные доски поскрипывали, с залива долетал прохладный ветерок, море поблескивало в лунном свете под усыпанным звездами небом.
«Трудно представить, что лишь несколько коротких часов назад сотни людей умирали в полумиле отсюда. Что воздух раскалывался от воплей боли и ярости. Что даже сейчас обломки двух огромных осадных башен еще дымятся под городскими стенами, и земля вокруг них завалена трупами, словно опавшими осенними листьями…»
— Тф-ф.
Глокта обернулся (в шее щелкнуло) и прищурился в темноту. Из тени между двух черных зданий выступил практик Иней, настороженно поглядывавший по сторонам. Перед собой он толкал арестанта с заведенными за спину руками, гораздо меньше него ростом, сгорбленного и закутанного в плащ с поднятым капюшоном. Две фигуры пересекли пыльную набережную и взошли на причал, их ноги гулко затопали по деревянным мосткам.
— Прекрасно, Иней, — сказал Глокта, когда альбинос остановил пленника перед ним. — Думаю, это нам больше не понадобится.
Белая рука сдернула с узника капюшон.
В бледном свете луны лицо Карлоты дан Эйдер выглядело худым и изможденным, резко очерченным. Запавшую щеку покрывала сетка черных ссадин. Ее голова была выбрита, как это принято делать с сознавшимися изменниками, череп без волос казался необычно маленьким, почти детским, а шея — слишком длинной и уязвимой. К тому же шею Карлоты охватывало кольцо воспаленных синяков — отпечатки, оставленные звеньями цепи Витари. Вряд ли в этой узнице осталось хоть что-то от той холеной и властной женщины, которая взяла Глокту за руку в аудиенц-зале лорд-губернатора целую эпоху назад.
«Несколько недель в темноте, сон на осклизлом полу в душной, раскаленной камере, неуверенность в том, проживешь ли еще хоть час, — все это сильно портит внешность. Уж я-то знаю».
Увидев Глокту, она вскинула подбородок, раздувая ноздри. Ее глаза, обведенные темными кругами, блеснули.
«Смесь страха и дерзости. Такое порой испытывают люди, когда они знают, что вот-вот умрут».
— Наставник Глокта, я не смела надеяться, что увижу вас снова. — Беззаботные слова, но в голосе дрожал страх. — Что теперь? Камень к ногам — и в залив? Вам не кажется, что это слишком театрально?
— Да, правда. Но я имел в виду совсем не это.
Он взглянул на Инея и еле заметно кивнул. Эйдер вздрогнула, зажмурилась, закусила губу и ссутулила плечи, когда над ней нависла огромная фигура практика.
«Ждет сокрушительного удара по черепу? Или острого лезвия между лопаток? Или проволоки поперек глотки? Ужасное предвкушение: что это будет?»
Иней поднял руку, и в темноте блеснул металл. Затем раздался тихий щелчок: ключ вошел в замок наручников Эйдер и отомкнул его.
Она медленно открыла глаза, вытянула руки и взглянула на них, моргая, словно никогда прежде их не видела.
— Что это значит?
— Это значит именно то, что вам кажется. — Он кивнул в сторону причала. — Вот корабль, он отплывает в Вестпорт со следующим приливом. У вас есть связи в Вестпорте?
Жилки на ее тонкой шее дрогнули.
— У меня есть связи везде.
— Отлично. Тогда это значит, что я вас отпускаю.
Повисло долгое молчание.
— Отпускаете?
Эйдер подняла руку и бездумно потерла свой колючий обритый череп, не отводя глаз от Глокты.
«Не знает, верить или нет, и неудивительно. Я и сам не могу поверить».
— Его преосвященство, как видно, подобрел до неузнаваемости.
Глокта хмыкнул.
— Ну, это вряд ли. Сульт ничего не знает. А если узнает, то мы оба, скорей всего, будем плавать с привязанными к лодыжкам камнями.
Она прищурилась.
«Королева купцов обдумывает сделку».
— Хорошо. А чем я смогу расплатиться?
— Вы расплатитесь тем, что вас больше не будет. О вас забудут. Выбросите Дагоску из головы, с ней покончено. Найдите себе других людей и спасайте их. Вы расплатитесь тем, что покинете Союз и никогда не вернетесь назад. Никогда в жизни.
— Вот так?
— Вот так.
— Но зачем это вам?
«О, мой излюбленный вопрос. Зачем я делаю это?» Он пожал плечами.
— Какая разница? Заблудившийся в пустыне…
— …берет воду у того, кто ее предложит. Не беспокойтесь. Я не откажусь.
Внезапно она протянула руку, и Глокта дернулся назад, но кончики ее пальцев всего лишь мягко прикоснулись к его щеке. Они замерли так на несколько мгновений; его кожу покалывало, веко дергалось, в шее стреляло.
— Возможно, — прошептала Эйдер, — если бы все сложилось по-другому…
— Если бы я не был калекой, а вы не были преступницей? Все сложилось так, как сложилось.
Она со слабой улыбкой опустила руку.
— Действительно. Хотелось бы мне сказать, что мы еще увидимся…
— Лучше не надо.
Она медленно кивнула.
— Тогда прощайте.
Она натянула на голову капюшон, снова скрыв свое лицо в тени, проскользнула мимо Глокты и быстро пошла к концу причала. Он стоял, тяжело опираясь на трость, смотрел ей вслед и потирал то место на щеке, которого коснулись ее пальцы.
«Итак, чтобы до меня дотронулась женщина, нужно всего лишь спасти ей жизнь. Надо бы делать это почаще».
Он отвернулся и сделал несколько мучительных шагов по пыльной набережной, вглядываясь в темные строения наверху.
«Может быть, где-то там прячется практик Витари, наблюдая за мной? Может быть, этой сцене найдется место в ее очередном отчете архилектору? — Глокта почувствовал, как по ноющей спине пробежала дрожь. — В мой отчет это точно не попадет. Впрочем, какая разница?»
Ветер переменился, и теперь Глокта чувствовал запах. Этот запах уже пропитал все закоулки города. Острый запах гари, дыма и пепла.
«Запах смерти. Если не случится чуда, никто из нас не уйдет отсюда живым».
Он посмотрел через плечо: Карлота дан Эйдер уже шла по сходням.
«Ну… кроме одного человека».
— Все идет отлично! — пропел Коска со своим сочным стирийским акцентом. Широко улыбаясь, он глядел через парапет на побоище за стеной. — Что ни говори, а вчера мы хорошо поработали.
«Хорошо поработали…»
Под ними, по другую сторону рва, лежала истерзанная и обожженная голая земля. Она топорщилась арбалетными стрелами, словно темный подбородок, обросший щетиной. Повсюду валялись обломки приспособлений для осады: разбитые лестницы, перевернутые тачки с высыпавшимися камнями, обгоревшие и раздерганные плетеные щиты. Возвышался остов одной из громадных осадных башен, из груды пепла косо торчали почерневшие балки, паленые обрывки кожи хлопали на соленом ветру.
— Да, мы преподали гуркским ублюдкам такой урок, что они не скоро его забудут. Верно, наставник?
— Какой урок? — пробормотал Секутор.
«И правда, какой урок? Мертвых ничему не научишь».
Трупы усеивали пространство перед гуркскими позициями, в двухстах шагах от городских стен. Тела валялись на ничейной земле, окруженные завалами изломанного оружия и доспехов. Прямо перед рвом они лежали так густо, что, наверное, по ним можно было бы пройти от моря до моря, с одной стороны полуострова на другую, ни разу не ступив на землю. В нескольких местах мертвецы лежали плотными грудами.
«Это раненые пытались прикрыться умершими, а затем сами умирали, истекая кровью».
Глокта никогда не видел такой бойни. Даже после осады Ульриоха, где брешь была забита телами союзников, где гуркских пленных перерезали всем скопом, где храм был сожжен вместе с сотнями горожан.
Трупы лежали, сидели, свисали; одни обгорели, другие скрючились в позе предсмертной молитвы, третьи небрежно распластались — их головы были размозжены сброшенными сверху камнями. Одежда на некоторых была разодрана и вывернута.
«Они рвали на себе рубашки, чтобы взглянуть на раны. Надеялись, что ранены не смертельно. Ни одна из надежд не оправдалась».
Легионы мух с жужжанием носились над телами. Сотни разных птиц перепрыгивали и перелетали с места на место, поклевывая нежданное угощение. Даже сюда, наверх, где дул порывистый ветер, доносилось зловоние.
«Готовый сюжет для кошмаров. Не удивлюсь, если они будут сниться мне следующие несколько месяцев. Если только я проживу эти месяцы».
У Глокты задергался глаз. Он сделал долгий выдох и повертел головой вправо и влево, разминая шею.
«Ну ладно. Мы должны сражаться дальше. Поздновато что-либо менять».
Он крепко вцепился свободной рукой в выщербленный камень, чтобы сохранить равновесие, и осторожно выглянул через парапет, желая получше рассмотреть ров.
«А вот это плохо».
— Они почти доверху засыпали канал здесь и дальше, возле ворот!
— Да уж, — весело отозвался Коска. — Они постоянно подтаскивают ящики с камнями и пытаются опрокинуть их туда. Мы едва успеваем их убивать.
— Канал — наша лучшая защита.
— И это верно. Это была хорошая идея. Однако ничто не длится вечно.
— Если не будет канала, ничто не помешает гуркам приставить лестницы, подкатить тараны и даже прорыть подкоп под наши стены! Возможно, нам следует организовать вылазку, чтобы отрыть его.
Коска отвел в сторону своих темные глаза.
— Спуститься со стен по веревкам, а потом возиться в темноте, меньше чем в двухстах шагах от гуркских позиций? Вы это имеете в виду?
— Да, что-то вроде того.
— Ну что ж, тогда желаю вам удачи.
Глокта фыркнул.
— Я бы, конечно, пошел. — Он постучал тростью по своей ноге. — Но боюсь, для меня дни героических деяний остались далеко позади.
— Ваше счастье.
— Не сказал бы… Надо выстроить баррикаду позади ворот. Там самое слабое место. Думаю, если мы оставим полукруг диаметром примерно в сотню шагов, это будет вполне эффективная зона поражения. Если врагам удастся прорваться внутрь, мы сможем удерживать их там какое-то время, а может быть, и отбросить назад.
«Может быть».
— Отбросить назад… — Коска поскреб струпья на шее. — Да уж, когда придет время, добровольцы будут на головы друг дружке лезть ради такого задания… Хорошо, я отдам распоряжения.
— Ими нельзя не восхищаться. — Генерал Виссбрук вышагивал по парапету, крепко стиснув руки за спиной своего безупречно выглаженного мундира.
«Удивительно, где он находит время, чтобы так выглядеть? Если учесть, как у нас идут дела… Впрочем, все мы цепляемся за что-нибудь этакое».
Виссбрук покачал головой, глядя вниз на горы трупов:
— Какая отвага! Снова и снова идти в атаку на столь мощные и хорошо укрепленные позиции! Мне редко доводилось видеть людей, с такой готовностью отдающих свои жизни.
— У них есть крайне необычное и очень опасное качество, — произнес Коска. — Они считают, что правда на их стороне.
Виссбрук сурово глянул на него из-под нахмуренных бровей.
— Но правда на нашей стороне!
— Как вам угодно. — Наемник ухмыльнулся Глокте. — Однако мне кажется, что все остальные давно расстались с идеей, будто нечто подобное существует… Тащат ящики с камнями наши гурки-храбрецы — у меня ж одна забота: чтобы гурк отдал концы!
Он разразился лающим смехом.
— Мне это вовсе не кажется забавным! — отрезал Виссбрук. — К поверженному врагу следует относиться с уважением.
— Почему это?
— Потому что на его месте мог оказаться любой из нас! Гнили бы сейчас на жаре… и, возможно, скоро так и будет.
Коска лишь рассмеялся еще громче и хлопнул Виссбрука по плечу.
— Вот, до вас начинает доходить! Если я чему-то и научился за двадцать лет военной жизни, так это тому, что во всем нужно уметь видеть смешную сторону!
Глокта смотрел, как стириец хохочет, глядя на поле битвы.
«Пытается поймать удобный момент, чтобы переметнуться на другую сторону? Вычисляет, надо ли всерьез драться с гурками, пока они не предложили ему больше, чем я? В этой шелудивой голове скрываются не только забавные стишки, но сейчас мы не можем без него обойтись. — Глокта взглянул на генерала Виссбрука, который обиженно отошел от них подальше. — У нашего пухлого друга не хватит мозгов и храбрости, чтобы удерживать город дольше недели».
На плечо Глокты легла рука, и он снова обернулся к Коске.
— Что такое? — резко спросил он.
— Э-э… — пробормотал наемник, показывая куда-то в голубое небо.
Глокта проследил взглядом за его пальцем. Там была какая-то черная точка, немного выше того места, где они стояли. Она двигалась вверх.
«Что это? Птица?»
Точка достигла пика своего полета и начала снижаться. Понимание пришло внезапно.
«Камень. Снаряд из катапульты».
Он вырастал и становился все больше, кувыркаясь в воздухе. Казалось, снаряд движется с нелепой медлительностью, словно сквозь воду. То, что он не издавал абсолютно никакого звука, лишь добавляло ощущения нереальности. Глокта смотрел на камень, раскрыв рот. Все смотрели так же. Всех сковало жуткое ожидание. Было невозможно предугадать точно, куда попадет камень. Люди, стоявшие на верхушке стены, начали разбегаться в разные стороны. Они спотыкались, налетали друг на друга, ахали, кричали и бросали оружие.
— Мать твою, — прошептал Секутор, падая лицом вниз на каменную дорожку.
Глокта оставался стоять где стоял, не сводя взгляда с этого единственного темного пятна на ясном небе.
«Может быть, он предназначается мне? Несколько тонн камня разнесут мои останки в клочки и развеют по городу? Что за смехотворно редкий способ умереть!»
Уголки его губ поползли вверх в бледной усмешке.
Раздался оглушительный грохот, и секция парапета неподалеку от них оторвалась от стены; над этим местом взвилось облако пыли, в воздух полетели камни. Мимо жужжали осколки. Солдату, стоявшему меньше чем в десяти шагах, начисто снесло голову пролетающей глыбой. Обезглавленное туловище несколько мгновений продолжало стоять, пошатываясь, потом колени убитого подогнулись, он опрокинулся назад и рухнул вниз со стены.
Снаряд упал где-то в Нижнем городе и покатился, подпрыгивая и громя хибары; расщепленные балки разлетались, как спички, позади оставался широкий след разрушений. Глокта заморгал. В его ушах звенело, однако он слышал, как рядом кто-то кричит. Странный голос. Стирийский акцент. Коска.
— Больше вы все равно ничего не сможете, говнюки! Я еще здесь!
— Гурки обстреливают нас! — вопил Виссбрук, присев на корточки у парапета и закрывая голову обеими руками; на плечах его мундира осел тонкий слой пыли. — Это был выстрел их катапульты!
— Да что вы говорите, — буркнул Глокта.
Снова раздался оглушительный грохот, и второй снаряд врезался в стену подальше от них, расколовшись ливнем обломков. Камни размером с человеческую голову полетели вниз, в воду. Даже дорожка под ногами Глокты содрогалась от мощи удара.
— Они опять наступают! — взревел Коска. — Людей на стены! Все к стенам!
Мимо побежали люди: бок о бок туземцы, наемники, солдаты Союза. Они взводили арбалеты, вытаскивали стрелы, кричали и окликали друг друга в разноязычной сумятице. Коска ходил среди них, хлопал по спинам, потрясал кулаком, рычал и хохотал, не выказывая ни малейшего признака страха.
«Чрезвычайно вдохновляющий вождь для полубезумного пьяницы».
— К черту! — прошипел Секутор Глокте на ухо. — Я не солдат, черт возьми!
— Я тоже больше не солдат, однако могу насладиться зрелищем.
Он проковылял к парапету и выглянул наружу. На этот раз ему удалось заметить, как в далеком мареве взлетает вверх огромная стрела катапульты. На этот раз расстояние было вычислено неточно, и снаряд пролетел высоко над их головами. Глокта проводил его взглядом и сморщился от острой боли в шее. Снаряд рухнул у стен Верхнего города, гулко ударившись о землю. Каменные обломки полетели в глубь трущоб.
Могучий рог протрубил позади гуркских шеренг — раскатился прерывистый звук, а за ним ударили барабаны. Они бухали все одновременно, словно шаги неведомого чудовища.
— Они идут! — ревел Коска. — Готовьте стрелы!
Глокта слышал, как приказ прокатился по стене, передаваемый от человека к человеку, и вскоре зубчатые верхушки башен ощетинились заряженными арбалетами — острия стрел сверкали на безжалостном солнце.
Огромные плетеные щиты, отмечавшие границу гуркских позиций, медленно и плавно поползли вперед, через опустошенную ничейную землю — к стенам.
«А за ними, без сомнения, гуркские солдаты кишат, как муравьи».
Рука Глокты мучительно крепко сжала каменное ребро парапета. Он наблюдал, как они наступают, и его сердце колотилось почти так же громко, как гуркские барабаны.
«От страха или от возбуждения? И есть ли разница? Когда в последний раз я испытывал подобную сладко-горькую дрожь? Когда выступал перед открытым советом? Когда руководил атакой королевской кавалерии? Когда бился перед ревущими толпами на турнире?»
Щиты неуклонно приближались, по-прежнему выстроенные в ровную линию поперек всего перешейка.
«Осталась сотня шагов… девяносто… восемьдесят… — Он искоса взглянул на Коску, по-прежнему скалившего зубы, как безумец. — Когда же он отдаст приказ? Шестьдесят… пятьдесят…»
— Приготовиться! — взревел стириец. — Огонь!
По стене прокатилась волна громкого треска, и все арбалеты были разряжены одним мощным залпом, усыпав стрелами щиты и землю вокруг них. Стрелы впивались в трупы и в любого из гурков, которому не повезло оставить незащищенной какую-либо часть своего тела. Стрелки опустились на колени за парапетом и принялись перезаряжать арбалеты. Они доставали новые стрелы, вращали рукоятки, торопились и потели. Удары барабанов стали чаще, настойчивее, щиты ползли вперед прямо по разбросанным телам.
«Должно быть, за этими щитами не очень-то приятно: идешь по трупам и гадаешь, скоро ли сам к ним присоединишься».
— Масло! — крикнул Коска.
С башни, что была слева от Глокты, полетела бутылка с зажженным фитилем. Она разбилась об один из плетеных щитов, и по его поверхности жадно разбежались огненные струйки. Щит побурел, почернел, зашатался, изогнулся и начал постепенно заваливаться назад. Из-за него с воем выбежал солдат, его рука была объята пламенем.
Пылающий щит упал на землю, открыв колонну гурков. Одни толкали тачки с булыжниками, другие несли длинные лестницы, прочие были вооружены луками, мечами, копьями. Гурки издали боевой клич и ринулись вперед, подняв щиты, стреляя из луков вверх по стенам, петляя между трупами. Кто-то падал навзничь, пронзенный арбалетными стрелами. Кто-то выл, зажимая руками раны. Кто-то полз по земле, хрипя и изрыгая проклятия. Одни молили о пощаде, другие сопротивлялись, третьи пытались убежать, но их настигали выстрелы в спину.
Наверху, на стенах, тенькали луки и клацали арбалеты, летели вниз новые бутылки с горящим маслом. Кто-то орал от боли, шипел и ругался, кто-то укрывался за парапетом, а снизу взмывали все новые и новые стрелы, гремели по камням, свистели над головами и время от времени с тупым звуком входили в плоть. Коска поставил одну ногу на зубец стены, не обращая внимания на опасность; он перегнулся вперед и, потрясая зазубренной саблей, вопил что-то, чего Глокта не мог разобрать. Кричали все вокруг, и нападающие, и защитники.
«Сражение. Хаос. Теперь я вспоминаю. Неужели когда-то это мне нравилось?»
Вспыхнул еще один щит, наполняя воздух едким черным дымом. Гуркские солдаты посыпались из-за него, словно пчелы из разбитого улья. Они обступили дальнюю сторону рва и выбирали место, где установить лестницу. Защитники стали швырять в них со стены каменные глыбы. Новый снаряд из катапульты упал с большим недолетом и проложил широкую тропу посреди гуркской колонны, разбросав в стороны убитых и клочья плоти.
Мимо протащили солдата с торчащей из глаза стрелой.
— Я выживу? — выл он. — Я выживу?
Минутой позже человек совсем рядом с Глоктой внезапно вскрикнул: стрела пробила ему грудь. Он развернулся вполоборота, арбалет выпал из его руки, и стрела по самое оперение вошла в шею его соседа. Оба рухнули под ноги Глокте, заливая камни кровью.
Внизу, у подножия стены, бутылка с маслом разбилась посреди толпы гуркских солдат как раз в тот момент, когда они пытались установить лестницу. К вони разложения и дыму горящего дерева прибавился слабый запах жареного мяса. Охваченные огнем люди вопили, метались и кидались в затопленный ров.
«Умереть от огня или от воды. Хоть какой-то выбор».
— Ну что, вы видели достаточно? — прошипел ему на ухо Секутор.
— Да.
«Более чем достаточно».
Глокта оставил Коску, хрипло орущего по-стирийски, а сам начал проталкиваться через толпу наемников к лестнице. Он пошел следом за носилками; каждый шаг причинял мучительную боль, но он старался не отставать, а навстречу ему тек нескончаемый поток людей.
«Никогда бы не подумал, что буду рад спускаться по лестнице».
Впрочем, радость была недолгой. Когда он достиг подножия лестницы, его левая нога уже отказывала, охваченная слишком знакомой мучительной болью.
— Черт возьми! — шипел сквозь зубы Глокта, прыгая на одной ноге и опираясь о стену. — Даже раненые способны передвигаться лучше, чем я! — Он взглянул на ковыляющего мимо солдата, перевязанного окровавленными бинтами.
— Это неправильно, — шипел Секутор. — Мы сделали свое дело. Мы нашли предателей. Так какого черта мы все еще здесь?
— Сражаться за короля — это, очевидно, не для тебя?
— Умирать за него — точно не для меня.
Глокта хмыкнул.
— Ты думаешь, во всем этом треклятом городе хоть кому-нибудь это нравится? — Ему показалось, что сквозь шум битвы до него доносится голос Коски, поносящего гурков. — Не считая сумасшедшего стирийца, конечно. Присматривай за ним, хорошо, Секутор? Он предал Эйдер, предаст и нас, если дела пойдут плохо.
Практик внимательно взглянул на него, и на этот раз в его глазах не было ни тени улыбки.
— А дела идут плохо?
— Ты же был там, наверху. — Глокта сморщился, вытягивая ногу. — Бывало и лучше.
Длинный сумрачный зал раньше был храмом. Когда начались атаки гурков, сюда стали приносить раненых, чтобы за ними ухаживали жрецы и женщины. Место было удобное — в Нижнем городе, недалеко от стен. Жителей в этой части трущоб почти не осталось.
«Мощные пожары и падающие на голову камни быстро делают район непопулярным».
По мере того как битва продолжалась, легкораненые возвращались на стены, а здесь оставались только серьезные больные. Люди с отрубленными конечностями, с глубокими ранами, с обширными ожогами, со стрелами, засевшими в теле, лежали повсюду в сумрачных проходах на залитых кровью носилках. День за днем их число увеличивалось, пока их тела не заполонили весь пол. С ходячими ранеными теперь разбирались снаружи, а это место предназначалось для искалеченных и истерзанных.
«Для умирающих».
Здесь каждый разговаривал на языке собственной боли. Одни стонали, не умолкая. Другие кричали, требовали помощи, пощады, воды, звали своих матерей. Кто-то кашлял, хрипел и сплевывал кровь. Кто-то испускал последний вздох.
«Только мертвые молчат».
Мертвых здесь было множество. Время от времени трупы с болтающимися конечностями вытаскивали наружу, чтобы завернуть в дешевые саваны и уложить в штабель возле задней стены.
Глокта знал, что весь день группы мрачных мужчин рыли могилы для туземцев.
«В соответствии с местными верованиями. Огромные ямы среди развалин, каждая может вместить по дюжине тел».
И всю ночь те же люди сжигали мертвецов Союза.
«В соответствии с нашим отсутствием веры. Сжигали наверху, на утесах, чтобы жирный дым сносило в сторону залива. Можно только надеяться, что он летит прямо в лица гурков. Последнее оскорбление, которое мы можем им нанести».
Глокта медленно тащился по просторному залу, заполненному голосами чужих страданий, вытирал пот со лба и вглядывался в лица раненых. Темнокожие дагосканцы, стирийские наемники, белокожие союзники — все вперемешку.
«Люди разных наций и разных цветов кожи объединились против гурков и теперь умирают вместе, бок о бок, на равных. Эта картина могла бы согреть мне сердце, если бы оно у меня было».
Краем глаза он заметил практика Инея, который укрылся неподалеку у стены и настороженно обшаривал взглядом помещение.
«Моя бдительная тень следит, чтобы никто не проломил мне череп в качестве награды за старания на службе архилектора».
Небольшое пространство в задней части храма было отгорожено занавеской — там делали операции раненым.
«Насколько они вообще способны делать операции. Рубить и кромсать ножом и пилой, отхватывать ноги по колено, руки по плечо».
Самые громкие вопли доносились именно оттуда, из-за этой грязной занавески. Отчаянные рыдания и стенания.
«Так же кроваво, как по ту сторону городских стен».
Через щелку между занавесками Глокта увидел Кадию за работой. Его белые одежды стали бурыми. Прищурившись, он всматривался в распластанную перед ним влажную плоть, кромсая ее ножом.
«Кажется, там обрубок ноги?» Голос раненого захрипел и стих.
— Умер, — коротко сказал хаддиш, бросил нож на стол и вытер окровавленные руки тряпкой. — Несите следующего.
Он отодвинул занавеску и выбрался наружу. Его взгляд упал на Глокту.
— Ага! Вот и причина всех наших несчастий! Пришли, чтобы растравить свое чувство вины, наставник?
— Нет. Хочу проверить, есть ли оно у меня.
— И как?
«Хороший вопрос. И как?»
Глокта опустил взгляд на молодого парня, лежавшего на грязной соломе возле стены между двумя другими. Его лицо покрывала восковая бледность, глаза остекленели, губы быстро шевелились, бормоча бессвязные слова. У него была отнята нога выше колена, обрубок завернут в пропитавшиеся кровью тряпки, бедро туго перетянуто ремнем.
«Каковы его шансы выжить? Ничтожны. Свои последние несколько часов он проведет в мучениях и грязи, слушая стоны товарищей. Молодая жизнь, угасшая задолго до срока… И так далее, и тому подобное».
Глокта приподнял брови. Он не чувствовал ничего, кроме легкого отвращения — словно вместо умирающего перед ним лежала куча мусора.
— Нет, — сказал он.
Кадия взглянул на свои окровавленные руки.
— В таком случае Бог воистину благословил вас, — пробормотал он. — Не все обладают такой выдержкой.
— Ну, не знаю. Ваши люди хорошо сражались.
— Хорошо умирали, вы имеете в виду.
В спертом воздухе зазвучал резкий смех Глокты.
— Бросьте! Нет такого понятия, как «хорошо умирать»! — Он оглянулся на бесконечные ряды раненых. — И вы, как никто другой, уже должны были это усвоить.
Кадия не стал смеяться.
— Сколько еще мы продержимся, как вы думаете?
— Что-то вы упали духом, хаддиш. Да, героические битвы до последней капли крови привлекательны в теории, но не в реальности. Как и многое в этом мире.
«Блестящий молодой полковник Глокта мог бы это подтвердить, когда его тащили в плен с наполовину оторванной ногой. В тот момент его представления о том, как устроен мир, коренным образом изменились».
— Спасибо за вашу заботу о моем духе, наставник, однако я привык к разочарованиям. И поверьте мне, справлюсь с этим. Мой вопрос остался без ответа: как долго еще мы продержимся?
— Если морские пути не перекроют и корабли будут по-прежнему подвозить нам припасы, если гурки не отыщут путь в обход наших стен, если мы будем стоять плечом к плечу и не терять головы, мы продержимся еще много недель.
— И чего мы дождемся?
Глокта помедлил.
«В самом деле, чего?»
— Может быть, в конце концов гурки падут духом.
— Ха! — фыркнул Кадия. — Гурки никогда не падают духом. Они покорили всю Канту и нигде не шли на попятный. Нет! Император сказал, и он не отступится от своего слова.
— Тогда нам остается надеяться, что война на Севере закончится быстрее и армия Союза придет нам на помощь.
«Напрасная надежда. Пройдут месяцы, прежде чем дела в Инглии будут улажены. И даже после этого армия не сможет сражаться по новой. Мы предоставлены самим себе».
— И когда нам ожидать этой помощи?
«Когда звезды погаснут? Когда небо упадет на землю? Когда я пробегу милю с веселой улыбкой на лице?»
— Если бы я знал ответы на все вопросы, едва ли я пошел бы в инквизицию! — отрезал Глокта. — Может быть, вам стоит помолиться о божественной помощи. Если какая-нибудь мощная волна смоет гурков с полуострова, это придется нам очень кстати. Кто говорил мне недавно, что чудеса порой случаются?
Кадия медленно кивнул.
— Наверное, нам обоим надо молиться. Боюсь, у нас больше шансов дождаться помощи от моего Бога, чем от ваших хозяев.
Мимо пронесли носилки со стонущим стирийцем, из живота которого торчала стрела.
— Я должен идти. — Кадия вернулся в операционную, занавеска за его спиной опустилась.
Глокта хмуро посмотрел ему вслед.
«Вот так и рождаются сомнения. Гурки постепенно затягивают петлю вокруг города. Наша гибель приближается, и все это видят. Мы странно относимся к смерти. Когда она далеко, мы над ней смеемся, но чем она ближе, тем страшнее. Стоит ей подойти вплотную — не смеется уже никто. Дагоска наполнена страхом, и теперь сомнения будут расти. Рано или поздно кто-нибудь попытается сдать город гуркам, хотя бы для того, чтобы спасти свою жизнь или жизни своих любимых. Вполне возможно, что сначала они избавятся от беспокойного наставника, втянувшего их в это безумие…»
Внезапно он ощутил чью-то руку на плече и резко развернулся. Его нога подвернулась, он оступился и едва успел привалиться к колонне, чуть не наступив на хрипящего туземца с перебинтованным лицом. За его спиной стояла мрачная Витари.
— Черт подери! — Глокта закусил губу, превозмогая острую боль в ноге. — Вас не учили, что не стоит подкрадываться к людям исподтишка?
— Наоборот, меня учили подкрадываться. Мне нужно с вами поговорить.
— Так говорите! Только больше не прикасайтесь ко мне.
Она окинула взглядом раненых.
— Не здесь. Наедине.
— Ох, да бросьте вы! Что такого вы можете мне сказать, чего нельзя произносить посреди лазарета с умирающими героями?
— Узнаете, когда мы окажемся снаружи.
«Цепь вокруг горла, как знак внимания со стороны его преосвященства? Или просто болтовня о погоде? — Глокта улыбнулся. — С нетерпением жду разгадки».
Он поднял руку, давая знак Инею, и альбинос скрылся в тени. Глокта захромал следом за Витари, обходя стонущих раненых. Они вышли через заднюю дверь наружу, на воздух. Острый запах пота сменился острым запахом гари, к которому примешивалось что-то еще…
Вытянутые ромбовидные фигуры, закутанные в грубую серую материю с пятнами крови, были сложены вдоль стены храма в штабель высотой по плечо. Тут был целый склад. Покойники терпеливо ожидали погребения.
«Урожай сегодняшнего утра. Какое отличное зловещее местечко, как раз для приятной беседы! Едва ли найдешь лучшее».
— Итак, что скажете насчет осады? На мой вкус, слишком много шума, но вашему другу Коске, кажется, нравится…
— Где Эйдер?
— Что? — переспросил Глокта, выигрывая время на обдумывание ответа.
«Не ожидал, что она узнает об этом так скоро».
— Эйдер. Не помните ее? Такая разодетая, словно дорогая шлюха. Украшение городского правящего совета. Она еще пыталась сдать нас гуркам. Ее камера пуста. Почему?
— Ах, вы о ней… Она в море. — «Это правда». — С хорошей длинной цепью, обмотанной вокруг туловища. — «А вот это ложь». — Теперь она украшает дно этого залива, если уж вам так интересно.
Оранжевые брови Витари подозрительно насупились.
— Почему мне ничего не сказали?
— У меня есть занятия поважнее, чем держать вас в курсе событий. У нас тут еще война идет, если вы не заметили!
Глокта повернулся, но ее длинная рука метнулась перед его лицом и уперлась ладонью в стену, перегородив ему дорогу.
— Держать меня в курсе значит держать в курсе Сульта. Если мы начнем рассказывать ему разные версии…
— Где вы были последние несколько недель? — Он засмеялся, указывая на груду завернутых в саваны фигур возле стены. — Забавно: чем ближе тот день, когда гурки прорвутся в город и перережут все живое в Дагоске, тем меньше я беспокоюсь по поводу его гребаного преосвященства! Говорите ему все, что хотите. Вы меня утомили.
Он сделал движение, чтобы протиснуться мимо ее руки, но Витари не шелохнулась.
— А если я буду говорить ему то, что хотите вы? — шепнула она.
Глокта нахмурился.
«А вот это уже интересно. Любимица Сульта, которая должна следить, как бы я не сбился с пути истинного, предлагает мне сделку? Что это, уловка? Ловушка? — Их лица разделяло не более фута, и Глокта посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь угадать, о чем она думает. — Нет ли в этих глазах едва уловимого намека на отчаяние? Может быть, ею движет обычный инстинкт самосохранения? Тот, кто его потерял, забывает, как сильно это влияет на всех остальных…»
На его лице появилась улыбка.
«Да, кажется, я начинаю понимать…»
— Вы полагали, что, как только мы найдем изменников, вас сразу же отзовут? Вы думали, что Сульт пришлет за вами уютный кораблик и он привезет вас прямо домой! Однако теперь кораблей нет ни для кого, и вы боитесь, что добрый дядюшка забыл о вас! Что вас бросили на растерзание гуркам вместе с остальным пушечным мясом!
Глаза Витари сузились:
— Позвольте, я открою вам секрет. Как и вы, я не по своей воле приехала сюда. Но я давно выучила правило: когда Сульт приказывает что-то выполнить, лучше хотя бы сделать вид, что ты подчиняешься. Теперь я хочу одного — выбраться отсюда живой. — Она придвинулась еще ближе. — Можем ли мы помочь друг другу?
«И действительно, можем ли? Я не знаю».
— Ну хорошо. Думаю, я найду лишнее местечко для внезапно образовавшегося нового друга в светском водовороте моей жизни. Посмотрим, смогу ли я что-то для вас сделать.
— Посмотрите, сможете ли что-то сделать?
— Большего вы от меня не дождетесь. Вообще-то я не умею помогать людям. Давно не практиковался, знаете ли.
Он ухмыльнулся ей в лицо своей беззубой улыбкой, тростью отодвинул с пути ее ослабевшую руку и заковылял мимо груды тел обратно, к двери в храм.
— Что мне сказать Сульту насчет Эйдер?
— Скажите ему правду, — отозвался Глокта через плечо. — Скажите ему, что она мертва.
«Скажите ему, что мы все мертвы».
— Где я? — спросил Джезаль; но его челюсть не двигалась.
Колеса повозки скрипели, все вокруг было ослепительно ярким и расплывчатым, звуки и свет врезались в звенящий от боли череп.
Он попытался сглотнуть, но не смог. Попытался поднять голову, и боль пронзила его шею, желудок скрутило.
— Помогите! — завопил он, однако из горла вырвался лишь хрип.
Что произошло? Мучительно яркое небо вверху, мучительно твердые доски внизу. Он лежал в повозке, головой на колючем мешке, его кидало и подбрасывало.
Была схватка, это он помнил. Схватка среди камней. Кто-то что-то кричал. Хруст, удар, слепящий свет — и после этого только боль. Даже думать было больно. Он хотел поднять руку, чтобы ощупать лицо, но не смог. Он попытался согнуть ноги и сесть, но и это оказалось невыполнимым. Он шевелил губами издавая невнятные звуки и стоны.
Его язык распух, увеличившись раза в три, словно в рот запихали чертов ломоть ветчины, и Джезаль едва мог дышать. Вся правая сторона лица горела огнем. С каждым креном тележки его челюсти громко клацали, и разряды адской боли отдавали от зубов в глаза, шею и даже корни волос. Повязки частично закрывали его рот, и ему приходилось дышать через левую сторону, но даже воздух, скользящий в горло, причинял боль.
Его охватывала паника. Все тело изнывало от боли. Одна рука была крепко примотана к груди, но другой рукой он слабо ухватился за бортик повозки, чтобы сделать хоть что-нибудь. Глаза вылезали из орбит, сердце колотилось, он шумно и тяжело дышал.
— Гха! — сумел выдавить он. — Гр-р-ха!
Но чем настойчивее он пытался заговорить, тем сильнее наваливалась боль. Вскоре ему казалось, что его лицо сейчас расколется пополам, а череп разлетится вдребезги…
— Спокойно.
В поле зрения, покачиваясь, вплыло покрытое шрамами лицо. Девятипалый. Джезаль попытался ухватиться за него, но северянин поймал его руку своей лапищей и крепко сжал.
— Ну-ка, успокойся и послушай меня. Да, тебе больно. Боль кажется невыносимой, но это не так. Ты думаешь, что умираешь, но это тоже не так. Слушай меня, потому что я сам это испытал и знаю, о чем говорю. Теперь с каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем тебе будет легче.
Джезаль почувствовал, как вторая рука северянина легла на его плечо и мягко подтолкнула его обратно в повозку.
— Сейчас тебе нужно просто лежать, и все будет хорошо. Ты понял? Тебе досталось самое легкое, везучий ублюдок!
Джезаль позволил своему телу отяжелеть и упасть назад. Все, что от него требовалось, это лежать. Он стиснул огромную ладонь, и Девятипалый сжал его руку в ответ. Боль как будто уменьшилась. Она была по-прежнему ужасна, но он мог с ней совладать. Дыхание стало глубже. Глаза закрылись.
Ветер носился над выстуженной равниной, ерошил короткую траву, теребил его изорванную куртку, его засаленные волосы, его грязные повязки, но Джезаль не обращал на это внимания. Мог ли он справиться с ветром? Мог ли он хоть с чем-то справиться?
Он сидел, прислонившись спиной к колесу повозки, и широко раскрытыми глазами смотрел на свою ногу. К ней с обеих сторон было привязано по обломку копейного древка, туго примотанных рваными полосами одежды. Они удерживали ногу в прямом положении. Рука выглядела не лучше — она была зажата между двумя досками, выломанными из щитов, и крепко привязана к груди. Бледная кисть безвольно болталась, пальцы свисали, бесчувственные и бесполезные, как сосиски.
Жалкие импровизированные попытки лечения. Джезаль ни разу не видел, чтобы что-либо подобное кому-то помогло. Возможно, его бы это даже позабавило, если бы, к несчастью, он сам не оказался пациентом. Он никогда не выздоровеет. С ним покончено, теперь он обломок, развалина. Станет ли он калекой вроде тех, которые стояли на углах перекрестках Адуи? Он всегда избегал их.
Инвалид войны, оборванный и грязный, сующий свои культи в лицо прохожим и тянущий скрюченные пальцы за медяками, — неуютное напоминание о том, что у солдатской службы есть и темная сторона, о чем люди предпочитают не думать.
Станет ли он теперь калекой, как… Жуткий холод пополз по его телу. Как Занд дан Глокта! Он попытался пошевелить ногой и застонал от боли. Суждено ли ему до конца дней ходить с тростью? Шаркающий кошмар, которого все сторонятся. Живой урок для других, на него показывают пальцами и шепчутся за спиной. Вот идет Джезаль дан Луфар! Когда-то он был многообещающим юношей, красавцем, он победил на турнире, и толпа рукоплескала ему. И кто бы мог подумать!.. Какая потеря, какая жалость, пойдемте скорее, он приближается!..
А потом он подумал о том, на что теперь похоже его лицо. Он попытался пошевелить языком и сморщился от пронзившей его мучительной боли, но все же успел понять, что география его ротовой полости до ужаса изменилась. Все было перекошено, расшатано и сдвинуто. В зубах зияла дыра, по ощущению — около мили шириной. Губы неприятно кололо под повязкой. Все разбито и раскромсано. Он превратился в чудовище!
Чья-то тень упала на его лицо, и Джезаль сощурился, глядя против солнца. Над ним стоял Девятипалый, сжимая в огромном кулаке мех с водой.
— Вода, — буркнул он.
Джезаль покачал головой, но северянин, не обращая внимания, присел рядом на корточки, вытащил пробку и протянул ему мех.
— Надо попить. Промыть рот.
Джезаль раздраженно выхватил у него мех, осторожно поднес к менее поврежденной стороне рта и попытался наклонить. Раздутый мех свесился набок. Несколько мгновений Джезаль сражался с ним, прежде чем понял, что не сможет напиться, имея только одну действующую руку. Он снова упал на спину, закрыл глаза и тяжело задышал через нос. Очень хотелось скрипнуть зубами, но он быстро одумался.
— Ну-ка… — Джезаль почувствовал, как ладонь северянина скользнула ему под затылок и твердо приподняла голову.
— Гхх! — яростно выдохнул он и попытался воспротивиться, но все-таки позволил телу расслабиться и покорился унизительной процедуре. Его поили, как ребенка.
В конце концов, зачем притворяться, когда ты абсолютно беспомощен? Тепловатая вода с неприятным вкусом просочилась ему в рот, и он попытался сделать глоток. Ощущение было такое, будто он глотал крошеное стекло. Джезаль закашлялся и выплюнул воду — точнее, попытался выплюнуть и обнаружил, что это слишком больно. В результате ему пришлось наклониться вперед, чтобы вода сама вытекла у него изо рта. Большая часть струйкой пробежала по шее, впитавшись в грязный воротник рубашки. Он со стоном тяжело откинулся назад и здоровой рукой отпихнул мех.
Девятипалый пожал плечами.
— Ну хорошо, но потом придется попробовать еще раз. Тебе надо пить. Ты помнишь, что произошло?
Джезаль покачал головой.
— Была драка. Мы с этой вот красоткой, — он кивнул на Ферро, которая ответила угрюмым взглядом, — управились почти со всеми, но троим все-таки удалось нас обойти. Ты неплохо разобрался с двумя, но третьего не заметил, и он врезал тебе по зубам палицей. Попало тебе сильно, и что из этого вышло, ты и сам знаешь. — Он кивнул на забинтованное лицо Джезаля. — Потом ты упал. Похоже, он ударил тебя еще пару раз, так что у тебя сломаны рука и нога. Могло быть гораздо хуже. На твоем месте я бы благодарил мертвых, что Ки оказался рядом!
Джезаль моргнул, переводя взгляд на ученика. При чем тут он? Но Девятипалый уже отвечал на его вопрос:
— Ки подбежал и треснул его по башке сковородкой. Да не просто треснул! Разнес ему голову вдребезги, правильно я говорю? — Он ухмыльнулся ученику, а тот сидел, уставившись на равнину, — Крепкий удар для такого худышки, а, малыш? Сковородку, правда, жалко.
Ки лишь пожал плечами, словно пробивал людям головы каждое утро. Джезаль подумал, что должен благодарить этого хилого дурачка за спасение жизни, но как-то не чувствовал себя спасенным. Вместо слов благодарности он выговорил — шепотом, стараясь как можно тщательнее произносить звуки и ничего себе при этом не повредить:
— Эфо офень фтрафно?
— У меня бывало и похуже. — Вот уж воистину небольшое утешение! — Ты справишься, не волнуйся. Ты молодой. Рука и нога срастутся быстро.
То есть лицо, заключил Джезаль, будет заживать целую вечность.
— Рана — это всегда тяжело, и тяжелее всего в первый раз. Я плакал, как ребенок, над каждой из этих ран. — Девятипалый указал на свое искалеченное лицо. — Почти все плачут, тут ничего не поделаешь… Если это тебе поможет.
Джезалю это не помогло.
— Офень… фтрафно?
Девятипалый поскреб густую щетину на своей щеке.
— У тебя сломана челюсть, не хватает нескольких зубов, рот порван, но мы заштопали тебя как надо.
Джезаль сглотнул, с трудом осознавая происходящее. Его худшие страхи подтверждались.
— Рана у тебя серьезная и неприятная. Пока ты не сможешь ни есть, ни пить, ни говорить без боли. Ну и целоваться, конечно, хотя здесь об этом можно не волноваться. — Северянин ухмыльнулся, но Джезалю было не до смеха. — Да, плохая рана, это точно. Именная рана — так говорят там, откуда я родом.
— Чт-то? — промямлил Джезаль и тут же пожалел об этом. Боль пронзила его челюсть.
— Ну, именная рана — это, понимаешь… — Девятипалый покачал обрубком своего пальца. — Рана, по которой тебе дают имя. Теперь тебя могли бы назвать Разбитая Челюсть, или Мятое Лицо, или Беззубый, или еще как-нибудь.
Он снова улыбнулся, но чувство юмора Джезаля осталось там, на холме среди камней, вместе с выбитыми зубами. Он почувствовал, как глаза защипало от слез. Ему хотелось плакать, но едва он скривил рот, как швы стянули распухшую губу под повязкой.
Девятипалый сделал еще одну попытку.
— Попробуй взглянуть на это с хорошей стороны. Рана, скорей всего, больше не угрожает твоей жизни. Если бы она загнила, было бы уже видно…
Джезаль задохнулся от ужаса, раскрывая глаза все шире и шире по мере того, как до него доходил смысл последнего замечания. Его челюсть, несомненно, отвисла бы, если бы не была разбита и крепко-накрепко примотана к лицу. Рана больше не угрожает его жизни? Мысль о том, что она может воспалиться, даже не приходила ему в голову. Гниль? У него во рту?
— Похоже, я тебя не слишком утешил, — пробурчал Логен.
Джезаль прикрыл глаза единственной здоровой рукой и постарался плакать так, чтобы было не очень больно. Его плечи вздрагивали от беззвучных всхлипов.
Они остановились на берегу широкого озера: серая неспокойная вода под хмурым небом в опухолях туч. Сумрачные воды, сумрачное небо — все казалось полным тайн и опасностей. Волны сердито набегали на холодную гальку. Птицы сердито перекликались над волнами. Боль сердито пульсировала в каждом уголке тела Джезаля и не собиралась стихать.
Ферро присела перед ним на корточки, как всегда угрюмая, и принялась разрезать повязки, а Байяз стоял за ее спиной и наблюдал за работой. Первый из магов, по-видимому, вышел из оцепенения. Он так и не объяснил, что с ним случилось и почему он так неожиданно пришел в себя, однако вид у него был больной. Он казался старше, чем прежде, и еще худее, его глаза провалились, кожа истончилась, стала белой и почти просвечивала. Однако Джезаль не был расположен кому-либо сочувствовать, а в особенности — виновнику всех несчастий.
— Где мы? — прошептал он, стараясь избежать приступа боли.
Говорить было уже не так сложно, но все же он делал это осторожно, почти не двигая губами, отчего слова выходили неразборчивыми и запинающимися, как у деревенского дурачка.
Байяз повернул голову, указывая подбородком на широкую водную гладь.
— Это первое из трех озер. Мы неплохо продвинулись к Аулкусу. Я бы сказал, что сейчас у нас за плечами больше половины пути.
Джезаль нервно сглотнул. Полпути… едва ли это можно считать утешением.
— А сколько времени…
— Я не могу ничего делать, пока ты шлепаешь губами, идиот! — прошипела Ферро. — Оставить тебя как есть или заткнешься?
Джезаль заткнулся. Она осторожно отодрала повязку от его лица, внимательно оглядела бурые пятна крови на ткани, понюхала тряпицу, сморщила нос и отбросила ее в сторону. Какое-то время Ферро сердито рассматривала его рот. Джезаль вглядывался в ее смуглое лицо, пытаясь понять, о чем она думает. Сейчас он отдал бы все свои зубы за зеркало — если бы имел все свои зубы.
— Ну как, очень страшно? — неуклюже пробормотал он, чувствуя привкус крови на языке.
Она бросила на него гневный взгляд.
— Спроси у того, кому есть до этого дело.
Полукашель, полувсхлип вырвался из его горла, глаза защипало, и ему пришлось заморгать, чтобы остановить рвущиеся наружу слезы. Воистину жалкое зрелище! Достойный сын Союза, храбрый офицер Собственныйх Королевских — победитель турнира! — едва сдерживает рыдания.
— Ну-ка, прекрати! — резко сказала Ферро.
— Угу, — прошептал он, глотая слезы, чтобы не дрожал голос.
Он прижимал конец свежей повязки к лицу, пока Ферро обматывала ткань вокруг его головы, прихватывая под челюстью, так что вскоре он снова почти не мог раскрыть рот.
— Ты выживешь.
— Это утешение? — промычал он.
Она пожала плечами, отворачиваясь.
— Многим это не удалось.
Джезаль почти завидовал этим «многим», глядя, как Ферро шагает прочь сквозь колышущуюся траву. Как бы он хотел, чтобы Арди была здесь! Он вспомнил, как в последний раз виделся с ней, как она глядела на него снизу вверх под моросящим дождем, вспомнил ее кривоватую улыбку. Она бы никогда не покинула его в таком положении, беспомощного и больного. Она сказала бы ему что-то успокаивающее, прикоснулась бы к его лицу, взглянула бы на него своими темными глазами, нежно поцеловала… Сентиментальная чушь! Скорее всего, Арди уже нашла себе другого идиота, которого можно дразнить, водить за нос и мучить. Вряд ли она хоть раз вспомнила о Джезале. Он представил ее с другим мужчиной: как она смеется над его шутками, улыбается ему, целует его в губы. Теперь-то Джезаль ей точно не нужен. Теперь он никому не нужен. У него снова задрожали губы и защипало в глазах.
— Знаешь, все герои древности, все великие короли и знаменитые полководцы время от времени сталкивались с превратностями судьбы.
Джезаль поднял голову. Он забыл, что Байяз стоял рядом.
— Страдание — вот что дает человеку силу, мой мальчик. Так сталь, по которой бьют кувалдой, становится только крепче. — Старик, морщась, присел рядом с ним на корточки. — Любой будет чувствовать себя уверенно, когда его окружает покой и благоденствие. Лишь то, как мы встречаем трудности и несчастья, показывает, чего мы стоим. Жалость к себе происходит от эгоизма, а для вождя нет более прискорбной черты, чем эта. Себялюбие — удел детей и глупцов. Великий вождь ставит других превыше себя. Ты удивишься, когда узнаешь, как это помогает переносить невзгоды. Чтобы действовать по-королевски, нужно всего лишь относиться к каждому как к самому себе.
Он положил ладонь на плечо юноше. Возможно, это был жест отеческий и воодушевляющий, но Джезаль чувствовал, как дрожит рука мага. Байяз замер так на какое-то время, словно у него не было сил убрать руку, а затем медленно, с усилием поднялся и побрел прочь.
Джезаль безучастно глядел ему вслед. Несколько недель назад такая лекция заставила бы его кипеть от негодования, а сейчас он спокойно и смиренно выслушал ее до конца. Он теперь сам не знал, кто он такой. Трудно чувствовать собственное превосходство, когда во всем зависишь от других людей. Причем это те самые люди, о которых он был столь невысокого мнения до недавних пор. Больше Джезаль не питал иллюзий. Без дикарского знахарства Ферро и неуклюжего ухода Девятипалого он, скорее всего, был бы уже в могиле.
Северянин шел к нему, хрустя сапогами по гальке. Пора возвращаться в повозку. Снова скрип и толчки. Снова боль. Джезаль испустил долгий прерывистый жалобный вздох, но тут же остановил себя. Жалость к себе — удел детей и глупцов.
— Ну, давай. Ты знаешь, что делать.
Джезаль привстал, Девятипалый обхватил его одной рукой за плечи, другую продел под колени, поднял раненого над бортом повозки, даже не запыхавшись, и бесцеремонно сгрузил среди мешков с припасами. Джезаль поймал его большую грязную четырехпалую руку, когда северянин уже собирался ее убрать. Девятипалый обернулся и посмотрел на него, подняв густую бровь. Джезаль сглотнул.
— Спасибо, — пробормотал он.
— За что? Вот за это?
— За все.
Девятипалый поглядел на него, затем пожал плечами.
— Не за что. Обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы обращались с тобой, и ты не собьешься с пути. Так говорил мой отец. Я забыл его совет и наделал много такого, за что никогда не смогу расплатиться. — Он глубоко вздохнул. — Однако попытаться не вредно. Знаешь, что я понял? В итоге ты получаешь то, что даешь сам.
Джезаль, прищурившись, глядел в широкую спину Девятипалого, пока тот шагал к своей лошади. Обращайся с людьми так, как хочешь, чтобы обращались с тобой. Положа руку на сердце, мог ли Джезаль сказать, что когда-либо так поступал? Он задумался над этим под скрип повозки — сначала праздно, а затем почувствовал тревогу.
Он тиранил младших и угождал старшим. Он не раз вытягивал деньги из своих приятелей, которые не могли позволить себе лишние траты. Он пользовался доверчивостью девушек, а затем бросал их. Он ни разу не поблагодарил Веста за его помощь и готов был затащить в постель сестру друга, если бы та ему позволила. С нарастающим ужасом Джезаль осознавал, что за всю жизнь не совершил ни одного бескорыстного деяния.
Он поерзал на мешках с провизией на дне повозки. Рано или поздно ты получаешь то, что даешь сам, и никакие манеры тебе не помогут. Джезаль решил: с этого момента он прежде всего будет думать о других. С каждым человеком он будет обращаться, как с ровней. Но все это, конечно, потом. У него в запасе куча времени, чтобы стать лучше, а пока надо вылечиться. Он дотронулся до повязки на лице, рассеянно поскреб ее и с трудом заставил себя остановиться. Байяз ехал сразу за повозкой, глядя в сторону озера.
— Вы видели? — промычал ему Джезаль.
— Видел что?
— Вот это. — Джезаль ткнул пальцем в свое лицо.
— Ах, это… Да, я видел.
— Это очень страшно?
Байяз склонил голову набок.
— Знаешь что? Пожалуй, мне даже нравится.
— Нравится?
— Ну, возможно, не прямо сейчас, но позже, когда швы рассосутся, спадет опухоль, сойдут синяки, шрамы зарубцуются и отпадут корки… Твоя челюсть уже не обретет прежнюю форму, и зубы, разумеется, не отрастут заново, но мальчишеское очарование, которое ты потерял, будет возмещено этаким духом опасности, понимаешь? Сурово-таинственным стилем. Люди уважают тех, кто побывал в переделках, и твоя привлекательность отнюдь не потеряна. Осмелюсь предположить, что девушки снова будут восхищаться тобой, если ты совершишь что-то, достойное восхищения. — Маг задумчиво кивнул. — Да. В конечном счете, думаю, это послужит тебе на пользу.
— На пользу? — переспросил Джезаль, прижав ладонь к повязке. — На пользу чему?
Однако мысль Байяза уже ушла далеко вперед.
— Знаешь, ведь у Гарода Великого тоже был шрам через всю щеку, и это ничуть ему не повредило. На статуях ничего похожего, разумеется, нет, однако в жизни люди еще больше уважали его за это. Воистину Гарод был великим королем! Его считали человеком честным и надежным, и чаще всего он был именно таким. Но умел быть и другим, когда того требовала ситуация. — Маг тихо засмеялся. — Я не рассказывал тебе, как он однажды пригласил двух своих злейших врагов на переговоры? День не успел закончиться, а те двое уже перессорились в дым! Позже они сошлись в битве и разгромили армии друг друга, так что Гароду оставалось лишь провозгласить свою победу над обоими, без единого удара. Видишь ли, он знал, что у Ардлика очень красивая жена…
Джезаль откинулся на дно повозки. Вообще-то Байяз уже рассказывал ему эту историю, но он решил, что нет смысла напоминать об этом. Ему даже нравилось слушать ее по второму разу: лучшего занятия все равно не найти. Монотонное гудение низкого голоса старика успокаивало, тем более сейчас, когда солнце понемногу пробивалось сквозь тучи. И раны во рту не слишком беспокоили, если он не пытался шевелить губами.
Поэтому Джезаль устроился поудобнее на мешке с соломой, повернул голову набок и, мягко покачиваясь в такт движениям повозки, стал смотреть вперед. На плывущие мимо пейзажи. На ветер, пригибающий траву. На солнце, играющее в воде.
Стиснув зубы, Вест упрямо лез вверх по обледенелому склону. Он цеплялся за стылую землю, за промерзшие древесные корни, за ледяную корку на снегу, и его пальцы немели, слабели и дрожали. Губы потрескались, из носа беспрестанно текло, воспаленная кожа под носом ужасно болела. Воздух резал горло, кусал легкие и вырывался наружу клубами пара, щекоча ноздри. Не было ли решение отдать плащ Ладиславу худшим в его жизни? Вест пришел к выводу, что так оно и есть. Разумеется, не считая решения спасать этого себялюбивого бездаря.
Даже когда он готовился к турниру и тренировался по пять часов в день, он не чувствовал такой усталости. По сравнению с Тридубой лорд-маршал Варуз был смехотворно мягким наставником. Каждое утро Веста будили до рассвета, тряся за плечо, и почти не давали отдыхать до тех пор, пока не гасли последние отблески света. Эти северяне — просто машины, все до единого. Они словно из дерева, они никогда не устают и не чувствуют боли. Северяне задали такой беспощадный темп, что у Веста болели все мышцы. Он покрылся синяками и ссадинами после сотен падений. Его ноги в мокрых сапогах стерлись до мяса и покрылись волдырями. Кроме того, никуда не делась привычная головная боль: она пульсировала в такт учащенному сердцебиению, а вместе со всем этим пылала рана на черепе.
Хуже, чем холод, боль и изнеможение, было всепоглощающее ощущение стыда, вины, поражения, которое придавливало Веста с каждым шагом. Он должен был позаботиться о том, чтобы Ладислав не натворил бед. Но случилась катастрофа невообразимого масштаба. Целая дивизия уничтожена. Сколько детей потеряли отцов? Сколько жен лишилось мужей? Сколько родителей не дождется своих сыновей? Если бы он мог хоть что-то исправить, в тысячный раз говорил он себе, стискивая побелевшие кулаки. Если бы он убедил принца не переходить реку, возможно, все эти люди остались бы живы. Столько мертвых! Он не знал, жалеть о них или завидовать им.
— Шаг за шагом, — бормотал он, карабкаясь вверх по склону. Только так можно справиться с этим. Если крепко сжать зубы и шагать, можно добраться куда угодно. Шаг за шагом — мучительные шаги сквозь усталость, холод и вину. Что еще можно сделать?
Едва они взобрались на вершину холма, как принц Ладислав тут же бросился на землю и привалился к древесному корню, что он проделывал по меньшей мере раз в час.
— Полковник Вест, пожалуйста! — Принц хватал ртом воздух, дыхание клубилось вокруг его пухлого лица. К бледной верхней губе тянулись две блестящие дорожки соплей, как у грудного младенца. — Я не могу больше идти! Скажите им… скажите им, чтобы они остановились, ради всего святого!
Вест вполголоса выругался. Северяне и без того были достаточно раздражены и почти не скрывали это; однако, нравилось это Весту или нет, Ладислав по-прежнему оставался его командиром. А заодно и наследником трона. Вест не мог приказать принцу встать.
— Тридуба! — просипел он.
Старый воин хмуро оглянулся через плечо.
— Только не говори, что просишь сделать остановку, парень.
— Придется.
— Клянусь мертвыми! Опять? У вас, южан, совсем нет хребта! Неудивительно, что Бетод устроил вам взбучку. И я тебе скажу: если вы, говнюки, не научитесь как следует ходить, он задаст вам новую, как пить дать!
— Пожалуйста. Только на минутку.
Тридуба бросил гневный взгляд на разлегшегося принца и с отвращением покачал головой.
— Ну хорошо. Можете посидеть минуту, если после этого станете двигаться быстрее, но только не вздумайте привыкать к этому, слышишь? Мы не покрыли и половины расстояния, которое должны пройти сегодня, если хотим держаться впереди Бетода.
И он зашагал прочь, окликая Ищейку.
Вест шлепнулся на ягодицы, стал шевелить бесчувственными пальцами ног и греть дыханием сложенные лодочкой ледяные ладони. Ему хотелось распластаться на земле, как Ладислав, но по горькому опыту он знал: если перестать двигаться, вставать будет еще труднее. Пайк и его дочь остановились рядом, они почти не сбились с дыхания. Это было лишним доказательством того, что работа с металлом в штрафной колонии — лучшая подготовка к утомительным переходам по суровой местности, чем праздная жизнь.
Ладислав, по-видимому, угадал, о чем он думает.
— Вы представления не имеете, насколько мне тяжело! — простонал он.
— Еще бы! — отрезал Вест, чье терпение истончилось до ничтожного огрызка. — Вам ведь, ко всему прочему, приходится тащить на себе мой плащ!
Принц моргнул, затем опустил взгляд на мокрую землю. Желваки на его скулах беззвучно задвигались.
— Вы правы. Я прошу прощения. Разумеется, я понимаю, что обязан вам жизнью. Просто, видите ли, я не привык к такого рода вещам. Совсем не привык. — Он подергал изодранные, перепачканные отвороты плаща и невесело засмеялся. — Матушка всегда говорила мне, что человек должен при любых обстоятельствах выглядеть прилично. Интересно, что бы она сказала сейчас?
Вест отметил, что принц тем не менее не предложил ему плащ обратно.
Ладислав сгорбился.
— Полагаю, на мне тоже лежит определенная часть вины за случившееся.
Определенная часть? Вест еле удержался, чтобы не познакомить определенную часть тела принца с носком своего сапога.
— Мне надо было послушать вас, полковник. Я знал это с самого начала. Осторожность — лучшая политика на войне. Я всегда так считал. Зря я позволил болвану Смунду уговорить себя на опрометчивые действия. Он всегда был идиотом!
— Лорд Смунд погиб, — буркнул Вест.
— Жаль, что он не сделал этого на день раньше. Тогда, возможно, мы не попали бы в эту переделку! — Нижняя губа принца слегка задрожала. — Как вы думаете, Вест, что об этом станут говорить дома? Как вы думаете, что теперь скажут обо мне?
— Не имею представления, ваше высочество.
Едва ли дома скажут что-то похуже того, о чем уже говорили. Вест постарался отбросить гнев и поставить себя на место Ладислава. Принц был абсолютно не подготовлен к тяготам этого перехода, не имел никакого запаса внутренних сил и всегда полностью зависел от других. Человек, в жизни не принимавший решений более значительных, чем какую шляпу сегодня надеть, теперь должен был примириться со своей ответственностью за тысячи смертей. Разумеется, он не понимал, как ему быть.
— Если бы только они не разбежались! — Ладислав сжал кулак и раздраженно стукнул по корню дерева. — Ну почему они не могли принять бой, трусливые мерзавцы? Почему они не сражались?
Вест закрыл глаза. Он прилагал все усилия, чтобы превозмочь холод, голод и боль, чтобы задушить закипавшую в груди ярость. Вот так всегда: едва Ладислав пробуждал некое сочувствие к себе, как он тут же мимоходом ронял какое-нибудь омерзительное замечание, и неприязнь снова накатывала на Веста.
— Не могу сказать, ваше высочество, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
— Ну ладно, — пророкотал Тридуба. — Эй, вы там! Поднимайтесь на ноги, и никаких поблажек!
— Ох, полковник, неужели уже пора?
— Боюсь, что да.
Принц вздохнул и со страдальческим видом тяжело поднялся на ноги.
— Не постигаю, как им удается выдерживать такой темп!
— Шаг за шагом, ваше высочество.
— Ясно, — бормотал Ладислав, ковыляя между деревьями вслед за двумя арестантами. — Конечно, шаг за шагом…
Вест немного постоял, разминая ноющие мышцы, затем ссутулился и приготовился идти следом, когда почувствовал, как на него упала чья-то тень. Он поднял голову — Черный Доу преградил ему путь массивным плечом. Его свирепое лицо было совсем рядом. Северянин кивнул в сторону медленно удалявшейся спины принца.
— Хочешь, я его убью? — проворчал он на северном наречии.
— Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из них, я… — Слова вылетели у Веста изо рта, прежде чем он успел придумать окончание фразы.
— Что ты?
— Я убью тебя!
А что еще он мог сказать? Он чувствовал себя мальчишкой, бросающим нелепые угрозы на школьном дворе. На чрезвычайно холодном и опасном школьном дворе, в лицо мальчику вдвое крупнее него.
Однако Доу только ухмыльнулся.
— Больно крутой у тебя норов для такого тщедушного человечка! И что это мы с тобой вдруг заговорили об убийствах? Уверен, что у тебя хватит на это пороху?
Вест изо всех сил старался казаться побольше, что не так-то просто, когда ты стоишь ниже по склону, а на плечи давит усталость. Но если ты хочешь разрядить опасную ситуацию, нельзя показывать свой страх, как бы ты себя ни чувствовал.
— Хочешь проверить? — Его голос звучал слабо и жалко даже для его собственного слуха.
— Может, так и сделаю.
— Только скажи мне, когда соберешься. Мне бы хотелось посмотреть.
— О, не беспокойся, — прохрипел Доу, отворачиваясь и сплевывая на землю. — Узнаешь, что время пришло, когда проснешься с перерезанной глоткой.
Он не спеша двинулся прочь, вверх по глинистому склону — не спеша, показывая, что не испугался. Весту очень хотелось бы сказать то же самое о себе. С колотящимся сердцем он побрел по лесу вслед за остальными. Упрямо переставляя ноги, миновал Ладислава, нагнал Катиль и пошел рядом с ней.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Бывало и хуже. — Она оглядела его сверху донизу. — А вы?
Вест внезапно осознал, какой у него должен быть вид. Поверх грязного мундира он накинул старый мешок с прорезанными дырками для рук и туго перетянул его ремнем. За ремень был заткнут тяжелый меч, колотивший Веста по ноге. На трясущейся челюсти пробивалась щетина, которая ужасно чесалась, а цвет лица являл собой смесь ярко розового и трупно-серого оттенков. Он сунул ладони под мышки и грустно улыбнулся.
— Холодно.
— По вам видно. Наверное, все же стоило оставить плащ себе.
Вест помимо воли кивнул. Сквозь сосновые ветки он увидел спину Доу и откашлялся.
— Из них никто… не досаждает тебе?
— Досаждает?
— Ну, ты понимаешь, — неловко пояснил он, — женщина среди стольких мужчин… Они не привыкли к такому. Этот Доу так смотрит на тебя… Я бы не хотел…
— Это очень благородно с вашей стороны, полковник, но я не думаю, что вам стоит беспокоиться. Они ведь просто смотрят. И вряд ли позволят себе что-то большее, а со мной случались вещи и похуже.
— Что может быть хуже, чем это?
— В первом лагере, куда меня отправили, я приглянулась коменданту. То ли кожа у меня была еще гладкой после вольной жизни, то ли еще что, я не знаю. Он морил меня голодом, чтобы добиться своего. Пять дней держал без еды.
Вест вздрогнул.
— И этого хватило, чтобы он отказался от своих притязаний?
— Такие, как он, никогда не отказываются. Пять дней я голодала, а дальше не выдержала. В конце концов приходится делать то, чего от тебя требуют.
— Ты хочешь сказать…
— Приходится, ничего не попишешь. — Катиль пожала плечами. — Я не горжусь этим, но и не стыжусь. Ни гордостью, ни стыдом сыт не будешь. Об одном только жалею: о тех пяти днях, когда я голодала, а могла бы есть досыта. Приходится делать то, чего от тебя требуют. Кем бы ты ни был. Когда подступает голод… — Она снова пожала плечами.
— А как же твой отец?
— Пайк? — Она взглянула на изуродованного арестанта, шедшего впереди. — Он хороший человек, но мы с ним не родня. Я не знаю, что сталось с моей настоящей семьей. Скорее всего, разбрелись по Инглии, если еще живы.
— Так он…
— Если люди знают, что у тебя есть родственники, они ведут себя по-другому. Мы помогали друг другу, как могли. Если бы не Пайк, я бы до сих пор махала кувалдой в лагере.
— А теперь вместо этого наслаждаешься чудесной прогулкой.
— Ха! Спасибо и на том, что есть.
Она наклонила голову и ускорила шаг, устремившись вперед между деревьев. Вест смотрел ей вслед. Северянин сказал бы, что у нее есть хребет. Ее упрямо сжатые губы могли бы послужить уроком для Ладислава. Вест оглянулся через плечо на принца, с обиженной гримасой элегантно пробиравшегося по грязи, и вздохнул, выпустив облачко пара. Похоже, Ладиславу поздно учиться чему бы то ни было.
Жалкая трапеза — кусок черствого хлеба и чашка холодного варева. Тридуба не разрешил им развести костер, несмотря на мольбы Ладислава. Слишком много риска, что их заметят. Поэтому они сидели и тихо переговаривались в сгущавшемся сумраке, чуть в стороне от северян. Беседа помогала — хотя бы отвлекала от холода, ушибов и неприятных ощущений. Хотя бы не так стучали зубы.
— Пайк, ты вроде бы говорил, что сражался в Канте? На войне?
— Верно. Я был сержантом. — Пайк кивнул, его глаза заблестели посреди розовой каши лица. — Трудно поверить, что когда-то нам все время было жарко.
Вест невесело всхрапнул — это был самый близкий к смеху звук, какой он мог извлечь.
— И в каком подразделении ты служил?
— Первый Собственный Королевский кавалерийский полк под командованием полковника Глокты.
— Погоди, ведь это же мой полк!
— Ну да.
— Но я тебя не помню.
Бугры ожогов на лице Пайка задвигались. Вест подумал, что это, видимо, означало улыбку.
— Я в те времена выглядел немного иначе. Я-то вас помню. Как же, лейтенант Вест! Люди вас любили. Если у кого какое затруднение, всегда ходили к вам.
Вест вздохнул. В последнее время у него не очень-то получалось улаживать затруднения. Только создавать новые.
— Так как же ты оказался в лагере?
Пайк и Катиль переглянулись.
— Вообще-то в лагерях о таком не спрашивают.
— Ох… — Вест опустил взгляд и растер ладони. — Прости. Я не хотел тебя обидеть.
— Никаких обид. — Пайк хмыкнул и почесал бесформенную ноздрю. — Скажем так, я сделал кое-какие ошибки. На том и покончим. У вас, наверное, есть семья, они ждут вас?
Вест сморщился, крепко обхватил себя руками.
— У меня есть сестра. Там, в Адуе. Она… с ней все непросто.
Он решил, что на этом лучше остановиться.
— А у тебя?
— Была жена… Когда меня отправили сюда, она решила остаться там. Раньше я ненавидел ее за это, но знаете что? Не поручусь, что я на ее месте поступил бы по-другому.
Между деревьями появился Ладислав, вытирая руки о край плаща Веста.
— Ну вот, так-то лучше! Должно быть, это проклятое мясо, что мы ели утром. — Он опустился на землю между Вестом и Катиль, и она мрачно глянула на него так, словно ей под бок вывалили лопату дерьма. Эти двое были, прямо скажем, не в лучших отношениях. — Итак, о чем у нас шла речь?
Вест поморщился.
— Пайк рассказывал о своей жене…
— Вот как? Вы, разумеется, знаете, что я помолвлен и собираюсь жениться на принцессе Терезе, дочери Орсо, великого герцога Талинского? Она знаменитая красавица… — Ладислав запнулся, нахмурился и оглядел окружавшие их сумрачные деревья, словно даже до него вдруг дошло, как странно и неуместно говорить о таких материях здесь, в инглийских дебрях. — Впрочем, я начинаю подозревать, что она не в восторге от нашего союза.
— Кто бы мог подумать! И с чего бы? — пробормотала Катиль. Это была по меньшей мере десятая шпилька за вечер.
— Я наследник престола! — взорвался принц. — И рано или поздно стану твоим королем! Никому не повредит, если ты будешь обращаться ко мне с уважением!
Катиль расхохоталась ему в лицо.
— У меня нет страны и нет короля, и уж точно ни капли уважения к тебе!
Ладислав задохнулся от возмущения:
— Как ты смеешь говорить со мной так, словно…
Над ними, появившись из ниоткуда, нависла фигура Черного Доу.
— Заткни его гребаную пасть! — прорычал он на северном наречии, ткнув вперед толстым пальцем. — У Бетода уши повсюду! Или он перестанет трепаться, или останется без языка!
И Доу растворился в сумерках.
— Он предпочел бы, чтобы мы вели себя потише, ваше высочество, — шепотом перевел Вест.
Принц сглотнул.
— Да, я так и понял.
Он и Катиль мрачно насупились и продолжали молча мерить друг друга гневными взглядами.
Вест лежал на спине на жесткой земле, слушал, как шуршит холстина над самым его лицом, и глядел, как снег тихо падает позади торчащих черными буграми носков его сапог. Катиль прижималась к нему с одного бока, Ищейка с другого. Остальные члены отряда тоже лежали рядом, сбившись поплотнее под большим вонючим одеялом. Все, кроме Доу, который был в дозоре. Такой холод — чудесное средство, позволяющее людям поближе узнать друг друга.
С дальнего края лежбища доносился чей-то раскатистый храп — Тридуба или Тул, скорее всего. У Ищейки была манера дергаться во сне, вздрагивать, выпрямляться и что-то бормотать. Справа слышалось сиплое дыхание Ладислава, слабое и болезненное. Все заснули почти сразу, едва опустили головы на землю.
Однако Весту не спалось. Его голова была слишком занята мыслями обо всех трудностях, поражениях и ужасных опасностях, с которыми они столкнулись. И не только они. Маршал Берр, возможно, пробирался сейчас где-нибудь сквозь инглийские леса, спешил к югу, торопился им на помощь и не знал, что идет прямо в расставленную ловушку. Не знал, что Бетод как раз его и дожидается.
Положение сложилось отчаянное, но вопреки всему у Веста было легко на сердце. Здесь, в лесах, все было просто. Здесь не нужно выдерживать ежедневные баталии, преодолевать чужие предубеждения, загадывать дальше чем на час вперед. Впервые за много месяцев он чувствовал себя свободным.
Вест поморщился и распрямил ноющие ноги. Катиль повернулась во сне подле него, положила голову ему на плечо, прижалась щекой к его грязному мундиру. Он ощутил тепло ее дыхания на своем лице, тепло ее тела через свою и ее одежду. Прекрасное тепло. Его действие лишь немного портили запахи пота и сырой почвы, а также вскрики и бормотание Ищейки с другого бока. Вест прикрыл глаза, и на его лице заиграла едва различимая улыбка. Возможно, еще можно что-то исправить. Возможно, у него еще есть шанс стать героем. Если он сумеет доставить Ладислава живым обратно, к лорд-маршалу Берру.
Ферро с седла оглядывала окрестности. Их путь по-прежнему пролегал вдоль кромки темной воды, холодный ветер все так же продувал насквозь, нависшее небо все так же полнилось хаосом, однако пейзаж менялся. Если раньше земля была плоской, как стол, то теперь рельеф стал неровным, то и дело попадались возвышенности и неожиданные, скрытые от взгляда ложбины. На такой местности можно спрятаться, и ей это не нравилось. Не то чтобы она боялась — Ферро Малджин никого не боится. Однако теперь она еще внимательнее искала следы тех, кто здесь прошел, и тех, кто их поджидает.
Так подсказывал здравый смысл.
Трава здесь тоже изменилась. Она уже привыкла к тому, что вокруг высокая трава, колышущаяся на ветру, но теперь трава была короткой, высохшей и выцветшей до соломенно-бледного оттенка. Кроме того, чем дальше они продвигались, тем она становилась короче. Повсюду виднелись проплешины — голая земля, где не росло ничего. Пустынная, как песок Бесплодных земель.
Мертвая земля.
К тому же было непонятно, почему эта земля опустела. Ферро нахмурилась, осматривая изборожденную морщинами равнину, вгляделась в едва различимую рваную линию далеких холмов на горизонте. Никого не было на всем этом обширном пространстве. Никого, только они и быстрые облака. И еще одна-единственная птица, которая парила высоко-высоко и почти неподвижно. Ферро видела, как трепетали длинные перья на кончиках ее темных крыльев.
— Первая птица за два дня, — буркнул Девятипалый, с подозрением глядя в небо.
— Ха! — отозвалась она. — Даже у птиц больше мозгов, чем у нас. Зачем мы сюда пришли?
— Больше некуда было идти.
Ферро-то было куда идти. Куда угодно, где можно убивать гурков.
— Говори за себя.
— А что? У тебя в Бесплодных землях осталась толпа друзей, которые беспокоятся о тебе? «Куда подевалась наша Ферро? С тех пор как она ушла, умолкли звуки смеха!»
Он фыркнул, словно сказал что-то забавное. Ферро, однако, не оценила юмора.
— Не всех любят так, как тебя, розовый. — Она тоже фыркнула. — Небось, когда вернешься на Север, для тебя приготовят заздравный пир!
— О да, пир будет, это точно. Сразу после того, как меня вздернут.
Ферро задумалась над этими словами, поглядывая на Логена искоса. Она не поворачивала головы, чтобы, если он заметит ее интерес, тотчас отвести глаза и сделать вид, что занята другим. Теперь она немного попривыкла к нему и была вынуждена признать, что верзила розовый не так уж плох. Они сражались вместе, и он всегда выполнял свою часть работы. Они договорились похоронить друг друга, если что, и она верила, что он не обманет. У него странное лицо и странный голос, однако если он что-то обещал, то выполнял обещание. Это говорило о нем как об одном из лучших людей, каких встречала Ферро. Но, конечно, не следует ему об этом говорить или хоть намеком показывать, что она так думает.
Потому что именно тогда он и обманет ее ожидания.
— У тебя что, никого нет? — спросила она.
— Никого, кроме врагов.
— Почему же ты не сражаешься с ними?
— Сражаться? Как раз так я и добился всего, что имею. — Он поднял вверх свои большие ладони и показал ей. — То есть потерял все, кроме плохой репутации и огромной кучи людей, которым не терпится меня убить. Сражаться? Ха! Чем лучше ты это делаешь, тем хуже тебе потом. Да, я свел кое с кем счеты, и это было приятно, но радость длилась недолго. Месть не согреет тебя холодной ночью. Ее очень переоценивают. Сама по себе месть ничего не стоит. Нужно что-то другое.
Ферро покачала головой.
— Ты слишком многого ждешь от жизни, розовый.
Он ухмыльнулся:
— А я как раз думал, что ты ждешь от нее слишком мало!
— Если ничего не ждешь, не разочаровываешься.
— Если ничего не ждешь, ничего и не получишь.
Ферро бросила на него сердитый взгляд. Вот так всегда с разговорами. Слова вечно заводят ее туда, куда она совсем не хочет. Должно быть, мало практики. Она дернула поводья и подтолкнула лошадь пятками, прочь от Девятипалого и остальных, в сторону, чтобы остаться наедине с собой.
Значит, будем молчать. Скучно, зато честно.
Сдвинув брови, она посмотрела на Луфара, сидевшего в повозке, и он ответил ей широкой дурацкой улыбкой, насколько ему позволяла повязка в пол-лица. Луфар как-то изменился, и это ей не нравилось. Когда она в последний раз меняла ему повязку, он ее поблагодарил, и это было странно. Ферро не любила благодарностей — за ними всегда что-то скрывалось. Ее этим не одурачишь. Когда помогаешь кому-то, из помощи рождается дружба. А дружба ведет в лучшем случае к разочарованию.
В худшем — к предательству.
Луфар что-то сказал Девятипалому, глядя на него снизу вверх со дна повозки. Северянин запрокинул голову и разразился идиотским хохотом, так что лошадь прянула и едва не сбросила его на землю. Байяз удовлетворенно покачивался в седле, и при виде того, как Девятипалый неуклюже дергает поводья, в уголках его глаз собирались веселые морщинки. Ферро перевела мрачный взгляд на равнину.
Ей гораздо больше нравилось, когда все были разобщены. Это было удобно и знакомо. Это понятно. Доверие, дружба, радость — все осталось далеко в прошлом и теперь казалось почти неизвестным.
А кому нравится неизвестное?
Ферро за свою жизнь видела много мертвых. Больше чем надо. Немало покойников она похоронила собственными руками. Смерть была ее ремеслом и забавой. Но ей никогда не приходилось видеть столько трупов одновременно: чахлая трава была сплошь завалена ими. Она соскочила с седла и побрела среди тел. Невозможно было понять, кто с кем здесь бился, где бойцы одной армии, а где их противники.
Все мертвые похожи друг на друга.
В особенности после того, как их обобрали — сняли доспехи, забрали оружие и половину одежды. Трупы лежали большой грудой, сваленные вместе в длинной тени полуразрушенной колонны. Колонна казалась древней, ее верхняя часть была расколота и разбита на куски, россыпь камней у основания поросла пожухшей травой и покрылась пятнами лишайника. На верхушке, сложив крылья, сидела большая черная птица, внимательно поглядывая на приближающуюся Ферро бусинками немигающих глаз.
Внизу, приваленное к выщербленной каменной поверхности, лежало тело крупного мужчины, все еще сжимавшего безжизненной рукой обломок древка. Под его ногтями засохли черная кровь и черная грязь. Скорее всего, на древке было знамя, подумала Ферро. Солдаты придают огромное значение своим знаменам, а она никогда не могла этого понять. Знаменем нельзя убить. Знаменем нельзя защитить себя. Тем не менее люди умирали за них.
— Глупость, — пробормотала она, хмуро разглядывая огромную птицу на колонне.
— Настоящая бойня, — сказал Девятипалый. Байяз, хмыкнув, почесал подбородок.
— Но кто и кого здесь убивал?
Ферро увидела распухшее лицо и широко раскрытые глаза Луфара, с тревогой глядевшего поверх бортика повозки. Ки сидел впереди на кучерской скамье, вожжи свисали из его рук, он смотрел на трупы с безразличным видом.
Ферро перевернула одно из тел и понюхала его. Бледная кожа, темные губы, запаха еще нет.
— Это случилось не так уж давно. Дня два прошло.
— Но почему нет мух? — Девятипалый, нахмурившись, рассматривал тела. На трупах сидело несколько птиц, поглядывавших на него. — Только птицы. И они даже не клюют… Странно.
— Ничего странного, мой друг!
Ферро вскинула голову. Через поле битвы к ним быстрыми, широкими шагами направлялся человек — высокий розовый в поношенной куртке, с корявой палкой в одной руке. У него была всклокоченная засаленная шевелюра и длинная спутанная борода. На лице, изрезанном глубокими морщинами, сияли ясные безумные глаза. Ферро уставилась на него, не понимая, как ему удалось подойти так близко, а она и не заметила.
При звуке его голоса птицы снялись с трупов, но полетели не прочь, а прямо к нему. Некоторые опустились человеку на плечи, другие, хлопая крыльями, принялись описывать широкие круги около его головы и туловища. Ферро потянулась за луком, выхватила стрелу, но Байяз поднял руку:
— Не надо.
— Ты видишь это? — Высокий розовый указал на разбитую колонну, и птица спорхнула с нее, устремившись к его вытянутому пальцу. — Колонна сотой мили! Сотня миль до Аулкуса! — Он опустил руку; птица перепрыгнула к нему на плечо и уселась там рядом с остальными, тихо и неподвижно. — Вы стоите на самой границе мертвых земель! Ни одно животное не заходит сюда по своей воле!
— Как дела, брат? — окликнул его Байяз.
Ферро недовольно убрала свою стрелу. Еще один маг, можно было догадаться. Где сойдется вместе пара этих старых дураков, там, уж будьте уверены, тут же начнется бесконечная болтовня, бесконечное плетение словес.
То есть бесконечное вранье.
— Великий Байяз! — воскликнул этот новый маг, подойдя ближе. — Первый из магов! До меня доходили слухи о твоем приближении, их приносили мне птицы небесные, звери земные и рыбы речные, а теперь я вижу тебя собственными глазами и все же едва верю им. Возможно ли такое? Неужто твоим благословенным ногам суждено коснуться сей залитой кровью земли?
Он воткнул свой посох в землю, и в тот же миг большая черная птица сорвалась с его плеча и вцепилась когтями в рукоятку, хлопая крыльями, пока не уселась как следует. Ферро предусмотрительно отступила на шаг, положив руку на рукоять ножа, — она не собиралась позволять этим тварям гадить ей на голову.
— Захарус, — отвечал Байяз, с трудом слезая с седла. Ферро показалось, что он произнес это имя без особенной радости. — Вид у тебя вполне здоровый, брат.
— Вид у меня усталый. Усталый, грязный и безумный, ибо таков я и есть… Тебя трудно найти, Байяз. Я обыскивал всю равнину вдоль и поперек.
— Мы старались держаться подальше от посторонних глаз. Союзники Кхалюля также разыскивают нас. — Взгляд Байяза переметнулся к побоищу. — Это твоя работа?
— Моего подопечного, молодого Голтуса. Он отважный как лев, поверь мне! Из него вышел император, достойный великих королей древности! Он захватил в плен своего главного соперника, собственного брата Скарио, и проявил к нему милосердие. — Захарус хмыкнул. — Я советовал поступить иначе, но молодые все делают по-своему. Здесь ты видишь остатки людей Скарио — тех, кто не захотел сдаваться. — Захарус небрежно взмахнул рукой, указывая на трупы, и птицы на его плечах взмахнули крыльями одновременно с ним.
— Очевидно, его милосердие имеет пределы, — заметил Байяз.
— Они не могли бежать в мертвые земли, поэтому приняли бой и полегли здесь, в тени колонны сотой мили. Голтус отобрал у них знамя Третьего легиона, то самое, под которым некогда выезжал на битву сам Столикус. Реликвия, оставшаяся со Старых времен! Совсем как мы с тобой, брат мой.
На Байяза это явно не произвело впечатления.
— Старая тряпка, и ничего больше. Не очень-то она помогла этим парням. Поеденный молью обрывок не поможет тебе стать Столикусом.
— Возможно, ты прав. По правде говоря, знамя сильно выцвело. А драгоценные камни с полотна давно вырваны и распроданы, чтобы купить оружие.
— В наши дни драгоценные камни — роскошь, зато оружие нужно всем… И где сейчас твой молодой император?
— Он уже возвращается на восток, ему некогда было даже сжечь мертвых. Он направляется в Дармиум, чтобы осадить город и повесить этого безумца Кабриана на городской стене. Потом, может быть, наконец настанут мирные времена.
Байяз безрадостно усмехнулся.
— Ты хоть помнишь, на что похожи мирные времена?
— Ты удивишься, если узнаешь, сколько всего я помню. — Выпуклые глаза Захаруса уставились на Байяза. — Но расскажи мне, что происходит в большом мире? Как там Юлвей?
— Наблюдает, как всегда.
— А как поживает другой наш брат, позор семьи, великий пророк Кхалюль?
Лицо Байяза стало жестким.
— Его мощь растет. Он переходит к действиям. Чувствует, что его время пришло.
— И ты хочешь остановить его, разумеется?
— А что еще мне остается?
— Хм… Когда я в последний раз слышал о нем, Кхалюль был на Юге, однако твой путь лежит к западу. Не заблудился ли ты, брат? В этой стороне нет ничего, кроме развалин прошлого.
— В прошлом скрыта сила.
— Сила? Ха! Ты нисколько не изменился… Странная у тебя компания, Байяз. Ну, с молодым Малахусом Ки мы, конечно же, знакомы. Как твои дела, собиратель историй? — обратился он к ученику. — Как твои дела, говорун? Хорошо ли мой брат обращается с тобой?
Ки все так же сидел в повозке, сгорбившись.
— Неплохо.
— Неплохо? И это все? Похоже, ты уже научился помалкивать! Как тебе удалось обучить его этому, Байяз? У меня не получилось.
Байяз глядел на Ки, сдвинув брови.
— Мне даже не пришлось стараться.
— Ну-ну. Как говорил Иувин, «главные уроки человек учит сам»? — Захарус обратил взгляд на Ферро, и все его птицы разом повернули головы вместе с ним. — Смотрю, ты привел с собой кое-что необычное.
— У нее кровь.
— Но нужен еще и тот, кто умеет разговаривать с духами.
— Он может. — Байяз кивнул на Девятипалого. Верзила возился со своим седлом и поднял голову в явном замешательстве.
— Он? — Захарус нахмурился.
Много гнева, подумала Ферро, а еще какая-то печаль, и даже страх. Птицы на его плечах, голове и кончике посоха вытянулись, расправили крылья, захлопали ими и разразились хриплыми криками.
— Послушай меня, брат, послушай, пока еще не слишком поздно. Брось эту глупую затею. Я пойду с тобой против Кхалюля. Я встану вместе с тобой и Юлвеем. Мы будем втроем, вместе, как в Старые времена, когда мы восстали против Делателя. Все маги вместе. Я помогу тебе.
Воцарилось молчание. По лицу Байяза расходились жесткие морщины.
— Ты поможешь мне? Если бы ты предложил мне помощь давным-давно, когда пал Делатель, когда я умолял тебя об этом! Тогда нам, возможно, удалось бы уничтожить распространяемое Кхалюлем безумие, пока оно не пустило корни. Теперь же весь Юг кишит едоками, которые считают мир своей игрушкой и плюют на завет нашего учителя! Нас троих, боюсь, недостаточно. И что тогда? Сумеешь ли ты оторвать Конейл от ее книг? Или разыскать тот камень, под который заползла Леру, среди всех камней Земного круга? Или вернуть Карнольта из-за бескрайнего океана, а Сломанного Зуба и Ансельми из страны мертвых? Все маги вместе, говоришь! — Губы Байяза скривились в насмешливой гримасе. — Время прошло, брат. Этот корабль уплыл давным-давно и без нас, он никогда не повернет назад!
— Понимаю! — прошипел Захарус, еще сильнее выпучив усеянные красными прожилками глаза. — Ну а если ты найдешь то, что ищешь, что потом? Неужели ты полагаешь, что сможешь его контролировать? Неужели ты смеешь думать, что тебе по силам то, чего не сумели Гластрод, Канедиас и сам Иувин?
— Их ошибки сделали меня мудрее.
— Едва ли! Ты накажешь одно преступление, совершив еще более тяжкое!
Тонкие губы и ввалившиеся щеки Байяза обрисовались еще резче. Ни печали, ни страха — только гнев, огромный гнев.
— Не я затеял эту войну, брат! Кто нарушил Второй закон? Кто во имя своего тщеславия обратил в рабство половину Юга?
— Мы все сыграли свою роль, и ты больше остальных. Странно, почему я помню то, что ты предпочитаешь забыть. Как ты постоянно ссорился с Кхалюлем. Как Иувин решил отделить тебя от остальных. Как ты разыскал Делателя и убедил его открыть тебе свои тайны. — Захарус засмеялся хрипло и отрывисто, а птицы закаркали и загоготали вместе с ним, — Осмелюсь предположить, что он не собирался при этом отдавать тебе свою дочь. Не так ли, Байяз? Ты помнишь дочь Делателя? Толомею? В твоей памяти есть место для нее?
Глаза Байяза холодно блеснули.
— Возможно, вина действительно лежит на мне, — прошептал он. — Тогда и решение должно быть моим…
— Ты думаешь, Эус провозгласил Первый закон из прихоти? Думаешь, Иувин поместил эту вещь на самый край мира, потому что она безопасна? Это… это зло!
— Зло? — презрительно фыркнул Байяз. — Слово для детей. Его используют невежды, когда говорят о тех, кто с ними не согласен. Я думал, мы переросли это много веков назад.
— Но риск…
— Я решил. — В голосе Байяза звучал металл, и он был остро заточен. — Я обдумывал это многие годы. Ты сказал все, что хотел сказать, Захарус, но ты не предложил мне иного выбора. Попробуй остановить меня или уйди с дороги.
— Значит, ничего не изменилось…
Старик повернулся, поглядел на Ферро, и одновременно к ней обернулись черные глаза всех его птиц.
— А что скажешь ты, демонова кровь? Ты знаешь, к чему тебе нужно будет прикоснуться по его воле? Понимаешь, что тебе придется нести? Имеешь ли ты хотя бы малейшее представление о том, как это опасно?
Маленькая птичка спрыгнула с его плеча и принялась порхать вокруг головы Ферро.
— Лучше беги отсюда, беги не останавливаясь! Лучше бы вам всем бежать!
Губы Ферро изогнулись. Она сбила на землю мелькавшую в воздухе птицу, та рухнула и запрыгала, чирикая, между трупов. Остальные возмущенно загалдели, зашипели, защелкали клювами, но она даже не глянула на них.
— Ты не знаешь меня, глупый старый розовый, с грязной бородой. Не притворяйся, будто понимаешь меня или знаешь, что мне известно и что мне было предложено. С какой стати я должна поверить одному старому лгуну против другого? Забирай своих птиц и держись подальше от наших дел, и тогда мы не поссоримся. Все остальное — пустые слова.
Захарус остолбенел и заморгал вместе со своими птицами. Затем нахмурился, открыл рот, но так ничего и не сказал, а Ферро тем временем запрыгнула в седло и дернула поводья, разворачивая лошадь к западу. Она слышала, как остальные последовали за ней: застучали копыта, Ки щелкнул вожжами в своей повозке. Потом раздался голос Байяза:
— Слушай птиц небесных, зверей земных и рыб речных. Вскоре ты услышишь, что с Кхалюлем покончено, что едоки обращены в прах, а ошибки прошлого погребены, как это следовало сделать давным-давно!
— Хорошо, если так. Но боюсь, новости будут печальными.
Ферро взглянула через плечо и увидела, что двое стариков скрестили взгляды напоследок.
— Ошибки прошлого не так-то легко похоронить… Я от всей души надеюсь, что твоя затея провалится.
— Оглянись вокруг, старый друг! — Первый из магов улыбнулся, взбираясь в седло. — Ни одна из твоих надежд не осуществилась.
И они в молчании поехали прочь от россыпи трупов, мимо разбитой колонны сотой мили, вглубь мертвой земли. К развалинам прошлого. К Аулкусу.
Под темнеющим небом.
«Архилектору Сульту, главе инквизиции его величества.
Ваше преосвященство! Уже шесть недель мы отбиваем атаки гурков. Каждое утро, превозмогая наш убийственный обстрел, они пытаются завалить ров землей и камнями, и каждую ночь мы спускаем людей со стен, чтобы заново его откопать. Несмотря на все наши усилия, им все же удалось засыпать канал в двух местах. Теперь ежедневно неприятельские солдаты пытаются приставить к нашим стенам осадные лестницы, иногда им удается даже взобраться наверх, но лишь для того, чтобы встретить жестокий отпор.
Тем временем обстрел из катапульт продолжается, и несколько участков стены уже опасно ослаблены. Их укрепили, но не исключено, что в скором времени гуркам удастся проделать значительную брешь. С внутренней стороны возведены баррикады, чтобы сдержать врагов, если они прорвутся в Нижний город. Наши укрепления держатся на пределе возможностей, но уверяю вас, ни один человек не думает о капитуляции. Мы будем сражаться.
Как всегда, ваше преосвященство, служу и повинуюсь.
Глокта задержал дыхание и облизнул беззубые десны, наблюдая в подзорную трубу, как облака пыли оседают на крыши трущоб. Последние удары и грохот падающих камней затихли, и над Дагоской на миг установилась необычайная тишина.
«Мир затаил дыхание».
Потом отдаленный визгливый вопль достиг его балкона, выступавшего из стены Цитадели высоко над городом. Этот визг он помнил — он слышал его на полях сражений.
«И едва ли эти воспоминания можно назвать счастливыми. Боевой клич гурков. Враг приближается».
Он знал, что сейчас они бегут через ничейную землю к стенам, как уже много раз за последние недели.
«Но на этот раз у них есть брешь».
Он наблюдал, как крошечные фигурки солдат движутся на окутанных пылью стенах и башнях по обе стороны от пробоины. Потом перевел подзорную трубу ниже, обозревая широкий полукруг баррикад и тройной ряд людей, присевших на корточки позади, в ожидании, пока придут гурки. Глокта сдвинул брови и подвигал онемевшей левой ступней внутри сапога.
«Да уж, жалкая защита. Но это все, что у нас есть».
Гуркские солдаты уже хлынули сквозь зияющую брешь, словно черные муравьи, лезущие из дыры в земле. Теснились люди, сверкала сталь, колыхались знамена; людской поток возникал из клубов бурой пыли и скатывался вниз по огромной куче обрушенного камня прямо под яростный ливень арбалетных стрел.
«Первые, кто прорвался сквозь брешь. Незавидная участь».
Передние ряды были скошены мгновенно, едва появились на виду. Крошечные фигурки падали и скатывались вниз по груде щебня позади стены. Многие полегли сразу, но появлялись все новые и новые. Они ступали по телам своих товарищей и стремились вперед через груды осколков и разбитых бревен — в город.
Но вот новый клич взлетел над толпой, и Глокта увидел, как защитники города ринулись в атаку из-за своих баррикад. Солдаты Союза, наемники, дагосканцы — все вместе бросились к бреши. На этом расстоянии казалось, что они движутся с абсурдной медлительностью.
«Струйка масла и струйка воды, ползущие навстречу друг другу».
Они встретились, и стало невозможно различить, где чья сторона. Единая текучая масса, пронизанная бликами металла, приливающая, как море; пара ярких знамен вяло моталась вверху.
Крики и вопли повисли над городом, разносимые эхом, колеблемые морским ветром. Далекий прибой боли и ярости, грохот и гомон битвы. Это звучало как далекая гроза, смутно и неясно, а иногда отдельный выкрик или слово достигали уха Глокты с поразительной отчетливостью. Он вспомнил толпу зрителей на турнире.
«Только теперь клинки не притуплены. Сражение идет со всей смертельной серьезностью. Сколько людей уже погибло, хотел бы я знать?»
Он повернулся к генералу Виссбруку, потевшему в своем безупречном мундире:
— А вы когда-нибудь сражались в подобном бою, генерал? Честная схватка, лицом к лицу — врукопашную, как говорится?
Виссбрук ни на миг не оторвался от своей подзорной трубы. Он, прищурившись, наблюдал за сражением.
— Нет, не доводилось.
— Я бы вам не советовал. Мне однажды довелось, и я не стремлюсь повторить тот опыт. — Глокта повернул рукоять трости в потной ладони. «Сейчас у меня немного шансов, разумеется». — Я много сражался верхом, нападал на небольшие отряды пехоты, разбивал их и преследовал. Благородное занятие — убивать людей на бегу. Меня всячески за это хвалили. Вскоре я обнаружил, что рукопашная схватка — совсем другое дело. Давка такая, что трудно дышать, а тем более совершать что-то героическое. Героями становятся те, кому повезло это пережить. — Он невесело усмехнулся. — Помню, меня как-то прижало к гуркскому офицеру. Мы притиснулись друг к другу, как любовники, и ни один из нас не мог ничего сделать, только рычать от ярости… Острия копий пронзают наугад того, кто попадется. В давке люди насаживают на клинки своих же товарищей, топчут их ногами. По трагической случайности погибает больше народу, чем по умыслу врага.
«Да и все это — одна большая трагическая случайность».
— Да, это действительно ужасно, — пробормотал Виссбрук, — но неизбежно.
— Вы правы, вы правы.
Глокта видел гуркский штандарт: он раскачивался над бурлящей толпой, хлопая изорванным и грязным шелковым полотнищем. В толпу гурков падали камни, сброшенные с разрушенной стены. Люди беспомощно напирали друг на друга, плечо к плечу, не в состоянии сдвинуться с места. Сверху на них опрокинули огромный чан с кипящей водой. Ряды гурков сбились сразу после того, как прошли через брешь, а теперь эта бесформенная масса начала колебаться. Защитники наседали на них со всех сторон, не давая пощады, кололи пиками и толкали щитами, рубили мечами и секирами, топтали сапогами упавших.
— Мы их оттесняем! — раздался голос Виссбрука.
— Да, — пробормотал Глокта, глядя в подзорную трубу на отчаянную схватку. — Да, похоже на то.
«И моя радость беспредельна».
Группа атакующих была окружена, гурки падали один за другим. Спотыкаясь, они пятились назад, вверх по куче битого камня к бреши. Тех, кого не убили, понемногу оттеснили и вышвырнули наружу, на ничейную землю за стеной; арбалеты на стенах палили по массе бегущих людей, сея панику и смерть. Отдаленные ликующие крики защитников донеслись до Цитадели.
«Еще одна атака отбита. Десятки гурков убиты, но всегда найдутся новые. Если они прорвутся за баррикады и войдут в Нижний город, с нами покончено. Они могут повторять атаки так часто, как им того хочется. Нам же стоит поддаться лишь раз, и игре конец».
— Ну что ж, похоже, победа за нами. Эта, во всяком случае. — Глокта дохромал до угла балкона и взглянул в подзорную трубу на юг, на залив и Южное море за ним. Там не было ничего, кроме спокойной поблескивающей воды до самого горизонта. — И по-прежнему никаких признаков гуркских кораблей.
Виссбрук прокашлялся.
— С моим глубочайшим уважением…
«То есть без всякого уважения, как я понимаю».
— …гурки никогда не имели флота. Почему вы предполагаете, что сейчас у них могут появиться корабли?
«Потому что черный старик-волшебник явился у меня в комнате посреди ночи и сказал, что нам следует их ожидать».
— Если мы не видим какую-то вещь, это еще не значит, что ее не существует. Император и без того поджаривает нас на медленном огне. Возможно, он держит флот про запас. Выжидает подходящего времени, не желая показывать всю свою мощь без необходимости.
— Будь у него корабли, он мог бы устроить блокаду, уморить нас голодом, обойти наши укрепления! Ему бы не потребовалось губить столько солдат…
— Чего у императора Гуркхула в изобилии, генерал, так это солдат. Они уже проделали хорошую брешь… — Глокта провел подзорной трубой вдоль стен, пока не дошел до второго слабого места. Ему были видны огромные трещины в каменной кладке с внутренней стороны. Стену подпирали толстые бревна и горы щебня, но она с каждым днем неумолимо кренилась внутрь. — Вскоре у них появится еще одна. Они засыпали ров в четырех местах. А мы теряем людей, наш боевой дух слабеет. Им не нужны корабли.
— Но корабли есть у нас.
Глокта с удивлением обнаружил, что генерал подступил к нему вплотную и говорит тихо и настойчиво, заглядывая ему прямо в глаза.
«Словно признается в любви. Или в измене. Ну, какой же из двух вариантов?»
— У нас еще есть время, — бормотал Виссбрук, нервно поводя глазами в сторону двери и обратно. — Мы контролируем залив. До тех пор, пока мы удерживаем Нижний город, пристани в наших руках. Мы можем вывести союзные силы. По крайней мере, гражданских. В Цитадели еще остались несколько офицерских жен и детей, горстка купцов и ремесленников, которые поселились в Верхнем городе и не хотят уходить. Это можно сделать быстро.
Глокта нахмурился.
«Возможно, он прав, но приказ архилектора предписывает иное. Гражданские могут улаживать свои дела сами, если хотят, но войска Союза не двинутся никуда. Разве что на погребальный костер».
Виссбрук, однако, принял его молчание за знак согласия.
— Вам стоит только отдать распоряжение, и все можно сделать сегодня же вечером. Мы вывезем людей еще до…
— И что станется со всеми нами, генерал, когда мы ступим на землю Союза? Трогательная встреча с нашими хозяевами в Агрионте? Кому-то из нас очень скоро придется плакать, я уверен! Или вы предполагаете захватить корабли и уплыть в далекий Сулджук, чтобы прожить там долгую жизнь в покое и достатке? — Глокта медленно покачал головой. — Красивая фантазия, но не более того. Нам приказано удержать город. Никакой капитуляции. Никакого отступления. Никакого отплытия домой.
— Никакого отплытия домой, — кисло повторил Виссбрук, — а тем временем гурки подступают все ближе, наши потери множатся, и даже последнему городскому нищему ясно, что мы не сможем долго удерживать стены. Мои люди вот-вот взбунтуются, а на наемников надежды еще меньше. И что мне им сказать? Что в приказе закрытого совета отступление не предусмотрено?
— Скажите им, что подкрепление прибудет со дня на день.
— Я говорю им это неделями!
— В таком случае еще несколько дней ничего не изменят.
Виссбрук моргнул.
— А могу я спросить, когда прибудет подкрепление?
— Со дня, — Глокта прищурился глаза, — на день. До тех пор мы будем удерживать стены.
— Но зачем? — Голос Виссбрука стал тонким, как у девчонки. — С какой стати? Эта задача невыполнима! Пустая трата сил! Зачем, черт подери?
«Зачем? Вечно этот вопрос. Я сам уже устал задавать его».
— Если вы считаете, что мне известны мысли архилектора, то вы еще больший идиот, чем я полагал. — Глокта пососал десны, размышляя. — Впрочем, в одном вы правы. Городские стены могут пасть в любой момент. Мы должны подготовиться к отходу в Верхний город.
— Но… если мы уйдем из Нижнего города, мы оставим причалы! Город лишится подвоза продовольствия! И пополнение не попадет к нам, если оно прибудет! А как же ваша блестящая речь, помните, наставник? Насчет того, что стена Верхнего города слишком длинна и ненадежна? Если внешние стены падут, город обречен, говорили вы! Мы должны защищаться на этом самом месте или сразу сдаться, так вы сказали! Если причалы будут в руках гурков… у нас не останется никаких путей к бегству!
«Мой дорогой, мой милый пухленький генерал, неужели ты не видишь? Бегство никогда и не рассматривалось как возможный вариант».
Глокта широко улыбнулся, показывая Виссбруку пустые ямы между зубами.
— Если один план провалился, нужно попробовать другой. Положение у нас, как вы справедливо отметили, отчаянное. Поверьте, я бы и сам предпочел, чтобы император отказался от своих планов и отправился домой, но мне кажется, на это едва ли стоит рассчитывать. Скажите Коске и Кадии, пусть выведут всех штатских из Нижнего города сегодня же ночью. Возможно, нам придется отступать молниеносно.
«По крайней мере, мне не придется далеко хромать до передовой».
— В Верхнем городе не разместить столько людей! Они останутся на улицах!
«Но не в могилах».
— Они будут спать на площадях! «Это лучше, чем под землей».
— Их же тысячи!
— В таком случае, чем скорее вы начнете, тем лучше.
Глокта шагнул в дверной проем и едва не отшатнулся обратно. Жара внутри была почти невыносимой, запах пота и горелой плоти неприятно щекотал гортань.
Он вытер слезящиеся глаза тыльной стороной дрожащей руки и прищурился в темноте. В полумраке вырисовывались фигуры трех практиков. Они собрались кружком: закрытые масками лица освещены снизу злым оранжевым сиянием жаровни, яркие блики на выступающих костях, резкие черные провалы теней.
«Демоны в аду».
Рубашка Витари насквозь пропиталась потом и прилипла к плечам, лицо прорезали гневные морщины. Секутор разделся до пояса, сквозь маску приглушенно слышалось сиплое дыхание, волосы склеились от пота. Иней был весь мокрый, как из-под дождя: крупные капли скатывались по бледной коже, на скулах бугрились тугие желваки. И только Шикель не выказывала никаких признаков неудобства. На ее лице сияла экстатическая улыбка, когда Витари прижигала ей грудь раскаленным железом.
«Можно подумать, это счастливейшие минуты ее жизни».
Глокта сглотнул, вспомнив, как ему самому показали раскаленный прут. Как он выл, рыдал, молил о пощаде. Что он почувствовал, когда металл коснулся его кожи?
«Так обжигающе горячо, что кажется ледяным».
Он помнил свои бессмысленные крики. Вонь собственной горящей плоти. До сих пор ощущал этот запах.
«Сначала ты страдаешь сам, потом причиняешь страдания другим, затем другие мучают людей по твоему приказу. Так устроена жизнь».
Он пожал ноющими плечами и вошел в комнату.
— Есть успехи? — спросил он.
Секутор выпрямился, кряхтя и выгибая спину, вытер лоб, стряхнул пот на осклизлый пол.
— Не знаю, как насчет нее, а я почти готов сломаться.
— Все бесполезно! — рявкнула Витари, швыряя почерневший прут обратно в жаровню, так что вверх взметнулся фонтан искр. — Мы пробовали ножи, молотки, воду, огонь. Она молчит как рыба! Эта гребаная сука словно каменная!
— Ну, она мягче, чем камень, — прошелестел Секутор, — но не чета нам.
Он взял со стола нож, блеснув в полумраке оранжевым лезвием, наклонился вперед и сделал длинный разрез на тонком предплечье Шикель. Она даже не вздрогнула. Рана раскрылась, поблескивая кроваво-красным. Секутор сунул в нее указательный палец и повертел. Шикель ничем не давала понять, что ей больно. Секутор вытащил палец и потер его кончиком большого.
— Даже крови нет. Все равно, что резать труп недельной давности.
Глокта почувствовал, что у него подергивается нога, поморщился и опустился на ближайший стул.
— Несомненно, это не совсем нормально.
— Мяхко фкавано, — пробубнил Иней.
— Но она уже не исцеляется так, как раньше, — заметил Глокта.
Ни один из разрезов на коже Шикель не закрылся.
«Все вывернуто наружу, сухое и мертвое, как мясо в лавке мясника».
Ожоги тоже не сходили.
«Обугленные черные полосы поперек кожи, словно мясо сняли с решетки».
— Просто сидит и смотрит, — сказал Секутор, — и ни слова.
Глокта нахмурился.
«Неужели ради этого я в свое время вступил в инквизицию? Пытать девчонок. — Он вытер пот, скопившийся под покрасневшими глазами. — С другой стороны, она и гораздо больше, и гораздо меньше, чем просто девчонка».
Он вспомнил, как руки Шикель тянулись к нему, а трое практиков изо всех сил пытались оттащить ее назад.
«Гораздо больше и гораздо меньше, чем просто человек. Мы больше не должны ошибаться, как ошиблись с первым из магов».
— Надо мыслить широко, — пробормотал он.
— А знаешь, что мой отец сказал бы на это? — раздался голос хриплый, глубокий и скрежещущий, как у старика. Было нечто странное и неправильное в том, что он доносился от этого молодого гладкого лица.
Глокта почувствовал, как его глаз задергался, под одеждой пробежала струйка пота.
— Твой отец?
Шикель улыбнулась ему, блестя глазами в темноте. Казалось, разрезы на ее теле тоже улыбались.
— Мой отец. Пророк. Великий Кхалюль. Он сказал бы, что широко мыслящий ум — как широко раскрытая рана. Уязвим для любой отравы. Подвержен загниванию. Способен принести своему владельцу лишь боль.
— Ты все-таки будешь говорить?
— Я так решила.
— Почему?
— Почему бы и нет? Теперь ты знаешь, что это мое желание, а не твое. Задавай вопросы, калека. Ты должен использовать свой шанс чему-то научиться. Видит Бог, это тебе не помешает. Человек, заблудившийся в пустыне…
— Я знаю продолжение.
Глокта помедлил.
«Столько вопросов, но что можно спросить у такого существа?»
— Ты едок?
— Мы называем себя по-другому, но это так. — Она слегка наклонила голову, не отрывая от него взгляда. — Жрецы сначала заставили меня съесть мою мать. Сразу же, как только меня нашли. Если бы я не подчинилась, я бы умерла, а жажда жить была такой огромной… тогда. Потом я плакала, но все это давно прошло; сейчас у меня не осталось слез. Конечно же, я отвратительна самой себе. Иногда мне нужно убивать, иногда я хочу умереть. Я заслужила смерть. В этом я не сомневаюсь. Это единственное, в чем я уверена.
«Мне следовало бы догадаться, что не стоит ждать прямых ответов. Еще немного, и я почувствую ностальгию по торговцам шелком. Их преступления, по крайней мере, были мне понятны. Тем не менее непонятные ответы все же лучше, чем совсем никаких».
— Почему ты ешь плоть?
— Потому же, почему птица ест червяка, а паук муху. Потому что так пожелал Кхалюль, а мы все — дети пророка. Иувина предали, и Кхалюль поклялся отомстить, но он был один против многих. Поэтому он принес свою великую жертву и нарушил Второй закон, и праведные присоединились к нему. По прошествии лет их становилось все больше и больше. Кто-то присоединялся к нему добровольно, кого-то заставляли, но еще никто не отказывался. Братьев и сестер у меня множество, и каждый из нас должен принести себя в жертву.
Глокта жестом показал на жаровню.
— Ты не чувствуешь боли?
— Нет. Только глубочайшее раскаяние.
— Странно… У меня все наоборот.
— Полагаю, из нас двоих тебе повезло больше.
Он фыркнул.
— Легко говорить, пока можешь помочиться без того, чтобы кричать от боли.
— Сейчас я почти не помню, на что похожа боль. Все это было очень давно. У каждого из нас разные дары: сила, скорость, выносливость за пределами человеческих возможностей. Некоторые могут менять обличье, или обманывать глаз, или даже использовать искусство, которому Иувин обучал своих учеников. Дары разные, но проклятие для всех одно.
Она воззрилась на Глокту, склонив голову набок.
«Позволь, я угадаю…»
— Вы не можете не есть плоть.
— Никогда. И именно поэтому гуркам нужно все больше рабов. Пророку невозможно противостоять. Я знаю это. Великий отец Кхалюль! — Она почтительно возвела глаза к потолку. — Верховный жрец Саркантского храма. Святейший из всех, чья нога ступала по земле. Усмиритель гордых, искореняющий неправду, провозглашающий истину. Свет исходит от него, словно от звезд. Он говорит голосом Бога. Он…
— Да-да, не сомневаюсь, он и гадит исключительно золотыми какашками. И ты веришь во всю эту чепуху?
— Какое имеет значение, во что я верю? Выбираю не я. Когда господин поручает тебе дело, ты прилагаешь все усилия, чтобы выполнить его. Даже если это черное дело.
«Да, это я понимаю».
— Некоторые из нас годятся только для черных дел. Надо лишь выбрать себе господина.
Шикель, сидевшая по ту сторону стола, разразилась сухим, каркающим смехом.
— Воистину немногим дано выбирать! Мы делаем то, что нам говорят. Мы живем и умираем вместе с теми, кто был рожден рядом с нами, кто выглядит так же как мы, кто говорит те же слова, что и мы. В конечном итоге мы знаем о причинах всего этого не больше, чем пыль, в которую мы возвратимся. — Ее голова поникла набок, и разрез на плече широко раскрылся, как разинутый рот. — Ты думаешь, мне нравится то, во что я превратилась? Ты думаешь, я не мечтаю снова стать такой, как другие люди? Но когда изменение произошло, возврата нет. Ты понимаешь?
«О да. Немногие поняли бы лучше».
— Зачем тебя послали сюда?
— Работа праведных не кончается. Я пришла увидеть как Дагоска вливается в общее стадо. Увидеть, что ее люди поклоняются Богу так, как учит пророк. Увидеть, что мои братья и сестры накормлены.
— Но тебе это не удалось.
— За мной придут другие. Пророка невозможно остановить. Вы обречены.
«Это я уже знаю. Ладно, попробуем другой подход».
— Что ты знаешь… о Байязе?
— А-а, Байяз… Он был братом пророка. Он был в начале всего этого, и он будет в конце. — Ее голос понизился до шепота. — Лжец и предатель. Он убил своего учителя. Он погубил Иувина.
Глокта нахмурился.
— Мне рассказывали эту историю по-другому.
— Любую историю каждый рассказывает по-своему, калека. Разве ты еще не понял этого? — Она искривила губы. — Ты не имеешь понятия о войне, в которую вовлечен, об оружии и потерях, о ежедневных победах и поражениях. Ты не подозреваешь, кто с кем сражается, каковы причины, каковы мотивы. Поле боя повсюду. Мне жаль тебя. Ты — собака, что пытается понять спор философов, но не слышит ничего, кроме гавканья. Праведные идут. Кхалюль очистит землю от лжи и построит новый порядок. Иувин будет отмщен. Так предсказано. Так предопределено. Так обещано.
— Сомневаюсь, что ты увидишь это.
Она ухмыльнулась.
— Сомневаюсь, что и ты увидишь это. Мой отец предпочел бы взять город без борьбы, но если придется сражаться, он пойдет на это и будет биться без пощады. Божий гнев будет стоять за его плечами. Это лишь первый шаг на его пути. На пути, который он избрал для всех нас.
— Какой же шаг будет следующим?
— Ты думаешь, мои хозяева посвящают меня в свои планы? А твои хозяева делятся с тобой? Я червь. Я ничто. И все же я больше, чем ты.
— Какой шаг будет следующим? — прошипел Глокта.
Молчание.
— Отвечай! — зашипела Витари.
Иней вытащил из жаровни железный прут с сияющим оранжевым кончиком и ткнул им в голое плечо Шикель. Вонючий пар со свистом устремился вверх, заскворчал жир, но девочка молчала. Ее ленивые глаза безразлично глядели на то, как горит ее собственная плоть.
«Ответов не будет. Только новые вопросы. Как всегда, одни вопросы».
— С меня достаточно, — буркнул Глокта, схватил трость и с трудом поднялся, извиваясь всем телом в мучительном и тщетном усилии отлепить рубашку от спины.
Витари махнула рукой в сторону Шикель, чьи поблескивающие глаза по-прежнему смотрели на Глокту из-под тяжелых век, а губы все еще кривила слабая улыбка.
— Что с ней делать?
«Ненужный агент равнодушного хозяина, засланный против воли в далекое незнакомое место, чтобы сражаться и убивать, с целью, которую он почти не понимает. Знакомо?»
Глокта поморщился и повернулся больной спиной к полной зловонного дыма комнате.
— Сожгите, — проговорил он.
Был зябкий вечер. Глокта стоял на балконе, хмуро глядя вниз, в сторону Нижнего города.
Здесь, на вершине утеса, было ветрено, холодный ветер с темного моря хлестал по лицу, по пальцам на сухом парапете, хлопал по ногам полами плаща.
«Ничего более похожего на зиму мы не дождемся в этой проклятой печи».
Пламя факелов возле двери металось и мигало за железными решеткам и — два огонька в сгущавшейся тьме. Там, снаружи, огней было больше, гораздо больше. Горели лампы на мачтах союзных кораблей в гавани, их отражения сверкали и дробились в воде. Сияли окна темных дворцов под Цитаделью, был виден свет на верхушках высоких шпилей Великого храма. Внизу, в трущобах, пылали тысячи факелов. Реки крошечных точечек света выливались из зданий на дороги и текли к воротам Верхнего города.
«Беженцы покидают свои дома, какими бы они ни были. Стремятся к безопасности, какой бы она ни была. Долго ли мы сможем обеспечивать эту безопасность, когда падет городская стена?»
Но он и так знал ответ.
«Недолго».
— Наставник!
— О, мастер Коска. Очень рад, что вы решили ко мне присоединиться.
— Еще бы! Нет ничего лучше прогулки на вечернем воздухе после хорошего сражения.
Наемник подошел ближе. Даже в вечернем сумраке Глокта видел произошедшую в нем перемену. Походка Коски стала уверенной и упругой, в глазах появился блеск, волосы были аккуратно расчесаны, усы навощены.
«Он будто внезапно подрос на пару дюймов и помолодел лет на десять».
Коска прошествовал к парапету, прикрыл глаза и острым носом втянул в себя воздух.
— Вы выглядите на удивление хорошо для человека, только что побывавшего в гуще битвы.
Стириец ухмыльнулся.
— Я был не столько в гуще битвы, сколько позади нее. Мне всегда казалось, что передний край — плохое место для сражения. Никто не слышит тебя в этом грохоте, и слишком много шансов умереть.
— Несомненно. Как там наши дела?
— Гурки по-прежнему снаружи, так что сражение, по-моему, прошло неплохо. Сомневаюсь, что мертвые согласятся, но кому, черт возьми, интересно их мнение? — Он весело поскреб шею. — Мы сегодня неплохо поработали. А что будет завтра или послезавтра, никто не знает. На подкрепление по-прежнему нет надежды?
Глокта покачал головой, и стириец глубоко вздохнул.
— Мне-то, конечно, все равно, но вам, возможно, стоит подумать об отводе войск, пока мы еще удерживаем залив.
«Всем хочется поскорее удрать. Даже мне». Глокта фыркнул.
— Я на поводке у закрытого совета, а они говорят «нет». Мне было сказано, что честь короля не допускает отступления. Очевидно, его честь дороже, чем наши жизни.
Коска поднял брови.
— Честь, вот как? А что это за штука такая? У каждого свое представление о ней. Честь нельзя выпить. С ней нельзя переспать. Чем больше ее у тебя, тем меньше от нее пользы. А если у тебя ее вообще нет, то и горевать не о чем. — Он покачал головой. — Однако некоторые думают, что лучше этой штуки ничего в мире нет.
— Хм, — отозвался Глокта, облизывая беззубые десны.
«Честь стоит дешевле, чем ноги или зубы. За этот урок я дорого заплатил».
Он взглянул на темный абрис городской стены, усеянный горящими кострами. Оттуда по-прежнему слышался неотчетливый шум сражения. Случайная горящая стрела взмыла высоко в воздух и упала где-то среди развалин трущоб.
«Даже сейчас кровавая работа продолжается».
Глокта тяжело вздохнул.
— Есть у нас шанс продержаться еще неделю?
— Неделю? — Коска поджал губы. — Приемлемо.
— А две?
— Две недели? — Коска прищелкнул языком. — Это уже труднее.
— Ну а месяц, соответственно, совершенно безнадежно.
— Да, «безнадежно» — как раз то самое слово.
— Вы, кажется, наслаждаетесь ситуацией.
— Я? Я специализируюсь на безнадежных задачах! — Коска ухмыльнулся. — В последнее время других у меня и не бывает.
«Мне знакомо это чувство».
— Удерживайте городскую стену, сколько сможете, затем отходите назад. Стены Верхнего города станут нашей следующей линией обороны.
Коска широко улыбался, блестя зубами в темноте.
— Держаться, сколько сможем, а затем отходить! Мне уже не терпится!
— И возможно, нам стоит подготовить несколько сюрпризов для наших гуркских гостей, когда они в конце концов окажутся по эту сторону стен. Ну, вы понимаете… — Глокта неопределенно махнул рукой. — Натянутая проволока, замаскированные ямы, колья, вымазанные экскрементами, и все такое прочее. Думаю, у вас есть опыт в подобных способах ведения войны.
— У меня есть опыт во всех способах ведения войны. — Коска щелкнул каблуками и вскинул руку в салюте. — Колья и экскременты! Вот вам и вся честь.
«Это война. Единственная честь здесь в том, чтобы победить».
— Кстати, что касается чести. Вам лучше предупредить нашего друга, генерала Виссбрука, где расставлены ваши сюрпризы. Будет жаль, если он случайно напорется на такой кол.
— Разумеется, наставник. Ужасно жаль.
Глокта сжал кулак.
— Гурки должны заплатить за каждый их шаг. — «Они должны заплатить за мою изувеченную ногу». — За каждый дюйм этой грязи. — «За мои выбитые зубы». — За каждую развалившуюся лачугу, за каждый клочок земли. — «За мой слезящийся глаз, за мою скрюченную спину, за мою жизнь, превратившуюся в омерзительное подобие жизни». Он облизнул беззубые десны. — Заставьте их заплатить.
— Превосходно! Хороший гурк — мертвый гурк!
Наемник развернулся и прошел внутрь Цитадели, звеня шпорами. Глокта остался один на плоской крыше.
«Одна неделя? Да. Две недели? Возможно. Дальше? Безнадежно. Возможно, у гурков и нет никаких кораблей, но все равно загадочный старик Юлвей был прав. Как и Эйдер. У нас с самого начала не было шансов. Невзирая на все наши усилия и жертвы, Дагоска падет. Это лишь вопрос времени».
Он посмотрел вдаль, поверх ночного города. В темноте было трудно отличить землю от моря, огни на кораблях — от огней в зданиях, факелы на мачтах — от факелов в трущобах. Сплошная сумятица световых точек, терявшихся в пустоте. И только одно было несомненным:
«С нами покончено. Не сегодня ночью, но скоро. Мы окружены, и узел будет затягиваться все туже. Это лишь вопрос времени».
Ферро снимала швы один за другим: аккуратно разрезала нитку блестящим кончиком ножа и осторожно вытаскивала ее из кожи Луфара. Ее смуглые пальцы двигались быстро и уверенно, желтые глаза были сосредоточенно прищурены. Логен наблюдал за ее работой, тихо покачивая головой при виде такого мастерства. Он не раз видел, как это делают, но никогда еще не встречал такого совершенства. Луфар как будто даже не чувствовал боли, хотя в последнее время он постоянно выглядел так, словно ему больно.
— Ну что, будем снова перевязывать?
— Нет. Надо дать коже подышать.
Последняя нитка выскользнула наружу. Ферро отбросила прочь окровавленные обрывки, отодвинулась назад и присела на пятки, чтобы изучить результат.
— Это очень здорово, — проговорил Логен приглушенным голосом.
Он и представить себе не мог, что все может обойтись так удачно. Челюсть Луфара в свете костра казалась слегка искривленной, словно он жевал с той стороны. На губе виднелась рваная выемка, от нее до кончика подбородка шел ветвистый шрам с рядами Розовых точек по обеим сторонам (следы снятого шва), кожа вокруг него была стянутой и бугристой. И больше ничего; разве что небольшая опухоль, которая скоро сойдет.
— Ты просто отлично его зашила. Никогда не видел лучшей работы. Где ты училась лечить?
— Меня научил человек по имени Аруф.
— Что же, он отлично это делал. Редкостное мастерство. Нам повезло, что он это умел.
— Сперва мне пришлось с ним переспать.
— А-а… — Так дело представало в несколько ином свете.
Ферро пожала плечами.
— Я была не против. Он был по-своему хороший человек, а кроме того, он научил меня убивать. Мне приходилось трахаться со многими гораздо хуже его и за гораздо меньшую цену. — Она угрюмо осмотрела челюсть Луфара и стала нажимать на нее большими пальцами, прощупывая места вокруг раны. — Гораздо меньшую.
— Ладно, — пробормотал Логен.
Он тревожно переглянулся с Луфаром: разговор повернулся совсем не так, как он предполагал. Наверное, этого надо было ожидать, имея дело с Ферро. Он половину пути пытался выжать из нее хоть слово, а теперь, когда наконец что-то услышал, немного растерялся.
— Все заросло, — буркнула она, после того как с минуту в молчании прощупывала лицо Луфара.
— Благодарю тебя. — Тот схватил ее за руку, когда она уже отодвигалась. — Нет, правда! Не знаю, что бы я делал…
Она сморщилась, словно он дал ей пощечину, и отдернула пальцы.
— Ладно! А если ты снова позволишь разбить себе лицо, зашивай его сам!
Она поднялась, отошла и уселась в зыбкой тени развалин, так далеко от остальных, как только могла, не выходя наружу. Похоже, что изъявления благодарности она любила еще меньше, чем все остальные виды разговоров. Луфар не обиделся; он слишком радовался тому, что с него наконец-то сняли швы.
— Как я выгляжу? — Он показал пальцем на свою челюсть, на которую безуспешно пытался скосить глаза.
— Хорошо, — ответил Логен. — Тебе повезло. Может, ты теперь не такой красавчик, каким был раньше, но все равно гораздо лучше меня.
— Еще бы, — отозвался Луфар. Он исследовал языком шрам на губе и улыбался, как мог. — Им пришлось бы снести мне голову, чтобы я стал похожим на тебя.
Логен ухмыльнулся, встал на колени возле котелка и принялся помешивать варево. Они с Луфаром поладили. Жестокий урок, но разбитое лицо сослужило парнишке хорошую службу: научило его уважению, причем гораздо быстрее, чем уговоры. Луфар стал смотреть правде в глаза, а это всегда полезно. Да, знаки внимания и время помогают завоевать человека… Тут взгляд Логена упал на Ферро, мрачно выглядывающую из темного угла, и его улыбка угасла. Что ж, для кого-то времени требуется больше, чем для других, а с некоторыми вообще ничего не получается. Черный Доу был таким. «Он создан, чтобы бродить в одиночку», — так сказал бы отец Логена.
Логен снова занялся котелком, но его содержимое вряд ли могло подбодрить. Жидкая овсянка с несколькими обрезками свинины да кое-какие корешки. Охотиться здесь было не на что. Мертвая земля — недаром она так называлась. Даже трава на равнине уступила место какой-то бурой поросли и серой пыли. Логен оглядел остов разрушенного здания, где они разбили лагерь. Неверный свет костра выхватывал из тьмы обломки камней, осыпавшуюся известку, старые расщепленные бревна. Не было ни папоротника, угнездившегося в трещинах, ни молодых деревьев, проросших сквозь земляной пол, ни даже клочка мха между камнями. Казалось, никто не заходил сюда уже много столетий. Может, так оно и было.
И еще тишина. Нынче ночью ветер почти стих, лишь тихо потрескивал костер да Байяз бормочущим голосом отчитывал за что-то своего ученика. Логен был ужасно рад, что первый из магов снова пришел в себя, хотя Байяз теперь выглядел старше и еще угрюмее, чем прежде. По крайней мере, Логену больше не нужно было решать, что делать дальше, — это никогда ни для кого не кончалось добром.
— Наконец-то ясная ночь! — пропел брат Длинноногий, появившийся из дверного проема с очень самодовольным видом. Он поднял палец вверх. — Великолепное небо для навигации! В первый раз за десять дней звезды хорошо видны, и я должен сказать, что мы ни на шаг не отклонились от нашего избранного курса! Ни на фут! Я не сбился с пути, друзья мои. Нет! Это было бы совсем не в моем духе! До Аулкуса, полагаю, еще сорок миль, в точности как я и говорил!
Однако никто его с этим не поздравил. Байяз и Ки по-прежнему что-то раздраженно бормотали. Луфар вертел перед собой лезвие короткого клинка, пытаясь увидеть в нем отражение своего лица. Ферро дулась в дальнем углу. Длинноногий вздохнул и присел на корточки у огня.
— Снова овсянка? — пробурчал он, заглядывая в котелок и морща нос.
— Боюсь, что так.
— Хм, ну что ж… Тяготы дороги, не так ли, друг мой? Чем тяжелее путешествие, тем больше славы!
— Угу, — отозвался Логен.
Пожалуй, он бы отказался от лишней славы в пользу хорошего ужина. С унылым видом Логен помешал ложкой булькающее варево.
Длинноногий наклонился к нему и проговорил вполголоса:
— Мне кажется, наш именитый наниматель недоволен своим учеником.
Недовольная речь Байяза звучала все громче и все более раздраженно.
— Уметь обращаться со сковородкой — это замечательно, но твоим основным занятием по-прежнему остается практика магии! В последнее время я чувствую, что твое отношение к делу сильно изменилось. Ты проявляешь излишнюю настороженность и строптивость. Я начинаю подозревать, что такой ученик может не оправдать моих надежд!
— А вы? Разве вы всегда были послушным учеником? — Ки насмешливо улыбался. — Разве ваш учитель никогда не разочаровывался в вас?
— Такое случалось, и последствия были ужасны. Мы все совершаем ошибки, и долг учителя — помочь своим ученикам не повторить его собственных промахов!
— Тогда, возможно, вам стоит рассказать мне историю ваших ошибок. Может быть, тогда я пойму, как мне их избежать?
Они мерили друг друга яростными взглядами над пламенем костра. Логену не нравился разгневанный вид мага. Он уже видел такое выражение на лице Байяза, и никогда это не приводило к добру. Непонятно, почему Ки за несколько недель перешел от смиренной покорности к угрюмому неповиновению, но в любом случае это никому не облегчало жизнь. Логен делал вид, что внимательно следит за овсянкой, но в любой момент готов был услышать оглушительный рев испепеляющего пламени. Однако молчание прервал лишь тихий голос Байяза.
— Ну хорошо, мастер Ки, в кои-то веки ты просишь о чем-то разумном. Давай поговорим о моих ошибках. Весьма обширная тема. Даже не знаю, с чего начать.
— С самого начала! — предложил ученик. — А откуда же еще следует начинать?
Маг невесело хмыкнул.
— Что ж… Давным-давно, в Старые времена… — Он на мгновение замолчал, глядя в огонь, пятна света двигались по его изможденному лицу. — Я был первым учеником Иувина. Однако вскоре мой учитель взял второго. Мальчика с Юга. Его звали Кхалюль.
Ферро внезапно вскинула голову и глянула на него из полумрака, нахмурив брови.
— С самого начала мы с ним ни в чем не могли сойтись. Оба были слишком горды, завидовали талантам друг друга и ревновали к каждому знаку внимания учителя. Это продолжалось даже тогда, когда через много лет Иувин взял новых учеников, всего нас стало двенадцать человек. Вначале соперничество шло нам на пользу: каждый старался проявить наибольшее усердие и преданность. Однако после ужасной войны с Гластродом многое изменилось.
Логен собрал миски и стал разливать дымящееся варево, прислушиваясь к рассказу Байяза.
— Соперничество превратилось во вражду, вражда стала ненавистью. Мы сражались — сначала на словах, потом пустили в ход силу, а затем и магию. Возможно, если бы нам не мешали, мы бы убили друг друга. Возможно, если бы это произошло, мир стал бы счастливее. Но тут вмешался Иувин. Он отослал нас: меня на далекий Север, а Кхалюля на Юг, в две великие библиотеки, построенные им задолго до того. Он отправил нас учиться, по отдельности и в одиночестве, пока наш пыл не остынет. Он думал, что высокие горы, морской простор и разделяющее нас пространство Земного круга положат конец вражде, но он недооценил ее силу. Мы оба, каждый в своей ссылке, еще сильнее ожесточились, винили во всем друг друга и замышляли мелочную месть.
Логен раздал всем скудную еду, а Байяз продолжал сверлить Ки неотступным взглядом из-под нависших бровей.
— Если бы мне хватило здравомыслия послушать своего учителя! Но нет, я был молод, своеволен и полон гордыни. Я сгорал от нетерпения, страстно желая превзойти Кхалюля. И по глупости я решил, что если Иувин не хочет обучать меня… то мне нужно найти другого учителя.
— Опять эта размазня, розовый? — буркнула Ферро, выдергивая свою миску у Логена из рук.
— Можешь не благодарить. — Он кинул ей ложку, и Ферро поймала ее в воздухе.
Логен вручил миску первому из магов.
— Другого учителя? Но какого другого учителя вы могли найти?
— Только одного, — тихо проговорил Байяз. — Канедиаса, Мастера Делателя. — Он задумчиво вертел ложку в руке. — Я пришел к нему, преклонил колени и умолял позволить мне учиться у него. Разумеется, Делатель отказал мне, как отказывал всем… вначале. Но я был настойчив. Через некоторое время он уступил и согласился обучать меня.
— И вы поселились в Доме Делателя, — пробормотал Ки.
Логен поежился, сгорбившись над своей миской. Единственный короткий визит в Дом до сих пор снился ему в кошмарах.
— Совершенно верно, — откликнулся Байяз, — и изучил тамошние порядки. Поскольку я был обучен высокому искусству, новый хозяин ценил меня. Однако Канедиас хранил свои секреты еще более ревниво, чем Иувин. Он заставлял меня работать на износ, как раба, и открывал мне только самые необходимые крохи знания, чтобы я мог ему служить. Я злился. Однажды, когда Делатель покинул Дом в поисках материалов для работы, мое любопытство, честолюбие и жажда знаний погнали меня исследовать те части Дома, куда мне было запрещено ступать. И там я отыскал самый большой из его секретов.
Он замолк.
— И что там было? — нетерпеливо спросил Длинноногий, чья ложка застыла на полпути ко рту.
— Его дочь.
— Толомея, — прошептал Ки еле слышно.
Байяз кивнул, и один угол его рта пополз вверх, словно он вспомнил что-то хорошее.
— Она была не похожа ни на кого другого. Она никогда не покидала Дома Делателя, никогда не говорила ни с кем, кроме отца. Я узнал, что она помогала ему в особенных делах. Она работала… с такими материалами… которых могла касаться только собственная плоть и кровь Делателя. Подозреваю, что именно для этого он ее и зачал. Она была несравненной красавицей. — Лицо Байяза исказилось, и он с горькой улыбкой опустил глаза в землю. — По крайней мере, такой я ее вспоминаю.
— Уф-ф, как хорошо! — проговорил Луфар, поставил на землю пустую миску и облизнул пальцы.
В последнее время он стал менее разборчив в еде. Еще бы, думал Логен: если ты несколько недель вообще не способен жевать, ты отучаешься привередничать.
— Еще есть? — с надеждой спросил юноша.
— Возьми мою, — прошипел Ки и сунул Луфару свою миску. Его лицо мертвенно побледнело, глаза сверкали в тени, как два огня. Он не сводил пристального взгляда с учителя. — Продолжайте!
Байяз поднял голову.
— Толомея очаровала меня, а я ее. Сейчас это странно говорить, но тогда я был молод и полон огня, а волосы у меня были такие же пышные, как у капитана Луфара. — Он провел ладонью по лысому черепу и пожал плечами. — Мы полюбили друг друга.
Он по очереди оглядел каждого из слушателей, словно призывал их посмеяться. Но Логен был слишком занят овсянкой, а из остальных никто даже не улыбнулся.
— Она рассказала мне о том, что она делала для отца, и в моей голове забрезжило смутное понимание. Он собирал по всему свету осколки предметов нижнего мира, оставшиеся с тех времен, когда демоны еще ходили по земле. Он хотел использовать энергию этих фрагментов, встроить их в свои машины. Он пытался манипулировать силами, запрещенными Первым законом, и уже добился некоторого успеха.
Логен неуютно повел плечами. Он вспомнил странную вещь, которую видел в Доме Делателя: она лежала под водой на глыбе белого камня, непонятная и завораживающая. «Разделитель», так назвал ее Байяз. Два лезвия — одно здесь, второе на Другой стороне… У него пропал аппетит, и он отставил миску с недоеденной овсянкой.
— Я был в ужасе, — продолжал Байяз. — Я видел, какие бедствия навлек на мир Гластрод, поэтому решил пойти к Иувину и рассказать ему все. Но я боялся оставлять Толомею, а она не могла уйти оттуда, где провела всю свою жизнь. Я медлил, а потом неожиданно вернулся Канедиас и застал нас вместе. Его гнев… — Байяз скривился, словно сама память об этом была мучительной, — …невозможно описать. Весь Дом содрогался, гремел и пылал от этого гнева. Мне посчастливилось уйти живым. Я поспешил укрыться у своего прежнего учителя.
— Он, похоже, легко прощал обиды, — фыркнула Ферро.
— К счастью для меня, да. Иувин принял меня, несмотря на мое предательство. Особенно после моего рассказа о том, что его брат пытается нарушить Первый закон. Делатель явился к Иувину в страшной ярости. Он потребовал суда надо мной за осквернение дочери и кражу его секретов. Иувин отказал ему. Он потребовал, чтобы Канедиас рассказал, какие опыты он проводит. Братья начали сражаться, и я бежал. Ярость их битвы освещала небосвод. Когда я вернулся, мой учитель был мертв, а его брат удалился. Я поклялся отомстить. Я собрал магов, и мы пошли на Делателя войной. Все, кроме Кхалюля.
— А он почему не пошел? — прорычала Ферро.
— Он сказал, что мне нельзя доверять. Что моя глупость привела к войне.
— И ведь он был прав, верно? — пробормотал Ки.
— Возможно, и так. Но он выдвинул против меня более серьезные обвинения. Он и его проклятый ученик Мамун… Ложь! — прошипел Байяз в костер. — Все это была ложь, и остальные маги не обманулись. Кхалюль оставил орден, вернулся на Юг и начал искать другие источника могущества. Он нашел их, пойдя по стопам Гластрода, и тем самым проклял себя. Кхалюль преступил Второй закон и стал поедать человеческую плоть. Нас было одиннадцать, когда мы отправились сражаться с Канедиасом, и лишь девять из нас возвратились.
Байяз набрал в грудь воздуха и глубоко вздохнул.
— Вот так-то, мастер Ки. Такова история моих ошибок, без прикрас. Можно сказать, что именно они были причиной смерти моего учителя и раскола в ордене магов. Можно сказать, что именно из-за них мы теперь движемся на запад, углубляясь в развалины прошлого. Можно даже сказать, что именно из-за них капитан Луфар имел несчастье сломать себе челюсть.
— Семена прошлого приносят плоды в настоящем, — пробормотал Логен себе под нос.
— Так и есть, — отозвался Байяз, — так и есть. И это поистине горькие плоды… Ну, мастер Ки, вынесешь ли ты урок из моих ошибок, как это сделал я сам, и уделишь ли внимание своему наставнику?
— Конечно, — согласился ученик, но в его голосе Логену почудилась нота иронии. — Я буду повиноваться во всем.
— Это весьма мудро. Если бы в свое время я слушался Иувина, мог бы и не получить вот этого. — Байяз расстегнул две верхние пуговицы на своей рубашке и оттянул воротник в сторону. Свет костра заплясал на поблекшем шраме, проходившем от основания шеи старика до его плеча. — Сам Делатель наградил меня им. Еще один дюйм, и я был бы мертв. — Он потер рубец. — Столько лет прошло, а он до сих пор иногда болит. Сколько мучений он принес мне за эти годы… Итак, вы видите, мастер Луфар: вы обзавелись отметиной, но могло быть и хуже.
Длинноногий откашлялся.
— Ранение, несомненно, серьезное, но мне кажется, я могу показать кое-что похуже.
Он взялся за свою грязную штанину, подтянул ее до самого паха и повернул жилистую ляжку к свету костра. Его нога в этом месте представляла собой безобразную массу сморщенной зарубцевавшейся плоти. Даже Логен вынужден был признать, что впечатлен.
— Черт побери, откуда это у вас? — спросил Луфар слабым голосом.
Длинноногий улыбнулся.
— Много лет назад, когда я был еще юношей, наш корабль потерпел крушение, и шторм отбросил меня к берегам Сулджука. Целых девять раз за мою жизнь Бог считал нужным окунуть меня в свой холодный океан в плохую погоду. К счастью, я наделен поистине благословенным талантом пловца. Но, к несчастью, в тот раз некая огромная рыба решила мною пообедать.
— Рыба? — пробормотала Ферро.
— Поистине. Громаднейшая и свирепая рыба. Пасть у нее была широкая, как дверной проем, а зубы острые, как ножи. Мне повезло: резкий удар по носу — он рубанул воздух ребром ладони, — заставил рыбину разжать челюсти, а затем случайное течение вынесло меня на берег. Я был дважды благословен, найдя среди туземцев сочувственно настроенную даму, позволившую мне восстановить силы в ее жилище, ибо жители Сулджука, как правило, относятся к чужестранцам весьма подозрительно. — Он блаженно вздохнул. — Вот как мне довелось выучить их язык. В высшей степени одухотворенные люди. Бог благосклонен ко мне. Воистину.
Все немного помолчали.
— Ручаюсь, у тебя есть истории и получше, — ухмыльнулся Луфар, глядя на Логена.
— Ну… меня как-то раз укусила злая овца, но от этого не осталось даже шрама.
— А как насчет пальца?
— Насчет пальца? — Он взглянул на обрубок, покачал им взад и вперед. — А что насчет пальца?
— Как ты его потерял?
Логен нахмурился. Ему не очень-то нравился такой поворот разговора. Слушать об ошибках Байяза — это одно, но копаться в своих собственных он не собирался. Мертвые знают, он совершал большие ошибки. Но все уже смотрели на него, и нужно было сказать что-нибудь.
— Я потерял его в бою. Рядом с одним местом, которое называется Карлеон. Я тогда был молодой, горячий. Имел глупую привычку соваться очертя голову в самую гущу схватки. И вот когда я оттуда вылез, пальца уже не было.
— Слишком увлекся, — подсказал Байяз.
— Вроде того. — Он нахмурился и мягко потер обрубок. — Странное дело. Я еще долго чувствовал потом, как он чешется, самый кончик. Просто с ума сходил. Как почесать палец, которого нет?
— Было больно? — спросил Луфар.
— Поначалу ужасно больно, но были у меня и другие раны, вдвое хуже.
— Например?
Тут надо было подумать. Логен поскреб щеку, перебирая в памяти все часы, дни и недели, когда он лежал израненный и окровавленный, вопя от боли. Когда он еле ходил и с трудом мог отрезать себе мяса перебинтованными руками.
— Ну, как-то раз мне рубанули мечом поперек лица, — проговорил он, ощупывая выемку на ухе, проделанную Тул Дуру. — Крови тогда вытекло черт знает сколько. А однажды чуть не выбили глаз стрелой. — Он потер шрам в виде полумесяца под бровью. — Потом несколько часов вытаскивали все щепки. А еще на меня как-то упал здоровенный каменюга, это было при осаде Уфриса. В самый первый день. — Он почесал затылок, нащупав под волосами неровные бугры. — Разбил мне череп, а заодно и плечо.
— Неприятно, — заметил Байяз.
— Ну, я сам виноват. Этим обычно и кончается, когда пытаешься разворотить городскую стену голыми руками.
Луфар изумленно уставился на него, и Логен пожал плечами.
— Не получилось. Я же сказал, в молодости у меня была горячая голова.
— Удивляюсь только одному — почему ты не попытался прогрызть ее зубами.
— Скорее всего, я бы так и сделал, если бы на меня не сбросили камень. По крайней мере, зубы остались целы. Два месяца после этого я лежал на спине и стонал, пока они осаждали город. А как только успел оправиться, вышел на поединок с Тридубой, и он переломал мне все заново, и еще кое-что в придачу. — Логен поморщился, сжал в кулак и выпрямил пальцы правой руки, вспоминая ту мучительную боль, когда все они были раздроблены. Тогда действительно было больно. Правда, не больнее вот этого. — Он запустил руку за пояс и выпростал подол рубашки.
Все вглядывались и пытались понять, на что он указывает. Небольшой шрам сразу под нижним ребром, во впадинке сбоку от желудка.
— Совсем маленький, — заметил Луфар.
Логен неловко развернулся, чтобы показать им спину.
— Вон там остальное, — пояснил он, тыча большим пальцем туда, где находилась гораздо более крупная отметина возле позвоночника.
Повисла долгая пауза. Все молча пытались понять то, что увидели.
— Прямо насквозь? — пробормотал Длинноногий.
— Прямо насквозь. Копьем. Это был поединок с человеком по имени Хардинг Молчун. Мне тогда чертовски повезло, что я выжил.
— Если это был поединок, — проговорил Байяз, — почему ты остался жив?
Логен облизнул губы. Во рту стояла горечь.
— Я его побил.
— Насквозь пронзенный копьем?
— Я и не заметил. Только потом понял.
Длинноногий и Луфар недоверчиво переглянулись.
— Кажется, такое трудно не заметить, — произнес навигатор.
— Да, вроде бы. — Логен запнулся, подбирая слова, чтобы выразиться помягче, но помягче не получалось. — У меня бывает иногда… ну, порой я не совсем осознаю, что делаю.
Долгая пауза.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Байяз.
Логен сморщился. Все хрупкое доверие, которое он выстраивал на протяжении последних нескольких недель, грозило рухнуть у него на глазах, но он не видел выбора. Врать он никогда не умел.
— Когда мне было лет четырнадцать, мы с моим другом повздорили. Даже не помню, из-за чего. Помню, я очень разозлился. Помню, что он меня ударил. А потом я стоял и глядел на свои руки. — Он посмотрел на свои ладони, они бледно светились в полумраке. — Я задушил его. До смерти. Не помню, как я это сделал, но, кроме меня, там никого не было, и у меня под ногтями была его кровь. Я втащил его на скалы, сбросил оттуда головой вниз и сказал, что он упал с дерева и умер. Все мне поверили. Его мать плакала, но что я мог поделать? Это был первый раз, когда это случилось. — Логен чувствовал, что все глаза устремлены на него. — Еще через несколько лет я едва не убил своего отца. Ударил его ножом, когда он ел. Не знаю почему. То есть вообще не имею представления. К счастью, он выжил.
Он заметил, что Длинноногий беспокойно отодвигается в сторону, и его можно было понять.
— Как раз в ту пору шанка начали нападать чаще, чем обычно. Тогда мой отец послал меня на юг, за горы, искать помощи. Там я нашел Бетода, и он обещал мне помочь, если я стану драться за него. Я-то был только рад, дурень, но войны все продолжались и продолжались, без конца. И чего только я ни делал на этих войнах… точнее, мне говорили, что я это делал. — Логен тяжело вздохнул. — Я убивал друзей. Что я делал с врагами — вам стоило бы на это взглянуть. И главное, мне нравилось! Нравилось сидеть первым у костра, смотреть на людей и видеть их страх, когда никто не отваживался посмотреть мне в глаза. Однако дела мои шли все хуже и хуже. Наконец я вообще перестал понимать, кто я такой, и большую часть времени не знал, что я творю. Иногда я видел, что происходит, но все равно не мог ничего изменить. Никто не знал, кого я убью следующим. Они все были готовы наложить в штаны от страха, даже Бетод, а больше всех боялся я сам.
Какое-то время отряд сидел в гулкой тишине. Если сначала развалины здания казались им утешительным приютом после бесконечного мертвого и пустого пространства равнины, то сейчас это чувство исчезло. Пустые окна зияли, как раны. Дверные проемы разверзались, словно могилы. Молчание все длилось, пока его не прервал Длинноногий.
— И что же, просто в качестве предположения… считаешь ли ты вероятным, что, сам того не желая, можешь убить одного из нас?
— Тогда уж я убью всех, а не одного.
Байяз нахмурился.
— Прошу прощения, но меня это не вполне успокаивает, — проговорил он.
— Ты мог хотя бы упомянуть об этом раньше! — взвизгнул Длинноногий. — Такого рода вещи нужно рассказывать своим спутникам! Я не думаю, что…
— Оставь его, — бросила Ферро.
— Но должны же мы знать…
— Закрой свой рот, звездочет сраный! Ты и сам не подарок. — Она сердито уставилась на Длинноногого. — Кое-кто здесь болтает без умолку, но сразу затыкается, как только мы влипаем в неприятности. — Она перевела мрачный взгляд на Луфара. — А от другого гораздо меньше пользы, чем он думает. — Она пронзила гневным взглядом Байяза. — Еще кое-кто вечно что-то скрывает, а когда наступают трудные времена, засыпает, так что остальным приходится блуждать неизвестно где! Что ж, допустим, он убийца. Ну и что, мать вашу? Когда надо было убивать, вам это вполне подходило!
— Я просто хотел…
— Закрой рот, я сказала!
Длинноногий заморгал и повиновался.
Логен воззрился на Ферро через огонь. Вот уж от кого он никак не надеялся услышать доброго слова! Из всей компании она одна видела, как это с ним происходит. Она одна в точности знала, о чем он рассказал. И все же она встала на его защиту. Ферро заметила его взгляд, нахмурилась и снова спряталась в свой угол, но это уже ничего не меняло. Логен улыбнулся.
— Хорошо, а как насчет тебя? — Байяз тоже смотрел на Ферро, потирая пальцем губу, словно в задумчивости.
— Что насчет меня?
— Ты сказала, что не любишь, когда что-то скрывают. Каждый из нас рассказал о своих шрамах. Я утомил всех историями из своего прошлого, Девять Смертей взбудоражил нас рассказом о своем. — Маг провел пальцем по своему костистому лицу, исчерченному резкими тенями в свете костра. — А как ты получила свои шрамы?
Пауза.
— Готов поручиться — тому, кто это сделал, не поздоровилось! — со смехом произнес Луфар.
Длинноногий тихо захихикал.
— О, поистине! Осмелюсь предположить, что его ждала плачевная участь! Страшно подумать, как…
— Я сделала это сама, — произнесла Ферро.
Смеявшиеся поперхнулись и умолкли, улыбки погасли; все переваривали услышанное.
— Что? — переспросил Логен.
— Ты, розовый, оглох? Я сделала это сама.
— Но зачем?
— Ха! — выдохнула она, яростно глядя на него поверх костра. — Ты не знаешь, что значит быть вещью! Когда мне было двенадцать лет, меня продали человеку по имени Сусман. — Она плюнула на землю и прорычала что-то на своем языке. Логен подозревал, что это был совсем не комплимент. — У него был дом, где девушек обучали, а потом перепродавали с выгодой.
— Обучали чему? — спросил Луфар.
— А ты как думаешь, безмозглый? Трахаться.
— А-а, — растерянно отозвался он, сглотнул и снова опустил глаза в землю.
— Два года я провела там. Два года, пока не украла нож. Я тогда не знала, как убивать, поэтому постаралась навредить моему хозяину, чем могла. Я порезала себя, до кости. Когда они отняли у меня нож, я успела урезать свою цену на три четверти! — Она свирепо улыбнулась, глядя в огонь, словно вспоминала свой лучший день. — Слышали бы вы, как он вопил, этот подонок!
Логен не сводил с нее глаз. Длинноногий открыл рот. Даже первый из магов казался потрясенным.
— Ты изрезала сама себя?
— И что с того?
Снова молчание. Ветер задувал внутрь развалин, свистел в щелях между камнями, заставлял языки пламени метаться и плясать. Никто так и не придумал, что на это сказать.
Снег сыпался на землю, белые хлопья кружились в пустоте за краем обрыва, превращая зеленые сосны, черные камни, бурую реку внизу в серые призраки.
Сейчас Вест едва верил, что в детстве каждый год с нетерпением ждал первого снега. Что он мог просыпаться утром и с восторгом смотреть на мир, укрытый белым покрывалом. Что видел в этом тайну, чудо и радость. Сейчас вид белых хлопьев, оседавших на волосы Катиль, на плащ Ладислава, на его собственную замусоленную штанину, наполнял его ужасом. Снова ледяные тиски холода, снова убийственная сырость, снова придется делать отчаянные усилия, чтобы двигаться вперед. Он потер одна о другую бледные ладони, понюхал воздух и хмуро взглянул на небо, не позволяя себе впасть в уныние.
— Нужно уметь радоваться тому, что имеешь, — прошептал он. Слова хрипло выходили из сорванного горла, врываясь в холодный воздух плотными клубками пара. — Необходимо.
Вест представил себе теплое лето в Агрионте. На деревьях в скверах распускаются цветы. Птицы щебечут на плечах улыбающихся статуй. Солнечный свет льется сквозь густую листву в парке… Не помогло. Он шмыгнул носом, загоняя обратно сопли, попытался натянуть рукава мундира на кисти рук, но рукава, как всегда, оказались слишком коротки. Вест вцепился побелевшими пальцами в обтрепанные обшлага. Настанет ли время, когда ему снова будет тепло?
Он почувствовал на своем плече руку Пайка.
— Что-то не так, — вполголоса проговорил арестант, указывая на северян.
Те сидели кружком на корточках, тихо и оживленно переговариваясь.
Вест утомленно посмотрел на них. Он только что нашел более-менее удобное положение, чтобы посидеть и отдохнуть, и не хотел думать ни о чем, кроме собственных страданий. Он медленно распрямил ноющие ноги, поднялся — в колене щелкнуло, — встряхнулся и потащился к северянам, сгорбившись, как старик, и обхватив себя руками от холода. Однако Вест еще не дошел, а собрание уже закончилось. Еще одно решение приняли, не спросив его мнения.
Тридуба приблизился к нему. Метель ничуть не тревожила северянина.
— Ищейка заметил разведчиков Бетода. — Он указал куда-то в сторону леса. — Под тем склоном, у самой реки, возле водопада. Хорошо, что он их засек. С таким же успехом они могли засечь нас, и мы сейчас были бы трупами.
— Сколько их?
— Ищейка насчитал дюжину. Идти в обход рискованно.
Вест нахмурился и стал переминаться с ноги на ногу, чтобы разогнать застывшую кровь.
— Но ведь сражаться с ними еще более рискованно?
— Может быть. А может, и нет. Если мы сумеем подкрасться незаметно, наши шансы не так уж малы. У них есть еда, оружие, — он окинул Веста взглядом, — одежда. Много разного барахла, которое нам не помешает. Началась зима, а мы продолжаем двигаться на север, так что на потепление не надейся. Вопрос решен. Мы будем драться. Их дюжина, и это большой перевес, так что нам понадобятся все люди. Твой приятель Пайк, судя по всему, умеет махать секирой и не станет переживать о последствиях. Скажи ему, пусть готовится. Девчонке там делать нечего, а вот… — Он кивнул в сторону Ладислава, сидевшего, сгорбившись, на земле.
— Только не принц. Это слишком опасно.
Тридуба сощурил глаза.
— Ты чертовски прав — это очень опасно. Поэтому каждый должен взять на себя долю риска.
Вест наклонился к нему, изо всех сил стараясь, чтобы его слова звучали убедительно, хотя его потрескавшиеся губы распухли, как переваренные сосиски, и стали непослушными.
— Из-за него для всех остальных риск только увеличится. Мы оба это знаем. — (Принц с подозрением взглянул на них, пытаясь угадать, о чем они говорят.) — В схватке от него столько же пользы, сколько от мешка на голове.
Старый северянин хмыкнул.
— Да, пожалуй, ты прав. — Он вздохнул и нахмурился, обдумывая сказанное. — Ну хорошо. Не по обычаю, но будь по-твоему. Он остается. Он и девчонка. Остальные идут в бой. Это относится и к тебе.
Вест кивнул. Каждый должен выполнить свою долю работы.
— Все честно. Остальные идут в бой.
Он побрел обратно, чтобы сообщить новости своим.
Дома, в солнечных садах Агрионта, никто не узнал бы кронпринца Ладислава в его нынешнем виде. Все щеголи, льстецы, прихлебатели, которые обычно подхватывали каждое его слово, сейчас перешагнули бы через него, зажимая носы. Плащ Веста расползся по швам и протерся до дыр на локтях, покрылся коркой грязи. Мундир, некогда безупречно белый, постепенно потемнел и стал цвета земли под ногами. На груди принца еще болтались несколько обрывков золотого галуна, напоминавшего серые стебли некогда роскошного, а теперь сгнившего букета цветов. Волосы лежали спутанной копной, отросла клочковатая белесая бороденка, а сросшиеся брови доказывали, что в более счастливые дни Ладислав тратил немало времени на их выщипывание. Пожалуй, в более плачевном состоянии пребывал лишь сам Вест.
— В чем дело? — пробурчал принц, когда Вест опустился на землю возле него.
— Несколько разведчиков Бетода внизу у реки, ваше высочество. Придется драться.
Принц кивнул.
— Мне понадобится какое-нибудь ору…
— Я вынужден просить вас остаться здесь.
— Полковник Вест, но я должен…
— Ваше участие было бы неоценимым, ваше высочество, но боюсь, этот вопрос не обсуждается. Вы наследник трона. Мы не можем подвергать вас опасности.
Ладислав приложил все усилия, чтобы выглядеть разочарованным, но Вест почти физически ощутил его облегчение.
— Ну хорошо, если вы так уверены…
— Абсолютно. — Вест взглянул на Катиль. — Вы двое останетесь здесь. Мы скоро вернемся. Если повезет. — Он едва сдержал невеселую усмешку. Везением в последние дни и не пахло. — Спрячьтесь где-нибудь и постарайтесь не шуметь.
Катиль ухмыльнулась ему в ответ.
— Не беспокойтесь, я пригляжу, чтобы он ни обо что не поранился.
Ладислав искоса метнул на нее гневный взгляд, сжав кулаки от бессильной ярости. Он с трудом выносил постоянные шпильки Катиль. Еще бы — когда тебе всю жизнь льстят и угождают, ты плохо подготовлен к презрению и насмешкам, да еще в такой ужасной обстановке. Вест на мгновение засомневался, стоит ли оставлять их вдвоем, однако у него не было выбора. Здесь они будут в безопасности. По крайней мере, в большей безопасности, чем он сам.
Бойцы присели кружком на корточки: изрезанные шрамами грязные лица, суровые черты, косматые волосы. Тридуба с мрачным грубо вылепленным лицом, изборожденным глубокими морщинами. Безухий, свирепо усмехающийся Черный Доу. Тул Дуру, насупивший тяжелые брови. Молчун, бесстрастный как камень. Ищейка: светлые глаза сощурены, дыхание вырывается клубами пара из узкого носа. Пайк: его обожженное лицо, почти потерявшее способность к мимике, угрюмо сморщилось. Шестеро самых отчаянных людей на земле, и Вест.
Он сглотнул. Каждый должен выполнить свою долю работы.
Тридуба царапал палочкой на твердой земле, рисуя грубую схему.
— Ну вот, парни, смотрите. Они засели здесь, возле реки, их дюжина или больше. Вот как мы это сделаем. Молчун идет налево, Ищейка направо, как обычно.
— Ясно, вождь, — отозвался Ищейка.
Молчун кивнул.
— Мы с Тулом и Пайком зайдем с этой стороны и будем драться врукопашную. Хорошо бы захватить их врасплох. Только не пристрелите никого из нас, ладно?
Ищейка ухмыльнулся.
— Если будете держаться подальше от стрел, с вами ничего не случится.
— Я постараюсь. Доу и Вест, вы переберетесь через реку и будете ждать вот здесь, у водопада. Потом зайдете к ним с тыла. — Палочка проскребла в земле глубокую канавку; Вест почувствовал, как горло перехватило от волнения. — Шум воды вас прикроет. Двинетесь, когда я кину камень в заводь под водопадом, слышите? Камень с обрыва. Это сигнал.
— Конечно, вождь, — буркнул Доу.
Вест внезапно осознал, что Тридуба пристально смотрит на него.
— Ты слышал, парень?
— Э-э, да, конечно, — пробормотал Вест, едва ворочая языком от холода и растущего страха. — Ты кинешь камень с обрыва, и мы двинемся… вождь.
— Вот и хорошо. И говорю всем: держите ушки на макушке. Рядом могут быть еще люди. Бетод разослал разведчиков по всей стране. Все поняли, что делать?
Каждый кивнул.
— Отлично. Тогда не вините меня, если вас убьют.
Тридуба встал, остальные тоже поднялись. Они занялись последними приготовлениями — проверяли, легко ли скользят клинки в ножнах, подтягивали тетиву, застегивали пряжки. Весту было почти нечего проверять: тяжелый краденый меч, заткнутый за вытертый пояс, — вот и все его оружие. В этой компании он чувствовал себя ужасно глупо. Сколько людей они убили? Вполне возможно, хватит на целый город, да еще на пару окрестных деревень. Даже Пайк выглядел так, словно был вполне готов убивать, не раздумывая. Вест вспомнил, что не имеет ни малейшего представления о том, за какие провинности этого человека отправили в штрафную колонию. Глядя на него сейчас, — Пайк задумчиво проводил большим пальцем по лезвию тяжелой секиры, и его глаза на мертвом, сожженном лице горели жестоким огнем, — нетрудно было вообразить причину.
Вест уставился на свои руки: они тряслись, и не только от холода. Он крепко стиснул ладони. Подняв голову, Вест увидел ухмыляющегося Ищейку.
— Иногда нужно бояться, чтобы стать отважным, — проговорил тот, повернулся и пошел в лес следом за Тридубой и остальными.
Грубый голос Черного Доу хлестнул Веста сзади:
— Ты со мной, боец. Постарайся не отставать.
Северянин сплюнул на мерзлую землю, повернулся и двинулся к реке.
Вест бросил последний взгляд назад. Катиль кивнула ему, и он кивнул в ответ, повернулся и пошел за Доу, молча петляя между деревьями, весь покрытый осыпающейся сверкающей изморозью. Шум водопада нарастал, превращался из шороха в грохот.
План Тридубы уже казался ему слишком лаконичным — не хватало подробностей.
— После того как переберемся через реку и дождемся сигнала, что мы будем делать?
— Убивать, — бросил Доу через плечо.
Этот вполне бессмысленный ответ вызвал у Веста внезапный приступ паники.
— А мне идти слева или справа?
— Где нравится, только не мешайся у меня под ногами.
— А ты куда пойдешь?
— Где будут убивать, туда и пойду.
Вест пожалел, что вообще заговорил. Осторожно ступая, он вышел на берег. Водопад виднелся немного выше по течению: стена темного камня и поток белой бурлящей воды между черными стволами деревьев, наполнявший воздух холодным туманом и грохотом.
Река здесь была не больше четырех шагов в ширину, но вода неслась мимо, стремительная и темная, вскипая пеной на мокрых камнях у берегов. Доу высоко поднял меч и секиру и уверенно пошел вброд — на середине вода дошла ему до пояса, — затем вылез на дальний берег, прижимаясь к скале. С него текло. Он оглянулся, увидел Веста далеко позади, нахмурился и сердито махнул рукой, призывая его идти следом.
Непослушными руками Вест вытащил меч и поднял его кверху, набрал в грудь воздуха, задержал дыхание и ступил в реку. Вода мигом затопила сапог, охватив голень. Ощущение было такое, словно ногу внезапно сковало льдом. Вест сделал шаг вперед, и вторая нога погрузилась до бедра. Его глаза вылезали из орбит, дыхание стало тяжелым и прерывистым, но о том, чтобы повернуть, не могло быть и речи. Он сделал еще шаг. Сапог заскользил по обросшим водорослями камням на речном ложе, и Вест беспомощно погрузился в поток до подмышек. Он бы закричал, если бы ледяная вода не вытеснила весь воздух из его легких. Потом он шумно двинулся вперед, наполовину шагом, наполовину вплавь, панически стиснув зубы, и наконец выбрался на дальний берег, со свистом втягивая в себя воздух мелкими, отчаянными вдохами. Шатаясь, Вест привалился к скале возле Доу. Окоченевшую кожу покалывало.
Северянин насмешливо ухмыльнулся.
— Похоже, ты продрог, парень?
— Все в п-п-порядке, — пробубнил Вест, стуча зубами. Так холодно ему не было никогда в жизни. — Я сделаю, что пы… пы… п-положено.
— Что, что ты там сделаешь? Я не позволю тебе драться в таком состоянии, ты убьешь нас обоих.
— Н-не б-беспокойся обо…
Раскрытая ладонь Доу с силой шлепнула его по лицу. Потрясение от удара было едва ли не хуже, чем сама боль. Вест вытаращил глаза и выронил меч в грязь, его рука инстинктивно дернулась вверх, к горящей щеке.
— Что…
— Вот! — прошипел северянин. — Все для тебя!
Вест как раз открывал рот, когда другая рука Доу хлопнула его по зубам, так что он, шатнувшись, отлетел к скале. Кровь с разбитой губы капнула на влажную землю, в голове зазвенело.
— И это тоже. Все твое!
— Ах ты, сукин…
Остальное потонуло в бессмысленном реве; его пальцы сомкнулись вокруг шеи Доу, сдавливая, скребя ногтями. Вест рычал как дикий зверь, скалил зубы, не думая о том, что делает. Прилив крови затопил его, а вместе с ним хлынули наружу все мучения, голод и отчаяние этого бесконечного ледяного перехода.
Однако как бы ни был разъярен Вест, Черный Доу был вдвое сильнее.
— На! — проревел он, отдирая от себя руки Веста и вдавливая его спиной в скалу. — Ну как, согрелся?
Что-то мелькнуло вверху и шлепнулось в воду рядом с ними. Доу напоследок еще раз пихнул напарника, отпрыгнул в сторону и с ревом понесся вверх по склону. Вест выхватил из грязи тяжелый меч, поднял его над головой и полез следом; кровь стучала у него в висках, из глотки рвались нечленораздельные вопли.
Глинистая почва выскальзывала из-под ног. Он проломился сквозь кустарник и полусгнившие деревца на открытое пространство. Перед ним предстал Доу, уже занесший секиру над головой остолбеневшего северянина. Брызнула темная кровь: черные капли на фоне переплетенных ветвей и белого неба. Деревья, камни, косматые люди подпрыгивали и раскачивались, его собственное дыхание ревело в ушах, как ураган. Кто-то навис над ним; Вест махнул мечом и почувствовал, что попал. Кровь брызнула ему в лицо, он пошатнулся, сплюнул, сморгнул, упал на бок и снова вскочил на ноги. Его голова наполнилась криками и воплями, лязгом металла и треском костей.
Взмах. Хруст. Рык.
Кто-то брел мимо, шатаясь, со стрелой в груди, и меч Веста раскроил ему череп до самой челюсти. Мертвец дернулся, и клинок вывернулся из руки. Вест поскользнулся в грязи, почти упал, ударил падающее тело кулаком. Что-то врезалось в него и отбросило его спиной в дерево, так что весь воздух вышел из легких в задыхающемся хрипе. Кто-то крепко навалился Весту на грудь, захватив руки, и старался раздавить, выбить из него дух.
Вест нагнул голову и впился зубами в губу нападающего. Тот заорал и замолотил кулаками, но Вест почти не чувствовал ударов. Он выплюнул откушенный ошметок плоти и боднул врага в лицо. Тот взвизгнул и задергался, из разорванного рта струилась кровь. Вест с рычанием, как бешеная собака, вцепился зубами ему в нос.
Рви. Рви. Рви.
Его рот был полон крови, в ушах звенело от воплей, но важно было лишь одно: сжимать челюсти, все крепче и крепче сжимать челюсти. Он резко повернул голову вбок, и его противник отшатнулся, схватившись руками за лицо. Откуда-то прилетела стрела, с глухим звуком ткнулась северянину под ребра, и тот упал на колени. Вест набросился на него сверху, ухватил обеими руками за спутанные волосы и стал бить лицом об землю, удар за ударом.
— Все уже.
Вест отдернул руки — скрюченные пальцы, все в крови и клочьях выдранных волос. Он с трудом поднялся, задыхаясь, выпучив глаза.
Все было тихо. Мир перестал кружиться. Снег тихо падал на поляну, оседал на влажной земле, на разбросанном оружии, на распластанных телах и на тех, кто оставался на ногах. Тул стоял неподалеку, глядя на Веста во все глаза. Тридуба был сзади, с мечом в руке. Изуродованное лицо Пайка — в его живой розовой части — исказилось гримасой, он сжимал окровавленной ладонью вторую руку. И все они смотрели на Веста. Доу поднял руку, указывая на него. Потом запрокинул голову и разразился хохотом.
— Ты откусил его! Ты откусил его гребаный нос! Я знал, что ты безумный ублюдок!
Вест уставился на них. Оглушительный шум в голове понемногу стихал.
— Что?
Он был обрызган кровью с ног до головы. Вытер рукавом рот: соленый вкус. Он взглянул на ближайший труп, лежавший на земле лицом вниз. Из-под головы мертвеца вытекала струйка крови, ручейком сбегала с бугра и скапливалась у сапога Веста. Кажется, он припоминал… что-то. Внезапный спазм в животе перегнул его пополам, и он сплюнул на землю розовым. Пустой желудок выворачивало.
— Свирепый! — провозгласил Доу. — Свирепый — это ты!
Молчун, вышедший из кустов с луком за плечом, присел на корточки возле одного из трупов и принялся стаскивать с него окровавленный мех.
— Хорошая куртка, — буркнул он себе под нос.
Вест смотрел, как они обшаривают лагерь, чувствовал тошноту и полное опустошение. Он слышал смех Доу.
— Свирепый! — хрипло гоготал он. — Вот как я тебя назову!
— У них есть стрелы. — Ищейка вытащил что-то из валявшегося на земле мешка и ухмыльнулся. — И сыр. Малость заплесневел, правда. — Он поскреб желтый клинышек грязными пальцами, откусил и расплылся в улыбке. — Но есть можно.
— Тут полно добра, — кивнул Тридуба. Он тоже улыбался. — И мы все целы. Хорошая работа, парни. — Он хлопнул Тула по спине. — Надо побыстрее уходить к северу, пока этих ребят не хватились. Давайте-ка живо заберем все, что нам нужно, и сходим за теми двумя.
Только теперь Вест очнулся.
— Те двое!..
— Ладно, — сказал Тридуба, — можешь сходить за ними вместе с Доу… Свирепый.
Он отвернулся, пряча улыбку.
Вест ринулся сквозь деревья в обратную сторону, шатаясь и спотыкаясь на бегу. Кровь снова стучала в его висках. «Защищайте принца», — бормотал он. Он перешел через реку, почти не заметив холода, взобрался на тот берег и полез на холм, к утесу, где они оставили принца и Катиль.
Послушался женский вопль, быстро оборвавшийся, потом разъяренный мужской голос. Ужас охватил Веста. Люди Бетода нашли их! Уже слишком поздно! Вест карабкался по склону, оскальзываясь на влажной глине. Он должен защитить принца. Ледяной воздух резал ему горло, но он заставлял себя двигаться вперед, хватаясь за стволы деревьев, загребая пальцами сучья и хвою, усеявшие мерзлую землю.
Вест вырвался на поляну возле обрыва. Он тяжело дышал и крепко сжимал в кулаке окровавленный меч.
На земле боролись двое. Катиль лежала на спине и извивалась всем телом, лягаясь и отпихивая руками навалившегося сверху мужчину. Тот уже успел стащить с нее штаны до колен и теперь возился с собственным поясом, другой рукой зажимая женщине рот. Вест шагнул вперед, высоко подняв меч, и мужчина резко повернул голову. Вест заморгал. Насильником был не кто иной, как принц Ладислав собственной персоной.
При виде Веста принц неловко поднялся и отступил на шаг назад. На его лице застыло выражение легкого смущения, почти ухмылка — как у школьника, пойманного на краже пирожка в кухне.
— Простите, — сказал принц, — я думал, вы задержитесь подольше.
Вест воззрился на него, не вполне понимая, что здесь происходит.
— Подольше?
— Сволочь, подонок, ублюдок! — завопила Катиль, отползая назад и натягивая штаны. — Чтоб ты сдох! Я убью тебя!
Ладислав дотронулся до своей губы.
— Она укусила меня! Взгляните!
Он протянул вперед окровавленные кончики пальцев, словно они были доказательством возмутительного преступления, совершенного против его персоны. Вест шагнул вперед. Принца, должно быть, испугало выражение его лица, и Ладислав отступил на шаг, прикрываясь одной рукой; другой он придерживал спадающие штаны.
— Но погодите же, Вест, я сейчас…
Не было никакого прилива ярости. Ни временного ослепления, ни инстинктивных движений, ни малейшего следа головной боли. Не было даже гнева. Никогда в своей жизни Вест не чувствовал себя таким спокойным, трезвым и уверенным в том, что делает. Он сделал это совершенно сознательно.
Он выбросил вперед правую руку, и его открытая ладонь ткнулась Ладиславу в грудь. Кронпринц тихо ахнул, покачнулся и сделал шаг назад. Его левая нога скользнула по грязи. Он опустил правую ногу, но земли позади не было. Его брови взлетели вверх, рот и глаза раскрылись в немом потрясении. Наследник трона Союза падал вниз, тщетно хватая руками воздух, медленно переворачиваясь в полете… а потом исчез.
Послышался короткий хриплый вскрик, тяжелый удар, за ним другой, потом долгий грохот валунов.
И тишина.
Вест замер на месте, прищурившись в пустоту. Потом повернулся и поглядел на Катиль. Она застыла в нескольких шагах от него, широко раскрыв изумленные глаза.
— Вы… вы…
— Да.
Его голос звучал не так, как обычно. Он подобрался к самому краю утеса и посмотрел вниз. Труп Ладислава лежал ничком далеко внизу, на камнях: изорванный плащ Веста раскинулся сверху, штаны съехали к лодыжкам, одно колено неестественно вывернуто, вокруг разбитой головы по камням расползается пятно темной крови. Мертвее мертвого.
Вест нервно сглотнул. Он сделал это. Он убил наследника престола. Хладнокровно лишил его жизни. Преступник. Изменник. Чудовище.
Он был готов расхохотаться. Солнечный Агрионт, где преданность и уважение подданных безусловны, где простолюдины делают то, что им велят господа, где убивать других людей попросту не принято, — все это осталось очень-очень далеко отсюда. Может быть, он действительно чудовище, однако здесь, в насквозь промерзших дебрях Инглии, другие правила. Чудовища здесь в большинстве.
Чья-то тяжелая рука хлопнула его по плечу. Оторвав взгляд от обрыва, он увидел рядом с собой безухую голову Доу, который тоже глядел вниз. Северянин тихо присвистнул, сложив губы трубочкой.
— Ну что ж, с этим покончено… А знаешь что, Свирепый? — Он ухмыльнулся, глядя сбоку на Веста. — Ты мне уже нравишься.
«Занду дан Глокте, наставнику Дагоски, лично, секретно.
Совершенно очевидно, что, несмотря на Ваши усилия, Дагоска скоро будет потеряна для Союза. Поэтому приказываю Вам немедленно покинуть город и явиться ко мне. Даже если причалы захвачены неприятелем, не составит труда незаметно ускользнуть ночью на маленькой лодке. Корабль будет ждать Вас у берега.
Вы передадите командование генералу Виссбруку как единственному оставшемуся в живых представителю Союза в правящем совете города. Едва ли необходимо говорить, что распоряжение закрытого совета в отношении защитников Дагоски не изменилось: сражаться до последнего человека!
Генерал Виссбрук медленно опустил письмо, крепко сжав зубы.
— Что же, наставник, как это следует понимать — вы нас покидаете? — Его голос слегка дрожат.
«Паника? Страх? Гнев? Что бы это ни было, нельзя его осудить».
Комната выглядела почти так же, как в первый день, когда Глокта прибыл в город. Великолепная мозаика, искусная резьба, полированный стол сияет в свете раннего утреннего солнца, льющемся сквозь высокие окна.
«Зато сам правящий совет прискорбно поредел».
Виссбрук со своими щеками, выпирающими над жестким воротничком вышитого мундира, да хаддиш Кадия, устало обмякший на стуле, — вот и все. Никомо Коска стоял поодаль, привалившись к стене возле окна, и чистил ногти.
Глокта набрал в грудь воздуха.
— Архилектор желает, чтобы я… объяснился.
Виссбрук визгливо хохотнул.
— Не знаю почему, но вспоминаются крысы, бегущие из горящего дома.
«Подходящая метафора. Если добавить, что крысы бегут из огня прямо в мясорубку».
— Полноте, генерал. — Коска прислонил голову к стене, на его губах играла легкая улыбка. — Наставник мог и не сообщать нам об этом. Он мог выбраться из города тайком, ночью, и концы в воду. Я сам поступил бы именно так.
— Позвольте мне не принимать во внимание то, как поступили бы вы, — презрительно отрезал Виссбрук. — Положение у нас критическое. Городская стена потеряна, а с ней и все надежды продержаться долго. Трущобы наводнены гуркскими солдатами. Каждую ночь мы совершаем вылазки из ворот Верхнего города. Мы сжигаем какой-нибудь таран, убиваем пару спящих часовых. Однако на следующий день они подтаскивают новое снаряжение. Возможно, вскоре им удастся расчистить пространство между лачугами, чтобы собрать большие катапульты. После этого, как нетрудно понять, Верхний город очень скоро окажется под огнем зажигательных снарядов! — Генерал махнул рукой в сторону окна. — Оттуда они долетят даже до Цитадели! В этой комнате может появиться новое украшение в виде булыжника величиной с дровяной сарай!
— Я прекрасно осознаю наше положение! — резко сказал Глокта. — «В последние несколько дней в воздухе так пахнет паникой, что это чуют даже мертвецы». — Однако приказ архилектора абсолютно ясен: сражаться до последнего человека. Никакой капитуляции.
Плечи Виссбрука поникли.
— Все равно капитуляция не поможет.
Он встал, механически одернул мундир, затем медленно задвинул свой стул под стол. Глокта почти жалел его в эту минуту.
«Возможно, он заслуживает жалости, но весь запас ее я растратил на Карлоту дан Эйдер. Хотя она-то как раз вряд ли этого заслуживала».
— Позвольте дать вам маленький совет. С точки зрения человека, видевшего гуркскую темницу изнутри. Если город падет, настоятельно рекомендую вам покончить с собой, но не позволить взять себя в плен.
Глаза генерала Виссбрука на мгновение широко раскрылись, затем он опустил взгляд на великолепный мозаичный пол и сглотнул. Когда он вновь поднял лицо, Глокта с удивлением увидел на его губах горькую усмешку.
— Это не совсем то, на что я рассчитывал, когда пошел в армию.
Глокта тоже криво ухмыльнулся и постучал тростью по изувеченной ноге.
— Я могу сказать то же самое. Как писал Столикус? «Сержант-вербовщик продает мечты, но поставляет кошмары».
— Цитата весьма уместна.
— Если это хоть как-то вас утешит, я сомневаюсь, что меня ждет лучшая участь.
— Утешение небольшое.
Виссбрук щелкнул до блеска вычищенными каблуками и встал навытяжку, как струна. На несколько мгновений он замер, затем без единого слова развернулся к двери и удалился. Его гулкие шаги постепенно стихли в коридоре снаружи.
Глокта взглянул на Кадию.
— Невзирая на то, что я сказал генералу, я советую вам сдать город при первой удобной возможности.
Усталый взгляд Кадии скользнул вверх.
— После всего этого? Теперь?
«В особенности теперь».
— Может быть, император все же проявит милосердие. Так или иначе, я не вижу для вас выгоды в том, чтобы сражаться дальше. Пока еще осталось кое-что, о чем можно поторговаться. Как знать, вдруг вы сумеете о чем-то договориться.
— Такое утешение вы мне предлагаете? Милость императора?
— Больше у меня ничего нет. Как вы мне говорили насчет человека, заблудившегося в пустыне?
Кадия кивнул.
— Чем бы это ни кончилось, я хочу поблагодарить вас.
«Благодарить меня, глупец?»
— За что? За то, что я разрушил ваш город и оставил вас на милость императора?
— За то, что вы проявили к нам уважение.
Глокта фыркнул.
— Уважение? А мне казалось, я просто говорил вам то, что вы хотели услышать, поскольку хотел получить то, что мне нужно!
— Может быть, и так. Но благодарность не стоит ничего. Да пребудет с вами Бог!
— Бог не пойдет за мной туда, куда я отправляюсь, — пробормотал Глокта, глядя вслед Кадии, который медленно, волоча ноги, выходил из комнаты.
Коска широко улыбнулся ему, задрав свой длинный нос.
— Значит, обратно в Адую, наставник?
— Совершенно верно, обратно в Адую.
«Обратно в Допросный дом. Обратно к архилектору Сульту».
Едва ли это была радостная мысль.
— Может быть, мы еще увидимся там.
— Вы так думаете?
«Более вероятно, что тебя растерзают на куски вместе с остальными, когда падет город. И ты упустишь возможность посмотреть, как меня повесят».
— Если я чему-то и научился в жизни, так это тому, что всегда остается шанс на лучшее. — Коска ухмыльнулся, оттолкнулся от стены и зашагал к двери, небрежно положив руку на эфес своей сабли. — Ненавижу терять хорошего работодателя.
— Мне тоже будет очень жаль, если вы меня потеряете. Однако приготовьте себя к возможному разочарованию. Жизнь ими полнится.
«И то, чем она кончается, зачастую бывает величайшим из разочарований».
— Ну что ж, если одному из нас суждено разочароваться… — Коска поклонился в дверном проеме, театрально взмахнув рукой; облезлая позолота на его некогда великолепной кирасе блеснула в луче утреннего солнца. — Знакомство с вами было для меня большой честью.
Глокта сел на постели, ощупывая языком беззубые десны и потирая пульсирующую ногу. Он оглядел свои апартаменты.
«Точнее, апартаменты Давуста. Вот здесь однажды среди ночи меня напугал старый колдун. Здесь я смотрел в окно на пылающий город. Здесь я был чуть не съеден четырнадцатилетней девочкой. Ах, счастливые воспоминания…»
Глокта сморщился от боли, вылез из кровати и проковылял к единственному сундуку, который он взял с собой в Адую.
«И здесь же я дал расписку на миллион марок, предоставленных мне банкирским домом „Валинт и Балк“. — Он вынул из внутреннего кармана плаща плоский кожаный футляр, который дал ему Мофис. — Полмиллиона марок в ограненных камнях, почти не тронутые».
Глокта снова ощутил неудержимую тягу открыть футляр, погрузить пальцы в груду камней, почувствовать в своей руке эту прохладную, твердую, постукивающую квинтэссенцию богатства. Он с трудом поборол искушение, с еще большим трудом нагнулся, одной рукой отодвинул в сторону часть сложенной одежды, а другой рукой спрятал под нее футляр.
«Черное, черное, все черное. Ей-богу, мне стоило бы как-то разнообразить свой гардероб…»
— Уходите, не попрощавшись?
Глокта резко выпрямился, и его чуть не вырвало от острого спазма, пронзившего спину. Он протянул руку и захлопнул крышку сундука как раз вовремя, чтобы растянуться сверху, когда его нога подвернулась. Витари стояла в дверях, мрачно глядя на него.
— Черт возьми! — прошипел он, брызжа слюной через дыры в зубах при каждом судорожном выдохе. Его левая нога онемела, как деревяшка, а правую крутила мучительная боль.
Мягко ступая, Витари прошла в комнату, посматривая прищуренными глазами вправо и влево.
«Проверяет, нет ли тут кого-нибудь еще. Значит, частный разговор. — Его сердце забилось чаще, когда она медленно закрыла дверь, и не только из-за судорог в ноге. Ключ щелкнул в замке. — Только мы вдвоем, я и она. Ужасно волнующе!»
Она тихо прошла по ковру, ее длинная черная тень вытянулась по направлению к нему.
— Мне казалось, мы заключили сделку, — прошептала она из-под маски.
— Мне тоже, — резко отозвался Глокта, отчаянно пытаясь принять более достойную позу. — Но после этого я получил маленькую записку от Сульта. Он хочет, чтобы я вернулся, и я думаю, мы оба догадываемся почему.
— Не из-за того, что я ему написала.
— Это вы так говорите.
Ее глаза сузились еще больше, босые ноги подступили ближе.
— Мы заключили сделку. Я свою часть выполнила.
— Рад за вас! Можете утешаться этой мыслью, когда я буду плавать лицом вниз в порту Адуи, а вы будете сидеть здесь и ждать, пока гурки разрушат… О-ох!
Она набросилась сверху, своим весом впечатав его изуродованную спину в крышку сундука. Он задохнулся, прерывисто захрипел. Ярко блеснул металл, загремела цепь, и ее пальцы скользнули вокруг его горла.
— Ах ты, увечный червяк! Надо бы прямо сейчас перерезать твою вонючую глотку!
Ее колено больно уткнулось в живот Глокты, холодный металл слегка щекотал кожу на шее, взгляд был острым и твердым, как камни в сундуке под его спиной.
«Может быть, жить мне осталось несколько секунд. Запросто. — Ему вспомнилось, как Витари душила Эйдер. — Так беззаботно, словно давила муравья. А сейчас я, несчастный калека, беспомощнее муравья».
Возможно, следовало бы в ужасе умолять о чем-нибудь, однако в голову пришло только одно: «Когда в последний раз на мне лежала женщина?»
Глокта фыркнул от смеха.
— Ты что, совсем меня не знаешь? — простонал он, то ли хохоча, то ли всхлипывая: глаза слезились от омерзительной смеси боли и веселья. — Наставник Глокта, приятно познакомиться! Я и куска дерьма не дам за все, что ты можешь сделать, и тебе это известно. Угрожать вздумала? Понадобится что-нибудь похлеще, рыжая шлюха!
Витари вытаращила глаза от ярости. Она опустила плечи, отодвинула назад локти, готовая наброситься на него со всей своей силой.
«Этой силы хватит, не сомневаюсь, чтобы разрезать мне глотку до самого позвоночника, уже искалеченного».
Глокта почувствовал, как его губы растягиваются в болезненной усмешке.
«Ну же!»
Под маской слышалось тяжелое дыхание Витари.
«Давай».
Он чувствовал, как лезвие прижимается к шее — холодное и такое острое, что он его почти не ощущал.
«Я готов».
Затем она издала долгое шипение, высоко подняла клинок и с силой вогнала его в дерево рядом с головой Глокты. Потом поднялась и отвернулась от него. Глокта закрыл глаза и несколько мгновений просто дышал.
«Я еще жив. — Это было странное ощущение. — Облегчение или разочарование? Трудно понять разницу».
— Пожалуйста…
Это было сказано очень тихо, и он решил, что ему показалось. Витари стояла к нему спиной, наклонив голову, сжав кулаки и дрожа с головы до ног.
— Что?
— Пожалуйста.
«Она действительно сказала это. И ей трудно это говорить, сразу видно».
— Пожалуйста, вот как? Ты думаешь, просьбы сейчас уместны? А какого черта я должен тебя спасать? Ты явилась сюда, чтобы шпионить для Сульта. С тех самых пор, как ты здесь оказалась, ты только путалась у меня под ногами! Я не знаю человека, который бы заслуживал доверия меньше, чем ты, — хотя я вообще никому не доверяю!
Она снова повернулась к нему, завела руки за голову, распустила завязки своей маски и стянула ее. Под маской пролегала резкая линия загара: вокруг глаз, на лбу и на шее кожа была смуглой, вокруг рта — белой, с розовой отметиной через переносицу. Ее лицо оказалось гораздо мягче, значительно моложе и гораздо проще, чем можно было ожидать. Оно никого бы не напугало. Витари выглядела испуганной и отчаявшейся. Глокта почувствовал внезапную, смехотворную неловкость, словно он вломился в чью-то комнату и застал хозяина голым. Он чуть не отвел взгляд, когда она опустилась перед ним на колени.
— Пожалуйста.
Ее глаза были влажными и затуманенными, губы дрожали, словно она была готова расплакаться.
«Проблеск тайной надежды под порочной скорлупой? Или всего-навсего хорошая игра?»
Глокта почувствовал, как у него затрепетало веко.
— Это не для меня, — почти шептала она. — Пожалуйста. Умоляю вас.
Он задумчиво потер шею ладонью. Когда он отнял руку, на пальце оказалась кровь — едва заметное бурое пятнышко.
«Укол. Царапина. Но еще на волос ближе, и я залил бы кровью этот восхитительный ковер. Всего лишь на волос. Жизнь зависит от таких случайностей. Почему я должен спасать ее?»
Но он знал почему.
«Потому что мне нечасто доводится кого-то спасать».
Медленно, болезненно Глокта развернулся на сундуке к ней спиной и сел, растирая высохшую левую ногу. Он глубоко вздохнул.
— Ну хорошо, — резко проговорил он.
— Вы не пожалеете!
— Я уже жалею. Проклятье, ничего не могу поделать с плачущими женщинами! И свой багаж, черт вас дери, вы понесете сами!
Он обернулся, поднимая палец, но Витари уже надела маску. Ее глаза снова стали сухими, узкими и яростными.
«Можно подумать, будто она не пролила ни слезинки за сотню лет».
— Не беспокойтесь. — Витари дернула цепь, обвязанную вокруг запястья, и крестообразный клинок взметнулся над крышкой сундука, прыгнув в ее ладонь. — Я путешествую налегке.
Глокта смотрел на отражение огней в спокойной глади залива. Колеблющиеся осколки; красные, желтые, белые искорки в черной воде. Иней налегал на весла — плавно, равномерно; его бледное лицо, освещенное неверным светом городских пожаров, было бесстрастным. Секутор сидел позади него, сгорбившись, и смотрел в морскую даль. Витари была дальше всех, на носу, ее голова едва вырисовывалась ершистым контуром. Лопасти погружались в море и выходили из воды плашмя, почти беззвучно. Казалось, не лодка движется, а темный силуэт полуострова медленно ускользает от них в темноту.
«Что же я сделал? Отдал город, полный людей, на смерть или рабство — ради чего? Ради чести короля? Этого пускающего слюни недоумка, который свои кишки не может толком контролировать, не говоря уж о стране? Ради собственной гордости? Чушь! Я потерял ее давным-давно, вместе со своими зубами. Ради одобрения Сульта? Но наградой мне, скорей всего, будет пеньковый воротник и шаг в пустоту».
Он с трудом различал на темном фоне ночного неба черный контур скалы и палец Цитадели над ее вершиной. Едва видел стройные очертания шпилей Великого храма. Все скользило назад, в прошлое.
«Что я мог сделать по-другому? Я мог связать свою судьбу с Эйдер и ее соратниками. Отдать город гуркам без борьбы. Изменило бы это хоть что-нибудь? — Глокта угрюмо провел языком по беззубым деснам. — Император все равно начал бы чистки. Сульт все равно послал бы за мной, как и сейчас. Почти никакой разницы, не о чем говорить. Как там говорила Шикель? Воистину немногим дано выбирать…»
Подул зябкий ветерок, и Глокта плотнее завернулся в плащ, сложил руки на груди и стал двигать онемевшей ступней в сапоге, пытаясь разогнать кровь. Город уже превратился в россыпь булавочных огоньков далеко за кормой.
«Эйдер права: все лишь для того, чтобы архилектор и ему подобные могли показать на карту и сказать, что вот эта точка принадлежит нам. — Его губы дернулись, расползаясь в усмешке. — И после всех наших усилий, жертв, планов, заговоров и убийств мы даже не сумели удержать город! Все эти страдания — ради чего?»
Ответа, конечно же, не было. Только тихие волны плескались о борт лодки, поскрипывали уключины да умиротворяюще шлепали в воде весла. Глокте хотелось чувствовать отвращение к себе. Вину за то, что он сделал. Жалость ко всем, кого он оставлял позади, отдавал на милость гурков.
«Как это бывает у других. Как это бывало у меня самого много лет назад».
Однако он не чувствовал ничего, кроме сокрушительной усталости и бесконечной, изматывающей боли в ноге, в спине и в шее. Он поморщился, устраиваясь на деревянном сиденье в наименее болезненной позе.
«В конце концов, стоит ли наказывать себя?»
Наказание само не заставит себя ждать.
По крайней мере, теперь он мог ехать верхом. Лубки сняли этим утром, и раненая нога Джезаля больно ударялась о конский бок при каждом движении лошади. Его пальцы, сжимавшие поводья, были онемевшими и неуклюжими, а рука без повязки ослабела и ныла. Зубы по-прежнему отзывались глухой болью при каждом ударе копыт по разбитой дороге. Но он больше не лежал в повозке, а это уже кое-что. В последнее время мелочи могли сделать его очень счастливым.
Остальные ехали молча, угрюмые как плакальщики на похоронах, и Джезаль не винил их. Само это место было безрадостным. Целая равнина грязи. Трещины в голой скале. Песок и камень, лишенные жизни. Небо — белая пустота, тяжелая как свинец; оно обещало дождь, но не давало его. Всадники сгрудились вокруг повозки, словно искали у нее тепла, — единственные теплые комочки на сотни миль холодной пустыни, единственные движущиеся точки в этом застывшем безвременном пространстве, единственные живые существа среди мертвой страны.
Дорога была широкой, но камни покрытия растрескались и выпирали. Кое-где были разрушены целые куски дорожного полотна, в других местах его целиком заливали потоки грязи. На обочинах из голой земли торчали сухие пни. Байяз, должно быть, заметил, что Джезаль смотрит на них.
— Раньше вдоль этой дороги на протяжении двадцати миль от городских ворот шла аллея величественных дубов. Летом листья трепетали и колыхались на ветру, их было видно через всю равнину. Иувин собственными руками посадил эти деревья в Старые времена, когда империя была еще молода. Задолго до моего рождения.
Изуродованные пни были серыми и высохшими, на их расщепленных краях до сих пор виднелись следы пилы.
— Они выглядят так, словно их спилили несколько месяцев назад.
— Много лет, мой мальчик! Когда Гластрод захватил город, он приказал спилить деревья, чтобы топить свои горны.
— Тогда почему же они не сгнили?
— Гниение — это форма жизни. А здесь жизни нет.
Джезаль сгорбился, глядя на обрубки мертвых деревьев, медленно проплывающие мимо, как ряды надгробий.
— Мне здесь не нравится, — пробормотал он сквозь зубы.
— Ты думаешь, мне нравится? — угрюмо нахмурился Байяз. — Ты думаешь, хоть кому-нибудь из нас нравится? Людям иногда приходится делать то, что им не нравится, если они хотят, чтобы их запомнили. Слава и почет достигаются борьбой, а не покоем. Богатство и власть завоевываются в сражениях, а не в мирной жизни. Разве тебя это больше не волнует?
— Волнует, — промямлил Джезаль, — наверное…
Однако он был совсем не уверен в этом. Он взглянул вокруг, на море мертвой земли: никакого почета, тем более богатства, и совершенно непонятно, откуда здесь может взяться слава. Единственные пять человек на сотню миль и без того хорошо его знали. Кроме того, Джезаль начинал задумываться, так ли уж ужасна долгая жизнь в бедности и безвестности.
Возможно, когда он вернется домой, он попросит Арди выйти за него замуж. Какое-то время он развлекал себя, воображая, как она улыбнется, услышав это предложение. Без сомнения, она заставит его помучиться в ожидании ответа. И без сомнения, скажет «да». В конце концов, что такого страшного может произойти? Отец придет в ярость? Придется жить на одно офицерское жалованье? Неверные друзья и идиоты-братцы будут хихикать за спиной, видя, как низко пал Джезаль? Он чуть не рассмеялся при мысли о том, что когда-то это все его волновало.
Жизнь, наполненная тяжелым трудом, вместе с любимой женщиной. Наемный домик в скромном районе города, дешевая мебель, но уютный очаг. Ни славы, ни власти, ни богатства, зато есть теплая постель, где его ждет Арди. Нет ничего ужасного в такой участи теперь, когда Джезаль посмотрел смерти в лицо, научился довольствоваться миской овсянки в день и быть благодарным за эту пищу, привык спать в одиночку под ветром и дождем.
Его улыбка расползлась еще шире, и ощущение того, как растягивается не до конца зажившая губа, показалось почти приятным. Такая жизнь не так уж плоха!
Величественные стены отвесно уходили вверх, покрытые струпьями осыпавшихся зубцов, волдырями разрушенных башен, шрамами черных трещин, склизкой пленкой сырости. Скала из темного камня изгибалась и уходила вдаль, в серую морось, насколько хватало взгляда. Обнаженная земля перед ним была запружена бурой водой и усеяна обрушившимися блоками размером с надгробия.
— Аулкус, — пробормотал Байяз, крепко сжимая челюсти. — Жемчужина среди городов.
— Не вижу, чтобы он блестел, — хмыкнула Ферро.
Логен тоже не видел. Глинистая дорога ныряла в разбитую арку, зияющую, полную теней, с давным-давно разрушенными воротами. Он смотрел на этот темный проем, и в нем зарождалось мерзкое чувство. Болезненное, тошнотворное. То же самое было, когда Логен увидел открытую дверь Дома Делателя. Словно он смотрел в глубь могилы — возможно, своей собственной. Сейчас он мог думать лишь об одном: как бы развернуться, уйти и никогда сюда не возвращаться. Его лошадь тихо заржала и отступила в сторону, выпуская пар из ноздрей в туманной пелене дождя. Сотни долгих опасных миль обратной дороги к морю внезапно показались легкими и приятными по сравнению с несколькими шагами до этого входа.
— Ты уверен? — вполголоса спросил он у Байяза.
— Уверен ли я? Нет, конечно же, нет! Я проделал весь этот утомительный путь по голой равнине просто из каприза! Я долгие годы планировал это путешествие и собирал наш маленький отряд по всему Земному кругу исключительно для своего собственного удовольствия! А сейчас мы развернемся и отправимся обратно в Халцис. Уверен ли я!..
Он тряхнул головой и направил лошадь к зияющей арке.
Логен пожал плечами.
— Я только спросил.
Арка разевала пасть все шире и наконец поглотила их целиком. Цоканье конских копыт гулко отдавалось в длинном туннеле, и этот звук в темноте раздавался со всех сторон. Тяжесть камня давила, не давала вздохнуть. Логен опустил голову, сдвинул брови и уставился на круг света в дальнем конце, который постепенно увеличивался. Глянув вбок, он поймал в сумраке взгляд Луфара — тот нервно облизывал губы, мокрые волосы налипли ему на лоб.
А потом они выехали на открытое пространство.
— Ох, боже мой, — выдохнул Длинноногий. — Боже мой, боже мой…
Колоссальные здания возвышались по обе стороны просторной площади. Из пелены дождя выступали призрачные очертания исполинских колонн, высоких крыш, громадных стен, как будто построенных для гигантов. Логен смотрел, разинув рот. Все были ошеломлены — горстка людей, сбившихся вместе посреди огромного пространства, как испуганные овцы на дне голой долины в ожидании прихода волков.
Дождь стучал по камню высоко над их головами, падающая вода разбивалась о скользкий булыжник, стекала струйками по полуразрушенным стенам, бурлила в трещинах мостовой. Стук копыт звучал приглушенно. Колеса повозки тихо поскрипывали и постанывали. Больше никаких звуков. Никакой суеты, гомона и гула людских толп. Ни щебета птиц, ни лая собак, ни звона монет в руках торговцев. Ничего живого. Лишь огромные черные здания мокнут под дождем да рваные тучи ползут по темному небу.
Отряд медленно проехал мимо развалин какого-то храма — беспорядочное нагромождение глыб и блоков, с которых капала вода. Несколько фрагментов громадных колонн лежали поперек разбитой мостовой; обломки кровли были широко разбросаны вокруг, они валялись там, где упали. Луфар поднял глаза, осматривая взмывающие ввысь руины; его мокрое лицо стало белым как мел, не считая розового пятна на подбородке.
— Черт возьми, — пробормотал он.
— О да, — отозвался Длинноногий вполголоса, — чрезвычайно впечатляющий вид.
— Дворцы умерших богачей, — сказал Байяз. — Храмы, где они молились суровым богам. Рынки, где они покупали и продавали товары, животных и людей. Где они покупали и продавали друг друга. Театры, бани и бордели, где они потакали своим страстям, пока не пришел Гластрод. — Маг указал на открывавшуюся по другую сторону площади долину из мокрого камня. — Это Калинова дорога. Самая знаменитая улица города и место, где селились самые знаменитые из горожан. Она проходит почти прямо через весь город, от северных ворот до южных. А теперь послушайте, — сказал он, поворачиваясь в скрипнувшем седле. — В трех милях к югу от города есть высокий холм с храмом на вершине. Камень Сатурлина, так его называли в Старые времена. Если нам придется разделиться, мы встретимся там.
— Почему это мы должны разделяться? — спросил Луфар, расширив глаза.
— Почва в городе… нестабильна. Иногда она колеблется. Здания здесь древние и не очень устойчивые. Я надеюсь, нам удастся пройти без происшествий, однако… было бы опрометчиво полагаться на надежды. Если случится что-то непредвиденное, двигайтесь на юг, к Камню Сатурлина. А до тех пор старайтесь держаться поближе друг к другу.
Об этом можно было и не говорить. Логен тронулся в путь вслед за остальными и глянул на Ферро: ее черные волосы слиплись и торчали перьями, смуглое лицо было покрыто каплями влаги. Она подозрительно разглядывала здания, возвышавшиеся справа и слева.
— Если что-нибудь случится, — шепотом обратился к ней Логен, — помоги мне выбраться, ладно?
Она посмотрела на него, затем кивнула.
— Если смогу, розовый.
— Вот и договорились.
Что может быть хуже города, полного людей? Только город, в котором людей нет вообще.
Ферро сжимала лук в одной руке, поводья своего коня — в другой и внимательно посматривала по сторонам. Она заглядывала в переулки, в зияющие проемы окон и дверей, пытаясь понять, что находится за полуразрушенными углами зданий и по ту сторону развалившихся стен. Она не знала, что именно высматривает.
Но что бы там ни было, она будет к этому готова.
Она видела, что все чувствуют то же самое. Желваки на обращенной к ней скуле Девятипалого ходили ходуном; он хмурился, глядя в глубину развалин, его рука не отпускала рукоять меча, шершавый холодный металл которого поблескивал капельками влаги.
Луфар вздрагивал при каждом звуке — хрустел ли камень под колесом повозки, булькала ли вода в луже, фыркала ли одна из лошадей. Он поминутно оглядывался, облизывая кончиком языка трещину на губе.
Ки сидел в повозке, нагнувшись вперед, его мокрые волосы болтались вдоль изможденных щек, бледные губы сжались в тонкую линию. Он натянул вожжи, и Ферро заметила, что его руки стиснуты так крепко, что жилы выступили на тыльных сторонах узких кистей. Длинноногий глазел по сторонам на бесконечные развалины, широко раскрыв глаза и рот. Ручейки воды время от времени стекали сквозь щетину на его шишковатом черепе. В кои-то веки ему было нечего сказать — единственное утешение в этом Богом забытом месте.
Байяз пытался выглядеть уверенным, но Ферро знала, что это не так. Она видела, как дрожит его рука, когда он поднимает ее, чтобы вытереть воду с густых бровей. Она видела, как шевелятся его губы, когда они останавливались на перекрестках, как он щурится сквозь дождь, пытаясь выбрать верный маршрут.
Беспокойство и сомнение читались в каждом его движении. Он знал не хуже Ферро: здесь опасно.
Клик-кланк.
Звук, приглушенный дождем, словно звон молота по далекой наковальне. Звон оружия, вынимаемого из ножен. Она привстала на стременах, напрягая слух.
— Ты слышал? — резко спросила она Девятипалого. Он помедлил, прищурив глаза в пустоту, прислушался.
Клик-кланк.
Логен кивнул.
— Я слышу. — Он вытащил свой меч.
— Что такое? — Луфар глядел вокруг дикими глазами, тоже хватаясь за оружие.
— Ничего там нет, — проворчал Байяз.
Она подняла руку, подавая знак, что надо остановиться, соскользнула с седла и прокралась к углу ближайшего здания, на ходу накладывая стрелу на тетиву. Она ощущала спиной неровную поверхность огромных каменных блоков. Кланк-клик. Она чувствовала, что Девятипалый идет следом, осторожной поступью; его присутствие было обнадеживающим.
Она скользнула за угол и припала на одно колено, всматриваясь вдаль через пустую площадь, усеянную лужами и вывороченными булыжниками. На противоположном углу стояла высокая башня, покосившаяся на одну сторону; под самым ее потемневшим куполом виднелись распахнутые широкие окна. Там, внутри, что-то двигалось. Медленно. Что-то темное раскачивалось взад и вперед. Она почти обрадовалась, отыскав цель для своей стрелы.
Приятное чувство — снова найти врага.
Затем она услышала стук копыт и увидела Байяза, выехавшего прямо на площадь.
— Тсс! — зашипела она на него, но он не стал слушать.
— Можешь убрать оружие, — бросил маг через плечо. — Это всего лишь старый колокол, который раскачивает ветер. Раньше в городе их было полно. Не представляете, какой поднимался трезвон, когда император рождался, или всходил на трон, или женился, или возвращался с победой из похода. — Байяз выпрямился, развел руки в стороны и возвысил голос. — Воздух дрожал от веселого звона, птицы поднимались в воздух со всех площадей, улиц и крыш, заполоняя все небо! — Он уже кричал во весь голос. — Люди толпились на улицах! Высовывались из окон! Осыпали своих любимых лепестками цветов! Радовались и кричали до хрипоты!
Он засмеялся и уронил руки; высоко над ним вновь звякнул на ветру разбитый колокол.
— Давным-давно. Поехали.
Ки натянул вожжи, и повозка покатила вслед за магом. Девятипалый взглянул на Ферро, пожал плечами и убрал меч в ножны. Она еще мгновение постояла, с подозрением глядя на четкий контур накренившейся башни и плывущие над ней темные облака.
Клик-кланк.
Она двинулась за остальными.
Статуи парами выплывали из-под завесы ливня. Лица застывших гигантов так истерлись за долгие годы, что все изваяния казались одинаково безликими. Вода стекала струйками по гладкому мрамору, капала с длинных бород, с кольчужных рубах, с угрожающих или благословляющих рук, давным-давно ампутированных по запястье, по локоть, по плечо. Отдельные части были отлиты из бронзы — огромные шлемы, мечи, скипетры, венки из листьев — и приобрели бледно-зеленый оттенок, оставив на блестящем камне грязные подтеки. Гигантские статуи появлялись из пелены неистового дождя и так же, пара за парой, исчезали позади, погружаясь в туман истории.
— Императоры, — проговорил Байяз. — За многие сотни лет.
Задрав голову, Джезаль смотрел на правителей древности, которые грозными рядами возвышались над разбитой дорогой. Его шея болела, дождь щекотал лицо. Скульптуры были вдвое выше тех, что стояли в Агрионте, однако одного воспоминания хватило, чтобы он ощутил внезапный прилив тоски по дому.
— Прямо как аллея Королей в Адуе.
— Ха! — хмыкнул Байяз. — А откуда, по-твоему, я взял эту идею?
Джезаль раздумывал над этим странным замечанием, когда вдруг заметил, что они приближались к последней паре статуй. Одно изваяние накренилось под опасным углом.
— Придержи повозку! — крикнул Байяз, поднимая мокрую ладонь и направляя своего коня вперед.
Впереди больше не было не только императоров — там не было и дороги. В земле зияла головокружительная пропасть, огромная расщелина в теле города. Прищурившись, Джезаль едва смог разглядеть противоположный край этой бездны — отвесную стену из растрескавшегося камня и осыпающейся глины. За стеной виднелись бледные призраки стен и колонн, очертания широкого проспекта, то появлявшиеся, то снова пропадавшие за струями дождя в пустом пространстве посередине.
Длинноногий откашлялся.
— Насколько я понимаю, дальше мы этим путем не пойдем.
Джезаль очень осторожно наклонился с седла и заглянул вниз.
Там, далеко внизу, несся поток темной воды, бурля и пенясь, набрасываясь на истерзанную землю под основанием города, и из этого подземного моря торчали вверх разбитые стены, разрушенные башни, расколотые остовы гигантских зданий. На верхушке одной покосившейся колонны все еще стояла статуя какого-то давно умершего героя. Должно быть, его рука некогда была поднята вверх в победном жесте, но теперь это был жест отчаяния, словно он умолял вытащить его из этого водяного ада.
Джезаль отодвинулся назад, внезапно ощутив головокружение.
— Дальше мы этим путем не пойдем, — еле выговорил он охрипшим голосом.
Байяз мрачно насупился, глядя вниз на бурлящие струи.
— Тогда мы должны найти другой, и побыстрее. В городе полно таких трещин. Нам надо преодолеть еще несколько миль, даже если идти по прямой, а потом перебираться через мост.
Длинноногий нахмурился.
— Если он цел.
— Он цел! Канедиас строил на века.
Первый из магов поднял голову, всматриваясь в дождь. Небо уже наливалось чернотой, набухало у них над головами темной массой.
— Нельзя задерживаться. Мы и так не успеем выбраться из города до темноты.
Джезаль в ужасе посмотрел на мага.
— Мы здесь заночуем?
— Да, — отрезал Байяз, поворачивая лошадь назад.
Развалины плотнее сомкнулись вокруг них, когда они оставили Калинову дорогу и углубились в город. Джезаль глядел на тени зданий, угрожающе нависавших над ним в сумраке. Хуже, чем день в этом городе, может быть только одно — ночь в этом городе. Он предпочел бы переночевать в аду. Впрочем, так ли уж велика разница?
Река стремительно текла по рукотворному каньону, меж высоких берегов из гладкого камня. Могучий Аос, закованный в этом узком пространстве, бурлил и с бесконечной бессмысленной яростью вгрызался в полированные стены, сердито выплевывая вверх пену. Ферро не могла поверить, что какое-то сооружение может выстоять над таким потоком, однако Байяз не ошибся.
Мост Делателя был еще цел.
— Ни в одном из моих путешествий, ни в одном городе, ни в одной стране под нашим щедрым солнцем не видел я подобного чуда! — Длинноногий покачал бритой головой. — Как можно сделать мост из металла?
Тем не менее это был металл. Темный, гладкий, тусклый, поблескивавший каплями воды. Мост взмывал на головокружительной высоте одной стройной аркой, невероятно хрупкая паутина тонких брусьев, перечеркивающих крест-накрест пустое пространство внизу, и широкая дорога из прорезных металлических плит, простирающаяся абсолютно ровно, словно приглашая ступить на нее. Каждое ребро было острым, каждый изгиб — совершенным, каждая поверхность — гладкой и чистой. Мост стоял, девственно-нетронутый посреди окружающего медленного распада.
— Словно его построили только вчера, — пробормотал Ки.
— Тем не менее это самое древнее сооружение в городе. — Байяз кивнул в сторону оставшихся позади развалин. — Все достижения Иувина лежат во прахе. Поверженные, разрушенные, забытые, как будто никогда и не существовали. А вот творения Мастера Делателя ничуть не умалились. Они сияют даже ярче на темном фоне ветхого мира! — Он фыркнул, выдув из ноздрей два облачка пара. — Как знать? Возможно, они нетронутыми достоят до конца времен, когда мы давно уже будем в могиле.
Луфар беспокойно взглянул вниз, на грохочущую воду. На его лице явственно читалась мысль: не здесь ли их ждет могила, о которой говорит маг?
— Вы уверены, что он нас выдержит?
— В Старые времена по нему проходили тысячи человек в день. Десятки тысяч! Лошади, повозки, горожане, рабы — бесконечные процессии текли в обе стороны, днем и ночью. Конечно, он нас выдержит.
Ферро смотрела, как копыта лошади Байяза загромыхали по металлу.
— Делатель, несомненно, обладал исключительными, выдающимися талантами, — пробормотал навигатор, пуская свою лошадь следом.
Ки натянул вожжи.
— Несомненно. И все впустую.
Девятипалый двинулся за повозкой, за ним неохотно поехал Луфар. Ферро осталась на месте. Она сидела в седле под барабанящим дождем, хмуро разглядывала мост, повозку, четырех лошадей и их всадников. Ей здесь не нравилось. Эта река, этот мост, этот город — все. С каждым шагом это место все больше и больше напоминало ловушку, и теперь у нее исчезли последние сомнения. Она зря послушалась Юлвея. Не нужно было покидать Юг. У нее нет никаких дел в этой промерзшей, промокшей, заброшенной пустыне вместе с шайкой безбожников розовых.
— Я не пойду по нему, — проговорила она.
Байяз обернулся и посмотрел на нее.
— И что же ты собираешься делать, лететь по воздуху? Или просто окажешься на том берегу?
Она выпрямилась и сложила руки на луке седла.
— Может быть, и так.
— Возможно, будет лучше, если мы обсудим эти вопросы после того, как выйдем из города, — пробормотал брат Длинноногий, нервно оглядываясь на пустые улицы.
— Он прав, — подхватил Луфар. — Тут очень гнетущая обстановка…
— Плевать мне на обстановку! — прорычала Ферро. — И на тебя тоже плевать! Зачем мне переходить? Что хорошего ждет меня на том берегу? Ты обещал мне мщение, старик, но не дал ничего, кроме вранья, дождя и дерьмовой пищи. Почему я должна идти с тобой дальше? Объясни-ка мне!
Байяз нахмурился.
— Мой брат Юлвей помог тебе там, в пустыне. Если б не он, тебя бы убили. И ты дала ему слово…
— Слово? Ха! Слово — это цепь, которую легко порвать, старик. — Она дернула перед собой кулаками в разные стороны. — Р-раз, и все! И я свободна. Я никому не обещала, что стану рабыней!
Маг тяжело вздохнул и устало сгорбился в седле.
— Как будто жизнь недостаточно трудна и без твоего вмешательства! Ну почему, Ферро, почему ты всегда все усложняешь?
— Должно быть, у Бога была какая-то цель, когда он сделал меня такой, но я ее не знаю. Что такое «Семя»?
Вопрос в корень. Взгляд старика розового дернулся в сторону, когда она произнесла это слово.
— Семя? — озадаченно переспросил Луфар.
Байяз недовольно оглядел недоумевающие лица своих спутников.
— Возможно, лучше этого не знать.
— Так не пойдет. Если ты снова отключишься на неделю, я хочу знать, что мы делаем и зачем.
— Я уже поправился, — резко возразил Байяз.
Но Ферро видела, что он лжет. Все его тело казалось усохшим, еще более старым и слабым, чем раньше. Да, он вышел из ступора и мог говорить, но до выздоровления ему далеко. Чтобы ее убедить, требовалось нечто большее, чем необоснованные заверения.
— Это не повторится, ты можешь положиться на…
— Я спрошу тебя еще раз, и надеюсь, ты наконец ответишь прямо. Что такое «Семя»?
Байяз несколько мгновений смотрел на нее, и она отвечала ему пристальным взглядом.
— Ну хорошо. Давайте остановимся здесь под дождем и обсудим природу вещей. — Он повернул лошадь, сошел с моста и подъехал к Ферро на расстояние шага. — Семя — это одно из имен того, что Гластрод нашел глубоко в земле. Та самая вещь, с помощью которой он совершил все это.
— Это? — буркнул Девятипалый.
— Все это. — Первый из магов обвел рукой окружающее их запустение. — Семя обратило в развалины величайший из городов мира и на веки вечные превратило здешние земли в бесплодную пустыню.
— Значит, это оружие?
— Это камень, — внезапно сказал Ки. Он сгорбился в повозке, не глядя ни на кого. — Камень из нижнего мира. Он погребен здесь после того, как Эус изгнал из нашего мира демонов. Это плоть Другой стороны. Самая суть магии.
— Так и есть, — прошептал Байяз. — Мои поздравления, мастер Ки. Хотя бы одну тему ты изучил хорошо. Ну что? Такого ответа тебе достаточно, Ферро?
— Все это сделал камень? — Девятипалого этот ответ не слишком обрадовал. — И за каким чертом он нам понадобился?
— Думаю, некоторые из нас догадываются.
Байяз глядел Ферро прямо в глаза, неприятно улыбаясь, словно знал, о чем она думает. Возможно, так оно и было.
Она не скрывала своих чувств.
Россказни про демонов, про раскопки и развалины — на все это Ферро было наплевать. В ее голове возникла картина того, как Гуркхул становится мертвой землей. Как его народ исчезнет, император будет забыт, города обратятся в прах, могущество империи останется поблекшим воспоминанием. Кровь Ферро кипела от мыслей о смерти и мщении. Она улыбнулась.
— Хорошо, — сказала она. — Но зачем тебе нужна я?
— А кто сказал, что ты мне нужна?
Она фыркнула.
— Вряд ли ты стал бы терпеть меня просто так.
— Что ж, верно.
— Так зачем?
— Потому что к Семени нельзя прикасаться. На него даже больно смотреть. После падения Гластрода мы с армией императора прошли через разрушенный город в поисках выживших. Мы не нашли никого. Только ужас, развалины и трупы. Столько трупов, что невозможно было сосчитать. Мы похоронили много тысяч людей, мы рыли могилы на сотню мертвецов каждая, по всему городу. Работа потребовала много времени, и, пока мы этим занимались, солдаты нашли в руинах что-то странное. Их капитан завернул находку в свой плащ и принес Иувину. К закату он ослабел и умер, и его солдаты тоже не спаслись. У них выпали волосы, а тела иссохли. Через неделю все сто человек из их роты стали покойниками. Однако Иувин остался невредим. — Маг кивнул в сторону повозки. — Вот зачем Канедиас сделал этот ящик и вот почему мы везем его с собой: чтобы защититься. Для всех нас это опасно. Кроме тебя.
— Почему?
— Тебя никогда не удивляло, что ты не такая, как другие? Ты не различаешь цвета. Ты не чувствуешь боли. Ты такая же, какими были Иувин и Канедиас. Такая же, каким был Гластрод. Такая же, каким был сам Эус, если на то пошло.
— Демонова кровь, — пробормотал Ки. — Благословенная и проклятая.
Ферро сердито уставилась на него.
— О чем ты?
— Ты происходишь от демонов. — Ученик улыбнулся уголком рта. — Может быть, твои предки смешались с демонами в Старые времена и еще раньше, но все же ты не целиком человек. Ты особенная. Последняя тонкая струйка крови с Другой стороны.
Ферро раскрыла было рот, чтобы прорычать в ответ что-нибудь оскорбительное, но Байяз оборвал ее:
— Ты не можешь этого отрицать, Ферро. Я бы не взял тебя с собой, если бы сомневался. Не надо возражать. Ты должна принять этот редкий дар. Ты можешь прикоснуться к Семени — возможно, одна во всем Земном круге. Ты одна сможешь прикоснуться к нему, и ты одна можешь принести его на битву. — Он наклонился ближе и продолжал шепотом: — Но только я могу заставить его пылать. Пылать так, чтобы весь Гуркхул превратился в пустыню. Так, чтобы Кхалюль и его слуги стали горьким пеплом. Так, чтобы даже ты насытилась и пресытилась мщением! Ну что, ты идешь?
Он цокнул языком, поворачивая лошадь обратно к мосту.
Ферро тронулась вслед за стариком розовым, крепко закусив губу. Она почувствовала вкус крови. Вкус, но не боль. Ей не хотелось верить словам мага, но нельзя было отрицать, что она действительно отличается от других. Она вспомнила, как однажды укусила Аруфа, а тот сказал, что ее, должно быть, родила змея. Змея — а почему бы и не демон? Сквозь прорези в металле она смотрела на грохочущую внизу воду, хмурилась и думала о мщении.
— Не так уж важно, какая у тебя кровь. — Рядом ехал Девятипалый, как всегда плохо держась в седле. Он смотрел в сторону и говорил приглушенным голосом. — Мужчина сам делает свой выбор, так всегда говорил мне отец. Думаю, для женщин это тоже подходит.
Ферро не ответила. Она придержала поводья, позволяя другим обогнать себя. Женщина, демон, змея — разницы не было никакой. Важно только одно: отомстить гуркам. Глубокая ненависть пустила корни в ее сердце. Эта ненависть была самым верным ее другом.
Больше она не доверяла ничему.
Ферро съехала с моста последней. Она оглянулась через плечо в сторону развалин на том берегу, наполовину скрывшихся за серой пеленой дождя, и вдруг рывком натянула поводья, уставившись поверх бурлящей воды.
Ее взгляд метался, охватывая сотни пустых окон, сотни дверных проемов, сотни трещин, щелей и дыр в обваливающихся стенах.
— Что ты увидела? — послышался обеспокоенный голос Девятипалого.
— Что-то.
Но теперь она уже не видела ничего. Бесконечные остовы зданий громоздились вдоль разбитой набережной, пустые и безжизненные.
— Там не осталось ничего живого, — сказал Байяз. — Скоро стемнеет, и я не отказался бы от крыши над головой, чтобы хоть этой ночью дождь не мочил мои старые кости. Глаза обманули тебя.
Ферро насупилась. Глаза ее не обманывали, демонические они или нет. Там, в городе, что-то было. Она чуяла это. И оно наблюдало за ними.
— Луфар, поднимайся.
Его веки дрогнули и раскрылись. Свет был таким ярким, что слепил глаза; Джезаль охнул и заморгал, заслоняясь ладонью. Кто-то тряс его за плечо. Девятипалый.
— Пора в дорогу.
Джезаль сел. Солнечные лучи потоком лились в тесное помещение, прямо ему в лицо. В сияющих лучах плавали пылинки.
— Где все? — хрипло спросил Джезаль, с трудом ворочая языком после сна.
Северянин мотнул косматой головой в сторону высокого окна. Сощурившись, Джезаль с трудом разглядел брата Длинноногого, который смотрел наружу, сложив руки за спиной.
— Наш навигатор любуется видом. Остальные снаружи — чистят лошадей и обсуждают маршрут. Мы подумали, что тебе не помешают несколько лишних минут сна.
— Спасибо.
Ему не помешали бы и несколько часов. Джезаль провел языком во рту, почувствовал кислый вкус, пощупал саднящие дырки в зубах и рубец на губе, проверяя, насколько они болезненны этим утром. С каждым днем опухоль спадала. Он почти привык к ней.
— Возьми-ка.
Джезаль поднял голову и увидел, что Девятипалый кидает ему сухарь. Он попытался поймать его, но больная рука двигалась неуклюже, и он уронил сухарь на пол. Северянин пожал плечами:
— Немножко пыли, ничего страшного.
— Да, пожалуй.
Джезаль поднял сухарь, обтер тыльной стороной руки и откусил, стараясь жевать здоровой стороной рта. Он откинул одеяло, перевернулся и встал, с трудом распрямив ноги.
Логен смотрел, как он делает несколько пробных шагов, для равновесия раскинув в стороны руки с зажатым в одной из них сухарем.
— Как твоя нога?
— Бывало и хуже.
Впрочем, бывало и лучше. Джезаль хромал, больная нога не хотела сгибаться. Колено и лодыжку пронзала боль всякий раз, когда он переносил вес на эту ногу, однако он мог ходить, и с каждым днем все лучше. Дойдя до неровной каменной стены, Джезаль закрыл глаза и перевел дыхание. Ему хотелось смеяться и плакать от радостного облегчения — наконец-то он снова встал на ноги.
— С этой минуты я буду благодарить судьбу за каждый мой шаг.
Девятипалый ухмыльнулся.
— Это продлится день-два, а потом ты снова начнешь ныть из-за еды.
— Никогда, — твердо сказал Джезаль.
— Ну хорошо. Еще неделю. — Северянин прошел к окну в дальнем конце комнаты, отбрасывая длинную тень на пыльный пол. — Кстати, тебе стоит посмотреть на это.
— На что?
Джезаль допрыгал до брата Длинноногого и прислонился к выщербленной колонне сбоку от окна, тяжело дыша и встряхивая больной ногой. Потом он поднял голову и непроизвольно раскрыл рот от изумления.
Они находились очень высоко — может быть, на вершине холма, глядящего на город. Едва рассвело, и солнце сияло на уровне глаз Джезаля, водянисто-желтое в утренней дымке. Небо было ясным и бледным, несколько редких белых облаков висели в нем почти неподвижно.
Даже через сотни лет после своего падения Аулкус поражал воображение.
Вдаль до самого горизонта простирались провалившиеся крыши и полуразрушенные стены, ярко освещенные или погруженные в густую тень. Высокие купола, накренившиеся башни, изящные арки и горделивые колонны возносились вверх над всеобщей разрухой. В панораме города можно было различить прогалины на месте широких площадей и проспектов и глубокую расщелину реки, чей плавный изгиб прорезал каменный лес справа от Джезаля. Солнечный свет вспыхивал на поверхности бегущей воды. Повсюду, куда ни взгляни, влажный камень сиял в лучах утреннего солнца.
— Вот почему я люблю путешествовать, — вздохнул Длинноногий. — Разом, в один миг наше путешествие оправдало себя! Где еще в мире встретишь подобное? Кто из живущих видел такое? Мы трое стоим у окна, открытого в историю, возле ворот в давно забытое прошлое. Больше я не стану грезить ни о прекрасном Талине, что сверкает на берегу моря розовым утром, ни об Уль-Нахбе, сияющем под лазурной чашей небосвода в солнечный полдень, ни о горных склонах горделивой Осприи, чьи огни тихим вечером светят, как звезды. Отныне мое сердце навсегда принадлежит Аулкусу. Воистину он жемчужина среди городов! Если даже в смерти он остается невыразимо совершенным, не могу и помыслить, каков он был при жизни! Кто не остановится с восхищением перед этим величественным зрелищем? Кто не почувствует благоговейный трепет, глядя…
— Просто куча старых домов, — проворчала Ферро за его спиной. — И нам давно пора выбираться отсюда. Собирай манатки.
Она повернулась и зашагала к выходу.
Джезаль задумчиво посмотрел на панораму темных развалин, теряющуюся в дымке вдали. Конечно, эта картина поражала, но она и пугала. Роскошные здания Адуи, могучие стены и башни Агрионта — все, что прежде было прекрасным и грандиозным, теперь казалось жалкой и бледной копией. Джезаль чувствовал себя маленьким невежественным мальчиком из мелкой варварской страны, живущим в неинтересное и ничтожное время. Он повернулся спиной к окну и оставил эту жемчужину среди городов в прошлом, которому она принадлежала. Ему Аулкус сниться не будет.
Разве что в кошмарах.
Солнце стояло уже высоко, когда они наткнулись на единственную многолюдную площадь в городе. Перед ними лежало гигантское пространство, от края до края заполненное человеческими фигурами. Неподвижная, беззвучная толпа. Толпа, высеченная из камня.
Статуи в самых разных позах, всевозможных размеров, из каких угодно материалов. Здесь был черный базальт и белый мрамор, зеленый алебастр и красный порфир, серый гранит и сотня других горных пород, названий которых Джезаль никогда не знал. Такое разнообразие само по себе было странным, но еще более его встревожила общая особенность каменных фигур.
Ни у одной из статуй не было лица.
Лица колоссов были сколоты, так что осталась лишь бесформенная поверхность выщербленного камня. У небольших фигур лица были отбиты целиком, и на их месте зияли пустые неровные кратеры. Безобразные надписи на незнакомом Джезалю языке красовались, высеченные зубилом, поперек мраморных грудей, вдоль рук, вокруг шей, на лбах. Все в Аулкусе имело эпический размах, и вандализм в том числе.
Посередине этого зловещего разгрома была проложена тропа, достаточно широкая, чтобы по ней могла проехать повозка. Джезаль поскакал вперед, во главе отряда, сквозь лес безликих фигур, столпившихся по краям дороги, словно толпа на торжественной церемонии.
— Интересно, что здесь произошло? — пробормотал он.
Байяз нахмурился, глядя на огромную голову — шагов десять в высоту — с твердо сжатыми губами, но без глаз и носа. На щеке была глубоко вырублена корявая надпись.
— Когда Гластрод захватил Аулкус, он на день отдал город на милость своей проклятой армии, чтобы удовлетворить их ярость и утолить жажду грабежа, насилия и убийства. Как будто они могли быть удовлетворены!
Девятипалый кашлянул и беспокойно поерзал в седле.
— Затем он отдал приказ: свалить все статуи Иувина, какие есть в городе. Со всех крыш, изо всех залов, с каждого фриза или храма. В Аулкусе имелось много изображений моего учителя, поскольку город был его творением. Однако Гластрод всегда действовал основательно. Он отыскал все изваяния, велел собрать здесь, лишил их лиц и вырезал на них ужасные проклятия.
— Ну и семейка.
Джезаль никогда не сходился во взглядах со своими братьями, но вот такое казалось ему чрезмерным. Он пригнулся, уворачиваясь от протянутых пальцев исполинской руки, стоявшей торчком на земле. На ладони был варварски вырублен корявый символ.
— Что здесь написано?
Байяз нахмурился.
— Поверь, лучше тебе этого не знать.
С одной стороны площади над армией скульптур громоздилось здание, колоссальное даже по меркам этого кладбища великанов. Его лестница высилась, как городская стена, колонны на фасаде были толщиной с башни, чудовищный цоколь покрывала истертая резьба. Байяз приблизился к этому дому, придержал лошадь и задрал голову вверх. Джезаль остановился позади, нервно поглядывая на остальных.
— Давайте уже двигаться дальше. — Девятипалый поскреб щеку и беспокойно оглянулся. — Хотелось бы убраться отсюда как можно быстрее и никогда не возвращаться.
Байяз засмеялся.
— Девять Смертей боится теней! Никогда бы не подумал.
— Любую тень что-то отбрасывает, — проворчал северянин, однако переубедить первого из магов было непросто.
— У нас хватит времени для остановки, — заявил Байяз, с трудом слезая с седла. — Мы уже на краю города. Через час выйдем и сможем продолжать наш путь. Капитан Луфар, вам это может показаться интересным. Как и любому, кто сочтет нужным ко мне присоединиться.
Девятипалый вполголоса выругался на своем языке.
— Ну хорошо. Я уж лучше пойду, чем останусь здесь ждать.
— Вы распалили мое любопытство, — произнес брат Длинноногий, спрыгивая с лошади. — Должен признаться, что при свете дня город не кажется мне столь жутким, как вчера под дождем. Поистине сейчас трудно понять, чем он заслужил свою черную репутацию. Нигде в Земном круге нет такого удивительного собрания реликвий, а я человек любопытный и, не стесняясь, признаю это. Да, поистине я всегда был…
— Мы знаем, кто ты такой, — прошипела Ферро. — Я останусь здесь.
— Поступай, как знаешь. — Байяз снял с седла свой посох — Впрочем, ты всегда так делаешь. Вы с мастером Ки, без сомнения, сможете развлечь друг друга веселыми историями, пока нас не будет. Я почти жалею, что не услышу вашей болтовни.
Ферро и ученик мрачно взглянули друг на друга, в то время как остальные прошли между разрушенных статуй и двинулись вверх по широким ступеням. Джезаль хромал и морщился, наступая на больную ногу. Через огромный дверной проем величиной с дом они вошли в прохладное, полутемное, молчаливое здание.
Это место напомнило Джезалю Круг лордов в Адуе, только оно было еще больше. Гулкий круглый зал, похожий на гигантскую чашу, отделанную многоцветным камнем, с ярусами сидений по бокам; целые секции были разгромлены и лежали в руинах. Пол усеивали обломки — без сомнения, остатки провалившейся крыши.
— Ага. Большой купол рухнул. — Маг прищурился, подняв глаза на неровную дыру, сквозь которую сияло ясное небо. — Весьма подходящая метафора.
Он вздохнул и зашаркал вдоль изгибающегося прохода между мраморными скамьями. Джезаль, сдвинув брови, посмотрел вверх на огромную массу нависшего над ними камня. Что будет, если какая-нибудь глыба свалится ему на голову? Он сомневался, что Ферро сумеет зашить такую рану. Он не постигал, почему Байяз вздумал взять его с собой, но, с другой стороны, то же самое он мог сказать обо всем путешествии. Поэтому Джезаль глубоко вздохнул и захромал вслед за магом. Девятипалый шел позади, и звук шагов расходился гулким эхом по всему огромному пространству.
Длинноногий взбирался по разбитым ступеням, поглядывая на обвалившийся потолок с огромным интересом.
— Что это за место? — спросил он, и его громкий голос отразился от закругленных стен. — Что-то вроде театра?
— В каком-то смысле, — отозвался Байяз. — Когда-то это был главный зал имперского сената. Здесь восседал сам император, выслушивая речи мудрейших граждан Аулкуса. Тут принимались решения, определявшие ход истории.
Он поднялся на ступеньку, прошел немного дальше и указал на пол под своими ногами. Его голос дрожал от волнения.
— Вот здесь, на этом самом месте — я помню как сейчас! — стоял Калика, когда произносил свою речь к сенату, призывая к осторожности. Речь шла о распространении империи на восток. А вон оттуда ему отвечал Иувин, который выступал за решительные действия — и одержал верх. Я слушал их как завороженный. Мне было двадцать лет, и я едва дышал от волнения. До сих пор помню их аргументы во всех подробностях. Слова, друзья мои! В словах подчас заключено больше мощи, чем во всем оружии Земного круга.
— Ну, если в ухо влетит не слово, а стрела, будет все-таки больнее, — прошептал Логен.
Джезаль фыркнул от смеха, но Байяз, кажется, не заметил. Он был слишком увлечен, он спешил к следующей каменной скамье.
— Здесь Скарпиус прочел свое воззвание об опасностях упадочных настроений и об истинном значении гражданства. Сенат замер, как околдованный. Его голос звенел, словно… словно… — Байяз помахал руками, будто надеялся поймать нужное слово. — Ах, да какое это имеет значение? Теперь в мире нет ничего, в чем можно быть уверенным. Прошла эпоха великих людей, руководствовавшихся собственными понятиями о том, что есть истина. — Он печально взглянул на каменный мусор, усеивавший пол колоссального помещения. — А нынче настала эпоха маленьких людей, которые действуют по необходимости. Маленькие люди с маленькими мечтами идут по следам гигантов… Но вы хотя бы можете увидеть, что когда-то здесь было великолепное сооружение!
— Э-э, да, правда… — неуверенно проговорил Джезаль.
Он захромал к стене за последним сиденьем, чтобы бросить взгляд на резные фризы: полуголые воины в неуклюжих позах пронзали друг друга копьями.
Все это, конечно, великолепно, но в зале стоял какой-то неприятный запах. Какая-то гниль, или плесень, или звериный пот. Так пахнут плохо вычищенные конюшни. Джезаль уставился в полумрак, наморщив нос.
— Чем здесь так воняет?
Девятипалый понюхал воздух, и его лицо внезапно вытянулось, выразив неприкрытый ужас.
— Клянусь…
Логен рванул меч из ножен, сделав шаг вперед. Джезаль обернулся, схватившись за рукоятки обеих своих шпаг. Его грудь сдавило от внезапного страха.
В первый момент он решил, что видит какого-то нищего: темная фигура в лохмотьях, на четвереньках припавшая к полу в темном углу, в нескольких шагах впереди. Затем Джезаль заметил его руки — скрюченные, вцепившиеся пальцами-когтями в выщербленный камень. А потом он увидел серое лицо, если это можно назвать лицом: обрубленный безволосый лоб, мощная челюсть с выпирающими несоразмерными зубами, плоское рыло, как у кабана, и крошечные сверкающие черные глазки, гневно уставившиеся на пришельца. Нечто среднее между человеком и животным, и гораздо более отвратительное, чем то или другое. Джезаль застыл, выпучив глаза. Теперь он поверил Девятипалому.
Было совершенно ясно, твари под названием «шанка» действительно существуют.
— Держи его! — заревел северянин, бросаясь вверх по ступеням огромного зала с обнаженным мечом в руке. — Убей его!
Джезаль неуверенно двинулся к шанка, но его нога еще не зажила, а создание оказалось проворным, как лиса. Стремительно развернувшись, тварь скользнула по каменному полу к щели в стене и юркнула туда, будто кошка под изгородь, прежде чем Джезаль успел проковылять несколько шагов.
— Оно сбежало!
Байяз уже шаркал к выходу, стук его посоха отдавался эхом у них над головами.
— Мы видели, мастер Луфар! Мы очень ясно это видели!
— За ним придут другие, — свистящим шепотом проговорил Логен. — Они всегда приходят! Нужно убираться отсюда!
Должно быть, это просто несчастливая случайность, думал Джезаль, хромая к выходу, взбираясь по разбитым ступеням и морщась от боли в колене. Им не повезло, когда Байяз решил сделать остановку именно здесь и сейчас. Не повезло, когда сломанная нога Джезаля не дала ему возможности догнать эту тварь. Не повезло, когда пришлось идти в Аулкус вместо того, чтобы пересечь реку на много миль ниже по течению.
— Откуда они здесь взялись? — крикнул Логен Байязу.
— Я могу только догадываться, — ответил маг, тяжело дыша. — После смерти Делателя мы начали на них охоту. Загнали их в самые темные углы мира.
— В мире трудно найти более темный угол, чем этот.
Длинноногий торопливо пробежал мимо них к выходу и ринулся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Джезаль ковылял следом.
— Что там? — окликнула их Ферро, снимая с плеча лук.
— Плоскоголовые! — проревел Девятипалый.
Она не поняла, уставилась на него, и северянин яростно махнул свободной рукой.
— Черт с ним, беги!
Не повезло. Не повезло, когда Джезаль побил Бремера дан Горста и был выбран Байязом для этого безумного путешествия. Не повезло, когда он только взял в руки фехтовальные клинки. Не повезло, когда его отец пожелал, чтобы он пошел в армию, а не бездумно прожигал свою жизнь, как двое его братьев. Удивительное дело — раньше все это казалось везением. Порой бывает трудно понять разницу.
Джезаль дотащился до своей лошади, ухватился за луку седла и кое-как взобрался в него. Навигатор и Девятипалый тоже вскочили в седла. Байяз трясущимися руками прилаживал сбоку свой посох. Где-то позади них в городе начал бить колокол.
— Ох, боже мой, — вымолвил Длинноногий, глядя широко раскрытыми глазами на бесчисленное множество статуй. — Ох, боже, боже мой!
— Не повезло, — прошептал Луфар.
Ферро воззрилась на него:
— Что?
— Ничего. — Джезаль скрипнул зубами и пришпорил коня.
Никакого везения или невезения не существует. «Не повезло» — так говорят идиоты, чтобы объяснить последствия собственной опрометчивости, глупости и эгоизма. Чаще всего невезение означает обычную непредусмотрительность.
И вот доказательство.
Она предупреждала Байяза, что в городе есть кто-то еще, кроме нее и этих пятерых глупцов. Она предупреждала, но ее никто не слушал. Люди верят только тому, чему хотят верить. Во всяком случае, идиоты поступают именно так.
Погоняя лошадь, она наблюдала за спутниками. Ки на подпрыгивающем сиденье повозки глядел прямо перед собой прищуренными глазами. Луфар, оскалив зубы, припал к спине лошади в позе опытного наездника. Байяз с бледным, осунувшимся лицом крепко стиснул челюсти, угрюмо вцепившись в седло. Длинноногий постоянно оглядывался через плечо, глаза его были расширены от страха и смятения. Девятипалый болтался в седле, тяжело дыша, и больше смотрел на поводья, чем на дорогу. Пятеро идиотов, она шестая.
До нее донеслось рычание, и она увидела существо, сидевшее на четвереньках на крыше низкого здания. Таких тварей она не встречала никогда — огромная человекообразная обезьяна, пригнувшаяся вперед, скрюченная, с длинными конечностями. Правда, обезьяны не бросают копья. Ее взгляд проследил за тем, как копье летит вниз. Оно вонзилось в борт повозки и осталось торчать там, покачиваясь из стороны в сторону. Через секунду они уже миновали опасное место и с грохотом неслись дальше по разбитой мостовой.
Эта тварь промахнулась, но были и другие, они прятались в развалинах впереди. Ферро видела, как они шныряют в темноте зданий, перебегают по крышам, выглядывают из покосившихся окон, из зияющих дверных проемов. Ей очень хотелось попробовать достать одну из них стрелой, но что толку? Их очень много, чуть ли не сотни. Какая польза от того, что она убьет одну, если скоро сотни тварей останутся за спиной? Только стрелу зря потратишь.
Мимо нее внезапно просвистел и врезался в землю камень, и отлетевший осколок царапнул тыльную сторону ее руки. На коже осталась капелька темной крови. Ферро нахмурилась и пригнула голову, прижимаясь к подпрыгивающей спине своей лошади. Никакого везения не существует.
Но нет и причин делать из себя более удобную мишень.
Логен думал, что шанка остались далеко в прошлом, но после первого потрясения уже не удивлялся. Он мог бы давно выучить: в прошлом остаются только друзья. Враги всегда следуют за тобой по пятам.
Вокруг гремели колокола, отдаваясь эхом среди развалин. Череп у Логена гудел от их трезвона, прорывавшегося сквозь гром копыт, визг колес и свист ветра. Звон стоял повсюду — далеко и близко, спереди и сзади. Мимо проносились здания, их серые очертания таили угрозу.
Что-то мелькнуло и отскочило от мостовой, крутясь в воздухе. Копье. Еще одно просвистело позади, затем третье загрохотало по булыжнику впереди. Он прищурился от ветра и постарался не думать о том, как копье пронзит его спину. Это было не слишком сложно: он полностью сосредоточился на том, чтобы не вывалиться из седла.
Ферро повернулась, чтобы крикнуть ему что-то через плечо, но ее слова заглушил весь этот шум. Он непонимающе покачал головой, и она яростно вытянула руку вперед, указывая на дорогу. Теперь он увидел. Впереди поперек дороги открывалась трещина, и они неслись в нее на полном скаку. Логен разинул рот, из его горла вырвался полузадушенный вскрик ужаса.
Он повис на поводьях, и его лошадь заскользила копытами по выщербленным камням, резко заворачивая вправо. Седло съехало набок, Логен вцепился в него; внизу серой размазанной полосой мелькала булыжная мостовая, край огромной расщелины был слева, всего в нескольких шагах. Отходившие от него трещины вгрызались в осыпающуюся мостовую. Он чувствовал, что другие где-то рядом, слышал их крики, но не мог разобрать слов. Ему было некогда: его мучительно мотало и подбрасывало, и он прилагал все усилия, чтобы усидеть в седле, повторяя себе под нос: «Я еще жив, я еще жив, еще жив…»
Впереди замаячил огромный храм, стоявший поперек дороги. Его башнеподобные колонны были целы, и на них лежала исполинская треугольная каменная глыба. Повозка пронеслась между двумя колоннами. Лошадь Логена ринулась между двумя другими, он внезапно окунулся в тень, затем снова вырвался на свет, и весь отряд влетел в просторный зал под открытым небом. Стену слева поглотила расщелина, а крыша — если она здесь была — давным-давно исчезла. Логен, задыхаясь, мчался дальше, его глаза были устремлены на широкую арку прямо перед ним: квадрат яркого света в темном камне, подпрыгивающий в такт скачке. Там безопасно, говорил себе Логен. Если только удастся туда добраться, они смогут уйти. Если только удастся туда добраться…
Он не увидел копья, но даже если бы увидел, ничего не успел бы сделать. Ему повезло, что копье не попало в ногу — оно вошло глубоко в конский бок. То есть с лошадью ему повезло меньше: она захрапела, ее ноги подогнулись, и внезапно Логен вылетел из седла. Его рот раскрылся, не издав ни звука, пол зала взметнулся ему навстречу. Твердый камень ударил Логена в грудь, подбородком он врезался в землю, и его голову затопил ослепительный свет. Ударившись об пол он покатился дальше, переворачиваясь снова и снова. Мир безумно вращался, звучали странные звуки, мелькало сияющее небо. Наконец вращение прекратилось.
Оглушенный Логен лежал на боку, тихо постанывая. Голова кружилась, в ушах звенело, он не понимал, где находится и кто он такой. Потом мир неожиданно собрался воедино.
Логен рывком поднял голову. Пропасть была от него на расстоянии копья, он слышал, как шумит вода на дне внизу. Его отбросило от лошади, а из-под тела животного по трещинам в камне уже расползались темные струйки крови. Он увидел Ферро: она припала на одно колено, выхватывала одну за другой стрелы из колчана и пускала их в сторону колонн, между которыми они проскакали минуту назад.
Там были шанка. Много шанка.
— Дерьмо, — прохрипел Логен. Он попытался подняться, каблуки сапог заскребли по пыльным камням.
— Бежим! — крикнул Луфар, спрыгнул с коня и захромал через зал. — Бежим!
Один из плоскоголовых с воплем ринулся на них, сжимая в руке огромную секиру. Внезапно шанка подскочил и перевернулся в воздухе — стрела Ферро попала ему в лицо. Но оставались другие. Множество других. Они ползли между колоннами, приготовив копья для броска.
— Их слишком много! — крикнул Байяз.
Старик взглянул вверх на громадные колонны, на венчавшую их колоссальную треугольную глыбу, и мускулы на его скулах затвердели. Воздух вокруг него начал дрожать.
— Дерьмо. — Шатаясь, как пьяный, Логен двинулся к Ферро.
Он внезапно потерял всякое ощущение равновесия, кровь стучала у него в ушах, зал кренился из стороны в сторону. Раздался громкий треск, и по одной из колонн зазмеилась трещина, откуда взметнулось облачко пыли. Прозвучал гулкий скрежет, каменные своды начали смещаться. Двое шанка, на которых посыпался ливень обломков, подняли головы, показывая пальцами вверх и что-то лопоча.
Логен крепко ухватил Ферро за запястье.
— Твою мать! — прошипела она.
Стрела сорвалась с ее тетивы, когда он чуть не упал сам, увлекая Ферро за собой. Логен кое-как восстановил равновесие и потащил ее вперед. Копье просвистело мимо и загремело по камням, нырнуло через край трещины в пустоту. Он слышал, как шанка двигаются, рычат и переговариваются хриплыми возгласами, как они собираются между колоннами и устремляются в зал.
— Бежим! — снова крикнул Луфар и отчаянно помахал им рукой.
Логен посмотрел на Байяза: зубы мага были оскалены, глаза вылезли из орбит, воздух вокруг дрожал и рябил, с земли медленно поднималась пыль, завиваясь маленькими вихрями вокруг его сапог. Раздался оглушительный треск, Логен оглянулся и увидел, как сверху рухнул огромный кусок покрытого резьбой камня. Осколок ударился оземь с грохотом, от которого вздрогнул пол, и раздавил в лепешку неудачливого шанка, прежде чем тот успел вскрикнуть. Зазубренный меч и длинная полоса темной крови — вот и все, что от него осталось. Однако следом шли другие, Логен видел в облаке поднявшейся пыли их темные фигуры. Шанка наступали, подняв над головами оружие.
Одна из колонн сломалась по середине. С нелепой медлительностью она выгнулась дугой, выстреливая кусками камня. Гигантский каменный треугольник наверху начал разваливаться на части, вниз полетели глыбы величиной с дом. Логен развернулся, бросился лицом вниз, потянув за собой Ферро, и вжался в пол, плотно стиснув веки и обхватив руками голову.
Вокруг все грохотало, трещало, раскалывалось; Логен не слышал ничего подобного за всю свою жизнь. Ревела и стонала сама земля, словно рушился мир. Возможно, так оно и было — почва дрожала и двигалась. Вот раздался еще один громовой удар, долгий грохот и скрежет, потом тихое постукивание, и, наконец, воцарилась тишина.
Логен разжал до боли стиснутые челюсти и открыл глаза. Воздух был полон колючей пыли, и ему показалось, что он лежит на какой-то наклонной поверхности. Он кашлянул и попытался двинуться. Где-то под его грудью раздался громкий скрежет, и камень, на котором он лежал, накренился еще сильнее. Он ахнул и распластался на камне, цепляясь за него. Одна его рука по-прежнему сжимала руку Ферро, и он почувствовал, как ее пальцы крепко обхватили его запястье. Он медленно-медленно повернул голову, взглянул — и застыл.
Колонн больше не было. Зала не было. Пола не было. Огромная расщелина поглотила все и зияла прямо под ногами. Сердитая вода плескалась и бурлила вокруг обломков далеко внизу. Логен остолбенел, не веря глазам. Он лежал боком к трещине на огромной каменной плите, которая еще несколько мгновений назад была частью пола, а теперь балансировала на самом краю отвесного обрыва.
Темные пальцы Ферро сжимали его запястье, ее разорванный рукав собрался у локтя, мышцы на смуглом предплечье напряглись. Он видел плечо и окаменевшее лицо, а все ее тело свисало с края плиты над разверзшейся пустотой.
— С-с-с, — прошипела Ферро, широко раскрыв желтые глаза. Ее пальцы шарили по гладкой поверхности камня в поисках какой-то зацепки. С неровной кромки внезапно откололся кусок; Логен слышал, как он падает в пропасть, со стуком отскакивая от стены расщелины.
— Дерьмо, — прошептал он, едва осмеливаясь дышать.
Вот черт, и много у него теперь шансов выжить? Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что ему не везет.
Он осторожно ощупал свободной рукой шероховатую поверхность камня, пока не нашел неглубокую бороздку, за которую можно было уцепиться. Потом дюйм за дюймом стал подтаскивать себя к верхнему краю плиты, затем согнул руку и потянул Ферро за запястье.
Раздался ужасающий скрежет. Плита под Логеном вздрогнула, подалась и встала торчком. Логен всхлипнул и снова прижался к ней. Последовал тошнотворный толчок, и на его лицо просыпалась струйка пыли. Камень заскрипел, и плита так же медленно качнулась в обратном направлении. Логен лежал ничком, хватая ртом воздух.
— С-с-с!
Ферро смотрела на их сцепленные руки. Она дернула головой, указывая на верхний край плиты, затем вниз, в направлении зияющей пропасти за своей спиной.
— Надо смотреть правде в глаза, — прошептала она. Ее пальцы разжались, отпуская Логена.
Логен вспомнил, как он висел на краю здания, высоко над кругом желтой травы. Как скользил вниз, шепотом умоляя о помощи. Как Ферро схватила его за руку и вытащила наверх. Он покачал головой и еще крепче сжал ее запястье.
Она пронзила его взглядом желтых глаз.
— Долбаный розовый болван!
Джезаль кашлянул, перевернулся, выплюнул пыль. Заморгал и осмотрелся. Что-то изменилось. Похоже, здесь стало гораздо светлее, и край трещины приблизился. Теперь он был совсем рядом.
— Уфф, — выдохнул Джезаль, внезапно потеряв дар речи.
Половина здания лежала в развалинах. Задняя стена выстояла, а также одна из колонн в дальнем конце, наполовину обломившаяся. Все остальное исчезло, сгинуло в разверзшейся пропасти. Пошатываясь, Джезаль поднялся и тут же скривился, наступив на больную ногу. Потом он увидел Байяза: тот полулежал, привалившись к стене неподалеку.
Изможденное лицо мага прочерчивали струйки пота, его глаза, обведенные черными кругами, блестели, очертания черепа проступали под натянувшейся кожей. Больше всего Байяз сейчас походил на труп недельной давности. Казалось, что он потерял способность двигаться, но Джезаль увидел, как старик поднял обессиленную руку и указал на расщелину.
— Вытащи их, — прохрипел маг.
— Кого?
— Остальных.
— Эй, сюда! — донесся полузадушенный голос Девятипалого из-за края трещины.
Значит, хотя бы он остался жив. Там, откуда раздался его голос, косо торчала огромная плита, и Джезаль начал осторожно подбираться к ней, опасаясь, что пол под ногами в любую минуту провалится. Он заглянул через край.
Северянин лежал, распластавшись лицом вниз, его левая рука держалась за верхнюю кромку накренившейся плиты, а правая крепко обхватывала запястье Ферро у самого края обрыва. Ее тела не было видно, из-за плиты выглядывало лишь покрытое шрамами лицо. И она, и Логен замерли от ужаса. Несколько тонн камня плавно покачивалось, балансируя на грани падения. Было очевидно, что плита может в любой момент обрушиться в бездну.
— Сделай что-нибудь… — прошептала Ферро, не решаясь даже повысить голос.
Однако она не предложила ничего конкретного.
Джезаль облизнул свой шрам на губе. Может быть, если он навалится всем своим весом на этот конец, плита вернется в горизонтальное положение и они смогут переползти на твердую землю? Возможно ли, чтобы все решилось так просто? Он неуверенно протянул руку, нервно потирая пальцы. Его ладони внезапно ослабели и вспотели. Очень осторожно он положил руку на неровную кромку. Девятипалый и Ферро затаили дыхание.
Он приложил к плите легчайшее давление, и край камня плавно пошел вниз. Джезаль надавил немного сильнее. Послышался громкий скрежет, и блок угрожающе накренился.
— Да не толкай его, мать твою! — возопил Девятипалый, впиваясь ногтями в гладкую поверхность.
— А что же делать? — спросил Джезаль.
— Протяни мне что-нибудь!
— Что угодно! — прошипела Ферро.
Джезаль лихорадочно огляделся, но не увидел ничего подходящего. Длинноногого и Ки не было видно. Либо они погибли и лежали где-нибудь на дне пропасти, либо воспользовались случаем, чтобы сбежать. Ни первое, ни второе не удивляло. Значит, Джезаль должен сделать все самостоятельно.
Он стянул с себя куртку и скрутил ее в надежде образовать что-то вроде веревки. Взвесил ее в руке, покачал головой. Вряд ли это поможет, но был ли у него выбор? Растянув ткань во всю длину, он перебросил один конец через край плиты. Куртка шлепнулась о камень в нескольких дюймах от пальцев Логена, подняв облачко пыли.
— Ладно, ладно, попробуй еще раз!
Джезаль высоко поднял куртку, перегнулся через плиту, насколько осмелился, и бросил еще раз. На этот раз рукав упал так, что Логен смог за него ухватиться.
— Готово!
Северянин обмотал рукав вокруг своего запястья, так что материя туго натянулась.
— Есть! Теперь тащи!
Джезаль сжал зубы и потянул за куртку. Его сапоги скользили в пыли, больная нога и больная рука ныли от усилий. Куртка скользила к нему, мучительно медленно ползла по камню, дюйм за дюймом.
— Отлично! — буркнул Девятипалый, помогая себе плечами, чтобы взобраться повыше.
— Тяни, тяни! — прорычала Ферро, двигая бедрами; она уже переползла через нижний край на плиту.
Джезаль тянул что было сил, закрыв глаза и тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Рядом с ним о камень ударилось копье; он поднял голову и увидел, что пара десятков, а то и больше, плоскоголовых собрались на том краю огромной расщелины, потрясая своими уродливыми руками. Джезаль отвел взгляд. Он не мог сейчас думать об этой опасности, он должен был сосредоточиться и вытащить Логена. Тащить и тащить, не отпускать, как бы ни было больно. И у него получалось. Тихо, понемногу, но они поднимались наверх. Джезаль дан Луфар все же герой. Теперь он наконец заслужит свое место в этой треклятой экспедиции.
Послышался резкий звук рвущейся ткани.
— Дерьмо, — выругался Логен. — Дерьмо!
Рукав медленно отделялся от куртки, стежки натягивались, расходились и лопались один за другим. Джезаль всхлипнул от ужаса, его ладони горели. Тянуть дальше или нет? Лопнул еще один стежок. А если тянуть, то как сильно? Еще один…
— Что мне делать? — вскрикнул Джезаль.
— Тяни, мать твою!
Он потянул куртку изо всех сил, до боли в мышцах. Ферро уже карабкалась по плите, скребя ногтями по гладкой поверхности. Рука Логена почти достала до верхней кромки… еще чуть-чуть — четыре пальца тянулись, тянулись вверх… Джезаль навалился сильнее…
…и отлетел назад, сжимая в руках бесполезную тряпку. Плита вздрогнула, простонала и накренилась над пропастью. Раздался вопль, и Логен соскользнул вниз, зажав в руке оторванный рукав. Больше криков не было. Лишь грохот камнепада, затем тишина. Логен и Ферро исчезли за краем обрыва. Огромная плита медленно перевалилась назад и легла горизонтально, плоская и пустая, на краю трещины. Джезаль уставился на нее с раскрытым ртом, куртка без рукава болталась в его дрожащей руке.
— Нет, — прошептал он.
Все вышло совсем не так, как в книжках.
— Эй, розовый, ты жив?
Логен со стоном пошевелился и ощутил прилив ужаса, когда камни под ним сдвинулись. Затем он осознал, что лежит на груде щебня и угол каменной глыбы больно врезается в ушибленную спину. Перед ним смутно виднелась стена, ее пересекала четкая граница света и тени. Он замигал, попытался протереть глаза от пыли и поморщился, ощутив тупую боль, пронзившую руку.
Ферро стояла на коленях совсем рядом, ее темное лицо расчертили струйки крови из пореза на лбу, в черные волосы набилась бурая пыль. Позади нее в темноте терялось просторное сводчатое помещение. В потолке над ее головой был пролом — неровная кромка, а за ней бледное голубое небо. Логен в недоумении повернул голову. Каменные плиты, на которых он лежал, обрывались в шаге от него, их края торчали над пустотой. Поодаль виднелась противоположная стена расщелины из осыпающегося камня и земли, а сверху выступали контуры полуразрушенных зданий.
Понемногу он начинал понимать. Они находились в подземелье под храмом. Должно быть, когда трещина разверзлась, она вскрыла его, оставив небольшой карниз — как раз туда они и упали. Вместе с грудой каменных обломков. Они не могли провалиться слишком глубоко. Логен улыбнулся. Он был еще жив.
— А что…
Рука Ферро с силой прихлопнула его рот. Она была совсем рядом, на расстоянии не больше фута.
— Ссс, — тихо прошипела она, поведя желтыми глазами наверх. Ее длинный палец указал на сводчатый потолок.
Логен почувствовал, как по коже поползли мурашки. Теперь он тоже услышал. Шанка. Шум и возня, писк и лопотание раздавались над самыми их головами. Он кивнул, и Ферро медленно убрала грязную ладонь с его лица.
Он неловко выбрался из кучи щебня, преодолевая боль и стараясь производить как можно меньше шума, затем поднялся на ноги в потоках пыли, посыпавшейся с его куртки. Пошевелил руками и ногами, проверяя, не сломано ли у него плечо, не пробит ли череп.
Его куртка была разорвана, ободранный локоть кровоточил, потеки крови покрывали предплечье до самых пальцев. Логен ощупал ноющую голову и обнаружил, что там тоже кровь, а также на подбородке, которым он приложился о землю. Во рту было солоно — должно быть, опять прикусил язык. Просто чудо, как он до сих пор не отвалился. Одно колено болело, шея поворачивалась с трудом, ребра были сплошь в синяках, однако тело не потеряло способности двигаться. Если его заставить.
Вокруг кисти был обмотан оторванный рукав куртки Луфара. Логен снял его с руки и бросил на груду обломков. Теперь от него никакой пользы, да и вначале было немного. Ферро уже стояла в дальнем конце открытого подземелья, вглядываясь в арочный проем. Логен проковылял к ней, изо всех сил стараясь не шуметь.
— А что с остальными? — прошептал он. Ферро пожала плечами.
— Может, им удалось уйти? — предположил он с надеждой.
Ферро окинула его долгим взглядом, приподняв черную бровь, и Логен, сморщившись, схватился за раненую руку. Она была права: они вдвоем выжили, и это то самое везение. Больше им ничего в ближайшее время не светит.
— Сюда, — шепнула Ферро, указывая в темноту.
Логен воззрился в черный проем, и его сердце упало. Он ненавидел подземелья. Вся эта огромная масса камня и земли давила сверху, готовая обрушиться. К тому же у них не было огня. Темно, почти нечем дышать, никакого представления о том, долго ли идти и в каком направлении… Логен нервно покосился на каменные своды над головой и сглотнул. Туннели — место для шанка или для мертвых. Он не был ни тем, ни другим, и его не радовала возможность встречи с кем-то из них здесь, под землей.
— Ты уверена?
— Что, испугался темноты?
— Я предпочитаю видеть, куда иду, если у меня есть выбор.
— А по-твоему, у нас есть выбор? — насмешливо хмыкнула Ферро. — Оставайся здесь, если хочешь. Может быть, лет через сто сюда забредут еще какие-нибудь идиоты. Ты им подойдешь!
Логен кивнул, мрачно облизывая окровавленные десны. Казалось, прошло очень много времени с того прошлого раза, когда они вдвоем попали в переделку и неслись на головокружительной высоте по крышам Агрионта, а за ними гнались люди в черных масках. Времени прошло много, но ничего не изменилось. Они вместе путешествовали, вместе ели, вместе подвергались смертельным опасностям, но Ферро оставалась все такой же ожесточенной и злобной, все так же раздражала его. Он долго терпел, на самом деле долго, но ему надоело.
— Неужели это необходимо? — буркнул он, глядя прямо в ее желтые глаза.
— Что необходимо?
— Быть такой стервой. Ты иначе не можешь?
Она несколько мгновений мрачно смотрела на него, потом пожала плечами.
— Ты должен был отпустить меня.
— Что?
Он ожидал, что она разразится гневными оскорблениями, будет тыкать в него пальцем, а то и кинжалом. Но ее ответ походил на извинение. Тем не менее это явно ненадолго.
— Если бы ты меня отпустил, я бы выбиралась одна и ты бы не путался у меня под ногами.
Логен раздраженно хмыкнул. Некоторые люди неисправимы.
— Отпустить? Не беспокойся, в следующий раз так и сделаю!
— Отлично! — бросила Ферро, устремляясь в туннель.
Тьма быстро поглотила ее. Логен ощутил укол паники при мысли о том, что остался здесь один.
— Погоди! — прошипел он и поспешил за ней.
Проход шел под уклон. Ферро ступала беззвучно, Логен загребал ногами пыль; последние лучики света слабо поблескивали на сырых камнях. Он шел, ведя кончиками пальцев левой руки вдоль стены, и старался не стонать на каждом шагу от боли в помятых ребрах, в содранном локте, в разбитой челюсти.
Становилось все темнее. Стены и пол постепенно растворились во мраке. Грязная рубашка Ферро серым призраком реяла в неподвижном воздухе перед глазами Логена, а через несколько неуверенных шагов тоже исчезла. Он поднес ладонь к лицу, но не увидел ничего. Лишь чернильная пузырящаяся чернота.
Он погребен. Погребен во мраке, один.
— Ферро, погоди!
— Что еще?
Логен наткнулся на нее во тьме, почувствовал, как она пихнула его в грудь, и чуть не опрокинулся на спину, едва успев отступить к сырой стене.
— Какого черта…
— Я ничего не вижу! — прошипел он и сам услышал панику в своем голосе. — Я не могу… ты где?
Он шарил в воздухе руками, окончательно потеряв направление. Сердце колотилось, желудок болезненно сжимался. А вдруг она оставит его здесь, внизу, эта злая сука! А вдруг…
— Я здесь.
Логен почувствовал, как прохладная, вселяющая уверенность рука Ферро схватила его за запястье. Он услышал ее голос рядом со своим ухом:
— Ты сможешь идти рядом так, чтобы не свалиться под ноги, дурень?
— Я… да, наверное, смогу.
— Тогда постарайся не шуметь!
Она нетерпеливо двинулась вперед и потащила его за собой.
Если бы старая команда видела его сейчас! Логен Девятипалый, самый опасный человек Севера, едва не обмочился, потому что боится темноты! Вцепился в руку женщины, которая его ненавидит, как младенец в мамкину титьку! Он и сам бы расхохотался, да только боялся, что услышат шанка.
Огромная лапища Девятипалого была горячей и липкой от страха. Неприятное ощущение — его клейкая кожа, притиснутая к ладони. Тошнотворно, но Ферро заставила себя. Она слышала его учащенное дыхание, его неуклюжие шаги, следовавшие за ней.
Казалось, только вчера они вдвоем попали в переделку и неслись сломя голову переулками Агрионта, прятались в темных зданиях, а погоня не отставала ни на шаг. Только вчера, но с тех пор изменилось все.
В тот раз он казался ей обычной угрозой: еще один розовый, за которым нужно присматривать. Уродливый и чужой, глупый и опасный. Он был последним человеком на земле, которому она стала бы доверять. Теперь же он был почти единственным, кому она доверяла. Он не бросил ее, хотя она сама велела ему сделать это. Он мог отпустить ее руку, но предпочел упасть вместе с ней. Там, на равнине, он сказал, что будет держаться ее, если она будет делать то же самое.
Теперь он доказал это.
Она взглянула через плечо и увидела его бледное лицо, уставившееся во тьму: невидящие глаза широко раскрыты, свободная рука вытянута и ощупывает стены. Наверное, нужно было поблагодарить его за то, что не дал ей упасть, но тем самым она признала бы, что действительно нуждалась в помощи. Помощь — это для слабых, а слабые умирают или становятся рабами. Никогда не жди помощи, и ты не разочаруешься, если она не придет. Ферро и без того слишком часто разочаровывалась.
Поэтому вместо благодарности она потянула его за руку, едва не свалив на пол.
В подземелье снова начали просачиваться отблески холодного света, еле заметное свечение по краям грубых каменных блоков.
— Теперь ты видишь, куда идти? — прошипела она через плечо.
— Да. — В его голосе слышалось облегчение.
— Тогда можешь идти сам.
Она выдернула руку и вытерла ее о рубашку. Шагая вперед сквозь полумрак, она разминала пальцы и хмуро их разглядывала. У нее было очень странное чувство.
Теперь, когда Логен отнял свою руку, ей почти не хватало ее.
Свет становился все ярче, он проникал в туннель из узкого сводчатого прохода. Ферро прокралась туда, осторожно ступая на цыпочках, и заглянула за угол. Там открылась огромная пещера со стенами из гладких резных плит и природного камня. Пещера поднималась ввысь и выпирала в стороны странными оплывшими очертаниями, ее потолок терялся в темноте. Столб света пронзал полумрак, он падал откуда-то сверху, вырисовывая продолговатое светлое пятно на пыльном каменном полу. Внизу тесной кучкой сидели трое шанка, они бормотали и перебирали что-то на полу, а вокруг них, наваленные в огромные груды в рост человека и выше, громоздились тысячи тысяч костей.
— Дерьмо, — выдохнул Логен, стоявший за спиной Ферро.
С пола из угла арки ухмылялся череп. Никаких сомнений — кости были человеческие.
— Они едят мертвых, — прошептала она.
— Что? Но…
— Здесь нет никакой гнили.
Байяз говорил, что город полон могил. Бесчисленные трупы, сваленные в ямы на сотню человек каждая. Там они, должно быть, и лежали все долгие годы, сплетенные в холодных объятиях.
Пока не пришли шанка и не вытащили их.
— Надо их как-то обойти, — шепнул Девятипалый.
Ферро вгляделась в сумрак, отыскивая путь в глубину пещеры. Не было никакой возможности спуститься по этой горе костей без шума. Она скинула с плеча лук.
— Ты уверена? — спросил Девятипалый, касаясь ее локтя. Она отпихнула его.
— Освободи мне место, розовый.
Придется работать быстро. Она вытерла кровь с брови, вытащила из колчана три стрелы и зажала их между пальцами правой руки так, чтобы как можно скорее достать. Четвертую взяла в левую руку, подняла лук и натянула тетиву, прицелившись в ближайшего плоскоголового. Когда стрела пронзила его, она уже целилась во второго. Этому она попала в плечо, и он повалился со странным вскриком как раз в тот момент, когда последний начал оборачиваться. Прежде чем шайка развернулся до конца, стрела насквозь пробила его горло, и он рухнул лицом вниз. Ферро наложила последнюю стрелу, выжидая. Второй плоскоголовый попытался подняться на ноги, но не успел сделать и полшага, как получил стрелу в спину и распластался на полу.
Она опустила лук и, нахмурившись, поглядела на шанка. Ни один не двигался.
— Дерьмо, — выдохнул Логен. — Байяз прав. Ты действительно демон.
— Был прав, — буркнула Ферро.
Наверняка сейчас эти твари уже схватили его — и более чем очевидно, что людей они едят. Луфара, Длинноногого и Ки, как она предполагала, постигла та же участь. Жаль.
Но не особенно.
Она вскинула лук на плечо, пригнулась и осторожно направилась в глубь пещеры. Сапоги с хрустом вминались в склон костяной горы. Она раскинула руки в стороны для равновесия, словно переходила через реку, а кости трещали и царапали ей ноги. Добравшись до дна пещеры, она опустилась на четвереньки и стала озираться по сторонам, облизывая губы.
Все было тихо. Трое шанка лежали на полу, из-под их тел по камням расползались темные лужи крови.
— Ух!
Девятипалый оступился и полетел вниз по склону. Вокруг него с треском взлетали в воздух обломки костей, а он катился и кувыркался, пока не приземлился на брюхо посреди грохочущего костяного обвала и встал на ноги.
— Уф! Дерьмо! — Он стряхнул прицепившуюся к руке пыльную грудную клетку и отшвырнул ее прочь.
— Тише, идиот! — прошипела Ферро, дернув его вниз.
Она подозрительно смотрела на грубо высеченную арку в дальней стене, в любую минуту ожидая, что оттуда хлынут орды тварей, жаждущих прибавить их кости к остальным. Однако ничего не произошло. Она бросила на северянина мрачный взгляд, но тот был слишком занят осмотром своих повреждений, так что она оставила его и подобралась поближе к трем трупам.
Посередине между шанка лежала нога. Женская, предположила Ферро, судя по гладкой безволосой коже. Обломок кости торчал из сухой увядшей плоти отрубленного бедра. Один из шанка, перед тем как лечь замертво, похоже, подходил к ней с ножом, который так и валялся неподалеку, сверкая гладким лезвием в луче света. Девятипалый нагнулся и подобрал нож.
— Лишних ножей не бывает.
— Ты так считаешь? А если ты свалишься в реку и не сможешь плыть из-за этого железа?
На лице северянина возникло озадаченное выражение. Он пожал плечами и аккуратно положил нож обратно на землю.
— Тоже верно.
Ферро вытащила из-за пояса кинжал.
— Одного вполне хватает. Если знаешь, куда его воткнуть.
Она вонзила клинок в спину одного из плоскоголовых и принялась вырезать свою стрелу.
— Что они за твари?
Ферро вытащила древко, оставшееся целым, и носком сапога перевернула плоскоголового на спину. Тот уставился вверх невидящими черными свиными глазками под низким и плоским лбом; его губы были растянуты, открывая широкую пасть, полную окровавленных зубов.
— Они даже уродливее, чем ты, розовый.
— Это хорошо. Их называют шанка, плоскоголовые. Их сделал Канедиас.
— Сделал?
Вторая стрела сломалась, когда она попыталась вытащить ее наружу.
— Так сказал Байяз. Они были оружием, созданным для войны.
— Я думала, Канедиас умер.
— Похоже, оружие его пережило.
Тот, которому Ферро попала в шею, упал на стрелу, и она обломилась возле наконечника.
— Как человек может делать таких тварей?
— Думаешь, я знаю? Они приходили из-за моря каждое лето, когда таял лед, и у нас всегда было дело — драться с ними. Много дела.
Ферро вырезала последнюю стрелу, окровавленную, но целую.
— Я тогда был еще молод, а они приходили все чаще и чаще. И отец послал меня на юг, через горы, чтобы я нашел кого-то, кто поможет нам с ними сражаться… — Логен замолчал. — Ну ладно. Это долгая история. Сейчас Верхние долины кишат плоскоголовыми.
— Это не настолько важно, — буркнула она, встала и аккуратно засунула две спасенные стрелы обратно в колчан. — Как то, что их можно убить.
— О, их можно убить. Вопрос в том, что на место убитых всегда приходят новые. — Он рассматривал три мертвых тела, сдвинув брови, с холодным блеском в глазах. — Теперь там ничего не осталось, к северу от гор. Ничего и никого.
Ферро это не очень заботило.
— Нам нужно идти.
— Все вернулись в грязь, — мрачно пробормотал Логен, словно она ничего не говорила.
Она шагнула и встала прямо перед ним.
— Ты меня слышишь? Я сказала, что нам пора двигаться.
— А? — Какое-то время он смотрел на нее, моргая, затем насупился. Мускулы на его скулах напряглись, натягивая кожу, шрамы зашевелились, лицо наклонилось вперед, а глаза спрятались в глубокой тени от падавшего сверху луча. — Ладно. Пойдем.
Ферро нахмурилась, глядя на него. Из его волос просочилась струйка крови и поползла по грязной, заросшей щетиной щеке. Сейчас она уже не стала бы ему доверять.
— Надеюсь, ты не собираешься выкидывать со мной никаких фокусов, розовый? Ну-ка, остынь немного.
— Я уже остыл, — прошептал он.
Логен изнывал от жары. Его кожа зудела под грязной одеждой, голова кружилась, ноздри заполнил запах шанка. Он едва мог дышать от этой вони. Проход, казалось, двигался под ногами, шевелился перед глазами. Логен сморщился и наклонился вперед, с его лица стекали ручьи пота, капая на шатающиеся под ногами камни.
Ферро что-то прошептала, но он не понял ее слов — они как будто прыгали вокруг его головы, отскакивали от стен, но никак не могли попасть в уши. Он кивнул, махнул рукой и побрел дальше. В проходе становилось все жарче, расплывчатые очертания камней тлели оранжевыми отблесками. Логен врезался в спину Ферро, едва не упал и опустился на больные колени, тяжело дыша.
Впереди разверзлась огромная пещера. Четыре стройные колонны поднимались из центра и уходили выше и выше, в клубящуюся темноту далеко наверху. У подножия колонн пылали огни. Множество огней, оставлявших в воспаленных глазах Логена яркие отпечатки. Угли трещали и трескались, выплевывая струйки дыма. Жгучими фонтанами летели вверх искры, шипящими струями вздымался пар. Расплавленное железо капало крупными каплями из горнов, усеивая землю сияющими точками. Жидкий металл тек по проделанным в полу желобам, прочерчивая на черном камне красные, желтые и ослепительно-белые линии.
Огромное пространство было полно шанка, их косматые фигуры двигались в кипящей темноте. Они работали возле топок, у мехов, у горнов, словно настоящие люди. Дюжина тварей, если не больше. Стоял оглушительный шум — грохотали молоты, звенели наковальни, лязгал металл, вопили и взвизгивали плоскоголовые, переговариваясь друг с другом. Возле дальней стены располагались темные стойки с грудами блестящего оружия. Сталь сверкала пламенно-гневными всполохами.
Логен моргнул и уставился на это — в голове гудит, рука саднит, в лицо пышет жар, — не веря глазам. Может быть, их занесло в адскую кузню? Может быть, Гластроду все же удалось открыть под городом врата на Другую сторону, и они с Ферро прошли сквозь них, даже не заметив?
Он никак не мог успокоить дыхание и с каждым прерывистым вдохом глотал едкий дым и вонь шанка. Глаза лезли на лоб, горло перехватило. Логен не заметил, в какой момент вытащил меч Делателя, но оранжевый свет уже сиял на темном металле, а правая рука крепко, до боли сжимала рукоятку. Он не мог заставить пальцы разжаться и уставился на свою руку: она сияла оранжевым светом и пульсировала, словно была живым пламенем, вены и жилы взбухли под туго натянутой кожей, костяшки побелели от яростного усилия…
Чужая рука.
— Придется возвращаться, — сказала Ферро, потянув его за локоть. — Поищем другой путь.
— Нет. — Голос был грубым, как падающий молот, он скрежетал, как вращающийся точильный камень, и резал, как обнаженный клинок.
Чужой голос.
— Держись сзади. — Это все, что он успел прошептать, ухватив Ферро за плечо и проходя мимо нее вперед.
Обратного пути не было…
…и он чуял их запах. Запрокинув голову, втягивал носом горячий воздух. Его голова кружилась от их зловония, и это было хорошо. Ненависть — могучее оружие в правильных руках. Девять Смертей ненавидел всех. Но его самая застарелая, самая укоренившаяся, самая пылкая ненависть была направлена на шанка.
Он скользнул в пещеру — тень среди огней, — и его окружил звон яростной стали. Прекрасная, давно знакомая песнь. Он купался в ней, наслаждался ею, пил ее. Он ощущал тяжелый клинок в руке, чувствовал мощь, текущую из холодного металла в его горячую плоть, из его горячей плоти в холодный металл: она копилась, набухала, приливала волнами в такт его дыханию.
Плоскоголовые пока не заметили его. Они работали, занимались своим бессмысленным делом. Они не ждали, что мщение найдет их здесь, где они жили, дышали, трудились. Но скоро они узнают.
Девять Смертей возник за спиной у одного из них, высоко воздев меч Делателя. Он улыбнулся, когда длинная тень протянулась поперек безволосого черепа как обещание, которое вскоре будет выполнено. Длинный клинок прошептал свои тайные слова, и шанка развалился надвое, ровно пополам, как распустившийся цветок. Брызнула кровь, согревающая и утешающая, разливающая свои влажные дары по наковальне, по каменному полу, по его лицу.
Его уже увидел другой шанка, и он ринулся к нему, стремительный и яростный, как вихрь. Тварь подняла руку, отшатнулась назад. Бесполезно. Меч Делателя рассек локоть, и отрубленное предплечье взлетело вверх, вращаясь в воздухе. Прежде чем оно достигло земли, Девять Смертей отхватил шанка голову. Кровь зашипела на расплавленном металле, засияла оранжевыми каплями на тусклом клинке, на бледной коже руки, на шероховатых камнях под ногами, и он махнул рукой, подзывая других.
— Идите сюда, — прошептал он. Он будет рад каждому.
Шанка поспешили к стойкам, хватая зазубренные мечи и острые секиры, и Девять Смертей расхохотался. С оружием или без него, они умрут, это дело давно решенное. Их участь была написана на стенах пещеры строками огня, узорами тени. Теперь он перепишет ее потеками крови. Они животные, они даже ничтожнее, чем животные. Их копья кололи врага, клинки рубили его, но Девять Смертей был сотворен из пламени и тьмы, он двигался и скользил между этими неуклюжими ударами, под копьями, выше и ниже их бессмысленных воплей и пустой ярости.
Легче рассечь пляшущее пламя. Легче разрубить мелькающую тень. Их бессилие было оскорблением для его мощи.
— Умрите! — проревел он, и его клинок стал описывать круги, свирепый и прекрасный.
Буква на металле горела красным огнем, оставляя в воздухе сияющий след. И везде, где меч прочертил свой круг, восстанавливался порядок. Очередной шанка лопотал и взвизгивал, куски его тела разлетались в стороны, разделанные и нарубленные так же аккуратно, как мясо на колоде мясника, как тесто на доске булочника, как стерня под косой крестьянина — в соответствии с совершенным замыслом.
Девять Смертей ощерил зубы, радуясь своей свободе и тому, что важная работа идет так хорошо. Он увидел блеск клинка и отскочил, ощутив на своем боку его поцелуй. Он выбил зазубренный меч из руки плоскоголового, ухватил тварь за загривок и ткнул лицом в желоб, по которому тек расплавленный металл, пылавший яростным желтым огнем. Голова шанка шипела и пузырилась, испуская вонючий дым.
— Горите! — захохотал Девять Смертей, и обезображенные трупы, отверстые раны, оружие, выпавшее из рук врага, и расплавленное сияющее железо хохотали вместе с ним.
Лишь шанка не смеялись. Они знали, что их час пробил.
Девять Смертей увидел, как один из них прыгнул через наковальню, подняв палицу, чтобы размозжить ему череп. Прежде чем он успел полоснуть нападавшего клинком, прилетела стрела и попала в разинутый рот твари. Шанка опрокинулся на спину, мертвый как глина. Девять Смертей нахмурился. Теперь он видел и другие стрелы, валявшиеся среди трупов. Кто-то портил его работу. Он заставит их заплатить — позже; сейчас что-то надвигалось на него из-за четырех колонн.
Существо было целиком облечено в сверкающий панцирь, скрепленный мощными заклепками. Верхнюю половину черепа закрывал круглый шлем, сквозь узкую прорезь которого поблескивали глаза. Оно громко храпело и фыркало, словно бык, окованные железом сапоги с громом попирали каменный пол, кулаки в железных рукавицах сжимали тяжелую секиру. Шанка-великан. Или что-то новое, созданное из железа и плоти здесь, во тьме.
Секира описала сияющую дугу, и Девять Смертей откатился в сторону; тяжелое лезвие обрушилось на пол, взметнув фонтан осколков. Тварь заревела на него, широко разевая пасть под забралом, из дыры рта вылетело облако брызг. Девять Смертей отступил назад, танцуя вместе с движущимися тенями и пляшущими языками пламени.
Он уходил, уворачивался от ударов справа и слева, над головой и под ногами. Секира с лязгом врезалась в металл и камень рядом с ним, и воздух полнился хаосом крошек и осколков. Девять Смертей отступал до тех пор, пока тварь не начала уставать под тяжестью этой массы железа.
Когда противник оступился, Девять Смертей почувствовал, что пришло его время. Он ринулся вперед, подняв над головой меч, и издал вопль, наполнивший силой его плечо, руку, клинок, самые стены пещеры. Огромный шанка подставил древко своей секиры, держа его обеими руками, чтобы блокировать удар. Хорошая светлая сталь, рожденная в этих горячих горнах, твердая и прочная.
Однако изделие плоскоголовых не могло противиться оружию Делателя. Со звуком, похожим на детский плач, тусклый клинок рассек древко и прорубил в массивном панцире шанка борозду глубиной в ладонь, от шеи до самого паха. Кровь брызнула из разреза на светлый металл, на темный камень. Девять Смертей рассмеялся, погрузил кулак в рану и вырвал пригоршню внутренностей; великан качнулся назад, с грохотом рухнул на пол, и рядом с ним, выскользнув из разжатых лап, ударились о камень половинки аккуратно разрубленной секиры.
Девять Смертей улыбнулся оставшимся тварям. Их было трое, они скрывались по углам, держа оружие наготове, но не осмеливаясь подойти ближе. Они прятались в тени, но тьма не помогала им — она принадлежала ему, и только ему. Девять Смертей сделал шаг вперед, держа в одной руке меч, а в другой — пучок окровавленных кишок, медленно тянувшихся из брюха зарубленного плоскоголового. Твари неуклюже пятились, пищали и лопотали что-то друг другу, и Девять Смертей рассмеялся им в лицо.
Как бы ни были шанка переполнены безумной яростью, даже они должны бояться его. Все должны. Даже мертвые, которые не чувствуют боли. Даже холодные камни, которые не видят снов. Даже расплавленный металл боиться Девять Смертей. Даже сама тьма.
Он заревел и прыгнул вперед, отшвырнув кишки. Острие клинка чиркнуло по груди одного из троих, развернув его на пол-оборота, и тварь пронзительно завизжала. В следующий миг лезвие рубануло шанка по плечу, раскроив до самой грудины.
Последние два бросились бежать, карабкаясь по каменным откосам, но сражаются они или убегают — какая разница? Еще одна стрела вонзилась в спину одного из них прежде, чем тот успел сделать три шага, и беглец распластался ничком на камнях. Девять Смертей рванулся вперед, его пальцы сомкнулись на лодыжке последнего, сжали ее тисками. Он подтащил к себе плоскоголового, который тщетно скреб когтями по черным от сажи камням.
Его кулак стал молотом, пол — наковальней, а голова шанка — металлом для ковки. Один удар, и нос твари хрустнул, вылетели выбитые зубы. Второй, и скула твари оказалась вмята внутрь. Третий, и челюсть треснула. Его кулак был каменным, стальным, несокрушимым. Он был тяжелым, как падающая гора. Удар за ударом он дробил крепкий череп шанка, превращая его в бесформенную кашу.
— Плоско… головый, — прошипел Девять Смертей.
Он расхохотался, поднял над головой изуродованное тело и отбросил в сторону. Перевернувшись в воздухе, оно рухнуло посреди разгромленных стоек с оружием. Девять Смертей развернулся и помчался по пещере, опустив меч Делателя вниз, так что тот гремел по камням, выбивая искры. Он вглядывался в темноту, поворачивался, переходил с места на место, но двигались лишь языки пламени и трепетали тени. Пещера была пуста.
— Нет! — взревел он. — Где же вы?
Его ноги ослабели, они почти не держали его.
— Где же вы, гребаные…
Он пошатнулся и упал на одно колено на горячие камни, хватая ртом воздух. Не может быть, чтобы работа закончилась! Девять Смертей никогда не останется без дела. Однако сила уже покидала его.
Он заметил какое-то движение, моргнул, пригляделся. Это был сгусток темноты, тихо скользящий между неверных огней и наваленных тел. Не шанка. Какой-то другой враг. Более хитрый, более опасный. Кожа темная, словно сделана из тени, ноги ступают мягко, обходят пятна крови, оставшиеся от его работы. В твердых руках она держала лук — тетива наполовину натянута, наконечник стрелы резко поблескивает. Желтые глаза светились, как расплавленный металл, как жаркое золото, насмехаясь над ним.
— Ты в порядке, розовый? — Ее голос рокотал и шелестел в его звенящем черепе. — Я не хочу тебя убивать, но могу и убить.
Угрозы?
— Сука… — прошипел Девять Смертей.
Но губы его вдруг стали ужасно неуклюжими, и из них не вышло ничего, кроме длинной нити слюны. Он пошатнулся, опираясь на меч, и попытался подняться; ярость пылала в нем еще жарче, чем прежде. Он ей покажет! Девять Смертей преподаст ей урок! Он порежет ее на кусочки, а кусочки растопчет в пыль! Только бы встать…
Он покачнулся, заморгал, хрипло и тяжело задышал. Огни в топках потускнели и угасли, тени вытянулись, расплылись, поглотили его и погрузили на дно.
Еще один, всего лишь один. Всегда остается еще один…
Однако его время подходило к концу…
…Логен закашлялся и задрожал, от слабости его лихорадило. В сумраке, лежа на грязном каменном полу, он увидел свои руки, сжатые в кулаки и залитые кровью, как у неряшливого мясника. Он понял, что здесь произошло, и застонал, глаза защипало от слез. Из горячей тьмы над ним склонилось покрытое шрамами лицо Ферро. По крайней мере, ее он не убил.
— Ты ранен?
Он не мог ответить. Он не знал. Кажется, у него был порезан бок, но натекло столько крови, что трудно было сказать точно. Он попытался встать, пошатнулся, оперся о наковальню и чуть не попал рукой в тлеющий горн. Прикрыл глаза и сплюнул. У него тряслись колени. Сияющие огни топок плыли перед глазами. Повсюду валялись трупы — распластанные фигуры на покрытом сажей полу. Он огляделся и поискал, обо что вытереть руки, но все было заляпано кровью. Тошнота подкатила к горлу, и на нетвердых ногах он побрел между горнов к проему в дальней стене, зажав рот окровавленной ладонью.
Логен перегнулся пополам, опираясь о теплый камень стены, изо рта капала горькая слюна пополам с кровью. Жгучая боль лизала бок, лицо, содранные костяшки пальцев. Но если он надеялся на сочувствие, то выбрал не того спутника.
— Пошли, — рявкнула Ферро. — Давай, розовый, шевелись!
Он не мог бы сказать, как долго брел во тьме вслед за Ферро, ловя ртом воздух и слушая эхо собственного дыхания внутри черепа. Они ползли по кишкам земли. Через древние залы, полные пыли и теней, с потрескавшимися каменными стенами. По сводчатым проходам и извилистым туннелям с земляными потолками, подпертыми шаткими брусьями.
Один раз они подошли к развилке, и Ферро поспешно оттеснила его назад, во тьму за стеной, где они оба затаились, едва дыша, пока косматые фигуры топотали по проходу, пересекавшему их путь. Все дальше и дальше — по ходам, по пещерам, по норам. Логен просто тащился за Ферро, пока наконец не понял, что сейчас рухнет на землю от усталости. Пока не уверился, что больше никогда не увидит дневного света…
— Подожди, — прошептала Ферро и положила ладонь ему на грудь.
Она хотела остановить его, а вместо этого едва не опрокинула — Логен едва держался на ногах.
Сбоку в этот проход вливался ленивый поток, медлительная вода журчала и плескалась во тьме. Ферро опустилась на колени у этого ручья, вглядываясь в темный туннель, откуда он вытекал.
— Если он впадает в реку, то должен течь откуда-то из-за города.
Логен сомневался.
— А если он… течет из… подземелья?
— Тогда мы отыщем другой путь. Или утонем.
Ферро вскинула лук на плечо и скользнула в поток, плотно сжав тонкие губы. Вода сразу дошла ей до груди. Он смотрел, как она бредет, подняв руки над темной водой. Неужели она никогда не устает? Логен чувствовал себя таким больным и вымотанным, что ему хотелось лечь на землю и никогда не вставать. Он решил, что так и сделает. Но Ферро обернулась и увидела, что он по-прежнему сидит на корточках на берегу.
— Шевелись, розовый! — зашипела она.
Логен вздохнул. Ее невозможно сбить с избранного пути. Он опустил дрожащую онемевшую ногу в холодную воду.
— Я иду за тобой, — пробормотал он. — Иду за тобой.
Ферро брела против течения по пояс в быстрой воде, сжав зубы от пронизывающего холода. Девятипалый плескался и вздыхал за ее спиной. Впереди был еле различимый арочный проем, через который пробивался слабый свет, на поверхности воды играли блики. Проем перегораживала железная решетка, но, когда они подошли ближе, она увидела, что прутья проржавели насквозь и истончились. Она приникла к решетке. С той стороны виднелся поток, текущий ей навстречу между скалистых берегов и глинистых отмелей. Сверху, на вечернем небе, как раз зажигались звезды. Свобода.
Ферро ухватилась за старый железный прут; воздух со свистом вырывался из ее горла, пальцы от холода ослабели и не гнулись. Подошел Девятипалый и тоже взялся за тот прут. Четыре руки в ряд, две темные и две светлые, изо всех сил налегали на решетку; тела прижимались друг к другу в тесном пространстве, она слышала его тяжелое дыхание и свое собственное, чувствовала, как древний металл с тихим скрежетом подается.
Этого хватит, чтобы проскользнуть.
Сначала она просунула в щель лук, колчан и меч, зажав все в одной руке. Продела голову между прутьев, повернулась набок, втянула живот, задержала дыхание и начала, извиваясь, протискивать в узкое отверстие плечи, затем грудь, потом бедра, ощущая, как шершавый металл царапает кожу сквозь мокрую одежду.
Она выбралась на ту сторону, швырнула оружие на берег. Повернулась, уперлась плечами в свод арки, а сапогами — в соседний прут и навалилась на решетку, напрягая мускулы, в то время как Девятипалый тянул на себя с другой стороны. Прут внезапно лопнул пополам, осыпав ручей хлопьями ржавчины, и она плюхнулась на спину, с головой погрузившись в ледяную воду.
Теперь через щель решетки полез Девятипалый, скривив лицо от напряжения. Ферро, у которой перехватило дыхание от холода, с плеском вскочила на ноги, ухватила его под мышки и потянула вперед. Его руки обхватили ее талию. Она пыхтела и кряхтела, но наконец вытащила его наружу. Вместе они рухнули на глинистый берег и какое-то время лежали там бок о бок. Пока Девятипалый отдувался, Ферро подняла голову и поглядела на останки стен разрушенного города, уходившие вверх в серых сумерках. Она не рассчитывала выйти отсюда живой.
Но пока еще они не ушли от опасности.
Ферро перевернулась и встала, стараясь не дрожать, — с нее капала ледяная вода. Так холодно ей не было никогда в жизни.
— Ну, вот и все, — услышала она бормотание Девятипалого. — Клянусь гребаными мертвыми, вот и все. Я спекся. Не сделаю больше ни шага.
Ферро встряхнула головой.
— Нам нужно уйти подальше, пока светло.
Она подняла с земли свое оружие.
— Ты называешь это «светло»? Мать твою, женщина, ты сумасшедшая?
— Сам знаешь, что да. Пошли, розовый! — Она ткнула его под ребра носком мокрого сапога.
— Хорошо, черт побери! Хорошо!
Девятипалый с трудом поднялся на ноги, и Ферро зашагала по сумеречному берегу прочь, подальше от стен.
— Что я сделал?
Она обернулась и посмотрела на северянина: он стоял на том же месте, мокрые волосы свисали вдоль щек.
— Что я сделал — ну, там, в пещере?
— Ты вытащил нас.
— Я имею в виду…
— Ты вытащил нас. Вот и все.
Тяжело ступая, Ферро побрела по берегу. Через мгновение она услышала, что Девятипалый идет за ней.
Было так темно, а Логен настолько устал, что заметил разрушенное здание, только когда они подошли к нему вплотную. Должно быть, раньше здесь была мельница, решил он. Постройка стояла на берегу ручья, хотя жернов сломали несколько сотен лет назад, а то и больше.
— Мы остановимся здесь, — прошипела Ферро и юркнула в перекошенный дверной проем.
Логен был слишком измотан, поэтому лишь кивнул и потащился следом. Жидкий свет луны лился в пустой остов дома, позволяя увидеть края каменных блоков, очертания старых окон, плотно утрамбованную землю на полу. Логен проковылял к ближайшей стене, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, пока не ударился задом о грунт.
— Я еще жив, — беззвучно выдохнул он.
Сотни порезов, ссадин и ушибов вопили, требуя внимания, но он был еще жив. Закрыв глаза, он сидел неподвижно — мокрый, израненный и совершенно выдохшийся — и наслаждался тем, что ему не нужно ничего делать.
В темноте на фоне журчания ручья послышался странный звук. Логен нахмурился. Какой-то частый стук или пощелкивание. Ему понадобилась минута, чтобы сообразить: это стучали зубы Ферро. Он стащил свою куртку, скривившись от боли в содранном локте, и в темноте протянул ее Ферро.
— Что это?
— Куртка.
— Вижу, что куртка. Зачем?
Проклятье, до чего же она упряма! Логен чуть не рассмеялся вслух.
— Может, зрение у меня похуже, чем у тебя, зато я слышу, как стучат твои зубы. — Он снова протянул ей куртку — Хотелось бы предложить тебе больше, но это все, что у меня есть. Тебе она нужнее, поэтому вот. Бери, в этом нет ничего зазорного.
Прошло несколько мгновений, затем он почувствовал, как куртку вытащили из его руки, и услышал шорох: Ферро завернулась в нее.
— Спасибо, — буркнула она.
Логен поднял брови, сомневаясь, правильно ли расслышал. Да, все однажды случается в первый раз.
— Не за что. Тебе тоже спасибо.
— А?
— За помощь. Ты помогла мне в подземелье, и на холме с камнями, и тогда, на крышах. И за все остальное тоже спасибо. — Он немного подумал. — Ты мне очень помогла. Наверное, больше, чем я заслуживаю. Ну, все равно, я тебе очень благодарен.
Он подождал ее ответа, но ничего не услышал. Лишь журчание ручья под стенами мельницы, тихий шорох ветра, залетавшего в пустые окна, да звук его собственного хриплого дыхания.
— Ты в порядке, — сказал он. — Это все, что я могу сказать. Что бы ты ни пыталась из себя строить, ты в порядке.
Снова тишина. Логен видел ее силуэт в лунном свете: Ферро сидела у стены, набросив его куртку на плечи, ее влажные волосы стояли торчком и еле заметно блестел желтый глаз, глядевший на северянина. Он выругался про себя. Ну не умел он говорить, никогда не умел. Может быть, все это для нее вообще ничего не значило. Но он хотя бы попытался.
— Хочешь трахнуться?
Он поднял голову, разинув рот, не веря в то, что услышал.
— А?
— Ты что, розовый, совсем оглох?
— Что, я?..
— Ладно! Забудь!
Она отвернулась, свирепо натягивая куртку на ссутуленные плечи.
— Погоди, погоди. — До него постепенно стало доходить. — Я… я просто не ожидал, что ты спросишь, вот и все. Я не сказал «нет»… То есть… если ты спрашиваешь… — Он сглотнул: во рту пересохло. — Ты спрашиваешь?
Голова Ферро снова повернулась к нему.
— Так ты не сказал «нет» или ты говоришь «да»?
— Ну, э-э…
В темноте он надул щеки и медленно выдохнул, пытаясь заставить голову работать. Логен уже и не думал, что снова услышит когда-нибудь этот вопрос, и меньше всего ожидал услышать его от Ферро. Теперь же, когда вопрос был задан, он боялся отвечать. Честно говоря, предложение было немного пугающим, но лучше попробовать, чем жить в страхе перед этим. Гораздо лучше.
— Ну, если так, то да. Наверное. То есть, конечно, хочу. Почему бы нет? Я говорю «да».
— Угу.
Логен видел очертания ее лица: Ферро смотрела в землю, сдвинув брови и сердито поджав тонкие губы, словно надеялась на другой ответ и не вполне понимала, как ей теперь быть. Он и сам не понимал, если на то пошло.
— Как ты хочешь это сделать? — спросила она деловито, словно речь шла о какой-то совместной работе — повалить дерево, например, или выкопать колодец.
— Э-э… ну, наверное, для начала тебе надо придвинуться немножко ближе. То есть, я надеюсь, член у меня не такой уж маленький, но туда он не достанет.
Он готов был засмеяться, но тут же выругался про себя, потому что Ферро не улыбнулась. Ведь знал же, что она не любит шуток!
— Ладно.
Она придвинулась к Логену так быстро и решительно, что он невольно отпрянул, и она тоже замерла на полпути.
— Прости, — сказал он, — давненько этим не занимался.
— Да. — Ферро присела на корточки рядом с ним, подняла руку и остановилась, словно не знала, что делать дальше. — Я тоже.
Он ощутил кончики ее пальцев на тыльной стороне своей руки, мягкие, осторожные. Какое легкое прикосновение. Ее большой палец потер обрубок его среднего. Логен смотрел, как она делает это, — серые тени двигались в полумраке, неловкие, как пара неопытных любовников. Это было необычное ощущение — чувствовать женщину так близко от себя. Всплывали самые разные воспоминания.
Логен нерешительно поднял руку, словно боялся обжечься, и дотронулся до лица Ферро. Не обжегся. Ее кожа была гладкой и прохладной — обычная человеческая кожа. Он коснулся ее волос, почувствовал, как они щекочут перепонки между его пальцами. Подушечкой большого пальца нащупал шрам у нее на лбу, провел вдоль него по щеке, до угла рта — там, где он слегка натягивал губу. Его кожа была грубой по сравнению с кожей Ферро.
Даже в темноте он различил на ее лице очень необычное выражение. Ощутил, как напряглись ее мускулы, видел, как лунный свет очерчивает жилы, натянувшиеся на тонкой шее. Он не ошибался: Ферро боялась. Она могла с улыбкой бить человека в лицо, смеяться над собственными ранами и ушибами, равнодушно смотреть на стрелу, проткнувшую ее тело, — но ласковое прикосновение вселяло в нее страх. Это было бы странно, если бы Логен сам не был испуган. Испуган и возбужден.
Они одновременно начали стягивать друг с друга одежду, словно услышали сигнал к атаке и спешили покончить с этим делом. Он возился в темноте с пуговицами ее рубашки — трясущимися руками, закусив губу, неуклюже, словно в рукавицах. Его собственная рубашка была расстегнута раньше, чем он успел справиться с первой пуговицей Ферро.
— Дерьмо! — прошипел он.
Она оттолкнула его руки, сама расстегнула рубашку, стащила ее и бросила рядом. В лунном свете ему было видно не так уж много — только блеск глаз, темные очертания костлявых плеч и талии, бледные мазки света на ребрах, плавный изгиб тени под одной грудью и еще, может быть, темный сосок.
Он почувствовал, как Ферро расстегивает его пояс, ощутил ее прохладные пальцы, скользнувшие внутрь штанов, почувствовал…
— А-а! Дерьмо! Не нужно поднимать меня за него!
— Ладно.
— Ахх…
— Так лучше?
— А-а…
Он потянул за ее пояс, кое-как распустил его, засунул руку внутрь. Может, это было не очень-то нежно, но ведь Логен никогда не отличался особой нежностью. Кончики пальцев уже добрались до волос внизу ее живота, когда запястье застряло. Как он ни старался, дальше руку просунуть не мог.
— Дерьмо, — пробормотал Логен и услышал, как Ферро втянула воздух сквозь зубы.
Она приподнялась, схватилась свободной рукой за свои штаны и спустила их с зада. Так оказалось лучше. Его ладонь скользнула вверх по ее голой ляжке. Хорошо, что у него остался один средний палец — иногда ему находится применение.
Они оставались в таком положении какое-то время, стоя на коленях в грязи и почти не двигаясь, не считая двух рук, ходивших взад-вперед, вверх и вниз, внутрь и наружу, сначала медленно и мягко, потом все быстрее. Все было тихо, слышалось лишь свистящее дыхание Ферро, хрип Логена да еще тихий чавкающий, хлюпающий звук соприкасающейся влажной плоти.
Она приподнялась, оперлась на него и совсем выползла из штанов, снова притиснув его к стене. Он кашлянул, прочищая внезапно пересохшее горло.
— Может, я…
— Тсс…
Она выпрямилась, привстала на одном колене и опустилась поверх него на корточки, широко расставив ноги, плюнула себе в руку и взялась за его член. Что-то пробормотала, перенесла вес тела с ноги на ногу, поерзала, устраиваясь поудобнее. Логен слышал ее тихое рычание:
— Ур-р-р…
— Ах…
Он обхватил ее и подтянул ближе к себе, сжал одной рукой ее бедро, ощущая, как мышцы женщины набухают и двигаются при каждом движении. Другую руку он запустил в ее сальные волосы, пригнув ее голову к своему лицу. Его штаны перекрутились и сбились тесным кольцом вокруг лодыжек. Он попытался скинуть их, но добился лишь того, что они закрутились еще сильнее — но будь он проклят, если из-за этого попросит ее остановиться!
— Ур-р-р, — урчала Ферро.
Она приоткрыла рот и провела теплыми мягкими губами по его щеке; его дыхание было горячим и кисловатым, ее кожа терлась о его кожу, то приклеивалась, то снова отлеплялась.
— Ахх, — гортанно выдохнул он в ответ, и она задвигала бедрами взад и вперед, взад и вперед, взад и вперед.
— Ур-р-р…
Одной ладонью она сжимала его челюсть, запустив большой палец ему в рот, другую держала между ног и скользила вверх и вниз. Он чувствовал, как влажные пальцы сжимают его яйца — слишком сильно и слишком приятно.
— Ахх…
— Ур-р-р…
— Ахх…
— Ур-р-р…
— Ах.
— Что?
— Э-э…
— Ты шутишь?
— Н-ну…
— Я только начала!
— Ну, я же говорил, что давно этим не занимался.
— Наверно, годами!
Она соскользнула с его увядающего члена, подтерлась одной рукой и сердито вытерла ее об стену, плюхнулась на пол, повернулась к нему спиной, схватила его куртку и натянула на себя.
Да уж, неудобно получилось, ничего не скажешь.
Логен беззвучно выругался. Ждать столько времени — и не суметь удержать молоко в котелке! Он печально поскреб лицо, пощипал струпья на ободранном подбородке. Вот уж действительно: хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он великий любовник.
Он искоса взглянул на Ферро, на ее смутный силуэт, вырисовывающийся в темноте. Взъерошенные волосы, вытянутая шея, угловатое плечо, длинная рука, прижатая к боку. Даже под накинутой курткой он различал подъем ее бедра, угадывал формы тела. Он глядел на ее кожу и знал, какова она на ощупь — гладкая, скользкая, прохладная. Он слышал ее дыхание — тихое, спокойное, теплое… Погоди-ка.
Там, внизу, вроде как снова что-то зашевелилось и отвердело. Медленно, но несомненно. Вот в чем преимущество долгого воздержания: котелок быстро наполняется заново. Логен облизнул губы. Было бы жаль упустить возможность из-за недостатка смелости. Он скользнул вниз, к Ферро, придвинулся поближе, откашлялся.
— Ну, что еще? — Ее голос звучал резко, но не настолько, чтобы его отпугнуть.
— Э-э, ты знаешь, дай мне еще минутку, и может быть…
Он приподнял куртку и погладил ее бок, провел рукой снизу вверх медленно-медленно, так что у нее хватило бы времени оттолкнуть его. Он бы не удивился, если бы Ферро повернулась и двинула ему коленом по яйцам. Но она не сделала этого.
Она придвинулась к нему спиной, прижалась голым задом к его животу и приподняла одно колено.
— Почему я должна давать тебе еще один шанс?
— Ну, не знаю… — пробормотал он, расплываясь в улыбке. Его рука мягко скользнула вдоль ее груди, по животу, вниз между ног. — Потому же, почему и в первый раз?
Ферро проснулась, резко дернувшись, не понимая, где находится. Она знала только одно: что попала в ловушку. Ферро зарычала и заметалась, врезалась во что-то локтем, наконец выбралась на свободу и вскочила на ноги, сжав зубы, стиснув кулаки, готовая к драке. Однако врагов не было. Только голая земля и хмурые камни в бледном свете серого утра.
И этот здоровенный розовый.
Девятипалый поднялся, пошатываясь. Он ворчал и сплевывал на землю, поводя вокруг дикими глазами. Убедившись, что рядом нет плоскоголовых, он повернулся и посмотрел на Ферро, мигая мутными со сна глазами.
— А-а… — Он сморщился и прикоснулся пальцами к окровавленному рту.
Несколько мгновений они молча свирепо смотрели друг на друга, абсолютно голые посреди холодных развалин заброшенной мельницы. Куртка, которой они прикрывались ночью, смятым комком лежала посередине.
И вот тогда Ферро начала понимать, что допустила три серьезные ошибки.
Она позволила себе заснуть, а из этого никогда не выходило ничего хорошего. Затем она заехала Девятипалому локтем в лицо. И что гораздо хуже, и это было настолько глупо, что она поморщилась при этой мысли, она трахалась с ним вчера. Глядя на него сейчас, в ясном свете дня — волосы слежались и прилипли к покрытому шрамами лицу, само лицо было окровавлено, на бледном боку осталось большое грязное пятно от лежания на голой земле — она не могла понять, зачем ей это понадобилось. Вчера она озябла и устала, ей захотелось дотронуться до кого-то в темноте, согреться хотя бы на минуту, и она позволила себе подумать: а кому от этого будет хуже?
Безумие.
Им обоим будет хуже, это ясно. Если раньше все было просто, теперь все неминуемо запутается. Они только начинали приходить к взаимопониманию, теперь же их постигнет замешательство. Она уже чувствовала смятение, а на лице Логена проступали обида и гнев, и что тут удивительного? Если тебе двинут локтем в лицо, пока ты спишь, это никому не понравится. Она открыла рот, чтобы сказать «прости», и тут до нее дошло: она даже не знала этого слова! Ферро могла попросить прощения только по-кантийски, что и сделала, но она настолько разозлилась на себя, что извинение прозвучало как оскорбление.
Логен, несомненно, именно так его и воспринял. Его глаза сузились, он что-то резко произнес на своем языке, подхватил штаны и сунул в них ногу.
— Чертов розовый, — прошипела Ферро, в ярости стискивая кулаки.
Она подхватила свою порванную рубашку и повернулась к нему спиной. Должно быть, рубашка лежала на мокром месте — разодранная материя тут же прилипла к коже, как слой холодной глины.
Долбаная рубашка. Долбаный розовый.
От расстройства она заскрипела зубами, подтягивая пояс. Долбаный пояс. Если бы ей хватило ума держать его застегнутым! Вечно одно и то же. С людьми и так непросто, но она умудряется усложнить все еще больше. Ферро помедлила, наклонив голову, затем повернулась к северянину.
Она собиралась объяснить ему, что не хотела бить его по зубам. Просто когда она засыпает, из этого не выходит ничего хорошего. Она собиралась сказать, что совершила ошибку, что ей просто надо было согреться. Она собиралась попросить его подождать.
Но он уже выходил из полуразрушенного дверного проема, топая ногами и сжимая в руках свою одежду.
— Да имела я тебя, — прошипела она и села на пол, чтобы натянуть сапоги.
Но вот в том-то и было дело.
Джезаль сидел на разбитых ступенях храма, печально выдергивал торчащие нитки из плечевого шва своей потерявшей рукав куртки и глядел вдаль, через бесконечное пространство голой земли в сторону развалин Аулкуса. Он не ожидал там ничего увидеть.
Байяз полулежал в повозке, прислонясь к заднему борту. Его костистое лицо покрывала смертная бледность, вокруг ввалившихся глаз проступили вены, в углах бесцветных губ застыли скорбные складки, словно высеченные резцом.
— И долго мы будем ждать? — в который раз спросил Джезаль.
— Сколько надо, — отрезал маг, даже не глядя на него. — Они нам нужны.
Брат Длинноногий, сидящий наверху лестницы, сложив руки на груди, бросил на него обеспокоенный взгляд.
— Разумеется, вы мой наниматель, и мне едва ли подобает выражать несогласие…
— Ну так не выражайте, — буркнул Байяз.
— Но Девятипалый и эта женщина Малджин, несомненно, уже мертвы, — упорствовал навигатор. — Мастер Луфар совершенно определенно видел, как они соскользнули в расщелину. В расщелину очень большой глубины. Мое горе неизмеримо, и я человек исключительно терпеливый, это одно из множества моих замечательных качеств, — но, э-э, если мы будем ждать до скончания времен, я боюсь, в этом не будет большого…
— Мы будем ждать! — прорычал первый из магов. — Сколько понадобится!
Джезаль глубоко вздохнул и нахмурился, глядя с холма вниз, в сторону города. Его глаза озирали плоское пустое пространство, пронизанное крошечными морщинками ручьев и серой полоской дороги, ползущей от далеких городских стен между зыбкими контурами зданий — постоялых дворов, ферм, деревень, давным-давно разрушенных.
— Вон они, — донесся безразличный голос Ки.
Джезаль встал, стараясь не наступать на больную ногу, прикрыл глаза ладонью и всмотрелся туда, куда показывал ученик. И он их увидел: две крошечные фигурки среди бурой пустыни, у подножия скалистого холма, на котором они с магом расположились.
— Что я вам говорил? — прокаркал Байяз.
Длинноногий изумленно покачал головой.
— Но как, во имя Бога, они могли выжить?
— О, это талантливая парочка, будьте уверены, — проговорил Джезаль.
Он улыбался. Еще месяц назад ему бы и во сне не приснилось, что он может обрадоваться возвращению Логена, не говоря уж о Ферро, однако вот, пожалуйста: Джезаль ухмылялся от уха до уха, потому что они были живы. Эта пустошь, где они вместе встречали смерть и делили превратности дороги, связала их. И связь укреплялась, несмотря на огромные различия между ними. По сравнению с этой связью все былые дружбы казались жалкими и неискренними.
Джезаль смотрел, как две фигурки устало бредут вдоль разбитой дороги, взбиравшейся вверх по крутым скалам к храму. Они не приближались друг к другу, сохраняя дистанцию, как если бы шли поодиночке. Вскоре стало видно, что они похожи на беглецов из ада: одежда изодрана в клочки и страшно перепачкана, грязные лица тверды и суровы, как камни. У Ферро поперек лба красовался порез. Подбородок Логена был сплошь покрыт ссадинами, кожа вокруг глаз набухла черными кровоподтеками. Джезаль, прихрамывая, шагнул к ним.
— Что случилось? Как вы…
— Ничего не случилось! — рявкнула Ферро.
— Ровным счетом ничего, — проворчал Девятипалый, и они мрачно уставились друг на друга.
Было ясно, что оба они прошли через жестокое испытание и не испытывали никакого желания обсуждать случившееся. Ферро, ни с кем не здороваясь, прошагала прямо к повозке и принялась рыться в вещах, сложенных в задней части. Логен остановился, упер руки в бедра и угрюмо нахмурился.
— Так значит… — промямлил Джезаль, не зная, что сказать. — Значит, у вас все в порядке?
Логен перевел взгляд на него.
— О, у меня все отлично, — проговорил он с тяжеловесной иронией. — Лучше не бывает. Как, черт возьми, вам удалось вытащить повозку?
Ученик мага пожал плечами.
— Лошади вынесли.
— Мастер Ки обладает даром преуменьшать события, — нервно хохотнул Длинноногий. — Это была очень возбуждающая поездка, пока мы не добрались до южных ворот города…
— Так вы пробивались с боем?
— Э-э, ну разумеется, не я. Сражения не входят в число моих…
— Так я и думал. — Логен наклонился и мрачно сплюнул в грязь.
— Не стоит проявлять неблагодарность, — проговорил Байяз. Его дыхание было затрудненным и хриплым. — Мы многим обязаны судьбе. В конце концов, мы все еще живы.
— Ты уверен? — бросила Ферро. — По тебе не скажешь.
Джезаль почувствовал, что втайне с ней согласен. Маг выглядел так, словно действительно умер там, в Аулкусе. Умер и уже начал разлагаться.
Ферро сорвала с себя рубашку, превратившуюся в грязную тряпку, и яростно швырнула на землю. На ее жилистой спине ходуном ходили мускулы.
— На что ты пялишься, мать твою? — рявкнула она на Джезаля.
— Ни на что, — пробормотал он, опуская глаза в землю.
Когда он осмелился вновь поднять взгляд, она уже застегивала последнюю пуговицу на свежей рубашке. Ну, не то чтобы свежей… Джезаль носил ее несколько дней назад.
— Вообще-то это моя… — Ферро пронзила его таким убийственным взглядом, что он невольно отступил назад. — Но ты можешь ее надеть… разумеется…
Она зашипела, свирепо затыкая подол рубашки за пояс с таким мрачным видом, словно наносила кому-то смертельные удары кинжалом. Возможно, ему. Словом, все это не было похоже на сентиментальное воссоединение друзей, какое мог представить себе Джезаль, хотя сам он сейчас был готов заплакать.
— Надеюсь, я больше никогда не увижу этого места, — с тоской пробормотал он.
— Вот тут я с тобой согласен, — отозвался Логен. — Место оказалось не таким пустым, как мы думали. Может, обратно все же отправимся другим путем?
Байяз задумался.
— Это благоразумно. Мы вернемся в Халцис по реке. На этом берегу есть леса, ниже по течению. Связать плот из нескольких крепких стволов, и Аос донесет нас до самого моря.
— Или до водяной могилы. — Джезаль вдруг вспомнил бурлящую воду в каньоне великой реки.
— Я надеюсь на лучшее. В любом случае нам еще предстоит проделать много миль к западу, прежде чем думать об обратном путешествии.
Длинноногий кивнул.
— Воистину так. И по дороге нам придется преодолеть неприступнейший горный хребет.
— Очень мило, — проговорил Логен. — Жду не дождусь.
— Я тоже. К несчастью, не все лошади уцелели. — Длинноногий поднял брови. — У нас осталось две, чтобы тащить повозку, и две верховых… то есть двоим из нас лошадей не хватит.
— Ну, я все равно терпеть не могу этих тварей. — Логен прошагал к повозке и забрался внутрь, усевшись напротив Байяза.
Повисла пауза — все молча осознавали ситуацию. Две лошади — трое ездоков. Не самое удачное положение.
Длинноногий заговорил первым.
— Мне, несомненно, придется разведывать дорогу, когда мы подойдем ближе к горам. Разведка, увы, необходима для безопасного путешествия. И для этого мне, к несчастью, потребуется одна из лошадей…
— Я, наверное, поеду верхом, — пробормотал Джезаль, неловко переступая. — С моей ногой…
Ферро посмотрела на повозку, и Джезаль заметил, как она и Логен скрестили взгляды на одно короткое мгновение, в высшей степени враждебно.
— Я пойду пешком, — рявкнула она.
Когда наставник Глокта вновь хромал по Адуе, шел дождь. Этот мелкий, мерзкий, подлый дождь с порывами резкого морского ветра делал шаткие доски сходней, скрипучие брусья причала и гладкие камни набережной скользкими, как слова заядлых лжецов. Глокта облизнул десны, потер ноющую лодыжку и повернулся, оглядывая серую линию берега. Двое стражников с угрюмым видом стояли в десяти шагах от него, прислонившись к прогнившей стене пакгауза. Еще дальше компания портовых рабочих сердито переругивалась над кучей упаковочных ящиков. Поодаль стоял дрожащий от холода попрошайка, он сделал пару шагов в сторону Глокты, но передумал и убрался прочь.
«Где же толпы ликующего простонародья? Где ковер из цветочных лепестков? Где арка из обнаженных шпаг? Где стайки восторженно ахающих девиц?»
Впрочем, привычное дело. В прошлый раз, когда он вернулся с Юга, ничего подобного тоже не было.
«Толпа редко встречает восторженными криками тех, кто потерпел поражение. Неважно, что они стойко сражались и принесли огромные жертвы, что шансы были неравны. Девицы могут обмочить свои панталоны из-за дешевой и никому не нужной победы, но им скучно слышать: „Я сделал все, что мог“. То же самое, боюсь, касается и архилектора».
Самая зловредная волна ударила в стену набережной, обдав спину Глокты дождем холодных брызг. Его бросило вперед, с озябших рук закапала холодная вода, он поскользнулся, чуть не упал, поспешно проковылял через дорогу и вцепился в осклизлую стену развалившегося сарая на другой стороне. Поднял голову и увидел, что двое стражников смотрят на него.
— Интересно? — рявкнул Глокта, и стражники отвернулись, бормоча себе под нос и поднимая воротники от ветра и дождя.
Он тоже плотнее завернулся в свой плащ — полы тут же облепили его мокрые ноги.
«Несколько месяцев на солнце — и уже кажется, что больше никогда не почувствуешь холод. Как быстро мы забываем! — Он нахмурился, оглядывая пустынный причал. — Как быстро мы все забываем…»
— Фнова вома. — Иней спустился на берег с сундуком Глокты под мышкой, и на его лице было написано удовлетворение.
— А тебе не нравится жара?
Практик с улыбкой покачал большой головой. Он стоял под зимней моросью, и его белые волосы слиплись от влаги. Секутор сошел следом, сощурив глаза и глядя на серые тучи. Он дошел до конца сходней, мгновение помедлил, затем сделал шаг на камни набережной.
— Хорошо вернуться домой, — сказал он.
«Хотелось бы мне разделить ваш энтузиазм, но пока я не могу позволить себе расслабиться».
— Его преосвященство послал за мной, и если вспомнить, в каком положении мы оставили Дагоску, кажется весьма вероятным, что наша встреча пройдет… не лучшим образом. — «Потрясающее преуменьшение». — Советую вам пару дней держаться подальше отсюда.
— Держаться подальше? Да я собираюсь на неделю поселиться в борделе!
— Очень мудро. И вот что, Секутор. На случай, если встреча пройдет… не слишком удачно, — удачи тебе.
Глаза практика блеснули.
— Это завсегда.
Глокта смотрел, как он уходит сквозь дождь в сторону злачных районов города.
«Самый обычный день для практика Секутора. Он никогда не загадывает больше чем на час вперед. Редкий дар».
— Будь проклята ваша жалкая страна и будь проклята ваша мерзкая погода, — проворчала Витари со своим певучим акцентом. — Мне нужно встретиться с Сультом.
— Надо же, и мне тоже! — вскричал Глокта с преувеличенным восторгом. — Какое восхитительное совпадение! — Он предложил ей согнутый локоть. — Можем объединиться и посетить его преосвященство вместе!
Она внимательно посмотрела на него.
— Хорошо.
«Однако прежде, чем вы получите мою голову, вам придется подождать еще часик».
— Но сначала мне нужно нанести один визит.
Кончиком трости он побарабанил по двери. Ответа не было.
«Проклятье».
У Глокты кошмарно болела спина ему срочно нужно было сесть. Он постучал снова, на этот раз сильнее. Петли скрипнули, и дверь приоткрылась.
«Не заперто».
Нахмурившись, он распахнул ее до конца. Дверной косяк изнутри был разворочен, замок разбит.
«Дверь взламывали».
Хромая, он переступил через порог в прихожую. Пустота и ледяной холод. От мебели не осталось ни щепочки.
«Такое впечатление, что она выехала. Но зачем? — У Глокты дернулось веко. Он едва ли хоть раз вспомнил об Арди, пока был на Юге. — Другие заботы казались более насущными! А это единственное поручение моего единственного друга. И если с ней что-то случилось…»
Глокта рукой указал на лестницу — Витари кивнула и молча скользнула наверх, пригибаясь на ходу, чтобы вытащить из-за голенища блеснувший нож. Он указал в конец коридора, и Иней беззвучно двинулся внутрь дома, вжимаясь в тени возле стены. Дверь гостиной была приоткрыта, Глокта доковылял до нее и толчком распахнул.
Арди сидела возле окна спиной к нему: белое платье, черные волосы, в точности такая, как в прошлый раз. Он увидел, что ее голова слегка шевельнулась, когда скрипнули дверные петли.
«Значит, жива».
Однако комната изменилась. Не считая единственного стула, на котором сидела Арди, здесь было совершенно пусто. Голые беленые стены, голые деревянные доски, окна без занавесок.
— Больше ничего не осталось, черт вас дери! — крикнула она, и голос ее звучал хрипло.
«Я вижу».
Глокта нахмурился и шагнул в комнату.
— Ничего не осталось, я сказала! — Арди встала, по-прежнему не оборачиваясь. — Или вы решили, что стул вам все-таки нужен?
Она рывком обернулась, схватила стул за спинку, подняла над головой и с воплем швырнула в гостя. Стул врезался в стену возле двери, полетели обломки дерева и штукатурки. Одна из ножек просвистела мимо лица Глокты и загремела в углу, остальное рухнуло на пол в облаке пыли и обломков.
— Очень мило, — пробормотал Глокта, — но я предпочту постоять.
— Вы!
Он увидел, как глаза Арди под завесой спутанных волос широко раскрылись от удивления. Ее лицо было непривычно худым и бледным, измятое платье казалось слишком легким для этой холодной комнаты. Дрожащими руками она попыталась привести себя в порядок, безуспешно приглаживала грязные волосы, потом насмешливо фыркнула.
— Боюсь, я не готова принимать гостей.
В коридоре забухали шаги Инея, и вскоре его фигура со сжатыми кулаками появилась в дверях. Глокта поднял вверх палец.
— Все в порядке. Подожди снаружи.
Альбинос снова скрылся, и Глокта проковылял по скрипучим половицам в пустую гостиную.
— Что случилось?
Губы Арди изогнулись.
— По-видимому, мой отец оказался вовсе не таким богатым, как все думали. У него остались долги. Вскоре после того, как мой брат отправился в Инглию, ко мне пришли с требованием об уплате.
— Кто пришел?
— Какой-то человек по имени Фаллоу. Он взял все деньги, какие у меня были, но этого оказалось недостаточно. Они забрали столовое серебро и мамины драгоценности — их и было-то всего ничего. Мне дали шесть недель на то, чтобы собрать недостающее. Я отпустила служанку. Я продала все, что могла, но им было мало. Потом они пришли снова. Три дня назад. Они забрали все. Фаллоу сказал, мне еще повезло, что он не взял то платье, которое на мне.
— Понимаю.
Арди тяжело вздохнула.
— Вот с тех пор я сижу здесь и думаю, каким образом одинокая молодая женщина может достать денег. — Она пристально посмотрела Глокте в глаза. — Я придумала только один способ. Честно говоря, если бы у меня хватило смелости, я бы уже сделала это.
Глокта пососал десны.
— В таком случае, нам обоим повезло, что вы трусиха.
Он скинул плащ с одного плеча и завозился, выпрастывая руку из рукава. Как только это ему удалось, обнаружилось, что нужно еще переложить трость из одной руки в другую.
«Проклятье! Я даже великодушного жеста не могу сделать так, чтобы это не выглядело нелепо!»
В конце концов он все же справился с плащом и протянул его Арди, слегка припав на больную ногу.
— Вы уверены, что мне он нужен больше, чем вам?
— Берите. По крайней мере, мне не придется напяливать эту чертову штуку обратно.
На ее лице показалась слабая улыбка.
— Спасибо, — пробормотала она, набрасывая плащ на плечи. — Я пыталась вас разыскать, но… вы куда-то исчезли…
— Прошу простить меня за это. Но теперь я здесь. Больше вам не нужно беспокоиться ни о чем. Сегодня вы переночуете у меня. Мои апартаменты не слишком просторны, но мы как-нибудь разместимся.
«К тому же места будет много, когда я буду плавать лицом вниз в порту».
— А потом?
— Потом вы вернетесь сюда. Завтра этот дом будет в точности таким, как прежде.
Она удивленно воззрилась на него.
— Как это?
— О, я обо всем позабочусь. Сначала нужно согреть вас.
«Наставник Глокта, друг одиноких».
Арди закрыла глаза, и Глокта расслышат ее всхлип. Она слегка покачнулась, словно не имела сил стоять.
«Странно, как это бывает: пока испытания не закончились, мы их выдерживаем. Но едва кризис миновал, мы в одно мгновение теряем силы».
Глокта протянул руку и почти дотронулся до плеча Арди, но в этот миг глаза ее раскрылись, она снова выпрямилась, и он убрал руку.
«Наставник Глокта, спаситель молодых женщин, попавших в беду».
Он проводил ее в коридор, довел до разбитой входной двери.
— Если вы не возражаете, мне нужно быстро переговорить с моими практиками.
— Разумеется. — Арди подняла голову и взглянула на него. Ее большие темные глаза были обведены воспаленными красными кругами. — И спасибо вам. Что бы ни говорили, вы добрый человек.
Глокта еле сдержал внезапное желание расхохотаться.
«Добрый? Сомневаюсь, что Салем Реус согласится с этим! Или Гофред Хорнлах, или магистр Каулт, или Корстен дан Вюрмс, а также генерал Виссбрук, посланник Излик, инквизитор Харкер и любой из сотни других, разбросанных по штрафным колониям Инглии или гниющих в Дагоске в ожидании смерти. Тем не менее Арди Вест считает меня добрым. — Странное ощущение, и нельзя сказать, что неприятное. — Мне почти кажется, что я снова стал человеком. Какая жалость, что это чувство пришло так поздно».
Арди в его черном плаще вышла наружу, а Глокта подозвал к себе Инея.
— У меня есть для тебя поручение, мой старый друг. Одно последнее поручение. — Глокта хлопнул альбиноса по мощному плечу. — Ты знаешь ростовщика по имени Фаллоу?
Иней неторопливо кивнул.
— Найди его и сделай ему больно. Притащи его сюда и сделай так, чтобы он понял, кого оскорбил. Все должно быть восстановлено, лучше чем было, так ему и скажи. Дай ему один день. Один день — а потом ты разыщешь его, где бы он ни был, и начнешь резать. Ты слышишь? Окажи мне эту единственную услугу.
Иней снова кивнул, блеснув розовыми глазами в сумраке коридора.
— Нас ждет Сульт, — пробурчала Витари, глядя на них сверху.
Она стояла на лестнице, положил на перила скрещенные руки; обтянутые перчатками кисти свешивались вниз.
— О, конечно. — Глокта, поморщившись, заковылял к раскрытой двери.
«И не стоит заставлять его преосвященство ждать слишком долго».
Щелк, клац, боль — таков был ритм его шагов. Уверенный щелчок правого каблука, затем клацанье трости по звонким плиткам коридора, затем долгое подволакивание левой ноги, сопровождавшееся знакомой болью в колене, копчике и спине. Щелк, клац, боль.
Он прошел пешком от причалов до жилища Арди, затем к Агрионту, до Допросного дома, после чего взобрался сюда, на самый верх.
«Дохромал. Сам. Без посторонней помощи».
Теперь каждый шаг причинял ему страдания. Он морщился, сопел, потел и ругался.
«Но будь я проклят, если сбавлю темп».
— А вы не любите облегчать себе жизнь, — пробормотала Витари.
— С чего ей быть легкой? — отрезал он. — Вы можете утешаться мыслью, что этот наш разговор, скорее всего, будет последним.
— Тогда зачем туда идти? Почему бы не сбежать?
Глокта фыркнул.
— Если вы еще не заметили, я исключительно плохой бегун. Кроме того, я любопытен.
«Мне любопытно узнать, почему его преосвященство не оставил меня гнить в Дагоске вместе со всеми остальными».
— Ваше любопытство может оказаться гибельным.
— Если архилектор хочет видеть меня мертвым, попытки ухромать от него бесполезны. Я предпочту принять смерть стоя. — Он скривился от внезапной судороги, пронзившей ногу. — Или, может быть, сидя. Во всяком случае, лицом к лицу, с открытыми глазами.
— Что ж, это ваш выбор.
— Именно.
«Последний выбор».
Они вошли в приемную Сульта. Глокта был несколько удивлен тем, что беспрепятственно добрался сюда. Он был готов к тому, что любой практик в черной маске, мимо которого они проходили, схватит его. Что любой инквизитор в черной одежде прикажет немедленно его арестовать.
«Однако я снова здесь».
Массивный стол, тяжелые кресла, два практика по бокам огромных дверей — все было как прежде.
— Я…
— Наставник Глокта, как же, как же! — Секретарь архилектора почтительно склонил голову. — Входите незамедлительно. Его преосвященство ожидает вас.
Из кабинета архилектора в тесное помещение хлынул поток света.
— Я подожду вас здесь. — Витари опустилась в одно из кресел и закинула ноги в промокших сапогах на другое.
— Не утруждайте себя слишком долгим ожиданием.
«А если это мои последние слова? — Глокта выругал себя, ковыляя к двери. — Право же, мне следовало придумать что-то более запоминающееся».
Он помедлил на пороге, набрал в грудь воздуха и зашаркал внутрь.
Все та же просторная круглая комната. Та же темная мебель, те же темные картины на светлых стенах, то же огромное окно с тем же видом на университет и Дом Делателя позади.
«Ни убийц, затаившихся под столом, ни стражников с секирами, ожидающих за дверью».
Только сам Сульт. Архилектор сидел за столом, тихо и ровно скрипя пером по разложенным перед ним бумагам.
— Наставник Глокта! — Сульт поднялся и изящно подплыл к нему через полированное пространство пола, взметнув складки белого одеяния. — Как хорошо, что вы вернулись целым и невредимым!
Архилектор всем своим видом показывал, что рад его видеть. Глокта нахмурился. Он был готов к чему угодно, только не к этому.
Сульт протянул ему руку, и камень на архилекторском кольце сверкнул багровыми искрами. Глокта, морщась, медленно нагнулся, чтобы поцеловать кольцо.
— Служу и повинуюсь, ваше преосвященство.
Он с трудом выпрямился.
«Обошлось без ножа в спину?»
Сульт с широкой улыбкой на губах уже подплывал к шкафчику возле стены.
— Садитесь, прошу вас, садитесь! Вам не надо ждать приглашения!
«С каких это пор?»
Сопя, Глокта расположился в одном из кресел. Он потратил лишь долю секунды на то, чтобы проверить сиденье на наличие отравленных шипов. Архилектор тем временем раскрыл дверцы шкафчика и принялся рыться внутри.
«Может быть, он вытащит оттуда заряженный арбалет и пустит мне в горло стрелу?»
Но Сульт достал два бокала.
— Полагаю, вас надо поздравить, — бросил он через плечо.
Глокта моргнул.
— Что?
— Поздравить. Отличная работа!
Широко улыбаясь, Сульт изящным жестом поставил бокалы на круглый столик и вытащил из графина звякнувшую пробку.
«Что сказать? Что сказать?»
— Ваше преосвященство… Дагоска… Я должен быть с вами откровенен. Когда я уезжал, город почти пал. Вот-вот он будет захвачен…
— Ну разумеется. — Сульт прервал его объяснения взмахом руки в белой перчатке. — У нас и не было ни малейшего шанса удержать его. Я мог рассчитывать в лучшем случае на то, что вы заставите гурков заплатить. И вы это сделали, Глокта! Вы это сделали!
— Но… Так значит, вы… довольны? — Он едва осмелился выговорить это.
— Я в восторге! Даже если бы я сам все придумал, не могло бы получиться лучше! Некомпетентность лорда-губернатора, измена его сына — все это доказало, как мало мы можем положиться на официальные власти во время кризиса. Предательство Эйдер обнажило двуличие торговцев, их сомнительные связи, их гнилую мораль! Гильдия торговцев пряностями распущена вслед за торговцами шелком, их торговые права теперь в наших руках. И те и другие выброшены в выгребную яму истории, власть купцов сломлена! Лишь инквизиция его величества осталась верной и непоколебимой перед лицом непримиримых врагов Союза. Вам стоило бы посмотреть на физиономию Маровии, когда я представил открытому совету подписанные признания!
Сульт до краев наполнил его бокал.
— Вы очень добры, ваше преосвященство, — пробормотал Глокта, делая глоток.
«Превосходное вино, как всегда».
— А после этого он выступил на закрытом совете — перед самим королем, заметьте, — и во всеуслышание заявил, что вы не продержитесь и недели после того, как гурки нападут! — Архилектор разразился хохотом. — Как жаль, что вы не могли при этом присутствовать! «Я уверен, что он способен на большее», — ответил я.
«Воистину, блестящая рекомендация».
Сульт хлопнул по столу ладонью в белой перчатке.
— Два месяца, Глокта! Два месяца! И с каждым днем Маровия все отчетливее выглядел дураком, а я — героем… Точнее, мы, — поправился он, — Мы выглядели героями, и все, что от меня требовалось, это улыбаться! Можно было увидеть воочию, как день за днем члены совета отодвигали свои стулья подальше от Маровии, поближе ко мне! На прошлой неделе они голосовали за дополнительные полномочия для инквизиции. Девять голосов «за», три «против». Девять к трем! А на следующей неделе мы пойдем еще дальше! Как, черт возьми, вам это удалось?
Архилектор выжидающе воззрился на него.
«Я продался банку, который финансировал торговцев шелком, а на вырученную сумму подкупил самого ненадежного наемника в мире. После этого я убил безоружного посла, выступавшего под флагом переговоров, и пытал девочку-служанку, пока ее тело не превратилось в фарш. Ах да, еще я отпустил на свободу самого главного изменника из всей компании. Это было, без сомнения, героическое деяние. Как же мне все это удалось?»
— Я рано вставал, — пробормотал он.
Глаз архилектора дернулся, и Глокта заметил это.
«Признак раздражения? Признак недоверия?»
Но лицо Сульта уже приняло прежнее выражение.
— Рано вставали. Ну конечно! — Архилектор поднял свой бокал. — Вторая из главнейших добродетелей, сразу же за беспощадностью. Мне нравится ваш стиль, Глокта, я всегда это говорил.
«Разве?»
Но Глокта лишь скромно наклонил голову.
— Донесения практика Витари были преисполнены восхищения. В особенности мне понравилось, как вы разобрались с гуркским эмиссаром. Надеюсь, хотя бы на мгновение это стерло улыбку с лица самодовольной свиньи-императора!
«Так значит, Витари выполнила свою часть сделки? Интересно».
— Да, у нас все идет как по маслу. Не считая неприятностей с проклятыми крестьянами, ну и Инглия, разумеется. Жаль, что так вышло с Ладиславом.
— С Ладиславом? — недоуменно переспросил Глокта.
Сульт помрачнел.
— А вы не слышали? Еще одна из блестящих идей верховного судьи Маровии. Ему пришло в голову, что если разрешить Ладиславу покомандовать на Севере, это добавит кронпринцу популярности. Где-нибудь в стороне, подальше от опасности, чтобы снискать боевую славу. Собственно, план был не так уж плох, вот только место в стороне оказалось посреди дороги, и принц докомандовался до могилы.
— И армия вместе с ним?
— Да, несколько тысяч. Но в основном там была всякая дрянь, которую дворяне прислали в качестве рекрутов. Ничего существенного. Остенгорм по-прежнему в наших руках, и, поскольку идея была не моя, в общем и целом большого вреда нет. Между нами говоря, все, возможно, и к лучшему. Ладислав был совершенно невыносим. Сколько раз мне приходилось спасать его от скандалов! Этот чертов полудурок никогда не мог удержать свои штаны застегнутыми. Рейнольт совершенно другой — трезвый, рассудительный. Делает то, что ему говорят. Так лучше для всех. Если, конечно, и он не позволит себя где-нибудь убить, — тогда мы окажемся в затруднительном положении. — Сульт с явным удовлетворением сделал еще один глоток, смакуя вино.
Глокта откашлялся.
«Раз уж он в хорошем настроении…»
— Есть еще один момент, который я хотел с вами обсудить, ваше преосвященство. Та гуркская шпионка, которую мы обнаружили в городе, она оказалась…
«Как описать это так, чтобы не показаться безумцем?»
Однако Сульт снова опередил его.
— Я знаю. Она оказалась едоком.
«Ты знаешь? Даже об этом?»
Архилектор откинулся на спинку кресла и покачал головой.
— Оккультная мерзость. Как в какой-нибудь древней сказке. Пожиратели человеческой плоти! Очевидно, это устоявшаяся практика на варварском Юге. Но вам не стоит беспокоиться. Я уже получаю советы по этому вопросу.
— Кто может давать советы по таким вопросам?
Архилектор лишь просиял своей вкрадчивой улыбкой.
— Вы, должно быть, устали. Южный климат, наверное, очень выматывает, эта жара и пыль, даже среди зимы. Отдохните. Вы заслужили. Я пришлю за вами, если понадобится.
Сульт взял перо и вернулся к своим бумагам, не оставив Глокте иного выбора, кроме как ковылять к двери в полном недоумении.
— Вы почти похожи на живого человека, — пробормотала Витари, когда он выбрался в приемную.
«Так и есть. Или настолько близко к этому, насколько возможно для меня».
— Сульт… доволен. — Глокта по-прежнему не мог поверить. Сами эти два слова, поставленные рядом, звучали странно.
— Еще бы, черт возьми! После того, как я вас расхвалила.
— Хм. — Глокта нахмурился. — Кажется, я должен извиниться перед вами.
— Оставьте извинения при себе, мне на них наплевать. Просто в следующий раз верьте мне.
— Справедливое требование, — признал он, искоса взглянув на нее.
«Но ты, должно быть, шутишь».
Комната была битком набита роскошной мебелью.
«Почти доверху», — подумал Глокта.
Кресла с драгоценной обивкой, антикварный столик, полированный буфет — все было чрезмерным для этой маленькой гостиной. Огромное старинное полотно с изображением лордов Союза, свидетельствующих свое почтение Гароду Великому, почти полностью занимало одну стену. Толстый кантийский ковер едва умещался на полу. В камине, на котором стояли две антикварные вазы, потрескивал мирный огонек, и в комнате было уютно, мило и тепло.
«Вот сколько можно изменить за один день при надлежащем подбадривании».
— Хорошо, — проговорил Глокта, осматриваясь. — Очень хорошо.
— Несомненно, — пробормотал Фаллоу, почтительно склоняя голову. Он почти в лепешку смял в руках свою шляпу. — Не сомневайтесь, наставник, я сделал все возможное. Большую часть мебели я… уже продал, поэтому заменил ее на лучшую, какую только сумел достать. В остальных комнатах все точно так же. Я надеюсь… это удовлетворит вас?
— Я тоже надеюсь. Это удовлетворит вас?
Арди мрачно глянула на Фаллоу.
— Сойдет.
— Ну и превосходно, — нервно отозвался ростовщик, кинул быстрый взгляд на Инея и сразу же снова опустил глаза к сапогам. — Превосходно! Прошу вас, примите мои глубочайшие извинения! Я не знал, совершенно не знал, наставник, что вы имеете какое-то отношение к этому делу. Несомненно, я бы никогда… Я ужасно сожалею.
— Собственно, ваши извинения должны быть адресованы не мне.
— О нет, нет, конечно! — Он медленно повернулся к Арди. — Миледи, прошу вас, примите мои глубочайшие извинения.
Арди бросила на него горящий взгляд, скривив губу, и ничего не ответила.
— Возможно, вам стоило бы попросить более настойчиво, — предположил Глокта. — Встаньте на колени. Может быть, тогда вы добьетесь большего успеха.
Фаллоу без колебания упал на колени и заломил руки.
— Миледи, прошу вас…
— Ниже, — подсказал Глокта.
— Разумеется, — пробормотал ростовщик, опускаясь на четвереньки. — Я прошу простить меня, миледи. Смиреннейше прошу. Если бы вы только смогли, умоляю…
Он с опаской протянул руку, чтобы коснуться подола ее платья. Арди отшатнулась, затем подняла ногу — и яростно пнула его в лицо.
— А-а! — взвыл ростовщик, опрокинувшись на бок. Темная кровь хлынула из его носа, заливая новый ковер.
Брови Глокты взлетели вверх.
«А вот это неожиданно».
— Получи, мерзавец!
Следующий удар пришелся по зубам. Голова Фаллоу запрокинулась назад, капли крови брызнули на дальнюю стену. Туфля Арди врезалась ему в брюхо, заставив сложиться пополам.
— Ты… — рычала она. — Ты…
Она наносила удар за ударом. Фаллоу трясся, вскрикивал и охал, пытался свернуться в клубок. Иней сделал шаг от стены, но Глокта поднял вверх палец.
— Все в порядке, — сказал он, — полагаю, она в своем праве.
Промежутки между пинками стали увеличиваться. Глокта слышал, как Арди, запыхавшись, хватает ртом воздух. Вот ее каблук хрястнул Фаллоу по ребрам, вот опять ударил по носу.
«Если ей когда-нибудь наскучит теперешняя жизнь, ее ждет блестящее будущее в качестве практика».
Она пошевелила губами, собирая слюну, наклонилась и плюнула ему в лицо. Потом снова ударила, уже слабо, нетвердой походкой отошла к буфету и оперлась на полированное дерево, нагнувшись вперед и тяжело дыша.
— Вы довольны? — спросил Глокта.
Она взглянула на него сквозь спутанные волосы.
— Не очень.
— Если вы попинаете его еще, это вам поможет?
Сдвинув брови, Арди взглянула на Фаллоу, сипевшего на боку посреди ковра. Шагнула вперед, еще раз сильно пнула его в грудь и отступила, вытирая сопли у себя под носом. Отвела упавшие на лицо волосы.
— Я закончила.
— Прекрасно. А теперь убирайся, — прошипел Глокта. — Вон отсюда, червь!
— Несомненно, — пролепетал Фаллоу, роняя кровавую слюну из разбитых губ. Он на четвереньках пробирался к двери а Иней шел следом, нависая над ним. — Несомненно! Благодарю вас! Огромное спасибо вам всем!
Передняя дверь с треском захлопнулась.
Арди тяжело опустилась в кресло, поставила локти на колена и уперла лоб в ладони. Глокта видел, что ее руки слегка дрожат.
«Это и вправду бывает очень утомительно — избивать людей. Я-то знаю. Особенно если ты к этому не привык».
— Не стоит расстраиваться, — проговорил он. — Уверен, он это заслужил.
Она подняла голову; ее глаза были жесткими.
— Я не расстраиваюсь. Он заслужил и кое-что похуже.
«Еще одна неожиданность».
— Вы хотите, чтобы с ним случилось кое-что похуже?
Она медленно откинулась на спинку.
— Нет.
— Ну, как знаете. — «Однако приятно, когда у тебя есть выбор». — Вам, наверное, стоит переодеться.
Она посмотрела на себя.
— Ох. — Платье было забрызгано кровью Фаллоу до самых коленей. — Но у меня ничего нет…
— Там, наверху, целая комната новых платьев. Я проследил за этим. Распоряжусь, чтобы вам прислали пару надежных служанок.
— Они мне не нужны.
— Очень даже нужны. Слышать не хочу о том, чтобы вы жили здесь одна.
Арди безнадежно пожала плечами.
— Мне нечем им платить.
— Не беспокойтесь. Об этом я тоже позабочусь. — «Все это возможно благодаря чрезвычайной щедрости господ Валинта и Балка». — Не беспокойтесь ни о чем. Я дал слово вашему брату и буду держать его до конца. Мне очень жаль, что все зашло так далеко. У меня было очень много дел… на Юге. Кстати, вы получали о брате известия?
Арди резко подняла голову, приоткрыв рот.
— Вы не знаете?
— Не знаю что?
Она сглотнула и уставилась в пол.
— Коллем был вместе с принцем Ладиславом в том сражении, о котором все говорят. Там взяли пленных, потом их выкупили, и его среди них не было. Считают, что… — Она на мгновение замолчала, глядя на пятна крови на своем платье. — Считают, что он убит.
— Убит?
У Глокты задергалось веко. Колени внезапно ослабели. Пошатываясь, он сделал шаг назад и рухнул в кресло. Теперь руки у него тоже дрожали, и он стиснул их.
«Смерть. Это происходит ежедневно. Я сам недавно стал причиной тысяч смертей, почти не задумываясь об этом. Я глядел на горы трупов и лишь пожимал плечами. Почему же эту смерть так тяжело принять?»
Тем не менее все было именно так.
— Убит? — прошептал он.
Арди тихо кивнула и закрыла лицо руками.
Вест выглянул из кустов и сквозь летящие хлопья снега всмотрелся туда, где располагался дозор союзников. Часовые сидели неровным кружком на том берегу ручья, они ссутулились вокруг дымящегося котелка, водруженного над жалким костерком. На них были плотные шинели, дыхание клубилось паром, оружие лежало рядом, в снегу. Вест хорошо их понимал: Бетод мог прийти на этой неделе или на следующей, а холод терзал каждую минуту каждого дня.
— Ну ладно, — прошептал Тридуба. — Лучше иди туда один. А то им может не понравиться наш вид, если мы с парнями все скопом выбежим прямо на них.
Ищейка ухмыльнулся.
— Еще подстрелят кого-нибудь.
— Да, неохота нарваться, — прохрипел Доу, — после такого пути.
— Позовешь нас, когда они будут готовы встретить толпу выходящих из леса северян, ладно?
— Конечно, — ответил Вест. Он вытащил тяжелый меч из-за пояса и протянул его Тридубе. — Прибереги его для меня.
— Удачи, — сказал Ищейка.
— Удачи, — повторил Доу, кривя губы в диковатой усмешке. — Свирепый.
Вест медленно вышел из-за деревьев и побрел по пологому склону вниз к ручью, скрипя по снегу украденными сапогами и подняв руки над головой, чтобы показать, что он не вооружен. При этом он не стал бы винить часовых, если бы они открыли стрельбу при первом взгляде на него: сейчас Вест очень напоминал опасного дикаря. Оборванный мундир прикрывали меха и рваные тряпки, примотанные к телу бечевкой, поверх всего была надета перепачканная куртка, снятая с убитого северянина. Обветренное лицо украшала отросшая за эти недели жидкая бородка, воспаленные глаза ввалились от истощения и слезились. Он выглядел отчаянным человеком — более того, он и был таким. Убийцей. Убийца кронпринца Ладислава. Наихудший из предателей.
Один из часовых поднял голову и увидел его. Он неуклюже вскочил с места, сбил в огонь котелок, выхватил из снега свое копье.
— Стой! — закричал он, коверкая северное слово. Остальные тоже вскочили, хватая оружие, один принялся неловко, не снимая рукавицы, натягивать тетиву арбалета.
Вест остановился. Снежные хлопья тихо оседали на его спутанные волосы, ложились на плечи.
— Не беспокойтесь, — крикнул он на союзном наречии. — Я на вашей стороне.
Какое-то время они глядели на него.
— Это мы посмотрим! — крикнул один. — Переходи ручей, только медленно!
Вест снова захрустел вниз по склону и с плеском спрыгнул в ручей, сжав зубы, когда ледяная вода поднялась выше колен. Он выбрался на другой берег, и четверо часовых окружили его, подняв оружие.
— Следите за ним!
— Это может быть ловушка!
— Это не ловушка, — проговорил Вест, не сводя глаз с занесенных клинков и пытаясь сохранять спокойствие. Было жизненно важно сохранять спокойствие. — Я из вашей армии.
— Откуда ты взялся, черт подери?
— Я был в дивизии принца Ладислава.
— У Ладислава? И ты дошел сюда пешком?
Вест кивнул.
— Пешком.
Часовые немного расслабились, острия копий поколебались и медленно поднялись. Люди были почти готовы поверить. Ведь он говорил на их языке, как на родном, и явно прошел сотню лиг по бездорожью.
— И как же тебя зовут? — спросил солдат с арбалетом.
— Полковник Вест, — пробормотал он срывающимся голосом. Он чувствовал себя лжецом, хотя говорил правду. Теперь он уже не был тем Вестом, который когда-то отправился в Инглию. Часовые обменялись тревожными взглядами.
— Я думал, он погиб, — пробормотал державший копье.
— Пока не совсем, парень, — отозвался Вест. — Не совсем.
Лорд-маршал Берр, погруженный в размышления, сидел над столом с раскрытыми измятыми картами, когда Вест протиснулся за полог его палатки. В свете лампы было заметно, что тяготы командования наложили на маршала свой отпечаток. Он выглядел старше, бледнее, слабее, его волосы и борода отросли и взъерошились. Он похудел, мундир свободно болтался на нем; однако при виде Веста маршал вскочил со всей своей прежней энергией.
— Полковник Вест, живой и дышащий! Я уже не надеялся, что увижу вас снова! — Он схватил руку Веста и крепко стиснул. — Я рад, что вам удалось выбраться. Чертовски рад! Мне ужасно не хватало вашей холодной головы, говорю вам это откровенно. — Маршал внимательно посмотрел в его глаза. — Однако, мой друг, вы выглядите усталым.
С этим было трудно поспорить. Вест не был первым красавцем Агрионта, но всегда отличался открытой и располагающей внешностью. Сегодня же он едва узнал собственное лицо, глянувшее на него из зеркала после того, как он принял первую за многие недели ванну, надел одолженный мундир и наконец-то побрился. Все изменилось, заострилось, лишилось красок. Скулы резко выступали, редеющие волосы и брови усыпала стальная седина, челюсть по-волчьи выпирала вперед. Гневные морщины глубоко врезались в кожу бледных щек, пересекали узкую переносицу над острым носом, расходились веером от уголков глаз. Сами глаза были хуже всего: прищуренные, голодные, морозно-серые, словно ледяной холод въелся в его череп и по-прежнему таился где-то там, несмотря на окружившее его тепло. Он попытался вспомнить старые времена, улыбнуться, засмеяться, вернуть себе прежнее выражение лица, но все это смотрелось глупо на его нынешнем лице, похожем на каменную стену. Суровый человек пристально смотрел на него из зеркала и не собирался исчезать.
— Это был трудный переход, сэр.
Берр кивнул.
— Еще бы, еще бы. Кошмарный переход, да и время года неподходящее. Хорошо, что я послал с вами этих северян. Надо же, как вышло.
— Очень хорошо, сэр. Чрезвычайно отважный и находчивый отряд. Они спасли мне жизнь, и не раз. — Вест бросил взгляд на Пайка, переминавшегося с ноги на ногу в полумраке позади, на почтительном расстоянии. — И не только мне.
Берр воззрился на изуродованное лицо арестанта.
— А это кто с вами?
— Это Пайк, сэр, сержант рекрутов из Стариксы, был отрезан от своей роты во время боя. — Ложь лилась из уст Веста с пугающей легкостью. — Они с девушкой — кажется, это дочь повара, находилась при обозе, — присоединились к нам, когда мы двинулись на север. Он нам очень помог, такого человека полезно иметь рядом в тяжелой ситуации. Без него мы бы не справились.
— Превосходно! — сказал Берр, подошел к арестанту и пожал его руку. — Благодарю. Вашего полка больше нет, Пайк. Мне печально это говорить, но выжили немногие. Почти никто не выжил, но мне всегда пригодятся надежные люди и здесь, в штабе. В особенности те, на кого можно положиться в тяжелой ситуации. — Он глубоко вздохнул. — У меня таких раз-два и обчелся. Надеюсь, вы согласитесь остаться с нами?
Арестант сглотнул.
— Конечно, лорд-маршал, почту за честь.
— А что с принцем Ладиславом? — тихо спросил Берр.
Вест набрал в грудь воздуха и опустил взгляд в землю.
— Принц Ладислав… — Он замолк и тихо покачал головой. — На нас неожиданно напала конница и разгромила штаб. Все произошло так быстро… Я искал его, но…
— Понимаю. Ладно. Что случилось, то случилось. Он вообще не должен был возглавлять дивизию, но что я мог сделать? Я всего лишь командую армией, черт побери! — Маршал по-отечески положил руку Весту на плечо. — Не вините себя. Я знаю, вы сделали все, что могли.
Вест не осмеливался поднять голову. Он подумал: а как заговорил бы Берр, если бы узнал, что в действительности произошло там, в ледяной глуши?
— Есть еще выжившие?
— Горстка, не больше. Жалкая горстка… — Берр рыгнул, сморщился и потер живот. — Прошу прощения. Проклятый желудок, никак не проходит. Здешняя пища… и все остальное… Ох! — Он снова рыгнул.
— Простите, сэр, но каково сейчас наше положение?
— Прямо к делу, Вест? Мне всегда это в вас нравилось. Прямо к делу. Ну что же, буду откровенен. Когда я получил ваше письмо, мы планировали возвращаться на юг, чтобы защитить Остенгорм, но погода стояла просто ужасная, мы едва могли двигаться. Да и северяне — казалось, они повсюду! Бетод, видимо, разместил основную часть своей армии возле Кумнура, но и здесь оставил достаточно, что чертовски осложняет нам жизнь. Постоянные налеты на пути снабжения, множество бессмысленных и кровавых стычек. Как-то ночью они устроили нам такое кровавое месиво, что дивизия Кроя была на грани панического бегства.
Поулдер и Крой. Неприятные воспоминания всплыли в мозгу Веста, и простые физические неудобства зимнего путешествия вдруг показались ничтожными.
— Как там генералы?
Берр метнул яростный взгляд из-под нависших бровей.
— Поверите ли, но они еще хуже, чем были! Стоит им остаться вдвоем в одной комнате, как тут же начинается перепалка. Мне приходится совещаться с каждым из них по отдельности, в разные дни, чтобы избежать потасовки в моем штабе. Совершенно нелепое положение! — Он сцепил руки за спиной и принялся мрачно расхаживать по палатке. — Однако вред, который они причиняют, ничто по сравнению с треклятым холодом. У нас полно людей с обморожениями, горячкой, цингой; больничные палатки переполнены. На каждого солдата, убитого в бою, приходится двадцать, погибших от мороза, а у тех, кто еще держится на ногах, почти не осталось сил сражаться. А что касается разведки, ха!.. Не знаю, стоит ли даже говорить! — Он разъяренно хлопнул ладонью по картам на столе. — Все эти планы местности — плод воображения! Совершенно бесполезны, и у нас почти нет опытных разведчиков. Каждый день туман, снег, с одного конца лагеря не видно другой! Если честно, Вест, мы не имеем ни малейшего представления о том, где сейчас находятся основные силы Бетода…
— Он к югу отсюда, сэр, примерно в двух днях пути позади нас.
Брови Берра поднялись.
— Вот как?
— Да, сэр. Тридуба и его люди наблюдали за Бетодом, пока мы шли сюда, и даже устроили несколько неприятных сюрпризов его передовым отрядам.
— Вроде того, который они устроили нам? Веревки поперек дороги и все такое? — Берр тихо рассмеялся. — В двух днях пути позади, говорите? Это ценная информация. Чертовски ценная! — Берр скривился и приложил ладонь к животу, затем вновь вернулся к столу, взял линейку и принялся отмеривать расстояния. — Двухдневный переход. То есть где-то здесь… Вы уверены?
— Уверен, лорд-маршал.
— Если он направляется в Дунбрек, то должен пройти около позиций генерала Поулдера. Возможно, нам удастся навязать ему сражение прежде, чем он нас обойдет, и даже устроить сюрприз, который он не скоро забудет. Отлично, Вест, отлично! — Берр бросил линейку на стол. — А теперь вам надо отдохнуть.
— Я бы предпочел сразу вернуться к делу, сэр…
— Понимаю, и дело для вас найдется, но все равно отдохните день или два, от этого мир не рухнет. Вы прошли нелегкое испытание.
Вест глотнул. Он вдруг ощутил ужасную усталость.
— Конечно. Я должен написать письмо… моей сестре. — Странно было произносить это. Он не думал об Арди много недель. — Надо дать ей знать, что я… что я жив.
— Правильно. Я пришлю за вами, полковник, когда вы мне понадобитесь.
И Берр снова сгорбился над картами.
— Я этого не забуду, — шепнул Пайк на ухо Весту, когда они выбрались из палатки на холод.
— Ерунда. В том лагере вас уже не хватятся. Так что теперь ты снова сержант Пайк. Отбрось все прошлые ошибки.
— Я не забуду этого. Я теперь ваш должник, полковник, что бы ни случилось, я ваш должник!
Вест кивнул и угрюмо двинулся прочь сквозь летящий снег. Война унесла множество людей, и лишь немногим она дала второй шанс.
Вест помедлил у входа. Изнутри доносились голоса и смех. Старые, знакомые голоса. Услышав их, он должен был почувствовать себя в безопасности, ощутить тепло и уют, однако этого не случилось. Голоса тревожили его. Даже пугали. Эти люди несомненно сразу все поймут. Они покажут на него пальцами и закричат: «Убийца! Предатель! Преступник!» Он снова обернулся в холодную ночь. Над лагерем тихо валил снег. Ближайшие палатки были черными на фоне белой земли, а те, что за ними, серыми. Еще дальше палатки казались неясными призраками, затем лишь смутными тенями в облаках крошечных снежинок. Никакого движения, пусто и тихо. Вест глубоко вздохнул и протиснулся сквозь полог.
Трое офицеров сидели за шатким складным столиком, придвинувшись к тлеющей жаровне. У Челенгорма борода отросла лопатой. У Каспы вокруг головы был повязан красный шарф. Бринт кутался в темную шинель, он сдавал карты.
— Да закройте полог, черт возьми, выстудит же все… — Челенгорм замер от изумления. — Что?! Не может быть! Полковник Вест!
— Черт! — Бринт вскочил так, словно его укусили за задницу.
— Я вам говорил! — вскричал Каспа, отбрасывая карты и широко ухмыляясь. — Я говорил, что он вернется!
Они окружили его, хлопали по спине и пожимали руки, втаскивая его в палатку. Ни кандалов, ни обнаженных шпаг, ни обвинений в измене. Челенгорм усадил Веста на лучший стул — такой, у которого было меньше всего шансов немедленно развалиться, Каспа тем временем подышал в стакан и протер его пальцем, а Бринт вытащил из бутылки тихо чпокнувшую пробку.
— Когда вы прибыли в лагерь?
— Как вы сюда добрались?
— Вы были с Ладиславом?
— Вы участвовали в сражении?
— Постойте, — проговорил Челенгорм, — дайте ему передохнуть!
Вест махнул ему, чтоб он садился.
— Я прибыл этим утром и пришел бы к вам сразу же, если бы не срочное свидание с ванной и бритвой, и затем еще одно — с маршалом Берром. Да, я был с Ладиславом и участвовал в сражении, а сюда добрался пешком через леса с помощью пятерых северян, девушки и человека без лица.
Он взял стакан, выпил содержимое одним глотком, скривился и причмокнул, чувствуя, как спиртное прожигает себе путь в его желудок. Он уже радовался тому, что все же решил заглянуть к товарищам.
— Можете не стесняться, — сказал он, протягивая пустой стакан.
— Пешком через леса, — прошептал Бринт, качая головой и наливая ему снова, — с пятью северянами… Вы сказали, девушка?
— Именно. — Вест нахмурился, гадая, что делает Катиль в эту минуту. А вдруг ей нужна помощь… глупости, она вполне может позаботиться о себе. — Так значит, вам удалось доставить мое письмо, лейтенант? — спросил он Челенгорма.
— Пришлось померзнуть и понервничать несколько ночей в дороге, — ухмыльнулся здоровяк, — но все же удалось.
— Только он теперь капитан, — добавил Каспа, снова усаживаясь на стул.
— Неужели?
Челенгорм скромно пожал плечами.
— На самом деле это благодаря вам. Лорд-маршал сразу же взял меня к себе в штаб, когда я вернулся.
— И все же капитан Челенгорм, будь он благословен, по-прежнему находит время для нас, простых смертных. — Бринт облизнул кончики пальцев и принялся сдавать карты на четверых.
— Боюсь, мне нечего поставить, — проворчал Вест.
Каспа улыбнулся.
— Не волнуйтесь, полковник, мы больше не играем на деньги. Без Луфара, который обдирал бы нас как липку, дело не стоит того.
— Он так и не появился?
— Нет, его сняли с корабля. За ним послал Хофф. С тех пор мы больше ничего не слышали.
— Высокопоставленные друзья, — кисло проговорил Бринт. — Небось получил какое-то несложное задание и разгуливает сейчас по Адуе, вольничает с женщинами, пока мы тут отмораживаем себе зады.
— Ну, если откровенно, — вставил Челенгорм, — с женщинами он вольничал и тогда, когда мы были рядом.
Вест нахмурился. К несчастью, это была чистая правда. Каспа сгреб со стола свои карты.
— Так что мы теперь играем на интерес.
— Больше-то здесь все равно ничего интересного не происходит, — язвительно заметил Бринт.
Остальные разразились хохотом, у Каспы по бороде потекло вино. Вест приподнял брови. Очевидно, они были пьяны, и чем скорее он к ним присоединится, тем лучше. Он опрокинул еще стакан и потянулся за бутылкой.
— Ладно, вот что я вам скажу. — Челенгорм тасовал карты дрожащими пальцами. — Я чертовски рад, что мне не придется сообщать о вашей гибели вашей сестре. Я неделями не спал, все думал, как мне это сделать, и до сих пор ничего путного не придумал.
— У тебя в голове сроду не водилось ничего путного, — вставил Бринт, и двое других снова захлебнулись от смеха.
Даже Вест на этот раз сумел выдавить на лицо улыбку, но она продержалась недолго.
— Расскажите про сражение, — попросил Челенгорм.
Вест уставился в свой стакан.
— Это было ужасно. Северяне устроили Ладиславу ловушку, он угодил прямиком в нее и бездарно потерял всю кавалерию. Потом внезапно поднялся туман, да такой, что было не разглядеть собственную руку. Их конница обрушилась на нас прежде, чем мы поняли, что происходит. Потом я, видимо, получил удар по голове. Когда я очнулся, я лежал в грязи на спине, а на меня надвигался северянин. Вот с этим. — Он вытащил из-за пояса тяжелый меч и положил его поперек стола.
Три офицера смотрели на него, как завороженные.
— Кровь и ад, — пробормотал Каспа.
Бринт широко раскрыл глаза.
— И как вы с ним справились?
— Не я. Та девушка, о которой я вам говорил…
— Что?
— Она выбила ему мозги кувалдой. Спасла мне жизнь.
— Кровь и ад, — повторил Каспа.
— Фью! — Бринт тяжело откинулся на спинку стула. — Вот это, похоже, настоящая женщина!
Вест опять хмуро уставился на стакан в своей руке.
— Да, это верно. — Он вспомнил, как Катиль спала рядом с ним, ее дыхание на своей щеке. Настоящая женщина. — Абсолютно верно.
Он осушил стакан и встал, засовывая меч северянина обратно за пояс.
— Вы уходите? — спросил Бринт.
— Есть еще кое-что, о чем мне нужно позаботиться.
Челенгорм встал вместе с ним.
— Я должен поблагодарить вас, полковник. За то, что послали меня с этим письмом. Похоже, вы были правы — я там ничего не смог бы изменить.
— Да. — Вест тяжело вздохнул. — Там никто ничего не смог бы изменить.
Ночь была тихой и морозной, сапоги Веста скользили и чавкали в подмерзшей грязи. Повсюду горели костры, вокруг них в темноте кучками сидели люди, закутавшись во все одежды, какие у них только были. Дыхание курилось паром над их головами, осунувшиеся лица освещало неровное желтое пламя. Один костер на вершине холма над лагерем горел ярче остальных, и Вест направлялся к нему, спотыкаясь после выпитого. Рядом с костром он увидел две темные фигуры, постепенно прояснявшиеся по мере того, как он подходил.
Черный Доу курил трубку, и дым чагти клубами вылетал из его рта, оскаленного в свирепой усмешке. Между его скрещенными ногами была зажата открытая бутылка, и еще несколько пустых валялось в снегу неподалеку. Справа, в темноте, кто-то пел на северном наречии. Голос сильный и низкий, а слуха никакого.
— Он рассек его до пя-а-ат!.. Нет… До пя-а-а-ат!.. До… погоди-ка…
— У вас все нормально? — спросил Вест, протягивая руки в перчатках к потрескивающим языкам пламени.
Тридуба радостно улыбнулся ему, слегка покачиваясь. Вест подумал, что в первый раз он видит старого воина улыбающимся. Тридуба ткнул большим пальцем в сторону склона:
— Тул пошел отлить. И попеть. А я надрался в говно! — Он медленно завалился на спину и с хрустом погрузился в снег, широко раскинув руки и ноги. — А еще накурился. Я насосался! Эх, мать, да я булькаю, как болота Кринны! Доу, где мы?
Доу разинул рот и прищурился, глядя поверх пламени, словно рассматривал что-то вдали.
— Посреди гребанного непонятно где, — наконец ответил он, взмахнув трубкой. Он захихикал и дернул Тридубу за носок сапога. — Где еще мы можем быть? Хочешь затянуться, Свирепый? — Он протянул трубку Весту.
— Давай.
Вест пососал чубук и ощутил, как дым входит в легкие. Закашлялся, выпустив облако бурого пара в морозный воздух, и затянулся снова.
— Ну-ка, дай ее сюда, — сказал Тридуба, снова садясь и выхватывая трубку у него из рук.
Из темноты выплыл зычный раскатистый голос Тула, который безбожно фальшивил:
— Он взмахнул секирой, словно… как там? Он взмахнул секирой, словно… дерьмо. Нет, не так…
— Ты не знаешь, где Катиль? — спросил Вест.
Доу насмешливо оскалился.
— О, она тут неподалеку. — Он взмахнул рукой в направлении палаток выше по склону. — Я думаю, там, наверху.
— Неподалеку, — отозвался Тридуба, тихо посмеиваясь. — Неподалеку.
— Его звали… Девять… Смерте-е-е-ей! — раздавался хриплый рев из-за деревьев.
Вест пошел по следам, ведущим вверх по склону в сторону палаток. Чагта уже начинала действовать. Его голова стала легкой, ноги двигались без труда. Нос больше не мерз, ощущалось лишь приятное покалывание. Вест услышал голос — тихий женский смех. Он улыбнулся, сделал еще несколько шагов по хрустящему снегу и подошел к палаткам. Теплый свет лился через узкую щель в ткани. Смех становился все громче:
— Ах… ах… ах…
Вест нахмурился. Это было уже не похоже на смех. Он подошел ближе, очень стараясь не шуметь. Новый звук вплыл в его затуманенное сознание: прерывистое рычание, словно в палатке было какое-то животное. Он подобрался еще ближе и нагнулся, чтобы заглянуть за полог, едва осмеливаясь дышать.
— Ах… ах… ах…
Он увидел обнаженную спину женщины, извивающуюся, движущуюся вверх и вниз. На этой худой спине напрягались мускулы, под кожей проступали позвонки. Еще ближе, и он разглядел ее волосы, темные и растрепанные. Катиль. Из-под нее торчала пара жилистых ног — одна нога была так близко от Веста, что он мог бы дотронуться до нее, — с шевелящимися толстыми пальцами.
— Ах… ах… ах…
Снизу под мышку Катиль просунулась чья-то рука, потом другая. Раздалось низкое рычание, и любовники, если их можно было так назвать, осторожно перевернулись так, чтобы Катиль оказалась внизу. Вест застыл от удивления: теперь он увидел профиль мужчины. Ошибки быть не могло, он сразу узнал эту заросшую щетиной челюсть. Ищейка. Его зад поднимался и опускался прямо перед глазами Веста. Рука Катиль ухватилась за мохнатую ягодицу и стиснула ее в такт движениям.
— Ах… Ах… Ах!
Вест зажал рот рукой, охваченный отчасти ужасом, отчасти, как ни странно, возбуждением. Он беспомощно заметался, раздираемый желанием смотреть дальше и желанием убежать, и не раздумывая выбрал второе. Он отступил назад, но зацепился каблуком за колышек палатки, коротко вскрикнул и распластался на снегу.
— Какого черта! — донесся голос изнутри.
Вест поднялся на ноги, повернулся и побрел сквозь снег в темноту. За его спиной откинули полог.
— Кто из вас это был, ублюдки? — взревел Ищейка на северном наречии — Ты, Доу? Я тебя прикончу к чертям собачьим!
— Изломанные горы, — выдохнул брат Длинноногий, и его голос звучал почтительно. — Воистину великолепный вид!
— Мне бы еще больше понравилось, если бы не надо было на них лезть, — пробурчал Логен.
Джезаль с ним согласился. Местность, по которой они ехали, менялась день ото дня: от травянистой равнины к пологим склонам, затем к крутым холмам с выходами скальных пород и унылыми группами низкорослых деревьев. И всегда в отдалении были видны смутные серые призраки горных вершин. С каждым утром они вырастали все выше и становились все отчетливее, пока не приблизились так, что казалось, будто они прорывают нависшие тучи.
И вот теперь путешественники сидели в их тени. Протяженная долина с колышущимися деревьями и петляющей рекой закончилась лабиринтом изломанных скал. Дальше лежал крутой подъем в пересеченные предгорья, а за ними возвышался первый настоящий горный отрог — суровый зубчатый силуэт, горделивый и величественный, с белой снежной шапкой на далекой вершине. Детское головокружительное представление о том, какой должна быть гора.
Байяз обвел разрушенный фундамент взглядом своих жестких зеленых глаз.
— Здесь раньше стояла могучая крепость. Она обозначала западную границу империи, прежде чем первопроходцы перевалили через горы и заселили долины по другую сторону.
Теперь здесь не было ничего, кроме жгучей крапивы да колючего кустарника. Маг выбрался из повозки, сел на землю, расправил плечи и, морщась, принялся разминать ноги. Он по-прежнему выглядел старым и больным, однако его лицо все же значительно округлилось и порозовело с тех пор, как они покинули Аулкус.
— Здесь заканчивается мой отдых, — вздохнул он. — Повозка хорошо послужила нам, и лошади тоже, но перевал будет слишком крутым для них.
Теперь Джезаль увидел тропу: тонкая линия петляла из стороны в сторону, взбиралась между поросшими травой холмами и крутыми скалами, терялась за хребтом высоко над их головами.
— Похоже, нас ждет долгий путь.
Байяз фыркнул.
— Это лишь первый подъем из тех, что нам предстоят, а потом будет множество других. Мы проведем в горах не меньше недели, мой мальчик, если все пойдет хорошо.
Джезаль не осмелился спросить, что будет, если все пойдет плохо.
— Нам придется путешествовать налегке. Впереди долгая и тяжелая дорога. Возьмем воду и всю еду, какая осталась. И теплую одежду, поскольку на вершинах очень холодно.
— Начало весны, возможно, не лучшее время для перехода через горный хребет, — вполголоса заметил брат Длинноногий.
Байяз искоса глянул на него.
— Некоторые считают, что лучшее время для преодоления препятствий — это когда ты понял, что находишься не на той стороне, где тебе надо! Или вы предлагаете ждать до лета?
Навигатор, весьма мудро, по мнению Джезаля, предпочел не отвечать.
— Перевал по большей части хорошо защищен, так что погода будет далеко не самой насущной из наших забот. Впрочем, нам понадобятся веревки. В Старые времена дорога была хорошей, хотя и узкой, но это было много лет назад. Возможно, кое-где ее размыло или она провалилась в ущелья, как знать? Не исключено, что нам придется лезть по скалам.
— Жду не дождусь, — пробормотал Джезаль.
— У нас есть еще вот это.
Маг раскрыл один из почти опустевших мешков с фуражом и отгреб сено в сторону костлявыми руками. На дне лежал ящик, который они забрали из Дома Делателя: черный брусок посреди бледных сухих стеблей.
— И кому выпадет радостная участь тащить эту штуку? — Логен исподлобья оглядел спутников. — Как насчет того, чтобы кинуть жребий? Не хотите?
Все молчали. Северянин хмыкнул, взялся за ящик и вытащил его из повозки, чиркнув углом о дерево.
— Ну, значит, придется мне, — заключил он.
На его шее вздулись толстые жилы, он поднапрягся и взгромоздил тяжелый груз на одеяло.
Джезалю было неприятно видеть этот ящик. Черный брусок слишком живо напоминал об удушающих переходах Дома Делателя, о темных историях Байяза про магию, демонов и Другую сторону, о том, что их путешествие имеет некую непонятную цель, сама мысль о которой Джезалю решительно не нравилась. Он почувствовал облегчение, когда Логен завернул ящик в одеяла и засунул в мешок. По крайней мере, с глаз долой, если не из сердца.
У каждого из них оказалось множество поклажи. Джезаль, разумеется, взял свои шпаги, они болтались в ножнах у него на поясе. Затем одежда: наименее грязная, рваная и вонючая из того, что имелось, плюс разодранная куртка с оторванным рукавом. В его котомке лежала запасная рубашка, моток веревки, а сверху — половина общего запаса еды. Джезаль почти жалел, что котомка получилась такой легкой: они уже доедали последнюю коробку сухарей, оставалось еще полмешка овсяной муки и пакет соленой рыбы, от которой тошнило всех, кроме Ки. Он скатал пару одеял и притянул их ремнями поверх котомки, подвесил на пояс полную фляжку и был готов отправляться в путь. Во всяком случае, настолько готов, насколько мог.
Ки выпряг лошадей, тащивших повозку, а Джезаль тем временем снял седла и упряжь с двух верховых. Это казалось несправедливым — бросить животных после того, как те везли их от самого Халциса. Словно много лет прошло, подумал Джезаль, мысленно оглядываясь назад. Теперь он стал совсем другим человеком, чем тот, кто когда-то пустился в путь через великую равнину. Он вздрогнул, вспомнив свою тогдашнюю заносчивость, невежество и эгоизм.
— Хей! — крикнул он.
Его лошадь грустно посмотрела на него, не двинувшись с места, опустила голову и принялась щипать траву у себя под копытами. Джезаль любовно потрепал ее по спине.
— Ну ладно. Думаю, со временем они найдут обратную дорогу.
— Или не найдут, — проворчала Ферро, вытаскивая свой меч.
— Что ты хочешь…
Кривой клинок почти до половины перерубил шею лошади Джезаля, брызнув теплыми влажными каплями в его потрясенное лицо. Передние ноги животного подогнулись, оно скользнуло на землю и завалилось на бок. Кровь хлынула, заливая траву.
Ферро ухватила лошадь за копыто, подтянула к себе одной рукой и принялась короткими точными ударами отрубать ногу от туши. Джезаль стоял, разинув рот. Ферро мрачно глянула на него.
— Я не собираюсь оставлять это мясо птицам. Оно долго не пролежит, но хотя бы сегодня вечером мы поедим как следует. Дай-ка мне вон тот мешок!
Логен протянул ей один из пустых мешков из-под провизии и пожал плечами.
— Нельзя привязываться к вещам, Джезаль. Во всяком случае, здесь, в глуши.
Все молчали, когда отряд двинулся вверх по склону. Они шли, согнувшись, обратив все внимание на осыпающуюся тропу под ногами. Дорога поднималась и поворачивала, поднималась и поворачивала, снова и снова, и вскоре у Джезаля уже ныли ноги, болели натертые плечи, а лицо промокло от пота. Шаг за шагом. Так говорил ему Вест, когда Джезаль падал духом во время долгих пробежек вокруг Агрионта. Шаг за шагом. Вест был прав. Левая нога, правая нога — понемногу они поднимались вверх.
Через какое-то время он остановился и взглянул вниз. Поразительно, как высоко они смогли забраться за столь короткое время. Внизу виднелся фундамент разрушенной крепости — серый контур на зеленом дерне у подножия перевала. Дальше за ним разъезженная колея вела через складки предгорий обратно к Аулкусу. Джезаль внезапно вздрогнул и отвернулся. Лучше оставить все это за спиной.
Логен тащился вверх по крутой тропе, его поношенные сапоги шаркали и хрустели по камням и земле, металлический ящик лежал в котомке мертвым грузом, оттягивая плечи, и с каждым шагом становился все тяжелее, врезался в плоть, как мешок с гвоздями, хотя был замотан в одеяла. Однако Логена это не слишком беспокоило. Его больше занимало лицезрение ягодиц шагавшей впереди Ферро, вид ее сухих мускулов, сжимавшихся на ходу под грязной холстиной штанов.
Странное дело: пока они не переспали, он вообще не думал о ней с этой стороны. Был слишком сосредоточен на том, чтобы не дать ей сбежать, пристрелить его или заколоть кого-то еще. Угрюмая гримаса Ферро не позволяла Логену разглядеть ее лицо. Он так следил за ее руками, что не замечал всего остального. Теперь же он не мог думать ни о чем другом.
Каждое движение Ферро казалось ему чарующим. Он поймал себя на том, что смотрит на нее постоянно. Когда они шли. Когда они сидели. Когда она ела, пила, разговаривала или сплевывала. Когда она натягивала сапоги по утрам или стаскивала их по вечерам. Хуже того: его член постоянно твердел из-за того, что он смотрел на нее искоса и представлял ее обнаженной. Это уже вызывало у него замешательство.
— На что ты смотришь?
Логен остановился и поднял голову, уставившись на солнце. Ферро мрачно глядела на него. Он поправил котомку, размял усталые плечи, вытер со лба проступивший пот. Для него не составило бы труда придумать какую-нибудь отговорку. Скажем, он любуется величественными горными вершинами. Он смотрит, куда поставить ногу. Он проверяет, хорошо ли закреплена ее котомка. Но какой смысл? Им обоим было прекрасно известно, на что он смотрит, а другие ушли вперед и не могли услышать их разговор.
— Я смотрю на твою задницу, — ответил Логен, пожимая плечами. — Прости, но на нее приятно смотреть. От этого же никакого вреда не будет.
Она открыла рот для гневной отповеди, но, прежде чем успела что-либо сказать, он опустил голову и побрел дальше, просунув большие пальцы под лямки котомки. Через десять шагов он обернулся через плечо. Ферро стояла на том же месте, положив руки на бедра и глядя ему вслед. Логен ухмыльнулся.
— На что ты смотришь? — спросил он.
Холодным зябким утром отряд остановился на уступе над глубоким ущельем, чтобы набрать воды. Сквозь унизанные красными ягодами густые кроны деревьев, изогнувшихся на голой скале, Джезаль видел белопенную воду узкой речки. С той стороны ущелья вздымались головокружительные утесы — почти вертикальные стены серого камня, далеко вверху увенчанные мощными зубцами. Там гнездились черные птицы, которые хлопали крыльями и хрипло перекликались друг с другом, а над ними в бледном небе медленно растекался завиток белого облака. Впечатляющий вид, хотя и не слишком уютный.
— Красота, — вполголоса проговорил Джезаль, но не стал подходить ближе к краю.
Логен кивнул.
— Похоже на наши края. Когда я был мальчишкой, я неделями пропадал в Высокогорье. Испытывал, могу ли я поспорить с горами. — Он глотнул из фляжки и передал ее Джезалю, не сводя сощуренных глаз с темных пиков. — Правда, горы всегда побеждали. Вот империя пришла и ушла, а они по-прежнему стоят и глядят на это с высоты. И будут здесь после того, как мы все вернемся в грязь… Так же они когда-то смотрели на мой дом. — Он долго и шумно отхаркивался, потом сплюнул вниз, в ущелье. — Теперь они смотрят на пустое место.
Джезаль тоже сделал глоток воды.
— Ты вернешься на Север, когда все кончится?
— Может быть. У меня там остались кое-какие счеты. Давние, серьезные счеты. — Логен пожал плечами. — Но если я оставлю все как есть, сдается мне, никому не станет хуже. Похоже, там меня считают мертвым, и никто об этом не жалеет.
— Некуда возвращаться?
Логен поморщился.
— Меня ждет только новая кровь. Мои родные давно умерли и сгнили, а те друзья, которых я не убил собственными руками, были убиты из-за моей гордыни и глупости. Вот и все мои достижения. Но у тебя-то есть время, Джезаль! Есть возможность пожить тихо и мирно. Что ты будешь делать?
— Ну… я тут думал… — Джезаль внезапно занервничал и закашлялся, словно если высказать вслух свои планы, тем самым он приблизит их исполнение. — Там, дома, есть одна девушка… ну, точнее, женщина. Она сестра моего друга… ее зовут Арди. И мне кажется, что… кажется, я люблю ее.
Странно — он обсуждал свои самые интимные переживания с человеком, которого всегда считал дикарем. С человеком, ни в коей мере не способным понять, как сложны правила жизни в Союзе, на какую жертву готов пойти Джезаль. Тем не менее говорить было легко.
— И вот я думал… ну, в общем… если она, конечно, захочет… может быть, мы с ней поженимся.
— Думаю, план хороший. — Логен улыбнулся и кивнул ему. — Женись на ней и посей семена.
Джезаль поднял брови.
— Я вообще-то не разбираюсь в сельском хозяйстве.
Северянин разразился хохотом.
— Да я не об этих семенах, парень! — Он хлопнул его по руке. — Однако вот тебе совет, если ты примешь его от такого, как я: найди себе такое занятие, чтобы не приходилось никого убивать. — Логен нагнулся и закинул за спину свою котомку, просунул руки сквозь лямки. — Оставь сражения для тех, у кого шкура потолще.
Он повернулся и зашагал вверх по тропе.
Джезаль тихо кивнул. Он дотронулся рукой до рубца на подбородке, нащупал языком дырку в зубах. Логен прав. Воинская жизнь не для него. У него и так уже на один шрам больше, чем необходимо.
Стоял ясный день. Впервые за долгое время Ферро согрелась и чувствовала приятное, горячее, жгучее прикосновение солнца на своем лице, на голых предплечьях, на тыльной стороне ладоней. Тени камней и ветвей четко обрисовывались на каменистой почве, брызги из ручейка, что протекал рядом со старой дорогой, вспыхивали и взлетали в воздух.
Все другие отстали. Длинноногий не спешил, он улыбался и что-то лопотал насчет великолепных видов. Ки упрямо полз вперед, сгорбившись под тяжестью котомки. Байяз морщился, потел и задыхался, словно мог в любую минуту упасть замертво. Луфар ныл и жаловался на свои мозоли любому, кто был готов это слушать, — то есть в пустоту. Так что оставались лишь она и Девятипалый, широко шагавший перед ней в каменном молчании.
Точь-в-точь так, как ей нравилось.
Она перебралась через осыпающийся гребень скалы и вышла к темному озерцу, что плескалось о полумесяц плоского каменного берега. Ручеек с журчанием и пеной вливался в него через нагромождение камней, обросших бородами мокрого мха. Пара корявых деревьев простерла над ним свои ветви; тонкие, только что проклюнувшиеся листочки трепетали и шелестели под легким ветерком. Мелкая рябь сверкала на солнце, над поверхностью воды скользили и лениво жужжали насекомые.
Прекрасное место, если думать о таких вещах.
Ферро не думала.
— Там рыба, — буркнула она, облизывая губы.
Рыба, зажаренная на прутике над огнем, пришлась бы сейчас кстати. Последние куски конины, которую они несли с собой, уже закончились, а она проголодалась. Она присела на корточки, чтобы наполнить свою фляжку, и видела неясные тени под блестящей поверхностью озера. Девятипалый скинул тяжелую котомку, опустился на камни рядом у воды и стянул сапоги. Он закатал штаны выше колен.
— Эй, розовый, что ты делаешь?
— Собираюсь вытащить пару рыбешек из этого озера, — ухмыльнулся Логен.
— Руками? У тебя такие ловкие пальцы?
— Думаю, ты и сама знаешь.
Она сдвинула брови, но он только еще шире улыбнулся, так что от уголков глаз разбежались морщинки.
— Смотри и учись, женщина!
Он вошел в воду, нагнулся, сосредоточенно сжав губы, и стал осторожно шарить в воде вокруг себя.
— Что он затеял? — спросил Луфар, бросая свою котомку рядом с котомкой Ферро и вытирая блестящее лицо тыльной стороной ладони.
— Этот глупец думает, что сможет так поймать рыбу.
— Что, прямо руками?
— Смотри и учись, парень, — пробормотал Девятипалый. — О-о-оп… — Его лицо просияло. — А вот и она!
Он выдернул из воды руку в облаке брызг. Что-то ярко сверкнуло на солнце и шлепнулось на берег рядом с ними, оставляя на сухих камнях цепочку темных влажных пятен. Рыба билась и подпрыгивала.
— Ха-ха! — вскричал Длинноногий, останавливаясь возле них. — Он ловит рыбу руками! Весьма впечатляющее и поразительное искусство. Как-то на Тысяче Островов я повстречал человека, который считался величайшим рыбаком Земного круга. Клянусь, он просто садился на берег, начинал петь, и рыба сама выпрыгивала из воды ему на колени! Воистину так!
Он насупился, потому что никто не заинтересовался его рассказом, но в этот миг над скалистым гребнем появился Байяз. Он тащился почти на четвереньках. Ученик шел следом с угрюмым видом.
Первый из магов, пошатываясь и тяжело опираясь на посох, спустился вниз, рухнул на землю и прислонился к камню.
— Пожалуй… мы здесь остановимся, — выговорил он, задыхаясь. По его изможденному лицу стекали ручейки пота. — Кто бы мог подумать, ведь когда-то я преодолел этот перевал бегом за два дня! — Он выронил посох из трясущихся пальцев, и палка со стуком покатилась вниз, пока не остановилась среди серого сухого плавника у кромки воды. — Давно это было…
— Я вот шел и думал… — начал Луфар.
Байяз скосил на него утомленные глаза, словно ему стоило слишком больших усилий повернуть голову.
— Думал и шел? Одновременно? Прошу вас, не надо так напрягаться, капитан Луфар!
— Почему мы идем на край мира?
Маг нахмурился.
— Вовсе не ради прогулки, уверяю вас. Там находится то, что мы ищем.
— Да, но почему оно там?
— Угу, — буркнула Ферро. Хороший вопрос.
Байяз глубоко вдохнул и выдохнул, округлив щеки.
— Вы мне не дадите покоя?.. После разрушения Аулкуса и падения Гластрода трое оставшихся сыновей Эуса встретились. Иувин, Бедеш и Канедиас. Они хотели обсудить, как следует поступить… с Семенем.
— Вот вам! — вскричал Девятипалый, выхватывая из воды еще одну рыбину и швыряя ее на камни рядом с первой.
Байяз равнодушно смотрел, как она бьется и сгибается кольцом, отчаянно разевая рот и жабры навстречу удушающему воздуху.
— Канедиас страстно желал исследовать его. Он заявил, что сможет обратить его во благо. Иувин боялся этого камня, но не знал способов его уничтожить и поэтому отдал в распоряжение брата. Однако прошли долгие годы, а раны империи не исцелялись, и он начал сожалеть о своем решении. Он беспокоился, как бы жаждущий власти Канедиас не нарушил Первый закон, как это сделал Гластрод. Он потребовал, чтобы камень оставили в покое. Вначале Делатель отказался, и доверие между братьями было поколеблено. Я знаю это, потому что именно я носил их послания. Уже тогда, как я понял позже, они готовили оружие, чтобы обратить его друг против друга. Иувин просил, затем умолял, потом угрожал, и Канедиас уступил. Так случилось, что три сына Эуса вместе отправились на Шабульян.
— Это самое отдаленное место на Земном круге, — пробормотал Длинноногий.
— Именно поэтому оно и было выбрано. Они передали Семя духу острова, чтобы тот хранил его до конца времен.
— И приказали духу никому его не отдавать, — добавил Ки.
— Мой ученик вновь выказывает свое невежество, — возразил Байяз, сердито глядя из-под густых бровей. — Не «никому», мастер Ки! Иувин был мудр, он понимал, что ему не дано предугадать всех возможностей. Он понимал, что однажды в будущем может сложиться отчаянная ситуация, когда потребуется сила… этой вещи. Поэтому Бедеш приказал духу отдать Семя только тому, у кого в руках будет посох Иувина.
Навигатор нахмурился.
— В таком случае где же посох?
Байяз показал на свою палку, лежавшую поодаль. Обычная палка, без всяких украшений.
— Вот это? — пробурчал Джезаль, и по его тону чувствовалось, что он более чем разочарован.
— А вы что ожидали увидеть, капитан? — Байяз насмешливо глянул на него. — Десять футов полированного золота с инкрустированными рунами из драгоценных камней и алмазным набалдашником величиной с вашу голову? — Маг фыркнул. — Даже я никогда не видел
— Мне нравится это озеро! — радостно крикнул Девятипалый, выбрасывая на камни еще одну рыбу.
— Иувин, — тихо проговорил навигатор, — и его братья были так могущественны, что этого невозможно представить. Они стояли на полпути между людьми и богами, но даже они боялись этой вещи. Они не пожалели усилий ради того, чтобы никто не сумел ею воспользоваться. Разве нам не следует так же страшиться ее, как страшились они?
Байяз пристально посмотрел на Ферро, блестя глазами, и она ответила ему таким же взглядом. На его морщинистой коже проступили капельки пота, борода потемнела от влаги, но лицо оставалось бесстрастным, как закрытая дверь.
— Оружие опасно для того, кто в нем не разбирается. Луком Ферро Малджин я бы мог прострелить себе ногу, если бы не знал, как им пользоваться. Шпагой капитана Луфара я бы мог поранить своего союзника, если бы не умел с ней обращаться. Чем мощнее оружие, тем больше опасность. Поверьте, я очень осторожно отношусь к этой вещи, но, чтобы сразиться с нашими врагами, нам необходимо могущественное оружие.
Ферро нахмурилась. Она до сих пор сомневалась в том, что у них с магом общие враги, но до поры не думала об этом. Теперь она зашла слишком далеко и подошла слишком близко к цели, чтобы не довести дело до конца. Она поймала взгляд Девятипалого, устремленный на нее. Северянин тут же отвел глаза, уставившись на воду. Она нахмурилась еще сильнее. В последнее время он постоянно на нее пялится. Глазеет и ухмыляется, отпускает скабрезные шуточки. И вот теперь она поняла, что и сама смотрит на него чаще, чем необходимо. По его лицу плыли световые узоры, отраженные от волн. Он снова поднял голову, их глаза встретились, и он улыбнулся ей.
Брови Ферро сдвинулись еще сильней. Она вытащила нож, схватила рыбину, одним взмахом отделила ее голову, взрезала брюхо, вытащила скользкие кишки и швырнула их в воду, так что они плюхнулись рядом с ногой Девятипалого. Несомненно, она сделала ошибку, когда переспала с ним, но в конце концов все вышло не так уж плохо.
— Ха! — Девятипалый взметнул вверх новый фонтан воды, затем пошатнулся, молотя вокруг себя руками. — Ай!
Рыба выпрыгнула из его рук струйкой бьющегося серебра, и северянин рухнул лицом в воду. Он поднялся, отплевываясь и тряся головой, его волосы прилипли к черепу.
— Вот же сволочь!
— У каждого человека в мире есть противник, который умнее его самого. — Байяз вытянул ноги. — Может быть, мастер Девятипалый, ты наконец нашел своего?
Джезаль внезапно проснулся. Была середина ночи. В первое головокружительное мгновение он не понимал, где находится, ибо ему снился дом, Агрионт, солнечные дни, напоенные негой вечера. И Арди — или кто-то похожий на нее, — улыбающаяся своей кривоватой улыбкой в его уютной гостиной. Теперь же по черному небу были рассыпаны яркие звезды и холодный, острый воздух высокогорий пощипывал губы, ноздри и кончики ушей.
Он проснулся в Изломанных горах, отделенный от Адуи половиной мира, и его кольнула боль утраты. Хорошо хотя бы, что сегодня он был сыт. Рыба и сухари — первая настоящая трапеза с тех пор, как закончилась конина. Одна его щека ощущала тепло костра, и он повернулся в ту сторону, улыбаясь тлеющим углям и натягивая одеяло повыше к подбородку. Вот что такое счастье — всего лишь свежая рыба и еще не погасший костер.
Он нахмурился. Одеяло Логена, который спал рядом с ним, шевелилось. Вначале Джезаль решил, что северянин повернулся во сне, но шевеление продолжалось. Медленное ритмичное движение, сопровождаемое каким-то тихим рычанием. Он принял его за храп Байяза, но теперь понял, что ошибся. Вглядевшись в темноту, Джезаль различил бледное плечо и руку Девятипалого с перекатывающимися мощными мускулами. Ниже, крепко вцепившись ему в бок, лежала чья-то темная ладонь.
Джезаль разинул рот. Логен и Ферро. И, судя по всему, они совокуплялись! Более того — совокуплялись в шаге от его головы! Он уставился на одеяло, ерзающее в тусклом свете догорающего костра. Но когда они… И почему они… Да как они… Это просто нечестно! На мгновение нахлынула старая неприязнь, и Джезаль поджал рассеченные шрамом губы. Пара дикарей любятся у всех на виду! Ему захотелось встать и пнуть их ногой, как пинают пару собак, ко всеобщему смущению воспылавших друг к другу непредвиденной страстью на приеме в саду.
— Дерьмо, — шепотом ругнулся один из них.
Джезаль решил, что его заметили, и замер.
— Погоди… — Короткая пауза.
— Ах… ага, вот так.
Ритмическое движение возобновилось, одеяло двигалось взад и вперед, сперва медленно, затем ускоряя темп. Неужели они думали, что он сможет спать рядом с этим? Джезаль насупился и перевернулся на бок спиной к ним, натянул собственное одеяло на голову и затих в темноте, слушая горловое рычание Девятипалого и резкое шипение Ферро, звучавшие все громче. Он зажмурил глаза и почувствовал, как под веками собираются колючие слезы.
Черт побери, как же ему было одиноко!
Западная дорога, изгибаясь, спускалась по голой белой долине между двумя длинными хребтами, заросшими темными соснами, и выходила к броду. Из-за паводка Белая поднялась и бежала по каменистому руслу в пене, вполне оправдывая свое название.
— Ну, похоже, это она, — пробормотал Тридуба. Он лежал на животе и вглядывался вниз сквозь кусты.
— Да уж точно, — отозвался Ищейка. — Я не слышал, чтобы на какой-то реке стояла такая же здоровенная крепость.
Отсюда, с вершины, крепость была как на ладони: могучие отвесные стены из темного камня, выстроенные правильным шестиугольником, не меньше двенадцати шагов в высоту, с массивной круглой башней на каждом из углов. За ними виднелись серые сланцевые крыши зданий, окружавших внутренний двор. За внешней стеной располагалась еще одна, поменьше, тоже шестиугольная, вдвое ниже первой, но все же достаточно высокая, усеянная дюжиной башенок. Одна сторона шестиугольника шла вдоль берега реки, перед остальными пятью выкопан широкий ров, так что весь комплекс находился как бы на каменном острове. Внутрь крепости вел мост, один-единственный, упиравшийся в ворота с надвратной башней величиной с небольшой холм.
— Вот дерьмо, — проговорил Доу. — Вы когда-нибудь видели такие стены? Как, черт побери, Бетод сумел ее взять?
Ищейка покачал головой.
— Не важно как. Он не сможет запихнуть туда всю свою армию.
— Он и не собирается, — сказал Тридуба. — Только не Бетод. Это не его подход. Армия останется снаружи, чтобы свободно перемещаться, пока не застанет противника врасплох.
— Угу, — кивнул Молчун.
— Гребаный Союз! — выругался Доу, — Когда они к чему-то готовы? Сколько времени мы тащились сюда перед Бетодом — а эти говнюки взяли и позволили ему беспрепятственно пройти мимо! Теперь он сидит себе за стенами довольный, вода и пища под рукой, можно спокойно поджидать нас!
Тридуба прищелкнул языком.
— Теперь нет смысла об этом плакать. Бетод, я слышал, и тебя пару раз обошел?
— Хм. У этого ублюдка демоническая способность появляться там, где он меньше всего нужен.
Ищейка посмотрел на крепость, на реку позади нее, на длинную долину и высокий лесистый берег на той стороне.
— Он поставит людей вон на том хребте напротив, а может, еще и внизу, в лесу рядом со рвом. Не удивлюсь, если так и будет.
— Вижу, ты уже все просчитал, — сказал Доу, искоса поглядывая на него. — Теперь мы не знаем только одного: она тебе отсасывала?
— Что? — переспросил Ищейка, пойманный врасплох.
Тул разразился хохотом. Тридуба тоже начал тихо посмеиваться. Даже Молчун издал звук, похожий на выдох, только громче.
— По-моему, простой вопрос, — сказал Доу. — Сосала она тебе член или не сосала?
Ищейка насупился и сгорбил плечи.
— Обязательно надо все обгадить, — буркнул он.
— Ты хочешь сказать… хочешь сказать, она тебе его обгадила? — выговорил Тул, давясь от хохота. — Да, ты прав, Доу, они в Союзе действительно делают это по-другому!
Теперь все расхохотались — кроме Ищейки, разумеется.
— Дерьма вам всем на головы! — рявкнул он. — Отсосите друг у друга! Может, хоть тогда заткнетесь.
Доу хлопнул его по плечу.
— Это вряд ли. Ты же знаешь, что Тул любит говорить с набитым ртом!
Тул закрыл лицо рукой и фыркал от смеха. Ищейка наградил его испепеляющим взглядом, но с тем же успехом можно было надеяться остановить взглядом падающий камень.
— Ну ладно, парни, давайте потише, — пробормотал Тридуба, все еще ухмыляясь. — Кто-нибудь должен глянуть на это дело вблизи. Может, нам удастся вычислить, где стоят Бетодовы ребята, пока союзники не поперли по этой дороге, как стадо баранов.
У Ищейки сердце замерло.
— Кто-нибудь? И кто же, мать вашу?
Черный Доу, ухмыляясь, хлопнул его по плечу.
— Я думаю, тот, кто всю ночь кидал палки в костер, с утра может и померзнуть немного. Верно, парни?
Ищейка начал осторожно спускаться между деревьями. Он держал в одной руке лук с наложенной стрелой, но тетиву не натянул — боялся случайно прострелить себе ногу или что-то еще. Он видел, как такое происходит, и ему совершенно не хотелось прыгать на одной ноге обратно в лагерь, а потом объяснять, каким образом его собственная стрела поразила его самого. Насмешкам не будет конца.
Он опустился на колени, всмотрелся в гущу леса, оглядел землю перед собой — бурая голая почва, клочки белого снега, кучки мокрых сосновых иголок… Ищейка затаил дыхание. Рядом был след ноги: половина на земле, половина на снегу. Снег с утра то летел, то таял, то летел, то таял, и след не смог бы продержаться долго. Значит, человек прошел здесь недавно. Ищейка понюхал воздух. Запахов было немного, но на холоде всегда трудно что-то унюхать — заложенный нос немеет. Ищейка очень тихо двинулся по этому следу, оглядываясь по сторонам. Вот еще один отпечаток, и еще. Здесь кто-то был, это точно, и совсем недавно.
— Ты ведь Ищейка, верно?
Ищейка застыл, его сердце бухало, как тяжелые сапоги на лестнице. Он повернулся туда, откуда донесся голос. На упавшем дереве в десяти шагах от него сидел человек. Незнакомец привалился к толстому суку, заложил руки за голову и вытянулся, словно собрался поспать. Его лицо закрывали длинные черные волосы, но один глаз мерил Ищейку настороженным взглядом. Человек медленно выпрямился.
— Теперь это я оставлю здесь. — Он указал на тяжелую секиру, воткнутую в гнилой ствол, и круглый щит рядом с ней. — Чтобы ты знал, что я собираюсь просто поговорить. И тогда я подойду поближе. Как тебе такое предложение?
Ищейка поднял лук и натянул тетиву.
— Ну, подходи, если так нужно, но если попробуешь что-нибудь выкинуть, я прострелю тебе шею.
— Договорились.
Длинноволосый встал со ствола, оставил у дерева оружие и двинулся к Ищейке. Он слегка сутулился и нагибал голову, но все равно было заметно, что это высокий человек. Руки он поднял ладонями кверху. Вид у него был вполне мирный, однако Ищейка не хотел полагаться на случай. Мирный вид и мирный человек — две разные вещи.
— Исключительно ради того, — проговорил незнакомец, подходя ближе, — чтобы ты доверял мне, хочу сказать: ты меня не видел, и будь у меня лук, я мог бы застрелить тебя на месте.
Замечание было верное, но Ищейке оно не понравилось.
— У тебя есть лук?
— Нет, не захватил.
— Ну, это твоя ошибка, — буркнул Ищейка. — Уже можешь остановиться.
— Да, наверное, — отозвался тот, становясь в нескольких шагах от него.
— Итак, я Ищейка, ты это знаешь. А ты кто такой?
— Ты ведь помнишь Гремучую Шею?
— Конечно. Но ты не он.
— Не он. Я его сын.
Ищейка нахмурился и натянул тетиву сильнее.
— Лучше обдумай свой следующий ответ, парень! Сына Гремучей Шеи убил Девятипалый.
— Верно. Я его второй сын.
— Да ведь тот был совсем мальчишкой… — Ищейка остановился, считая в уме прошедшие зимы. — Дерьмо… Это было так давно?
— Так давно.
— Ты подрос.
— С мальчишками такое случается.
— И что, у тебя теперь есть имя?
— Трясучка, так меня называют.
— Почему?
Тот ухмыльнулся.
— Потому что моих врагов трясет от страха, когда они меня видят.
— Это так?
— Не совсем. — Он вздохнул. — Ладно, лучше расскажу сразу. Когда я впервые участвовал в налете, я напился, пошел отлить и упал в реку. Течение стащило с меня штаны и унесло на полмили вниз. Когда я добрался до лагеря, меня всего трясло, яйца от холода втянулись в самое брюхо, и все такое прочее. — Он поскреб лицо. — Чертовски неловко получилось. Но потом я загладил это в бою.
— Правда?
— Да, за эти годы мои руки тоже испачкались в крови. По сравнению с тобой это, конечно, ничто, но достаточно, чтобы люди пошли за мной.
— Вот как? И сколько их?
— Четыре десятка карлов, или около того. Они тут недалеко, но можешь не нервничать. Это люди моего отца, еще с прежних времен, и несколько новых. Все как один надежные ребята.
— Что ж, здорово, что у тебя есть своя команда. Вы дрались за Бетода, верно?
— Людям нужна работа. Но это не значит, что мы откажемся от дела получше. Я уже могу опустить руки?
— Нет, мне больше нравится так. И все-таки что же вы делаете в этих лесах?
Трясучка поджал губы и задумался.
— Не сочти меня за сумасшедшего, но до меня дошел слух, что где-то здесь видели Рудду Тридубу.
— Это верно.
— Он и сейчас здесь?
— И Тул Дуру Грозовая Туча, и Хардинг Молчун, и Черный Доу. Вся команда.
Трясучка поднял брови и оперся спиной о дерево, по-прежнему держа руки вверх. Ищейка не сводил с него глаз.
— Да, серьезная компания, ничего не скажешь! На вас пятерых вдвое больше крови, чем на моих четырех десятках. Знаменитые имена, это уж точно. За такими именами люди идут.
— Ты хочешь идти за нами?
— Может быть, и хочу.
— И твои карлы?
— И они тоже.
Предложение было заманчивое. Сорок карлов, и они знают, где находится Бетод, а может быть, даже осведомлены о его планах. Если так, Ищейка избавится от лишних вылазок в зимние леса, а ему давно надоели мокрые деревья. Однако все это еще не означало, что он доверится этому длинному. Пожалуй, можно привести парня в лагерь, и пусть Тридуба сам думает, что с ним делать.
— Ну хорошо, — проговорил Ищейка, — посмотрим. Давай-ка поднимайся на эту горку, а я пойду за тобой в нескольких шагах.
— Ладно, — ответил Трясучка, повернулся и полез вверх по склону, все так же не опуская руки. — Только приглядывай за своим луком, хорошо? Мне очень не хочется получить стрелу в спину только из-за того, что ты оступился.
— Обо мне не беспокойся, верзила, Ищейка никогда не… А-а!
Его нога зацепилась за корень, он сделал неловкий шаг и спустил тетиву. Стрела просвистела рядом с головой Трясучки и воткнулась, дрожа, в соседнее дерево. Тут же Ищейка оказался на коленях в грязи, с незаряженным луком в руках, а над ним возвышался Трясучка.
— Дерьмо, — выругался тот.
Ищейка не сомневался: если бы Трясучка захотел, мог бы запросто разбить ему голову своим здоровенным кулаком.
— Повезло, что ты в меня не попал, — сказал Трясучка. — Теперь я могу опустить руки?
Конечно, Доу начал сразу же, едва они вошли в лагерь.
— А это еще что за выродок, черт подери? — завопил он.
Доу широкими шагами подошел к Трясучке и смерил его свирепым взглядом, потрясая секирой. Наверное, они выглядели комично, поскольку Доу был на полголовы ниже, но Трясучку, похоже, это зрелище не позабавило. Еще бы.
— Это… — начал Ищейка, но не успел закончить.
— Какой длинный ублюдок! Я не собираюсь говорить с каким-то выродком, задрав голову! Сядь, дубина!
И Доу толкнул Трясучку так, что тот шлепнулся на ягодицы.
Ищейка подумал, что парень держится неплохо. Он, конечно, крякнул, ударившись о землю, немного поморгал, потом привстал, опираясь на локти, и улыбнулся им снизу.
— Пожалуй, я лучше тут и останусь. Только не надо на меня злиться, ладно? Я не виноват, что вырос таким длинным. Так же как ты не виноват, что вырос мудаком.
Ищейка вздрогнул, уверенный, что Трясучка получит сапогом по яйцам за эти слова, однако лицо Доу вдруг скривилось в ухмылке.
— Не виноват, что вырос мудаком… Мне это нравится. Он мне нравится! Кто он?
— Его зовут Трясучка, — ответил Ищейка. — Он сын Гремучей Шеи.
Доу нахмурился.
— Но ведь Девятипалый…
— Второй сын.
— Да ведь он же еще…
— Посчитай.
Доу нахмурился, потом тряхнул головой.
— Дерьмо. Давно это было.
— Он похож на Гремучую Шею, — послышался голос Тула, и на них упала его тень.
— Кровь и ад! — проговорил Трясучка. — Я думал, вы не любите высоких! Или он стоит на плечах у второго?
— Я один. — Тул наклонился и поднял его за руку, как упавшего младенца. — Прости за такое приветствие, друг. Те кто к нам приходит, обычно становится покойником.
— Надеюсь, я буду исключением, — отозвался Трясучка, по-прежнему глазея на Грозовую Тучу. — А это, выходит, Хардинг Молчун?
— Угу, — буркнул Молчун, не поднимая головы: он осматривал свои стрелы.
— А ты Тридуба?
— Я, — ответил старый командир, уперев руки в бока.
— Ну что ж, — пробормотал Трясучка, потирая затылок. — Похоже, я нырнул в омут, ничего не скажешь. В омут… Тул Дуру, Черный Доу и… черт. Ты ведь Тридуба, точно?
— Точно.
— Ну ладно. Дерьмо. Мой отец всегда говорил, что ты лучший из всех, кто остался на Севере. Что если бы он мог выбирать, за кем идти, он пошел бы за тобой. Пока тебя не побил Девять Смертей, конечно, но это ничего не меняет. Рудда Тридуба, прямо передо мной…
— Зачем ты сюда пришел, парень?
Трясучка, судя по всему, не мог подобрать слов, поэтому Ищейка ответил за него:
— Он говорит, что за ним идут четыре десятка карлов и все они хотят перейти к нам.
Тридуба какое-то время глядел Трясучке прямо в глаза.
— Это так? Тот кивнул.
— Ты знал моего отца. Он думал так же, как ты, и я сделан из того же теста. Служить Бетоду мне не по вкусу.
— А если я считаю, что раз человек выбрал себе вождя, то должен держаться за него?
— Я всегда думал так же, — сказал Трясучка, — но ведь это палка о двух концах. Вождь тоже должен присматривать за своими людьми.
Ищейка кивнул сам себе. По его мнению, это было справедливо.
— Бетоду больше нет дела до нас, а может быть, никогда не было. Он теперь не слушает никого, кроме своей ведьмы.
— Ведьмы? — переспросил Тул.
— Ну да, эта колдунья — Кауриб, или как там ее зовут. Ведьма. Та самая, которая наводит туман. Бетод связался с темной компанией. А эта война — в ней нет никакого смысла! Инглия? Да кому она нужна, у нас и так полно земли! Он заставит всех вернуться в грязь! Пока не было другого вождя, мы держались за него, но когда прошел слух, что Рудда Тридуба жив и примкнул к Союзу… ну…
— Вы решили, что неплохо бы поглядеть.
— Мы сыты по горло. Бетод водится с какими-то странными людьми. Они с востока, откуда-то из-за Кринны — ну, знаете, со шкурами и костями; вообще-то их едва ли можно назвать людьми. У них нет ни законов, ни жалости, и говорят они так, что почти ничего не поймешь. Гребаные дикари. Бетод послал нескольких сторожить эту союзную крепость там, внизу, а они развесили все тела на стенах — вырезали на них кровавые кресты, выпустили кишки наружу и оставили гнить. Так не годится. Да еще Кальдер со Скейлом раздают приказания направо и налево, словно способны отличить дерьмо от каши! Словно они получили собственные имена, кроме данных отцом!
— Гребаный Кальдер, — прорычал Тул, качая головой.
— Сучий Скейл, — прошипел Доу, сплевывая на мокрую землю.
— Другой такой пары ублюдков на всем Севере не найти, — сказал Трясучка. — А еще я услышал, что Бетод заключил сделку.
— Какую сделку? — спросил Тридуба.
Трясучка, повернув голову, сплюнул через плечо.
— Сделку с гребаными шанка, вот какую.
Ищейка остолбенел, и не он один. Это была недобрая весть.
— С плоскоголовыми? Но как?
— Кто его знает. Может, его ведьма умеет говорить с ними. Времена слишком быстро меняются, и это никуда не годится. Очень многие недовольны. Не говоря уж об Ужасающем…
Доу нахмурился.
— Ужасающий? Никогда о таком не слышал.
— Да где ты был? Сидел подо льдом?
Они все переглянулись.
— Было и такое, — отозвался Ищейка. — Было и такое.
— К вам посетитель, сэр, — пробормотал Барнам. Его лицо отчего-то было бледным как смерть.
— Это очевидно, — резко ответил Глокта. — Насколько я понимаю, именно он стучал в дверь.
Он бросил ложку в миску с супом, к которому едва притронулся, и угрюмо облизнул десны.
«Сегодня вечером у меня на редкость отвратительный повод поесть. Признаться, мне не хватает Шикель, она прекрасно готовила, если не вспоминать ее попытки меня убить».
— Ну и кто там?
— Это… э-э… это…
Архилектор Сульт нырнул под низкую притолоку, пригнув голову, словно боялся испортить безупречную белоснежную прическу.
«Ага. Я уже сам вижу».
Архилектор обвел тесную столовую угрюмым взглядом и скривился, как будто оступился и угодил в сточную канаву.
— Не вставайте, — бросил он Глокте.
«Я и не собирался».
Барнам напрягся.
— Не пожелает ли ваше преосвященство чего-нибудь…
— Прочь! — рявкнул Сульт, и старый слуга чуть не упал, устремившись к двери.
Архилектор смотрел ему вслед с испепеляющим презрением.
«Похоже, благодушное настроение нашей предыдущей встречи растаяло, как сладкий сон».
— Проклятые крестьяне, — прошипел архилектор, усаживаясь за узкий обеденный стол напротив Глокты. — Под Колоном еще одно восстание, и снова в гуще событий мерзавец Дубильщик. У кого-то отобрали землю, народ заволновался, и это переросло в кровавую смуту. Лорд Финстер неверно оценил настроение людей, и в результате трое его людей убиты, а его поместье осаждает разъяренная толпа. Недоумок! По счастью, они не смогли прорваться внутрь и удовлетворились тем, что сожгли половину деревни. — Сульт фыркнул. — Половину своей собственной чертовой деревни! Вот как поступают идиоты, когда разозлятся. Они ломают все, что окажется под рукой, даже собственный дом! Открытый совет, разумеется, вопиет и требует крови. Крестьянской крови, и как можно больше. Нам придется посылать туда инквизицию, выискивать зачинщиков или каких-нибудь дураков, которых можно выдать за зачинщиков. В первую очередь следовало бы повесить самого болвана Финстера, но это едва ли возможно.
Глокта прочистил горло и сказал:
— Я сейчас же прикажу укладывать вещи и немедленно отправлюсь в Колон.
«Ловить крестьян. Сам я вряд ли взялся бы за такую задачу, но…»
— Нет. Вы мне нужны для другого. Дагоска пала.
Глокта поднял бровь.
«Ну, это не сюрприз. Этого мало, чтобы втиснуть в мою тесную квартирку такую персону, как его преосвященство».
— По всей видимости, гурки вошли в город по предварительному соглашению. Измена, разумеется. Впрочем, в такое время… ничего удивительного. Войска Союза были перебиты на месте, однако множество купцов угнали в рабство, а туземцев по большей части пощадили.
«Гуркское милосердие, кто бы мог подумать? Значит, чудеса все-таки случаются».
Сульт раздраженным щелчком сбил пылинку с непорочно-белой перчатки.
— Насколько я слышал, когда гурки ворвались в Цитадель, генерал Виссбрук покончил с собой, предпочитая смерть плену.
«Надо же. Не думал, что у него хватит смелости».
— Он приказал сжечь свое тело, чтобы оно не досталось на поругание врагу, и перерезал себе горло. Храбрый человек. Бесстрашный поступок. Завтра в открытом совете ему воздадут почести.
«Как прекрасно для него. Ужасная смерть во славе предпочтительнее долгой жизни в безвестности».
— Да, верно, — тихо проговорил Глокта. — Храбрый человек.
— Это не все. Сразу же после этих новостей к нам прибыл посланник. Посланник от императора Гуркхула.
— Посланник?
— Именно. Судя по всему, гурки хотят… мира. — Архилектор произнес это слово с презрительной усмешкой.
— Мира?
— В этой комнате, кажется, слишком мало места для эха.
— Несомненно, ваше преосвященство, но…
— Почему бы и нет? Они получили то, чего хотели. Дагоска у них, а дальше им двигаться некуда.
— Вы правы, архилектор.
«Разве что если они переплывут море…»
— Мир. Ужасно не хочется отдавать им что-либо, но Дагоска для нас почти ничего не значит. Она стоила нам больше, чем мы с нее получили. Всего лишь почетный трофей для короля. По-моему, мы выиграем, если избавимся от этой бесполезной скалы.
Глокта склонил голову.
— Несомненно, ваше преосвященство.
«Хотя потребовалось одно чудо, чтобы мы перестали хотеть сражаться за нее».
— К несчастью, после потери Дагоски вы больше не можете быть ее наставником. — Архилектор, похоже, был рад этому.
«Снова в простые инквизиторы? Значит, больше меня в высоких собраниях не ждут…»
— Однако я решил оставить за вами это звание. Вы будете наставником Адуи.
Глокта помолчал.
«Серьезное повышение, если не учитывать…»
— Но, ваше преосвященство, ведь этот пост занимает наставник Гойл?
— Совершенно верно. Так и будет.
— Но тогда…
— Вы разделите обязанности. Гойл, как более опытный, будет старшим партнером и руководителем нашего отделения. У вас будут свои задачи, соответствующие вашим особым талантам. Надеюсь, что здоровое соперничество поможет вам обоим проявить лучшие качества.
«Более чем вероятно, что все закончится смертью одного из нас, и можно заранее угадать, кто будет фаворитом».
Сульт тонко улыбнулся, словно прекрасно понимал, о чем думает Глокта.
— Или мы увидим, как один из вас
Он безрадостно хохотнул над собственной шуткой, а Глокта изобразил слабую беззубую улыбку.
— Сейчас мне нужно, чтобы вы разобрались с этим посланником. Судя по всему, вы уже нашли подход к этим кантийцам… хотя на этот раз я бы посоветовал воздержаться от обезглавливания, по крайней мере до поры до времени. — Архилектор позволил себе еще одну скупую улыбку. — Если он хочет чего-то большего, чем перемирие, вы это выясните. Если мы можем получить что-то большее, чем перемирие, вы это тоже выясните. Не повредит, если мы сохраним лицо и не дадим надрать себе задницу.
Сульт неловко поднялся и выбрался из-за стола. У него был недовольный вид, как будто теснота комнаты оскорбляла его величие.
— И прошу вас, Глокта, найдите себе дом получше. Чтобы наставник Адуи жил в такой конуре? Вы ставите нас в неловкое положение!
Глокта смиренно склонил голову, отчего его пронзила жгучая боль от шеи до самого копчика.
— Конечно, ваше преосвященство.
Посланник императора был кряжистым мужчиной с окладистой черной бородой, в белой тюбетейке и белом халате, расшитом золотой нитью. Завидев Глокту, ковыляющего через порог, он встал и почтительно поклонился.
«Этот эмиссар выглядит настолько же приземленным и смиренным, насколько предыдущий был возвышенным и надменным. Другая цель — другой человек, так я понимаю».
— Ах, наставник Глокта! Я должен был догадаться. — Голос посланника был низким и глубоким, и он превосходно говорил на союзном наречии. — Многие люди по нашу сторону моря были очень разочарованы, когда среди трупов в Дагоске не обнаружили вашего тела.
— Надеюсь, вы передадите им мои искренние извинения.
— Обязательно передам. Мое имя Тулкис, и я советник Уфмана-уль-Дошта, императора Гуркхула. — Посланник улыбнулся, прорезав черную бороду полумесяцем крепких белых зубов. — Надеюсь, я добьюсь у вас лучшего результата, чем предыдущий посланник моего народа.
Глокта помедлил.
«Чувство юмора? Более чем неожиданно».
— Зависит от того, какой тон вы возьмете.
— Разумеется. Шаббед аль-Излик Бураи всегда был… склонен к конфликтам. И кроме того, он… э-э… служил двум хозяевам. — Улыбка Тулкиса стала еще шире. — Он был страстно верующим человеком. Очень религиозным. Возможно, он был ближе к церкви, нежели к государству. Я, разумеется, верю в Бога. — Он дотронулся кончиками пальцев до своего лба. — Почитаю великого и святого пророка Кхалюля — Он снова прикоснулся ко лбу. — Но служу… — Он посмотрел Глокте в глаза. — Служу я только императору.
«Интересно».
— Я думал, что для вашего народа голос церкви и государства неразделимы.
— Так чаще всего и есть. Но некоторые из нас считают, что жрецы должны заниматься молитвами, а дела управления оставить императору и его советникам.
— Понимаю. И что же императору угодно передать нам?
— Народ был потрясен тем, как трудно оказалось захватить Дагоску. Жрецы уверяли, что кампания пройдет легко, ибо Бог на нашей стороне, наше дело правое и так далее. Бог, без сомнения, велик, — посол возвел взгляд к потолку, — но он не заменит хорошего плана. Император желает мира.
Глокта немного помолчал.
— Великий Уфман-уль-Дошт? Могучий? Беспощадный? Желает мира?
Посланник не стал обижаться.
— Я уверен, что вы понимаете, как полезна репутация безжалостного человека. Великий правитель, в особенности правитель такой обширной и многообразной страны, как Гуркхул, прежде всего должен внушать страх. Он бы и хотел быть любимым народом, но это роскошь. Страх же необходим. Несмотря на все, что вы могли о нем слышать, Уфман не выбирает мир или войну. Он выбирает… как это по-вашему? Необходимость. Он выбирает правильное орудие в правильное время.
— Весьма благоразумно, — пробормотал Глокта.
— Сейчас время мира. Время милосердия. Время компромисса. Эти орудия подходят для его нынешних целей, даже если не подходят для целей… других. — Он приложил пальцы ко лбу. — Он послал меня, чтобы я выяснил, подходит ли это вам.
— Так, так, так. Могучий Уфман-уль-Дошт предлагает милосердие и приходит с миром… В странные времена мы живем, Тулкис. Может быть, гурки научились любить своих врагов? Или они просто боятся их?
— Чтобы желать мира, не нужно любить врага, не нужно даже бояться. Все, что для этого необходимо, — любить самого себя.
— Вот как?
— Именно. Я потерял двоих сыновей в войнах между нашими народами. Один погиб при Ульриохе, в прошлую войну. Он был жрецом и сгорел в тамошнем храме. Второй пал не так давно, при осаде Дагоски. Он возглавлял атаку, когда была пробита первая брешь.
Глокта нахмурился и расправил шею.
«Град арбалетных стрел. Крошечные фигурки, падающие на груды обломков».
— Это была отважная вылазка.
— К смелым война наиболее жестока.
— Вы правы. Я скорблю о ваших потерях.
«Впрочем, не слишком».
— Благодарю вас за искреннее соболезнование. Бог счел уместным благословить меня еще тремя сыновьями, однако пустота, оставленная утратой этих детей, никогда не заполнится. Все равно что терять собственную плоть. Мне кажется, из-за этого я могу понять, что вы потеряли в тех же войнах. И я тоже сожалею о ваших утратах.
— Вы очень добры.
— Мы вожди. Война случается, когда мы проигрываем. Или когда нас подталкивают к неудаче опрометчивые и глупые люди. Победа лучше, чем поражение, но… не намного. Поэтому император предлагает мир — в надежде, что это положит конец вражде между нашими великими народами. Для нас нет настоящего интереса в том, чтобы переплывать море и затевать войну, так же как для вас нет настоящего интереса в том, чтобы удерживать плацдарм на Кантийском континенте. Поэтому мы предлагаем мир.
— И это все, что вы предлагаете?
— Все?
— Что получит наш народ, если мы передадим вам Дагоску, доставшуюся нам столь дорогой ценой во время прошлой войны?
— Давайте смотреть правде в глаза. Проблемы на Севере ставят вас в весьма невыгодное положение. Дагоска уже потеряна, и я бы на вашем месте не вспоминал о ней. — Тулкис ненадолго задумался. — Впрочем, я могу устроить, чтобы вам доставили дюжину сундуков в качестве возмещения от моего императора вашему королю. Сундуки из благоуханного черного дерева, отделанные золотым листом, их понесут согбенные рабы, а впереди пойдут смиренные министры императора.
— И что же будет в этих сундуках?
— Ничего. — Они уставились друг на друга через комнату. — Только гордость. Вы сможете сказать, что в них лежит все, что вам угодно. Огромное богатство, гуркское золото, кантийские драгоценные камни, благовония из-за великой пустыни. Больше, чем стоит сама Дагоска. Возможно, это смягчит сердца вашего народа.
Глокта резко втянул в себя воздух и выдохнул.
— Мир. И пустые сундуки. — Его левая нога под столом онемела, он сморщился и с трудом поднялся с кресла. — Я передам ваше предложение моему начальству.
Он уже поворачивался, чтобы уйти, когда Тулкис протянул ему руку. Глокта некоторое время смотрел на нее.
«Ну а что тут плохого?»
Он принял руку посла и пожал ее.
— Я надеюсь, вы сумеете убедить их, — сказал гуркский посланник.
«Я тоже надеюсь».
Утром, на девятый день в горах, Логен увидел море. Он закончил еще один мучительный подъем на вершину — и увидел его. Тропа круто сходила вниз, в глубокую плоскую равнину, а дальше на горизонте различалась сверкающая полоса. Логену казалось, что он чувствует запах моря, соленый привкус в воздухе. Он бы улыбнулся, если бы это не так сильно напоминало о доме.
— Море, — прошептал он.
— Океан, — поправил Байяз.
— Мы пересекли западный континент от одного берега до другого, — сказал Длинноногий, широко улыбаясь. — Теперь мы уже близко.
К вечеру они подошли еще ближе. Тропа расширилась и превратилась в глинистую дорогу среди полей, разделенных шаткими изгородями. По большей части это были бурые квадраты вспаханной земли, но кое-где виднелись зеленые островки молодой травы или побеги овощей, а кое-где покачивались высокие, серые, на вид безвкусные озимые. Логен мало знал о сельском хозяйстве, но было ясно, что эту землю кто-то обрабатывал, причем совсем недавно.
— Что за люди живут в таком захолустье? — пробормотал Луфар, с подозрением поглядывая на неухоженные поля.
— Потомки первопроходцев, поселившихся здесь много лет назад. Когда империя рухнула, они остались сами по себе. И сами по себе они даже процветали.
— Вы слышите? — прошипела Ферро, прищурившись.
Она уже нащупывала стрелу в колчане. Логен поднял голову и прислушался. Откуда-то доносились глухие гулкие удары, потом послышался голос, слабый на расстоянии. Логен положил руку на рукоять меча и пригнулся. Он подкрался к кривой изгороди и заглянул на ту сторону, Ферро стояла подле него.
Посреди вспаханного поля два человека возились с пнем: один рубил топором, второй смотрел, уперев руки в бока. Логен нервно сглотнул. Судя по виду, эти двое не представляли никакой угрозы, однако внешность могла обманывать. Ведь все живые существа, встречавшиеся на пути, пытались их убить.
— Ну-ка, успокойтесь, — велел им Байяз. — Здесь нет опасности.
Ферро бросила на него хмурый взгляд.
— Ты уже говорил это прежде.
— Не убивайте никого, пока я вам не прикажу! — прошипел маг.
Он крикнул что-то на языке, которого Логен не знал, и приветственно взмахнул рукой у себя над головой. Двое работников резко повернулись и уставились на него, разинув рты. Байяз крикнул снова. Крестьяне посмотрели друг на друга, положили на землю свои инструменты и медленно пошли к ним.
Не дойдя нескольких шагов, они остановились. Внешность у этой пары была безобразной даже на взгляд Логена — приземистые, коренастые, с грубыми чертами лица, в выцветшей рабочей одежде, залатанной и грязной. Они с тревогой смотрели на шестерых путников, и в особенности на их оружие, словно никогда прежде не видели таких людей и таких вещей.
Байяз приветливо заговорил с ними, улыбаясь и делая жесты в сторону океана. Один из крестьян кивнул и что-то ответил, потом пожал плечами и показал дальше вдоль дороги. Через дыру в изгороди он выбрался с поля на дорогу — точнее сказать, перешел с мягкой грязи на затвердевшую. Махнул рукой, приглашая следовать за ним, в то время как его товарищ подозрительно наблюдал с той стороны кустов.
— Он приведет нас к Конейл, — сказал Байяз.
— К кому? — переспросил Логен.
Но маг не ответил. Он уже шагал на запад вслед за крестьянином.
Мрачные сумерки сгущались под угрюмым небом; они тащились через пустой город вслед за своим хмурым проводником. Джезаль подумал, что парень чрезвычайно некрасив, однако крестьяне, по его наблюдениям, вообще редко бывали красавцами, и не стоило удивляться тому, что во всем мире они одинаковы. Отряд шел по пыльным пустынным улицам, заросшим сорняками и заваленным отбросами. Здесь было много брошенных домов, обросших шапками мха и полузадушенных ползучими растениями. Те немногие, где еще виднелись признаки жизни, пребывали в запущенном состоянии.
— Кажется, былое величие ушло и отсюда, — проговорил Длинноногий с некоторым разочарованием. — Если оно здесь когда-то было.
Байяз кивнул.
— Величие в нынешние времена встречается редко.
Между заброшенными домами открывалась широкая площадь. По краям площади некогда были разбиты декоративные садики, однако сейчас лужайки заросли, цветочные клумбы задушили сорняки, а иссохшие ветви деревьев торчали, как когти. Посреди этого медленного распада возвышалось удивительное огромное строение — точнее, беспорядочная группа строений различных форм и стилей. Три башни, высокие и круглые, постепенно сужающиеся, соединялись у основания, но разделялись наверху. У одной недоставало верхушки: ее крыша давно провалилась, обнажив стропила.
— Библиотека… — пробормотал Логен вполголоса.
По мнению Джезаля, здание совсем не было похоже на библиотеку.
— Ты уверен?
— Великая Западная библиотека, — провозгласил Байяз. Он вместе со спутниками пересек разрушенную площадь в тени трех ветхих башен. — Здесь я сделал первые нетвердые шаги по пути искусства. Здесь учитель поведал мне Первый закон. Он повторял его снова и снова, пока я не выучил его наизусть на каждом из известных языков. Это было место учения, место чудес и величайшей красоты.
Длинноногий зацокал языком.
— Время его не пощадило.
— Время ничего не щадит.
Их проводник что-то коротко сказал и показал на высокую дверь, покрытую облупившейся зеленой краской. Затем он побрел прочь, поглядывая на пришельцев с видом глубочайшего недоверия.
— Ты просто не смог получить помощь, — заметил первый из магов, глядя вслед поспешно удаляющемуся крестьянину, затем поднял посох и трижды сильно ударил по двери.
Последовала долгая тишина.
— Библиотека? — услышал Джезаль вопрос Ферро. Очевидно, она не знала этого слова.
— Книги, — отозвался Логен.
— Книги! — фыркнула она. — Пустая трата времени!
С той стороны двери раздались невнятные звуки: кто-то шел из глубины здания, раздраженно бормоча. Вот лязгнули и заскрежетали запоры, обшарпанная дверь со скрипом растворилась. На пороге, изумленно уставившись на гостей, стоял человек весьма преклонных лет, с согбенной спиной. На его губах застыло ругательство, тонкая свечка в руке бросала сбоку жидкий свет на морщинистое лицо.
— Я Байяз, первый из магов, и у меня есть дело к Конейл.
Слуга продолжал таращить глаза. Джезаль почти ждал, что из его раскрытого рта потечет струйка слюны. Посетители явно не ходили сюда толпами.
Единственная мигающая свечка явно не справлялась с освещением просторного зала, открывшегося за дверью. Массивные столы прогибались под тяжестью стопок книг. Вдоль стен до самого верха вздымались полки, теряясь в затхлой темноте под потолком. Тени скользили по корешкам кожаных переплетов всех размеров и цветов, по кипам пергамента, по свиткам, небрежно сложенным в шаткие пирамиды. Свет блестел на серебряном тиснении, на золотых окладах, на тусклых драгоценных камнях, вделанных в переплеты томов устрашающего размера. Длинная лестница, перила которой были отполированы прикосновением бесчисленных рук, а ступеньки истерты шагами бесчисленных ног, изящным изгибом спускалась в центр этого массива ветхих знаний. На всех поверхностях толстым слоем лежала пыль. Гигантская клейкая паутина запуталась в волосах Джезаля, когда он переступал через порог, и он безуспешно пытался стряхнуть ее, скривив лицо от отвращения.
— Госпожа уже почивает, — просипел привратник со странным акцентом.
— Так разбуди ее, — отрезал Байяз. — Уже темно, а я спешу. Нам некогда…
— Так, так, так. — На лестнице появилась женщина. — Должно быть, час действительно темный, если старые любовники стучатся в мою дверь.
Низкий голос, густой как патока. Она с преувеличенной медлительностью сошла вниз по ступенькам, ведя длинными ногтями по изгибу перил. На вид это была женщина среднего возраста: высокая, стройная, изящная, одну половину ее лица скрывала прядь длинных черных волос.
— Сестра. Нам нужно срочно кое-что обсудить.
— Да что ты говоришь?
Джезалю был виден один ее глаз: большой, темный, с тяжелым веком, покрасневший, словно женщина плакала. Томно, лениво, почти сонно она обвела взглядом их группу.
— Ах, как все это утомительно!
— Я устал, Конейл, и мне не нужны твои игры.
— Мы все устали, Байяз. Мы все ужасно устали. — Она театрально вздохнула, дошла до подножия лестницы и направилась к ним по неровному полу. — А ведь было время, когда ты не отказывался поиграть. Играл в мои игры целыми днями, насколько я помню.
— Это было очень давно. Все меняется.
Ее лицо внезапно исказилось от гнева.
— Все гниет, ты хочешь сказать!.. Впрочем, — ее голос опять смягчился, понизился до полушепота, — мы, остатки великого ордена магов, должны хотя бы стараться вести себя культурно. Идем же, мой брат, мой друг, мой милый. Нет необходимости спешить. Уже поздно, и вам всем надо смыть с себя дорожную грязь, выбросить вонючие тряпки и переодеться к обеду. Поговорить мы сможем и потом, за едой, как принято у цивилизованных людей. Мне так редко доводится принимать гостей! — Она скользнула мимо Логена, окинув его сверху донизу восхищенным взглядом. — А ты привел мне таких суровых гостей… — Ее взгляд остановился на Ферро. — Таких необычных гостей. — Она подняла руку и провела длинным пальцем по щеке Джезаля. — Таких милых гостей!
Джезаль окаменел от смущения и не знал, как отвечать на подобную вольность. Вблизи он увидел седые корни ее черных волос — без сомнения, крашеных. Гладкая кожа была покрыта морщинками и имела желтоватый оттенок — без сомнения, густо припудренная. Подол белого одеяния был грязным, а на рукаве выделялось пятно. Она была такой же старой, как Байяз, если не старше.
Конейл взглянула в тот угол, где стоял Ки, и нахмурилась.
— Что это за гость, я пока не уверена… однако все вы желанные гости в Великой Западной библиотеке. Желанные гости…
Джезаль заморгал и уставился в зеркало; бритва застыла в его руке.
Несколько мгновений назад он размышлял об их путешествии, которое наконец приближалось к завершению, и поздравлял себя с тем, что приобрел за время пути. Выдержка и понимание, отвага и самопожертвование. Он осознавал, как он вырос. Как сильно изменился. Но сейчас поздравления показались ему неуместными. Возможно, отражение в древнем зеркале выходило темным и искаженным, однако не могло быть сомнений в том, что лицо Джезаля безнадежно испорчено.
Прекрасная симметрия исчезла навсегда. Безупречная челюсть была скошена влево и казалась более тяжелой с одной стороны, благородный подбородок некрасиво выдавался вбок. Шрам начинался тонкой линией у верхней губы, но на нижней раздваивался и безжалостно вгрызался в нее, оттягивая рот вниз и придавая лицу такое выражение, будто Джезаль постоянно и безобразно ухмылялся.
Как он ни старался, ничто не помогало. Улыбка лишь ухудшала положение, открывая выбитые зубы, более уместные у кулачного бойца или бандита, чем у офицера Собственных Королевских. Оставалось надеяться только на то, что он умрет по пути назад и никто из старых знакомых не увидит Джезаля дан Луфара обезображенным. Воистину слабое утешение! Единственная слеза капнула в тазик с водой. Затем Джезаль судорожно вдохнул и вытер мокрую щеку тыльной стороной предплечья. Он выпятил челюсть — такую, какой она стала, с ее новой необычной формой, — и твердой рукой сжал бритву. Все уже случилось, и пути назад нет. Возможно, он стал уродливее, но одновременно он стал лучше, а в конце концов, как сказал бы Логен, он еще жив. Эффектно взмахнув бритвой, Джезаль принялся скрести клочковатую поросль на щеках, около ушей, на горле. Волосы на губе, подбородке и вокруг рта он оставил как есть. Борода не помешает, размышлял он, насухо вытирая бритву. Хоть как-то прикроет уродство.
Он взялся за приготовленную одежду — пропахшие плесенью рубашка и штаны какого-то древнего, нелепо старомодного покроя. Он едва не расхохотался, поглядев на свое отражение, когда наконец собрался к обеду. Беззаботные жители Агрионта едва ли узнали бы сейчас Джезаля. Он сам себя едва узнавал.
Вечерняя трапеза вышла совсем не такой, на какую можно было надеяться в этом историческом месте. Столовое серебро почернело, посуда была ободранная и выщербленная, а сам стол так перекосился, что Джезаль боялся, как бы блюда не соскользнули с него на грязный пол. Еду подавал все тот же шаркающий привратник, и он делал это так же неторопливо, как открывал им дверь. Каждое новое блюдо оказывалось все более холодным и застывшим. Первым был подан клейкий суп, совершенно безвкусный. За ним последовала рыба, подгоревшая почти до черноты, и наконец — кусок недожаренного, практически сырого мяса.
Байяз и Конейл ели в каменном молчании, уставившись друг на друга через стол, словно нарочно хотели внушить беспокойство всем остальным. Ки вяло ковырялся в тарелке, а взгляд его темных глаз настороженно метался между двумя старыми магами. Длинноногий набрасывался на каждое блюдо и расточал улыбки, словно сотрапезники наслаждались едой так же, как он. Логен зажал вилку в кулаке и, сосредоточенно хмурясь, неловко тыкал ею в тарелку, словно там сидел особо зловредный шанка, а время от времени попадал в еду оттопыренным рукавом своего криво сидящего камзола. Джезаль нисколько не сомневался, что Ферро смогла бы ловко обращаться со столовыми приборами, если бы захотела, но она предпочитала есть руками и с вызовом глядела на любого, кто встречался с ней взглядом, словно приглашала сказать ей что-нибудь по этому поводу. На ней была перепачканная дорожная одежда, в которой она ходила всю предыдущую неделю, и Джезаль подумал: наверное, ей выдали платье. Подумал — и чуть не подавился.
Джезаль по своей воле не выбрал бы ни эту пищу, ни эту компанию, ни это место для трапезы, однако дело в том, что несколько дней назад у них закончились все припасы. За это время они съели лишь горстку кореньев, выкопанных Логеном на склоне горы, шесть крошечных яиц, украденных Ферро из горного гнезда, и нескольких неописуемо горьких ягод, которые Длинноногий сорвал с какого-то дерева. Так что сейчас Джезаль был готов сжевать свою тарелку. Он пытался разрезать лежавший на ней хрящеватый кусок мяса и думал о том, что тарелка наверняка ненамного тверже.
— Корабль все еще на плаву? — произнес Байяз.
Все подняли головы. Это были первые слова, прозвучавшие за этим столом после столь долгого молчания.
Конейл окинула мага холодным внимательным взглядом темных глаз.
— Ты имеешь в виду тот корабль, на котором Иувин и его братья плавали на Шабульян?
— Какой же еще?
— Тогда, нет. Он не на плаву. Он насквозь прогнил, врос в зеленый ил в старом доке. Но не бойся: вместо старого корабля построили новый, а когда и тот сгнил — еще один. Последний качается на волнах у причала, он зарос водорослями и ракушками, но всегда готов к отплытию, с командой и припасами. Я не забыла обещания, которое дала нашему учителю. Я выполнила свои обязательства.
Брови Байяза гневно сошлись на переносице.
— Ты имеешь в виду, что я не выполнил свои?
— Я так не говорила. Если ты слышишь в моих словах укор, тебе колет глаза твоя собственная вина, а не мои обвинения. Я ни на чьей стороне, ты знаешь. Так было всегда.
— Ты говоришь так, словно бездеятельность — величайшая из добродетелей, — проворчал первый из магов.
— Иногда так и есть, если деятельность означает участие в ваших сварах. Ты забываешь, Байяз, что я уже наблюдала все это прежде, и не раз, и вижу здесь утомительную закономерность. История повторяется. Брат идет войной на брата. Иувин бился с Гластродом, Канедиас с Иувином, а Байяз борется с Кхалюлем. Люди стали мельче, мир стал больше, но битва продолжается с той же ненавистью и той же беспощадностью. Закончится ли это омерзительное соперничество лучше, чем предыдущие сражения? Или еще хуже?
Байяз фыркнул.
— Давай не будем притворяться, будто тебя это заботит. А если даже и так, сомневаюсь, что ради этой заботы ты отойдешь хоть на десять футов от своей кровати!
— Меня это не заботит, не буду притворяться. Я никогда не была такой, как ты или Кхалюль, и даже как Захарус или Юлвей. У меня нет ни безграничных амбиций, ни безграничной гордыни.
— Да, действительно, у тебя их нет. — Байяз с отвращением причмокнул губами и швырнул загремевшую вилку на тарелку. — У тебя есть только безграничное тщеславие и безграничная лень!
— На мою долю выпали малые грехи и малые добродетели. Я никогда не стремилась перековать мир заново в соответствии с моими великими замыслами. Мне было довольно того мира, какой есть. Я карлик среди великанов. — Ее глаза с тяжелыми веками обвели взглядом гостей, одного за другим. — Но карлик никого не попирает ногами.
Джезаль кашлянул, ощутив на себе ее пристальный взгляд, и всецело сосредоточился на резиновом куске мяса.
— Длинен список тех, через кого ты перешагнул в своих устремлениях. Не так ли, любовь моя?
Недовольство Байяза давило на Джезаля, как огромный камень.
— Нет нужды говорить загадками, сестра, — резко ответил старик. — Я и так понял, о чем ты хочешь сказать!
— Ах да, я и забыла. Ты у нас человек прямой и не выносишь лжи. Ты сам мне это сказал — как только пообещал, что никогда меня не покинешь, и как раз перед тем, как покинул меня ради другой.
— Это был не мой выбор. Ты клевещешь на меня, Конейл.
— Я клевещу на тебя? — прошипела она, и ее гнев тяжело навалился на Джезаля с другой стороны. — В чем же это, братец? Разве ты не бросил меня? Разве ты не нашел себе другую? Разве ты не украл у Делателя вначале его секреты, а потом и дочь?
Джезаль сгорбился, он чувствовал себя зажатым между двумя мощными силами, как орех в тисках.
— Ты помнишь Толомею?
Мрачное лицо Байяза окаменело.
— Да, я совершал ошибки, и до сих пор расплачиваюсь за них. Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней.
— Как это беспредельно благородно! — насмешливо фыркнула Конейл. — Не сомневаюсь, она упала бы в обморок от благодарности, если бы слышала тебя сейчас! Я тоже время от времени вспоминаю этот день. День, когда закончились Старые времена. Как мы все собрались перед Домом Делателя, жаждая мести. Как мы пустили в ход все свое искусство и всю нашу ярость, но не смогли оставить даже царапины на тех воротах. Как ты шепотом звал Толомею в ночи, упрашивал ее впустить тебя. — Она прижала увядшие руки к груди. — И какие нежные слова ты ей говорил! Я и не подозревала, что ты знаешь такие слова. Даже я, со всем моим цинизмом, была растрогана. А Толомея? Разве могла такая невинная девочка отвергнуть тебя? Она открыла для тебя и ворота в дом своего отца, и собственное тело! И что же она получила в награду за свои жертвы, братец? За то, что помогала тебе, верила тебе, любила тебя? Должно быть, это была поистине драматическая сцена! Вы втроем там, на крыше. Глупая молодая девушка, ревнивый отец и тайный любовник. — Она горько рассмеялась. — Само по себе не лучшее сочетание, но редко оно приводило к столь печальному концу! Отец и дочь вместе падают с высоты на мост!
— Канедиас не жалел никого! — прорычал Байяз. — Даже собственного ребенка. На моих глазах он швырнул свою дочь с крыши. Мы сошлись в поединке, и я сбросил его вниз, охваченного пламенем. Так был отомщен наш учитель.
— О, великолепно! — Конейл захлопала в ладоши в притворном восторге. — Счастливый конец, который все так любят! Только скажи мне еще кое-что. Почему ты до сих пор оплакиваешь Толомею, а из-за меня не пролил и слезинки? Должно быть, тебе больше нравятся целомудренные женщины, да, братец? — Она изобразила самый наивный вид и похлопала ресницами, что выглядело странно и чужеродно на ее древнем лице. — Невинность! Самая мимолетная и бесполезная из всех добродетелей. Я на нее никогда не претендовала.
— Возможно, потому, сестра, что ты ею никогда и не обладала?
— О, это замечательно, мой старый возлюбленный, это очень тонко! Твой острый ум всегда доставлял мне удовольствие превыше всего остального. Кхалюль был более искусным любовником, но никогда не имел твоей страсти и дерзости. — Она яростно насадила кусок мяса на вилку. — Отправиться на край мира, в твоем-то возрасте! И выкрасть то, что нам запретил трогать наш учитель! Вот настоящая отвага!
Байяз презрительно усмехнулся через стол.
— Что ты знаешь об отваге? Ты всегда любила только себя, ты ничем не рисковала, ничего не отдала и ничего не совершила! Ты позволила всем дарам, которыми наделил тебя учитель, сгнить в небрежении! Можешь похоронить в пыли свои истории, сестра. Они никому не нужны, а мне меньше всех.
Двое магов в ледяном молчании буравили друг друга гневными взглядами, воздух тяжелел от закипающей ярости. Стул Девятипалого тихо заскрипел: северянин осторожно отодвинулся подальше от стола. Ферро напротив него хмурилась, на ее лице застыло выражение глубочайшего недоверия. Малахус Ки оскалился, не отрывая яростных глаз от своего учителя. Джезаль притих и старался не дышать, пока этот непонятный спор не закончился испепелением кого-то из присутствующих. Например, его.
— Ну что ж, — осмелился наконец заговорить брат Длинноногий. — Я хотел бы поблагодарить нашу хозяйку за превосходную трапезу…
Маги скрестили на нем безжалостные взгляды.
— И теперь, когда мы близки… к нашей конечной… э-э, цели… э-э… — Навигатор запнулся и уставился в свою тарелку. — Ладно, не обращайте внимания.
Ферро сидела голая, прижав одну ногу к груди, и ковыряла засохшую царапину на колене. Она хмурилась.
Она мрачно глядела на толстые стены комнаты и представляла себе огромную тяжесть этих древних камней. Она вспомнила, как вот так же смотрела на стены темницы во дворце Уфмана, как подтягивалась вверх, чтобы взглянуть через крошечное окошко и ощутить солнце на лице, как мечтала о свободе. Она вспомнила въедающееся в плоть железо на лодыжке и длинную тонкую цепь, гораздо более прочную, чем казалась с виду. Вспомнила, как билась с этой цепью, грызла ее зубами и тянула ногу до тех пор, пока кровь не потекла из-под разорванной кожи. Она ненавидела стены. Они всегда напоминали распахнутые челюсти капкана.
Так же мрачно она смотрела на кровать. Она ненавидела кровати, диваны и подушки. Мягкие вещи делают тебя мягким, а ей этого не нужно. Ферро вспомнила, как лежала в темноте на мягкой кровати, только что проданная в рабство. Она была еще девочкой, маленькой и слабой. Она лежала в темноте и плакала от одиночества… Ферро свирепо дернула засохшую корочку и почувствовала, как из-под нее сочится кровь. Она ненавидела ту слабую глупую девочку, позволившую поймать себя в ловушку. Она презирала память о ней.
Но мрачнее всего она смотрела на Девятипалого. Тот лежал на спине среди скомканных покрывал, запрокинув голову и раскрыв рот: глаза закрыты, дыхание с тихим сопением вырывается из носа, одна бледная рука неловко откинута вбок. Спит как дитя. Зачем она трахалась с ним? И почему продолжает это делать? Ей вообще не следовало прикасаться к нему. Ей не следовало говорить с ним. Он ей не нужен, этот огромный уродливый розовый болван.
Ей никто не нужен.
Ферро говорила себе, что ненавидит все это, что ее ненависть никогда не утихнет. Но как бы она ни кривила губы, как бы ни хмурилась и ни расковыривала свои царапины, ей было трудно возродить в себе прежние чувства. Она взглянула на кровать, на темное дерево, освещенное тусклыми отблесками от углей в камине, на тени, колышущиеся на измятой простыне. А что изменится, если она ляжет здесь, а не на холодном широком матрасе в своей комнате? Кровать ей не враг. Она поднялась со стула, мягко ступая, подошла к кровати и улеглась спиной к Девятипалому, стараясь его не разбудить. Не ради него, разумеется.
Впрочем, она не желала объяснять свои действия.
Она отодвинулась назад, ближе к нему, где было теплее. Услышала, как он что-то пробурчал во сне, почувствовала, как он повернулся. Напряглась, готовая выпрыгнуть из постели, задержала дыхание. Рука северянина скользнула вдоль ее тела, и он пробормотал что-то ей в ухо — бессмысленные сонные звуки, — щекоча ее шею горячим дыханием.
Большое теплое тело, плотно прижавшееся к ее спине, больше не вызывало мыслей о ловушке. Тяжесть бледной ладони, мягко лежащей на ее ребрах, большая рука, обнимавшая ее, — от этого было почти… хорошо. Она поняла это и нахмурилась.
Ничто хорошее не длится долго.
Поэтому она приложила ладонь к его ладони и почувствовала, как его пальцы — и обрубок на том месте, где одного не хватало, — переплетаются с ее пальцами. Ферро представила себе, что она в безопасности, цела и невредима. Что тут плохого? Она крепко сжала его руку и подтянула к своей груди.
Потому что знала: это не продлится долго.
— Прошу, господа. Генерал Поулдер, генерал Крой… Бетод дошел до самой Белой реки, и едва ли он сможет найти более удобную площадку, чтобы встретить нас лицом к лицу. — Берр сделал короткий вдох, обводя собравшихся тяжелым взглядом. — Весьма вероятно, что завтра нас ждет сражение.
— Вот и отлично! — вскричал Поулдер, с величайшей самоуверенностью хлопая себя по ляжке.
— Мои люди готовы, — проговорил Крой, поднимая подбородок на один уставной дюйм.
Генералы, равно как и многочисленные члены их штабов, обменивались гневными взглядами через все обширное пространство шатра Берра, причем каждый пытался перещеголять сидящего напротив в своем безграничном энтузиазме относительно предстоящей битвы. Глядя на них, Вест невольно скривился. Две шайки подростков на школьном дворе — и те, наверное, вели бы себя более взросло.
Берр приподнял брови и повернулся к картам.
— К счастью для нас, инженеры, строившие крепость Дунбрек, тщательно обследовали окружающую территорию. В нашем распоряжении имеются весьма точные планы местности. Более того, не так давно на нашу сторону перешла группа северян, сообщивших подробную информацию о силах Бетода, его действиях и намерениях.
— С какой стати мы должны верить на слово стае северных собак, — презрительно отозвался генерал Крой, — если они изменили даже собственному королю?
— Если бы принц Ладислав прислушался к ним, сэр, — ровно произнес Вест, — он, возможно, все еще был бы среди нас. Как и его дивизия.
Генерал Поулдер удовлетворенно усмехнулся, и его штабные подхватили смешок. Кроя, естественно, эта отповедь не слишком развеселила. Он метнул через палатку убийственный взгляд на Веста, и тот ответил ледяной невозмутимостью.
Берр откашлялся и продолжал:
— Бетод удерживает крепость Дунбрек. — Кончик указки постучал по черному шестиугольнику. — Она построена, чтобы прикрыть единственную важную дорогу из Инглии в районе брода через Белую реку — нашу границу с Севером. Дорога подходит к крепости с запада и дальше идет на восток по широкой долине между двумя горными хребтами, поросшими лесом. Основные силы Бетода расположены около крепости, но он собирается организовать атаку с восточной стороны, еще на дороге, как только мы покажемся в поле зрения. — Указка Берра скользнула вдоль темной линии, чиркнув по плотной бумаге. — Долина, по которой проходит дорога, голая и открытая — трава, немного кустарника и скалистые выступы. Там предостаточно пространства для маневра. — Он снова повернулся к офицерам, крепко сжимая указку, и тяжело опустил кулаки на стол. — Я собираюсь попасть в его ловушку. Или по крайней мере… сделать вид, что попал. Генерал Крой!
Крой оторвал сердитый взгляд от Веста, чтобы угрюмо ответить:
— Да, лорд-маршал?
— Ваша дивизия развернется по обе стороны дороги и двинется на восток в сторону крепости, побуждая Бетода начать атаку. Медленно и размеренно, без лишнего энтузиазма! Дивизия генерала Поулдера тем временем проберется сквозь лес на вершине северного хребта, вот здесь. — Указка постучала по зеленым пятнам, обозначавшим заросшую лесом возвышенность. — Немного впереди позиции генерала Кроя.
— Немного
Крой помрачнел, оскорбленный.
—
— Конечно, лорд-маршал, — воскликнул Поулдер, — моя дивизия будет ждать до последнего момента, можете положиться на нас!
— Вам это не составит труда, — фыркнул Крой. — Промедления — ваша специализация, насколько я понимаю! В этой битве не было бы необходимости, если бы вы перехватили северян на прошлой неделе, вместо того чтобы позволить им обойти вас!
Поулдер ощетинился.
— Вам легко говорить, вы-то все время сидели на правом фланге, сложа руки! Нам повезло, что они не прошли мимо лагеря ночью! Вы могли бы принять их отход за атаку и сбежали бы вместе со всей дивизией!
— Господа, прошу вас! — взревел Берр, ударив по столу указкой. — У нас впереди достаточно боев, хватит на всех, я вам обещаю! И если каждый сделает то, что от него требуется, славы тоже хватит на всех! Мы должны работать вместе, если хотим, чтобы наш план удался!
Он рыгнул, поморщился и облизнул губы, а двое генералов и их офицеры снова мерились разъяренными взглядами. Вест рассмеялся бы, если бы на кону не стояли человеческие жизни, в том числе и его собственная.
— Генерал Крой, — проговорил Берр тоном отца, обращающегося к капризному ребенку, — я хотел бы убедиться, что вы вполне уяснили мои распоряжения.
— Развернуть дивизию по обе стороны дороги, — прошипел Крой, — и продвигаться вперед медленно, соблюдая строй. Двигаться по долине на восток в направлении Дунбрека, чтобы завлечь Бетода и его дикарей в сражение.
— Совершенно верно. Генерал Поулдер?
— Я должен скрытно провести свою дивизию через лес немного впереди подразделений генерала Кроя, чтобы в последний момент налететь на этих северных подонков и ударить по ним с фланга.
Берр криво улыбнулся.
— Все правильно.
— Превосходный план, лорд-маршал, если мне позволено высказаться! — Поулдер радостно потянул себя за усы. — Можете не сомневаться, моя кавалерия на кусочки их порубит! На мелкие кусочки!
— Боюсь, у вас не будет кавалерии, генерал, — бесстрастно сказал Вест. — Лес там густой, и лошади вам не помогут. Наоборот, они могут выдать ваше присутствие. На такой риск мы пойти не можем.
— Но… моя кавалерия… — пробормотал Поулдер, охваченный смятением. — Это мои лучшие подразделения!
— Они останутся здесь, сэр, — спокойно продолжал Вест, — в ставке маршала Берра и под его непосредственным контролем, в качестве резерва. Они будут задействованы при необходимости.
Теперь настала его очередь принять на себя гнев Поулдера. Он сделал это с каменным лицом, в то время как физиономии штабистов Кроя прорезали широкие, но безрадостные улыбки.
— Я не думаю… — зашипел Поулдер, однако Берр прервал его:
— Таково мое решение. И последнее, что вы все должны помнить. Нам донесли, что у Бетода пополнение. Какие-то дикари, варвары из-за северных гор. Смотрите во все глаза и хорошенько прикрывайте фланги. Вы получите от меня известие завтра, когда придет время выступать — скорее всего, до рассвета. Это все.
— Можем ли мы полагаться на то, что они выполнят все приказания? — тихо проговорил Вест, пока две мрачные группы офицеров гуськом выходили из шатра.
— А у нас есть выбор? — Маршал сморщился, упал в кресло и положил обе руки на живот, хмуро разглядывая огромную карту. — Я бы не стал слишком волноваться. У Кроя нет других вариантов, кроме как пересечь долину и вступить в бой.
— А как насчет Поулдера? С него станется — найдет себе какое-нибудь оправдание и пересидит в лесу.
Лорд-маршал широко улыбнулся и покачал головой.
— И оставит сражение для Кроя? А если тот побьет северян своими силами и заберет себе всю славу? Нет, Поулдер никогда не пойдет на такой риск! Этот план не оставляет им другого выбора, кроме как сотрудничать. — Он замолчал, глядя вверх на Веста. — Вам стоило бы проявить к этой парочке чуть больше уважения.
— Вы думаете, они его заслуживают, сэр?
— Конечно же, нет. Но если, предположим на мгновение, мы завтра проиграем битву, один из них, скорее всего, займет мое место. И где тогда окажетесь вы?
Вест усмехнулся.
— Со мной будет кончено, сэр. Но если я буду с ними вежлив, это ничего не изменит. Они ненавидят меня за то, что я есть, а не за то, что я говорю. С тем же успехом я могу говорить все, что мне нравится, пока у меня есть возможность.
— Да, пожалуй, это верно. Они чертовски раздражают, но их глупость хотя бы предсказуема. Бетод — вот кто меня беспокоит. Сделает ли он то, чего мы от него хотим? — Берр рыгнул, сглотнул и снова рыгнул. — Черт бы побрал этот чертов желудок!
Тридуба с Ищейкой развалились на скамье перед входом в палатку — странная парочка посреди накрахмаленной толпы офицеров и стражников.
— Похоже, пахнет боем, — сказал Тридуба, завидев приближающегося Веста.
— Ты прав. — Вест указал на черные мундиры штабистов Кроя. — Половина армии завтра утром двинется по долине, они попытаются завлечь Бетода в сражение. — Затем указал на малиновую свиту Поулдера. — Вторая половина пойдет поверху, через лес, и попробует застать его врасплох прежде, чем он успеет отойти.
Тридуба кивнул.
— Вроде бы неплохой план.
— Простой и красивый, — подтвердил Ищейка.
Вест вздрогнул. Он с трудом заставлял себя смотреть на этого человека.
— У нас не было бы этого плана, если бы вы не доставили нам информацию, — выговорил он сквозь зубы. — Вы уверены, что она достоверна?
— Насколько вообще может быть достоверной, — ответил Тридуба. Ищейка ухмыльнулся.
— Этот Трясучка нормальный парень. И судя по всему, что мне удалось разведать, он говорит правду. Конечно, гарантий нет.
— Конечно. Вы заслужили отдых.
— Отказываться не станем.
— Я договорился, чтобы вас разместили на краю левого фланга, позади дивизии генерала Поулдера, в лесу на хребте. Там вы будете в стороне от сражения. Не удивлюсь, если завтра там будет самое безопасное место. Окопайтесь, разведите костер, и если все пойдет хорошо, в следующий раз мы соберемся над трупом Бетода.
Вест протянул руку. Тридуба пожал ее, широко улыбаясь.
— Вот теперь ты говоришь по-нашему, Свирепый! Береги себя.
Они с Ищейкой не спеша побрели вверх по склону, направляясь к опушке леса.
— Полковник Вест!
Он понял, кто это, еще до того, как обернулся. В лагере было не так уж много женщин, желающих поговорить с ним. Катиль стояла под летящим и тающим снегом, кутаясь в чужую шинель. Она казалась немного настороженной и смущенной, но ее вид все равно вызвал у Веста внезапный прилив гнева и замешательства.
Он знал, что несправедлив к ней. Он не имел на нее никаких прав. Он был несправедлив, но это ничего не меняло. Вест не мог забыть, как увидел лицо Ищейки и услышал ее всхлипы: ахах… ах… Такая ужасная неожиданность. Такое ужасное разочарование.
— Тебе лучше пойти с ними, — проговорил Вест с ледяным бесстрастием, усилием воли заставляя себя сказать хоть что-нибудь. — Там самое безопасное место.
Он отвернулся, но Катиль остановила его.
— Это ведь были вы? Там, у палатки… той ночью?
— Да, боюсь, что так. Я просто хотел проверить, не нужно ли тебе что-нибудь, — солгал он. — Я даже представить не мог… с кем ты там.
— Я не хотела ничем вас…
— Ищейка! — выговорил он, и его лицо исказилось от недоумения. — Ищейка? Почему он?
«Почему он, а не я?» — вот что он хотел сказать, но сумел вовремя остановиться.
— Я знаю… вы, наверное, думаете…
— Ты не обязана ничего мне объяснять! — прошипел он, хотя сам только что просил ее объяснить. — Кому какое дело до того, что я думаю? — Он выплюнул эти слова с большей злобой, чем намеревался, однако потеря самоконтроля лишь усилила его гнев. — Мне наплевать, с кем ты трахаешься!
Она вздрогнула и опустила глаза.
— Я не хотела… ну, в общем… Я знаю, я многим вам обязана. Просто… просто вы для меня слишком суровы. Вот и все.
Она повернулась и побрела вверх по холму вслед за северянами. Вест провожал ее взглядом, едва способный поверить тому, что услышал. Она была рада спать с вонючим дикарем, а
Полковник Глокта ворвался в столовую в ужасной спешке, упрямо сражаясь с пряжкой на перевязи своей шпаги.
— Проклятье! — кипятился он. Пальцы не слушались. Он никак не мог застегнуть эту чертову штуку. — Проклятье, проклятье!
— Может быть, вам нужна помощь? — спросила Шикель, затиснутая между столом и стенкой.
Ее плечи были покрыты черными ожогами, отверстые раны зияли — бескровные, как мясо в лавке мясника.
— Нет, мне не нужна твоя помощь, черт возьми! — взвизгнул он, швыряя перевязь на пол. — Мне нужно, чтобы кто-то объяснил мне, что за чертовщина здесь творится! Позор! Я не потерплю, чтобы солдаты моего полка расхаживали голышом! Да еще с такими отвратительными ранами! Где твой мундир, девчонка?
— Я думала, вас больше беспокоит пророк.
— Не говори мне о нем! — рявкнул Глокта, ужом втискиваясь на скамью напротив нее. — Что насчет Байяза? Насчет первого из магов? Кто он такой? Чего ему на самом деле нужно, старому ублюдку?
Шикель улыбнулась милой улыбкой.
— Ах, это! Я думала, об этом все знают. Ответ в том…
— Ну! — выговорил полковник, и в горле у него пересохло от возбуждения, как у школьника. — В чем ответ?
Она засмеялась и похлопала по скамье рядом с собой: бух-бух-бух.
— Ответ в том…
«Ответ в том…»
Бух-бух-бух.
Глаза Глокты распахнулись. Снаружи было еще почти темно. Лишь слабый свет просачивался через занавески.
«Кто ломится в дверь в такой час? Хорошие новости приходят при свете дня».
Бух-бух-бух.
— Да, да! — прохрипел он. — Я хромой, но не глухой! Я прекрасно вас слышу, черт возьми!
— Тогда откройте эту треклятую дверь! — Голос из коридора звучал глухо, но стирийский акцент было ни с чем не спутать.
«Витари, чертова сука. Как раз то, что нужно посреди ночи».
Прилагая все усилия, чтобы сдержать стоны, Глокта бережно выпростал онемевшие члены из потных покрывал, покачал головой из стороны в сторону в попытке вдохнуть немного жизни в скрюченную шею, но потерпел неудачу.
Бух-бух-бух.
«Интересно, когда в последний раз женщина стучалась в дверь моей спальни?»
Глокта ухватил свою трость, как всегда прислоненную к матрацу, прикусил губу и с тихими стонами стал сползать с кровати на пол, пока одна ступня не шлепнулась о доски. Он бросил тело вперед, зажмурившись от острой боли, пронзившей позвоночник, и в конце концов принял сидячее положение, хватая воздух ртом, словно пробежал десять миль.
«Бойтесь меня, бойтесь меня, все должны меня бояться! Если только мне удастся выбраться из кровати…»
Бух-бух.
— Иду, иду, черт возьми!
Он оперся тростью об пол, перегнулся вперед и встал.
«Осторожно, осторожно. — Мышцы искалеченной ноги сокращались, заставляя беспалую ступню дергаться и трепетать, как издыхающая рыба. — Черт бы драл этот омерзительный привесок! Была бы совсем как чужая, если бы не болела так сильно. Однако спокойно, спокойно, мы должны действовать мягко».
— Ш-ш-ш, — прошептал Глокта, словно успокаивал младенца, нежно растирая омертвевшую плоть и стараясь дышать размеренно. — Ш-ш-ш!
Постепенно конвульсии утихли до умеренной дрожи.
«Боюсь, это все, на что мы можем рассчитывать».
Теперь он смог натянуть на себя ночную рубаху и прошаркал к двери, раздраженно повернул ключ в замке и потянул за ручку. Витари стояла в коридоре, прислонясь к стене, — темная тень в полумраке.
— Вы… — пропыхтел Глокта, ковыляя к стулу. — Вы не можете оставить меня в покое? Чем вас так влечет моя спальня?
Витари неторопливо прошла в дверь, презрительно рассматривая убогую комнату.
— Может быть, мне просто нравится смотреть на ваши мучения.
Он хмыкнул, осторожно потирая горящее колено.
— В таком случае сейчас у вас должно быть уже влажно между ног.
— Как ни странно, нет. У вас вид — краше в гроб кладут.
— А когда было по-другому? Вы пришли, чтобы насмехаться над моим видом, или у вас есть какое-нибудь дело?
Витари скрестила на груди длинные руки и прислонилась к стене.
— Вам нужно одеться.
— Это предлог, чтобы увидеть меня голым?
— Вас хочет видеть Сульт.
— Сейчас?
Она закатила глаза.
— О нет, мы можем не торопиться! Вы же знаете его.
— Куда мы идем?
— Когда дойдем, увидите.
Она ускорила шаг, так что Глокте пришлось задыхаться и превозмогать боль, пока они шли по сумрачным сводчатым переходам, по темным переулкам и серым дворикам Агрионта, лишенным красок в скудном свете раннего утра.
Наконец его неловкие сапоги захрустели по гравийным дорожкам парка. Трава клонилась под тяжестью холодной росы, воздух был густым от хмурого тумана. Вокруг высились деревья, вздымая в полумраке черные безлиственные ветви-когти; затем впереди выросла отвесная стена. Витари провела его к высоким воротам с двумя стражниками по обе стороны. Их тяжелые доспехи были позолочены, золото блестело на массивных алебардах, золотое солнце Союза было вышито на их накидках.
«Рыцари-телохранители. Личная стража короля».
— Дворец? — буркнул Глокта.
— Нет, трущобы, гений!
— Остановитесь! — Один из рыцарей поднял руку в латной рукавице, его голос звучал гулко из-под забрала высокого шлема. — Назовите ваши имена и цель визита.
— Наставник Глокта. — Он подковылял к стене и прислонился к сырым камням, прижав язык к беззубым деснам, чтобы превозмочь боль в ноге. — Что касается цели, спросите у нее. Это не моя идея, могу вам сказать, будь оно все проклято!
— Практик Витари. Нас ожидает архилектор. И ты прекрасно знаешь это, идиот, я говорила с тобой, когда выходила отсюда!
Если можно судить по виду человека в доспехах, рыцарь был уязвлен.
— Нам положено спрашивать каждого…
— Давай открывай! — рявкнул Глокта, прижимая кулак к своему дрожащему бедру. — Пока я еще в состоянии доковылять туда своими ногами!
Рыцарь сердито грохнул кулаком в ворота, и открылась маленькая дверца. Витари нырнула внутрь, Глокта похромал следом по дорожке из аккуратно обтесанных камней, бегущей по тенистому саду. Капли холодной росы повисли на ветвях с набухшими почками, срывались с высоких статуй. Где-то вдали каркала ворона, и звук казался нелепо громким в утренней тишине. Впереди показался дворец — нагромождение крыш, башен, скульптур, фигурной каменной кладки на фоне первого бледного сияния утра.
— Что мы здесь делаем? — прошипел Глокта.
— Скоро узнаете.
Он взобрался на ступень между колоннами и двумя новыми рыцарями-телохранителями, такими молчаливыми и неподвижными, словно их доспехи были пусты. Его трость застучала по полированному мраморному полу гулкого зала, тускло освещенного мигающими свечами. Высокие стены были полностью скрыты за темными гобеленами. Сцены позабытых побед и свершений: короли потрясали оружием, читали воззвания, просто стояли, гордо выпятив грудь. Глокта из последних сил тащился вверх по лестнице — потолок и стены сплошь покрывала резьба, пышный узор из золотых цветов мерцал в свете ламп. Витари уже нетерпеливо ждала наверху.
«Эта лестница стоит огромных денег, что не делает ее более удобной, будь она проклята».
— Вам туда, — вполголоса сказала Витари.
Возле двери впереди Глокты собралась группа встревоженных людей. Рыцарь-телохранитель сидел на стуле, наклонившись вперед. Его шлем валялся рядом на полу, а голову он опустил на руки, вцепившись пальцами в кудрявую шевелюру. Еще три человека сгрудились и перешептывались, их тихие тревожные голоса отскакивали от стен и разносились по коридору.
— А вы разве не идете?
Витари покачала головой.
— Меня он не звал.
Трое совещавшихся подняли голову, когда Глокта, хромая, приблизился к ним.
«Надо же, каких людей можно встретить в дворцовом коридоре еще до рассвета».
Лорд-камергер Хофф в спешке накинул одежду прямо на ночную сорочку. На его широком лице застыло потрясенное выражение, словно ему приснился кошмар. Лорд-маршал Варуз был в измятой рубашке, один угол воротничка торчал вверх, другой вниз, стального цвета волосы взъерошены. Щеки верховного судьи Маровии ввалились, глаза покраснели; его бледная рука слегка тряслась, когда он показал на дверь.
— Там, внутри, — прошептал он. — Ужасно. Ужасно! Что теперь делать?
Глокта нахмурился, шагнул мимо всхлипывающего стражника и шагнул через порог.
За дверью оказалась спальня.
«И роскошная. Здесь же дворец, в конце концов».
Стены были обиты ярким шелком и увешаны темными холстами в старинных золоченых рамах. Огромный камин, сложенный из коричневого и красного камня, напоминал кантийский храм в миниатюре. Кровать представляла собой чудовищное сооружение с балдахином, по размеру превышающее всю спальню Глокты. Покрывала были откинуты и смяты, но не было никаких следов обитателя комнаты. Единственное высокое окно стояло нараспашку, и холодный ветер задувал из серого мира снаружи, заставляя огоньки свечей плясать и метаться.
Сульт стоял посреди комнаты, хмуро и задумчиво разглядывая пол по другую сторону кровати. Глокта хотел бы увидеть его таким же растрепанным, как те трое за дверью, но его ждало разочарование. Белая мантия архилектора была безупречна, белые волосы аккуратно расчесаны, руки в белых перчатках сложены на груди.
— Ваше преосвященство… — проговорил Глокта и захромал к архилектору.
Он заметил что-то на полу. Темная жидкость поблескивала черным в свете свечей.
«Кровь. Почему-то совсем не удивительно».
Он подобрался поближе. Труп лежал на спине на дальнем краю кровати. Кровь забрызгала белые простыни, испачкала половицы и стену позади, замочила кайму роскошной портьеры у окна. Разорванная ночная рубашка насквозь пропиталась ею. Одна рука убитого была сжата в кулак, кисть другой оторвана — грубо, как раз от большого пальца. На предплечье зияла рана, куска плоти недоставало.
«Словно его вырвали зубами».
Одна нога была сломана и вывернута, сквозь разодранную плоть торчал обломок кости. Горло было настолько истерзано, что голова едва держалась, но опознать лицо не составляло труда — казалось, оно ухмылялось, глядя вверх на изящную потолочную лепнину: зубы оскалены, глаза выкачены наружу.
— Кронпринц Рейнольт убит, — пробормотал Глокта.
Архилектор приподнял руки и беззвучно похлопал двумя пальцами в перчатках о ладонь другой руки.
— О, браво! Как раз ради подобных озарений я и послал за вами. Да, кронпринц Рейнольт убит. Трагедия. Возмутительное насилие. Ужасное преступление, поразившее в самое сердце всю нацию и каждого отдельного человека. Но это еще далеко не самое худшее. — Архилектор сделал глубокий вдох. — У короля нет братьев, Глокта, вы это понимаете? Теперь у него нет и наследников. Когда король умрет, как вы полагаете, откуда возьмется наш следующий славный правитель?
Глокта сглотнул.
«Понимаю. Какое ужасное затруднение».
— Из открытого совета.
— Будут выборы, — презрительно протянул Сульт. — Открытый совет будет выбирать нашего нового короля. Несколько сотен корыстных недоумков, которым нельзя доверить даже самостоятельно заказать собственный обед!
Глокта сглотнул.
«Я, наверное, мог бы порадоваться озабоченности его преосвященства, если бы моя голова не лежала на плахе рядом с его головой».
— Мы не очень-то популярны в открытом совете.
— Они нас ненавидят. Мало кого ненавидят больше. Наши действия против торговцев шелком, против торговцев пряностями, против лорда-губернатора Вюрмса и всех остальных… Никто из дворян нам не доверяет.
«В таком случае, если король умрет…»
— Как здоровье его величества?
— Не слишком. — Сульт нахмурился, глядя на окровавленные останки. — Вся наша работа, Глокта, может быть разрушена одним этим ударом. Если нам не удастся завести друзей в Открытом совете, пока король еще жив. Если мы не сможем завоевать достаточно доверия, чтобы самим избрать его преемника или хотя бы повлиять на выбор. — Он пристально взглянул на Глокту, его голубые глаза поблескивали в свете свечей. — Деньгами или шантажом, лестью или угрозами, но мы должны раздобыть голоса в нашу пользу. И можете быть уверены — трое старых мерзавцев за дверью сейчас думают в точности о том же. Что мне делать, чтобы остаться у власти? На кого из кандидатов я должен ориентироваться? Чьи голоса я смогу контролировать? Когда мы объявим об убийстве, мы должны будем заверить открытый совет в том, что убийца уже в наших руках. После этого должно последовать быстрое, жестокое и чрезвычайно зрелищное наказание. Если выборы пройдут не так, как нам надо, чем все это закончится? На трон сядет Брок, или Ишер, или Хайген… — Сульт в ужасе содрогнулся. — В лучшем случае мы лишимся работы. В худшем же…
«Несколько тел обнаружат в порту…»
— Вот почему вы должны найти мне убийцу принца. Немедленно.
Глокта посмотрел на тело принца.
«Точнее, на то, что от него осталось».
Концом трости он дотронулся до раны на предплечье Рейнольта.
«Нам уже доводилось видеть подобные раны прежде. Труп в парке, несколько месяцев назад. Это сделал едок, или как минимум мы должны так подумать».
Оконная створка тихо стукнула о раму на внезапном холодном сквозняке.
«Едок, который пробрался внутрь через окно? Не очень-то похоже на агентов пророка — оставлять такие следы. Почему принц попросту не исчез, как Давуст? Едок внезапно потерял аппетит, так мы должны предположить?»
— Вы говорили со стражей?
Сульт пренебрежительно махнул рукой.
— Он говорит, что всю ночь, как обычно, стоял за дверью. Услыхал шум, вошел в комнату и нашел принца таким, как вы его видите. Кровь еще сочилась, окно было открыто. Немедленно послал за Хоффом. Хофф послал за мной, я за вами.
— Тем не менее стражника следует допросить по всем правилам…
Глокта воззрился на сжатую в кулак руку Рейнольта. В кулаке что-то было. Он с усилием нагнулся, навалившись на трость, и выхватил это двумя пальцами.
«Интересно».
Кусочек ткани. Кажется, белой, хотя теперь ее сплошь покрывали темно-красные пятна. Глокта разгладил лоскуток и поднял повыше: в тусклом свете свечей слабо блеснула золотая нить.
«Я уже где-то видел такую ткань».
— Что это? — резко спросил Сульт. — Вы что-то нашли?
Глокта не ответил.
«Возможно, но уж очень это просто. Пожалуй, слишком просто».
Глокта кивнул Инею, альбинос протянул руку и стащил мешок с головы императорского посланника. Тулкис заморгал на резком свету, глубоко вдохнул и, щурясь, оглядел комнату. Грязная белая коробка, освещенная слишком ярко. Он увидел Инея, маячившего за его плечом. Он увидел Глокту, сидевшего напротив. Он увидел шаткие стулья, покрытый пятнами стол, водруженную на него полированную коробку. По-видимому, он не заметил маленькую черную дырочку в самом углу напротив, за головой Глокты. Ему и не следовало ее замечать. Через эту дырочку за происходящим наблюдал архилектор.
«Оттуда он услышит каждое произнесенное слово».
Глокта пристально наблюдал за посланником.
«Подчас именно в первые мгновения человек выдает свою вину. Интересно, с чего он начнет? Невинный человек прежде всего спросил бы, в каком преступлении его обвиняют…»
— В каком преступлении меня обвиняют? — спросил Тулкис. Глокта почувствовал, как у него дернулось веко. «Конечно, умный преступник легко догадается задать тот же самый вопрос».
— В убийстве кронпринца Рейнольта.
Посланник моргнул и поник на своем стуле.
— Мои глубочайшие соболезнования королевской фамилии и всем гражданам Союза в этот черный день. Но неужели это все действительно необходимо? — Он кивнул вниз, на несколько ярдов тяжелой цепи, обмотанной вокруг его обнаженного тела.
— Да. Если наши подозрения на ваш счет верны.
— Понимаю. Позвольте спросить, имеет ли значение то, что я никоим образом не повинен в этом гнусном злодеянии?
«Сомневаюсь. Даже если так и есть».
Глокта бросил на стол запятнанный кровью клочок белой ткани.
— Это было зажато в руке у принца.
Тулкис озадаченно нахмурился, глядя на лоскуток. «Словно никогда не видел его прежде».
— Он полностью соответствует прорехе на одеянии, найденном в ваших покоях. Это одеяние также забрызгано кровью.
Тулкис поднял на Глокту широко раскрытые глаза.
«Словно он не имеет представления, как эта кровь там оказалась».
— Как вы можете это объяснить?
Посланник наклонился вперед через стол, так далеко, как только мог со скованными за спиной руками, и заговорил быстро и тихо:
— Прошу вас, наставник, выслушайте меня. Если шпионы пророка обнаружили, в чем заключается моя миссия — а они рано или поздно обнаруживают все, — они не остановятся ни перед чем, чтобы провалить ее. Вы знаете, на что они способны. Если вы покараете меня за это преступление, вы нанесете оскорбление императору. Тем самым вы оттолкнете протянутую вам руку, ответив на предложение дружбы пощечиной. Император поклянется отомстить, а если Уфман-уль-Дошт клянется… Моя жизнь не стоит ничего, но моя миссия должна быть выполнена. Последствия… для обоих наших народов… прошу вас, наставник, умоляю вас… Я знаю, что вы мыслите широко…
— Широко мыслящий ум — как широко раскрытая рана, — прорычал Глокта. — Уязвим для любой отравы. Подвержен загниванию. Способен принести своему владельцу лишь боль.
Он кивнул Инею, и альбинос осторожно положил лист с признанием на столешницу, подвинул его к Тулкису кончиками белых пальцев. Возле пленника он поставил бутылочку с чернилами и откинул медную крышку. Рядом лежало перо.
«Четко и аккуратно, любой армейский старшина был бы доволен».
— Это ваше признание. — Глокта махнул рукой в сторону бумаги. — Если вы еще не поняли.
— Я невиновен, — произнес Тулкис почти шепотом.
Глокта раздраженно скривился.
— Вас когда-нибудь пытали?
— Нет.
— Вы когда-нибудь видели, как пытают?
Посланник глотнул.
— Видел.
— Тогда вы имеете некоторое представление о том, чего вам следует ожидать.
Иней снял крышку с коробки. Находившиеся внутри лотки приподнялись, развернулись веером, как огромная красивая бабочка, впервые расправляющая свои крылья, и показали инструменты Глокты во всем их блистающем, гипнотическом, ужасном великолепии. Глаза Тулкиса наполнились страхом и не отрывались от этого зрелища, как завороженные.
— Я лучший в своем деле. — Глокта глубоко вздохнул и сжал руки. — Это не причина для гордости, но это так. Иначе бы вы не сидели сейчас передо мной. Я говорю это, чтобы у вас не было иллюзий. Чтобы вы ответили на мой следующий вопрос без всяких ложных надежд. Посмотрите на меня. — Он дождался, пока темные глаза Тулкиса встретились с его взглядом. — Вы подпишете признание?
Воцарилось молчание.
— Я невиновен, — прошептал посланник.
— Я спрашивал не об этом. Задам вопрос еще раз. Вы подпишете признание?
— Я не могу.
Они долго смотрели друг на друга, и у Глокты не осталось никаких сомнений.
«Он невиновен. Если бы он смог перебраться через стену дворца и залезть к принцу в окно так, что его никто не заметил, то уж наверняка смог бы выбраться из Агрионта и удрать, прежде чем мы заподозрим неладное. Зачем возвращаться к себе и ложиться спать, оставив запятнанную кровью одежду в шкафу, чтобы мы ее там нашли? Цепочка улик слишком очевидна, по ней мог бы пройти слепой. Нас обвели вокруг пальца, причем довольно примитивно. Наказать не того человека — это одно. Но позволить выставить себя дураком? Это совсем другое».
— Минутку, — пробормотал Глокта.
Он с трудом поднялся, добрался до двери, аккуратно прикрыл ее за собой, мучительно проковылял вверх по ступенькам до следующей комнаты и вошел туда.
— Какого черта вам здесь понадобилось? — рявкнул на него архилектор.
Глокта склонил голову, выражая глубочайшее почтение.
— Я пытаюсь установить истину, ваше преосвященство…
— Вы пытаетесь установить — что? Открытый совет ждет подписанного признания, а вы бормочете мне — о чем?
Глокта встретил разгневанный взгляд архилектора.
— А если он не лжет? А если император действительно желает мира? А если посол невиновен?
Сульт воззрился на него, недоверчиво раскрыв холодные голубые глаза.
— Что вы там потеряли в Гуркхуле, мать вашу, зубы или мозги? Кому какое дело, кто виновен, а кто невиновен? Мы сейчас заботимся о том, что должно быть сделано! О том, что нам необходимо! Нам нужно, чтобы бумага была подписана, и все. Понимаете, вы… вы… — У Сульта разве что пена на губах не выступила. Он в ярости сжимал и разжимал кулаки. — Вы, жалкий человеческий огрызок! Заставьте его подписать, и тогда мы наконец закончим с ним и займемся лизанием задниц в открытом совете!
Глокта наклонил голову еще ниже.
— Конечно, ваше преосвященство.
— Так что, ваша упрямая одержимость истиной будет и дальше мешать мне этой ночью? Я предпочитаю пользоваться иглой, а не топором, но я в любом случае выбью признание из этого ублюдка! Послать за Гойлом?
— Конечно, нет, ваше преосвященство.
— Тогда возвращайтесь туда, черт вас подери, и заставьте — его — подписать!
Глокта вышел из комнаты, волоча ноги; он бурчал себе под нос, вытягивал шею, потирал больные ладони, двигал ноющими плечами и слышал, как щелкают суставы.
«Тяжелый допрос».
Секутор сидел на полу напротив двери, скрестив ноги и откинув голову к грязной стене.
— Он подписал?
— Разумеется.
— Прекрасно. Еще одна загадка разгадана, начальник?
— Сомневаюсь. Он не едок. Во всяком случае, не такой, как Шикель. Он чувствует боль, можешь мне поверить.
Секутор пожал плечами.
— Она говорила, что у них разные способности.
— Это верно. Это верно…
«И все же… — Глокта вытер слезящийся глаз, размышляя. — Кто-то убил принца. Кто-то рассчитывал получить выгоду от его смерти. Я хотел бы знать, кто это, даже если всем остальным наплевать».
— Однако у меня осталось еще несколько вопросов. Тот стражник, который дежурил возле покоев принца прошлой ночью, — я хочу с ним поговорить.
Практик поднял брови.
— Зачем? Бумага ведь уже у нас.
— Просто приведи мне его.
Секутор тут же поднялся.
— Хорошо, как скажете. Вы здесь начальник. — Он оттолкнулся от грязной стены и не спеша пошел по коридору. — Рыцарь-телохранитель скоро будет.
— Ты спал? — спросил Пайк, почесывая менее обгорелую сторону своего изувеченного лица.
— Нет. А ты?
Преступник, теперь ставший сержантом, покачал головой.
— Уже сколько дней, — с тоской пробормотал Челенгорм. Он затенил глаза ладонью и, щурясь, посмотрел в сторону северного хребта, силуэт которой с зубчатыми верхушками деревьев вырисовывался на свинцово-сером небе. — Дивизия Поулдера уже вошла в лес?
— Еще до первого света, — сказал Вест. — Скоро мы услышим, что он занял позицию. А вот теперь, кажется, и Крой готов выступить. Надо отдать должное его пунктуальности.
Внизу, в долине под командным пунктом Берра, дивизия генерала Кроя строилась в боевом порядке. Три пехотных полка Собственных Королевских образовывали ядро, полк рекрутов разместился на более возвышенной местности по обоим флангам, а кавалерия заняла позицию позади. Это уже не походило на судорожные передвижения импровизированной армии принца Ладислава. Батальоны текли вперед четкими упорядоченными колоннами, шагая по грязи, по высокой траве, по пятнам снега во впадинах. Дойдя до назначенных позиций, они останавливались и начинали разворачиваться в аккуратные шеренги, так что вскоре вся долина была расчерчена сеткой из рядов солдат. В холодном воздухе гулко разносился отдаленный топот ног, бой барабанов, отрывистые выкрики командиров. Все точно, четко, в соответствии с планом.
Лорд-маршал Берр откинул в сторону полог и широкими шагами вышел наружу, отвечая резкими взмахами руки на приветствия солдат и офицеров всех мастей, толпившихся перед палаткой.
— Здравствуйте, полковник, — буркнул он и озабоченно поглядел на небо. — Погода пока сухая, похоже?
Солнце бледным пятном расплывалось над горизонтом, небо было непроницаемо-белым с грязно-серыми потеками, над северным хребтом набухали более темные участки.
— На данный момент да, сэр, — ответил Вест.
— От Поулдера пока нет известий?
— Нет, сэр. Возможно, им трудно идти, лес там дремучий.
«Но не такой дремучий, как сам Поулдер», — подумал Вест, но говорить так было бы, пожалуй, непрофессионально.
— Вы уже поели?
— Да, сэр, благодарю вас.
Вест не ел с прошлого вечера, да и тогда едва притронулся к пище. Сама мысль о еде вызывала у него тошноту.
— Ну, хотя бы один из нас не голоден. — Берр хмуро потер ладонью живот. — Чертово несварение, я ни куска проглотить не могу. — Он поморщился и громко рыгнул. — Прошу прощения… А вот они и тронулись.
Генерал Крой, очевидно, наконец удовлетворился точностью построения своей дивизии, поскольку солдаты в долине начали движение вперед. Задул пронзительный ветер, он трепал полковые знамена, флаги батальонов и ротные флажки. Неяркое солнце отражалось на отточенных клинках и начищенных доспехах, сияло на золотых галунах и полированном дереве, поблескивало на пряжках и конской упряжи. Войско слаженным строем продвигалось вперед, являя собой горделивую демонстрацию военной мощи. Впереди, в восточном конце долины, из-за деревьев вздымалась огромная черная башня — ближайшая из башен крепости Дунбрек.
— Выглядит неплохо, — проговорил Берр. — Тысяч пятнадцать бойцов и почти столько же наверху, на хребте. — Он кивнул в сторону резерва: два кавалерийских полка спешились и беспокойно топтались внизу, под командным пунктом. — И две тысячи здесь, ждут моего приказа.
Он взглянул назад, в сторону беспорядочно расползшегося лагеря: целый город из холста, повозок, поставленных друг на друга ящиков и бочонков раскинулся в заснеженной долине, а в нем копошились черные фигурки.
— А еще тысячи остались там — повара и конюхи, кузнецы и возчики, слуги и врачи. — Берр покачал головой. — Ничего себе ответственность! Немного найдется глупцов, которые захотят взвалить ее на себя.
Вест натянуто улыбнулся.
— Да, сэр.
— Похоже, там… — пробормотал Челенгорм, затеняя глаза от света и всматриваясь в дальний конец долины. — Это…
— Подзорную трубу! — рявкнул Берр, и ближайший офицер подал ее с изысканным поклоном. Маршал резко раздвинул трубу. — Ну-ка, ну-ка. Кто там у нас?
Вопрос риторический, без сомнения. Там не могло быть никого другого.
— Северяне Бетода, — сказал Челенгорм, всегда готовый констатировать очевидное.
Сквозь подрагивающее круглое окошечко своей подзорной трубы Вест наблюдал, как они выбегают на открытое пространство. Они лились сплошным потоком из леса в дальнем конце долины, возле реки, распространяясь по открытому пространству, как пятно крови расплывается на перерезанном запястье. Сплоченные грязно-серые и бурые массы людей скапливались на флангах: легковооруженные трэли. В центре сформировались более стройные ряды, тускло поблескивал металл кольчуг и клинков. Карлы Бетода.
— И никаких признаков конницы.
Это заставило Веста занервничать еще сильнее. Он помнил столкновение с Бетодовой кавалерией, чуть не закончившееся для него фатально, и не горел желанием возобновлять знакомство.
— Приятно наконец-то увидеть врага в лицо, — сказал Берр, и его чувства были противоположны ощущениям Веста. — Идут довольно ловко, в этом им не откажешь. — Его губы изогнулись в скупой усмешке. — Но они идут как раз туда, куда нам надо. Приманка готова, и ловушка вот-вот захлопнется, не так ли, капитан?
Он передал подзорную трубу Челенгорму, который поглядел в нее и тоже ухмыльнулся.
— Как раз туда, куда нам надо, — эхом отозвался он.
Вест не был так уверен. Он отлично помнил жиденькую шеренгу северян на гребне — как раз там, куда, по мнению Ладислава, им было надо.
Полки Кроя остановились, и подразделения выстроились в безукоризненном порядке, спокойно, словно на огромном плацу: строй в четыре шеренги, резервные роты аккуратно уведены назад, тоненькая линия арбалетчиков вдоль фронта. До Веста донеслись еле слышные выкрики, приказывающие открыть огонь, и он увидел, как первый залп взмыл над шеренгами Кроя, ливнем осыпая войско противника. Он сжал кулаки и почувствовал, как его ногти до боли впиваются в ладони. Он изо всех сил желал северянам смерти. Однако они ответили собственным арбалетным залпом, а затем хлынули вперед.
Их боевой клич проплыл над офицерами, столпившимися перед палаткой, — этот нечеловеческий вопль, далеко разносящийся в холодном воздухе. Вест закусил губу, вспоминая, как он слышал тот же звук посреди тумана. Трудно поверить, что это было лишь несколько недель назад. Он снова ощутил вину и радость из-за того, что находится вдалеке от первых рядов, хотя дрожь, пробежавшая по его спине, тут же напомнила ему, что в прошлый раз это ему не очень помогло.
— Кровь и ад! — проговорил Челенгорм.
Больше никто ничего не сказал. Вест стоял, стиснув зубы, с колотящимся сердцем, и отчаянно пытался унять дрожь в руках, в то время как северяне могучей волной катились по долине. Арбалетчики Кроя дали еще один залп, отступили назад по заботливо приготовленным проходам в тщательно выровненных шеренгах и снова собрались позади строя. Копья опустились, щиты поднялись; шеренги Союза в полном молчании приготовились встретить завывающих северян.
— Сошлись, — сказал лорд-маршал Берр.
Ряды союзников качнулись и подались, бледный солнечный свет как будто сверкнул ярче над этой человеческой массой, в воздухе пронесся отдаленный лязг. На командном пункте никто не произнес ни слова. Каждый всматривался в свою подзорную трубу или щурился против солнца, затаив дыхание и пытаясь разглядеть, что происходит внизу в долине.
После чудовищно долгой паузы Берр наконец опустил трубу.
— Хорошо. Они держатся. Похоже, ваши северяне были правы, Вест: за нами превосходство в численности, даже без Поулдера. Когда он подойдет, будет полное…
— Взгляните, вон там, наверху, — бросил Вест, — на южном хребте.
На опушке леса что-то блеснуло, потом еще раз. Металл.
— Кавалерия, сэр, готов жизнью поклясться. Похоже, Бетоду пришла в голову та же мысль, что и нам. Только на другом крыле.
— Черт подери! — прошипел Берр. — Пошлите к генералу Крою, сообщите, что конница неприятеля на южном хребте! Пусть отводит тот фланг и готовится к атаке справа!
Один из адъютантов ловко вскочил в седло и галопом умчался в направлении штаба генерала Кроя, взметая комья холодной грязи из-под конских копыт.
— Снова их хитрости. Возможно, это еще не все. — Берр со щелчком сложил трубу и ударил ею по раскрытой ладони. — Нельзя провалить наш план, полковник Вест. Ничто не должно нам помешать! Ни самоуверенность Поулдера, ни гордыня Кроя, ни вражеские хитрости — ничто! Мы сегодня должны победить! Этот план не может провалиться!
— Да, сэр.
Однако Вест не был уверен, что с этим возможно справиться.
Солдаты Союза старались идти тихо — то есть производили столько же шума, как большое стадо овец, которое загоняют в амбар для стрижки. Они ворчали и жаловались, поскальзывались на влажной почве, гремели доспехами, задевали оружием за низкие ветки. Ищейка, глядя на них, только головой качал.
— Хорошо еще, что здесь никого нет, не то нас бы давно услышали, — прошипел Доу. — Эти болваны даже к трупу не сумеют подойти незаметно!
— Только ты сам не шуми, — буркнул Тридуба, который шел впереди. Он махнул рукой, призывая своих людей не отставать.
Это было странное ощущение — снова выступить в поход с большим отрядом. К ним присоединились четыре десятка карлов Трясучки, и это была довольно пестрая компания. Высокие и коротышки, молодые и старые, со всевозможным оружием и в разных доспехах, но все как один — опытные бойцы, насколько Ищейка смог разглядеть.
— Стой!
Войско Союза с лязгом и ворчанием остановилось, и воины начали строиться в линию, растягиваясь по самой высокой части хребта. В очень длинную линию, подумал Ищейка, судя по количеству людей в лесу. Северяне находились на самом дальнем ее конце. Он посмотрел в безлюдную чащу слева и нахмурился. Заброшенное место, конец линии.
— Зато самое безопасное, — пробормотал Ищейка.
— Что-что? — переспросила Катиль, сидевшая на большом стволе упавшего дерева.
— Говорю, здесь безопасно, — повторил он на ее языке, принужденно улыбаясь.
Он все еще не понял, как вести себя с ней. Днем их разделяла огромная пропасть — зияющая пропасть расы, возраста и языка, через которую он даже не надеялся перекинуть мост. Однако, странное дело, эта пропасть исчезала по ночам. В темноте они отлично понимали друг друга. Может, со временем они с этим справятся, а может быть, и нет. Пусть все будет, как будет. Все равно он был рад, что Катиль здесь. В ее присутствии он снова чувствовал себя настоящим мужчиной, а не просто животным, рыскающим по лесам, попадая из одной переделки в другую.
Он увидел, как союзный офицер отделился от своих людей и направился к ним. Горделивым шагом офицер подошел к Тридубе, держа под мышкой что-то вроде отполированной палки.
— Генерал Поулдер просит, чтобы вы оставались здесь на левом крыле и защищали наш фланг.
Он говорил медленно и очень громко, словно это могло бы помочь им его понять, если бы они не говорили на союзном языке.
— Ладно, — отозвался Тридуба.
— Дивизия развернется вдоль возвышенности справа от вас. — Офицер махнул палкой в сторону деревьев, где его люди занимались медлительными и шумными приготовлениями. — Мы подождем, пока все силы Бетода не вступят в сражение с дивизией генерала Кроя, после чего атакуем их и выбьем с поля боя!
Тридуба кивнул.
— Мы можем вам помочь?
— Откровенно говоря, сомневаюсь, но мы сообщим, если положение изменится.
И он так же горделиво двинулся обратно к своим людям, но через несколько шагов поскользнулся и чуть не плюхнулся задницей в грязь.
— Кажется, он вполне уверен в себе, — заметил Ищейка.
Тридуба поднял брови.
— Даже слишком, если хочешь знать мое мнение. Но если они оставят нас в покое, думаю, я как-нибудь это переживу… Эй, ребята! — крикнул он, поворачиваясь к карлам. — Возьмитесь-ка за этот ствол и перетащите его на бровку!
— Зачем? — спросил один из них; он сидел, угрюмо потирая колено.
— Чтобы вам было где спрятаться, если сюда заявится Бетод! — рявкнул на него Доу. — Давай, шевелись, недоумок!
Карлы сложили на землю оружие и принялись за работу, ворча под нос. Похоже, присоединение к легендарному Рудде Тридубе принесло им не так много радости, как они надеялись. Ищейка не мог не улыбнуться. Могли бы сами понять: у легендарного вождя легких заданий не бывает.
Тридуба стоял и глядел в лес, хмуря брови. Ищейка подошел и встал рядом.
— Командир, тебя что-то беспокоит?
— Хорошее здесь местечко — как раз для того, чтобы спрятать людей. Подождать, пока не начнется драка, а потом ударить сверху.
— Ну да, — улыбнулся Ищейка. — Поэтому мы здесь.
— И что? Бетод до такого не додумался?
Ищейка перестал улыбаться.
— Если у него есть лишние люди, он вполне мог найти им место здесь наверху, чтобы они спокойно дождались удобного момента, в точности как мы. Он мог послать их сюда через тот же лес, на ту же гору, как раз туда, где сидим мы. И что тогда произойдет, как ты думаешь?
— Ну, тогда мы будем драться. Но у Бетода нет лишних людей, если вспомнить, что говорили Трясучка и его ребята. У нас перевес больше чем вдвое.
— Может быть, но он любит устраивать сюрпризы.
— Хорошо, — проговорил Ищейка, глядя, как карлы тащат упавший ствол, чтобы перекрыть им вершину склона. — Хорошо. Мы затащим туда это дерево и будем надеяться на лучшее.
— Надеяться на лучшее? — проворчал Тридуба. — Скажи на милость, когда это помогало?
Он отошел и принялся вполголоса переговариваться с Молчуном. Ищейка пожал плечами. Если на них действительно внезапно свалятся несколько сотен карлов, им придется туго, но сейчас он ничего не мог с этим поделать. Он опустился на колени возле своего мешка, достал огниво и несколько сухих веток, тщательно сложил их и принялся высекать искры.
Трясучка присел возле него на корточки, положив ладони на рукоять секиры.
— Что это ты затеял?
— А как ты думаешь? — Ищейка подул в растопку, глядя, как по ней разбегаются язычки пламени. — Развожу костер.
— Разве мы не должны ждать начала битвы?
Ищейка присел на пятки, придвинул несколько сучков поближе к огню и стал смотреть, как они разгораются.
— Верно, мы должны ждать, и это самое лучшее время, чтобы разжечь костер. На войне, парень, все время чего-то ждешь. На это уходят целые недели твоей жизни. И ты можешь все это время стучать зубами от холода, а можешь устроиться поудобнее.
Ищейка вытащил из мешка сковородку и поставил ее на огонь. Это была новая хорошая сковородка, взятая у южан. Потом он развернул пакет, лежавший в мешке. Там было пять яиц: целые, красивые, коричневые, в крапинку. Он разбил одно яйцо о край сковородки, вылил на дно и услышал, как оно зашипело; с лица Ищейки не сходила широкая улыбка. Похоже, жизнь понемногу налаживалась. Давненько он не ел яиц. Он как раз разбивал последнее, когда изменившийся ветер принес какой-то запах. Что-то еще, кроме жарящейся яичницы. Ищейка вскинул голову и встревожился.
— Что? — спросила Катиль.
— Скорее всего, ничего.
Но лучше не искушать судьбу.
— Подожди здесь минутку, присмотри за этим, ладно?
— Хорошо…
Ищейка перелез через поваленный ствол, добрался до ближайшего дерева, притаился за ним, присев на корточки, и вгляделся вниз. Кажется, ничем особенным не пахло и ничего особенного не было видно среди деревьев — только влажная земля с пятнами снега, мокрые ветви сосен и неподвижные тени. Ничего. Это Тридуба взбудоражил ему нервы своими словами о сюрпризах.
Ищейка уже поворачивал обратно, когда снова почувствовал запах. Он выпрямился и прошел несколько шагов вниз по холму, прочь от костра и поваленного дерева, вглядываясь в лес. Тридуба подошел и встал рядом — щит повешен на руку, мощный кулак другой руки сжимает меч.
— Что там, Ищейка? Ты что-то чуешь?
— Может быть. — Он снова понюхал воздух, медленно и долго втягивая его в себя и пропуская через ноздри. — Скорее всего, ничего.
— Не надо мне этих твоих «ничего», Ищейка! Твой нос уже помогал нам выйти живыми из заварушек, было дело. Что ты унюхал?
Ветер переменился, и на этот раз Ищейка полностью ощутил запах. Он уже давно не нюхал его, но перепутать было невозможно.
— Дерьмо, — выдохнул он. — Шанка!
— Эй!
Ищейка обернулся, раскрыв рот. Катиль перебиралась через поваленное дерево со сковородкой в руке.
— Яичница готова, — сказала она, улыбаясь им двоим.
Тридуба отчаянно замахал на нее рукой и заревел во всю глотку:
— Всем срочно укрыться за…
Тенькнула тетива, где-то внизу, в кустарнике. Ищейка слышал стрелу, ощутил, как она просвистела в воздухе рядом с ним. Вообще-то они не лучшие стрелки, эти плоскоголовые, и стрела пролетела мимо в паре шагов от него. Лишь дерьмовейшее невезение было причиной тому, что она поразила другую цель.
— Ах… — вымолвила Катиль, моргая и глядя на древко, торчащее у нее из бока. — Ах…
И она упала на землю. Просто взяла и упала, уронив сковородку в снег. Ищейка уже мчался к ней вверх по склону, и воздух ледяным холодом царапал его глотку. Потом он взял Катиль за руки, а Тридуба подхватил ее под колени. К счастью, она была не тяжелой. Совсем не тяжелой. Еще пара стрел просвистели мимо. Одна вонзилась в поваленный ствол и застыла в нем, дрожа, а они перевалили через бревно Катиль и сами укрылись с той стороны.
— Внизу шанка! — кричал Тридуба. — Они подстрелили девчонку!
— Самое безопасное место? — прорычал Доу, пригибаясь за стволом и сжимая свою секиру. — Гребаные ублюдки!
— Шанка? Так далеко к югу? — переспросил кто-то.
Ищейка подхватил Катиль под мышки и оттащил ее, стонущую, к ямке возле костра; ее пятки волочились по земле.
— В меня попали, — пробормотала она, уставившись на стрелу, вокруг которой по ее рубашке расползалось пятно крови, потом кашлянула и взглянула на Ищейку широко раскрытыми глазами.
— Они идут! — прокричал Трясучка. — Готовьтесь, парни!
Все вытаскивали оружие, затягивали пояса и ремни щитов, стискивали зубы и хлопали друг друга по спинам, готовясь к драке. Молчун был уже наверху, за поваленным деревом, он посылал вниз стрелу за стрелой с совершенно невозмутимым видом.
— Я должен идти, — сказал Ищейка, сжимая руку Катиль, — но я вернусь, хорошо? Ты просто сиди и не двигайся, слышишь? Я вернусь.
— Что?! Нет!
Ему пришлось отрывать ее пальцы от своей руки. Ищейке было не очень-то приятно делать это, но мог ли он выбирать?
— Нет… — прохрипела Катиль, когда он пополз по направлению к бревну и жидкой шеренге карлов, скрючившихся позади него.
Кое-кто уже стоял на коленях, готовясь стрелять. Уродливое копье вылетело из-за ствола и с глухим стуком ткнулось в землю совсем рядом с ним. Ищейка уставился на него, затем метнулся в сторону, опустился на колени недалеко от Молчуна и взглянул на подножие хребта.
— Гребаное дерьмо!
Лес кишел плоскоголовыми. Внизу, слева, справа — повсюду между деревьями мелькали черные движущиеся силуэты, мечущиеся тени густой массой лезли вверх по склону. Казалось, их там сотни. Где-то справа союзные солдаты в смятении кричали, гремели и лязгали доспехами, готовили копья. Стрелы с сердитым свистом вылетали снизу из леса и уносились с бровки в лес.
— Гребаное дерьмо!
— Может, уже будешь стрелять? — Молчун выпустил стрелу, вынул из колчана другую.
Ищейка тоже натянул тетиву, но целей было так много, что он никак не мог выбрать одну и выстрелил слишком высоко, не переставая ругаться. Они уже подошли близко, так близко, что можно было видеть их лица, если это можно назвать лицами. Разинутые клацающие челюсти, колючие маленькие глазки, полные ненависти. Неуклюжее оружие — дубины, утыканные гвоздями, каменные топоры, проржавевшие мечи, украденные у мертвых. Они лезли вверх среди деревьев, быстрые, как волки.
Ищейка всадил одному в грудь стрелу, и шанка упал назад. Другому он попал в ногу, но остальные не сбавляли темпа.
— Готовьтесь! — услышал он крик Тридубы.
Бойцы вставали и поднимали клинки, копья, щиты, чтобы встретить атаку. Интересно, как человек может приготовиться к такому?
На бревно прыгнул плоскоголовый — пасть разинута, зубы оскалены. Ищейка увидел его черный силуэт на фоне неба, услышал над ухом зычный рев, затем меч Тула рубанул по твари, и шанка отлетел назад, заливая все вокруг кровью, как льется вода из разбитой бутыли.
Еще один вскарабкался наверх, и Тридуба начисто отсек ему руку мечом и отбил его щитом обратно на склон. Однако уже прибывали новые, все больше и больше, их толпа ломилась через поваленный ствол. Ищейка выстрелил ближайшему в лицо с расстояния не более шага, вытащил нож и ткнул тварь в брюхо, вопя во всю мочь и чувствуя, как теплая кровь заливает руку. Он вырвал дубину из лап падавшего плоскоголового, замахнулся на следующего, не попал и откатился в сторону. Повсюду кричали, кололи и рубили друг друга мечами.
Ищейка увидел, как Трясучка прижал голову шанка сапогом к бревну, высоко поднял над головой щит и всадил металлический обод врагу в лицо. Второго он раскроил секирой, и тот рухнул навзничь, брызнув кровью Ищейке в глаза. С третьим они схватились в охапку, когда шанка перепрыгивал через ствол, и кувырком покатились по влажной земле. Шанка оказался наверху, и Ищейка хрястнул его по спине дубиной — раз, другой, третий. Трясучка спихнул его с себя, вскочил на ноги и впечатал каблук в затылок твари. Он повернулся и срубил еще одного плоскоголового как раз в тот момент, когда тот колол копьем в бок вопящего карла.
Ищейка заморгал и попытался стереть кровь с глаз тыльной стороной рукава. Он видел, как Молчун занес кинжал и пронзил им череп плоскоголового — лезвие прошло насквозь и крепко пригвоздило шанка к упавшему стволу. Он видел, как Тул своим огромным кулачищем молотил противника по лицу, пока череп твари не превратился в кровавую кашу. Еще один плоскоголовый вскочил на бревно, но прежде, чем он успел ударить Ищейку мечом, Доу прыгнул вперед и подрубил ему ноги. Шанка свалился, вопя во всю глотку.
Очередная тварь навалилась сверху на одного из карлов и вырвала зубами здоровенный кусок из его шеи. Ищейка схватил валявшееся на земле копье, швырнул его и попал прямо в спину нападавшего. Шанка с визгом упал. Он раздирал когтями собственные плечи, пытаясь достать древко, но оно засело прочно.
Еще один карл с ревом метался из стороны в сторону — шанка запустил зубы ему в руку, а он отбивался свободной рукой. Ищейка хотел броситься на помощь, но на него прыгнул плоскоголовый с копьем. Он вовремя заметил это и увернулся, огрел врага дубиной по затылку, и плоский череп хрустнул, как раздавленное яйцо. Обернувшись, Ищейка увидел еще одного — огромного. Тот разинул пасть и зарычал, с его зубов стекала слюна, в лапах был зажат огромный топор.
— Ну, давай! — крикнул ему Ищейка, поднимая дубинку и нож.
Но прежде, чем тварь успела на него наброситься, Тридуба подобрался сзади и раскроил ее от плеча до брюха. Кровь брызнула во все стороны, и шанка распластался в грязи. Ему еще удалось подняться, но это лишь помогло Ищейке быстро проткнуть его ножом.
Шанка уже отступали, карлы с криками преследовали их и рубили мечами. Последний с пронзительным воплем ринулся к бревну, пытаясь перебраться на ту сторону, но Доу располосовал ему спину мечом. Плоскоголовый заверещал, в зияющей кровавой ране показались красное мясо и белые обломки кости. Тварь упала, зацепившись за торчащую ветку, дернулась и осталась лежать, свесив ноги.
— С ними покончено! — заорал Трясучка. Его лицо под длинными волосами было забрызгано кровью. — Мы их сделали!
Карлы издали ликующий вопль, потрясая оружием. По крайней мере, большая их часть. Пара человек лежала неподвижно, еще несколько раненых стонали сквозь стиснутые зубы. Ищейка подумал, что они вряд ли счастливы. Тридуба тоже не собирался радоваться.
— Заткнитесь, вы, идиоты! Этих мы сделали, но придут другие, еще больше. С плоскоголовыми всегда так — неизбежно приходят новые. Уберите трупы с дороги! Соберите все стрелы! Они нам понадобятся еще до конца этого дня!
Ищейка уже хромал обратно к дымящему костру. Катиль лежала там, где он ее оставил, она дышала быстро и неглубоко, прижимая руку к ребрам рядом с торчащим древком. Ищейка подошел, она посмотрела на него широко раскрытыми влажными глазами, но ничего не сказала. Он тоже молчал. Что тут скажешь? Он взял нож, разрезал ее окровавленную рубашку от стрелы вниз до подола и отвернул ткань, чтобы разглядеть древко. Оно застряло между двумя ребрами с правой стороны, как раз под грудью. Не самое лучшее место для стрелы, если лучшие места вообще бывают.
— Как там? — промямлила она, стуча зубами. Ее лицо побелело как снег, глаза лихорадочно блестели. — Ничего?
— Ничего, — ответил он, вытирая большим пальцем грязь с ее мокрой щеки. — Только не дергайся, ладно? Сейчас все уладим.
Он говорил это и думал: гребаный ты врун, Ищейка, гребаный ты трус. У нее же стрела между ребер!
Тридуба присел рядом с ними на корточки.
— Должна выйти, — сказал он, озабоченно хмурясь. — Давай, я буду ее держать, а ты тяни.
— Чего?
— Что он говорит? — прошептала Катиль. На ее зубах была кровь. — Что он…
Ищейка взялся обеими руками за древко, а Тридуба ухватил ее за запястья.
— Что вы…
Ищейка потянул, но стрела не вышла. Он потянул еще, и из раны вокруг древка выступила кровь, заструившись двумя темными полосками по ее бледному боку. Он снова потянул, и Катиль забилась, заколотила ногами о землю, завопила так, словно ее убивали. Он тянул, а стрела все не хотела выходить — она не продвинулась даже на палец.
— Тащи! — прошипел Тридуба.
— Не выходит, мать твою! — заорал Ищейка ему в лицо.
— Ну ладно! Ладно.
Ищейка отпустил стрелу, и Катиль закашлялась и захрипела, вздрагивая всем телом и хватая ртом воздух; из ее рта сочилась розовая слюна.
Тридуба потер подбородок, размазывая по лицу кровавое пятно.
— Если ты не можешь ее вытащить, придется ее протолкнуть.
— Что?!
— Что… он говорит? — прохрипела Катиль, стуча зубами. Ищейка сглотнул.
— Нам придется протолкнуть стрелу насквозь.
— Нет, — пробормотала она, округлив глаза. — Нет!
— Ничего не поделаешь.
Катиль всхлипнула, когда Ищейка снова взялся за древко, переломил его посередине и сложил ладони над обломанным концом.
— Нет, — пролепетала она.
— Давай, держись, девочка, — буркнул Тридуба на союзном наречии и снова взял за ее руки. — Ничего, потерпи. Давай, Ищейка.
— Нет…
Ищейка стиснул зубы и с силой надавил на обломанное древко. Катиль дернулась и выдохнула, потом ее глаза закатились, и она потеряла сознание. Ищейка перевернул ее тело, безвольное как тряпка, и увидел наконечник стрелы — он торчал из спины Катиль.
— Отлично, — пробормотал он, — отлично. Вышла.
Он ухватился за стрелу сразу под наконечником, осторожно повернул и вытащил наружу. Вместе со стрелой вытекла струйка крови, но не слишком много.
— Хорошо, — сказал Тридуба. — Похоже, легкое не задето. Ищейка закусил губу.
— Да, хорошо.
Он схватил рулон бинта, прижал его к кровоточащей ране в спине Катиль и принялся обматывать поперек груди девушки.
Тридуба приподнимал ее, когда надо было пропустить бинт под телом.
— Хорошо, хорошо…
Он повторял это снова и снова, как можно быстрее наматывая бинт окоченевшими неуклюжими пальцами, пока не забинтовал Катиль так крепко, как только можно. Его руки были в крови, повязка в крови, живот и спину Катиль покрывали розовые отпечатки его пальцев, потеки темной грязи и темной крови. Ищейка снова натянул на нее рубашку и осторожно перевернул на спину. Он дотронулся до ее лица — теплое. Глаза закрыты, грудь тихо вздымалась, дыхание легким облачком курилось около рта.
— Надо достать одеяло.
Он встал, подошел к своему мешку и нашел одеяло, разбросав все барахло вокруг костра. Потом встряхнул одеяло и накрыл Катиль.
— Вот, так-то теплее, верно? Давай, погрейся. — Он подоткнул одеяло, перекрывая доступ холоду. Натянул край на ноги Катиль. — Погрейся…
— Ищейка…
Тридуба наклонился над ней, прислушиваясь к дыханию. Он выпрямился и медленно покачал головой.
— Она умерла.
— Что?..
В воздухе кружились белые крупинки. Снова пошел снег.
— Где же Поулдер, черт возьми? — раздраженно ворчал маршал Берр. Он глядел вниз, в долину, нетерпеливо сжимая и разжимая кулаки. — Я приказал ему ждать, пока Бетод не вступит в битву, а не пока он нас разобьет, черт подери!
Вест не мог найти никакого ответа. Действительно, где же Поулдер? Снег становился гуще, снежинки мягкими кругами опускались на землю, закрывая поле битвы серой завесой и придавая всему ощущение нереальности. Все звуки доносились как будто из невозможного далека, приглушенные и гулкие. Курьеры сновали за линией фронта взад и вперед — черные точки, быстро двигавшиеся по белой земле, — доставляя депеши с отчаянными требованиями пополнения. Раненых становилось все больше: их, стонущих и задыхающихся, приносили на носилках, привозили в повозках или они брели сами, молчаливые и окровавленные, по дороге внизу, под штабом Берра.
Даже сквозь снег было ясно видно, что солдатам Кроя приходится нелегко. Тщательно выстроенные шеренги теперь угрожающе прогибались посередине, подразделения слились в единую шевелящуюся массу, смешались друг с другом в хаосе и смятении битвы. Вест потерял счет штабным офицерам, которых генерал Крой присылал на командный пункт, требуя помощи или разрешения отвести войска. Все гонцы отсылались назад с одинаковым ответом: держаться и ждать. А от Поулдера не было никаких вестей, кроме зловещего и необъяснимого молчания.
— Где же он, черт возьми?
Берр прошагал обратно к палатке, оставляя темные следы на свежевыпавшем снегу.
— Эй, вы! — нетерпеливо крикнул он адъютанту.
Вест на почтительном расстоянии двинулся следом и вслед за маршалом протиснулся через полог палатки. Челенгорм шел по пятам.
Берр наклонился над столом и выхватил перо из чернильницы, разбрызгивая но деревянной столешнице черные капли.
— Отправляйтесь в лес и разыщите генерала Поулдера! Узнайте, какого черта он там делает, и сейчас же возвращайтесь ко мне!
— Да, сэр! — отозвался офицер, вытягиваясь в дрожащую струнку.
Берра чиркал пером по бумаге.
— Сообщите ему, что я приказываю начинать атаку немедленно! — Яростными взмахами запястья он подписал свое имя и сунул бумагу адъютанту.
— Слушаюсь, сэр! — Молодой офицер целеустремленным шагом вышел из палатки.
Берр снова повернулся к картам. Он морщился и одной рукой раздраженно дергал себя за бороду, прижав другую к животу.
— Где Поулдер, черт подери?
— Возможно, сэр, он сам подвергся нападению…
Берр рыгнул, скривился, снова рыгнул и грохнул кулаком по столу, так что задребезжала чернильница.
— Черт бы драл этот проклятый желудок! — Его толстый палец уперся в карту. — Если Поулдер вот-вот не появится, нам придется отправлять в бой резерв. Вы слышите, Вест? Отправлять кавалерию.
— Да, сэр, разумеется.
— Наш план не должен провалиться! — Маршал нахмурился, глотнул. Весту показалось, что он очень побледнел. — Наш план не должен… не должен… — Он слегка покачнулся и заморгал.
— Сэр, с вами…
— Бу-э-э!
Маршал Берр внезапно резко перегнулся вперед, извергая на столешницу струю черной рвоты. Она разлилась по картам, и бумага окрасилась ярко-красным. Вест застыл как вкопанный. Берр захрипел, уперся сжатыми кулаками в стол и затрясся всем телом, затем набычился и изверг из себя новую порцию рвоты.
— Гх-у-э-э-э!
Он откачнулся от стола — с губы тянется нитка красной слюны, глаза на белом лице выпучены — и с глухим стоном повалился назад, стащив за собой один из перепачканных кровью чертежей.
Вест наконец понял, что происходит, и успел вовремя кинуться вперед и подхватить безвольное тело маршала, прежде чем оно рухнуло на пол. Он зашатался и сделал несколько шагов по палатке, чтобы не дать Берру упасть.
— Вот дерьмо! — выдохнул Челенгорм.
— Помогите мне, черт возьми! — рявкнул Вест.
Здоровяк шагнул к нему и подхватил маршала под вторую руку, и вместе они наполовину поднесли, наполовину подтащили его к кровати. Вест расстегнул верхнюю пуговицу на мундире Берра, ослабил воротник.
— Видимо, что-то с желудком, — пробормотал он сквозь сжатые зубы. — Он давно жаловался на него…
— Я позову врача! — выкрикнул Челенгорм.
Он бросился к выходу, но Вест схватил его за руку.
— Нет.
Челенгорм уставился на него.
— Что?
— Если станет известно, что маршал болен, начнется паника. Поулдер и Крой будут делать все, что им вздумается. Армия развалится. Никто не должен ничего знать, пока не закончится сражение.
— Но…
Вест встал и положил руку Челенгорму на плечо, глядя ему прямо в глаза. Он уже знал, что надо делать. Он не хочет быть свидетелем еще одной катастрофы.
— Послушайте меня. Мы должны следовать его плану. Мы должны.
— Кто должен? — Челенгорм дико оглядел палатку. — Вы и я, вдвоем?
— Да, если необходимо.
— Но речь идет о человеческой жизни!
— Речь идет о тысячах человеческих жизней, — прошипел Вест. — Вы слышали, что он сказал: наш план не должен провалиться.
Челенгорм побледнел почти так же, как Берр.
— Но вряд ли он имел в виду…
— Не забудьте, что вы мне обязаны. — Вест наклонился ближе. — Если бы не я, вы стали бы одним из трупов в той куче тел, что гниют сейчас к северу от Кумнура.
Ему самому не нравилось то, что он делал, но другого выхода не было, и не было времени для любезностей.
— Мы понимаем друг друга, капитан?
Челенгорм сглотнул.
— Да, сэр, думаю, что понимаем.
— Ну и хорошо. Вы позаботьтесь о маршале, а я присмотрю за тем, что происходит снаружи.
Вест поднялся и подошел к пологу палатки.
— Но если он…
— Придумайте что-нибудь! — рявкнул Вест через плечо.
Сейчас у него имелись более значительные поводы для беспокойства, чем жизнь одного человека, кем бы он ни был.
Он вынырнул на холодный воздух. Не меньше двух десятков офицеров и стражников были рассыпаны по командному пункту перед палаткой, они смотрели в подзорные трубы, показывали вниз, в заснеженную долину, и переговаривались.
— Сержант Пайк! — Вест подозвал к себе бывшего арестанта, и тот подошел под пеленой падающего снега. — Я хочу, чтобы ты стоял здесь на страже. Ты понял меня?
— Конечно, сэр.
— Мне нужно, чтобы ты охранял вход и не пускал в палатку никого, кроме меня и капитана Челенгорма. Никого! — Он понизил голос. — Ни при каких обстоятельствах.
Пайк кивнул, его глаза блеснули на розовой бесформенной плоти изуродованного лица.
— Я понял.
Он подошел к палаточному пологу и встал рядом — почти небрежно, заткнув большие пальцы за перевязь меча.
Минутой позже по склону в расположение ставки прискакал всадник на взмыленной лошади, фыркающей паром из ноздрей. Он соскочил на землю и успел сделать несколько шагов, прежде чем Вест заступил ему дорогу.
— Срочное сообщение для маршала Берра от генерала Поулдера! — задыхаясь, выпалил гонец.
Он сделал попытку пройти в палатку, но Вест не тронулся с места.
— Маршал Берр занят. Вы можете передать ваше сообщение мне.
— Но мне прямо приказано…
— Мне, капитан!
Тот моргнул.
— Дивизия генерала Поулдера вступила в бой, сэр. Там, в лесу.
— Вступила в бой?
— Да, в тяжелый бой. Нас несколько раз сильно атаковали на левом крыле. Дикари теснят нас так, что мы едва держимся. Генерал Поулдер просит разрешения отступить и перегруппироваться, сэр, поскольку мы совершенно сбили строй!
Вест сглотнул. План начинал рушиться, и была опасность, что он развалится окончательно.
— Отступить? Нет! Это невозможно. Если вы отступите, дивизия Кроя останется без прикрытия. Скажите генералу Поулдеру, чтобы он удерживал позицию и отражал атаки столько, сколько сможет. Передайте ему, что нельзя отступать ни при каких обстоятельствах! Каждый должен сделать все, что от него зависит!
— Но, сэр, я обязан…
— Ступайте! — прикрикнул Вест. — Не медлите!
Вестовой отсалютовал и снова вскочил в седло. Он только пришпорил коня и въехал на склон, когда другой всадник остановился у палатки. Вест вполголоса выругался: это был полковник Фельнигг, начальник штаба Кроя. От него будет трудно отделаться.
— Полковник Вест, — отрывисто произнес Фельнигг, спрыгивая с лошади. — Наша дивизия подвергается яростным атакам противника по всему фронту, а теперь на правом крыле появилась кавалерия! Кавалерия против полка рекрутов! — Он уже шагал к палатке, стягивая перчатки. — Без поддержки рекруты там долго не продержатся, а если они дрогнут, фланг будет открыт! Где Поулдер, черт его побери?
Вест предпринял безуспешную попытку остановить полковника.
— Генерал Поулдер тоже подвергся атаке. Я распоряжусь, чтобы подкрепление было выслано немедленно, и…
— Так не пойдет! — прорычал Фельнигг, огибая его и направляясь к входу. — Я должен поговорить с маршалом Берром…
Пайк шагнул ему навстречу, положив руку на рукоять своего меча.
— Маршал Берр… сейчас занят, — проговорил он шепотом.
Его глаза на обожженном лице выкатились так угрожающе и жутко, что и самому Весту стало не по себе. На миг повисло напряженное молчание, штабной офицер и безлицый арестант сверлили друг друга взглядами.
В конце концов Фельнигг неохотно отступил. Он моргнул и нервно облизал губы.
— Занят… Понимаю. Что ж, ладно. — Он сделал еще один шаг назад. — Вы говорите, подкрепление будет выслано?
— Немедленно.
— Ну хорошо, хорошо… Я передам генералу Крою, что он может ожидать пополнения. — Фельнигг сунул ногу в стремя. — Однако все это в высшей степени неправильно. — Он хмуро глянул на палатку, на Пайка, на Веста. — В высшей степени!
Он пришпорил коня и галопом поскакал обратно в долину. Вест смотрел ему вслед и думал о том, что Фельнигг даже не догадывается, насколько все неправильно. Он повернулся к одному из адъютантов.
— Маршал Берр приказал отправить резерв на правое крыло Кроя. Они должны атаковать кавалерию Бетода и оттеснить ее назад. Если фланг будет ослаблен, это кончится катастрофой. Вы меня поняли?
— Мне нужен письменный приказ маршала…
— Сейчас нет времени для письменных приказов! — проревел Вест. — Ступайте и исполняйте свой долг, офицер!
Адъютант послушно побежал сквозь снежную пелену вниз но склону, в сторону двух резервных полков, терпеливо ожидавших под снегопадом. Вест смотрел ему в спину, нервно сжимая кулаки. Солдаты вскакивали на лошадей, быстро строились и готовились к атаке. Вест отвернулся, закусив губу. Офицеры и стражники штаба Берра смотрели на него, и их лица выражали всю гамму чувств, от слегка озадаченного до откровенно подозрительного.
Он кивнул им, стараясь вести себя так, будто все идет как обычно. Однако он не мог выбросить из головы одну мысль: долго ли он еще сможет продержаться? Рано или поздно кто-нибудь откажется верить ему на слово, ворвется в палатку силой и обнаружит, что лорд-маршал Берр уже на полпути в страну мертвых. Произойдет ли это до того, как северяне прорвут линию обороны в долине и захватят командный пункт? Если же все случится после, это уже не будет иметь значения.
Пайк поглядел на него с таким выражением лица, что оно вполне могло бы сойти за ухмылку. Вест был бы рад улыбнуться в ответ, но просто не мог.
Ищейка сидел, прислонившись спиной к поваленному дереву, и переводил дыхание. Он держал лук в расслабленных пальцах, а меч воткнул рядом с собой во влажную землю. Клинок Ищейка забрал у мертвого карла и тут же пустил в дело; похоже, он еще не раз пустит его в дело сегодня. Кровь обагрила его руки и одежду, с ног до головы. Кровь Катиль, кровь плоскоголовых, собственная кровь. Не стоило труда ее вытирать — очень скоро крови будет еще больше.
Три раза шанка пытались взобраться на хребет, три раза их оттесняли обратно, и каждая схватка была более ожесточенной, чем предыдущая. Ищейка сомневался, что им удастся отбить новую атаку. В том, что шанка снова придут, он не сомневался. Ни на минуту. Его беспокоили только два вопроса: когда они придут и сколько их будет.
Сквозь деревья доносились вопли и стоны раненых союзных солдат. Раненых было много. Один из карлов потерял в последней схватке кисть руки. «Потерял», наверное, неправильное слово, поскольку ее отрубили боевым топором. Сначала карл вопил не переставая, а теперь затих, лишь тихо и хрипло дышал. Культю завязали тряпкой и перетянули ремнем, и он не сводил с нее глаз. Такой вид иногда бывает у раненых: с побелевшим лицом и расширенными глазами он смотрел на свое обрубленное запястье, словно не мог осознать, что это такое. Словно никак не ожидал увидеть этого.
Ищейка медленно выпрямился и поглядел поверх поваленного ствола. Там, в лесу, были плоскоголовые. Они сидели в тени между деревьями и выжидали. Ищейке не понравилось то, как они затаились. Обычно шанка либо лезут на тебя, пока ты всех не прикончишь, либо бегут прочь.
— Чего они ждут? — прошептал он. — С каких пор долбаные плоскоголовые научились ждать?
— А с каких пор они научились драться за Бетода? — проворчал Тул, вытирая свой меч. — Многое изменилось, и не к лучшему.
— А когда что-нибудь менялось к лучшему? — фыркнул Доу, сидевший рядом.
Ищейка нахмурился: он почуял какой-то новый запах, вроде запаха сырости. Внизу среди деревьев появилось что-то белое, и, пока он смотрел, оно сгущалось.
— Что это? Туман?
— Туман? Здесь, наверху? — Доу хрипло хохотнул, словно ворона каркнула. — В это время суток? Ха! Впрочем, погоди-ка…
Теперь они все это видели — белую полоску, которая стелилась по мокрому склону. У Ищейки пересохло во рту. Внезапно он ощутил тревогу, и не только из-за того, что шанка чего-то выжидали. Тут было что-то еще. Туман полз вверх сквозь лес, клубился вокруг стволов, подымался все выше прямо у них на глазах. Плоскоголовые тоже двигались, в серой мгле мелькали их смутные силуэты.
— Не нравится мне это, — услышал он голос Доу. — Что-то ненормальное.
— Держись, ребята! — Это был густой голос Тридубы. — Теперь держись!
Ищейка немного приободрился, но прилив мужества продлился недолго. Он начал раскачиваться взад и вперед, его затошнило.
— Нет-нет, — шептал Трясучка и озирался вокруг, словно искал выход.
Ищейка чувствовал, как волоски на его руках встали дыбом, кожу покалывало, горло перехватило. Им завладел какой-то безымянный страх, ползущий вверх по склону вместе с туманом; страх стелился между деревьями, клубился у стволов, просачивался под бревно, которое они использовали в качестве прикрытия.
— Это он, — шепотом проговорил Трясучка, и глаза его округлились, как голенища сапог. Он вжался в землю, словно боялся, что его услышат. — Это он!
— Кто? — просипел Ищейка.
Трясучка лишь покачал головой и плотнее прижался к холодному грунту. Ищейка ощутил сильнейшее желание сделать то же самое, но заставил себя подняться и поглядеть поверх бревна. Он, названный, будет трястись от страха, как ребенок в темноте, сам не зная почему? Лучше встретить ужас лицом к лицу.
Это была большая ошибка.
Там, в тумане, он увидел какую-то тень, слишком высокую и слишком прямую для шанка. Кто-то здоровенный, огромный, большой, как Тул. Даже больше. Великан. Ищейка потер утомленные глаза, решив, что это игра света во мгле. Но это было не так. Тень приближалась, принимала все более четкие очертания, и чем яснее он ее видел, тем страшнее ему становилось.
Ищейка во многих местах побывал и много что повидал, он прошел по всему Северу, но нигде не встречал ничего более странного и неестественного, чем этот великан. Одну половину тела защищали мощные черные доспехи — кованый металл, расплющенный и искореженный, скрепленный заклепками и болтами, усеянный гребнями и шипами. Другая половина тела была почти обнажена, не считая ремней, поясов и пряжек, державших панцирь: голая нога, голая рука, голая грудь с уродливыми буграми мускулов и канатами жил. На лице великана была маска из черного железа, покрытого вмятинами и царапинами.
Гигант подошел ближе, вырастая из тумана, и Ищейка увидел, что его кожа разрисована. Она была исписана крошечными синими буковками, сплошь покрыта письменами, до последнего дюйма. Оружия у него не было, но от этого он не выглядел менее устрашающим. Наоборот, становилось еще страшнее, если такое вообще возможно. Великан не нуждался в оружии даже на поле битвы.
— Гребаные мертвые… — выдохнул Ищейка, и его рот раскрылся от ужаса.
— Спокойно, парни! — рявкнул Тридуба. — Спокойно.
Лишь голос старого командира удержат Ищейку от того, чтобы опрометью убежать отсюда и никогда не возвращаться.
— Это он! — взвизгнул один из карлов пронзительным, как у девчонки, голосом. — Ужасающий!
— Заткни свою чертову пасть! — ответил Трясучка. — Мы все знаем, кто он такой!
— Готовь стрелы! — прокричал Тридуба.
У Ищейки дрожали руки, когда он прицеливался в гиганта. Это оказалось очень трудно сделать, даже на таком расстоянии. Он едва сумел заставить свою руку спустить тетиву. Стрела со звоном отскочила от панциря и улетела в лес, не причинив гиганту никакого вреда. Выстрел Молчуна был более успешным: стрела вонзилась великану прямо в бок, глубоко уйдя в разрисованную плоть. Тот, казалось, ничего не заметил. Новые стрелы полетели в него со стороны карлов. Одна попала в плечо, другая насквозь проткнула огромную ляжку. Гигант не издал ни звука. Он продолжал шагать вперед — неуклонно, как растет трава, а вместе с ним надвигались туман, плоскоголовые и страх.
— Дерьмо, — пробормотал Молчун.
— Это демон! — завизжал один из карлов. — Демон явился из ада!
Ищейка подумал о том же. Он ощущал, как вокруг нарастает страх, как люди теряют уверенность. Он сам мало-помалу отступал назад, почти не осознавая этого.
— Ну ладно! — проревел Тридуба мощным и ровным голосом, как будто не чувствовал никакого страха. — По счету «три»! По счету «три» мы атакуем!
Ищейка воззрился на него так, словно командир потерял рассудок. Здесь, наверху, было хотя бы дерево, за которым можно спрятаться. Он услышал, как двое карлов что-то пробормотали; без сомнения, им пришло в голову то же самое. Кому понравится такой план — кидаться вниз в огромную толпу шанка с чудовищным великаном посередине.
— Ты уверен? — вполголоса спросил Ищейка.
Тридуба даже не взглянул на него.
— Если человек напуган, самое лучшее, что он может сделать, это атаковать! Разогнать кровь, превратить страх в ярость! У нас выгодная позиция, и мы не будем ждать, пока они придут сюда!
— Ты уверен?
— Мы идем, — сказал Тридуба, отворачиваясь.
— Мы идем! — прорычал Доу и свирепо поглядел на карлов, словно ожидал, что они откажутся.
— На счет «три»! — пророкотал Грозовая Туча.
— Угу, — буркнул Молчун.
Ищейка нервно сглотнул, все еще не уверенный, пойдет он или нет. Тридуба взглянул поверх бревна, сжав губы в жесткую тонкую линию. Он смотрел на двигавшиеся в тумане фигуры и один огромный силуэт посреди них, а руку вытянул позади себя ладонью вниз, словно показывал: «Ждем!» Надо было подождать, пока неприятель не приблизится на нужное расстояние. Пока не настанет нужное время.
— Идем на слово «три»? — шепотом спросил Трясучка. — Или после него?
Ищейка тряхнул головой.
— Неважно. Главное, чтобы ты пошел.
Однако у него самого ноги были тяжелыми, словно пара здоровенных камней.
— Раз!
Уже пошел отсчет? Ищейка поглядел через плечо и увидел тело Катиль, распростертое под его одеялом возле погасшего костра. Наверное, он должен был почувствовать гнев, но лишь еще сильнее испугался. Ищейка вовсе не хотел кончить так же, как она. Он отвернулся, крепко вцепившись в рукоятку своего ножа и эфес меча, позаимствованного у мертвеца. Железо не чувствует страха. Хорошее оружие, готовое к кровавой работе. Хотел бы он сам быть вот таким же, всегда готовым к сражению; но он уже знал, что никто никогда не готов по-настоящему. Да это и не нужно. Надо просто идти в бой, когда настанет время.
— Два!
Почти пора. Он почувствовал, что его глаза широко раскрылись, ноздри втянули холодный воздух, кожу защипало от холода. Он вдыхал запах людей и колючих сосновых иголок, запах шанка и сырого тумана. Он слышал учащенное дыхание позади себя, тихие шаги внизу на склоне, крики с другого фланга, шум собственной крови. Он видел каждую мельчайшую подробность, и все двигалось медленно, как текущий мед. Люди вокруг, суровые люди с суровыми лицами готовились выступить и толкали себя вперед, навстречу страху и туману. Они пойдут, теперь он в этом не сомневался. Все пойдут. Он почувствовал, как мышцы ног напрягаются, толкая его вверх.
— Три!
Тридуба первым перескочил через бревно, а Ищейка сразу за ним. Бойцы ринулись в атаку, и воздух наполнился их криками, яростью и страхом. Ищейка тоже бежал и кричал, его ноги отталкивались от земли, его дыхание уносил ветер, черные деревья и белое небо дрожали и рассыпались, туман летел навстречу, и вместе с ним — темные фигуры, затаившиеся, выжидающие.
Он заревел и обрушил меч на одну из этих фигур. Клинок глубоко вонзился в тело и отбросил тварь назад. Ищейку развернуло на пол-оборота, и он полетел дальше, шатаясь, падая, крича во все горло. Меч рубанул другого шанка по ноге, тварь упала на землю, а Ищейка понесся вниз по склону, то и дело поскальзываясь в снежной каше, но стараясь устоять на ногах. Звуки битвы раздавались со всех сторон, приглушенные и странные: вопли и проклятия людей, злобный рык шанка, лязг металла о металл и глухой стук оружия, входящего в плоть.
Ищейка метался из стороны в сторону и скользил между деревьями, не зная, откуда покажется следующий плоскоголовый; в любой момент он мог получить удар копьем в спину. Он увидел во мгле какую-то фигуру и прыгнул к ней, крича во все горло. Туман впереди немного рассеялся, Ищейка поскользнулся и в ужасе остановился, крик замер у него в глотке. Он чуть не грохнулся на спину, спеша поскорее убраться подальше.
Ужасающий был от него не более чем в пяти шагах, невероятно огромный и чудовищно страшный. Сломанные стрелы торчали из его татуированной плоти, в вытянутой руке он держал за шею одного из карлов, дергающегося и брыкающегося. Разрисованные мускулы на предплечье гиганта напряглись, огромные пальцы сжались, карл выпучил глаза и раскрыл рот, но не произнес ни звука. Послышался хруст, и великан отшвырнул свою жертву в сторону, как тряпку. Труп с болтающейся головой покатился по снегу и грязи, пока не замер неподвижно.
Ужасающий стоял в клубящемся тумане, глядя вниз на Ищейку из-под своей черной маски. Ищейка тоже смотрел на него, почти готовый обмочиться.
Однако некоторые вещи просто необходимо сделать. Лучше сделать их, чем жить в страхе перед ними. Так сказал бы Логен. Поэтому Ищейка завопил что было мочи и ринулся вперед, размахивая над головой чужим мечом.
Гигант поднял свою огромную, закованную в железо руку и отбил удар. Металл лязгнул о металл, у Ищейки лязгнули зубы, меч вырвался из его руки и, вращаясь, улетел в сторону, но в тот же миг он ткнул противника ножом. Скользнул под вытянутую руку гиганта и вогнал лезвие в татуированный бок по самую рукоятку.
— Ха! — вскричал Ищейка, но его торжество продлилось недолго.
В тумане мелькнула огромная рука Ужасающего, ударила Ищейку в грудь и швырнула его, задыхающегося, в воздух. Лес закружился перед его глазами, из ниоткуда возникло дерево, врезалось ему в спину, и он навзничь опрокинулся в грязь. Попытался вдохнуть — и не смог. Попытался перевернуться — и тоже не смог. Боль стискивала ребра, на грудную клетку словно навалился огромный камень.
Он поглядел вверх, скребя пальцами землю; воздуха не хватало даже на то, чтобы застонать. Ужасающий подходил к нему не спеша. Гигант опустил руку и вытащил нож из своего бока. Зажатый между его огромными большим и указательным пальцами, этот нож казался игрушечным. Как зубочистка. Гигант отбросил нож в сторону, и в воздухе протянулась длинная цепочка кровавых капель. Громадная, закованная в броню нога поднялась, готовая наступить на голову Ищейки и сокрушить его череп, словно положенный на наковальню орех, а он мог лишь лежать, беспомощный от боли и страха, и глядеть на огромную тень, надвигавшуюся на его лицо.
— Ублюдок!
Это был Тридуба — он стремглав выбежал из-за деревьев и протаранил щитом панцирь на бедре великана, так что тот подался вбок. Огромный металлический сапог чавкнул в грязь совсем рядом с лицом Ищейки, обдав его дождем брызг. Старый боец наседал, он успел несколько раз рубануть Ужасающего по голому боку, пока тот восстанавливал равновесие, он рычал и честил великана во все корки. Ищейка тем временем корчился и ловил ртом воздух. Он попытался подняться, но сумел лишь принять сидячее положение, опершись спиной о дерево.
Великан выбросил вперед бронированный кулак с такой силой, что мог бы своротить дом, но Тридуба увернулся и отвел удар щитом, одновременно ткнув мечом поверх руки противника и проделав в его маске устрашающую вмятину, так что огромная голова Ужасающего откинулась назад. Он пошатнулся, из отверстия для рта брызнула кровь. Тридуба мгновенно развил успех, с силой полоснув поперек пластин панциря на груди гиганта; клинок высек из черного железа сноп искр и глубоко прорезал обнаженную синюю плоть рядом. Удар смертельный, без сомнения; однако с воздетого клинка слетело всего несколько капелек крови, и не осталось никакой раны.
Гигант восстановил равновесие и испустил зычный рев, заставивший Ищейку задрожать от ужаса. Ужасающий поднял тяжелую руку и выбросил ее вперед. Она врезалась в щит Тридубы, отколола с краю большой кусок, разбила крепежные планки, прошла насквозь и ударила старого воина в плечо, так что он со стоном рухнул на спину. Ужасающий бросился на него сверху и высоко занес огромный синий кулак. Тридуба заревел и ткнул великана мечом, вогнав клинок по самую рукоять в татуированное бедро. Ищейка видел, как окровавленное острие вышло сзади из ноги монстра, но даже это не остановило гиганта. Огромная рука впечаталась в ребра Тридуба с таким звуком, будто ломались сухие ветки.
Ищейка застонал, скребя пальцами землю, но его грудь все еще горела, и он не мог подняться, не мог ничего сделать, кроме как смотреть. Теперь Ужасающий поднимал другой кулак, закованный в черное железо. Он поднимал его медленно и тщательно, немного задержал в самой верхней точке, а затем со свистом опустил, как молот, впечатав противника в грязь. Тридуба лишь вздохнул. Громадный кулак снова поднялся, красная кровь капала с синих костяшек.
И тут из тумана вылетела черная полоска и вонзилась великану под мышку, отбросив его в сторону. Это Трясучка налетел с копьем. Он колол Ужасающего, кричал и старался столкнуть его вниз со склона. Тот повернулся, поднялся немного выше, притворился, будто делает шаг назад, — и взмахнул рукой, стремительно как огромная змея. Он откинул Трясучку в сторону, как отмахиваются от мухи, и тот, вскрикнув и брыкнув ногами, отлетел обратно в туман.
Тут послышался громоподобный рев, и меч Тула врезался в закованное плечо Ужасающего, заставив его упасть на одно колено. Потом из тумана показался Доу, он рубанул великана сзади и откромсал кусок от его ноги. Трясучка снова поднялся и с рычанием стал колоть врага копьем. Втроем они кое-как удержали гиганта.
Каким бы огромным он ни был, он должен был уже умереть. С теми ранами, какие нанесли ему Тридуба, Трясучка и Доу, он должен был уже стать грязью. Но вместо этого он поднялся — из его тела торчали шесть стрел и меч Тридуба — и испустил из-под своей железной маски такой рев, что Ищейка задрожал. Трясучка упал на задницу, он побелел как молоко. Тул моргнул, замешкался и выронил меч. Даже Черный Доу отступил на шаг.
Ужасающий нагнулся и взялся за рукоять меча Тридуба. Он вытащил его из своего бедра и уронил окровавленный клинок в грязь. На его теле не оставалось ран. Абсолютно никаких. Потом он повернулся и прыгнул прочь, во мглу, и туман сомкнулся за его спиной. Ищейка слышал, как он ломится сквозь деревья, и радовался этому так, как еще никогда не радовался чьему-то уходу.
— За ним! — завопил Доу.
Он уже приготовился бежать вниз по склону, но на его пути встал Тул, поднявший вверх мощную руку.
— Ты никуда не пойдешь. Мы не знаем, сколько там шанка. Эту тварь мы убьем в другой раз.
— Прочь с дороги, верзила!
— Нет.
Ищейка встал на ноги, сморщился от боли в груди и начал взбираться по склону, цепляясь за землю руками. Туман уже рассеивался, оставляя после себя холодный чистый воздух. Навстречу Ищейке шел Молчун, держа наготове лук с натянутой тетивой и наложенной стрелой. В грязи и снегу валялось множество трупов — в основном шанка, да еще парочка карлов.
У Ищейки целая вечность ушла на то, чтобы дотащиться до Тридубы. Старый воин лежат на спине, к его руке по-прежнему были привязаны ремнями обломки щита. Воздух короткими вдохами входил в его легкие через нос и с хрипом и кровью выходил изо рта. Когда Ищейка подполз к командиру вплотную, тот посмотрел на него, ухватил за рубашку, притянул вниз и зашептал ему в ухо сквозь сжатые окровавленные зубы:
— Слушай меня, Ищейка! Слушай!
— Что, вождь? — прохрипел Ищейка, едва способный говорить от боли в груди.
Он подождал, послушал еще, но ничего не услышал. Тридуба лежал, широко раскрыв глаза и уставившись вверх на свисающие ветки. Капля воды упала ему на щеку, стекла на окровавленную бороду. И все.
— Вернулся в грязь, — проговорил Молчун, и черты его лица разом обвисли, как старая паутина.
Вест грыз ногти и наблюдал, как генерал Крой и его штаб рысят вверх по дороге — группа людей в черных мундирах, на черных лошадях, торжественных, как процессия гробовщиков. Снег на время прекратился, но небо было угрюмо-черным, и света было так мало, что казалось, уже настали сумерки. К тому же на командном пункте свистел ледяной ветер, шелестя и хлопая тканью палатки. Время, отпущенное Весту, почти истекло.
Он ощутил внезапное, почти непреодолимое желание повернуться и сбежать. Желание настолько нелепое, что он немедленно ощутил другое, столь же неуместное — разразиться хохотом.
К счастью, Вест сумел удержаться и от того и от другого. Хорошо, что ему удалось не расхохотаться, — положение было отнюдь не смешное. По мере того как топот копыт приближался, он начинал думать, что мысль о побеге была не такой уж глупой.
Крой резко осадил своего черного коня и спрыгнул с седла. Одернул мундир, поправил пряжку на поясе, повернулся и зашагал к палатке. Вест перехватил его, надеясь первым вставить слово и выиграть еще несколько минут.
— Генерал Крой! Поздравляю вас, сэр, ваша дивизия проявила неподражаемую стойкость!
— В этом не могло быть сомнений, полковник Вест.
Крой выговорил его имя с таким презрением, словно наносил ему смертельное оскорбление. Его офицеры угрожающе собрались за его спиной.
— Можно ли спросить, каково наше положение?
— Наше положение? — рявкнул генерал. — Наше положение таково, что северяне отбиты, но не уничтожены. В итоге мы задали им взбучку, но мои подразделения были вымотаны, все до последнего человека. Слишком устали, чтобы преследовать врага. Неприятель сумел перейти на ту сторону брода, и все благодаря трусости Поулдера! Я добьюсь, чтобы его с позором выгнали со службы! Я добьюсь, чтобы его повесили за измену! Я добьюсь этого, клянусь честью! — Он свирепо огляделся по сторонам; его люди принялись вполголоса обмениваться гневными восклицаниями. — Где лорд-маршал Берр? Я должен немедленно увидеться с ним!
— Разумеется, если вы только дадите мне несколько…
Слова Веста заглушил нарастающий стук копыт, и вторая группа всадников прискакала во весь опор к палатке маршала. Конечно же, это был генерал Поулдер в сопровождении своего многочисленного штаба. Вместе с ними к ставке подкатила повозка, все открытое пространство заполонили лошади и люди. Поулдер соскочил с седла и торопливо зашагал по грязи. Его волосы были в полном беспорядке, подбородок выставлен вперед, на щеке виднелась длинная царапина. Малиновая свита генерала следовала за ним: шпаги гремят, золотая тесьма хлопает на ветру, лица раскраснелись.
— Поулдер! — прошипел Крой. — Как у вас хватает духу являться сюда при мне! Вы, должно быть, смельчак! Жаль, черт возьми, что вы не показали вашу смелость несколько раньше!
— Да как вы смеете! — завопил Поулдер. — Я требую извинений! Извинитесь немедленно!
— Извиниться? Мне? Ха! Это вам придется извиняться, я позабочусь об этом! По нашему плану вы должны были вступить в бой на левом крыле! Нам пришлось сдерживать неприятеля более двух часов!
— Почти три часа, сэр, — вставил один из офицеров Кроя.
— Хорошо, три часа, проклятье! Если это не трусость, то я затрудняюсь в определении!
— Трусость? — завопил Поулдер. Двое его штабных уже положили руки на шпаги. — Вы извинитесь передо мной немедленно! Моя дивизия отбила жестокое нападение с фланга! Я был вынужден лично возглавить атаку! Я пошел врукопашную! — Он ткнул затянутым в перчатку пальцем в царапину на своей щеке. — Это мы вели главное сражение! Это мы завоевали победу!
— Черт вас побери, Поулдер, вы не сделали ничего! Победа принадлежит моим людям, и только им! Нападение? Да кто мог на вас напасть? Звери лесные?
— Ха-ха-ха! Именно! Именно так! Покажите ему!
Один из поулдеровских штабистов сорвал с повозки непромокаемую ткань и открыл нечто, на первый взгляд напоминавшее груду окровавленных тряпок. Он наморщил нос и спихнул это нечто вперед. Оно шлепнулось на землю, перекатилось на спину и уставилось в небо блестящими черными глазками. Огромная бесформенная пасть распахнулась и показала длинные острые зубы, торчащие под разными углами. Кожа существа была серовато-бурого цвета, грубая и шершавая, нос представлял собой едва намеченный обрубок. Плоский безволосый череп с тяжелыми нависшими бровями и узким лбом, скошенным назад; одна рука короткая и мускулистая, вторая гораздо длиннее и слегка искривлена, на конце клешнеподобные кисти. В целом существо производило впечатление чего-то низшего, неестественного, примитивного. Вест глядел на него, раскрыв рот. Очевидно, это был не человек.
— Вот! — вскричал Поулдер, торжествуя. — Скажите теперь, что моя дивизия не сражалась! Там были сотни этих… этих тварей! Да что сотни — тысячи, и они дрались как безумные! Мы едва-едва отстояли свои позиции, и вам чертовски повезло, что нам это удалось! Я требую! Требую! Требую! Требую извинений! — неистовствовал и визжал он с побагровевшим лицом.
Крой заморгал от непонимания, гнева и замешательства. Его губы скривились, кулаки сжались. Очевидно, в уставе не было пункта, предусматривающего подобную ситуацию. Он обернулся к Весту.
— Я должен немедленно увидеть маршала Берра! — гаркнул он.
— Я тоже! — пронзительно вскрикнул Поулдер, не давая себя опередить.
— Лорд-маршал… — Вест едва шевелил губами.
У него больше не осталось идей. Никаких стратегий, никаких ухищрений, никаких планов.
— Лорд-маршал…
Его не ждет никакое отступление на ту сторону брода. С ним покончено. Более чем вероятно, что он сам теперь окажется в штрафной колонии.
— Лорд-маршал…
— Я здесь.
И, к глубочайшему изумлению Веста, на пороге палатки появился Берр. Даже при таком скудном свете было очень заметно, что он ужасно болен. Его лицо стало пепельно-бледным, лоб покрывала блестящая испарина. Глаза провалились, их окружили черные круги. Губы маршала дрожали, ноги подгибались, он цеплялся за стойку палатки, чтобы не упасть. Вест увидел на его мундире спереди темное пятно, очень напоминавшее кровь.
— Боюсь, я… почувствовал себя нехорошо во время сражения, — прохрипел он. — Должно быть, съел что-нибудь.
Рука Берра, державшаяся за стойку, задрожала, и за его плечом возник Челенгорм, готовый подхватить маршала, если он упадет. Однако каким-то сверхчеловеческим усилием воли Берр устоял. Вест нервно взглянул на разгневанное сборище, гадая, что они могут подумать об этом ходячем трупе. Однако генералы были поглощены собственной распрей и не обращали внимания ни на что другое.
— Лорд-маршал, я должен официально заявить, что генерал Поулдер…
— Сэр, я требую, чтобы генерал Крой извинился…
Вест решил, что лучшей формой защиты будет нападение.
— Согласно традиции, — провозгласил он как мог громче, — мы прежде всего должны поздравить нашего главнокомандующего с победой!
Он неторопливо и торжественно зааплодировал. Пайк и Челенгорм немедленно присоединились к нему. Поулдер и Крой обменялись ледяными взглядами и тоже подняли руки.
— Разрешите мне первому…
— Я самый первый поздравляю вас, лорд-маршал!
Штабные офицеры последовали их примеру, за ними и все остальные, собравшиеся вокруг палатки, затем те, кто находился еще дальше, и вскоре вся округа огласилась ликующими криками:
— Да здравствует маршал Берр!
— Слава лорду-маршалу!
— Победа!
Берр дернулся и мелко задрожал, прижимая одну руку к животу, его лицо являло собой маску страдания. Вест отступил назад, подальше от всеобщего внимания, подальше от славы. Слава нисколько не интересовала его. Падение близко, он знал это, невероятно близко. Его руки дрожали, во рту стоял кислый привкус, голова кружилась. До него донеслись голоса Поулдера и Кроя — те снова сцепились и галдели, как пара разъяренных уток:
— Мы должны немедленно двигаться к Дунбреку! Стремительная атака, пока они не опомнились и не…
— Это чушь! Укрепления там слишком мощные. Нам следует окружить крепость и приготовиться к продолжительной…
— Чепуха! Моя дивизия может захватить ее завтра же!
— Бред! Мы должны окопаться! Осадное искусство, я в нем особенно силен!
И так далее, и тому подобное. Вест заткнул пальцами уши, чтобы заглушить их голоса, и отошел в сторону по разъезженной грязи. Через несколько шагов он наткнулся на выступ скалы, привалился к нему спиной и медленно опустился на землю. Он съезжал вниз, пока не сел на снег, сгорбившись и обхватив руками колени. Так он делал в детстве, когда на него сердился отец.
Внизу, в долине, в подступающей тьме он видел фигурки людей, бродивших по полю битвы. Там уже начали рыть могилы.
Недавно прошел дождь, но уже перестал. Мостовая на площади Маршалов понемногу обсыхала, камни были светлыми но краям и темными от сырости посередине. Луч водянистого солнца, в конце концов прорвавшегося сквозь тучи, сверкал металлическим блеском на цепях, свисавших с дыбы, на лезвиях, крюках и щипцах различных инструментов, разложенных на эшафоте.
«Хорошая погода для такого дела, я бы сказал. Это будет настоящее событие — если, конечно, тебя не зовут Тулкис. В таком случае ты, скорее всего, предпочел бы его пропустить».
Толпа явно предвкушала развлечение. Широкая площадь наполнилась гомоном, пьянящей смесью возбуждения и гнева, радости и ненависти. Пространство, отведенное для публики, было забито, люди стояли плечом к плечу, постоянно прибывали новые. Но здесь, на правительственных местах прямо перед эшафотом, отгороженных и хорошо охраняемых, места было предостаточно.
«В конце концов, сильные мира сего должны видеть все лучше других».
Поверх голов переднего ряда ему были видны места для членов закрытого совета. Глокта привстал на цыпочки — действие, которое он не часто себе позволял, — и разглядел копну белых волос архилектора, колеблемых легким ветерком.
Он искоса посмотрел на Арди. Она угрюмо взирала на эшафот, покусывая нижнюю губу.
«Подумать только. Сколько раз я приглашал молодых женщин в лучшие заведения города, в сады увеселений на холме, на концерты в Зале Шепотов или прямиком в свои апартаменты — разумеется, если считал, что могу себе это позволить. Теперь я приглашаю их на казни. — В углах губ Глокты родилась тончайшая улыбка. — О да, времена меняются».
— Как его будут казнить? — спросила она.
— Он будет повешен и выпотрошен.
— Что?
— Его поднимут вверх на цепях, затянутых на запястьях и на шее, но не настолько туго, чтобы он умер от удушья. После этого его живот разрежут ножом и начнут постепенно потрошить. Его внутренности будут предъявлены толпе.
Она сглотнула.
— И при этом он будет еще жив?
— Возможно. Трудно сказать. Все зависит от того, насколько хорошо палачи знают свое дело. В любом случае он не проживет слишком долго.
«Еще бы, без кишок-то».
— Это кажется… чрезмерным.
— Так и предполагалось. Это было самым диким наказанием, какое только смогли изобрести наши дикие предки. Оно предназначалось для тех, кто пытался причинить вред членам королевской фамилии. Насколько я понимаю, ничего подобного не происходило около восьмидесяти лет.
— Поэтому и толпа?
Глокта пожал плечами.
— Ими движет любопытство, однако любая казнь — это хорошее зрелище. Люди любят смотреть на смерть. Это напоминает им, что какой бы жалкой, ничтожной и ужасной ни была их жизнь… все-таки она у них есть.
Кто-то постучал Глокту по плечу. Он повернул голову — не без труда, — и увидел прямо перед собой закрытое маской лицо Секутора.
— Я разобрался с этим дельцем. Насчет Витари.
— Ага. И что?
Практик с подозрением покосился на Арди и наклонился вперед, чтобы прошептать Глокте на ухо:
— Я прошел за ней до ее дома. Возле парка Гейта, рядом с рынком.
— Да, я знаю это место. И что?
— Я заглянул к ней в окно.
Глокта приподнял бровь.
— Тебе это понравилось, я правильно понимаю? И что же там внутри?
— Дети.
— Дети? — пробормотал Глокта.
— Трое маленьких ребятишек. Две девочки и мальчик. И как вы думаете, какого цвета у них были волосы?
«Да не может быть…»
— Не огненно-рыжие, случаем?
— В точности как у мамочки.
— У нее есть дети? — Глокта задумчиво облизнул десны. — Кто бы мог подумать!
— Вот именно. А я-то думал, что у этой суки кусок льда между ног.
«Это объясняет, почему ей так хотелось вернуться с Юга. Все это время ее ждали трое малышей. Материнский инстинкт. Ужасно трогательно».
Он вытер гноящийся левый глаз.
— Отлично, Секутор. Это может оказаться полезным. А что насчет другого дела? Насчет телохранителя принца?
Секутор на мгновение приподнял маску и почесал лицо, нервно поглядывая вокруг.
— Тут странная штука. Я пытался, но… похоже, он пропал.
— Пропал?
— Я говорил с его семьей. Они не видели его со дня накануне смерти принца.
Глокта нахмурился.
— Со дня накануне? — «Но он же был там… я сам его видел!» — Позови Инея, и Витари тоже. Составьте мне список всех, кто был в ту ночь во дворце. Лорды, слуги, солдаты — все до единого. Я узнаю истину.
«Так или иначе».
— Вам Сульт приказал?
Глокта резко повернулся.
— Он не приказывал мне противоположного. Просто сделай.
Секутор что-то пробормотал, но его слова потерялись в шуме толпы, по которой внезапно пробежала волна злобного ликования. Тулкиса вывели к эшафоту. Он шел, волоча ноги, на его лодыжках гремели цепи. Он не плакал и не кричал, не издавал оскорбительных возгласов. Он просто выглядел изможденным, печальным и страдающим. На его лице виднелись поблекшие синяки; руки, ноги и грудь расчерчивали цепочки ярко-красных пятен.
«Невозможно использовать раскаленные иглы, не оставляя следов. Тем не менее он выглядит неплохо, учитывая обстоятельства».
Он был обнажен, если не считать тряпицы, повязанной вокруг бедер.
«Чтобы пощадить нежные чувства присутствующих дам. Смотреть на вываливающиеся человеческие внутренности — изысканное развлечение, но вот глядеть на его член — о нет, это непристойно!»
Перед эшафотом показался герольд и начал зачитывать имя осужденного, характер его преступления, основные моменты его признания и назначенного наказания, но даже вблизи его было почти не слышно из-за угрюмого бормотания толпы, прерываемого отдельными яростными воплями. Глокта поморщился и принялся медленно покачивать ногой взад и вперед, пытаясь расслабить сведенные мышцы.
Вперед выступили палачи в масках и схватили осужденного, двигаясь с отработанной точностью. Они натянули на голову посланника черный мешок, застегнули оковы на его шее, запястьях и лодыжках. Глокта видел, как мешковина вздымается и опускается около рта.
«Последние отчаянные вздохи. Молится ли он сейчас? Или в ярости проклинает нас? Кто знает, да и какая разница?»
Тулкиса вздернули в воздух, так что он оказался распластанным на дыбе. Большая часть его веса приходилась на руки. Так, чтобы застегнутый на шее ошейник душил его, но не до смерти. Тулкис, конечно, задергался.
«Вполне естественно. Животный инстинкт — карабкаться наверх, корчиться, извиваться, чтобы вернуть себе возможность дышать. Инстинкт, которому невозможно сопротивляться».
Один из палачей подошел к стойке, взял с нее массивный нож и поднял над головой, показывая толпе. Тусклое солнце коротко блеснуло на лезвии. Он повернулся спиной к публике и принялся резать.
Толпа затихла. Воцарилось мертвое молчание, лишь изредка прерываемое приглушенным шепотом. Казнь не допускала никаких возгласов. Она требовала благоговейной тишины. На нее можно было лишь завороженно смотреть и ужасаться.
«Такой она и задумана».
Поэтому на площади царила тишина, и лишь время от времени слышался булькающий хрип — дыхание осужденного.
«Так как ошейник исключает вопли».
— Наверное, это достойное наказание для убийцы кронпринца, — прошептала Арди, глядя, как окровавленные внутренности посланника выскальзывают из его тела.
Глокта наклонил голову и прошептал ей на ухо:
— Я совершенно уверен, что он никого не убивал. Я подозреваю, что вся его вина заключается лишь в том, что он был храбрым человеком, который пришел к нам со словами правды и протянул руку дружбы.
Ее глаза расширились.
— Тогда почему его казнят?
— Потому что кронпринца убили. Кого-то необходимо казнить.
— Но… кто на самом деле убил Рейнольта?
— Кто-то, кто не хочет мира между Гуркхулом и Союзом. Кто-то, кто хочет, чтобы наша вражда продолжалась, ширилась и никогда не кончалась.
— Но кто может такого хотеть?
Глокта не ответил.
«И в самом деле, кто?»
«Этот тип Фаллоу совершенно не вызывает восхищения, но одно несомненно: он умеет подобрать хорошее кресло».
Глокта со вздохом откинулся на мягкую обивку, вытянул ноги к огню и принялся разминать ноющие ступни.
Арди, похоже, чувствовала себя не столь уютно.
«Ну, утреннее развлечение вряд ли можно назвать утешительным зрелищем».
Она стояла в глубокой задумчивости, хмуро глядя в окно и нервно теребя одной рукой прядку волос.
— Мне надо выпить. — Она прошла к буфету, открыла его, достала бутылку и бокал. Помедлив, взглянула на Глокту через плечо. — Разве вы не хотите сказать мне, что сейчас слишком рано?
Глокта пожал плечами.
— Вы сами знаете, сколько времени.
— Мне просто необходимо после всего этого…
— Ну так выпейте. Вы не должны передо мной объясняться. Я не ваш брат.
Она резко повернула голову и мрачно посмотрела на него, открыла рот, словно собиралась заговорить, затем сердито поставила бутылку вместе с бокалом обратно и захлопнула дверцы буфета.
— Вы довольны?
Он пожал плечами.
— Насколько это возможно для меня — да, раз уж вы спросили.
Арди плюхнулась в кресло напротив него и угрюмо уставилась на свою туфельку.
— И что теперь?
— Теперь? Теперь расслабимся и поболтаем, а потом, может быть, прогуляемся по городу? — Он поморщился. — Не спеша, разумеется. Ну а после, пожалуй, пообедаем. Я подумываю о…
— Я имела в виду, кто теперь будет наследником?
— Ах вот вы о чем, — пробормотал Глокта.
Он пошарил рукой, подтащил к себе подушку, пристроил ее поудобнее и вытянулся с удовлетворенным вздохом.
«Пожалуй, в этой теплой и уютной комнате, в такой приятной компании можно даже вообразить, что у меня еще есть какая-то жизнь».
Когда он продолжил, он почти улыбался.
— Это определит Открытый совет. Что означает, без сомнения, разгул шантажа, подкупов, обманов и предательств. Карнавал сделок, измен, интриг и убийств. Хоровод подтасовок, фальсификаций, угроз и обещаний. Все это будет продолжаться до тех пор, пока не умрет король. И вот тогда будет голосование в открытом совете.
Арди улыбнулась своей кривой улыбкой.
— Даже деревенские кумушки толкуют о том, что король не проживет долго.
— Вот как? — Глокта приподнял бровь. — Ну-ну. Если деревенские кумушки о чем-то толкуют, можно не сомневаться, что это правда.
— И кто фавориты?
— Может быть, вы сами назовете мне их имена?
— Ладно, если вы хотите. — Она откинулась на спинку, задумчиво потирая пальцем подбородок. — Ну, Брок, конечно.
— Конечно.
— Затем, наверное, Барезин и еще Хайген и Ишер.
Глокта кивнул.
«Она не глупа».
— Это большая четверка. А кто еще, как мы полагаем?
— Думаю, Мид отпадает, поскольку он позволил северянам себя победить… Может быть, Скальд, лорд-губернатор Старикланда?
— Очень хорошо. У него, конечно, мало шансов, но он наверняка будет в списке…
— И если голоса за кандидатов от Срединных земель разделятся поровну…
— Кто знает, что тогда случится?
Какое-то время они сидели и улыбались друг другу.
— Отныне это может быть кто угодно, — сказал он. — Кроме того, нужно учитывать каких-нибудь незаконных детей короля…
— Бастардов? А они есть?
Глокта поднял бровь.
— Полагаю, я мог бы назвать парочку.
Она засмеялась, и Глокта поздравил себя с этим.
— Слухи, разумеется, ходят, как всегда бывает. Карми дан Рот — когда-нибудь слыхали о ней? Она была придворной дамой и считалась исключительной красавицей. Король в свое время уделял ей много внимания, это было давно. Потом она внезапно исчезла, и говорили, что умерла — возможно, при родах, но кто может сказать наверняка? Люди любят сплетничать, а прекрасные молодые женщины время от времени умирают, но это еще не значит, что все они носили королевское дитя.
— О, это верно, как это верно! — Арди захлопала ресницами и притворилась, будто падает в обморок. — Мы воистину слабый пол.
— Это так, моя дорогая, это так. Похоже на какое-то проклятие. Я каждый день благодарю мою звезду за то, что избавлен от всего этого. — Он разверз перед ней свою беззубую ухмылку. — Члены открытого совета десятками наводняют город, и осмелюсь сказать, что многие из них до этого ни разу в жизни не переступали порог Круга лордов. Они чуют власть и желают хоть как-то приобщиться к ней. Они хотят выгадать хоть что-то, пока это возможно. Вполне вероятно, что впервые за десять поколений дворянам выпал случай принять настоящее решение.
— Но какое решение, — пробормотала Арди, покачивая головой.
— Вот именно. Гонка может оказаться долгой, и соперничество у финиша будет жестоким. — «Можно сказать, смертельным». — Я бы не стал сбрасывать со счетов возможность того, что в последний момент появится кто-то извне. Кто-то, у кого нет врагов. Компромиссный претендент.
— А как насчет членов закрытого совета?
— Им, разумеется, запрещено выставлять свои кандидатуры, чтобы обеспечить беспристрастность. — Глокта фыркнул. — Беспристрастность! Больше всего на свете они желают всучить народу какое-нибудь ничтожество. Того, кем они смогут управлять, кого смогут контролировать, чтобы без помех вести свои интриги.
— А такой кандидат существует?
— В принципе, им может быть любой, у кого есть право голоса, так что теоретически их сотни. Но, разумеется, закрытый совет никогда не сойдется на одной кандидатуре. Поэтому они дерутся за спинами самых сильных кандидатов, каждый день перебегают от одного к другому в надежде обеспечить себе будущее и делают все возможное, чтобы сохранить свои места. Власть так быстро перешла от них к дворянам, что головы закружились. И некоторые из этих голов еще упадут с плеч, можете не сомневаться.
— А ваша тоже упадет, как вы думаете? — спросила Арди, глядя на него снизу вверх из-под темных бровей.
Глокта медленно облизнул десны.
— Если слетит голова Сульта, вполне возможно, что моя последует за ней.
— Надеюсь, этого не произойдет. Вы были добры ко мне. Добрее всех. Добрее, чем я заслуживаю.
Он видел: ее откровенность — это уловка, и Арди уже использовала ее раньше. Но как ни странно, она по-прежнему обезоруживала.
— Чепуха, — пробормотал Глокта и заерзал по спинке кресла, охваченный внезапной неловкостью.
«Доброта, честность, уютные гостиные… полковник Глокта знал бы, что сказать, но я… Я здесь чужой».
Он все еще искал подходящий ответ, когда по коридору разнесся отрывистый стук.
— Вы кого-то ждете?
— Кого я могу ждать? Все мои знакомые здесь, в этой комнате.
Дверь на улицу отворилась, и Глокта напряг слух, но не смог расслышать ничего, кроме невнятного бормотания. Дверная ручка повернулась, и служанка просунула голову в гостиную.
— Прошу прощения, наставник, к вам посетитель.
— Кто? — недовольно спросил Глокта.
«Секутор с новостями о телохранителе кронпринца Рейнольта? Витари с поручением от архилектора? Новые проблемы, требующие разрешения? Новый набор вопросов, которые я должен задать?»
— Он говорит, что его зовут Мофис.
Глокта почувствовал, как у него задергалась левая половина лица.
«Мофис?»
Он давно не вспоминал о нем, но теперь в памяти немедленно всплыл образ изможденного банкира, протягивающего ему четкий и точный документ, который нужно подписать.
«Расписку в том, что я принял в дар миллион марок. „Может случиться так, что в будущем представитель банкирского дома Валинт и Балк придет к вам с просьбой… об услуге“».
Арди тревожно посмотрела на него.
— Что-то не так?
— Нет, ничего, — просипел он, стараясь не выдать себя голосом. — Мой бывший партнер. Вы не могли бы на минутку выйти из комнаты? Мне нужно поговорить с этим господином.
— Конечно.
Арди встала и направилась к двери, шурша платьем по ковру. На полпути она остановилась, взглянула через плечо, прикусив губу. Подошла к буфету, открыла его, вытащила бутылку и бокал.
— Мне надо выпить, — сказала она, пожав плечами.
— Нам всем не помешало бы, — прошептал Глокта в ее удаляющуюся спину.
Через секунду Мофис переступил порог. То же заостренное худое лицо, те же холодные глаза в глубоких глазницах. В его поведении, однако произошла некоторая перемена.
«Какая-то нервозность. Может быть, даже беспокойство?»
— О, мастер Мофис, какая невероятная честь…
— Можете опустить любезности, наставник. — Голос посетителя был пронзительным и скрипучим, как ржавые петли. — Я не обижусь, у меня нет самолюбия. Предпочитаю говорить прямо.
— Отлично. Что я могу для вас…
— Мои наниматели, банкирский дом «Валинт и Балк», недовольны направлением вашего расследования.
Мысли Глокты лихорадочно метались.
— Какого именно расследования?
— Убийства кронпринца Рейнольта.
— Но это расследование завершено. Заверяю вас, у меня нет никакого…
— Если говорить прямо, наставник, они все знают. Для вас будет лучше принять как данность, что они все знают. Обычно так и бывает. Убийство раскрыто очень быстро и профессионально, это впечатляет. Мои наниматели восхищены вашей работой. Виновный понес справедливое наказание. Никто не выиграет, если вы углубитесь в обстоятельства этого прискорбного дела.
«Действительно, все сказано прямо. Но почему Валинту и Балку не нравятся мои расспросы? Они дали мне денег, чтобы я расстроил планы гурков, а теперь возражают против расследования гуркского заговора? В этом нет смысла… Или убийца вообще не имеет отношения к Югу. Или те, кто убил принца Рейнольта, живут гораздо ближе».
— Там осталось несколько неясных моментов, с которыми нужно разобраться, — с трудом выговорил Глокта. — У ваших нанимателей нет никаких причин сердиться.
Мофис сделал шаг вперед. Его лоб блестел от пота, хотя в комнате не было жарко.
— Они не сердятся, наставник. Вы не могли знать, что они будут недовольны. Теперь вы знаете. Но если вы продолжите расследование теперь, когда вы знаете, что им это не нравится… тогда они рассердятся. — Склонившись к Глокте, он почти шепотом продолжил: — Позвольте мне сказать вам, наставник, как одна пешка другой пешке: нам не стоит их сердить.
В его голосе звучали странные нотки. «А ведь он не угрожает. Он просит!»
— Вы имеете в виду, — пробормотал Глокта, с трудом шевеля губами, — что они сообщат архилектору Сульту о своем маленьком пожертвовании на оборону Дагоски?
— Это самое малое, что они могут сделать.
Выражение лица Мофиса нельзя было спутать ни с чем.
«Страх».
Страх — на этом бесстрастном, как маска, лице. Глокта почувствовал привкус горечи на языке, холод пополз у него по спине, горло перехватило. Это ощущение он помнил с давних пор. Сейчас, впервые за долгое-долгое время, он сам готов был испугаться.
«Я у них в руках. Целиком и полностью. Я понимал это, когда подписывал ту бумагу. Такова была их цена, а у меня не было другого выбора».
Глокта сглотнул.
— Вы можете передать вашим нанимателям, что вопросов больше не будет.
Мофис на мгновение прикрыл глаза и вздохнул с явным облегчением.
— Я с радостью передам им ваши слова. Всего доброго.
Он повернулся и вышел, а Глокта остался в одиночестве в гостиной Арди. Он уставился на дверь и думал о том, что здесь сейчас произошло.
Нос лодки с хрустом врезался в каменистый пляж, и валуны громко заскребли по днищу. Двое гребцов спрыгнули в набегающие волны и протащили посудину еще на несколько шагов. Как только лодка твердо встала на берегу, они тут же поспешили обратно, словно вода причиняла им нестерпимую боль. Джезаль не мог их осуждать: остров Шабульян на краю мира, конечная точка их путешествия, имел весьма непривлекательный вид.
Широкая россыпь голых бесплодных камней; холодные волны бьются об острые выступающие мысы, вгрызаются в лишенные растительности заливы. Дальше — отвесные зубчатые утесы и склоны с коварными осыпями, круто уходящие вверх, к зловещему пику, нависшему над островом черной тенью на фоне темного неба.
— Не хотите сойти на берег? — спросил Байяз у матросов.
Четверо гребцов не шелохнулись, а капитан медленно покачал головой.
— Об этом острове ходят дурные слухи, — буркнул он на союзном наречии с таким сильным акцентом, что его едва можно было понять. — Говорят, что оно проклято. Мы подождем вас здесь.
— Мы можем немного задержаться.
— Ничего, мы подождем.
Байяз пожал плечами.
— Ну, как хотите.
Он выбрался из лодки и побрел к берегу по колено в волнах. Спутники мага медленно и не очень охотно спустились вслед за ним в ледяную воду и вышли на сушу.
Это было суровое и мрачное место — одни камни и холодная вода. Пенные волны жадно набегали на берег, и море ревниво всасывало их обратно сквозь гальку. Безжалостный ветер яростными порывами хлестал пустынный пляж, насквозь продувая мокрые штаны Джезаля, бросая волосы ему на глаза, пронизывая холодом до самых костей. Ветер сдувал все следы радостного возбуждения, которое возникало при мысли о том, что путешествие подходит к концу. Ветер отыскивал трещины и дыры в прибрежных валунах и заставлял их петь, вздыхать, стенать унылым хором.
Растительности почти не было. Какая-то бесцветная трава, чахлая от соли, какие-то колючие полумертвые кусты. Несколько кривых поникших деревьев немного выше, в стороне от моря, отчаянно цеплялись за неподатливые камни и так сгибались под ветром, словно в любой момент их могло вырвать с корнем. Джезаль буквально чувствовал их страдания.
— Очаровательное местечко! — прокричал он. Слова уносило штормовыми порывами, едва они слетали с губ. — Для тех, кто очень любит скалы!
— Где мудрый станет прятать камень? — бросил в ответ Байяз. — Среди тысячи других камней! Среди миллиона!
И действительно, камней здесь было предостаточно: изобилие валунов, скал, гальки и гравия. Только камни, и больше ничего — именно это делало остров столь неприглядным. Джезаль оглянулся и ощутил внезапный приступ паники: четыре гребца сталкивали лодку обратно в море, оставляя их на берегу.
Однако ялик не уплыл, а по-прежнему тихо качался на взморье. Вдали, во вскипающем барашками океане, стоял на якоре корабль — ветхая лохань, которую дала им Конейл. Паруса были спущены, мачта черной линией вырисовывалась на штормовом небе, судно медленно качалось на беспокойных волнах.
— Надо найти место, где нет ветра! — проревел Логен.
— Ты думаешь, на этом чертовом острове есть такое место, где нет ветра? — крикнул ему Джезаль.
— Должно быть! Нам нужен огонь!
Длинноногий указал в сторону утесов:
— Возможно, там наверху мы найдем какую-нибудь пещеру или закрытую лощину. Пойдемте, я поведу вас!
Они стал взбираться вверх по берегу, вначале оскальзываясь на гальке, потом перепрыгивая с валуна на валун. Казалось, этот край мира не стоил усилий, затраченных на пути к нему. Холодные камни и холодная вода — ради них не стоило покидать Север. У Логена было плохое предчувствие, однако не было смысла говорить об этом вслух. Плохие предчувствия преследовали его все последние десять лет. Сейчас надо вызвать духа, найти Семя — и убираться отсюда, причем побыстрее. Ну а что потом? Обратно на Север? Или вернуться к Бетоду и его сыновьям, к старым распрям и кровавой вражде? Логен поморщился. Ни то ни другое его не привлекало. Ладно, лучше сделать дело, чем жить в страхе перед ним, как сказал бы его отец. Хотя, с другой стороны, его отец немало наговорил, и многие его слова оказались бесполезны.
Логен оглянулся на Ферро и поймал ее ответный взгляд. Она не хмурилась и не улыбалась. Конечно, он никогда толком не понимал женщин — да и всех остальных людей, — но Ферро стала для него какой-то новой загадкой. Днем она оставалась по-прежнему холодной и яростной, но по ночам все чаще пробиралась к нему под одеяло. Логен не мог ее понять и не осмеливался спрашивать. Печальная правда состояла в том, что Ферро — это лучшее, что случилось в его жизни за долгие годы. Он вздохнул и почесал голову. Если подумать, это говорит не в пользу его жизни.
Они отыскали нечто вроде пещеры у подножия скал. На самом деле это была просто ямка, прикрытая двумя огромными валунами, куда ветер задувал не так сильно. Не лучшее место для беседы, но остров был пустым и голым, и Логен не надеялся отыскать что-то более уютное. Надо смотреть правде в глаза.
Ферро, прихватив свой меч, направилась к сухому деревцу неподалеку, и вскоре у них было достаточно веток, чтобы разжечь огонь. Логен сгорбился над растопкой и онемевшими пальцами взялся за огниво. Из-за камней долетали порывы ветра, дерево было отсыревшим, однако после долгих проклятий и возни с кремнем ему удалось разжечь костерок, необходимый для предстоящего дела. Все сгрудились вокруг.
— Давай сюда ящик, — велел Байяз.
Логен вытащил эту тяжеленную штуковину из своего мешка и, крякнув, поставил на землю рядом с Ферро. Байяз ощупал край кончиками пальцев, отыскал какую-то потайную защелку, и крышка беззвучно приподнялась. Под ней оказалось множество металлических спиралей, сходящихся к центру, оставляя посередине свободное место величиной с кулак Логена.
— Зачем здесь эти штуки? — спросил он.
— Чтобы закрепить содержимое и предохранять его от ударов.
— А его нужно предохранять от ударов?
— Канедиас считал, что нужно.
От такого ответа Логену легче не стало.
— Клади его внутрь сразу же, как только сможешь, — сказал маг, поворачиваясь к Ферро. — Нам не стоит находиться перед ним дольше, чем необходимо. Лучше всего вам немного отойти.
Он выставил перед собой ладони, отодвигая остальных назад. Луфар и Длинноногий едва не повалили друг друга наземь, так они стремились поскорее убраться подальше, но Ки неотрывно следил за приготовлениями и почти не сдвинулся с места.
Логен сел, скрестив ноги, перед чахлым костерком и ощутил, как сердце его тяжелеет от нарастающей тревоги. Он уже сожалел о том, что вообще связался с этим делом, но теперь было поздновато менять решение.
— Хорошо бы что-нибудь им предложить, — проговорил он, озираясь вокруг, а Байяз уже протягивал ему металлическую фляжку.
Логен отвинтил крышку и понюхал. Его ноздри приветствовал крепкий запах спиртного, как давно потерянный возлюбленный.
— Вы все время несли это с собой?
Байяз кивнул.
— Для этой самой цели.
— Жалко, я не знал. Я мог бы употребить его с пользой.
— Ты можешь употребить его с пользой сейчас.
— Ну, теперь уже не то.
Логен запрокинул фляжку и набрал в рот спиртного, подавляя сильное желание проглотить его, потом округлил щеки и выдул над огнем облако мелких капель, отчего вверх взвился язык пламени.
— И что теперь? — спросил Байяз.
— Теперь будем ждать. Ждать, пока…
— Я здесь, Девятипалый.
Голос прошелестел, как ветер среди скал, как падающие с обрыва камешки, как волны, катящиеся по гальке. Дух навис над ними, сгрудившимися в мелкой пещерке среди скал, — движущаяся серая глыба высотой с двух человек, не отбрасывающая тени.
Логен поднял брови: духи никогда не отвечали сразу же, если вообще удосуживались отвечать.
— Быстро.
— Я ждал вас.
— И, похоже, давно.
Дух кивнул.
— Ну ладно. Мы… э-э… мы пришли за…
— За той вещью, которую доверили мне сыны Эуса. Должно быть, в мире людей дела плохи, если вы ищете ее.
Логен сглотнул.
— А когда бывало иначе?
— Вы что-нибудь видите? — прошептал Джезаль за его спиной.
— Ничего, — отозвался Длинноногий. — Это поистине самое удивительное…
— Заткнитесь! — рявкнул Байяз через плечо.
Дух навис над ним.
— Это первый из магов?
— Ну да, — ответил Логен, не желая отклоняться от темы.
— Он не такой высокий, как Иувин. Мне не нравится его вид.
— Что он говорит? — отрывисто спросил Байяз, уставившись в пустоту слева от того места, где находился дух.
Логен поскреб щеку.
— Говорит, что Иувин был высокий.
— Высокий? И что? Возьми у него то, за чем мы пришли, и покончим с делом!
— Он нетерпелив, — пророкотал дух.
— Мы проделали долгий путь. У него посох Иувина.
Дух кивнул.
— Эта сухая ветка мне знакома. Я рад. Долгие годы я хранил эту вещь, и она была для меня тяжелым бременем. Теперь я смогу уснуть.
— Хорошая мысль. Тогда, может быть, ты…
— Я отдам ее женщине.
Дух сунул руку в свое каменное чрево, и Логен с опаской отступил. Дух вынул кулак, в котором было что-то зажато, и при виде этого Логен ощутил дрожь.
— Протяни руки, — буркнул он Ферро.
Джезаль непроизвольно ахнул и отшатнулся, когда эта вещь упала в протянутые ладони Ферро. Он поднял руку, защищая лицо, раскрыл рот от ужаса. Байяз широко раскрыл глаза. Ки возбужденно вытянул шею. Логен сморщился и отклонился назад. Длинноногий попятился так далеко, что почти совсем вылез из их укрытия. Все шестеро смотрели, не отрываясь, на темный предмет в руках у Ферро; никто не двигался, никто ничего не говорил, не было слышно ни звука, кроме воющего ветра. Их путь был долгим и опасным, и вот оно перед ними — то, за чем они так долго шли. То, что Гластрод вырыл глубоко из земли много лет назад. То, что превратило в безжизненные развалины величайший город в мире.
Семя. Другая сторона во плоти. Самая суть магии.
Затем брови Ферро сдвинулись.
— Это оно? — спросила она с сомнением. — То, что превратит Шаффу в пыль?
И правда: теперь, когда Джезаль справился с первым потрясением от произошедшего, ему уже казалось, что Ферро держит в руках самый обычный камень. Кусок невзрачной серой породы размером с большой кулак. От него не исходило никакого ощущения сверхъестественной опасности. В нем не чувствовалось никакой смертоносной силы. Оно не испускало губительных лучей, не извергало молний. Оно выглядело как самый обычный камень, и не более того.
Байяз моргнул. Он подполз поближе на четвереньках, вытянул голову и заглянул в ладони Ферро, на которых лежал предмет. Облизнул губы и медленно-медленно поднял руку. Джезаль смотрел и слышал свое гулкое сердцебиение. Байяз притронулся к камню мизинцем и сразу же отдернул палец, но ничего не произошло. Он снова дотронулся до камня. Все тихо, никаких взрывов, мгновенного увядания и смертей. Он положил на камень руку. Обхватил его толстыми пальцами. Поднял его. И по-прежнему Семя оставалось самым обычным камнем.
Первый из магов уставился на зажатый в пальцах предмет, все шире раскрывая глаза.
— Это не оно, — прошептал он трясущимися губами. — Это просто камень!
Воцарилось ошеломленное молчание. Джезаль посмотрел на Логена и северянин ответил ему пустым взглядом, его изрезанное шрамами лицо осунулось от недоумения. Джезаль посмотрел на Длинноногого, и навигатор лишь пожал костлявыми плечами. Джезаль посмотрел на Ферро и увидел, что она нахмурилась еще сильнее.
— Просто камень? — переспросила Ферро.
— Не оно? — прошипел Ки.
— Но тогда… — Джезаль постепенно осознавал смысл слов Байяза. — Значит, я прошел этот путь… впустую?
Внезапный порыв ветра ворвался в их укрытие, прихлопнув жалкий язычок пламени и взметнув пепел ему в лицо.
— Возможно, здесь какая-то ошибка, — забормотал Длинноногий. — Может быть, есть другой дух, и у него есть другой…
— Никакой ошибки, — проговорил Логен, твердо качнув головой.
— Но… — Ки выпучил глаза. — Но… как же так?
Байяз не ответил, на его скулах перекатывались желваки.
— Канедиас. Это его рука. Он нашел способ перехитрить братьев, подменил Семя никчемным булыжником, а настоящее взял себе. Даже после смерти Делатель препятствует мне!
— Просто камень? — воскликнула Ферро.
— Я не пошел сражаться за мою страну, — бормотал Джезаль, и в его сердце вздымался гнев, — я тащился сотни миль через пустыню, меня били, ранили, у меня остались шрамы… и все впустую?
— Семя… — Ки оскалился, часто задышал. — Где оно? Где?
— Если бы я это знал, — прикрикнул на него учитель, — неужели мы стали бы сидеть здесь, на этом треклятом острове, препираясь с духами из-за никчемного обломка скалы?
Он поднял руку и яростно швырнул камень на землю. Тот треснул и раскололся на множество кусков, которые запрыгали, загремели и закувыркались вниз, чтобы лечь среди сотен, тысяч, миллионов других камней.
— Его здесь нет. — Логен печально покачал головой. — Хочешь сказать про…
— Просто камень?! — взревела Ферро, переводя взгляд с упавших обломков на лицо Байяза. — Ах ты сукин сын! Гребаный старый лгун! — Она вскочила, сжав кулаки. — Ты обещал мне мщение!
Байяз повернулся к ней с перекошенным от ярости лицом.
— Думаешь, у меня нет более серьезных забот, чем твое мщение? — завопил он.
С губ мага срывались брызги слюны, их уносили порывы ветра.
— Или меня волнует твое разочарование? — взвизгнул старик в лицо Ки, и на его шее набухли жилы. Он повернулся к Джезалю: — Или твоя сраная внешность?
Джезаль вздрогнул и отступил назад в расщелину, отчаянно пытаясь стать как можно более незаметным. Его собственный гнев растаял перед нарастающим бешенством Байяза, как мгновение назад под порывом ветра погас их жалкий костерок.
— Я обманут! — вскричал первый из магов, сжимая кулаки в бесцельной ярости. — Как мне теперь победить Кхалюля?
Джезаль вздрогнул и съежился. Он чувствовал, что вот-вот кто-то из них будет разорван на куски, или взлетит на воздух и грохнется на камни, или вспыхнет ослепительным пламенем — и это запросто может случиться с ним самим.
Брат Длинноногий выбрал неудачный момент, чтобы попытаться уладить дело.
— Не надо падать духом, друзья мои! Путешествие само по себе станет наградой…
— Скажи это еще раз, бритый болван! — прошипел Байяз. — Скажи это еще раз, и от тебя не останется даже пепла!
Навигатор задрожал и забился в угол, а маг схватил свой посох и зашагал прочь из укрытия, направляясь к берегу. Ветер жестоко трепал плащ за его спиной. Его гнев был так страшен, что возможность остаться на острове на миг показалась его спутникам более желанной, чем необходимость возвращаться в лодку вместе с ним.
Именно эта вспышка ярости, как понял потом Джезаль, окончательно доказала, что их миссия закончилась полным провалом.
— Ну ладно, — пробормотал Логен после того, как они еще немного посидели на ветру. — Кажется, все ясно.
Он захлопнул крышку пустого ящика Делателя.
— Нет смысла об этом плакать. Надо смотреть правде…
— Заткни свой поганый рот, придурок! — рявкнула на него Ферро. — Не рассказывай мне, что надо делать!
Она большими шагами вышла из пещеры и начала спускаться к бурлящему морю.
Логен скривился, запихнул ящик в свою котомку и со вздохом закинул ее за плечо.
— …в глаза, — закончил он и пошел за Ферро.
Длинноногий и Ки двинулись следом в молчании, рассерженные и обиженные. Джезаль шел последним, переступая с одного неровного камня на другой. Он снова и снова прокручивал в мозгу все случившееся. Общее настроение было убийственно мрачным, но, пробираясь к лодке, Джезаль с удивлением понял, что не может сдержать улыбку. В конце концов, успех или провал этого безумного предприятия никогда не заботили его по-настоящему. Имело значение только одно: теперь он возвращался домой.
Нос корабля рассекал волны, взметая вверх холодную белую пену. Полотнище паруса надувалось и хлопало, скрипели балки и канаты. Ветер хлестал Ферро в лицо, но она лишь щурила глаза, не обращая на это внимания. Байяз в гневе удалился в трюм, и остальные один за другим последовали его примеру, чтобы убраться с холода. На палубе остались только она и Девятипалый. Они глядели на море.
— Что ты теперь будешь делать? — спросил он.
— Отправлюсь туда, где смогу убивать гурков, — выпалила она, не задумываясь. — Найду себе другое оружие и буду драться с ними, где только найду.
Но она не была так уверена. Теперь она уже не чувствовала прежней ненависти, и ее не слишком волновало то, что гурки займутся своими делами, а она — своими. Но эти сомнения и разочарование лишь заставили ее рявкнуть еще свирепее:
— Ничего не изменилось. Я должна отомстить!
Ответом ей было молчание.
Она взглянула на Девятипалого и увидела, что он хмурится, глядя на бледную пену на темной поверхности воды, словно услышал не то, на что надеялся. Можно было бы с легкостью изменить это. «Я пойду туда, куда пойдешь ты», — могла бы она сказать, и кому бы стало хуже? Никому. Во всяком случае, не ей. Однако Ферро была не способна вот так взять и отдать себя в его власть. На поверку между ними оказалась невидимая стена. Стена, через которую не перейти.
И так было всегда.
Ферро лишь спросила:
— А ты?
Логен ненадолго задумался, сердито кусая губу.
— Мне нужно возвращаться на Север. — Он сказал это невесело, не глядя на нее. — Там у меня есть дело, которое я не должен был бросать. Черная работа, которую кто-то должен делать. Вот туда я и отправлюсь. Обратно на Север, сводить старые счеты.
Она нахмурилась. Счеты? Недавно он говорил ей, что человеку нужно нечто большее, чем мщение. А теперь все, что ему нужно, — это свести счеты? Лживая ублюдок.
— Счеты, — прошипела она. — Хорошо!
И это слово показалось ей горьким, как песок.
Он поглядел ей прямо в глаза и долго не отрывал взгляда. Открыл рот, словно хотел заговорить, но так и остался с застывшим на губах словом, с наполовину протянутой к ней рукой.
Затем он внезапно обмяк, выставил вперед подбородок, повернулся к Ферро плечом и снова прислонился к поручню.
— Хорошо.
Вот с такой легкостью между ними все было кончено.
Ферро бросила сердитый взгляд и повернулась, чтобы уйти. Она стиснула кулаки и почувствовала, как ногти впились в ладони. Она ругала себя, горько ругала. Ну почему она не смогла произнести другие слова? Набрать в грудь воздуха, по-другому сложить губы — и все бы изменилось. Это так просто!
Но Ферро не была на такое способна и знала, что никогда не будет. Гурки убили эту часть ее существа много лет назад, за много миль отсюда — убили и оставили ее мертвой. Глупо было надеяться. Сердцем она чувствовала это всегда. Надежда — это для слабых.
Ищейка и Доу, Тул и Молчун, Вест и Пайк. Шестеро. Они стояли кружком, глядя на две кучки холодной земли. Внизу, в долине, союзники тоже хоронили своих мертвых, Ищейка видел это: сотни трупов, в ямах на дюжину человек каждая. Это был плохой день для людей и хороший для земли. Как всегда после битвы. Выигрывает только земля.
Трясучка и его карлы стояли неподалеку за деревьями, они склонили головы — хоронили своих. Двенадцать уже в земле, еще трое ранены так тяжело, что, скорее всего, умрут до конца этой недели, и еще один, потерявший руку, — неизвестно, выживет он или нет, как повезет. Везло в последнее время немногим. Почти половина людей погибла за один день. Парни проявили смелость, когда остались с ними после этого. Ищейка слышал их слова — печальные и достойные, предназначенные для павших. Вы были хорошими людьми, вы хорошо сражались, вас будет не хватать, и все такое. Как всегда после битвы. Слова для мертвых.
Ищейка сглотнул и снова перевел взгляд на разрытую землю у себя под ногами. Тяжелая это работа, копать на холоде, мерзлая земля тверда как камень. И все же лучше копать, чем быть зарытым, как сказал бы Логен, и здесь он был прав. Ищейка только что закопал двоих человек, а вместе с ними две части себя самого. Катиль лежала под наваленной сверху землей, неподвижная, белая и холодная; больше никогда ей не будет тепло. Подле нее — Тридуба с разбитым щитом на коленях и мечом в руке. Две надежды Ищейка положил вместе с ними в грязь — надежду на будущее и надежду из прошлого. Теперь все кончено, а ему остались лишь пустота и боль. Как всегда после битвы. Надежды вернулись в грязь.
— Похоронены там, где умерли, — тихо произнес Тул. — Это правильно. Это хорошо.
— Хорошо? — гаркнул Доу, свирепо глядя на Веста. — Хорошо, вот как? Самое безопасное место во время сражения? Самое безопасное место — так ты им говорил?
Вест опустил взгляд с виноватым видом.
— Ладно тебе, Доу, — сказал Тул. — Ты сам знаешь, что его нельзя винить за это, и никого нельзя. Это же битва. В битве люди умирают. Тридуба хорошо это знал.
— Мы могли бы быть в другом месте, — прорычал Доу.
— Могли бы, — сказал Ищейка, — но не были, вот и все дела. Теперь ничего не изменить, верно? Тридуба мертв, и девчонка мертва. Всем и так тяжело, незачем что-то добавлять к этой ноше.
Доу стиснул кулаки и набрал в грудь воздуха, словно собирался закричать. Потом выдохнул, его плечи поникли, голова опустилась.
— Ты прав. Теперь ничего не поделать.
Ищейка протянул руку и тронул Пайка за рукав.
— Хочешь что-нибудь сказать о ней?
Обожженный арестант поднял на него взгляд, потом покачал головой. Ищейка уже понял, что Пайк не мастак говорить, и не мог его винить. Вест, похоже, тоже не собирался раскрывать рот, так что Ищейка откашлялся, морщась от боли в ребрах, и попытался сам. Кто-то должен это сделать.
— Девушка, которую мы здесь похоронили, — ее звали Катиль. Не могу сказать, что давно ее знал и все такое… Но то, что я знал, мне нравилось… если можно так сказать. Я не особенно хорошо ее знал. Не особенно. Но она была сильная. Думаю, мы все это заметили, пока шли на север. Она терпела холод и голод, никогда не жаловалась. Жалко, что я не узнал ее получше. Я надеялся… Но что тут говорить? Нечасто получаешь то, на что надеялся. Она не была одной из нас, но она умерла среди нас, так что, думается мне, мы с гордостью положим ее в землю вместе с нашими людьми.
— Точно, — сказал Доу. — С гордостью положим.
— Это верно, — произнес Тул. — Земля принимает всех одинаково.
Ищейка кивнул и прерывисто вздохнул.
— Кто-нибудь хочет сказать про Тридубу?
Доу вздрогнул и опустил взгляд на свои сапоги, переступая по грязи. Тул, моргая, глядел в небо, и глаза у него, похоже, были на мокром месте. Вообще-то Ищейка и сам готов был заплакать. Он знал, что если скажет еще хоть слово, то разревется, как ребенок. Тридуба нашел бы правильные слова, но его больше не было, в том-то все и дело. Похоже, говорить не мог никто. Тогда вперед шагнул Молчун.
— Рудда Тридуба, — проговорил он, оглядывая их всех, одного за другим. — Скала Уфриса, так его называли. На всем Севере не было более славного имени. Отличный боец. Отличный вождь. Отличный друг. Всю жизнь провел в сражениях. Он дрался с Девять Смертей сначала лицом к лицу, потом сражался с ним бок о бок. Никогда не выбирал легкий путь, если видел, что этот путь неправильный. Никогда не уходил от боя, если видел, что надо драться. Я был рядом с ним, ходил рядом с ним, дрался рядом с ним десять лет, по всему Северу — Тут Молчун улыбнулся. — Мне не на что жаловаться.
— Хорошие слова, Молчун, — проговорил Доу, по-прежнему глядя вниз на промерзшую землю. — Хорошие слова.
— Таких, как Тридуба, больше не будет, — пробормотал Тул, протирая глаз, словно туда что-то попало.
— Точно, — сказал Ищейка. Это все, что он смог из себя выдавить.
Вест повернулся и побрел прочь между деревьями, сгорбившись, так что голова ушла в плечи. Он не произнес ни единого слова. Ищейка видел, как на его скуле вздуваются желваки. Винит себя, скорее всего. Люди часто это делают, когда кто-то умирает, и Вест, похоже, был как раз из таких. Пайк двинулся за ним, и они вдвоем обошли Трясучку — тот поднимался по склону навстречу.
У могил Трясучка остановился и хмуро посмотрел на землю. Потом поднял взгляд на них.
— Не сочтите за неуважение, ничего такого. Но нам нужен новый вождь.
— Над ним еще земля не осела! — прошипел Доу, сверля его яростным взглядом.
Трясучка поднял вверх руки.
— Тогда, думаю, сейчас самое время это обсудить. Чтобы не было никаких недоразумений. Мои ребята, честно сказать, дергаются. Они потеряли друзей, потеряли Тридубу, и теперь им нужен кто-то, за кем они пойдут. Ничего не попишешь. Так кто это будет?
Ищейка потер лоб. Он пока даже не думал об этом, а когда подумал, то растерялся. Тул Дуру Грозовая Туча и Черный Доу — два знаменитых имени, оба уже водили за собой людей и неплохо справлялись. Ищейка поднял на них глаза: Тул и Доу хмуро глядели друг на друга.
— Мне все равно, кто из вас станет вождем, — сказал он. — Я пойду за любым. Ясно, что это должен быть один из вас.
Тул угрюмо посмотрел на Доу, тот ответил свирепым взором снизу вверх.
— Я не могу пойти за ним, — пророкотал Тул, — а он не пойдет за мной.
— Точно, — сказал Доу. — Мы уже говорили об этом. Так не годится.
Тул покачал головой.
— Вождем не может быть ни один из нас.
— Да, — подтвердил Доу. — Ни один из нас. — Он цыкнул зубом, шумно втянул в себя сопли и харкнул в грязь. — Поэтому им должен быть ты, Ищейка.
— Поэтому — что? — отозвался тот, широко раскрыв глаза и уставившись на него.
Тул кивнул.
— Ты вождь. Мы все согласны.
— Угу, — проговорил Молчун, даже не подняв головы.
— Девятипалого нет, — сказал Доу, — Тридубы нет, так что остался ты.
Ищейка сморщился. Он ждал, что Трясучка закричит: «Что, он? Он — вождь?» Ждал, когда все начнут смеяться и скажут ему, что это шутка. Черный Доу, Тул Дуру Грозовая Туча, Хардинг Молчун и две дюжины карлов в придачу пойдут за Ищейкой и будут делать то, что он скажет? Ничего глупее он в жизни не слышал! Однако Трясучка не смеялся.
— Что ж, полагаю, это хороший выбор. Как раз это я и хотел предложить. Пойду скажу моим парням.
Он повернулся и ушел в лес, оставив Ищейку с разинутым ртом.
— Но как насчет остальных? — прошипел он, когда Трясучка удалился за пределы слышимости, и сморщился от боли, снова пронзившей ребра. — Там двадцать гребаных карлов, и они нервничают! Им нужен вождь с именем, за которым можно идти!
— У тебя есть имя, — ответил Тул. — Ты перешел через горы с Девятипалым, ты все эти годы дрался с Бетодом. У тебя самое серьезное имя из всех, кто остался. Ты видел больше битв, чем любой из нас.
— Ну, разве что видел…
— Ты вождь, — отрезал Доу, — и закончим на этом. Ну да, ты не самый жестокий убийца со времен Скарлинга, и что с того? Крови на твоих руках достаточно, чтобы я пошел за тобой, а лучшего разведчика вообще не сыскать. Ты знаешь, как вести за собой людей. Ты знал лучших в этом деле. Девятипалый, Бетод и Тридуба — ты воевал с ними и видел их вблизи, ближе не бывает.
— Но я же не могу… То есть… Я никогда не умел приказывать так, как Тридуба…
— Никто так не умел, — сказал Тул, кивая на землю. — Но Тридубы больше нет, как это ни жалко. Ты теперь вождь, а за тобой стоим мы. Если кто-то не захочет выполнять твои приказы, ему придется говорить с нами.
— И разговор, мать его, будет короткий, — добавил Доу.
— Ты вождь. — Тул повернулся и зашагал к деревьям.
— Решено. — Черный Доу последовал за ним.
— Угу, — произнес Молчун, пожимая плечами, и двинулся в ту же сторону.
— Но… — пробормотал Ищейка. — Погодите…
Они ушли. Похоже, он действительно стал вождем.
Некоторое время он не двигался с места, стоял и моргал, не зная, что и думать. Он никогда прежде не возглавлял людей. Сейчас он не чувствовал в себе никакой перемены. У него не родилось никаких мыслей и соображений насчет того, что делать дальше и что сказать людям. Он чувствовал себя идиотом. Еще больше, чем обычно.
Ищейка встал на колени между двумя могилами, погрузил руку в рыхлую почву и ощутил ее, холодную и влажную, на своих пальцах.
— Прости, девочка, — пробормотал он. — Ты не заслужила такого.
Потом крепко сжал горсть земли и раздавил ее в ладони.
— Прощай, Тридуба. Попробую делать то, что делал бы ты. Возвращайся в грязь, старина.
Он встал, вытер ладонь о рубашку и пошел прочь, возвращаясь к живым, оставив двоих лежать в земле.
Четыре человека, без которых…
Это Брен Аберкромби, который читал, пока у него не заболели глаза;
Ник Аберкромби, который слушал, пока у него не заболели уши;
Роб Аберкромби, который переворачивал страницы, пока у него не заболели пальцы;
Лу Аберкромби, который поддерживал меня, пока у него не заболели плечи.
Также благодарю:
Йона Вейра — за то, что дал людям знать;
Саймона Спентона — за то, что не слишком сильно бил.
И разве можно забыть:
Джиллиана Редфирна, который не только помог этому состояться, но и улучшил.
Жизнь как она есть — всего лишь мечта об отмщении.
Наставник Глокта стоял посреди огромного пустынного холла. Томясь в ожидании, он вытянул изогнутую шею в одну сторону, затем в другую; привычно хрустнули позвонки, по изувеченным мышцам между лопаток растеклась привычная боль.
«Зачем я делаю это, если мне больно? Зачем мы себя мучаем — трогаем языком язвочку, сдираем волдырь, сковыриваем с раны подсохшую корку?»
— Зачем? — еще щелчок.
Мраморный бюст у подножия лестницы хранил презрительное молчание.
«Как знакомо… Иного я и не ожидал».
Глокта зашаркал по плиткам пола, подволакивая безжизненную ногу; под сводчатым лепным потолком звонким эхом разносился стук трости.
Среди дворян открытого совета лорд Ингелстад, хозяин этого в высшей степени роскошного холла, занимал в высшей степени скромное положение. За последние годы дела благородного семейства серьезно пошатнулись, от былого богатства и влиятельности не осталось и следа.
«И чем ничтожнее человек, тем на большее притязает. Почему они вечно не могут понять? Неужели не ясно, что на фоне большого ничтожное выглядит еще ничтожней?»
Где-то в сумраке невидимые часы исторгли из механического чрева несколько гулких ударов.
«Как уже, оказывается, поздно. Чем ничтожнее человек, тем дольше заставляет ждать. Это греет ему душу. Но я умею быть терпеливым, когда нужно. На пышных приемах без меня не скучают, восторженные почитатели у порога не толпятся, прекрасные женщины не высматривают с замиранием сердца мой силуэт… Благодаря заботам гурков из императорских тюрем все это осталось в далеком прошлом».
Прижав к пустым деснам язык, Глокта переставил ногу и застонал — в спину как будто вонзились сотни игл, от боли задергалось веко.
«Я умею быть терпеливым. Единственная хорошая вещь, когда каждый шаг — испытание. Ступать осторожно учишься с поразительной скоростью».
Ближайшая дверь внезапно распахнулась. Глокта резко обернулся, так, что хрустнула шея, и ему стоило немалого труда подавить страдальческую гримасу. На пороге стоял лорд Ингелстад — крупный, румяный, добродушный на вид мужчина. С дружелюбной улыбкой он жестом пригласил Глокту пройти в комнату.
«Словно нам предстоит любезная светская беседа».
— Простите, наставник, что заставил вас ждать. С того дня, как я приехал в Адую, у меня столько посетителей! Прямо голова кругом! — «Будем надеяться, что она не открутится напрочь». — Очень, очень много посетителей! — «И все с интересными предложениями. В обмен на голос. В обмен на помощь при выборах следующего короля. Что ж, от моего предложения будет болезненно отказываться». — Наставник, позвольте предложить вам вина?
— Нет, благодарю. — Глокта, прихрамывая, вошел в комнату. — Я заглянул ненадолго. У меня тоже много дел.
«Ты же знаешь, что сами собой выборы нужного результата не дают».
— О, разумеется! Пожалуйста, садитесь.
Беззаботно опустившись в кресло, Ингелстад указал рукой на противоположное. Глокта медленно сел и, немного поерзав, выбрал удобное положение, в котором спину не крутило от боли.
— О чем вы хотели со мной поговорить?
— Я пришел от имени архилектора Сульта. Скажу без обиняков — надеюсь, вы не обидитесь: его преосвященству нужен ваш голос.
Тяжелые черты лица аристократа исказились в притворном изумлении.
«Чересчур фальшивое притворство».
— Кажется, я не совсем вас понимаю. Для решения какого вопроса ему нужен мой голос?
Глокта вытер слезящийся глаз.
«К чему кружить, словно в бальном зале? Ты не создан для этого, а у меня нет ног».
— Для решения вопроса, кто взойдет на престол, лорд Ингелстад.
— Ах, вот оно что! — «Вот оно что. Придурок». — Наставник Глокта, я безмерно уважаю его преосвященство. — Он подчеркнуто смиренно склонил голову. — Не хочется разочаровывать ни его, ни вас, но совесть не позволяет мне поддаться на уговоры и принять чью-либо сторону. Мы, члены открытого совета, наделены священным доверием, поэтому мой долг — отдать свой голос за того, кого из множества прекрасных кандидатов я считаю лучшим. — Его губы тронула самодовольная усмешка.
«Отличная речь. Деревенский дурачок, может, и купился бы. Который раз за последние несколько недель я слышу подобное? После показательного выступления обычно начинается торг — подробное обсуждение стоимости священного доверия. Какое количество серебра перевесит драгоценную совесть, какое количество золота разорвет крепкие узы долга… Только я сегодня не в настроении торговаться…»
Глокта высоко вскинул брови.
— Ваша благородная позиция, лорд Ингелстад, заслуживает восхищения. Если бы каждый человек имел похожие принципы и силу характера, в каком чудесном мире мы жили бы! Крайне благородная позиция! Особенно для человека, которому грозит потерять… в общем-то, абсолютно все, если не ошибаюсь. — Он взял трость и, морщась от боли, сдвинулся на край кресла. — Но вас, как вижу, не переубедить… Я, пожалуй, пойду…
— Наставник, вы о чем? — На пухлом лице Ингелстада появилась тревога.
— Как — о чем? О взятках, незаконных сделках…
Румянец на щеках дворянина потускнел.
— Наверное, произошла ошибка…
— Уверяю вас, никакой ошибки! — Глокта достал из внутреннего кармана пальто стопку бумаг. — Старшие члены гильдии торговцев шелком в своих признаниях часто упоминали ваше имя. Весьма часто. Понимаете? — Он развернул хрустящие листы так, чтобы лорд Ингелстад тоже видел записи. — Здесь вас называют «соучастником» — заметьте, не я придумал это слово. Здесь — «главным выгодоприобретателем» грязнейшей контрабандной операции. А вот здесь, — мне даже неловко говорить, — здесь ваше имя находится в опасной близости от слова «измена».
Ингелстад обмяк и, привалившись к спинке кресла, дрожащей рукой со стуком поставил бокал на стол; на полированное дерево плеснулись темные капли вина.
«Ай-ай-ай! Право, их лучше поскорее вытереть, иначе останется ужасное пятно. Некоторые пятна вывести невозможно».
— Впрочем, его преосвященство, — продолжал Глокта, — считает вас своим другом, поэтому убрал имя Ингелстад из исходных документов. Он понимает, что вы просто пытались спасти семью от разорения, и искренне вам сочувствует. Однако архилектор будет крайне разочарован, если вы откажете ему в поддержке на голосовании, а тогда его сочувствие быстро иссякнет. Вы догадываетесь, о чем я?
«По-моему, я объяснил все четко и ясно».
— Догадываюсь, — хрипло отозвался аристократ.
— И что там с узами долга? Как, по-вашему, — они ослабли?
Ингелстад нервно сглотнул, его лицо побелело, как полотно.
— Я бы приложил все силы, чтобы помочь его преосвященству, не сомневайтесь, только… дело в том… — «Ну-ну… И что теперь? Предложишь в отчаянии заключить сделку? Попытаешься всучить взятку? Или даже воззовешь к моей совести?» — Вчера ко мне приходил представитель верховного судьи Маровии. Человек по имени Харлен Морроу. Он произнес похожую речь… и присовокупил похожие угрозы.
Глокта нахмурился.
«Неужели? Маровия и его гнусный червяк… Вечно они путаются под ногами. Либо идут на шаг впереди, либо дышат в затылок…»
— И что мне делать? — В голосе Ингелстада зазвенели визгливые нотки. — Я не могу поддержать вас обоих! Наставник, я просто уеду из Адуи! Навсегда! Я… Я воздержусь от голосования…
— Ничего подобного, мать вашу, вы не сделаете! — прошипел Глокта. — Вы проголосуете так, как я говорю, и к черту Маровию! — «Не придавить ли его покрепче? Подло, но… ничего не поделаешь. Руки у меня и так замараны по локоть. Подлостью больше, подлостью меньше…» — Вчера в парке я наблюдал за вашими дочерьми, — меняя интонацию, вкрадчиво промурлыкал он. На лице дворянина померкли последние краски. — Какие юные невинные создания! Какие нежные бутоны! Еще немного — и распустятся. Все три наряжены по последней моде, одна прелестнее другой. Самой младшей… лет пятнадцать?
— Тринадцать, — сипло выдохнул Ингелстад.
— Ах, тринадцать? — Глокта обнажил в улыбке беззубые десны. — Рано она у вас расцвела. Девочки впервые приехали в Адую, если не ошибаюсь?
— Впервые, — прошептал он.
— Я так и думал. Их восторженная оживленность во время прогулки по садам Агрионта всех просто очаровала! Клянусь, самые видные столичные женихи уже готовы выстроиться в очередь. — Улыбка Глокты постепенно угасла. — Сердце кровью обливается, как подумаешь, что столь хрупкие создания бросят в одну из страшнейших исправительных колоний Инглии! Там красота, изысканные манеры и мягкий характер привлекают внимание иного рода, куда менее лестное. — Медленно наклонившись к Ингелстаду, он с деланым ужасом передернул плечами и прошипел: — Такой жизни я не пожелал бы и собаке. А виной тому — неблагоразумие отца, который мог этого не допустить.
— Но мои дочери не участвовали…
— Мы выбираем нового короля! В жизни государства участвуют все! — «Пожалуй, чересчур жестоко. Однако жестокие времена требуют жестоких решений». Глокта оперся на здоровую ногу и с трудом поднялся из кресла; рука, сжимающая трость, дрожала от напряжения. — Я передам его преосвященству, что на ваш голос можно рассчитывать.
Ингелстад сник окончательно. Сгорбился, сжался.
«Словно проколотый бурдюк».
На лице застыли отчаяние и ужас.
— Но верховный судья… — прошептал он. — Неужели у вас нет ни капли жалости?
Глокта пожал плечами.
— Уже нет. В детстве я был жалостлив до идиотизма. Я рыдал даже над мухой, трепещущей в паутине. — Поворачиваясь к двери, он скривился от боли: ногу свела судорога. — Однако бесконечные страдания излечили меня.
Встреча проходила в узком кругу («Правда, компанию теплой не назовешь») за огромным круглым столом, в огромном круглом кабинете. Наставник Гойл, сидевший напротив Глокты, злобно буравил его взглядом, глазки-бусинки так и сверкали на костлявом лице.
«И, похоже, не от избытка нежных чувств».
Внимание его преосвященства архилектора Сульта, главы инквизиции его величества, было приковано к полукругу стены, увешанной тремястами двадцатью листками бумаги.
«По листку на каждую благородную душу нашего открытого совета».
В большие открытые окна задувал легкий ветерок, и бумага тихо шелестела.
«Дрожащие листочки дрожащих голосков».
На каждом значилось имя.
«Лорд такой, лорд этакий, лорд разэтакий таких-то земель. Могущественные аристократы и мелкие дворянчики. Люди, чье мнение никого не интересовало до тех пор, пока принц Рейнольт не отправился из собственной постели прямиком в могилу».
На уголках большинства листов были прилеплены разноцветные восковые шарики. На некоторых по два и даже по три.
«Метки верности. Кто за кого отдаст голос. Голубой шарик — за лорда Брока, красный — за лорда Ишера, черный — за Маровию, белый — за Сульта и так далее. И все их надо постоянно менять, в зависимости от того, куда дует ветер».
Ниже тянулись густые строчки, выведенные убористым почерком. Что там написано, Глокта со своего места не видел, но ему и не требовалось вчитываться, — он прекрасно знал содержание.
«Жена — бывшая шлюха. Неравнодушен к юношам. Слишком много пьет. Убил слугу в приступе ярости. Не может заплатить игровой долг. Тайны. Слухи. Ложь… Вот они, орудия благородного торга. Триста двадцать имен, триста двадцать гнусных историй. Каждую пришлось раскопать, провести расследование и использовать с выгодой для себя. Вот она, политика. Поистине труд праведников. Так зачем я делаю это? Зачем?»
Архилектора занимали более насущные проблемы. Сцепив за спиной руки в белых перчатках, он рассматривал трепещущие листки.
— Брок по-прежнему всех опережает, — мрачно пробормотал его преосвященство. — У него примерно пятьдесят голосов, я уверен. — «Насколько можно быть уверенным в наши ненадежные времена». — Ишер наступает ему на пятки — его поддерживают больше сорока человек. У Скальда, насколько известно, тоже прибавилось голосов. Не ожидал от него такой жесткой хватки. Тридцать голосов ему дает делегация из Старикланда, он их крепко держит. Столько же у Барезина. Значит, эта четверка и есть главные кандидаты.
«Кто знает, кто знает… Вдруг король протянет еще годик? Тогда, пожалуй, и голосовать будет некому — к тому времени мы все друг друга перебьем. — Глокта едва сдержал ухмылку, представив зал Круга лордов, заваленный роскошно разодетыми трупами: все дворянство Союза и двенадцать членов закрытого совета. — Каждый заколот кинжалом в спину своим соседом. Омерзительная сущность власти…»
— Вы разговаривали с Хайгеном? — отрывисто спросил Сульт.
Гойл кивнул лысой головой и с презрительной усмешкой раздраженно взглянул на Глокту.
— Лорд Хайген еще сопротивляется. Никак не избавится от фантазий, что может сам взойти на престол, хотя контролирует от силы дюжину кресел. Все мечется, пытаясь наскрести голоса в свою поддержку, и так этим занят, что толком не выслушал наше предложение. Думаю, через неделю-другую он образумится. Возможно, тогда удастся склонить его в свою сторону, но я бы на него не рассчитывал. Скорее всего Хайген объединится с Ишером — они всегда тесно общались.
— Что ж, рад за них, — прошипел архилектор. — Что насчет Ингелстада?
Глокта поерзал в кресле.
— Ваше преосвященство, я предъявил ему ультиматум в самой жесткой форме.
— Значит, его голос можно считать нашим?
«Как бы это сказать?»
— Твердой уверенности у меня нет. Верховный судья Маровия пригрозил ему тем же, чем и мы. Он действует через некого Харлена Морроу.
— Морроу? Разве он не из лизоблюдов Хоффа?
— Видимо, его повысили. — «Или понизили. В зависимости от того, с какой стороны смотреть».
— С ним можно разобраться. — Гойл мерзко ухмыльнулся. — Проще простого…
— Нет! — отрезал Сульт. — Гойл, почему с вами всегда так? Только на горизонте замаячит проблема, как вы готовы решить ее убийством! Сейчас надо действовать осторожно. Пусть видят, что мы разумные люди, с которыми можно вести переговоры. — Он отошел к окну, и крупный камень в его перстне заискрился на ярком свету мерцающими фиолетовыми бликами. — Между прочим, дела в Союзе плохи. Страна фактически без правителя. Налоги никто не собирает. Преступников не ловят. Да еще какой-то ублюдок по прозвищу Дубильщик, демагог и предатель, подстрекает на деревенских ярмарках народ к мятежу! Крестьяне массово бросают поля и подаются в разбойники. Люди стонут от краж и грабежей. Мы терпим чудовищные убытки. Хаос постепенно охватывает страну, и остановить это у нас нет возможностей. В Адуе остались только два Собственных Королевских, и они с трудом поддерживают порядок в городе. А вдруг кому-то из благородных лордов надоест ждать голосования, и он решит надеть корону пораньше? От них всего можно ожидать!
— А что там с армией? Скоро они вернутся с Севера? — спросил Гойл.
— Вряд ли. Этот олух, маршал Берр, три месяца проторчал под Дунбреком, а Бетод тем временем спокойно перегруппировал войска за Белой рекой. Черт его знает, когда он наконец справится с северянами! Может, вообще никогда.
«Три месяца уничтожать собственную крепость! Напрасно наши архитекторы так добротно ее строили».
— Двадцать пять голосов… — Архилектор хмуро взглянул на шелестящие листки бумаги. — Двадцать пять. А у Маровии восемнадцать? У нас почти никаких сдвигов! Едва мы приобретаем нового сторонника, тут же теряем кого-то из старых!
Гойл подался вперед.
— Ваше преосвященство, может быть, пора снова обратиться к нашему другу из Университета?..
Сульт яростно зашипел, и Гойл умолк на полуслове. С безразличным видом, словно не услышав ничего особенного, Глокта выглянул в высокое окно. Над городом высились шесть покосившихся шпилей Университета.
«Странное место для поиска помощи… Там только пыль, разруха да старые ослы адепты. Какой с них толк?»
Его размышления прервал архилектор.
— Я сам поговорю с Хайгеном. — Он ткнул пальцем в лист бумаги. — Гойл, напишите лорд-губернатору Миду, попытайтесь заручиться его поддержкой. Глокта, договоритесь о встрече с лордом Веттерлантом, ему пора сделать выбор. А теперь выметайтесь, вы, оба! — Сульт перевел жесткий взгляд голубых глаз от листков с чужими секретами на Глокту. — Идите же! И добудьте… мне… голоса!
— Холодная нынче ночка! — крикнул Ищейка. — И не скажешь, что лето!
Три темных силуэта развернулись в его сторону. Крайний оказался седым стариком, и, судя по лицу, жизнь его побила немало. За ним стоял мужчина средних лет с отсеченной по локоть левой рукой. Третий, совсем мальчишка, хмуро вглядывался с края причала в черное ночное море.
Притворяясь, что сильно хромает, страдальчески морщась и подволакивая ногу, Ищейка направился к троице караульных. Проковыляв к высокому столбу, на котором висели сигнальный колокол и фонарь, он поднял к свету флягу: пусть рассмотрят ее получше.
Старик сразу заулыбался, прислонил копье к стене и, растирая руки, приблизился к Ищейке.
— У воды всегда холодно. А ты что, собраешься нас согреть? Это хорошо…
— Ага. Вам повезло. — Ищейка вытянул пробку и плеснул содержимое фляги в одну из кружек.
— Эй, парень, может, обойдемся без лишней скромности? — проворчал старик.
— Сдается мне, скромностью тут и не пахнет. — Ищейка подлил еще немного.
Следующая кружка предназначалась однорукому; чтобы взять свою порцию, ему пришлось положить копье на землю. Последним подошел мальчик и смерил Ищейку настороженным взглядом.
Старик шутливо толкнул его локтем.
— А мать разрешала тебе пить, малец?
— Какое мне дело до ее разрешений! — буркнул он, стараясь, чтобы высокий мальчишеский голос звучал грубее.
Ищейка протянул ему кружку.
— Раз ты достаточно взрослый, чтобы держать копье, значит, достаточно взрослый, чтобы держать кружку.
— Да, я взрослый! — отрезал мальчик, выхватил у Ищейки кружку и сделал большой глоток.
От жгучего алкоголя его передернуло. Ищейка вспомнил, как сам впервые выпил: его тогда жутко тошнило, и он вообще не понял, чего хорошего люди находят в алкоголе. Его губы тронула улыбка. Однако мальчик решил, что смеются над ним.
— А ты вообще кто такой?
Старик неодобрительно цокнул языком.
— Не обращай внимания. Он слишком юн, а потому считает, что уважение завоевывают грубостью.
— Пустяки! — отозвался Ищейка.
Он медленно наполнил свою кружку и отложил флягу на камни, чтобы выгадать время, убедиться, что он не сделает ошибки.
— Меня зовут Крегг.
Знавал он одного Крегга — тот погиб в горах в какой-то схватке. Ищейке он никогда не нравился, странно даже, что это имя пришло на ум. С другой стороны, решил он, имя как имя, не хуже любого другого. Ищейка хлопнул себя по бедру.
— Вот, проткнули в бою при Дунбреке. Никак не заживет. Не гожусь я теперь для военных походов, не стоять мне больше в строю. Так что вождь отправил меня к вам наблюдать за морем. — Он устремил взгляд на воду. Темная поверхность серебристо мерцала в лунном свете и колыхалась, словно живое существо. — Впрочем, я не жалею. Стычек и драк я, честно говоря, повидал немало. — Хоть в этом не солгал.
— Понимаю, каково тебе, — сказал однорукий, махнув культей перед носом у Ищейки. — Расскажи-ка, что там вообще творится?
— Да все нормально. Союз по-прежнему торчит под стенами собственной крепости, пытаясь прорваться внутрь, а мы поджидаем их на другом берегу реки. Уже несколько недель ничего не меняется.
— Я слыхал, некоторые парни переметнулись на сторону Союза. Говорят, что там был старый Тридуба, говорят, он в бою погиб.
— Рудда Тридуба был великий воин! — воскликнул старик. — Поистине великий!
— Ага. — Ищейка со вздохом кивнул. — Что верно, то верно.
— Говорят, вместо него вождем стал Ищейка, — добавил однорукий.
— Правда?
— Ходят такие слухи. Мерзкий ублюдок. Высокий, здоровенный. А Ищейкой его прозвали потому, что он откусывал женщинам соски.
Ищейка моргнул.
— Вот как? Никогда его не видел.
— Я слыхал, Девять Смертей тоже был с ними, — прошептал мальчик так испуганно, будто рассказывал о призраке.
Взрослые пренебрежительно хмыкнули.
— Малец, Девять Смертей мертв и так ему, злобному ублюдку, и надо! — Однорукий поежился. — Тьфу! Порешь всякую чепуху!
— Я слышал именно это, — упрямо повторил мальчик.
Старик жадно отхлебнул грог и причмокнул губами.
— Да неважно это — кто где. Думаю, союзники как захватят крепость, так и бросят воевать. Бросят воевать, поплывут за море домой, и жизнь потечет по-старому. В Уфрис они точно не пойдут.
— Это верно, — радостно подхватил однорукий. — Сюда они не пойдут.
— А зачем мы тогда их высматриваем? — заканючил мальчик.
Похоже, этот вопрос он задавал не впервые — старик закатил глаза и в очередной раз терпеливо ответил:
— Затем, парень, что это наша работа.
— А если у тебя есть работа, то нужно ее сделать как полагается.
Когда-то Логен говорил Ищейке то же самое, как и Тридуба. И пусть обоих не стало, пусть оба вернулись в грязь, слова их не утратили смысла.
— Даже если работа скучная, опасная или грязная. Даже если работу вообще не хочется выполнять.
Черт, ему опять надо отлить. Как всегда, в этот момент.
— Вот именно, — согласился старик, улыбаясь в кружку. — Работа должна быть сделана.
— Ты прав. Чертовски досадно… Ребята вы, похоже, славные. — Ищейка отвел руку за спину, будто намереваясь почесать зад.
— Досадно? — переспросил озадаченный мальчик. — Что ты имеешь…
В этот миг из темноты вынырнул Доу и перерезал ему горло.
Почти одновременно грязная рука Молчуна зажала рот однорукому, из прорехи в плаще выскользнуло окровавленное острие клинка. Ищейка прыгнул к старику и стремительно ударил его под ребра. Раз, другой, третий… Из открытого рта несчастного потекли выпивка и слюна; не выпуская кружку из рук, старик захрипел, покачнулся, выпучил глаза и упал.
Мальчик тем временем пополз к столбу. Одной рукой он пытался остановить хлещущую из раны кровь, а другой тянулся к сигнальному колоколу. Крепкий малый, подумал Ищейка: горло перерезано, а он думает о колоколе. Но не успел мальчик проползти и шага, как Доу с силой наступил ему на шею.
Ищейка поморщился, когда хрустнули позвонки. Такой смерти мальчик не заслужил. Впрочем, война есть война. Многих убивают, многие из убитых не заслуживают смерти. Работа должна быть сделана — и они ее только что закончили, да еще все трое остались живы-здоровы. В подобном деле о лучшем исходе можно только мечтать, но тем не менее на душе было как-то паршиво. Ему всегда не легко давались подобные вещи, а теперь, когда его выбрали вождем, убивать стало еще труднее. Даже странно, насколько проще убивать, когда тебе кто-то приказывает. Тяжело это — убивать. Куда тяжелее, чем кажется со стороны.
Если, конечно, тебя не зовут Черный Доу. Этому ублюдку прикончить человека — что помочиться. Вот потому-то он и был настолько хорош в своем деле. Склонившись над одноруким, Доу стянул с него плащ, набросил его себе на плечи и спокойно, точно мешок с мусором, откатил бездыханное тело в море.
— У тебя две руки, — заметил Молчун, кутаясь в плащ старика.
Доу смерил его мрачным взглядом.
— Ты это о чем? Не собираюсь я ради маскировки отрезать себе руку, ты, кретин!
Ищейка посмотрел на Доу:
— Он говорит, что одну руку тебе лучше спрятать.
Доу невозмутимо протер грязным пальцем кружку, сделал глоток и со стуком поставил ее на место.
— Как ты можешь пить в такое время? — пробурчал Ищейка, стаскивая окровавленный плащ с мертвого мальчика.
Доу пожал плечами и подлил себе еще.
— Не пропадать же добру! И как ты там сказал? Ночка нынче холодная. — Его губы изогнулись в отвратительной ухмылке. — Черт! Умеешь ты, Ищейка, заливать. Меня зовут Крегг… — Он изобразил хромоту. — Вот, ранили в задницу в бою при Дунбреке. Ха-ха! Откуда ты этого набрался? — Доу хлопнул Молчуна по плечу. — Чертовски здорово придумано, а? Это называется… Забыл… Что же за слово?
— Достоверно, — подсказал Молчун.
— Точно! — Глаза Доу радостно вспыхнули. — Достоверно! Вот ты какой, Ищейка. Ты — достоверный ублюдок. Они бы поверили, даже если б ты назвался Скарлингом Простоволосым, зуб даю! И как тебя не корчило от смеха?
Ищейка его веселья не разделял. Ему не нравилось смотреть на распластанные по камням трупы; вдобавок его волновало, что мальчику без плаща холодно — дурацкая, конечно, мысль, учитывая, что бедняга лежал в луже собственной крови.
— Угомонись! — хрипло бросил он. — Сбрось этих двух в воду и ступай к воротам. Неизвестно, когда подтянутся остальные.
— Ты прав, вождь, ты прав, как скажешь.
Доу скинул оба тела в море, затем отцепил у колокола язык и тоже его утопил.
— Досадно, — проронил Молчун.
— Что?
— Что колокол испортили.
Недоуменно вытаращившись на Молчуна, Доу эхом повторил:
— Колокол испортили! Ты разговорчив сегодня, это ж надо такое ляпнуть! И знаешь что? Твое молчание мне нравится больше. Колокол испортили! Ты, парень, рехнулся?
Молчун пожал плечами:
— Южане скоро придут. Он бы им пригодился.
— Если им нужен этот гребаный колокол, пусть, мать их, ныряют в море и шарят по дну! — Доу подхватил копье одноглазого и, спрятав одну руку под украденный плащ, зашагал к воротам. — Колокол испортили… — мрачно пробормотал он под нос, — гребаные мертвые!..
Ищейка встал на цыпочки и снял фонарь. Развернувшись к морю, он поднял его вверх, прикрыл полой плаща — и открыл. Прикрыл — открыл. И так три раза. После этого он вновь повесил мерцающий фонарь на столб. Огонек казался таким крошечным, а надежд на него возлагалось много. Увидят ли его там, вдали, на море? Но других источников света у них все равно не было.
Ищейку глодал страх, что план вот-вот сорвется: что шум услышат в городе, что из открытых ворот выбегут пять дюжин карлов и в мгновение ока — вполне заслуженно — прикончат их троицу. Думая об этом, он жутко хотел отлить. Но из ворот никто не выскочил. Вокруг царили тишина и спокойствие, только колокол поскрипывал на столбе да холодные волны плескались о камни и деревянный причал. Все шло как задумано.
Из темноты, скользя по волнам, выплыла первая лодка. На носу сидел ухмыляющийся Трясучка; позади него, стараясь не шуметь, осторожно работали веслами человек двадцать карлов: лица у всех напряжены, зубы сжаты от усердия. От малейшего звона и клацанья металла о дерево у Ищейки замирало сердце.
На подходе к берегу парни Трясучки вывесили за борта мешки с соломой, чтобы причалить бесшумно, — этот трюк они придумали за неделю до ночной вылазки. Ищейка с Молчуном ловко поймали брошенные канаты и, подтянув лодку, крепко-накрепко примотали их к столбам причала. Доу стоял у ворот, небрежно привалившись к стене; Ищейка посмотрел в его сторону, и он едва заметно помотал головой. Значит, в городе тишь да гладь. Трясучка, пригибаясь, беззвучно вскарабкался на пристань.
— Отличная работа, вождь, — широко улыбаясь, прошептал он. — Все четко и аккуратно.
— Похвалим друг друга позже. Сейчас надо разобраться с остальными лодками.
— Ты прав.
К пристани, вывешивая мешки соломы, подплывали новые лодки с новыми отрядами карлов. Парни Трясучки помогали лодкам пришвартоваться, а людям — выбраться на пристань. За последние недели на их сторону перешло немало бойцов, которым были не по душе порядки Бетода, так что вскоре на берегу моря собралась внушительная толпа. Так много, что Ищейка с трудом мог поверить, что их никто не замечает.
Все точно по договоренности разбились на отряды. У каждого свой вождь и своя задача. Два парня, хорошо знающие Уфри, как когда-то делал Тридуба, начертили на земле план города, и воины назубок заучили расположение домов, улиц и переулков. Ищейка мысленно усмехнулся, вспомнив, как брюзжал из-за этого Черный Доу, но дело того стоило. Он присел у ворот, и люди безмолвными тенями пошли в город — по отряду за раз.
Первым вошел Тул с дюжиной карлов.
— Давай, Грозовая Туча, — сказал Ищейка, — главные ворота на тебе.
Тул кивнул.
— Это самая сложная работа, постарайся без лишнего шума.
— Все тихо, само собой.
— Тогда удачи, Тул.
— Без нее справимся. — И великан с отрядом поспешили в глубь темных улиц.
— Красная Шляпа, на вас — башня у колодца и прилегающие стены.
— Точно.
— Трясучка, ты со своими парнями несете дозор на городской площади.
— Будем бдительны, как совы, вождь.
Создавая не больше шума, чем дующий с моря ветер и бьющиеся о причал волны, отряды один за другим проходили через ворота в окутанный мраком город; каждому Ищейка давал задание и ободряюще хлопал по плечу. Последним шел Черный Доу в сопровождении суровых парней.
— Доу, на вас ратуша. Как и договаривались, обложите ее хворостом, но ни в коем случае не поджигайте, слышишь? Убивать никого без необходимости тоже не нужно. Пока что.
— Пока, само собой, не будем.
— И еще, Доу… — Тот обернулся. — Женщин не трогайте.
— За кого ты меня принимаешь? — Доу сверкнул в темноте зубами. — Что я тебе, животное?
Дело было сделано. Ищейка с Хардингом Молчуном и группой парней остались охранять пристань.
— Уф! — медленно кивая головой, сказал Молчун — высшая степень похвалы из его уст.
— Снимешь со столба колокол? — Ищейка указал вверх. — Думаю, он нам пригодится.
Мертвые! Грохот вышел на славу. Ищейка даже глаза прикрыл. Рука от кисти до плеча дрожала после единственного удара рукоятью ножа по колоколу. Среди стен, домов и оград Ищейке было неуютно. Он за свою жизнь не слишком много времени проводил в городах, а когда все-таки приходилось, радости в том было не много. Это случалось, когда он мародерствовал да разжигал пожары после осады. И еще когда валялся по Бетодовым тюрьмам в ожидании смерти. Ни то ни другое ему не нравилось.
Ищейка оглядел нагромождение сланцевых крыш, блестящие от дождя разномастные стены: старый серый камень, почерневшее дерево, грязная штукатурка. Такой образ жизни казался ему очень странным — спишь в коробке, каждое утро просыпаешься в одном и том же месте. От этих мыслей у него на душе стало неспокойно — хотя, казалось бы, куда уж, когда еще после колокольного грохота не отошел? Он, откашлявшись, опустил колокол на камни, решительно взялся за эфес меча, чтобы показать серьезность своих намерений, и начал ждать…
В глубине улицы послышались шлепающие шаги, вскоре на площадь выскочила маленькая девочка. При виде бородатых вооруженных мужчин во главе с Тул Дуру рот у нее открылся от изумления: она, похоже, никогда не видела людей даже в половину столь огромных. Чуть не поскользнувшись на мокрых камнях, девочка резко развернулась и собралась бежать в другую сторону, но внезапно заметила Черного Доу. Он сидел на поленнице, привалившись к стене, с обнаженным мечом на коленях. Девочка испуганно замерла.
— Все в порядке, малышка, — пробурчал он. — Стой, где стоишь.
Тем временем на площадь сбегалось все больше народу — женщины, дети, несколько стариков. Увидев Ищейку и его парней, люди ошеломленно застыли на месте. Звон колокола вытащил их из кроватей, поэтому все были сонные, с красными глазами, отекшими лицами, в кое-как наброшенной одежде. Каждый вооружился тем, что попало под руку: мальчик сжимал мясницкий нож; согбенный старик притащил с собой меч, который выглядел старше него самого; девушка с копной темных спутанных волос держала в руках вилы. Выражение ее лица напомнило Ищейке о Шари — до того, как он начал делить с нею ложе, она смотрела на него так же задумчиво и сурово. Он хмуро взглянул на грязные босые ноги девушки, надеясь, что ему не придется ее убивать!
Чтобы скорее закончить с этим делом, жителей следовало хорошенько напугать, поэтому Ищейка решил добавить в голос грозности: надо говорить как человек, которого стоит бояться, а не как человек, который сам вот-вот наложит в штаны. Как говорил бы Логен. Нет… Это напугает их больше, чем следует. Тогда как говорил бы Тридуба. Жестко, но справедливо, желая сделать так, чтобы всем было хорошо.
— Староста есть среди вас?! — рявкнул Ищейка.
— Это я, — хрипло сказал старик с мечом.
На его лице читалась растерянность, он явно не мог оправиться от потрясения: два десятка вооруженных до зубов чужаков на площади посреди его города!
— Меня зовут Брасс, — добавил старик. — А вы, черт побери, кто такие?
— Я — Ищейка. Это Хардинг Молчун. А вон тот большой парень — Тул Дуру Грозовая Туча.
Некоторые горожане, округлив глаза, начали перешептываться. Они, похоже, знали эти имена.
— С нами пять сотен карлов. И этой ночью мы взяли город.
Толпа заохала, запричитала… На самом деле карлов было сотни две, но зачем говорить правду? Вдруг горожане вздумают сопротивляться? Убивать женщин Ищейке не хотелось, да и умереть от их рук тоже.
— Воины заняли весь город. Стража связана, некоторых пришлось убить. Кое-кто из моих парней, и вы должны знать — я говорю о Черном Доу…
— Это я. — Доу мерзко ухмыльнулся, и люди в страхе отпрянули от поленницы, словно там сидели демоны.
— …Они пришли для того, чтобы жечь дома, сеять страх, смерть и ужас — словом, творить все то, что делали под предводительством Девяти Смертей. Вы понимаете, о чем я? — Ищейка обвел собравшихся взглядом.
В глубине толпы захныкал, захлюпал носом ребенок. Мальчик с мясницким ножом настороженно заозирался, руки у него дрожали; темноволосая девушка, прищурившись, крепче сжала вилы. Что ж, суть они уловили. Отлично!
— Но я решил дать вам шанс. В городе одни женщины, дети и старики, вы должны иметь выбор сдаться. У меня счеты с Бетодом, а не с вашими людьми. Союзу требуется ваш порт — им нужно переправлять солдат, провизию и прочее. Через час подойдет их флот. Кораблей будет много. Они явятся в любом случае, хотите вы того или нет. Если вы предпочитаете кровавое решение, так тому и быть. Видят мертвые, опыт у нас богатый. Либо же вы сдаете оружие, и мы улаживаем дело… как это называется?
— Цивилизованно, — подсказал Молчун.
— Точно. Цивилизованно. Что скажете?
Старик взялся за меч, но размахивать им, похоже, не собирался — скорее хотел опереться, как на трость. Запавшие глаза скользнули по крепостной стене, с высоты которой за происходящим на площади наблюдали карлы. Плечи старика сгорбились.
— Вижу, ты взял нас холодными. Ищейка, да? Я давно слыхал, что ты умный ублюдок. Драться у нас некому. Бетод забрал всех, кто в состоянии держать копье и щит. — Он оглянулся на жалкую толпу женщин и детей. — Женщин вы не тронете?
— Не тронем.
— Тех, кто не хочет, чтобы их тронули, — проронил Доу, хищно посматривая на девушку с вилами.
— Не тронем, — прорычал Ищейка, смерив Доу тяжелым взглядом. — Я прослежу.
— Что ж, так и быть. — Староста вышел вперед, опустился, морщась, на колено и уронил к ногам Ищейки ржавый меч. — По мне, ты куда лучше Бетода. Думаю, я должен поблагодарить тебя за милосердие, если ты сдержишь слово.
— Уфф…
Ищейка не ощущал себя милосердным. Убитый на пристани старик едва ли был ему благодарен, как и пронзенный насквозь однорукий. И паренек с перерезанным горлом, которому бы еще жить да жить!
Люди по очереди выходили из толпы, бросая в кучу жалкое подобие оружия: ржавые инструменты и прочую рухлядь. Последним подошел мальчик с мясницким ножом. Клинок с лязгом упал на холмик металла. Метнув испуганный взгляд на Черного Доу, он припустил бегом за остальными и вцепился в руку темноволосой девушки.
Они стояли и смотрели, и Ищейка чувствовал исходящий от них запах страха. Все, видимо, ожидали, что Доу с карлами тут же на месте их перережет. Все ожидали, что их загонят в дома, подопрут двери и подожгут. Ищейка видел все это раньше. И теперь он не мог их винить за то, что они жались друг к другу, точно овцы на зимнем поле. Он бы вел себя так же.
— Хорошо! — гаркнул Ищейка. — Возвращайтесь по домам. Союзники прибудут к полудню, и лучше бы улицы были пусты.
Люди в толпе смотрели на Ищейку, на Тула, на Доу, затем друг на друга. Все дрожали, нервно сглатывали слюну и возносили хвалы мертвым. Наконец толпа начала медленно рассасываться, расползаться, расходиться кто куда. Живые, к величайшей радости каждого.
— Отлично сработано, вождь, — шепнул на ухо Ищейке Тул. — Тридуба и тот бы лучше не справился.
С другой стороны нерешительно подошел Доу.
— Это… насчет женщин… Если хочешь знать мое мнение…
— Не хочу, — отрезал Ищейка.
— Вы не видели моего сына?
Одна женщина так и не ушла домой; в глазах у нее стояли слезы, лицо кривилось от отчаянной тревоги. Она подходила со своим вопросом то к одному, то к другому. Ищейка, опустив голову, отвел взгляд.
— Мой сын стоял в дозоре на причале! Вы не видели? — Ее голос звучал скрипуче и плаксиво. Она дернула Ищейку за куртку. — Прошу вас, скажите, где мой сын?
— По-твоему, я знаю где каждый? — резко бросил он зареванной женщине и с озабоченным видом зашагал прочь, как будто его ждет куча дел. А в голове пульсировало одно: трус ты, Ищейка, черт тебя дери, паршивый трус! Нашелся герой! Обвел вокруг пальца горстку женщин, детей и стариков!
Нелегко быть вождем.
Огромный ров, осушенный еще в начале осады, превратился в широкую яму с черным илистым дном. На дальнем конце моста, тянущегося от крепости, не покладая рук, трудились четыре солдата — они выгружали с телеги трупы и сбрасывали их вниз. Изрезанные, обожженные, окровавленные тела последних защитников Дунбрека с глухим стуком падали в грязную жижу. За три месяца осады бородатые, длинноволосые дикари, выходцы с восточных земель за рекой Кринной, изрядно ослабели и отощали; в них не осталось ничего человеческого — так, жалкое подобие. Победа над столь несчастными созданиями особой радости Весту не принесла.
— Досадно… — пробормотал Челенгорм. — Они так храбро дрались… И такой печальный конец.
Вест смотрел, как очередной истерзанный труп соскользнул с края рва и шлепнулся в груду страшных тел и торчащих конечностей.
— Так большинство осад и заканчиваются. Особенно для храбрецов. Их похоронят в грязи, ров снова наполнят водой, и над ними заплещутся безмолвные воды Белой… Храбрецы они или нет, будет уже неважно.
Офицеры зашагали через мост. Стены и башни высящейся впереди крепости Дунбрек напоминали огромные черные прорехи в полотнище сумрачного белесого неба. В вышине кружили встрепанные птицы; еще парочка, хрипло каркая, сидела на разбитом парапете.
Тот же путь через мост занял у солдат генерала Кроя целый месяц; раз за разом они получали жестокий отпор, прежде чем под плотным градом стрел, камней и потоками кипящей воды все-таки разбили тяжелые крепостные ворота. Через неделю ожесточенных боев в тесноте подземного туннеля они преодолели очередные двенадцать шагов, затем огнем и мечом отвоевали вторые ворота и захватили внешние стены. Все преимущества были на стороне защитников — о том позаботились при возведении крепости.
Однако настоящие трудности начались после того, как союзники прорвались через ворота. Внутренняя стена оказалась в два раза выше и толще внешней, поэтому враг видел их как на ладони, и они не могли укрыться от стрел и копий, сыпавшихся им на головы с шести исполинских башен.
Для захвата второй стены люди Кроя перепробовали все способы из руководства по ведению осад. Они пытались продолбить стену киркой и ломом, но ширина кладки у основания составляла не меньше пяти шагов. Они хотели сделать подкоп, но земля вокруг была слишком влажной, а сама крепость стояла на голой инглийской скале. Они обстреливали стены из катапульт, но не смогли причинить могучим бастионам особого вреда. Они подбирались к стене с штурмовыми лестницами, раз за разом, то целыми волнами атакующих, то мелкими отрядами; незаметно подкрадывались ночью и дерзко выходили днем. Однако и в темноте, и при солнечном свете, изрядно поредевшие, шеренги раненых союзников неизменно отступали ни с чем, торжественно утаскивая за собой убитых. Наконец они решили договориться с отчаянными защитниками крепости через переводчика-северянина, но беднягу забросали нечистотами.
В результате Союзу просто повезло. Изучив перемещения дозорных, один предприимчивый сержант решил попытать счастья при помощи веревки с железным крюком и под покровом ночи благополучно взобрался на стену. За ним последовала еще дюжина храбрецов. Их появление застало врага врасплох. После короткой стычки, убив несколько врагов, бесстрашный отряд захватил караульную. Вся операция заняла от силы десять минут и стоила Союзу жизни одного солдата. По мнению Веста, это была поразительная ирония… Сколько обходных путей они испробовали, сколько раз терпели поражение — и в конце концов вошли в крепость через широко распахнутые главные ворота.
У арочного прохода, согнувшись пополам, стоял солдат и шумно блевал на грязные плиты. В душе Веста шевельнулось дурное предчувствие. Гулко стуча подошвами сапог, он миновал длинный туннель и вышел в просторный двор, расположенный в центре крепости. Форма двора — правильный шестиугольник, — согласно замыслу создателей, в точности повторяла линии внешних и внутренних стен. Если бы архитекторы увидели состояние крепости после нашествия северян, то, наверное, прослезились бы.
С одной стороны двора тянулось нагромождение черных тлеющих балок — видимо, останки загоревшейся во время штурма деревянной конюшни. Ответственным за расчистку завалов пока хватало работы и за стенами крепости, поэтому внутреннюю территорию усеивали изувеченные трупы и брошенное оружие. Убитые солдаты-союзники ровными рядами лежали в углу под одеялами. Северяне валялись повсюду, в тех позах, в каких их настигла смерть: на спине, на животе, скрючившись, вытянувшись… Плитку под бездыханными телами испещряли глубокие выбоины, скорее напоминающие резьбу. Вряд ли за три месяца осады можно было случайно высечь в камнях огромный круг с замысловатым узором из маленьких кружков, странных меток и непонятных символов. Впрочем, Веста это не интересовало. Его нос наконец учуял омерзительную вонь, забивающую даже резкий запах горелого дерева.
— Что это? — пробормотал Челенгорм, зажимая рот ладонью.
Его услышал стоящий неподалеку сержант.
— Наши северные друзья решили немного украсить крепость. — Он указал рукой вверх.
Вест проследил взглядом за пальцем, облаченным в латную рукавицу… Он не сразу понял, что это человеческие останки — так сильно разложились тела. Распятые трупы были прибиты к внутренним стенам башен, высящихся кольцом над дворовыми пристройками. По гниющим внутренностям, свисающим из вспоротых крест-накрест животов, ползали мухи. Кровавый крест, как это называли северяне. Среди разложившейся плоти трепетали на ветру клочья одежды — смутно различимые цветные мундиры союзных войск.
Повесили тела, несомненно, давно. Возможно, еще до начала осады. Возможно, в те дни, когда Дунбрек захватили северяне. На протяжении долгих месяцев пробитые гвоздями трупы первых защитников крепости гнили в вышине на башнях. У троих недоставало голов. Наверное, именно их отправили лорд-маршалу Берру в дополнение к трем дарам в качестве знака. Вест поймал себя на мысли, что ему интересно, приколотили их еще живыми, или нет? Его рот наполнился слюной, жужжание мух вдруг стало тошнотворно громким…
Челенгорм побледнел, как привидение. Он не проронил ни слова. Да и что можно сказать?
— Что здесь произошло? — процедил сквозь стиснутые зубы Вест, обращаясь скорее к самому себе.
— Мы думаем, дикари надеялись на помощь, сэр, — ухмыльнулся сержант, явно обладающий крепким желудком. — От каких-то злобных божеств, как мы полагаем. Но, похоже, никто их не слушал, да?
Вест хмуро взглянул на высеченные узоры.
— Уберите это! Если понадобится, достаньте плиты и поставьте новые. — Его глаза рассеянно скользнули по разлагающимся трупам, желудок болезненно сжался. — И награда в десять марок для человека, у которого хватит мужества взобраться наверх и снять тела.
— Десять марок, сэр? А ну-ка, подтащите мне лестницу!
Задержав дыхание, Вест вышел из открытых ворот крепости Дунбрек и зашагал прочь. Только бы судьба не привела его вновь в эти стены! Впрочем, он знал, что еще сюда вернется. Хотя бы в ночных кошмарах.
Совещания с Поулдером и Кроем подкосили бы даже здорового человека, а лорд-маршал Берр крепостью здоровья не отличался. Главнокомандующий армией его величества выглядел не менее исхудавшим и жалким, чем защитники Дунбрека; его простой мундир болтался на нем, как на вешалке, из-под бледной кожи выпирали кости, руки тряслись, губы дрожали. За короткие двенадцать недель лорд-маршал постарел на добрых двенадцать лет. Он не мог долго стоять, а взобраться на лошадь вообще был не в состоянии. Порой он корчился и дергался, словно от неведомой адской боли. Вест диву давался, откуда у Берра силы заниматься армейскими делами. А занимался ими лорд-маршал по четырнадцать часов в день, по-прежнему безупречно выполняя свои обязанности. Только теперь казалось, что работа его сжирает.
Сложив руки на животе, Берр мрачно рассматривал огромную карту приграничного региона. Посередине голубой полоской вилась Белая река, у черного шестиугольника витиеватым почерком было подписано «Дунбрек». По левую сторону простирались земли Союза, по правую — северян.
— Итак, — хрипло начал лорд-маршал… и закашлялся. Прочистив горло, он продолжил: — Крепость снова в наших руках.
Генерал Крой холодно кивнул.
— Верно.
— Наконец-то, — пробормотал под нос генерал Поулдер.
Похоже, оба генерала относились к Бетоду и северянам как к досадной помехе, что отвлекает их от главного врага — друг друга.
Крой мгновенно ощетинился, а его штабные офицеры недовольно затрещали, будто стая потревоженных ворон.
— Дунбрек возводили лучшие военные архитекторы! И денег на строительство Союз не пожалел! Захватить крепость было не так-то просто!
— Разумеется, разумеется! — пророкотал Берр, пытаясь замять разгорающуюся ссору. — Чертовски трудное место, с наскока не возьмешь. Есть сведения о том, как удалось захватить Дунбрек северянам?
— Сэр, в живых никого не осталось, так что расспросить о том, при помощи каких хитростей им удалось проникнуть в крепость, было некого. Все до единого бились насмерть. Немногие уцелевшие забаррикадировались под конец в конюшне, подожгли ее и сгорели вместе с постройкой.
— Вот как понять такого врага? — Лорд-маршал взглянул на Веста и покачал головой. — В каком состоянии крепость?
— Ров осушен, караульная внешней стены частично разрушена. Значительно повреждены внутренние стены. Часть построек полностью разобрана: дерево защитники пустили на обогрев, камни использовали как снаряды. Оставшееся… — Крой пожевал губу, подбирая слова, — в плачевном состоянии. Ремонт займет несколько недель.
— Ага… — Берр со страдальческим видом потер желудок. — Закрытый совет требует, чтобы мы как можно скорее переправились через Белую и атаковали противника на Севере. Нужно успокоить взбудораженный народ хорошими новостями и все такое…
— Мы взяли Уфрис, один из лучших портов Севера, — самодовольно усмехаясь, встрял Поулдер. — Это значительно укрепило наши позиции. На захват города ушли считаные минуты. Учитывая, что войскам придется продвигаться в глубь вражеской территории, это самый удобный пункт для поставки провианта. Прежде все необходимое везли через Инглию на повозках — по ужасным дорогам, в паршивую погоду. А теперь можно переправлять запасы и подкрепление морем практически на передовую! Кстати, во время операции ни один человек не пострадал — ни раненых нет, ни убитых!
Вест не собирался позволять Поулдеру присвоить чужие лавры.
— Совершенно верно, — ровным голосом, монотонно пробубнил он. — Наши союзники-северяне в очередной раз оказали нам неоценимую помощь.
Комнату наполнило недовольное бурчание насупившихся «красных мундиров» из штаба Поулдера.
— Не спорю, они сыграли свою роль в этом деле, — неохотно признал Поулдер.
— Вождь северян, Ищейка, предложил нам интересный план. Он сам его разработал, сам со своими людьми выполнил и преподнес вам город на блюдечке: широко распахнутые ворота, покладистые жители — все в лучшем виде. Вот как было дело, если не ошибаюсь.
Поулдер, сведя брови, гневно уставился на Кроя, на губах которого играла едва заметная улыбка.
— Мои люди, между прочим, уже пополняют запасы продовольствия! Мы обошли противника с фланга и вынудили его отступить к Карлеону! Вот что главное, полковник Вест, а не уточнения, кто что сделал!
— И правда, — остановил спор лорд-маршал Берр, взмахнув большой рукой. — Вы оба отлично служите своей стране, однако теперь нужно позаботиться о новых победах. Генерал Крой, организуйте рабочие отряды для завершения ремонта в крепости Дунбрек и расставьте на позиции полк рекрутов. Только будьте добры, выделите им толкового, опытного командира. Было бы по меньшей мере позорно потерять крепость второй раз.
— Можете быть уверены, — отрезал Крой, глядя на Поулдера, — ошибки не будет!
— Оставшиеся войска пусть переправляются через Белую реку и строятся в боевом порядке на северном берегу. Как подготовитесь, начинайте теснить врага на север и восток, в сторону Карлеона. Необходимые запасы вам будут поставлять в гавань Уфриса. Мы выдавили противника за пределы Инглии, теперь нужно двигаться дальше… — Лорд-маршал для наглядности энергично ударил по ладони тяжелым кулаком. — Поставить Бетода на колени!
— К завтрашнему вечеру моя дивизия будет на другом берегу, — прошипел Поулдер, испепеляя взглядом Кроя, — в полной боевой готовности!
Берр поморщился.
— Что бы ни говорил закрытый совет, действовать нужно осторожно. В последний раз союзные войска переходили Белую во времена короля Казамира, когда он пытался покорить Север. И хочу вам напомнить, что он был вынужден отступить, практически бежать. Бетод не раз использовал наши промахи в свою пользу, а на своей территории он станет еще сильнее. Мы должны работать слаженно. Это, господа, не соревнование.
И Крой с Поулдером немедленно согласились со словами лорд-маршала, при этом каждый старался выразить свою поддержку энергичнее другого. Вест с глубоким вздохом потер переносицу.
— Вот мы и вернулись!
Байяз хмуро глядел на сияющий белый город, полумесяцем окаймлявший мерцающую бухту. Адуя медленно, но верно приближалась, распахивая навстречу Джезалю теплые объятья. Город постепенно обретал более четкие очертания. Глаз уже различал дома, зеленые сады, белые остроконечные шпили, вздымающиеся над плотно застроенными кварталами; сверкающие на солнце купола за огромными стенами Агрионта — и надо всем этим нависал исполинский дом Делателя. Однако даже зловещая громада как будто излучала гостеприимство и спокойствие.
Он дома, он выжил. Казалось, сто лет прошло с того дня, когда он, несчастный и одинокий, стоял на корме другого корабля, провожая печальным взором растворяющуюся вдали Адую. Вскоре сквозь плеск волн, хлопанье паруса и крики морских птиц послышался гул густонаселенного города. В жизни Джезаль не слышал ничего прекраснее! Закрыв глаза, он жадно втянул носом воздух. Даже противный резкий привкус морской соли на языке был для него сейчас слаще меда.
— Похоже, наше маленькое путешествие пришлось вам по душе, капитан? — иронично улыбаясь, проронил Байяз.
Джезаль только усмехнулся.
— Мне по душе, что оно наконец закончилось.
— Не унывайте, друзья! — воскликнул брат Длинноногий. — Иногда лишь спустя долгое время осознаешь, в чем заключалась польза тяжелого путешествия. Испытания быстротечны, а обретенная мудрость — навсегда.
— Ха! — Первый из магов презрительно скривился. — Мудрость в путешествиях обретает только мудрый, а невежда становится еще невежественнее. Мастер Девятипалый! Ты твердо решил вернуться на Север?
Логен на миг отвел хмурый взгляд от воды.
— У меня нет причин оставаться. — Он искоса посмотрел на Ферро.
Та сердито уставилась на него в ответ.
— Чего вытаращился?
Логен покачал головой:
— Кто? Я? Даже не собирался.
Если когда-то их и связывало подобие романтических отношений, к концу путешествия вся любовь окончательно и бесповоротно переросла в мрачную, едва скрываемую неприязнь.
— Что ж, — вскидывая брови, сказал Байяз, — раз ты так решил… — Они обменялись с северянином рукопожатием. — Пни там за меня Бетода как следует, когда он будет извиваться у тебя под сапогом.
— Непременно. Если только не выйдет наоборот.
— Это непросто, но тогда пни снизу вверх. Благодарю тебя за помощь и обходительность. Возможно, когда-нибудь ты вновь придешь в гости в мою библиотеку, и мы, любуясь озером, станем со смехом вспоминать наши приключения на западе мира.
— Надеюсь, все так и будет.
Однако, судя по выражению лица, ни смеха, ни надежд у Логена не осталось. Он выглядел как человек, у которого не осталось выбора.
Корабль тем временем причалил к пристани. Джезаль молча смотрел, как матросы бросают и закрепляют швартовы. С борта со скрипом сполз длинный трап и врезался в берег, скрежетнув по камням.
— Мастер Ки! — окликнул ученика Байяз. — Пора выгружаться!
Бледный юноша, не оборачиваясь, поспешил вслед за учителем на берег, за ними последовал брат Длинноногий.
— Что ж, удачи! — Джезаль подал Логену руку.
— И тебе.
Не обращая внимания на протянутую руку, северянин с усмешкой заключил Джезаля в крепкие, не слишком приятно пахнущие, объятия. Они немного постояли в обнимку — для обоих это была трогательная и неловкая сцена. Наконец Девятипалый хлопнул его по спине и отпустил.
— Возможно, мы еще увидимся на Севере… — Голос Джезаля, несмотря на все усилия, слегка дрогнул. — Если меня отправят…
— Возможно… Но я надеюсь, что не отправят. Как я уже говорил, на твоем месте я бы нашел хорошую женщину, а сражения оставил для менее чувствительных.
— Вроде тебя?
— Ага. Вроде меня. — Логен взглянул на Ферро. — Верно я говорю, а, Ферро?
— Хм-м… — Она пожала тощими плечами и начала спускаться по трапу.
Девятипалый посмотрел ей вслед, лицо его дернулось.
— Ну и ладно, — пробормотал он. — Рад был познакомиться. — Он помахал у Джезаля перед носом обрубком пальца. — Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что у него свой подход к женщинам.
— М-м-м…
— Ага.
— Ладно…
Как ни странно, Джезалю действительно было тяжело расставаться с Логеном — все-таки они провели бок о бок шесть месяцев подряд. В начале путешествия он смотрел на северянина сверху вниз, а теперь чувствовал себя так, будто разлучается со старшим братом, которого безмерно уважает, — и даже хуже, потому что о родных братьях Джезаль был крайне невысокого мнения. Он в нерешительности продолжал стоять на палубе. Логен усмехнулся, словно догадавшись о том, что творится у него в душе.
— Не переживай. Попытаюсь как-нибудь продержаться без тебя.
Джезаль криво улыбнулся:
— Если влипнешь в очередную драку, просто вспомни, что я тебе говорил.
— Почему же «если»? Наверняка влипну!
Джезалю ничего не оставалось, кроме как сойти на берег. Делая вид, что в глаз попала соринка, он с грохотом спустился по трапу на оживленную набережную и подошел к Байязу, Ки, Длинноногому и Ферро. Какими же долгими показались ему эти несколько десятков шагов!
— Поверьте, мастер Девятипалый сумеет о себе позаботиться, — сказал первый из магов.
— Воистину так! — рассмеялся навигатор. — Одному-то проще!
Когда они зашагали в город, Джезаль оглянулся через плечо. Логен отнял руку от поручня и еще раз махнул на прощание; в тот же миг корабль скрылся за углом пакгауза. Ферро, отстав от остальных, мрачно смотрела в сторону моря: кулаки сжаты, на виске пульсирует жилка. Заметив пристальный взгляд Джезаля, она вскинулась:
— Куда пялишься? — И поспешила за остальными в глубь оживленных улиц Адуи.
Город ничуть не изменился — и тем не менее казался другим. Как-то жалко лепились друг к другу съежившиеся здания; широкий Прямой проспект, главная артерия города, после бескрайних просторов Старой империи и захватывающих дух видов Аулкуса напоминал непроходимо узкий тротуарчик. Даже небо висело ниже, чем над великой равниной. Словом, все вокруг выглядело мелким. А еще тут ужасно пахло, чего Джезаль прежде не замечал. Сморщив нос, он неуклюже лавировал в потоке толкающихся прохожих.
Но больше всего Джезаля удивляли обитатели города. На протяжении долгого времени он не видел больше десяти человек за раз, а теперь вокруг роились тысячи людей, целеустремленно спешащих куда-то по делам. Гладкие, чистенькие, нарядные, в своих причудливых пестрых одеждах, они напоминали Джезалю цирковых клоунов. Пока он боролся за жизнь в пустошах на западе мира, мода значительно изменилась: шляпы носили под другим углом, рукава стали еще пышнее, воротнички уменьшились так, что в предыдущем сезоне их назвали бы «куцыми». Джезаль тихо фыркнул. Неужели его когда-то интересовала такая чепуха? И проводил презрительным взглядом шествующую мимо компанию разряженных надушенных денди.
По пути через город маленький отряд разделился. Первым попрощался брат Длинноногий: бурно, с долгим пожиманием рук, разговорами о великой чести, вечном уважении и обещанием новых встреч. Как подозревал — и надеялся — Джезаль, в словах этих не было ни капли искренности. Около большой рыночной площади Четырех углов их покинул неизменно угрюмый, молчаливый Ки — то ли по поручению Байяза, то ли по своим делам. Путешественников осталось трое: впереди шли Джезаль и первый из магов, а за ними, ссутулившись, плелась недовольная Ферро.
Откровенно говоря, Джезаль не возражал бы еще подсократить их компанию. Девятипалый, конечно, зарекомендовал себя верным, надежным товарищем, но остальных членов неблагополучной семейки видеть у себя в столовой за ужином он не хотел бы. Ферро была безнадежна. Джезаль давно не надеялся, что ее мрачная броня когда-нибудь треснет и обнажит скрытую внутри нежную душу. Зато она хотя бы предсказуема со своим отвратительным нравом. В отличие от Байяза. Вот кто повергал его в трепет: с одной стороны, этакий добродушный дедушка, а с другой… кто бы знал! Стоило старику открыть рот, как Джезаль непроизвольно вздрагивал — так и ждал, что произойдет что-то ужасное.
Впрочем, сейчас Байяз находился в прекрасном расположении духа и оживленно болтал:
— Ну, каковы ваши планы на ближайшее будущее, капитан Луфар, если не секрет?
— Думаю, меня отправят в Инглию сражаться с северянами.
— Вероятно. Хотя судьба иногда подкидывает такие сюрпризы…
Джезаль не обратил особого внимания на его слова.
— А что собираетесь делать вы? Вернетесь… — Он впервые понял, что не знает, откуда маг вообще появился.
— Пока нет. Задержусь в Адуе. Грядут великие перемены, мой мальчик. Великие! Возможно, я останусь посмотреть, чем все закончится.
— А ну проваливай, сука! — раздался громкий вопль с обочины дороги.
Над съежившейся от ужаса девушкой в нищенских лохмотьях нависли три стражника, один из которых угрожающе потрясал над ее головой дубинкой. Вокруг собралась угрюмая толпа, состоящая в основном из чернорабочих, почти столь же чумазых, как и девушка.
— Отстаньте от нее! — рявкнул кто-то из толпы.
Стражник, вскинув дубинку, с грозным видом сделал шаг к окружившим их людям. Его напарник тем временем схватил попрошайку за плечо и опрокинул ногой чашу для подаяний; монеты со звоном покатились в канаву.
— По-моему, это чересчур, — заметил Джезаль себе под нос.
— Что ж, — криво усмехнулся, отведя глаза, Байяз, — такое происходит сплошь и рядом. Разве вы никогда не видели, как гонят нищих?
Видел. Конечно, Джезаль видел. И довольно часто. Однако прежде ему и в голову не приходило негодовать из-за подобной сцены: нищим действительно не место на улицах под ногами респектабельных граждан. А сейчас ему почему-то стало не по себе. Несчастная девушка брыкалась и плакала, а стражник с явным удовольствием тащил ее по земле, хотя нужды в такой жестокости не было. Джезаля возмутил не столько процесс, сколько факт, что стражники совершают это у него на глазах, совершенно не заботясь о его чувствах. Он ощущал себя в некотором роде соучастником.
— Какой позор… — процедил он сквозь зубы.
Маг пожал плечами:
— Так почему вы не вмешаетесь, если вас это так волнует?
Вцепившись нищенке в грязные волосы, стражник с силой ударил ее дубинкой. Несчастная с визгом упала на землю, прикрывая голову руками. С перекошенным лицом Джезаль пробился через толпу и от души пнул стражника сапогом под зад, так что тот кувыркнулся в канаву. Его товарищ бросился к нежданному заступнику с дубинкой наперевес, но на полпути нерешительно замер — в руках Джезаля ярко блестели два начищенных клинка. Он и сам не помнил, когда успел вынуть их из ножен.
Зеваки, ахнув, подались назад. Джезаль немного растерялся: ему и в голову не приходило, что все зайдет так далеко. Черт бы побрал Байяза с его идиотскими советами! Теперь, хочешь не хочешь, нужно довести дело до конца.
Он принял самый бесстрашный и надменный вид.
— Еще шаг — и я выпотрошу тебя, как свинью, каковой ты и являешься! — Джезаль перевел взгляд с одного стражника на другого. — Ну, кто смелый? Кто желает испробовать на мне свои силы?
Он очень надеялся, что никто не желает, но беспокоиться было не о чем. Как он и ожидал, стражники спасовали и теперь трусливо топтались на безопасном от клинков расстоянии. Вот что значит решительный отпор!
— Никто не имеет права так вести себя со стражей, — возмутился один. — Мы тебя найдем, даже не сомневайся…
— А я прятаться не собираюсь. Меня зовут капитан Луфар из Собственных Королевских, а живу в Агрионте. Эту крепость трудно не заметить — вон она, возвышается над городом! — Он резко взмахнул длинной шпагой, указывая направление, отчего стражники испуганно попятились. — Я приму вас в любое удобное вам время, и тогда, будьте любезны, объясните моему командиру лорд-маршалу Варузу свое постыдное поведение по отношению к этой женщине, гражданке Союза, вся вина которой заключается лишь в том, что она бедна!
До чего напыщенная вышла речь. На последних словах Джезаль был готов провалиться сквозь землю со стыда. Бедняков он всегда презирал, и за последнее время его взгляды особенно не изменились, однако к середине своего выступления он так разгорячился, что ничего не оставалось, кроме как завершить его на помпезной ноте.
Однако на стражников это произвело неизгладимое впечатление. Все трое, ухмыляясь, отступили назад, причем с таким видом, как будто им удалось выполнить задуманное.
Толпа принялась бурно восторгаться Джезалем, чего он совсем не желал.
— Молодец, парень!
— Есть еще на свете храбрецы!
— Как он сказал, его зовут?
— Капитан Луфар! — неожиданно крикнул Байяз. Джезаль резко развернулся назад с наполовину вставленными в ножны шпагами. — Капитан Джезаль дан Луфар, победитель прошлогоднего турнира, только что вернулся из долгого опасного путешествия по западным землям! Луфар, вот как его зовут!
— Он сказал — Луфар?
— Тот самый, что выиграл турнир?
— Точно! Я сам видел, как он одержал верх над Горстом!
Люди во все глаза таращились на Джезаля, и на их лицах читалось уважение. Кто-то протянул руку, словно желая прикоснуться к краю его куртки; Джезаль отпрянул назад, едва не споткнувшись о девушку-нищенку, из-за которой и разгорелся сыр-бор.
— Благодарю вас, — залепетала она с жутким простонародным выговором, а из-за разбитого стражником рта произношение было особенно ужасным. — Ах, сэр, благодарю, благодарю…
— Пустяки.
Джезаль попытался отодвинуться от нее, чувствуя себя крайне неуютно: при ближайшем рассмотрении девушка оказалась не просто чумазой, а невообразимо грязной — того и гляди подцепишь какую-нибудь заразу. Впрочем, внимание восторженной публики ему скорее понравилось. Так он и продолжал пятиться под улыбки, взгляды и восхищенные перешептывания толпы.
По пути от Четырех углов Ферро время от времени хмуро на него посматривала.
— В чем дело? — резко спросил Джезаль.
Она пожала плечами.
— А ты уже не такой трус, как раньше.
— Благодарю за щедрый комплимент! — И он набросился на Байяза: — Что за цирк, черт возьми, был сейчас на площади?
— Ну-ну, мой мальчик, это не цирк — это вы совершили добрый поступок. Меня просто распирало от гордости! Похоже, мои уроки не прошли для вас даром.
— Я не о том! — прорычал Джезаль, убежденный, что из постоянных лекций Байяза вынес меньше, чем ничего. — Зачем вы объявили на весь свет мое имя и подробности моей жизни? О сегодняшнем происшествии станет болтать вся Адуя!
— Я рассуждал иначе. — Маг слабо улыбнулся. — Мне просто хотелось, чтобы люди знали, кто совершил этот благородный поступок. Ты помог тому, кому в жизни повезло меньше, чем остальным, ты помог несчастной даме в беде, защитил слабого… Это поистине достойно восхищения.
— Но… — пробормотал Джезаль, гадая, издевается над ним старик или говорит серьезно.
— Тут, мой юный друг, наши пути расходятся.
— Вот как! Неужели?
— И куда ты собираешься идти? — с подозрением спросила Байяза Ферро.
— У меня есть кое-какие дела, — ответил маг. — Ты, кстати, идешь со мной.
— С чего бы вдруг?
С той минуты, как они покинули пристань, ее настроение стало еще хуже обычного — насколько такое вообще возможно.
Байяз раздраженно возвел глаза к небу.
— Потому что ты не знаешь, как вести себя в местах вроде этого, и в одиночку дольше пяти минут не продержишься. Вот почему! А вы… — он обернулся к Джезалю, — вы, полагаю, намереваетесь вернуться в Агрионт?
— Да, разумеется.
— Понятно. Что ж, благодарю вас, капитан Луфар, — за ту роль, что вы сыграли в нашем маленьком приключении.
— Ах ты, магово отребье! Да как у тебя язык повернулся? Твоя безумная, бессмысленная авантюра, которую ты именуешь «маленьким приключением», отняла у меня уйму сил и времени! — Однако в действительности он сказал следующее: — Не за что. — И протянул старику руку, намереваясь пожать ее лишь слегка. — Это была честь для меня.
Пожатие Байяза оказалось неожиданно крепким.
— Рад это слышать. — Внезапно старик приблизил свое лицо почти вплотную к лицу Джезаля, и от пронзительного взгляда мерцающих зеленых глаз молодому человеку стало не по себе. — Возможно, нам предстоит вновь поработать вместе.
Джезаль опешил. «Поработать вместе» звучало ужасно.
— Ладно… тогда… э-э… когда-нибудь… увидимся, — промямлил он, мысленно надеясь, что этого не случится.
Маг, ухмыльнувшись, отпустил его дрожащие пальцы.
— Конечно, увидимся, я в этом уверен.
Сквозь ветви ароматного кедра ярко сияло солнце, и пронизанная лучами крона отбрасывала на землю знакомую ажурную тень. По узкому двору гулял ласковый ветерок, а на деревьях, как прежде, щебетали птицы. Вокруг высились старые казармы, опутанные шелестящими плетями плюща, — они ничуть не изменились. На этом картины из счастливого прошлого, что хранил в памяти Джезаль, заканчивались. По ножкам стульев расползлись бархатистые пятнышки мха, на поверхности стола засохла толстая корка птичьего помета, давно не стриженая трава шлепала Джезаля по икрам увядшими соцветиями.
Сами игроки давно здесь не появлялись. Задумчиво рассматривая скользящие по серым доскам тени, Джезаль будто наяву слышал смех друзей, ощущал во рту вкус табака и выпивки, а между пальцами — веер карт. Вот здесь обычно сидел Челенгорм, игрок вспыльчивый и безрассудный. Здесь хохотал над шуточками в свой адрес Каспа. Здесь, откинувшись на спинку, сидел Вест и с молчаливым неодобрением покачивал головой. Здесь нервно тасовал колоду Бринт в надежде на выигрыш, но удача ему так ни разу и не улыбнулась.
А здесь когда-то сидел сам Джезаль… Выдернув стул из цепких стеблей травы, он плюхнулся на сиденье, забросил одну ногу на стол и качнулся назад. Неужели когда-то с этого самого места он пристально наблюдал за друзьями, обдумывая разнообразные комбинации, чтобы их обыграть? Нет, больше он такими глупостями заниматься не будет! Если только пару партий…
Поначалу Джезаль надеялся, что как только приведет себя в порядок, то все возвратится на круги своя. Он хорошенько вымылся, тщательно побрился, привел в порядок волосы, но его ожидания не оправдались: даже после привычных процедур он чувствовал себя гостем в своих пыльных комнатах. Ни блеск начищенных сапог, ни сияние пуговиц, ни идеально нашитые золотые галуны его не радовали.
Когда он наконец подошел к любимому зеркалу, перед которым с удовольствием крутился часами в прежние беспечные дни, при виде своего отражения окончательно пал духом. Из виссеринского стекла на него смотрел худой, потрепанный путешественник с горящим взором; безобразный шрам на кривой челюсти рыжеватая бородка почти не прикрывала. Все старые мундиры оказались ужасно неудобными, накрахмаленная ткань царапала кожу, а воротничок просто душил. Он больше не чувствовал, что это его форма. Он больше не чувствовал себя солдатом.
Джезаль даже не знал, кому он должен подать рапорт о том, что вернулся: все более-менее знакомые офицеры отправились в Инглию. Конечно, при желании он мог отыскать лорд-маршала Варуза, но на самом деле он уже достаточно хорошо был знаком с опасностями, чтобы самому не спешить им навстречу. Нет, он не против выполнить свой долг, если ему прикажут. Только пусть ищут его сами.
Пока у Джезаля имелось другое, более важное дело, при одной мысли о котором его бросало в дрожь от страха и волнения. Он с силой оттянул пальцем сдавливающий горло воротничок. Не помогло. Все же, как любил повторять Логен, есть вещи, которые лучше сделать, чем жить в страхе перед ними. Сначала Джезаль взял парадную шпагу с нелепым латунным орнаментом на эфесе, но после минутного раздумья кинул ее на пол и зашвырнул носком сапога под кровать. Как советовал Логен, притворяйся дураком. Он вновь прицепил к поясу длинную, испытанную в путешествии шпагу и с глубоким вздохом направился к двери.
На улице ничего страшного или опасного Джезалю не встретилось. Это был спокойный район, расположенный вдалеке от шумных рынков и грохота производственных цехов. Где-то по соседству предлагал свои услуги хриплоголосый точильщик ножей; под карнизом одного из скромных домиков робко ворковал голубь; чуть в стороне, — судя по цокоту копыт и скрипу колес, — проехала повозка. В остальном здесь царила тишина.
Пройдясь два раза мимо дома Веста, Джезаль в нерешительности остановился. Пожалуй, хватит разгуливать под окнами: вдруг Арди увидит? Если она его узнает, то сильно удивится, какого черта он тут болтается. И Джезаль принялся наматывать круги подальше от заветной двери, размышляя, что бы такое сказать, когда Арди ему откроет.
«Я вернулся!»
Нет, слишком напыщенно.
«Здравствуй! Как поживаешь?»
Нет, слишком буднично.
«Это я, Луфар».
Нет, слишком сухо.
«Арди, я так по тебе скучал!»
Нет, слишком жалко.
В окне верхнего этажа близстоящего дома он вдруг заметил мужчину, который, нахмурив брови, буравил его недовольным взглядом. Джезаль закашлялся и поспешил прочь, приговаривая под нос:
— Лучше сделать, лучше сделать, лучше сделать…
Он громко постучал кулаком в деревянную дверь — и замер в ожидании. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Щелкнул засов. Губы Джезаля изогнулись в заискивающей улыбке. Дверь распахнулась, и на пороге появилась низенькая, щекастая, малопривлекательная девица. Какие бы перемены ни произошли за время его странствий, это явно была не Арди…
— Вы к кому?
— Э-э…
Служанка! Какой он дурак! Неужели Арди сама открывала бы дверь? Она, конечно, не аристократка, но и не нищенка. Джезаль откашлялся.
— Я вернулся… То есть я хочу сказать… Здесь живет Арди Вест?
— Здесь. — Девушка открыла дверь еще шире, и Джезаль вошел в сумрачную переднюю. — Как вас представить?
— Капитан Луфар.
Служанка резко повернула голову, словно Джезаль дернул ее за невидимую ниточку.
— Капитан… Джезаль дан Луфар?
— Да, — озадаченно пробормотал он.
Неужели Арди обсуждала его с прислугой?
— О-ой! — Глаза ее стали как плошки, словно в дом наведался сам гуркхульский император. — Если вы подождете… — Она указала на дверь, ведущую в соседнюю комнату, и поспешила в глубь коридора.
Джезаль вошел в гостиную. Комнату, похоже, обставлял человек с избытком денег и недостатком вкуса. Вдобавок ему чуть-чуть не хватило пространства для воплощения своего грандиозного замысла. Массивные кресла с пестрой обивкой, безразмерный, богато украшенный шкаф, огромная картина — будь она чуть больше, пришлось бы прорубать стену к соседям. В проемы между шторами струились две полоски света, озаряя кружащуюся пыль и играя бликами на полированной поверхности шаткого антикварного столика. По отдельности эти предметы мебели были, вероятно, ничего, но их нагромождение буквально душило. Хмуро оглядев гостиную, Джезаль напомнил себе, что пришел сюда ради Арди, а не ради изысканного интерьера.
До чего нелепо. Колени дрожат, во рту пересохло, голова кружится — и с каждой секундой ему все хуже и хуже. Даже в Аулкусе, отбиваясь от своры визжащих шанка, он так не боялся. Нервно сжимая и разжимая кулаки, Джезаль обошел комнату по кругу. Приблизился к окну. Оглядел тихую улочку. В конце концов он оперся на кресло и, перегнувшись через спинку, принялся рассматривать висящую на стене картину. На полотне был изображен небрежно восседающий на троне король могучего телосложения; голову его венчала огромная корона, а у ног теснились кланяющиеся вельможи в отороченных мехом одеяниях. Джезаль сразу узнал Гарода Великого, но этот факт его не особенно обрадовал. Свершения этого человека были любимой и самой нудной из историй Байяза. Плевать он хотел на Гарода Великого. Пошел он…
— Так-так-так…
В дверном проеме, склонив голову набок, стояла Арди. Яркий свет, льющийся из коридора за спиной девушки, блестел в ее темных волосах и мягким мерцанием окутывал белое платье; на затененном лице угадывалось слабое подобие улыбки. Она, похоже, ничуть не изменилась. А ведь в жизни часто так случается: ждешь, ждешь чего-то — а в результате все оборачивается жестоким разочарованием. К счастью, этого нельзя было сказать о столь желанной встрече с Арди. Заготовленные фразы мгновенно вылетели у Джезаля из головы — он онемел точь-в-точь, как в день их знакомства.
— Значит, ты жив, — негромко проронила она.
— Да… э-э… вроде бы. — Он криво улыбнулся. — Ты думала, что я погиб?
— Скорее надеялась. — Улыбка сползла с его лица. — От тебя ведь не пришло ни строчки. Нет, на самом деле я думала, что ты просто обо мне забыл.
Джезаль помрачнел.
— Прости. Мне ужасно жаль. Я хотел написать. Правда…
С хмурым видом Арди захлопнула дверь и, сцепив руки за спиной, прислонилась к створке.
— Поверь, я каждый день об этом думал! Но меня так внезапно вызвали… — Он сокрушенно покачал головой. — Я не успел никому ничего сказать, даже семье. Я был… Я был очень далеко, на западе.
— Знаю. В городе только об этом и говорят. Слухи дошли даже до меня, а значит, о твоем путешествии известно всем и каждому.
— Так тебе известно?
Арди кивнула головой в сторону коридора.
— Мне рассказала служанка.
— Служанка?
Какого черта в Адуе хоть кому-то известно о его злоключениях? Тем более, служанке Арди Вест. В сознании всплыла ужасная картинка: толпа простонародья с насмешливым хихиканьем потешается над его рыданиями из-за изувеченного лица; все шушукаются о том, каким идиотом выглядел доблестный капитан Луфар, когда его кормил с ложечки безобразный дикарь-северянин. Джезаль почувствовал, что краснеет до корней волос.
— И что она рассказала?
— Можно подумать, ты не знаешь. — Арди с рассеянным видом прошла в глубь комнаты. — Что во время осады Дармиума ты вскарабкался на крепостную стену. Было такое? Что открыл ворота войскам императора…
— Что? — Джезаль растерялся еще больше. — Дармиум? То есть я имею в виду… кто ей сказал…
Арди подходила к нему все ближе и ближе; от нарастающего волнения он начал запинаться, а потом окончательно умолк. Девушка сделала еще шаг и, приоткрыв губы, посмотрела на него снизу вверх. До чего она близко! Как будто вот-вот бросится ему на шею и поцелует. Прикрыв глаза, Джезаль в предвкушении подался вперед, губы его задрожали… Однако Арди вдруг развернулась, едва не задев его лицо волосами, и направилась к шкафу. Ошеломленный Джезаль проводил ее взглядом.
Повисло дурацкое молчание. Девушка достала из шкафа графин, наполнила два бокала вином и протянула один Джезалю; на миг ее рука дрогнула, и темно-красная жидкость, плеснувшись, поползла липкой струйкой по стенке бокала.
— Ты изменился.
Замечание его смутило, и он непроизвольно прикрыл рукой шрам на нижней челюсти.
— О, я не об этом! То есть не только об этом, а в целом. Ты какой-то другой.
— Я…
Вид Арди сводил его с ума, она казалась ему еще пленительнее, чем прежде, — ведь прежде на него не давил груз долгой разлуки: он не мечтал о ней дни напролет посреди диких пустошей, не томился месяцами в ожидании встречи.
— Я так скучал по тебе! — Слова вырвались сами собой. Почувствовав, что снова краснеет, Джезаль поспешил сменить тему беседы. — Есть вести от брата?
— Коллем пишет каждую неделю. — Резко запрокинув голову, Арди осушила бокал и вновь наполнила его вином. — С тех пор, как выяснилось, что он жив.
— Что?!
— Почти месяц от него не было ни слуху ни духу. Я думала, он погиб в сражении. К счастью, ему удалось спастись.
— А что, было сражение?! — едва не сорвавшись на визг, воскликнул Джезаль.
Спустя миг до него дошло: на Севере война! Разумеется, все это время там шли бои. Наконец ему удалось овладеть голосом.
— Что за битва?
— Та, где погиб принц Ладислав.
— Ладислав мертв?! — снова тоненько, почти по-женски, вскричал Джезаль.
Кронпринца он видел несколько раз, и тот был настолько поглощен собой, что казался неуязвимым для внешнего воздействия. Неужели такой человек может умереть как обычный смертный, от простого удара шпагой или стрелы? Тем не менее факт оставался фактом.
— А чуть позже убили его брата.
— Рейнольт? Убит?
— Да, во дворце, в собственной постели. Когда король умрет, нового монарха выберет голосованием открытый совет.
— Голосованием? — Его голос взмыл до сопрано — даже в горле запершило.
— За убийство принца казнили эмиссара Уфмана, хотя он скорее всего невиновен, — продолжала рассказывать Арди, в очередной раз наполняя бокал. — В результате война с гурками так и тянется…
— Мы еще и с гурками воюем?
— Дагоска пала в начале года.
— Дагоска… пала?
Джезаль одним долгим глотком осушил бокал и, уставившись на ковер, попытался переварить неожиданные новости. Разумеется, во время его отсутствия жизнь шла своим чередом, ничего удивительного. Но кто бы мог подумать, что мир столь резко перевернется с ног на голову? Война с гурками, битвы на Севере, выборы нового короля…
— Еще бокал? — спросила Арди, покачивая в руке графин.
— Не откажусь.
Поистине великие перемены, правду сказал Байяз. Сосредоточенно, почти сердито хмурясь, Арди смотрела, как в бокал с бульканьем льется вино, а Джезаль смотрел на нее. На верхней губе девушки он заметил маленький шрам. Как же он раньше его не видел? Джезалю страшно захотелось к нему прикоснуться, зарыться пальцами в темные волосы, прижать к себе гибкий стан… Все великие перемены меркли рядом с тем, что происходило здесь, в скромной гостиной. Кто знает — вдруг его жизнь тоже вот-вот коренным образом изменится? Только бы подобрать правильные слова и набраться смелости их произнести.
— Я безумно по тебе скучал, — отважно начал Джезаль.
Однако Арди, раздраженно фыркнув, прервала его жалкие излияния.
— Не глупи.
Он поймал ее руку и посмотрел в глаза.
— Да, прежде я был глупцом. Но теперь все иначе. Много раз по пути через равнину меня удерживала на плаву одна-единственная мысль… что я снова буду с тобой. Каждый день я мечтал о встрече…
Признания Джезаля девушку не тронули; сдвинув брови, она молча глядела ему в лицо. Его охватила досада: он столько перенес, а Арди не желает сделать и шага навстречу!
— Прошу тебя, пожалуйста, я пришел не для того, чтобы ссориться.
Осушив очередной бокал, она мрачно уставилась в пол.
— Я не понимаю, зачем ты вообще пришел.
— Потому что я тебя люблю и не хочу с тобой расставаться! Пожалуйста, пообещай, что выйдешь за меня замуж! — едва не выпалил Джезаль, но в последний момент заметил на губах Арди презрительную усмешку, и слова застряли у него в горле. Он и забыл, как с ней порой тяжело! — Я пришел, чтобы извиниться. Знаю, я тебя разочаровал. Я пришел сразу, как только смог, но ты, вижу, не в настроении. Что ж, зайду позже.
Резко повернувшись, он направился к двери, но Арди его опередила и быстро защелкнула замок на ключ.
— Ты бросил меня, не соизволив написать ни строчки, а теперь снова хочешь бросить, даже не поцеловав?
Нетвердой походкой она двинулась к Джезалю, он попятился.
— Арди, ты пьяна.
Девушка раздраженно вскинула голову.
— Я всегда пьяна. Ты, кажется, говорил, что сильно по мне соскучился?
— Но… я думал… — испуганно пробормотал он.
— Думал! В том-то твоя проблема! По этой части ты не слишком силен.
Арди продолжала его теснить, а он продолжал отступать, пока, споткнувшись о шпагу, не уперся в край стола.
— Разве я не ждала тебя? — прошептала она, и лицо Джезаля обдало жаркое, кисло-сладкое от вина, дыхание. — Как ты просил…
Губы девушки коснулись его губ, кончик языка нежно очертил контур рта. С тихим урчанием она прижалась к его груди, а мягкая ладонь, скользнув вниз, начала через брюки поглаживать пах. Чудесное ощущение! Джезаль мгновенно возбудился. Однако несмотря на разливающееся по телу блаженство, его не оставляла тревога. Он нервно взглянул в сторону двери и хрипло спросил:
— А слуги?
— Если им что-то не нравится, пусть катятся к черту и ищут другую работу. Нанимала их не я.
— А кто… Ах!
Запустив пальцы ему в волосы, она рывком развернула к себе его лицо и воскликнула:
— Да забудь о них! Ты ведь пришел ради меня?
— Да… да, конечно!
— Так скажи это! — Ее ладонь крепко, почти до боли, сдавила ему член.
— Ах… Я пришел ради тебя.
— Ну? Вот она я. — Немного поколдовав над пряжкой, Арди расстегнула Джезалю ремень. — Не надо стесняться.
Он попытался перехватить ее запястье.
— Арди, подожди…
Но она вдруг залепила ему свободной рукой пощечину, так что голова у него мотнулась вбок, а в ушах зазвенело.
— Я уже полгода изнываю от безделья, — едва разборчиво зашипела Арди. — Чуть с тоски не умерла! Понимаешь? А ты говоришь — подожди! Да пошел ты!..
Вцепившись одной рукой ему в лицо, другой она бесцеремонно вытащила из штанов член и принялась его ласкать. Джезаль стоял с закрытыми глазами, прерывисто дыша, — весь мир, кроме ее нежных пальцев, для него исчез.
Арди укусила его за губу, сначала слегка, потом сильнее.
— М-м-м… — застонал Джезаль. — М-м-м…
И она продолжила его кусать — страстно, настойчиво, безостановочно, как будто хотела съесть. Он попытался вывернуться, но путь к отступлению сзади перекрывал стол, а впереди — Арди. Джезаль ошалел от боли и изумления, и чем сильнее становилась боль, тем меньше оставалось изумления.
— А-а-а!
Он перехватил запястье, выкрутил его и швырнул Арди на стол. Она тихо охнула, стукнувшись лицом о полированное дерево.
Джезаль растерянно замер над распластанной девушкой. Во рту у него стоял соленый привкус крови. Блестящий темный глаз Арди, прикрытый завесой спутанных волос, холодно и равнодушно смотрел на него поверх вывернутого плеча. Упавшие на губы пряди трепетали от тяжелого прерывистого дыхания. Джезаль отпустил запястье. На белой коже розовели яркие отпечатки его пальцев. Арди медленно опустила освобожденную руку, взялась за подол платья и задрала юбку вверх. Затем вторую. И так до тех пор, пока все юбки не собрались комом на талии. Взору Джезаля предстал голый бледный зад.
Что ж, может, он теперь и другой человек, но по-прежнему мужчина…
При каждом толчке голова Арди стукалась о штукатуреную стену, а его бедра звонко шлепали о ее ягодицы; брюки вместе со шпагой постепенно соскользнули по ногам в ворс кантийского ковра. При каждом толчке стол громко негодующе скрипел, словно они трахались на спине недовольного старика. При каждом толчке Арди издавала хриплый стон, а Джезаль вздыхал — но не от боли или удовольствия, а потому что запыхался, совершая столь энергичные движения. К счастью, закончилось это быстро.
В жизни часто так случается: ждешь, ждешь чего-то — а в результате все оборачивается жестоким разочарованием. Именно это сейчас и произошло. Не о яростном совокуплении на столе в безвкусной гостиной мечтал он долгими часами, когда, изможденный и замерзший, ехал через кишащую опасностями равнину, согревая себя мыслями об Арди. С виноватым видом Джезаль торопливо спрятал поникший член в штаны. До чего же стыдно, до чего тошно! От клацанья пряжки на ремне ему захотелось стукнуться лбом об стену.
Арди поднялась и, уставившись в пол, расправила юбки. Джезаль тронул ее за плечо.
— Арди…
Сердито стряхнув его руку, она двинулась в глубь комнаты и что-то бросила за спину. Небольшой предмет с металлическим звяканьем упал на ковер. Ключ.
— Можешь идти.
— Что?
— Уходи! Ты ведь получил, что хотел?
Не веря своим ушам, он облизал окровавленную губу.
— По-твоему, я хотел это? — Она молчала. — Я люблю тебя!
Арди глухо кашлянула, словно ее вот-вот стошнит, и медленно покачала головой.
— Почему?
Джезаль растерялся. Он уже сам запутался в своих словах и чувствах. Наверное, стоит объясниться заново, но с чего начать? Все это походило на ночной кошмар, и оставалось лишь уповать на скорое пробуждение.
— В каком смысле — почему?
Со сжатыми кулаками она подалась вперед и, брызгая слюной, пронзительно крикнула:
— Я ведь презренное ничтожество! Все, кто меня знает, меня ненавидят! Меня ненавидел отец! Меня ненавидел брат! — Ее голос сорвался, лицо исказила гневная, страдальческая гримаса. — Я порчу все, к чему прикасаюсь! Я — дерьмо! Почему ты этого не видишь?
Арди закрыла лицо руками и, задрожав, повернулась к нему спиной.
Потрясенный Джезаль молча смотрел на содрогающуюся от безмолвных рыданий фигурку, и у него самого затряслись губы. Старый Джезаль дан Луфар быстро схватил бы ключ, вылетел стрелой на улицу и впредь на пушечный выстрел не приблизился бы к дому Вестов, тихо радуясь, что так легко отделался. Новый Джезаль об этом только подумал. Крепко подумал. Но теперь он был сильнее, чем прежде. По крайней мере, так он мысленно себя уверял.
— Я люблю тебя. — Слова, слетевшие с окровавленных губ, отдавали ложью, но отступать было поздно. — Люблю по-прежнему. — Джезаль пересек комнату и, несмотря на сопротивление, заключил Арди в объятья. — Ничего не изменилось.
Он запустил пальцы в темные длинные волосы и прижал ее голову к груди. Она тихо плакала, уткнувшись в нарядный мундир, размазывая слезы и сопли.
— Ничего не изменилось, — вновь прошептал Джезаль.
И это было неправдой.
Они сидели на некотором расстоянии друг от друга, так что со стороны никто бы и не догадался, что у них встреча.
«Просто два человека в перерыв между делами случайно примостили свои задницы на одну скамейку».
Стояло раннее утро. В росистой траве, шелестящих кронах деревьев и ручьях парка золотистыми бликами мерцало солнце, яркие лучи слепили Глокте глаза, и, тем не менее, в воздухе ощущалась коварная свежесть. Лорд Веттерлант, очевидно, вставал рано.
«Впрочем, я тоже „жаворонок“. Ничто так не способствует раннему подъему, как бессонная ночь, проведенная в корчах и судорогах».
Его светлость достал из бумажного пакета щепотку хлебных крошек и бросил их под ноги. Важные утки, толпящиеся неподалеку, только того и ждали — весь выводок принялся яростно наскакивать друг на друга, борясь за заветный корм. Старый аристократ равнодушно наблюдал за птицами, на морщинистом лице не отразилось и тени эмоций — оно напоминало маску.
— Наставник, я не питаю иллюзий, — не глядя на Глокту, едва шевеля губами, монотонно произнес он. — Я довольно мелкая фигура, чтобы участвовать в гонке, даже если бы и хотел. Но достаточно крупная, чтобы получить с нее дивиденды, — и намерен получить все, что можно.
«В кои-то веки сразу к делу, без светских бесед о погоде, детях-внуках или сравнительных достоинствах разноцветных уток».
— Ничего постыдного в этом нет.
— Я считаю иначе. Но у меня многочисленная семья, и с каждым годом она растет. Мой вам добрый совет — не заводите много детей. — «Ха! Эта беда мне точно не грозит». — Еще я держу собак, которых тоже нужно кормить, а аппетит у них зверский. — Веттерлант издал долгий хриплый вздох и бросил птицам еще одну щепотку крошек. — Чем выше, наставник, поднимаешься, тем больше людей от тебя зависят, тем больше их крутится у твоего стола, жалобно выпрашивая подачки. Печально, но факт.
— На вас лежит большая ответственность, милорд. — Ногу Глокты свело судорогой, и он осторожно вытянул ее вперед, пока в колене не раздался щелчок. — Но, позвольте узнать, насколько она велика?
— Разумеется, мой голос. И три кресла в открытом совете. Все они подчиняются мне. С моей семьей их связывают соседство, дружба, узы брака и давние традиции.
«Как хрупки могут оказаться эти связи в нынешние времена».
— Вы уверены в тех троих?
Веттерлант холодно взглянул Глокте в лицо.
— Наставник, я не настолько глуп. Мои псы на надежной цепи. Я в них уверен. Насколько можно быть уверенным в наши ненадежные времена.
Он бросил на траву еще горсть крошек, и утки с кряканьем начали друг друга клевать и бить крыльями.
— Всего получается четыре голоса. — «Недурной кусок пирога».
— Всего четыре голоса.
Глокта, откашлявшись, быстро огляделся по сторонам: нет ли поблизости лишних ушей? В конце дорожки какая-то печальная девушка равнодушно созерцала искрящуюся на солнце воду. По другую сторону, примерно на том же расстоянии, сидели два растрепанных офицера Собственных Королевских и громко обсуждали ночной кутеж, споря, кто больше выпил.
«Может быть, печальная девица шпионит для лорда Брока? Может быть, офицеры — люди верховного судьи Маровии? Всюду мне мерещатся шпионы… И это правильно. Шпионы действительно повсюду».
Глокта понизил голос до шепота.
— Его преосвященство предлагает пятнадцать тысяч марок за каждый голос.
— Понятно. — Полуопущенные веки Веттерланта даже не дрогнули. — Столь скромного кусочка мяса едва хватит на моих псов. А для моего стола вообще ничего не останется. Должен сказать вам, лорд Барезин довольно прозрачно намекнул, что готов заплатить по восемнадцать тысяч за голос, а сверху добавить превосходный участок земли, примыкающий к моему поместью. Лес, где можно охотиться на оленей. Вы охотитесь, наставник?
— Охотился. — Глокта слегка похлопал себя по больной ноге. — Но в последнее время мне это не под силу.
— Ах да! Искренне сочувствую. Я всегда любил спорт. Впрочем, следом мне нанес визит лорд Брок. — «Как мило! Какая радость для вас обоих!» — Он любезно предложил мне двадцать тысяч, а также руку своей младшей дочери для моего старшего сына. Очень выгодная партия.
— И вы согласились?
— Я сказал ему, что принимать окончательное решение пока рано.
— Я уверен, его преосвященство мог бы увеличить сумму до двадцати одной тысячи, однако придется…
— Человек от верховного судьи Маровии предложил мне двадцать пять.
— Харлен Морроу? — процедил Глокта сквозь оставшиеся зубы.
Лорд Веттерлант удивленно приподнял брови.
— Если не ошибаюсь, его звали именно так.
— К сожалению, в данный момент я могу предложить только уже названную сумму. Но я сообщу его преосвященству о вашей позиции. — «И его радости, уверен, не будет предела».
— С нетерпением буду ждать вестей, наставник.
Веттерлант бросил новую порцию крошек уткам и с рассеянной улыбкой принялся наблюдать, как они дерутся.
Хромая и кривясь от боли, Глокта приблизился к зауряднейшему дому на непримечательнейшей улице, на его губах играло подобие улыбки.
«Вот он, миг свободы от удушающего общества сильных мира сего! Наконец-то не нужно лгать, хитрить и озираться по сторонам в ожидании удара кинжалом в спину. Вероятно, я даже найду местечко, не оскверненное зловонием Харлена Морроу. Живительный глоток свежего…»
Едва он собрался постучать, дверь резко распахнулась. На пороге стоял улыбающийся мужчина в мундире Собственных Королевских. Встреча была настолько неожиданной, что Глокта сперва не узнал офицера, но потом, когда до сознания дошло, кто это, его захлестнула волна беспокойства.
— О! Капитан Луфар! Какой сюрприз. — «И весьма неприятный».
Луфар сильно изменился. Его лицо, прежде мальчишески мягкое, заострилось, посуровело, загрубело. Если раньше он ходил с гордо вздернутым подбородком, то теперь подбородок был опущен, что придавало Луфару смущенный вид. Еще он отрастил бородку — видимо, пытался замаскировать страшный шрам, пересекающий губу и челюсть, но это не помогло.
«Правда, шрам не слишком его обезобразил. А жаль».
— Инквизитор Глокта… э-э…
— Наставник.
— Неужели? — Луфар удивленно прищурился. — Что ж… в таком случае… — Он снова заулыбался и, к крайнему изумлению Глокты, вдруг дружески пожал его руку. — Мои поздравления! Рад бы поболтать, да служба зовет. Видите ли, меня давно не было в городе. Уезжал на Север и все такое…
— Разумеется.
Глокта мрачно смотрел вслед беспечно шагающему по улице Луфару. Тот лишь раз, перед тем как свернуть за угол, украдкой оглянулся через плечо.
«Остался один вопрос: зачем он сюда приходил? — Глокта, прихрамывая, вошел в открытую дверь и беззвучно закрыл ее за собой. — Хотя чего тут гадать? Молодой мужчина покидает ранним утром дом молодой женщины. Чтобы раскрыть эту тайну, инквизиция его величества не нужна. Разве сам я когда-то не выскальзывал на рассвете из чужих дверей? И при том притворялся, будто хочу уйти незамеченным, хотя втайне рассчитывал на обратное. — Он проковылял в гостиную. — Или все это было с кем-то другим?»
Арди Вест стояла к нему спиной. Глокта услышал журчание вина, льющегося в бокал.
— Ты что-то забыл? — спросила она нежным игривым голосом.
«Нечасто женщины разговаривают со мной таким тоном. Обычно в их интонациях сквозят ужас и отвращение с легкой примесью жалости».
Арди со стуком поставила бутылку обратно в шкаф.
— Или, хорошенько поразмыслив, понял, что не доживешь до вечера, если еще разок…
Она медленно обернулась к дверям — и кривоватая улыбка мгновенно исчезла с ее лица.
Глокта хмыкнул.
— Ничего страшного. Мой вид всех ужасает. Даже меня, когда я утром подхожу к зеркалу. — «Если мне вообще удается удержаться на ногах перед этой чертовой штукой».
— Нет-нет, внешность тут ни при чем. Просто вы так неожиданно заглянули в гости…
— Да уж, нынешнее утро полно сюрпризов. Ни за что не догадаетесь, с кем я столкнулся у вас в передней.
Арди на миг замерла, а затем, вызывающе вскинув голову, с причмокиванием отхлебнула вино.
— Так намекните.
— Разумеется. — Со страдальческой гримасой Глокта медленно опустился в кресло и вытянул перед собой больную ногу. — В передней я столкнулся с офицером Собственных Королевских — многообещающим юношей с блестящими перспективами. — «Хотя мы надеемся на обратное».
Арди пристально взглянула на него поверх бокала.
— В Собственных Королевских столько офицеров, что я не отличу одного от другого.
— Правда? Этот офицер выиграл прошлогодний турнир.
— Я даже не помню, кто вышел в финал. Там ведь из года в год одно и то же.
— Вы правы. Турнир уже не тот, что в мое время — с каждым разом все скучнее и скучнее. Но этого юношу вы должны помнить. За те месяцы, что мы с ним не виделись, кто-то рассек ему лицо. И довольно сильно. — «Хотя и вполовину не так сильно, как хотелось бы».
— Вы сердитесь на меня, — сказала она, однако в ее голосе не было и тени огорчения или тревоги.
— Скорее разочарован. А чего вы ожидали? Я думал, вы умнее.
— Благоразумное поведение от ума не зависит. Так всегда говорил отец. — Привычно запрокинув голову, Арди допила последний глоток вина. — Не волнуйтесь, я в состоянии о себе позаботиться.
— Не в состоянии. И только что это наглядно доказали. Вы понимаете, что произойдет, если о ваших шалостях узнают окружающие? От вас будут шарахаться, как от прокаженной.
— Думаете, что-то изменится? — Она презрительно усмехнулась. — Вы, наверное, удивитесь, но у меня и сейчас не густо с приглашениями во дворец. Едва ли это случайное недоразумение. Со мной никто не общается! — «Кроме меня, конечно, но молодые девушки мечтают не о такой компании». — Всем плевать, что я делаю! Если правда выйдет наружу, никто не хлопнется в обморок. Чего еще ожидать от дряни вроде меня? Мерзкие простолюдины ведь как животные, в руках себя держать не умеют, разве вы не знаете? Впрочем, вы сами говорили, что я могу трахаться с кем угодно.
— Да. И чем меньше это делать, тем лучше. Помните?
— И, я полагаю, вы это же говорили всем женщинам, которых добивались?
Глокта поморщился.
«Не совсем. Я льстил, умолял, грозил, запугивал… Я поражен вашей красотой в самое сердце! Я несчастен! Я без вас умру! Почему вы так жестоки? Вы меня не любите?.. Какие приемы я только не использовал… Разве что орудиями для пыток не потрясал. А когда получал желаемое, то отбрасывал жертву, как наскучившую игрушку, и весело, не оглядываясь, устремлялся к следующей…»
— Ха! — фыркнула Арди, словно угадав его мысли. — Занд дан Глокта читает лекции о преимуществах целомудрия! Я вас умоляю! Скольким женщинам вы сломали жизнь, прежде чем гурки сломали вашу? Все знают, какая о вас гуляла слава!
У Глокты задрожала на шее мышца, и ему пришлось подвигать плечом, пока она не расслабилась.
«Что ж, она попала в точку. Пожалуй, теплая беседа с кавалером приведет к нужному результату. Теплая беседа, или бурная ночь с практиком Инеем».
— Ваша постель — ваше дело, как говорят в Стирии. Но как же доблестный капитан Луфар оказался среди гражданских? Разве он не должен беспощадно крушить северян? Кто же спасет Инглию, если он здесь?
— Он не был в Инглии.
— Не был? — «Так-так… Неужели заботливый родитель пристроил его на тепленькое местечко?»
— Он был в Старой империи. Пересек море и отправился на запад, дальше и дальше.
Арди тяжело вздохнула, словно Луфар успел до смерти утомить ее разговорами на эту тему.
— По Старой империи? Какого черта его занесло в такую даль?
— Спросите сами. Какое-то путешествие. Он много говорил о северянине. Девятипалый, или что-то вроде того.
Глокта резко вскинул голову.
— Девятипалый?
— М-м-м… Кажется. Еще с ним был какой-то лысый старик.
От волнения у Глокты задергалось лицо.
— Байяз.
Арди пожала плечами и отпила большой глоток вина; в ее движениях появилась легкая пьяная неуклюжесть.
«Байяз. Только старого лгуна нам не хватало. Грядут выборы, а он явно начнет всюду совать свою досужую лысую башку».
— Он тоже сейчас в городе?
— Откуда же я знаю? — глухо буркнула Арди. — Мне никто ничего не говорит.
Ферро расхаживала по просторной нарядной комнате, бросая по сторонам мрачные взгляды. Свежий, ароматный воздух, шелестящие шторы на огромных окнах, балкон — все удостоилось порции ее презрения, не говоря уже о сверкающей мебели и потемневших портретах жирных королей. Она ненавидела мягкие городские постели и бесхребетных городских жителей. Пыль и безводье Бесплодных земель Канты были ей куда больше по вкусу. Жизнь там трудна, опасна и коротка.
Зато все без обмана.
Этот Союз, и в частности этот город, Адую, и особенно крепость Агрионт, просто распирало от лжи. Она чувствовала, как ложь впитывается в кожу, точно несмываемое, неотскребаемое масло. И в самой середине всего этого плавал Байяз. Он хитростью заманил ее в бессмысленное путешествие через весь мир. Они искали древнее оружие, способное сокрушить гурков, но не нашли ничего. Теперь же маг расточал улыбки, хохотал и секретничал с какими-то стариками. Гости заходили в дом с жаркой улицы, обливаясь потом, а выходили еще более взмыленными.
Вдобавок — этого признания у нее не вырвали бы и под пытками — Ферро поняла, что скучает по Девятипалому, и глубоко себя презирала за подобную слабость. Она никогда не показывала своих чувств, но присутствие человека, которому хоть наполовину можно доверять, придавало ей уверенности и сил.
Теперь не расслабишься.
Компанию ей составлял ученик, однако его все равно что не было. Сидя над закрытым учебником, он молча следил глазами за мечущейся Ферро. Его губы кривились в безрадостной улыбке, будто он знал что-то важное. Будто считал ее дурой, за то, что она об этом важном не догадывается. Загадочная усмешка ученика еще сильнее выводила ее из себя — потому-то она и кружила по комнате с мрачным видом, сжав кулаки и стиснув зубы.
— Ферро, тебе лучше вернуться на Юг.
Ферро остановилась и смерила Ки хмурым взглядом. Разумеется, он прав. С какой радостью она покинула бы розовых безбожников и сражалась с гурками привычным, понятным оружием. В крайнем случае рвала бы их зубами. Да, он прав. Но это ничего не меняет. И чужие советы ей не нужны.
— Тощий глупый розовый, да что ты можешь знать о том, что мне стоит сделать?
— Больше, чем ты думаешь, — не сводя с нее ленивого взгляда, проронил он. — У нас с тобой много общего. Возможно, ты этого не замечаешь, но мы очень похожи.
Ферро нахмурилась. Она не поняла, о чем лопочет этот хилый кретин, но его слова ей не понравились.
— Байяз не даст тебе того, что ты хочешь. Доверять ему нельзя. Я слишком поздно это понял. Но у тебя еще есть время. Найди себе другого наставника.
— У меня нет наставников! — отрезала она. — Я свободна!
Ученик вздернул вверх уголок рта.
— Никто из нас никогда не будет свободен. Уходи. Тут тебя ничего не ждет.
— А ты почему остаешься?
— Чтобы отомстить.
Ферро нахмурилась еще сильнее.
— Отомстить за что?
Взглянув ей в лицо блестящими глазами, Малахус Ки подался вперед, но объяснить ничего не успел — скрипнула дверь. Ученик молниеносно откинулся на спинку стула и уставился в окно с таким видом, будто за день ни разу рта не раскрывал.
Чертов ученик с его проклятыми загадками! Ферро мрачно уставилась на дверь.
В комнату вплыл Байяз с чашкой чая в руке. Чашку он держал бережно, стараясь не расплескать содержимое. Не удостоив Ферро взглядом, он неторопливо прошествовал через открытую дверь на балкон. Чертов маг! Щурясь от яркого дневного света, Ферро последовала за стариком. Они стояли над городом. Внизу расстилался Агрионт — точь-в-точь как в тот давний день, когда они с Девятипалым бегали по крышам перед отъездом в Старую империю. И даже бездельники розовые точно так же, как в тот давний день, нежились на свежей зеленой травке. Однако в этот раз Ферро чувствовала: что-то не так.
Город опутывала паутина липкого страха. Ферро видела его на вялых бледных лицах, в словах, в жестах. Все, затаив дыхание, чего-то ждали. Настоящее затишье перед бурей. Поле сухой травы, готовое заполыхать от малейшей искры. Она понятия не имела, чего они ждут, — впрочем, ее это и не интересовало.
Правда, разговоров о голосах она наслушалась вдоволь.
Первый из магов пристально смотрел на Ферро, его лысина ярко сияла в солнечном свете.
— Чашечку чаю, Ферро?
Байяз прекрасно знал, что чай она ненавидит. Чай пили гурки, когда замышляли какую-нибудь подлость. Чай пили солдаты, пока она боролась в пыли. Чай пили работорговцы, когда обсуждали цены на товар. Чай пил Уфман — пил, посмеиваясь над ее яростью и беспомощностью. Теперь, изящно держа чашку между двумя толстыми пальцами, с улыбкой пил чай Байяз.
Ферро скрипнула зубами.
— Розовый, с меня довольно. Ты обещал мне месть, но обманул. Я возвращаюсь на Юг.
— Серьезно? Что ж, нам будет тебя не хватать. Правда, кораблей в Канту нет и в ближайшее время не предвидится, так как между Союзом и Гуркхулом идет война.
— И как мне туда добраться?
— Ты прямым текстом дала понять, что в моей опеке не нуждаешься. Я предоставил тебе кров, но ты, похоже, не особенно благодарна за мою любезность. Хочешь на Юг — занимайся отъездом сама. Скоро нас навестит мой брат Юлвей. Возможно, он не откажется взять тебя под крыло.
— Так не пойдет.
Маг метнул на нее грозный взгляд. Брата Длинноногого, Луфара или Ки он, несомненно, напугал бы, но Ферро была слеплена из другого теста. У нее нет наставника-опекуна и не будет никогда.
— Я сказала, так не пойдет!
— Почему ты вечно испытываешь мое терпение? Тебе ведь известно, что оно небезгранично.
— Мое — тоже.
Байяз усмехнулся:
— У тебя, Ферро, терпения вообще нет. И мастер Девятипалый со мной охотно согласился бы. Скажу прямо: обаяния у тебя не больше, чем у бодливой, упрямой козы.
Он аккуратно коснулся края чашки вытянутыми губами и отпил глоток горячего чая. Ферро еле сдержалась, чтобы не выбить чашку из рук и врезать в лицо лысому ублюдку.
— Но если ты по-прежнему мечтаешь сразиться с гурками…
— Всегда.
— Тогда я найду применение твоим незаурядным талантам. В той области, где не нужно чувство юмора. Мои планы в отношении гурков ничуть не изменились. Мы продолжим борьбу, пусть и с иным оружием.
Его взгляд скользнул в сторону огромной, возвышающейся над крепостью башни.
В красоте Ферро ничего не понимала и вообще не интересовалась прекрасным, однако эта постройка приводила ее в восхищение. В простой каменной громаде не было ни мягкости, ни снисходительности. Строгие линии олицетворяли грубую прямоту, а острые черные углы — безжалостную определенность. Непонятно почему, но башня казалась ей великолепной.
— Что это за здание?
Байяз, прищурившись, взглянул на Ферро.
— Дом Делателя.
— А что внутри?
— Не твоего ума дело.
— Ты жил там. — Ферро почти брызгала слюной от раздражения. — Ты прислуживал Канедиасу. Ты помогал Делателю в работе. Я помню твои рассказы на равнинах. Так скажи, что находится внутри?
— У тебя прекрасная память, Ферро, но ты забыла главное — мы не нашли Семени. Поэтому ты мне не нужна. И отвечать на твои бесконечные вопросы мне тоже больше не нужно. Представь себе, как я расстроен этим.
Он выразительно поднял брови и принялся чинно потягивать чай, рассматривая гуляющих по парку розовых.
Ферро через силу изобразила улыбку. По крайней мере, то, что могло считаться улыбкой. Словом, оскалила зубы. Она хорошо помнила слова злой, язвительной старухи Конейл. Как же бесился тогда Байяз! Значит, нужно сказать то же самое.
— Делатель. Ты пытался украсть его секреты. Ты пытался украсть его дочь. Толомею. Отец сбросил ее с крыши — за предательство, за то, что она открыла тебе ворота. Разве не так?
Маг сердито выплеснул за балконные перила последние капли чая, и они, сверкнув в лучах солнца, полетели к зеленеющей далеко внизу траве.
— Так, Ферро, так. Делатель сбросил дочь с крыши. Похоже, в любви нас с тобой преследуют неудачи. Не повезло! Но еще меньше повезло нашим возлюбленным. Кто бы мог подумать, что у нас так много общего?
Швырнуть бы розового ублюдка вслед за чаем с балкона! К сожалению, за ним числился должок, который Ферро еще не получила, поэтому она смерила Байяза хмурым взглядом и скользнула обратно в комнату.
А там уже расположился новый гость — кудрявый улыбающийся мужчина с длинным посохом и потертой кожаной сумкой через плечо. Один глаз у него был светлый, другой, как ни странно, темный. От пристального взгляда незнакомца тревога и подозрительность Ферро возросли еще сильнее, чем обычно.
— А-а, знаменитая Ферро Малджин! Прости мое откровенное любопытство — не каждый день встречаешь человека с такой… примечательной родословной.
Откуда он знает ее имя, происхождение? Откуда он вообще о ней знает? Его осведомленность ей не понравилась.
— А ты сам-то кто?
— Вот я невежа! Меня зовут Йору Сульфур из ордена магов. — Гость протянул руку, но Ферро на приветствие не ответила. Он лишь улыбнулся. — Разумеется, не из числа первых двенадцати. Я из опоздавших. Хвост, так сказать. Когда-то я был учеником Великого Байяза.
Ферро хмыкнула. После подобных признаний доверия он точно не заслуживал.
— И что же случилось?
— Я завершил курс обучения.
Байяз с грохотом поставил чашку на столик у окна.
— Йору! — воскликнул он, и тот почтительно склонил голову. — Благодарю тебя за проделанную работу! Все точно и безупречно — как всегда.
Улыбка Сульфура стала еще шире.
— Я лишь крохотный винтик в огромном механизме, мастер Байяз, но свою работу стараюсь выполнять хорошо.
— Пока ты меня ни разу не подводил. Я об этом помню. Что там с нашим дельцем?
— Начнем, как только прикажете.
— Так начинай. Тянуть нет смысла.
— Хорошо, я все подготовлю. Кстати, я принес то, что вы просили.
Он снял сумку с плеча, а затем осторожно извлек из ее недр большую черную книгу. Толстую обложку испещряли царапины, порезы и выжженные пламенем пятна.
— Книга Гластрода, — едва слышно прошептал Йору Сульфур, словно боялся своих слов.
Маг нахмурился:
— Пусть она пока останется у тебя. Возникло… неожиданное затруднение.
— Затруднение? — Сульфур с видимым облегчением спрятал книгу в сумку.
— То, что мы искали… — медленно проговорил Байяз, — его там не оказалось.
— Значит…
— Но план по-прежнему в силе.
— Разумеется. — Он снова почтительно склонил голову. — Скоро к вам придет лорд Ишер.
— Прекрасно! — Маг метнул взгляд на Ферро, как будто только что вспомнил о ее существовании. — Будь так любезна, освободи комнату. Я жду важного посетителя.
Ферро обрадовалась — не очень-то ей хотелось здесь оставаться, — но к дверям спешить не стала. Раз Байязу не терпится от нее избавиться… Она раскинула руки, всласть потянулась, а затем, противно шаркая ногами, под скрип половиц кружным путем побрела к выходу. Между делом постояла перед картиной. Пнула кресло. Щелкнула пальцем по сверкающему на солнце горшку. Вещи ее, конечно, не интересовали — все это она делала назло магу. Малахус Ки не сводил с нее глаз. Байяз хмурился. Йору Сульфур понимающе усмехался. На пороге Ферро оглянулась.
— Что, уходить?
— Уходи! — резко бросил первый из магов.
Еще раз окинув всех взглядом, она буркнула:
— Гребаные маги… — И выскользнула за дверь.
В соседней комнате она едва не врезалась в высокого розового старика. Несмотря на жару, он был облачен в плотную, тяжелую мантию, а на плечах у него сверкала массивная золотая цепь. За его спиной маячил угрюмый, настороженный здоровяк-охранник. Старый розовый, вздернув подбородок, смерил Ферро презрительным взглядом. Словно собаку. Словно рабыню.
Ей это не понравилось.
— С-с-с… — прошипела она старику в лицо, проскакивая мимо.
Он возмущенно фыркнул, а охранник сурово посмотрел на нее сверху вниз. На Ферро это не произвело никакого впечатления. Что толку с суровых взглядов. Если напрашиваешься на удар коленом в физиономию, то хотя бы замахнись. Однако оба розовых просто вошли в комнату к Байязу.
— О, лорд Ишер! — воскликнул маг, когда гости переступили порог. — Я так рад, что вы сумели выкроить время и прийти немедленно…
— Я поспешил к вам, как только получил приглашение. Мой дед всегда говорил, что…
— Ваш дед был мудрейшим человеком! И верным другом. Я хотел бы обсудить с вами ситуацию в открытом совете. Не хотите ли чашечку чаю?..
Джезаль лежал на спине, подложив руки под голову; его бедра прикрывала смятая простыня. У окна, опершись локтями на подоконник и опустив подбородок на сцепленные пальцы, стояла Арди. Джезаль смотрел на нее, словно зачарованный, и мысленно возносил хвалу неведомому создателю военной формы, который облачил офицеров Собственных Королевских в короткие до пояса куртки. Он благодарил его от всего сердца, потому что эту куртку на голое тело набросила Арди.
Поразительно, как изменились их отношения после той странной, неприятной встречи. Вот уже целую неделю они проводили вместе каждую ночь, и целую неделю с его лица не сходила блаженная улыбка. Правда, иногда ужасное воспоминание о том, как Арди кусала его, била и плакала, непрошенно всплывало в памяти, точно жуткий раздувшийся труп, что внезапно выныривает посреди пруда на всеобщее обозрение в разгар веселого пикника на берегу. В этот миг он старался улыбнуться, Арди улыбалась ему в ответ, и неприятные мысли вновь уползали в темные закоулки разума — по крайней мере на время. И тогда его переполняла гордость за свое великодушие, за то, что он сумел взять над сомнениями верх.
— Арди, — ласково окликнул ее Джезаль.
— М-м-м?..
— Возвращайся в постель.
— Зачем?
— Потому что я тебя люблю.
Удивительно — чем чаще он повторял эти слова, тем становилось легче.
Она утомленно вздохнула.
— Это ты так только говоришь.
— Правда!
Арди повернулась к нему, опершись ладонями на подоконник. На фоне залитого солнечным сиянием окна ее тело выглядело темным силуэтом.
— И что по сути это означает? Что тебе за неделю не надоело со мной трахаться?
— Мне никогда не надоест.
— Ладно… — Она оттолкнулась от подоконника и, бесшумно ступая босыми ногами, двинулась к кровати. — Проверим-ка… почему бы и нет? Терять ведь уже нечего. — В шаге от кровати Арди остановилась. — Только пообещай мне кое-что.
Джезаль нервно сглотнул слюну: что же она попросит? И какой дать ответ?
— Все, что угодно, — принужденно улыбнувшись, пробормотал он.
— Не разочаруй меня.
Его улыбка стала веселее: уж это пообещать несложно. В конце концов, он теперь другой человек.
— Обещаю!
— Хорошо.
Не сводя глаз с его лица, она медленно, на четвереньках, взобралась на кровать. Джезаль нетерпеливо шевелил под простыней пальцами ног. По-прежнему стоя на коленях, Арди расставила ноги по обе стороны от его тела, и резким движением пригладила куртку на груди.
— Ну что, капитан, можно мне в строй?
— Я бы сказал… — он притянул ее к себе и просунул руки под куртку, — в моей роте… — его ладонь обхватила грудь, большой палец начал тереть сосок, — ты самый красивый солдат.
Она опустилась на прикрытый простыней член и задвигала взад-вперед бедрами.
— О-о, капитан уже стоит по стойке смирно…
— Еще бы! Как всегда, при виде тебя…
Арди прильнула к его губам и начала их облизывать, размазывая по лицу слюну. Джезаль просунул руку ей между ног, и она принялась тереться о ладонь; его липкие пальцы то входили с хлюпаньем внутрь, то выскальзывали наружу. Оба они хрипло вздыхали и стонали. Наконец Арди стянула простыню в сторону, Джезаль поднял член. Покачав бедрами, чтобы отыскать нужную точку, она медленно на него опустилась. Ее длинные темные волосы щекотали Джезалю лицо, сиплое жаркое дыхание обжигало ухо.
И тут раздался громкий стук в дверь. Раз, другой. Любовники замерли. Еще два удара. Арди подняла голову, отбросив пряди с раскрасневшегося лица, и низким хриплым голосом проронила:
— В чем дело?
— Тут спрашивают капитана. — Служанка. — Он… Он еще здесь?
Арди опустила глаза на Джезаля.
— Объясните, в чем дело! Я ему передам!
Прикусив губу, чтобы не расхохотаться во всю глотку, он ущипнул ее за сосок. Арди шлепнула его по руке.
— А кто спрашивает капитана?
— Рыцарь-герольд!
Улыбка Джезаля угасла. Эти ублюдки хороших вестей не приносят и вечно являются в самое неподходящее время.
— Лорд-маршал Варуз желает срочно поговорить с капитаном. Его разыскивают по всему городу.
Джезаль мысленно чертыхнулся. Похоже, в штабе наконец сообразили, что он вернулся.
— Скажите, что если я встречу капитана, то обязательно передам его просьбу! — крикнула Арди.
Из коридора донесся звук удаляющихся шагов.
— Твою мать! — прошипел Джезаль, дождавшись, когда служанка уйдет, хотя та, несомненно, знала, что творится в спальне на протяжении последней недели. — Придется идти.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас, будь они прокляты! Если я немедленно не явлюсь к маршалу Варузу, они продолжат меня разыскивать. Чем раньше я покончу с этим делом, тем раньше вернусь.
Она со вздохом перевернулась на спину, а Джезаль скатился с кровати и принялся собирать разбросанную одежду. На рубашке, прямо на груди, темнело вишневое пятно от вина, брюки перемялись, но пришлось надевать что есть, — впрочем, безупречный внешний вид больше не составлял смысл его жизни. Когда Джезаль сел на кровать, чтобы натянуть сапоги, Арди подползла к нему сзади и, обняв, нежно погладила по груди.
— Значит, снова меня покидаешь? — зашептала она, слегка касаясь губами уха. — Поедешь в Инглию к моему братцу резать северян?
Джезаль кое-как наклонился за сапогом.
— Может, да. А может, нет.
Мысль о радостях солдатской жизни его уже не воодушевляла. В странствиях он видел достаточно жестокости, насилия и смерти и знал, как все это страшно и чертовски опасно. Слава, почести, награды его теперь не прельщали — уж слишком скромна плата за риск.
— Я всерьез подумываю об отставке.
— Вот как? И чем займешься?
— Пока не знаю. — Он обернулся к Арди и приподнял бровь. — Возможно, найду хорошую женщину, обзаведусь семьей, остепенюсь…
— Хорошую женщину? Есть кто на примете?
— Я надеялся, ты мне поможешь.
Она сосредоточенно сжала губы.
— Дай-ка подумать… Тебе нужна красивая?
— Нет-нет! Красивые женщины невыносимо капризны и требовательны. Мне, пожалуйста, самую обычную.
— Умная?
Джезаль фыркнул.
— Ни в коем случае! Я ведь сам… пустоголовый, как известно. А рядом с умной женщиной буду выглядеть полным тупицей. — Он надел второй сапог, расцепил руки Арди и встал. — В идеале мне подошла бы милая наивная простушка без единой мысли в голове, которая соглашалась бы с каждым моим словом.
— О да! — Арди захлопала в ладоши. — Так и вижу, как она висит у тебя на руке, точно платье на вешалке, и писклявым голоском, эхом, все за тобой повторяет. Я надеюсь, она благородного происхождения?
— Самого лучшего! Тут не может быть компромиссов. И белокурая. Люблю светлые волосы.
— Поддерживаю. Темные волосы — фи! Уныло! Это цвет грязи. Мусора. Навоза. — Она изобразила дрожь отвращения. — Даже мысль о них пачкает.
— А главное, — продолжал Джезаль, цепляя на пояс шпагу, — у нее должен быть тихий, спокойный нрав. Хватит с меня сюрпризов и неожиданностей.
— Разумеется. В жизни полно тягот, а если еще и женщина добавляет хлопот… Это просто недостойно. — Она приподняла брови. — Я переберу своих знакомых.
— Прекрасно! Куртка на тебе смотрится, конечно, намного лучше, чем на мне, но придется все-таки ее отдать.
— Да, сэр!
Арди сдернула куртку с плеч, швырнула ее Джезалю, а затем, полностью обнаженная, раскинулась на постели. Забросив руки за голову, она изогнула спину и принялась медленно, взад-вперед, покачивать бедрами; одна ее нога была согнута в колене, а пальцы второй, выпрямленной, тянулись к Джезалю.
— Ты ведь не позволишь мне тосковать в одиночестве слишком долго?
Окинув ее жадным взглядом, он хрипло сказал:
— Перестань! Не смей надо мной издеваться!
Джезаль надел куртку и, согнувшись, с зажатым между бедер членом, проковылял к двери. Он надеялся, что эрекция успеет спасть до встречи с лорд-маршалом Варузом, но особой уверенности в этом не испытывал.
И вновь Джезаль стоял посреди пустынного, похожего на пещеру, кабинета верховного судьи Маровии, и вновь из-за огромного полированного стола на него мрачно взирали три старика.
За спиной с гулким стуком захлопнулись высокие массивные створки двери. У Джезаля неприятно засосало под ложечкой. Однажды он уже это проходил — в тот далекий день, когда его, оторвав от друзей и разбив честолюбивые юношеские мечты, сняли с корабля на Инглию и отправили в безумное, обреченное на неудачу путешествие по глухим пустошам. Путешествие, где он приобрел шрамы и едва не потерял жизнь. Словом, повторное посещение кабинета верховного судьи удовольствия ему не доставило, однако Джезаль горячо надеялся, что на сей раз дело закончится не так плохо.
Первого из магов, например, сегодня не было, и это радовало, несмотря на то, что угрюмые стариковские лица лорд-маршала Варуза, верховного судьи Маровии и лорд-камергера Хоффа выглядели не слишком ободряюще.
Варуз на все лады восхищался грандиозными подвигами Джезаля в Старой империи. И они не имели ничего общего с событиями, которые помнил Джезаль.
— …Поистине великие деяния в западных землях, которые прославили Союз на чужих полях сражений. Особенно меня впечатлила история о том, как вы предприняли стремительную атаку через мост в Дармиуме. Неужели все было так, как мне рассказывали?
— Через мост, сэр… ну, честно говоря… э-э…
Конечно, следовало спросить старого осла, о чем он, черт возьми, толкует, но перед мысленным взором Джезаля все еще витал образ обнаженной Арди, раскинувшейся на простынях. К черту Союз! К черту долг и обязательства! Можно прямо сейчас подать прошение об отставке и в течение часа вернуться к Арди в постель.
— Дело в том, что… — начал Джезаль.
— Значит, вам больше всего понравилась история об атаке через мост? — проронил Хофф, опуская бокал. — А мне по душе рассказ о дочери императора. — И подмигнул Джезалю, будто речь шла о чем-то пикантном.
— Честно говоря, ваша милость, я не понимаю, кто рассказывает эти байки. Уверяю вас, ничего подобного со мной не приключалось. Похоже, все сильно раздули…
— Одна увлекательная байка стоит десяти скучных правдивых историй, согласитесь?
Джезаль удивленно моргнул.
— Э-э… я полагаю…
— Как бы то ни было, — встрял Варуз, — закрытый совет получил превосходные отчеты о вашем поведении в дальних странах.
— Неужели?
— Да. Множество самых разных. И все очень красочные.
Джезаль не смог сдержать усмешки. Интересно, кто их написал? Не Ферро же Малджин расточала горячие похвалы его непревзойденным боевым и человеческим качествам.
— Ваша светлость, вы очень добры, но я должен…
— А потому я рад объявить следующее: за преданность и отвагу, проявленную при исполнении столь трудного и ответственного задания, вы произведены в чин полковника. Приказ вступает в силу немедленно.
У Джезаля от изумления округлились глаза.
— Меня повысили?
— Повысили, мой мальчик, повысили! Вы заслужили это, как никто другой!
За полдня взлететь на два чина вверх было поистине редкостной честью. Особенно учитывая, что в сражениях он не участвовал, героических подвигов не совершал, жертв во благо родины не приносил. Если, конечно, не считать того, что он выскочил из постели сестры своего лучшего друга в разгар любовных игр. Это, несомненно, серьезная жертва, но король за такое обычно чинами не одаривает.
— Я… э-э… я…
Джезаль сиял от удовольствия. Новый мундир, больше галунов, а главное — больше подчиненных! Возможно, слава, почести и награды — скромная плата за риск, но опасности уже позади. Ему остается только сказать «да». В конце концов, разве он не страдал? Разве он не заслужил поощрения?
О чем он так долго раздумывает? О чем тут вообще раздумывать? Мечты об отставке и тихой семейной жизни растаяли в призрачной дали.
— Это очень почетно принимать такую… э-э… почетную награду.
— Значит, радость наша взаимна, — кисло проронил лорд-камергер. — Теперь к делу. Полковник Луфар, вам известно о волнениях среди крестьян?
Как ни странно, до спальни Арди новости не добирались.
— Я надеюсь, ничего серьезного, ваша милость?
— Зависит от того, как воспринимать открытый бунт…
— Бунт? — Джезаль сглотнул слюну.
— Этот человек, Дубильщик, — с ненавистью проговорил лорд-камергер, — месяцами разгуливал по деревням, сея семена зла. Разжигал в людях недовольство. Подстрекал к неповиновению. Подбивал восстать против хозяев, против своих лордов, против самого короля!
— Никому и в голову не приходило, что это выльется в открытый мятеж, — сердито произнес Варуз. — Но после демонстрации в Колоне группа крестьян, подстрекаемая Дубильщиком, вооружилась и наотрез отказывается сложить оружие. Они уже победили местного землевладельца, и это только начало. Волнения постепенно охватывают всю страну. По последним сообщениям, крестьяне вчера разбили многочисленное войско лорда Финстера, сожгли поместье и повесили трех сборщиков налогов. Сейчас они движутся в сторону Адуи, круша все, что попадается им на пути.
— Круша? — пробормотал Джезаль, бросая короткий взгляд на дверь.
Какое отвратительное слово!
— Да, дело весьма прискорбное, — сокрушенно вздохнул Маровия. — Ведь половина бунтовщиков — честные, преданные королю люди. Жадность землевладельцев их довела…
Варуз раздраженно хмыкнул.
— Измене нет и не может быть оправданий! Другая половина бунтовщиков — воры, мерзавцы и подстрекатели. По ним виселица плачет!
— Закрытый совет разработал план действий, — перебил его Хофф. — Дубильщик собирается передать список требований королю. Королю! Новые свободы, новые права, все люди равны и прочая опасная ересь. Когда горожане узнают о приближении этого сброда, в Адуе начнется хаос: выступления в поддержку крестьян, выступления против… Мы балансируем на острие ножа. Две войны, больной король, отсутствие наследника… — Он грохнул кулаком по столу, и Джезаль от неожиданности подпрыгнул. — Им нельзя позволить войти в город.
Маршал Варуз сцепил перед собой руки.
— Мы позаботимся о том, чтобы отразить угрозу. Навстречу бунтовщикам выйдут два полка Собственных Королевских, оставшиеся в Срединных землях. Мы подготовили список уступок. — На последнем слове он нахмурил брови. — Если крестьяне согласятся на переговоры и вернутся домой, их пощадят. Если Дубильщик не образумится, его так называемая армия должна быть уничтожена. Рассеяна. Разогнана.
— Перебита, — добавил Хофф, вытирая со стола пятно толстым пальцем. — А зачинщики переданы инквизиции его величества.
— Прискорбно… — непроизвольно вырвалось у Джезаля: его от одного названия учреждения бросило в холодный пот.
— Необходимо, — печально качая головой, сказал Маровия.
— Но сделать это будет непросто. — Варуз бросил на Джезаля хмурый взгляд. — В каждой деревне, каждом городке, на каждой ферме, расположенных на пути их следования, они набирают новых сторонников. Провинция кишит мятежниками. Конечно, они неорганизованны и плохо вооружены, но по последним оценкам их тысяч сорок.
— Сорок… тысяч? — Джезаль нервно переступил с ноги на ногу.
Он-то думал, там несколько сотен голодранцев! За крепкими стенами города и Агрионта жителям вряд ли грозит опасность, однако сорок тысяч разъяренных людей — это чертовски много, пусть они и крестьяне.
— Полки Собственных Королевских приведены в боевую готовность. Полк кавалерии и второй пехоты. Для проведения операции не хватает лишь командира.
— Хм… — промычал Джезаль.
Не позавидуешь тому бедняге, которому придется возглавить войско в пять раз меньшее, чем толпа буйствующей черни, окрыленной верой в праведность своего дела и мелкими победами, опьяненной ненавистью к дворянам и монархии, жаждущей крови и наживы…
И тут у него округлились глаза.
— Я?
— Вы.
— Не хочу показаться… — он мучительно подбирал слова, — неблагодарным… поймите меня правильно… Я имею в виду, есть люди, которые справятся с этим заданием намного лучше… Лорд-маршал, вы сами…
— Сейчас непростые времена. — Хофф сурово взглянул на Джезаля из-под кустистых бровей. — Весьма непростые. Нам нужен человек, который… не связан ни с одной из политических групп. Человек с чистым прошлым. Вы идеально подходите на эту роль.
— Но… ведь надо вести переговоры с крестьянами… Ваша милость, ваша светлость, лорд-маршал, я ничего в этом не понимаю! Я не знаю законов!
— Мы не слепцы и здраво оцениваем ваши способности, — сказал лорд-камергер. — Поэтому вас будет сопровождать член закрытого совета, который превосходно разбирается в подобных вопросах.
На плечо Джезалю легла тяжелая рука.
— Я ведь говорил, мой мальчик, что мы встретимся скорее рано, чем поздно!
Сердце ухнуло у него в желудок, колени задрожали. Джезаль медленно обернулся: перед ним, усмехаясь, стоял первый из магов. Значит, в дело замешан досужий лысый старик… Хотя чего тут странного? Зловещие события следуют за ним тенью, точно лающая свора дворняг за повозкой мясника.
— Лагерь крестьянского воинства, если можно его так назвать, разбит в четырех днях пути от города — при условии, что идти не спеша. Мятежники бродят по деревням в поисках пропитания.
Вытянув шею вперед, Варуз ткнул пальцем в блестящую поверхность стола.
— Полки выступают немедленно! Вы должны остановить бунтовщиков. Мы надеемся на вас, полковник Луфар. Приказ ясен?
— Да, сэр, — едва слышно произнес Джезаль, безуспешно пытаясь добавить в голос хоть немного энтузиазма.
— Мы снова вместе! — Байяз радостно засмеялся. — Им бы лучше убежать, пока не поздно, правда, мой мальчик?
— Правда, — с несчастным видом пробормотал он.
Ему представлялась прекрасная возможность избавиться от тягот военной службы и начать новую жизнь, а он упустил ее ради лишних звезд на мундире! Поздно осознал он свой ужасный промах. Маг еще крепче обхватил Джезаля за плечи и по-отечески притянул к себе, явно не собираясь его отпускать. Деваться было некуда.
Джезаль торопливо вышел из квартиры и, чертыхаясь, выволок за порог тяжелый сундук. Это было сущее наказание для него — самому нести свой багаж! Но время поджимало, а Союз ждал защитников от безумия собственного народа. В порыве мимолетной слабости Джезаль хотел мчаться со всех ног в порт и первым же кораблем уплыть в далекий Сулджук, но быстро отмел недостойную мысль. Он принял новое назначение в здравом уме и твердой памяти, так что следовало довести дело до конца — это лучше, чем жить в страхе перед ним, как говорил Логен. Джезаль запер дверь на ключ, развернулся к лестнице… и, по-девичьи ойкнув, испуганно отпрянул назад: в темном углу напротив его квартиры кто-то стоял. Когда глаза, привыкнув к сумраку, рассмотрели неожиданного гостя, ему стало еще страшнее.
— На пару слов, полковник Луфар, — с омерзительной беззубой ухмылкой, тяжело опираясь на трость, сказал Глокта.
— Вы по поводу крестьянского бунта? Мы уже этим занимаемся, все в порядке. — Джезалю не удалось полностью скрыть отвращение, которое его охватило при виде калеки. — Не беспокойтесь о…
— Я пришел по иному поводу.
— По какому же?
— Арди Вест.
Коридор неожиданно показался тихим и пустынным. Солдаты, офицеры, слуги — все уехали в Инглию. Во всей казарме, кроме них двоих, — ни души.
— Не понимаю, какое она имеет отношение к…
— Вы помните ее брата, нашего общего друга Коллема Веста? Такой хмурый, вечно озабоченный майор с залысинами надо лбом. На редкость вспыльчивый человек.
По лицу Джезаля разлился виноватый румянец. Веста он прекрасно помнил, равно как и его вспыльчивость.
— Незадолго до отъезда в Инглию Коллем попросил меня позаботиться о благополучии его сестры, пока он рискует жизнью на далеких окраинах родины. И я дал слово за ней присматривать. — Глокта сделал несколько шаркающих шагов навстречу Джезалю, и тот внутренне сжался. — Поверьте, к выполнению этого задания я отношусь не менее серьезно, чем к заданиям архилектора.
— Понимаю, — прохрипел он.
Это объясняло присутствие калеки в ее доме, что несколько смущало его прежде. Впрочем, от разгадки этой тайны ему лучше не стало. Даже, напротив, — хуже.
— Вряд ли Коллем Вест обрадуется, узнав о том, что происходит в его доме на протяжении последней недели. Как по-вашему?
Джезаль смущенно переступил с ноги на ногу.
— Не стану отрицать, я посещал Арди…
— Ваши посещения, — прошипел калека, — губительны для репутации девушки. У нас есть три варианта. Я лично предпочитаю первый: вы уходите и делаете вид, будто никогда не знали ее и никогда с ней больше не встречаетесь.
— Исключено! — воскликнул Джезаль, и в его голосе, как ни странно, прозвучали дерзкие нотки.
— Второй вариант. Вы женитесь на девушке, и мы обо всем забываем.
Он и сам размышлял о женитьбе на Арди. Но черта с два он свяжет себя брачными узами по указке калеки.
— А третий вариант? — осведомился Джезаль с должным, как ему казалось, оттенком презрения.
— Третий? — По изможденному лицу Глокты побежали отвратительные судороги. — Я бы посвятил вас в детали, но вряд ли вам понравится. Скажем так, вас ждет длинная, романтическая ночь у жаркого очага с набором острейших лезвий. А потом не менее долгое утро в обществе мешка и наковальни — и свидание с дном канала. Думаю, по здравому размышлению вы остановитесь на одном из первых двух предложений.
Неожиданно для себя Джезаль резко шагнул к Глокте, и тот, морщась от боли, отступил к стене.
— Я не намерен отчитываться перед вами за свое поведение! Это мое дело, кого мне посещать! Мое — и упомянутой дамы! Однако, к вашему сведению, я давно принял решение жениться на ней и просто жду подходящего момента!
Джезаль стоял в темноте, сам себе поражаясь: неужели он это сказал? Проклятый язык! Вечно от него неприятности!
Прищуренный левый глаз Глокты слегка дернулся.
— Ах, как ей повезло!
Снова неожиданно для себя Джезаль прижал калеку к стене, так что тот не мог пошевелиться.
— Совершенно верно! А потому засуньте угрозы себе в жопу!
Даже в таком беспомощном положении Глокта растерялся лишь на секунду, а затем его губы изогнулись в злобной беззубой ухмылке.
— Полковник Луфар! — Из-под дергающегося века скатилась слеза, оставив на впалой щеке длинную влажную дорожку. — Мне тяжело сосредоточиться на нашей беседе, когда вы стоите столь близко. — Он толкнул Джезаля в грудь. — Особенно учитывая ваш внезапный интерес к моему заду.
Джезаль отпрянул назад, кривясь от отвращения.
— Похоже, Байяз добился успеха там, где Варуз потерпел поражение. Наконец-то вы усвоили, где у вас хребет! Поздравляю со скорой свадьбой. И все-таки набор лезвий я буду держать под рукой — на случай, если ваши планы вдруг изменятся. Рад, что мы все выяснили в теплой дружеской беседе. — И Глокта под стук трости похромал к лестнице, с шуршанием подволакивая безжизненную левую ногу.
— Взаимно! — крикнул ему вслед Джезаль — что было крайне далеко от истины.
Уфрис сильно изменился. Впрочем, в последний раз Логен видел его много лет назад, в ночь, когда город пал после осады. Тогда по улицам, вопя и горланя песни, бродили пьяные карлы Бетода: искали, над кем бы надругаться и что бы поджечь. Сам Логен валялся в доме, скуля и хрипя от боли, после боя с Тридуба. За окнами мерцало зарево пожаров, отовсюду неслись крики, и ему страшно хотелось туда, к остальным, бесчинствовать и разбойничать. Он хмуро смотрел в окно и гадал, встанет ли когда-нибудь на ноги или нет.
При союзниках здесь все выглядело иначе, но порядку не прибавилось. Сумрачную серую гавань заполонили суда, однако для местных причалов они были слишком велики. По узким улочкам сновали бесчисленные солдаты, раскладывая где попало ящики с припасами; через толпу и штабеля коробок пытались пробиться обильно груженные телеги, мулы и лошади. Моросил дождь. В сторону пристани тянулась вереница раненых: одни ковыляли на костылях, других несли на носилках. Новоприбывшие молодые солдаты, направляющиеся от пристани в город, с ужасом таращились на окровавленные повязки. То тут, то там в дверях домов стояли северяне — в основном женщины, дети, старики — и растерянно наблюдали за странными людьми, наводнившими их город.
Логен быстро поднимался по наклонной улице, проталкиваясь сквозь толпу. Он надвинул капюшон на лицо, опустил голову и прижал кулаки к бокам, чтобы никто не заметил обрубка пальца. Меч, подарок Байяза, предусмотрительно завернутый в одеяло, висел за спиной под походным мешком — незачем напрасно тревожить окружающих. Тем не менее Логен постоянно ощущал холодок в затылке. Казалось, вот-вот кто-нибудь крикнет: «Это же Девять Смертей!» — и все начнут бегать, вопить и бросать в него мусор с перекошенными от ужаса лицами.
Ничего такого не происходило. Кому интересен очередной чужак? Возможно, его и узнали бы, если б специально высматривали в промокшей, снующей по грязи толпе, но кто бы это делал? Молва гласила, что Девять Смертей вернулся в грязь где-то в далеких краях — к радости северян. Впрочем, скрываться дольше не имело смысла. Взгляд Логена упал на одного офицера, — судя по виду, из числа командиров. Он подошел к нему и, изобразив улыбку, скинул капюшон.
Офицер смерил его в ответ презрительным взглядом.
— Если ищешь работу, то для таких, как ты, ее здесь нет.
— Да, у вас для меня работы нет. — И Логен достал письмо, которым его снабдил Байяз.
Офицер развернул бумагу, пробежал текст глазами. Нахмурился. Еще раз прочитал.
— Ладно… — Он с сомнением осмотрел Логена. — Посмотрим.
Офицер указал на группу новобранцев, растерянно переминающихся неподалеку. Явно нервничая, бедняги с несчастным видом жались друг к другу под усиливающимся дождем.
— Сегодня в обед на передовую отправляется подкрепление. Можешь ехать с нами.
— Отлично.
Перепуганные солдатики не очень тянули на «подкрепление», но Логену было все равно. Какая разница, с кем ехать? Главное, что по направлению к Бетоду.
Вдоль дороги громко шелестели деревья — черно-зеленые, сумрачные, густые. И в их тени, возможно, кто-то таился. Ехать было тяжело: руки устали держаться за поручни, от тряски и подпрыгиваний на жестком сиденье болела задница. Тем не менее, цель постепенно становилась ближе, что, по мнению Логена, искупало тяготы пути.
Позади тянулась вереница повозок, груженных людьми, одеждой, едой, оружием и прочими вещами, без которых на войне не обойтись, и над каждой висел фонарь. Ползущая по склонам долины гирлянда огоньков высвечивала в густой синеве сумерек путь обоза через чащу.
Логен, обернувшись, взглянул на девятерых молодых новобранцев, сбившихся под фонарем в передней части повозки, подальше от него, жуткого, безобразного северянина. На каждом ухабе их подбрасывало и мотало из стороны в сторону.
— Вы когда-нибудь видели столько шрамов? — свистящим шепотом спросил один из парней, не догадываясь, что Логен понимает язык Союза.
— А кто он вообще такой?
— Черт его знает. Вроде бы северянин.
— Болван, я и так вижу, что он северянин! Мне непонятно, почему он едет с нами.
— Может, разведчик?
— По-моему, слишком здоровый для разведчика.
Логен, тихо усмехаясь, смотрел на проплывающие мимо деревья. В лицо дул свежий ветер, ноздри щекотал запах тумана, земли и холодного сырого воздуха. Кто бы мог подумать, что он обрадуется возвращению на Север! А ведь так приятно после странствий по далеким землям вновь очутиться в местах, где все знакомо и привычно — люди, язык, традиции!
Ночевали все группами, по десять человек, на обочине лесной дороги, и каждая компания жалась к своей повозке. Девять ребят-союзников тесно сидели друг подле друга по одну сторону большого костра. Над огнем в котелке тушилось мясо, источая ароматный пар. Логен молча наблюдал за спутниками: они помешивали еду, вспоминали дом, обсуждали войну и гадали, как долго придется торчать на Севере.
Наконец один из парней начал раскладывать мясо по мискам. Раздав еду восьми товарищам, он взглянул на Логена, наполнил еще одну миску и осторожно, точно направляясь к клетке с волками, двинулся в обход костра.
— Э-э… — Он боязливо вытянул руку. — Еда! — Он указал свободной рукой на открытый рот.
— Спасибо, друг, — произнес Логен, забирая миску, — но я знаю, куда это положено класть.
Из-за костра на него уставились вытянутые от удивления лица, подсвеченные желтыми отблесками пламени. Взгляды новобранцев стали еще недоверчивее и подозрительнее.
— Ты говоришь на общем — и молчал?
— По-моему опыту, лучше казаться глупее и проще, чем ты есть.
— Может, тогда скажешь, как тебя зовут? — спросил парень, который раздавал еду.
Логен задумался: назвать настоящее имя или какое-нибудь заурядное, никому не известное? Хотя… от себя не убежишь — рано или поздно на пути встретится знакомый. Да и лгать он толком не умел.
— Меня называют Логеном Девятипалым.
Солдаты и бровью не повели — его имя ничего им не говорило. Да и где о нем могли слышать фермерские сынки из солнечного Союза, занесенные волей случая на Север? Они, похоже, и свои-то имена едва помнили.
— И с какой целью ты здесь? — спросил кто-то из-за костра.
— С той же, что и вы, — чтобы убивать. — В глазах новобранцев плеснулась тревога. — Не бойтесь, не вас. Есть у меня старые счеты. — Он кивнул на убегающую вдаль дорогу. — С Бетодом.
Парни переглянулись, один из них пожал плечами.
— Что ж, раз ты на нашей стороне… — Он поднялся и достал из походного мешка флягу. — Будешь?
— А то! — Он, усмехнувшись, протянул кружку. — От этого угощения я никогда не отказываюсь.
Логен одним глотком осушил содержимое и причмокнул губами, чувствуя, как по пищеводу разливается приятное тепло. Ему налили еще.
— Спасибо. Только много мне не наливайте.
— Почему? — спросил один из парней. — Ты нас тогда перебьешь?
— Перебью? Если вам очень повезет…
— А если не повезет?
Логен ухмыльнулся над краем кружки.
— Тогда я начну горланить песни.
Солдат улыбнулся, а его товарищ принялся хохотать — тут ему и вонзилась в бок просвистевшая между ветвей стрела. Он закашлялся, изо рта на рубашку брызнула кровь. Фляга упала на траву, и где-то в темноте забулькало вытекающее вино. Другому пареньку стрела проткнула бедро. Он ошалело смотрел на оперение, боясь пошевелиться.
— Откуда это…
И тут все закричали. Некоторые схватились за оружие, некоторые попадали в страхе на землю. Просвистела еще пара стрел; одна попала в костер, взметнув к небу сноп искр.
Логен отбросил миску, схватил меч и кинулся к деревьям. По пути он сбил с ног кого-то из парней, поскользнулся сам и, кое-как удержавшись в вертикальном положении, что есть мочи помчался в чащу леса, туда, откуда прилетела стрела. Варианта было два: атаковать стрелявших или уносить ноги. Он сделал выбор, не раздумывая. Неважно, какое решение ты принимаешь, главное — быстро определиться и ни на шаг не отступать от намеченного плана. В темноте мелькнула бледная рука лучника: тот тянулся за новой стрелой. Выхватив из потрепанных ножен меч Делателя, Логен с боевым кличем ринулся вперед.
Скорее всего лучник успел бы пустить очередную стрелу прежде, чем на него обрушился Логен, но это требовало немалой выдержки, а у него сдали нервы. Немногие могут сделать правильный выбор, когда на них с воплем несется смерть. Запоздало бросив лук, он побежал в глубину леса — и тут его ударил в спину меч. Лучник с воплем рухнул в кусты, в ужасе развернулся к Логену и неуклюже пополз между ветвей, судорожно нашаривая нож. Логен поднял меч и завершил начатое. Изо рта лучника брызнула кровь, тело дернулось, обмякло и затихло.
— Еще жив… — пробормотал Логен, присаживаясь на корточки, и напряженно всмотрелся в черноту.
Пожалуй, все-таки следовало уносить ноги, но сожалеть о сделанном выборе было поздно. Пожалуй, вообще следовало остаться в Адуе, но и об этом сожалеть было поздно.
— Чертов Север, — шепотом ругнулся он под нос.
Если он упустит этих ублюдков, они не дадут им покоя — всю дорогу будут нападать то на одну повозку, то на другую. С такими «друзьями» под боком глаз ночью не сомкнешь, в любой миг стрела в горло прилетит. Лучше наведаться к ним прежде, чем они наведаются к тебе. Этот урок ему преподала непростая, богатая сражениями жизнь.
Он слышал, как остальные участники засады, с шумом пробиваясь через кусты, удирали в чащу. Логен покрепче сжал рукоять меча и, выдерживая дистанцию, двинулся на ощупь меж стволов за убегавшими. Свет костра и крики молодых солдат остались далеко за спиной, вокруг расстилался безмолвный лес, пахнущий соснами и влажной землей, а впереди шелестели торопливые шаги. Логен мгновенно слился с окружающим пейзажем. Оказалось, это совсем несложно: былая сноровка никуда не делась, как будто он ползал среди деревьев каждую ночь. Из темноты донеслось эхо голосов. Логен прильнул к сосне и, затаив дыхание, прислушался к разговору.
— А где Грязное Рыло?
Повисла пауза.
— Сдается мне, он убит.
— Убит? Как?
— С ними кто-то был, Ворона. Какой-то здоровый ублюдок.
Ворона… Знакомое имя. Названный, сражающийся за Щуплого. Да и голос знакомый. Они знали друг друга, но не приятельствовали. Просто сражались бок о бок при Карлеоне, так как стояли в одной шеренге. Вот и теперь их разделяет всего несколько шагов — и каждый жаждет прикончить другого. Странная штука жизнь. Драться плечом к плечу с человеком или драться с ним лицом к лицу — почти без разницы. По крайней мере, она менее существенна, чем если вообще не драться.
— Случаем, не северянин? — спросил Ворона.
— Возможно. Этот парень хорошо знал свое дело. Налетел как ураган. Я даже не успел пустить стрелу.
— Ублюдок! Я этого так не оставлю! Заночуем здесь, а завтра выследим их и разберемся с верзилой.
— Разберемся, мать его, даже не думай. Сам перережу мерзавцу глотку!
— Отлично! Ладно, мы на боковую, а ты подежурь. Может, в этот раз злость не даст тебе заснуть?
— Ага, вождь. Ты прав.
Логен неподвижно наблюдал за происходящим через ветви деревьев. Четыре темные тени завернулись в одеяла и легли спать, а пятый сел к ним спиной, настороженно глядя в ту сторону, откуда они недавно прибежали. Логен ждал. Вскоре послышалось негромкое похрапывание. Так, один уснул. Начал накрапывать дождь. Капли глухо стучали по ветвям сосен, тонкими струйками стекали Логену на волосы, лицо и одежду и срывались вниз, во влажную землю: кап-кап-кап. Он продолжал сидеть, тихий и неподвижный, словно камень.
Страшное оружие — терпение. Немногие его осваивают. Трудно настроиться на убийство, когда опасность миновала и разгоряченная кровь успокоилась. Но Логен умел им пользоваться. Пока тянулось время, он спокойно размышлял о былом. Наконец взошла луна, озарив бледным светом мерцающие нити дождя и сумрачные деревья. Света было ровно столько, сколько требовалось — настала пора действовать.
Логен выпрямил ноги и, мягко ступая по подлеску, двинулся между стволами к лагерю северян. В неверном лунном сиянии блеснул влажный клинок его ножа. Дождь пришелся кстати: шлепанье и шелест капель заглушали едва различимый шорох Логеновых сапог, когда он обходил дозорного. Логен выскользнул из-за деревьев и зашагал между спящими — если бы он хотел, то смог бы коснуться любого из них. Дозорный втянул носом воздух и, недовольно поежившись, плотнее замотался в сырое одеяло, усеянное мерцающими дождевыми каплями. Логен остановился. Подождал. Бросил взгляд на бледное лицо северянина: тот лежал на боку, глаза у него были закрыты, рот — широко открыт, над губами, поднимаясь во влажную черноту, клубился белесый пар.
Дозорный снова замер. Логен аккуратно подобрался ближе. Шевеля пальцами в ожидании нужного момента, он протянул в дождевую дымку левую руку, затем правую, с ножом. Сжал рукоять покрепче. Оскалил яростно стиснутые зубы. Время пришло, а когда время приходит, надо действовать без оглядки.
Он зажал дозорному рот и стремительно полоснул клинком по горлу, вонзив его так глубоко, что лезвие царапнуло кость. Тот задергался, попытался сопротивляться, но Логен крепко держал его в объятиях, как возлюбленную; слышалось лишь тихое бульканье. По рукам Логена струилась горячая липкая кровь. Он ни капли не волновался из-за остальных. Если кто и проснется, то увидит в темноте одинокую черную фигуру якобы дозорного.
Вскоре жертва обмякла. Логен положил убитого на бок, голова его безжизненно шлепнулась о землю. Под влажными одеялами мирно спали четыре беспомощных человека. Возможно, когда-то Логен собирался с духом, прежде чем отважиться на подобный поступок, и долго себя убеждал, почему иначе нельзя. Если и был такой период в его жизни, то он остался в прошлом. Север нерешительных не любит: задумаешься — тут тебя и прихлопнут. Поэтому теперь Логен видел перед собой лишь работу, которую нужно сделать.
Он подкрался к первому. Вскинул над головой окровавленный нож и, зажав жертве рот, с силой ударил в сердце, прямо через одеяло. Умер северянин еще тише, чем спал. То же самое Логен намеревался проделать и со вторым, но задел сапогом что-то металлическое — наверное, флягу. Фляга не фляга, лязгнула эта штука громко. Северянин открыл глаза и попытался встать, однако Логен молниеносным движением вспорол ему живот. Противник выпучил глаза, засипел и схватил его за руку.
— Что? — На Логена, поднимаясь, вытаращился третий воин.
Логен оттолкнул умирающего и взмахнул мечом.
— Что за…
Сонный северянин инстинктивно выставил перед собой руку, но тусклый клинок, отхватив кисть, вонзился глубоко в череп; в сырой воздух брызнули черные капли крови. Жертва рухнула на спину.
Но последнему это дало время скинуть одеяло и схватить секиру. Он стоял, слегка сгорбившись и разведя руки в стороны — опытный воин, готовый к драке. Ворона. Логен слышал сквозь шелест дождя его свистящее дыхание и видел вьющийся над губами пар.
— Тебе следовало начать с меня! — прошипел Ворона.
Пожалуй, следовало. Но Логен был полностью сконцентрирован на том, чтобы убить их всех, а не на том, в каком порядке это делать. В любом случае, поздно было об этом думать. Он пожал плечами.
— А мне без разницы, с кого начинать и кем заканчивать.
— Посмотрим…
Ворона перехватил секиру поудобнее и двинулся по кругу, выискивая более просторное место. Логен не шевелился — переводил дыхание; меч у бедра, острием вниз, пальцы сжимали холодную мокрую рукоять. Он никогда не дергался раньше времени.
— Лучше назови свое имя, пока я дух из тебя не вышиб. Хотелось бы знать, кого отправляю в грязь.
— А ты, Ворона, меня знаешь.
Логен вскинул руку с широко разведенными пальцами. Луна высветила черные потеки крови на ладони и перепачканный обрубок.
— Мы вместе бились при Карлеоне. Не ожидал, что ты так скоро меня забудешь. Но ожидания часто не оправдываются, верно?
Ворона застыл на месте. В темноте Логен не видел его лица, только блеск глаз, однако в позе явно читались страх и неуверенность.
— Нет, — прошептал он, качая головой, — не может быть. Девятипалый мертв!
— Неужели? — Логен набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул в сырую темноту. — Тогда, должно быть, я его призрак.
Парни-союзники тем временем выкопали в земле углубление и, огородившись мешками и ящиками, засели внутри. Над краем импровизированного бастиона маячило бледное, встревоженное лицо — кто-то вглядывался в гущу леса. В тусклом свете угасающего костра блеснул наконечник стрелы. А может, копья. Окопались. Ожидают нового нападения. Они и раньше дергались, а теперь, похоже, были готовы наложить в штаны от малейшего шороха. Любой из них с перепуга может его подстрелить, как только он появится. Черт бы побрал арбалеты союзников с их спусковым механизмом, теперь стрела с тетивы от легчайшего прикосновения слетает. Это была бы удача из удач — погибнуть ни за что ни про что в безвестном лесу, от рук своих же. И выбора никакого. Не пешком же добираться до передовой.
Логен откашлялся и громко крикнул:
— Не стреляйте!
Звякнула тетива, в соседнее дерево вонзилась стрела. Логен пригнулся к мокрой земле.
— Я же сказал — не стреляйте!
— Кто там?
— Это я, Девятипалый! — Тишина. — Северянин! Ехал с вами в повозке!
Повисла долгая пауза, затем послышались перешептывания.
— Ладно! Только иди медленно и руки держи на виду!
— Договорились! — Логен выпрямился и, подняв руки, осторожно вышел из-за деревьев. — Только не стреляйте! Вы обещали!
Он медленно брел к костру, содрогаясь от мысли, что в любой миг ему в грудь может ударить стрела. Наконец показались знакомые лица спутников, и среди них — командир колонны. Под прицелом двух арбалетчиков Логен медленно перебрался через самодельный парапет и спустился в траншею. Траншея тянулась впереди костра, выкопана была кое-как, и на дне ее собралась большая лужа.
— Где ты шатался? — сердито спросил офицер.
— Следил за северянами, что устроили засаду.
— Ну как, выследил? — спросил один из солдат.
— Выследил.
— И?
— И убил. — Логен кивнул на хлюпающую под ногами лужу. — Так что спать в воде вам сегодня ночью не придется. А перекусить что-нибудь осталось?
— Сколько их было? — резко спросил офицер.
Логен подошел к костру: в котелке было пусто. Опять везет как утопленнику.
— Пятеро.
— И ты в одиночку справился с пятью?
— Вообще их было шестеро, но первого я убил еще здесь. Валяется где-то там, среди деревьев. — Логен достал из мешка горбушку и принялся обтирать ею стенки котелка в надежде наскрести хотя бы мясного жира. — Я дождался, пока они уснут, так что драться пришлось только с одним. В бою мне всегда везет.
Но везунчиком он себя не чувствовал. Его взгляд скользнул по руке, озаренной светом костра: засохшая кровь чернела под ногтями, на коже, в складках ладони…
— Всегда везет…
Офицера его рассказ не убедил.
— Откуда нам знать, что ты не один из них? Может, ты следишь за нами? Может, они опять устроили засаду и ждут от тебя сигнала, чтобы нанести удар, когда мы наиболее беззащитны?
— Вы и так были беззащитны, на протяжении всего пути, — хмыкнул Логен. — Но я понимаю твои сомнения. Я ожидал такой вопрос. — Он снял с ремня холщовый мешок. — Поэтому захватил с собой вот это…
Офицер, нахмурившись, раскрыл мешок, с подозрением заглянул внутрь — и нервно сглотнул слюну.
— Как я и сказал, их было пятеро. Здесь десять больших пальцев. Ну что, убедил?
Лицо офицера скривилось, будто от подкатывающей тошноты. Плотно сжав губы, он коротко кивнул и протянул мешок Логену, но тот помотал головой.
— Оставь себе! У меня не хватает среднего пальца, большие все на месте.
Повозка качнулась и встала. Последние пару миль они еле ползли. Дорога напоминала океан грязи, и всюду барахтались люди. Под моросящим дождем, они кое-как перебирались через хлюпающую жижу от одной твердой кочки к другой, лавируя между увязшими повозками, измученными лошадьми, ящиками, бочонками и хлипкими, покосившимися палатками. Горстка забрызганных грязью парней тщетно пыталась сдвинуть с места утонувший по оси фургон. Казалось, войско медленно погружается в болотную трясину. Этакое грандиозное кораблекрушение, только на суше.
Спутники Логена, сгорбленные, изможденные, тихо сидели на своих местах; бессонные ночи и ненастная погода вконец их вымотали. Новобранцев осталось всего семеро: один погиб, а раненого в ногу отправили обратно в Уфрис. Не слишком удачно началась у ребят служба на Севере — однако вряд ли их вообще ждет тут что-то хорошее. По крайней мере, Логен в этом сомневался. Он спрыгнул с заднего края повозки, потянулся, выгнул спину, помахал затекшими ногами и стащил походный мешок. Сапоги тонули в чавкающей вязкой грязи.
— Ну, удачи! — попрощался Логен с новобранцами.
Никто не ответил. После засады северян с Логеном почти не разговаривали. Похоже, всех не на шутку напугала его выходка с отрезанными пальцами. Что ж, если это самое ужасное, что им суждено здесь повидать, значит, они легко отделаются. Логен пожал плечами и, развернувшись, побрел вперед.
Вскоре он заметил командира колонны, которому что-то с серьезным видом выговаривал высокий угрюмый человек в красном мундире, бывший здесь явно за старшего. Спустя миг Логен его узнал. Когда-то они встречались, хотя и при других обстоятельствах: на пире их посадили за один стол, и они говорили о войне. Теперь он постарел, похудел, посуровел, во влажных волосах серебрилась седина. Наконец он тоже увидел Логена. Хмурое выражение сразу исчезло с его лица, а губы расплылись в улыбке. Он быстро подошел к нему, протянул руку и на хорошем северном наречии воскликнул:
— Клянусь мертвыми, судьба сыграла неплохую шутку. Я знаю тебя.
— И я.
— Ты Девятипалый, верно?
— Верно. А ты Вест. Из Инглии.
— Он самый. Извини, что не могу оказать более достойный прием — армия здесь только пару дней назад, и, как видишь, порядка пока маловато. Не сюда, болван! — взревел Вест, когда возница попытался втиснуться между двумя тесно стоящими повозками. — В этих проклятых краях лето вообще бывает?
— Так это оно и есть. Ты разве не видел здешнюю зиму?
— И то верно. А ты тут по какому делу?
Логен протянул ему письмо. Вест сгорбился, чтобы прикрыть листок от дождя, и, сведя брови, заскользил глазами по строчкам.
— Надо же — подписано лорд-камергером Хоффом!
— Это хорошо?
Вест поджал губы.
— В зависимости от обстоятельств. — Он отдал письмо. — Это значит, что у тебя могущественные друзья. Или могущественные враги.
— И в тех, и в других недостатка нет.
— Обычно так и бывает. Приехал сражаться?
— Ну да.
— Отлично. Опытному, закаленному в боях человеку у нас всегда найдется дело. — При виде новобранцев, выбирающихся из повозок, он издал тяжелый вздох. — Уж слишком много в наших рядах неопытных. Иди к остальным северянам.
— А здесь есть северяне?
— Есть. И с каждым днем все больше. Похоже, многие решили, что им с королем не по пути. Особенно после того, как он заключил сделку с шанка.
— Сделку с шанка? — Логен нахмурился. Даже от Бетода он такого не ожидал. Надо же так низко пасть! Впрочем, тот не раз его разочаровывал. — Плоскоголовые бьются за Бетода?
— Именно. На его стороне плоскоголовые, на нашей — северяне. В мире много странного.
— Согласен, — отозвался Логен, качая головой. — И сколько среди союзников северян?
— При последнем пересчете было сотни три. Но их посчитать не слишком просто.
— Значит, со мной, если меня возьмут, станет триста один.
— Их лагерь на левом фланге. — Вест указал на черную полоску деревьев, вырисовывающуюся на фоне закатного неба.
— Понял. А кто вождь?
— Парень по прозвищу Ищейка.
Логен ошеломленно уставился на Веста. Повисла долгая пауза.
— Как его прозвище?
— Ищейка. Ты знаешь его?
— Можно так сказать, — прошептал Логен, расплываясь в улыбке. — Можно так сказать…
Быстро сгущались сумерки, близилась ночь. Когда Логен пришел в лагерь, карлы только рассаживались вокруг длинного костра; на фоне желтых языков пламени вырисовывались черные силуэты плеч и голов. Дождь закончился. В вечерней тишине далеко разносились громкие голоса и взрывы веселого хохота.
Давно он не видел такого скопления людей, где все говорили бы на северном наречии, и это казалось ему странным, хотя язык был родной. В памяти всплыли страшные эпизоды из прошлого: рев толпы противников, рев толпы соратников, толпа бросается в бой, празднует победу, оплакивает погибших… Откуда-то повеяло запахом жарящегося мяса, и у Логена заурчало в желудке от сладковатого, аппетитного аромата.
На обочине тропинки под ярко пылающим факелом, явно скучая, стоял вооруженный копьем парень. Видимо, он вытянул короткую соломинку, и ему пришлось дежурить во время ужина, и не сказать, чтобы ему это нравилось. Часовой смерил приближающегося Логена суровым взглядом и грозно проворчал:
— Чего надо?
— Ищейка здесь?
— Здесь. И что с того?
— Мне нужно с ним поговорить.
— Правда? Прямо сейчас?
К ним подошел старый воин с копной седых волос и обветренным лицом.
— В чем дело?
— Новый рекрут, — буркнул часовой. — Хочет повидаться с вождем.
Старик, нахмурившись, пристально всматривался Логену в лицо.
— Приятель, мы, часом, не знакомы?
Логен встал под свет факела. Как учил отец: смотри человеку в глаза, а он пусть видит тебя — покажи, что ты его не боишься.
— Не уверен. Ты меня знаешь?
— Ты из чьих людей был? От Белобокого ушел?
— Нет. Я сам по себе.
— Сам по себе? Понятно. Кажется, я узнаю… — У старика округлились глаза и отвисла челюсть. Лицо побелело как мел. — Гребаные мертвые… — прошептал он, отступая назад. — Это же Девять Смертей!
В глубине души Логен надеялся, что его не узнают. Что все забыто. Что у людей новые заботы. Что его будут воспринимать как обычного, ничем не примечательного человека. Но когда лицо старого воина исказила гримаса ужаса, стало ясно: ничего не изменится. Хуже того — испуг и уважение в его глазах, откровенно говоря, Логену понравились. Он ведь заслужил это, не так ли? Ну и с фактами не поспоришь.
Он — Девять Смертей.
Однако часовой им не поверил.
— Вы меня разыгрываете? Скажешь еще, что сейчас на огонек заглянет Бетод, а?
Никто не засмеялся. Логен поднял руку и посмотрел на парня через обрубок, в пустое пространство между пальцами. Часовой растерянно перевел взгляд с беспалой ладони на дрожащего старика и обратно.
— Дерьмо… — прохрипел он.
— Так где твой вождь, парень? — Равнодушный, холодный, как зима, голос напугал даже самого Логена.
— Он… он… — Трясущимся пальцем часовой указал в сторону костров.
— Отлично. Я сам его найду.
Оба воина, и старый, и молодой, мгновенно расступились. Скользнув между ними, Логен изобразил подобие улыбки — а точнее, оскалился. Надо же оправдывать репутацию!
— Не волнуйтесь, — зловеще прошипел он. — Я на вашей стороне.
Когда Логен прошел мимо карлов к почетным местам у костра, никто не сказал и слова, оглянулись от силы два человека. Новый воин в лагере — что тут такого? Ничего, скоро они узнают, кто к ним пожаловал. Старик и часовой непременно начнут об этом шептаться, и скоро слух о появлении Девяти Смертей обойдет весь костер — со слухами всегда так. Вот тогда на него все и вытаращатся.
Логен вздрогнул: огромная черная тень, которую он принял за дерево, неожиданно шевельнулась. Тенью оказался здоровенный воин-северянин — с улыбкой глядя на огонь, он почесывал густую бороду. Тул Дуру. Грозовую тучу и в сумерках узнаешь, не ошибешься. Такой огромный только он. Он снова начал гадать, как же ему удалось одолеть Тула в первый раз?
Его охватило внезапное желание опустить голову пониже и, не оглядываясь, раствориться в темноте. Тогда не придется вновь становиться страшным беспощадным воином по прозвищу Девять Смертей. А часовой и старик будут потом горячо клясться мертвыми, что видели его призрак. Он же уйдет далеко-далеко, начнет новую жизнь и станет тем, кем захочет. Хотя… он ведь пробовал, и толку из этого не вышло. Прошлое шагало за ним по пятам, дышало в затылок. Значит, пора обернуться и посмотреть ему в глаза.
— Как дела, большой парень, а?
Тул опустил взгляд. На его большом, точно высеченном из камня лице и пышной, словно меховая полость, бороде плясали оранжевые блики огня и черные тени. Он недоуменно всматривался в синеву сумерек, пытаясь понять, кто с ним говорит.
— Кто… погоди-ка…
Логен сглотнул набежавшую слюну. Интересно, как отреагируют на его возвращение остальные? Он задумался об этом только сейчас. Все-таки, прежде чем подружиться, они долго враждовали. Бились с ним в поединках. Мечтали его убить — и имели на то веские основания. А затем он убежал на юг, предоставив им самим сражаться с шанка. Вдруг после разлуки длиною в год его ждет холодная встреча?
Внезапно Тул схватил его за плечи и крепко, до хруста костей, сжал в объятиях.
— Ты жив! — Он выпустил Логена, долго, недоверчиво его рассматривал — не врут ли глаза? — и снова с силой обнял.
— Ага. Жив, — с трудом прохрипел задыхающийся Логен.
Что ж, по крайней мере один встретил его тепло.
Тул улыбался во весь рот.
— Идем! — Он приглашающе махнул головой в сторону. — Парни в штаны наложат!
Логен последовал за ним к той части костра, где сидел вождь и его ближайшие названые. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Вот они, сидят на траве у огня! По центру Ищейка, шепчет что-то на ухо Доу. По другую сторону от Ищейки Молчун — вертит, опершись на локоть, оперение стрел. Все как прежде, будто ничего не изменилось…
— Ищейка, тут кое-кто хотел с тобой повидаться, — загадочным, срывающимся от ликования голосом проговорил Тул.
— Прямо сейчас? — Ищейка поднял глаза на Логена, но тот стоял в тени за могучим плечом великана. — Может, мы сначала поедим?
— Ты знаешь, я думаю, что нет.
— Почему? Кто это?
— Кто это? — Тул схватил Логена за плечо и вытолкнул к огню. — Это всего лишь Логен, мать его, Девятипалый!
Нога Логена скользнула по грязи; он закачался и непременно шлепнулся бы на задницу, если бы не замахал, как мельница, руками, чтобы удержать равновесие. Разговоры вокруг костра резко смолкли. Все уставились на Логена — два длинных ряда застывших растерянных лиц, озаренных пляшущими языками пламени. Воцарившуюся тишину нарушал только шелест ветра да потрескивание дров в костре. У Ищейки был такой вид, словно он увидел пришельца с того света, рот его открывался шире и шире.
— Я думал, вас всех убили, — сказал Логен, приняв наконец вертикальное положение. — Смотреть правде в глаза, видать, стоит не всегда.
Ищейка медленно поднялся на ноги и протянул Логену руку. Тот ее пожал.
Оба не проронили ни слова. Что могут сказать друг другу два человека, которые плечом к плечу бились с шанка, перебирались через горы, сражались в бесчисленных войнах? Столько лет вместе… Ищейка еще крепче сдавил пальцы Логена; Логен накрыл его ладонь своей, и тот тоже положил сверху свободную руку. Оба улыбнулись, кивнули — и все стало, как в старые добрые времена. И разговоров не требовалось.
— Молчун, рад тебя видеть.
— Угу. — Молчун протянул ему кружку и вновь занялся стрелами, будто Логен отлучался на минутку в кусты отлить, а теперь, вполне ожидаемо, вернулся к остальным.
Логен хмыкнул. На большее он и не рассчитывал.
— А там Черный Доу прячется?
— Если бы я знал, что ты явишься, то спрятался бы получше. — Доу оглядел Логена с головы до ног, и его усмешка не отличалась приветливостью. — А может, это вообще не Девятипалый? Ты ведь говорил, что он сорвался со скалы! — рявкнул он, поворачиваясь к Ищейке.
— Что видел, то и сказал.
— Я и правда сорвался. — Логен вспомнил ледяной ветер, скалу, кружащий снег и удар о воду, выбивший из легких весь воздух. — Но из воды я выбрался более-менее целым.
Ищейка подвинулся, освобождая ему место на расстеленной у костра шкуре. Логен сел, следом сели остальные.
Доу качал головой.
— Ты всегда выживал, везучий ублюдок. Я мог бы догадаться, что ты выкрутишься.
— Я был уверен, что вас прикончили плоскоголовые, — сказал Логен. — Как вы выбрались?
— Нас вывел Тридуба, — сказал Ищейка.
Тул кивнул.
— А потом перевел через горы. Мы пересекли весь Север и вышли к Инглии.
— И всю дорогу пререкались, как старые кумушки?
Ищейка с усмешкой взглянул на Доу.
— Без ворчания не обошлось.
— Так где же Тридуба? — Логену не терпелось поздороваться со старым другом.
— Мертв, — коротко сказал Молчун.
Логен вздрогнул. В глубине души он и сам об этом догадывался: иначе с чего бы вождем был Ищейка?
— Погиб в бою, — качая большой головой, пояснил Тул. — Повел бойцов в атаку против шанка. Сражался с этой тварью — Ужасающим.
— Гребаный ублюдок! — Доу с ненавистью плюнул в грязь.
— Что с Форли?
— Мертв, — зло бросил Доу. — Он отправился в Карлеон предупредить Бетода, что через горы идет войско шанка. А Кальдер его убил. Просто так, забавы ради. Мразь!
Он снова плюнул — по части плевков Доу не было равных.
— Мертв…
Логен помотал головой. Форли убит. Тридуба убит. Чертовски жаль… Впрочем, не так давно он считал, будто весь отряд вернулся в грязь, так что четверо живых — уже чудо.
— Что ж, хорошие были воины. Лучшие. И, судя по вашим рассказам, умерли достойно. Так, как только может умереть мужчина.
— Ага, — согласился Тул, поднимая кружку. — Так, как можешь ты. За мертвых!
Они осушили кружки. Логен причмокнул губами, почувствовав вкус пива. Давненько он его не пробовал.
— Выходит, уже год минул, — пробурчал Доу. — За это время мы кое-кого убили. Отшагали чертовски много миль. Сражались в поганой битве. Потеряли двух друзей. Выбрали нового вождя. А ты, Девятипалый, чем занимался?
— Ну… тут целая история. — Он задумался, какого же рода эта история, но так и не определил. — Я был уверен, что вы погибли в бою с шанка — жизнь не баловала меня чудесами, поэтому я вообразил самое худшее. Когда я опомнился после падения, то ушел на юг, встретил там волшебника, и мы отправились в далекое путешествие, через море, на край света, за какой-то штукой… которой там не было.
Логен запнулся. Разве это рассказ? Это бред безумный!
— А что за штука? — растерянно спросил Тул.
— Как тебе сказать? — Логен погонял пиво во рту, наслаждаясь вкусом. — Я и сам толком не знаю.
Все озадаченно переглянулись: такой глупой истории они еще не слышали. Логен даже не обиделся. История и правда вышла так себе.
— В общем, ерунда это все. Главное, я понял, что жизнь — не такое дерьмо, как мне всегда казалось. — И он дружески хлопнул Тула по спине.
Ищейка надул щеки и шумно выдохнул воздух.
— Ладно, мы рады, что ты вернулся. Наверное, ты хочешь вновь занять свое место?
— Какое место?
— Я имею в виду, снова командовать. Ты ведь был вождем.
— Мне пришлось им быть, возможно, но нет, становиться вождем снова у меня охоты нет. Парни вроде и так всем довольны.
— Но ты умеешь вести за собой людей лучше, чем я…
— Чего не умею, того не умею. Ничего хорошего тогда это не принесло — ни нам, ни тем, кто бился вместе с нами, ни тем, кто был против нас. — Логен сгорбился, на него накатили невеселые воспоминания. — Я, конечно, могу что-то советовать, если хочешь, но предпочел бы следовать за тобой. Мое время прошло, и это был не лучший для нас период.
Ищейка, судя по выражению лица, рассчитывал на другой ответ.
— Ну… если ты уверен…
— Уверен. — Логен хлопнул его по плечу. — Что, нелегко быть вождем?
— Нелегко, — проворчал Ищейка. — Чертовски.
— К тому же многие из собравшихся здесь парней прежде со мной враждовали. Подозреваю, далеко не все рады моему появлению.
Логен скользнул взглядом по суровым лицам, озаренным пламенем костра. Он слышал невнятные перешептывания, слышал упоминания своего имени — и почти не сомневался: вряд ли его поминают добрым словом.
— Когда дело дойдет до боя, они только обрадуются, что ты сражаешься за нас. Так что по этому поводу не беспокойся.
— Возможно.
Да уж, не очень-то это лестно… Выходит, чтобы удостоиться от соратников хотя бы кивка, ему нужно убивать, убивать и убивать. Люди пристально смотрели на него из темноты, а когда он смотрел в ответ, быстро отводили глаза. Лишь один смело встретился с ним взглядом — высокий длинноволосый воин, сидящий где-то в середине ряда.
— Кто это? — спросил Логен.
— Ты о ком?
— Да вон, посередине, на меня таращится.
— Это Трясучка. — Ищейка пососал заостренные зубы. — Крепкий парень. Отличный воин. Уже несколько раз с нами бился. И человек, скажу тебе, хороший. Мы перед ним в долгу. Только хочу предупредить, Трясучка — сын Гремучей Шеи.
Логена замутило.
— Кто он?
— Сын. Второй.
— Тот мальчик?
— С тех пор столько воды утекло! Выросли мальчики.
Столько воды утекло, но прошлое, Логен сразу понял, не забыто. Тут, на Севере, ничего не забывают, и ему следовало об этом помнить.
— Нужно с ним поговорить. Раз нам предстоит вместе драться… Нужно поговорить.
Ищейка поморщился.
— Думаю, не стоит. Некоторые раны лучше не трогать. Ешь, а утром потолкуете. При свете дня все обычно проще и понятнее. Впрочем, решать тебе.
— Угу, — буркнул Молчун.
— Наверное, ты прав, но лучше сделать дело…
— Чем жить в страхе перед ним. — Глядя на костер, Ищейка понимающе кивнул. — Мы скучали по тебе, Логен. Это правда.
— И я, Ищейка. И я.
Логен зашагал в темноту, пропитанную запахами дыма, мяса и людского пота. Сидящие вдоль костра карлы горбились и что-то тихо бормотали, когда он проходил мимо. Логен знал, о чем они думают: сзади Девять Смертей — самый страшный боец на белом свете, нет ничего опаснее, чем оказаться к нему спиной. Трясучка, сжав губы в жесткую линию, не сводил с него холодных глаз, прикрытых длинными волосами. Он держал в руке нож, чтобы накалывать мясо, но с тем же успехом мог вонзить его и в человека. В блестящем лезвии отражались блики огня. Логен присел рядом.
— Значит, ты — Девять Смертей.
Логен скривился.
— Ага. Вроде бы.
Глядя ему в лицо, Трясучка медленно кивнул.
— Значит, вот как выглядит Девять Смертей.
— Надеюсь, ты не разочарован?
— Нет. Ничуть. Рад, что наконец-то увидел твое лицо.
Логен уставился в землю. С чего бы начать? Куда деть руки? Какое выражение придать лицу? Какие слова прозвучат лучше? Ему хотелось все, до мельчайших деталей, сделать правильно.
— Времена тогда были тяжелые, — произнес он.
— Тяжелее, чем сейчас?
Логен пожевал губу.
— Может, и нет.
— Сдается мне, времена тяжелы всегда, — процедил Трясучка, — так что это не оправдывает то дерьмо, что ты творил.
— Ты прав. Моим поступкам нет оправданий. Я не горжусь тем, что совершил. Не знаю, что еще я могу сказать. Разве только выразить надежду, что ты сумеешь справиться со старой обидой, и прошлое не помешает нам сражаться бок о бок.
— Скажу прямо, — придушенным голосом ответил Трясучка; казалось, он сдерживает не то крик, не то плач, а может, и то и другое одновременно. — Мне тяжело взять и выбросить это из головы. Ты убил моего брата, хотя обещал пощадить. Ты отрезал ему руки и ноги, а голову прибил к штандарту Бетода.
Рука с ножом дрожала, костяшки пальцев побелели. Ему явно хотелось ударить Логена в лицо, и он едва сдерживался. Логен его не винил. Ничуть.
— Отец после его гибели стал сам не свой. Как будто внутри что-то умерло. Долгие годы я мечтал убить тебя, Девять Смертей.
Логен медленно кивнул:
— Ну, в этом ты не одинок.
Он видел холодные взгляды за пляшущими языками пламени, затененные сумерками сдвинутые брови, угрюмые лица, подсвеченные бликами костра. Поразительно — он никого здесь не знает, а люди или до смерти его боятся, или вынашивают в отношении него планы мести. Сколько здесь страха, сколько ненависти… Хватило бы пальцев одной руки, чтобы пересчитать тех людей, что рады его появлению. Даже той руки, где одного пальца не хватает. И это его соратники, с ними ему идти в бой…
Ищейка прав. Некоторые раны лучше не трогать. Логен встал и двинулся к краю костра, где разговор тек непринужденнее. По спине бежали мурашки. Само собой, Трясучке до смерти хотелось сейчас его убить. Чему удивляться?
Надо смотреть правде в глаза: словами сделанного не исправить.
Мягко говоря, на бойне воняло.
«Оказывается, сотни живых свиней пахнут вовсе не так чудно, как можно было ожидать».
Ноги липли к склизкому полу, а вокруг отчаянно визжали и хрюкали свиньи. Они толкались и елозили в загонах, будто чуя забойщика с ножом. Впрочем, как верно заметил Морроу, Глокту было не так-то легко смутить визгом, видом острой стали и — раз уж на то пошло — дурным запахом.
«В конце концов я, фигурально выражаясь, работаю по колено в дерьме. Отчего бы не влезть в него и в прямом смысле?»
Скользкий пол, однако, был в диковинку и не позволял расслабиться. Ноги Глокты горели от боли, и сам он хромал не спеша, потихоньку.
«Не хватало навернуться и вымазаться в поросячьем навозе. Плакал тогда мой образ беспощадного и ужасного человека».
Он увидел Морроу, стоявшего у одного из загонов, облокотившись на оградку.
«Ни дать ни взять фермер любуется образцовым стадом».
Глокта, пыхтя и обливаясь потом, скользя по унавоженному полу, приблизился к секретарю верховного судьи.
— Должен признать, Морроу, вы умеете заставить девушку почувствовать себя особенной.
Секретарь Маровии — маленький человечек с круглым лицом и в очках — улыбнулся.
— Наставник Глокта, позвольте для начала выразить свое глубочайшее восхищение вашими успехами в Гуркхуле, вашими методами вести переговоры и…
— Я не любезностями обмениваться пришел. Если же у вас нет ко мне иного дела, я, пожалуй, подыщу себе не столь зловонное место времяпрепровождения.
— И более приятную компанию, не сомневаюсь. Что ж, к делу. Настало время испытаний.
— Для всех нас.
— Время перемен. Смутное время. Крестьяне протестуют…
— Чуть больше, чем протестуют, я бы сказал. Не так ли?
— Идет восстание, да. Будем же надеяться, что доверие закрытого совета к полковнику Луфару оправдается, и он остановит повстанцев за пределами города.
— Я бы ему не доверил и под стрелу подставиться, но, видно, у закрытого совета свои соображения.
— Как обычно. Жаль, что члены закрытого совета не всегда согласны друг с другом.
«Они всегда не согласны друг с другом. Практически главный принцип этого чертового совета».
— И груз несогласия, — Морроу многозначительно взглянул на Глокту поверх очков, — ложится на плечи их верных слуг. Вот мы с вами, например, слишком уж часто подставляем друг другу ножку.
— Гм, — фыркнул Глокта и пошевелил беспалой стопой. — Надеюсь, ноги ваши не сильно пострадали? Не прощу себе, если вы вдруг охромеете. Полагаю, вы нашли мирный выход из положения?
— Не сказал бы. — Морроу с улыбкой посмотрел на хрюшек в загоне, на то, как они с визгом толкаются и карабкаются друг на друга. — На ферме, где я рос, разводили свиней.
«Пощады! Только не рассказ о жизни!»
— Я отвечал за кормежку. Приходилось вставать очень рано, когда еще холодно и дыхание вырывается изо рта паром.
«О, прямо картина маслом! Юный мастер Морроу по колено в дерьме смотрит на жирующих свиней и мечтает бежать в блистательную столицу, к новой, полной приключений жизни!»
Морроу с улыбкой, поблескивая стеклами очков, взглянул на Глокту.
— Знаете, эти твари сожрут все, что им бросишь. Даже калеку.
«Ага, вот ты к чему».
Только сейчас Глокта заметил, что к ним из дальнего конца свинарника украдкой подбирается еще один человек; коренастый, в потрепанной куртке, он держался в тени, руки были полностью закрыты рукавами.
«Словно он что-то прячет в рукаве, но не слишком умело. Проще подойти с улыбкой на устах, держа клинок на виду. На бойне нож нужен по сотне причин, но прятать его стоит лишь по одной».
Обернувшись, он поморщился — в шее хрустнуло. Из-за спины к нему приближался еще один незнакомец, очень похожий на первого.
— Убийцы? — выгнул бровь Глокта. — Очень, очень неоригинально.
— Неоригинально, да, зато эффективно.
— То есть меня забьют на бойне, Морроу? Зарежут мясники! И Занд дан Глокта, сердцеед, победитель турнира, герой гуркхульской кампании вновь увидит свет, пройдя сквозь задницы дюжины свиней!
Глокта прыснул от смеха, фыркнув так, что брызнули сопли.
— Отрадно видеть, что ирония вам по душе, — слегка опешил Морроу.
— О, еще как по душе. Пустить меня на корм свиньям?.. Это так очевидно, что я и не ожидал. — Он протяжно вздохнул. — Впрочем, не ожидать не значит не предусмотреть.
Из-за визга свиней никто не услышал звона тетивы. Просто один из убийц внезапно поскользнулся и рухнул на бок, выронив блестящий нож. Глокта увидел торчащее у него в боку древко стрелы.
«Ожидаемо, но от этого не менее волшебно».
Второй наемник быстро попятился. Он не заметил, как из пустого загона у него за спиной вынырнула практик Витари. Сверкнула сталь, и головорез с перебитыми подколенными сухожилиями упал на пол. Его крик резко прервался, стоило Витари затянуть у него на шее цепь.
С потолочных перекладин легко, как перышко, спрыгнул Секутор. Он приземлился слева от Глокты, чавкнув сапогами в навозе, и беззаботно приблизился к подстреленному наемнику. Ногой оттолкнул нож в тень и пригляделся к убийце.
— С меня пять марок, — сказал он, обращаясь к Инею. — В сердце не попал, черт подери. Скорее в печень.
— Пефень, — буркнул альбинос, выходя из тени в дальнем конце свинарника.
Наемник застонал и с трудом поднялся на колени, держась за простреленный бок. Его перекошенное от боли лицо наполовину покрывала маска дерьма и грязи. Иней походя врезал ему дубинкой по затылку. Смолкнув, наемник рухнул лицом вперед. Тем временем Витари повалила своего противника на пол и придавила его коленом, все туже затягивая цепь. Убийца еще какое-то время сопротивлялся и наконец затих.
«Мясца на скотобойне прибыло».
Глокта взглянул на Морроу.
— Как быстро все становится с ног на голову, а, Харлен? Сначала с тобой хотят дружить, а потом?.. — Он грязным кончиком трости постучал себе по носку беспалой ноги. — Тебя поимели. Суровый урок.
«Уж я-то знаю».
Вскинув руку и нервно облизывая губы, секретарь Маровии попятился.
— Погодите…
— Зачем? — Глокта выпятил нижнюю губу. — Думаешь, после такого мы с тобой сдружимся?
— Можно ведь найти…
— Меня совершенно не огорчает, что ты хотел убить меня. Но столь жалкая попытка? Мы профессионалы, Морроу. Ты оскорбил меня, считая, что она могла сработать.
— Ранил, — буркнул Секутор.
— Поразил, — пропела Витари, позвякивая цепью.
— В фамое февфе, — пробурчал Иней, подталкивая Морроу к загону.
— Лучше б ты и дальше целовал зад пьянице Хоффу. Не надо было вообще высовываться со своей фермы. Да, тяжело вставать на рассвете и кормить свинок… но ты бы жил.
— Постойте! Погогркхл…
Секутор зашел к нему сзади и, схватив за плечо, вонзил нож в шею. Потом спокойно — будто рыбу потрошил — вспорол секретарю горло, изнутри.
Кровь хлынула на ноги Глокте, и он отшатнулся. Скривился от прострела боли в искалеченной ноге.
— Твою мать! — прошипел он сквозь стиснутые десны. Глокта чудом успел схватиться за оградку загона, иначе валяться бы ему в поросячьем дерьме. — Нельзя было просто придушить?
Секутор пожал плечами:
— Результат один.
Морроу, цепляясь за вспоротое горло, упал на колени. Очки съехали ему на нос.
Глокта проследил, как секретарь Маровии заваливается на спину и сучит ногой, оставляя в дерьме длинные борозды.
«Жаль бедных хрюшек, им не увидеть, как юный мастер Морроу спускается с холма, вернувшись из блистательной столицы и изведав жизни, полной приключений. Он больше не выйдет к ним холодным ранним утром, когда дыхание вырывается паром изо рта…»
Глокта все еще цеплялся за оградку загона, когда конвульсии секретаря затихли.
«И когда это я стал таким?.. Не сразу, постепенно. Один поступок свинцовым грузом ложится на другой, мы следуем путем, с которого нельзя свернуть, и всякий раз находим себе оправдание. Делаем что должны, делаем что говорят, выбираем что проще. За один раз приходится решать по одной досадной проблеме. И в один прекрасный день замечаем, как стали… такими».
Глокта наморщил нос, поглядел на окровавленные сапоги и вытер их о штанину Морроу.
«Ладно, у меня еще будет время пофилософствовать. Пока же надо подкупать чиновников, шантажировать знать, подтасовывать результаты выборов, убивать секретарей и запугивать любовников… Столько ножей, и всеми жонглирую я. Если один падает на пол, другой должен лететь вверх. Острые клинки летают прямо над твоей головой. И легче со временем и не становится».
— Наши друзья-волшебники вернулись в город.
Секутор приподнял маску и почесал под ней.
— Маги?
— Первый из ублюдков, собственной персоной, и его компания отважных героев. Он, его недоносок-ученик и женщина. Да, и навигатор. Следи за этим стадом — вдруг получится выкрасть одного поросеночка. Пришла пора узнать, что они замыслили. Ты еще не расстался с тем чудным домиком у воды?
— Разумеется, нет.
— Вот и отлично. В кои-то веки мы на шаг опередим запросы его преосвященства. Только Сульт заикнется о расследовании, мы сразу преподнесем ему ответы на все вопросы.
«И хозяин наконец погладит меня по головке».
— С этими что делать будем? — Секутор мотнул головой в сторону трупов.
Глокта вздохнул:
— Без сомнений, свиньи слопают все.
Глокта тащился в сторону Агрионта по пустеющим улицам города, на который опускалась темнота. Торговцы закрывали лавочки, домовладельцы зажигали огни: сквозь щели в ставнях в полутемные переулки сочился свет ламп.
«Счастливые семьи садятся ужинать. Любящие отцы в компании любимых жен и обожаемых детишек. Их жизни столь важны и наполнены смыслом… с чем от души всех и поздравляю».
Глокта впился оставшимися зубами в пустые десны, пытаясь поддерживать ритм шагов; он потел, нога все сильнее пылала от боли.
«Но меня не остановит столь жалкий кусок мяса».
Боль от лодыжки поднялась до колена, оттуда перекинулась на бедро и дальше, по спине к черепу.
«Столько усилий, и все ради смерти секретаришки средней руки, который работал совсем рядом с Допросным домом. Проклятая трата времени, вот что это было, проклятая…»
— Наставник Глокта?
К нему почтительно приблизился незнакомец, лицо которого оставалось в тени. Глокта прищурился, пытаясь разглядеть его.
— Я вас…
Сработано было ловко. Он и не заметил второго незнакомца, пока ему на голову не накинули мешок, заломили руку за спину и толкнули вперед. Оступившись, он выронил трость, и та со звоном покатилась по булыжнику мостовой.
— А-айгх!
Обжигающая боль полыхнула в спине, и он тщетно попытался вырваться. Его быстро успокоили, и больше ему ничего не оставалось, как смирно пыхтеть в темноте. Глокте резво связали запястья, потом чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и, приподняв над мостовой, куда-то быстро понесли. Он едва касался ногами булыжника.
«Давненько я так быстро никуда не ходил».
Хватка была не то чтобы грубой, но и не слабой.
«Профессионалы. Уж куда выше классом тех олухов, на которых раскошелился Морроу. Кто бы ни заказал меня, он не дурак. Вот только кто он?
Сам архилектор или враг Сульта? Соперник в борьбе за престол? Верховный судья Маровия? Лорд Брок? Кто-то другой из открытого совета? Или вообще гурки? Эти никогда не питали ко мне дружеских чувств. А может, банкирский дом „Валинт и Балк“ решил наконец взыскать с меня долг? Мог я недооценить капитана Луфара? Или это просто наставник Гойл не пожелал более делить работу с калекой?»
В конце концов список набрался приличный, и определиться с выбором было непросто.
Вокруг, причем очень близко, были слышны шаги.
«Мы в узком переулке».
Глокта понятия не имел, как далеко его унесли. Он вслушивался в собственное хриплое дыхание.
«Сердце грохочет, на коже выступил холодный пот. Я возбужден, пожалуй, даже напуган. Чего, интересно, им от меня нужно? Людей не похищают посреди улицы, просто чтобы предложить им повышение по службе, сделать признание или — что особенно жаль — одарить нежными поцелуями. Я хорошо знаю, чего ради людей похищают посреди улицы. Очень хорошо знаю».
Похитители спустились по лестнице, и Глокта беспомощно сосчитал ступеньки мысками сапог. Грохнула, закрываясь, тяжелая дверь. Звук шагов эхом отражается от плит, которыми выложен коридор. Закрылась еще одна дверь. Его бесцеремонно усадили на стул.
«Наконец, к добру ли, к худу, мы все узнаем…»
Мешок сдернули у него с головы, и Глокта заморгал, когда в глаза ударил резкий свет.
«Белая комната, в ней слишком светло. До боли знакомая обстановка. Однако по эту сторону стола все выглядит куда мрачнее».
Напротив себя Глокта увидел очередного незнакомца.
«Точнее, смутный силуэт очередного незнакомца».
Закрыв один глаз, Глокта прищурил другой. Постепенно очертания фигуры стали четче.
— Ну-ну, — пробормотал он. — Вот так сюрприз.
— Надеюсь, приятный?
— Смотря что вы мне приготовили.
Карлота дан Эйдер изменилась.
«Похоже, ссылка не сильно ей повредила».
Волосы — пусть и не полностью — отросли, и магистр вновь смотрелась привлекательно. Синяки на шее прошли, только на щеках остались едва заметные шрамы. Рубище каторжницы она сменила на походное платье состоятельной дамы, которое очень ей шло. На шее и пальцах поблескивали украшения с драгоценными камнями. Похоже, Эйдер вернула свои прежние богатство и лоск. И еще она улыбалась.
«Улыбкой игрока, у которого на руках все карты. Ничему-то меня жизнь не учит. Никогда не делай добро. Особенно женщинам».
Под рукой у Эйдер на столе лежали небольшие ножницы. Того типа, которыми богатые женщины подстригают ногти.
«А еще ими удобно срезать кожу со стопы человека и расширять ему ноздри, купировать уши, лоскуток за лоскутком…»
Глокта с трудом оторвал взгляд от блестящих в свете яркой лампы лезвий.
— Я же вроде сказал вам не возвращаться, — напомнил он магистру отнюдь не привычным властным тоном.
— Сказали. Но я подумала… почему бы не ослушаться? В городе у меня остались средства, терять которые не хотелось, а еще возможность провернуть выгодные сделки. — Она взяла ножницы и срезала уголочек идеального ногтя на большом пальце. Нахмурилась, глядя на результат. — К тому же вы вряд ли доложите о моем возвращении, так?
— Я давно уже не беспокоюсь о вашей сохранности, — буркнул Глокта. «Зато о собственной — с каждой минутой все сильней и сильней. Даже калеку можно еще искалечить». — Так ли надо рисковать, чтобы поделиться планами путешествий?
Карлота дан Эйдер улыбнулась чуточку шире.
— Надеюсь, мои люди не причинили вам вреда? Я просила их быть аккуратнее. По крайней мере пока.
— Нежное похищение — все равно похищение, вы так не думаете?
— Похищение — слово слишком страшное. Представьте, что я пригласила вас, и вы не смогли отказаться. Вам хотя бы одежду оставили.
— Вы оказали милость не только мне, но и себе, поверьте. И чего же ради вы меня пригласили, смею поинтересоваться? Ведь не только затем, чтобы не слишком приятно потаскать меня на руках и после поболтать ни о чем?
— Обидно слышать, что вам нужен повод для встречи со мной. Но раз уж вы об этом заговорили — да, повод есть. — Надрезав еще один ноготь, Эйдер заглянула Глокте в глаза. — После Дагоски за мной остался должок. Я не смогу спокойно спать, пока не отплачу вам взаимностью.
«За пару недель в темной камере и удавку? Боюсь даже представить эту взаимность».
— Прошу, не стесняйтесь, — прошипел Глокта сквозь стиснутые десны, не отрывая взгляда от мелькающих лезвий ножниц. — Сгораю от нетерпения.
— Гурки идут.
Сбитый с толку, Глокта немного помолчал.
— Сюда идут?
— Да. В Срединные земли, в Адую, к вам. Они втайне построили целый флот. Строили его с конца последней войны, и вот он готов и по величине превосходит всю морскую мощь Союза. — Отбросив ножницы на стол, Эйдер тяжело вздохнула. — Так мне сказали.
«Гуркхульский флот, о котором говорил мой полночный гость Юлвей. Слухи и призраки… но слухи не всегда лгут».
— Когда они будут здесь?
— Точно не скажу. Снарядить такую кампанию — дело хлопотное и долгое, однако гурки всегда отличались строгой дисциплиной и порядком. Вот почему вести дела с ними — одно удовольствие.
«Мои дела с ними доставили мне мало радости, однако будет».
— Каким числом они выдвигаются?
— Очень, очень большим, как я полагаю.
Глокта фыркнул:
— Простите, если подвергаю сомнению слова предателя. Тем более что вы мне сообщили прискорбно мало подробностей.
— Как угодно. Я лишь предупреждаю, не убеждаю. Это все, чем я обязана вам за спасение своей жизни.
«До умиления старомодно с твоей стороны».
— И только?
Магистр Эйдер раскинула руки.
— Разве может дама, подстригая ногти, не оскорбить мужчину?
— Могли бы просто письмецо чиркнуть, — отрезал Глокта. — Мне бы тогда не натерли подмышки.
— О, да бросьте. Вы не из тех, кто жалуется на небольшие мозоли. К тому же выпал шанс возобновить нашу столь приятную дружбу. Дайте насладиться моментом триумфа — после всего, чему сами же меня подвергли.
«Ну что ж, никто еще не угрожал мне так изысканно. Ей не откажешь в хорошем вкусе, здесь — место встречи лучше, чем в свинарнике».
— То есть я могу уйти?
— Кто-нибудь подобрал его трость? — Никто не ответил, и Эйдер радостно улыбнулась, показав идеальные белые зубы. — Можете уползти. Как вам такой расклад?
«Уж лучше это, чем всплыть со дна канала через пару дней раздутым белым слизнем, воняя как все городские погосты, вместе взятые».
— Расклад сносный. Хотя интересно: что помешает мне пустить своих практиков по запаху дорогих духов и завершить то, что они когда-то начали?
— Этого-то я от вас и ожидала. — Эйдер вздохнула. — Вам следует знать, что я оставила запечатанное письмо одному из моих старых деловых знакомых. Если мне случится погибнуть, он отнесет письмо архилектору, и тот узнает, к чему на самом деле вы меня приговорили в Дагоске.
Глокта печально облизнул десны.
«Только этого мне не хватало, еще один нож».
— А что будет, если вы вдруг — совершенно независимо от моих действий — превратитесь в труп? или дом упадет на вас? или вы подавитесь кусочком хлеба?
Эйдер округлила глаза, словно ей в голову такая мысль и не приходила.
— В любом из этих случаев письмо отправится по назначению, даже невзирая на вашу непричастность. — Она невольно рассмеялась. — Мир — отнюдь не обитель справедливости, каковой может показаться. Смею предположить, что население Дагоски, плененные наемники и погибшие солдаты Союза, которых вы отправили на бойню за свое проигранное дело, со мной согласятся. — Она мило улыбнулась, как будто они обсуждали вопросы садоводства. — Удуши вы меня взаправду, все было бы куда проще.
— Вы прямо мысли мои читаете.
«Поздно тебя душить взаправду. Я совершил добрый поступок, и пришло время за него расплачиваться».
— А сейчас, пока наши пути снова не разошлись — последний и окончательный, надеюсь, раз, — ответьте: вы замешаны в деле с выборами?
У Глокты задергался левый глаз.
— Они касаются моих обязанностей, да.
«Вернее, отнимают все время, что я не сплю».
Карлота дан Эйдер наклонилась к нему, поставив локти на стол и положив подбородок на сцепленные пальцы. Ни дать ни взять настоящая заговорщица.
— Как думаете, кто станет следующим королем Союза? Брок? Ишер? Кто-то другой?
— Пока еще рано загадывать. Я над этим работаю.
— Ну так хромайте отсюда. — Она выпятила нижнюю губу. — Будет лучше, если вы не станете упоминать о нашей встрече его преосвященству.
Эйдер кивнула, и Глокте вновь надели на голову мешок.
Ставка командующего Джезаля — если командующим можно было назвать человека крайне растерянного и не знающего, что делать, — находилась на гребне высокого холма. Отсюда открывался великолепный вид на узкую долину. По крайней мере, в лучшие времена вид точно был великолепный, теперь же долина являла собой далеко не самое приятное зрелище.
Основная часть армии мятежников заняла несколько широких полей. Черная, оборванная и грозно кипящая масса размахивала сельскохозяйственными и ремесленными инструментами, которые сейчас вовсе не казались Джезалю орудиями мирного труда.
Даже с такого расстояния было видно, что армия крестьян неплохо организована. Люди построились так, чтобы между их рядами могли свободно перемещаться гонцы и тележки с провиантом. Не имея боевого опыта, Джезаль все равно понимал: крестьянами командует кто-то, кто знает свое дело. Причем знает куда лучше Джезаля.
Отдельно от основной армии по фермерским угодьям, подчищая их от урожая, сновали не столь организованные группы повстанцев меньшей величины. Глядя, как они черными пятнами рыскают по зеленым полям, Джезаль представил муравьев, что накинулись на разбросанные по земле яблочные шкурки. На глаз он не мог определить, каким числом пришли повстанцы, но даже «сорок тысяч» показалось ему серьезным преуменьшением.
От деревеньки, что осталась позади армии повстанцев, поднималось три столба дыма. Что там жгли? Костры или сами дома? Джезаль подозревал, что дома. Высоко над долиной столбы дыма рассеивались, насыщая воздух горьковатым душком.
Командующий должен вселять в своих людей дух бесстрашия, именно так, не иначе, но взирая на черную массу в долине, Джезаль только и думал, что о грозных и решительно настроенных повстанцах. Взгляд его метался между рядами врагов и своими — столь малочисленными и неуверенными. Джезаль вздрагивал, рука сама то и дело тянулась к тугому воротнику.
— Как желаете рассредоточить полки? — спросил адъютант, майор Опкер, глядя на командующего одновременно снисходительно и подобострастно.
— Рассредоточить? Э-э… ну…
Джезаль попытался придумать верный — или хотя бы достойный — ответ. Еще в самом начале военной карьеры он заметил: если над тобой опытный начальник, а под тобой — опытные солдаты, то делать и знать ничего не надо. В мирное время эта стратегия себя более чем оправдывала, позволяя жить беззаботно. Во время смутное — и когда тебе чудом поручают командовать настоящим войском, — такой подход к делу терпит крах.
— Рассредоточить… — прорычал Джезаль и сильно нахмурился, делая вид, будто тщательно продумывает дислокацию войск… при этом не имея понятия, что это слово значит. — Пехоту в два ряда… — начал он, припоминая рассказы Коллема Веста. — Вон за той рощей.
Он грозно рассек жезлом воздух. Хорошо хоть жезлом размахивать он научился, часами тренируясь перед зеркалом.
— Полковник хотел сказать: перед рощей, — мягко вклинился Байяз. — Пехота должна встать в два ряда по обеим сторонам от того мильного камня. Легкая конница — вон в тех деревьях, тяжелая конница — клином, на дальнем фланге, где можно воспользоваться преимуществом открытого пространства. — Оказалось, что Байяз неплохо разбирается в военной терминологии. — Арбалетчиков построить в один ряд позади рощи, где они сначала останутся скрытыми от врага, а после засыплют его стрелами с возвышенности. — Маг подмигнул Джезалю. — Отличная стратегия, полковник, если мне будет дозволено заметить.
— Разумеется, — усмехнулся Опкер, отправляясь передать распоряжения.
Джезаль спрятал жезл за спину и крепко стиснул его в кулаке. Нервно потер челюсть. Очевидно, быть командующим — значит не просто ждать, пока тебе станут сэркать. Вот вернется он в Адую и засядет за книги. Если вернется.
От массы крестьян внизу отделились три крохотные точки и двинулись вверх по склону. Прикрыв глаза ладонью, Джезаль заметил над ними полоску белой ткани — флаг переговорщиков.
Байяз положил руку на плечо Джезалю, чем еще больше заставил его нервничать.
— Не волнуйтесь, мой юный друг, мы готовы. Правда, я уверен, что до насилия не дойдет. — Он с улыбкой посмотрел на орду повстанцев. — Полностью уверен.
Вот бы и Джезалю такую уверенность.
В Дубильщике — совершенно не примечательном человеке — не было ничего от знаменитого вождя толпы, мятежника и подстрекателя бунтов. Он сидел на складном стуле в шатре Джезаля: обыкновенное лицо и телосложение, копна курчавых волос, совершенно не примечательного покроя и цвета куртка. Дубильщик ухмылялся с видом победителя.
— Они зовут меня Дубильщик, — представился он, — и мне же доверили говорить от имени союза притесненных, обездоленных и обворованных, что собрались в долине. Со мной два моих соратника по праведному и патриотическому предприятию. Можно сказать, два моих генерала. Добрый человек Худ, — он кивнул в сторону дородного мужика с бородой лопатой, румяного и возбужденно нахмуренного, — и Коттер Хойст, — кивнул он в сторону вороватого типа со шрамом на щеке и ленивым взглядом.
— Польщен, — ответил Джезаль, хотя «генералы» больше походили на обычных бандитов. — Я полковник Луфар.
— Знаю. Видел вашу победу на турнире. Отлично фехтуете, друг мой, просто отлично.
— О, да, э-э… — пробормотал сбитый с толку Джезаль. — Спасибо. Это мой адъютант, майор Опкер, а это — Байяз… первый из магов.
Добрый человек Худ недоверчиво прыснул, зато Дубильщик задумчиво провел ладонью по губам.
— Хорошо. Вы пришли биться или договариваться?
— Это как получится. — И Джезаль принялся излагать дело: — Закрытый совет осуждает ваши действия и в то же время решил, что вы могли бы узаконить свои требования…
Худ громко фыркнул, перебивая Джезаля:
— Какой выбор предлагают эти ублюдки?
— Ну что ж… — Джезаль перешел сразу к сути. — Они готовы пойти вот на какие уступки. — Джезаль показал переговорщикам подготовленный Хоффом свиток: большой, с резными ручками, скрепленный печатью размером с блюдце. — Должен сразу предупредить, — как можно уверенней произнес Джезаль, — что если вы откажетесь, то мы готовы к битве. Под моим началом отборные королевские солдаты, прошедшие самую лучшую подготовку и вооруженные самой лучшей сталью. Каждый из них стоит двадцати ваших оборванцев.
Коренастый угрожающе захихикал.
— Лорд Финстер думал так же. Наши оборванцы надрали ему зад и погнали из одного конца имения в другой. Когда бы не столь резвая кобыла, мы бы этого лорда вздернули на суку. А у тебя кобыла резвая, полковник?
Дубильщик осторожно коснулся его плеча.
— Угомонись, мой пылкий друг. Мы примем ваши условия, если они, конечно, приемлемы. Покажите, что у вас там, полковник, и мы решим, есть ли нужда в угрозах.
Джезаль протянул переговорщикам свиток, и Худ, схватив его, сорвал печать. Разворачивая хрустящий пергамент, Худ мрачнел все сильней и сильней.
— Оскорбление! — рявкнул он, закончив и посмотрев на Джезаля исподлобья. — Послабление в налогах, какое-то дерьмо про общественные земли?.. Чушь! Знать и этих обещаний не сдержит!
Худ бросил свиток Дубильщику, и Джезаль нервно сглотнул. Он, разумеется, понятия не имел, что значат эти уступки для крестьян, но ответ Худа явно не сулил скорого примирения.
Дубильщик не спеша прошелся взглядом по документу; глаза у него — заметил Джезаль — были разного цвета, один синий, другой зеленый. Прочитав свиток до конца, Дубильщик отложил его и картинно вздохнул:
— Я согласен.
— Согласны? — У Джезаля от удивления отвисла челюсть. Впрочем, у доброго человека Худа челюсть, можно сказать, совсем отвалилась.
— Эти условия еще хуже предыдущих! — прокричал фермер. — В ответ на которые мы разгромили Финстера! Ты же говорил: земля для всех, на меньшее мы не согласны!
Дубильщик поморщился.
— Так то когда было.
— Когда то было?! — пораженно пробормотал Худ, хватая ртом воздух. — А как же честная плата за честный труд? Как же доля с прибыли? Как же равные права, невзирая на цену? Ты ведь сам обещал!.. — Он махнул рукой в сторону долины. — Ты стоял там и все это обещал! Мне! Им! Что изменилось? До Адуи рукой подать. Мы возьмем все! Возьмем…
— Я сказал, мы согласны на эти условия! — неожиданно яростно прорычал Дубильщик. — Или ты желаешь биться с королевскими войсками в одиночку? Народ идет за мной, Худ, не за тобой, если ты не заметил.
— Ты обещал волю, всем и каждому! Я верил тебе! Мы все тебе верили!
Дубильщик окинул Худа презрительным взглядом.
— Должно быть, лицо у меня располагающее к доверию, — прогудел он, а его генерал Хойст пожал плечами, любуясь собственным отражением в ногтях.
— Будь же ты проклят! Проклят! — Худ развернулся и в бешенстве покинул шатер.
Байяз наклонился к майору Опкеру и прошептал ему на ухо:
— Надо арестовать его, пока он не покинул лагерь.
— Арестовать, милорд? Переговорщика?..
— Арестовать и в оковах доставить в Допросный дом. Белая тряпка не укроет от королевского правосудия. Полагаю, это дело расследует наставник Гойл.
— Э-э… будет сделано.
Опкер вскочил и выбежал вслед за добрым человеком Худом. Джезаль нервно улыбнулся. Дубильщик тоже слышал разговор Байяза и Опкера и улыбнулся так, будто судьба бывшего товарища его нимало не заботила.
— Должен извиниться за своего помощника. В таких делах всем не угодишь. — Он беззаботно махнул рукой. — Не переживайте, я выступлю перед маленькими людьми с большой речью. Скажу, что мы своего добились, и что они скоро вернутся по домам, что никому вреда не будет. Кое-кто, конечно, возмутится, но вы, полковник Луфар, справитесь с недовольными, не сомневаюсь.
— Э-э… да, — пробурчал Джезаль, совсем сбитый с толку. — Полагаю, мы…
— Отлично. — Дубильщик вскочил на ноги. — Боюсь, мне пора идти. Дела, дела. Никакого покоя, да, полковник Луфар? Никакого покоя.
Он пристально посмотрел на Байяза и покинул шатер.
— Если кто-нибудь спросит, — тихо произнес на ухо Джезалю первый из магов, — я скажу, что это были трудные переговоры с решительно и недружелюбно настроенными оппонентами. И что вы проявили недюжинную выдержку, напомнив повстанцам о долге королю и стране, заставили их вернуться на поля и все такое…
— Но… — Джезалю хотелось плакать от потрясения и вместе с тем от облегчения. — Я же…
— Если кто-нибудь спросит, — повторил Байяз, резким тоном давая понять, что инцидент исчерпан.
Щурясь на солнце, Ищейка наблюдал, как мимо плетутся солдаты Союза. Побитые армии после боя выглядят одинаково: идут медленно, сгорбившись, все в грязи, глядя под ноги, будто там есть что интересное. Ищейка за свою жизнь насмотрелся на проигравших, он и сам не раз был побежден. Проигравшие стыдятся, корят себя за то, что сдались, не получив ни царапины. Ищейка прекрасно знал, как чувствуют себя побежденные, и хотя стыд — чувство паскудное, сносить его куда легче, чем порез от меча, да и заживает быстрее.
Кому-то из раненых еще повезло: перевязанные, в лубках, они хромали, опираясь на палки или вовсе на плечо товарища. Этих на пару недель освободят от строевой службы. Другим повезло меньше. Ищейка вроде бы даже знал одного из тяжелораненых: офицер, совсем молодой, а уже при бородке; бледный, он кривился от боли, утратив ногу чуть выше колена. Своей кровью он забрызгал форму, носилки и товарищей, что несли его. Это он стоял на воротах, когда Ищейка и Тридуба только пришли в Остенгорм присоединиться к союзникам. Он смотрел на северян, как на дерьмо. Теперь же, утратив спесь, он скулил всякий раз, стоило качнуться носилкам. Однако смеяться Ищейке совсем не хотелось. Потеря ноги — слишком страшное наказание за плохие манеры.
Вест стоял внизу у дороги, беседуя с офицером, у которого на лбу темнела грязная повязка. О чем они говорили, Ищейка не слышал, но мог догадаться. Время от времени они тыкали пальцем в сторону двух холмов, крутых и неприветливых, поросших лесами и кое-где обнаживших голые каменистые склоны. Вест — мрачный, как землекоп на кладбище, — вдруг оглянулся и посмотрел на Ищейку. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: война еще не закончена.
— Дерьмо, — чуть слышно буркнул Ищейка. Под ложечкой у него засосало, как всегда, когда приходилось разведывать неизвестные земли, когда Тридуба призывал к оружию или на завтрак оставалась только студеная вода.
Теперь Ищейка сам стал вождем, и под ложечкой сосало почти постоянно.
— Не пробились?
Вест покачал головой, поднимаясь к Ищейке.
— Нас поджидал Бетод — засел вон на тех холмах, между нами и Карлеоном. Скорее всего он был готов еще до того, как мы перешли границу.
— А он всегда готовится заранее. Обойти его нельзя?
— Крой пытался обойти холмы по двум разным дорогам и понес потери. Теперь Поулдер попробовал лобовую атаку, и ему досталось еще крепче.
Ищейка вздохнул:
— Значит, не обойти.
— Что бы мы ни предприняли, только подставимся под удар.
— Бетод своего не упустит. Ждет, что мы к нему придем.
— Лорд-маршал хочет, чтобы ты повел своих людей на север. — Вест посмотрел на серые очертания других холмов вдалеке. — Найдите слабое место в обороне Бетода, он просто не мог перекрыть все пути.
— Уверен? — спросил Ищейка. — Это надо обсудить.
То-то парни обрадуются.
Ищейка пошел в сторону леса.
Пройдя вверх по тропе, он вскоре достиг лагеря северян. Их все прибывало и прибывало, и набралось уже где-то сотни четыре. Четыре сотни суровых воинов, кому было плевать на Бетода и кто раньше сражался против него. И против самого Ищейки, если уж на то пошло. Лес кишел воинами: кто сидел у костра, готовя еду, начищая оружие, чиня броню; двое сошлись в тренировочном поединке. Ищейка вздрогнул от звона стали. Скоро от него будет некуда деться, и драться станут уже не до первой крови.
— Вождь! — кричали ему. — Ищейка! Вождь! Эге-гей!
Северяне хлопали в ладоши и стучали оружием по камням, на которых сидели. Ищейка, подняв сжатый кулак, криво улыбался и бормотал: «Да, да, ладно». Он все еще понятия не имел, как быть вождем, и потому вел себя как обычно. Ребята вроде не жаловались. Да они вообще никогда не жалуются, пока не начинают проигрывать битву за битвой, и тогда им хочется нового вождя.
Ищейка приблизился к костру, у которого коротали время его названые. Логена видно не было, но здесь, со скучающим видом на лицах, сидели все из прежнего отряда. По крайней мере, те, кто еще не погиб. Заметив приближение вождя, Тул сказал:
— Ищейка вернулся.
— Угу, — буркнул Молчун.
Доу увлеченно собирал куском хлеба шкварки со дна сковороды.
— Ну, как там Союз прогулялся до холмов? — спросил он с издевкой в голосе, и сразу стало ясно: ему все известно. — Обосрались, да?
— Ну, они пришли вторыми, если ты об этом спрашиваешь.
— Прийти вторым, когда сторон две, и называется обосрались.
Ищейка глубоко вздохнул и решил не отвечать.
— Люди Бетода укрепились в холмах и следят за подступами к Карлеону. Никто не знает, как подобраться к Бетоду или как его обойти. По всему видать, что готовился он давно и на совесть.
— Да это и я бы тебе сказал! — вскинулся Доу, брызжа каплями жира. — На одном холме у него засел Щуплый, на другом Белобокий, а дальше — Бледный-как-снег и Пронзатель. Эти четверо не дадут нам и шанса, но если дадут, Бетод отступит в тыл, а на нас пошлет шанка и этого гребаного Ужасающего.
— Почти наверянка. — Тул поднял меч к свету, присмотрелся к клинку и вновь принялся начищать его. — У Бетода всегда в запасе есть план.
— И что они теперь от нас хотят? — фыркнул Доу. — Что там припас Свирепый для своих животных?
— Берр посылает нас на север через лес: проверить, нет ли слабины в обороне Бетода.
— Хех, — прыснул Доу. — У Бетода дыр в заборе не бывает. Разве только намеренно — чтобы мы в эту дыру провалились и переломали себе шеи.
— Значит, лучше бы нам идти осторожно.
— Опять чертово задание.
Ищейка порядком устал от нытья Доу — как и Тридуба в свое время.
— А ты как думал? Для чего мы вообще живем? Жизнь — это череда заданий, и если ты хоть чего-то стоишь, то работай как следует. Что с тобой такое?
— Вот что! — Доу мотнул головой в сторону леса. — Всего-то! Ничего не меняется. Мы могли бы уйти за Белую, могли бы вернуться на Север, а Бетод так и сидел бы, не пуская Союз к Карлеону и всякий раз задавая им трепку. И пусть даже они выбьют его из засады, что тогда? Ну, придут они в Карлеон, спалят его, как спалил в прошлый раз Девятипалый, — что дальше? Ничего. Бетод не сдастся, будет биться, отступая, находя другие холмы, где можно засесть. У него фокусов хватит. Пройдет время, Союз пресытится войной и слиняет к себе на юг, бросит нас. Тогда Бетод развернется и станет гонять нас по всему сраному Северу. Зимой и летом, зимой и летом… конца этому не было и не будет. Нас меньше и меньше, а мы все валандаемся по лесам. Не надоело еще?
И правда надоело, но Ищейка не придумал, как быть.
— Логен вернулся. Он поможет.
Доу опять фыркнул.
— Ну-ну! Девять Смертей только и умеет, что сеять смерть.
— Тише, — осадил его Тул. — Ты должен ему, не забыл? Мы все ему должны.
— Любым долгам есть предел. — Бросив сковороду на землю, Доу поднялся и вытер руки о куртку. — Где его носило, а? Он бросил нас в долинах, не сказав ни слова. Оставил с плоскоголовыми, а сам удрал на другой конец мира! Кто поручится, что он вновь не убежит, когда ему надоест воевать? или не переметнется к Бетоду? или не пустится почем зря крошить всех подряд? Или сделает еще мертвые знают что?
Ищейка взглянул на Тула, и тот виновато отвел глаза. Все они видели, как Логен впадает в проклятый боевой раж.
— Это было давно, — сказал Тул. — Люди меняются.
— Не-ет, — ухмыльнулся Доу. — Не меняются. Себя таким враньем успокаивайте. Я буду держать ушки на макушке! Девять Смертей — не хрен собачий. Кто знает, что он выкинет дальше?
— Есть идея.
Обернувшись, Ищейка увидел Логена — тот стоял, прислонившись к дереву. Ищейка хотел было улыбнуться, но так и не смог, стоило ему заметить взгляд Логена. Взгляд, который Ищейка знал издавна и который вызывал в памяти все самое страшное. Так смотрят на тебя мертвые, когда из них совсем утекла жизнь и когда им уже на все наплевать.
— Если желаешь говорить, говори со мной прямо.
Логен приблизился чуть не вплотную к Доу. Он свесил голову набок; на его обмякшем лице отчетливо проступили белые шрамы. У Ищейки аж волоски на руках встали дыбом; хотя солнце припекало, его пробрал озноб.
— Будет тебе, Логен, — примирительно произнес Тул, стараясь обернуть все в шутку. — Доу просто так ляпнул. Он же…
Логен перебил его, обращаясь к Доу.
— Когда я в прошлый раз преподал тебе урок, — не меняя мертвецкого взгляда, проговорил он, — то думал, что ты его усвоил. Похоже, у кого-то из нас короткая память. — Он встал к Доу еще ближе, чуть не впритирку. — Ну? Тебе нужен еще урок, парень?
Ищейка вздрогнул. Если эти двое сейчас сцепятся не на жизнь, а на смерть, то их не остановишь. В напряжении, казалось, прошла целая вечность. Черный Доу никому не позволил бы так с собой разговаривать, ни живому, ни мертвому, даже самому Тридуба, но вот он наконец ощерил желтые зубы и произнес:
— Не, одного урока мне хватит. — Доу отхаркнул комок слизи, сплюнул в сторону и, по-прежнему улыбаясь, стал медленно пятиться. Своим видом он словно бы говорил: на этот раз уступаю, однако в следующий последнее слово останется за мной.
Когда Доу скрылся из виду, Тул шумно выдохнул. Крови не пролилось.
— Ладно, — произнес Грозовая Туча, — Север, да? Надо парням рассказать.
— Угу, — хмыкнул Молчун и, сунув в колчан последнюю стрелу, отправился следом за Тулом.
Когда они исчезли в чаще, Логен присел на корточки у костра и положил руки на колени.
— Благодарение мертвым, я чуть не обосрался.
Только сейчас Ищейка понял, что все это время не дышал. Шумно вдохнув, он произнес:
— Зато я вроде как штаны чуток измарал. Зачем так вести себя?
— Сам знаешь. Дай человеку вроде Доу волю, и он уже не остановится. Затем остальные парни решат, мол, Девять Смертей не такой уж страшный, как про него говорят, и рано или поздно кто-нибудь — у кого на меня зуб — попытается всадить мне в спину нож.
Ищейка покачал головой:
— Тяжело тебе, наверное, живется?
— А кому легко? Жизнь не меняется. Никогда не менялась.
И то правда… если самому ничего не менять, то жизнь, понятное дело, никогда не изменится.
— Все же, ты уверен, что это было нужно?
— Тебе, может, и нет. Тебя-то люди признают. — Логен поскреб подбородок, печально глядя на лес. — Я свой шанс нравиться людям упустил лет пятнадцать назад. Второго не будет.
Лес был теплым и знакомым. Птицы щебетали себе, наплевав и на Бетода, и на Союз, и вообще на дела людей. Тишь да благодать. Это-то Ищейке и не нравилось. Он потянул носом воздух, попробовал его на вкус, как бы покатав на языке. С момента, когда стрелой в бою убило Катиль, он был вдвойне осторожен. Доверься Ищейка своему чутью полнее, он бы спас ее. Но что впустую сожалеть о прошлом?
Засев в кустах, Доу глядел в сторону неподвижного леса.
— В чем дело, Ищейка? Что унюхал?
— Запах людей, но какой-то кислый. — Он снова принюхался. — Пахнет как…
Из лесу вылетела стрела и вонзилась в дерево рядом с Ищейкой.
— Дерьмо! — вскрикнул он, плюхаясь на зад и доставая из-за спины свой собственный лук. Как всегда, не вовремя, с опозданием, потому что рядом — матерясь — прильнул к земле Доу. Доставая секиру, он чуть не выбил уголком лезвия ему глаз.
Ищейка только хотел приказать своим людям остановиться и даже вскинул руку, а те уже кто попадал на пузо, кто прыгнул за дерево или за камень. Обнажив оружие, воины тревожно глядели в сторону леса.
Из чащи донесся окрик:
— Вы с Бетодом? — Выговор у невидимого стрелка был необычный.
Переглянувшись, Ищейка и Доу одновременно пожали плечами.
— Нет! — крикнул Доу. — А если ты — с ним, то приготовься сдохнуть!
Повисла пауза.
— Мы не с ним и никогда с этим ублюдком не будем!
— Вот и славно! — вступил Ищейка, чуть приподнявшись и натянув лук. — Тогда покажитесь!
Шагах в шести от него из-за дерева вышел человек. От изумления Ищейка чуть не разжал пальцы, что держали стрелу. Вокруг него и его отряда тем временем из зарослей выходили все больше людей, несколько дюжин: волосы всклокочены, лица вымазаны в бурой грязи и синей краске. Из одежды на них были неровные лоскуты меха и шкур, зато наконечники копий и стрел, грубо сработанные мечи блестели острой и начищенной сталью.
— Горцы, — пробормотал Ищейка.
— Да, мы горцы и этим гордимся! — донесся из лесу громоподобный голос.
Горцы расступились, образуя проход, и Ищейка изумленно моргнул — из чащи вышла девочка лет десяти, грязная и босоногая. На плече она несла здоровенный молот с рукоятью в шаг длиной и брусом стали размером с кирпич на месте головки. Было видно, что оружие — не ее, ибо даже нести молот ей приходилось совсем нелегко.
Следом за ней показался мальчишка с круглым щитом за спиной — тоже не по размеру широким — и огромной секирой, которую он волок обеими руками. Рядом вышагивал второй мальчик с копьем вдвое выше себя самого; под наконечником копья в лучах солнца сверкало золото. Малец то и дело поглядывал вверх, чтобы не зацепиться копьем за ветку.
— Я сплю, — пробормотал Ищейка. — Ущипните меня.
Доу нахмурился.
— Если это сон, то какой-то странный.
Впрочем, дети пришли не одни. Позади них шагал какой-то огромный детина, на шее у которого болталось необычное ожерелье — из костей пальцев. Из человеческих пальцев вперемешку с деревянными табличками со странными символами. Детина лыбился в бурую с проседью бороду, однако Ищейке от этого легче не стало.
— Твою мать, — простонал Доу. — Давай вернемся на юг и забудем об этом.
— Почему? Ты знаешь его?
Доу отвернулся и сплюнул.
— Это ж Круммох-и-Фейл.
В тот миг Ищейка чуть не взмолился, чтобы Круммох сразу их всех перебил, без разговоров. Даже дети знают: на всем проклятом Севере нет безумнее ублюдка, чем вождь горцев Круммох-и-Фейл.
Приближаясь к Ищейке и Доу, он отводил в сторону копья и стрелы.
— Не надо, в этом больше нет нужды, красавки мои, — приговаривал он. — Мы ведь друзья… по крайней мере, у нас общий враг, что гораздо лучше, да? Там в холмах всем врагов хватит. Луна знает, я люблю хороший бой, но переть в гору, когда на ней засел Бетод и его жополизы? Силенок не напасешься. Даже для ваших южных приятелей это слишком.
Побрякивая ожерельем, он подошел почти вплотную к Ищейке и Доу. За спиной у него, тревожно вцепившись в гигантское оружие и глядя на пришельцев, остановились трое детей.
— Я Круммох-и-Фейл, — представился здоровяк. — Вождь всех горцев. Ну, тех, что хоть чего-то да стоят. — Он осклабился, будто пришел на свадебный пир. — А кто заправляет вашей веселой братией?
У Ищейки снова засосало под ложечкой, но делать было нечего.
— Я.
Круммох выгнул брови.
— Правда, что ли? Такой малыш командует большими дядьками? Должно быть, имя у тебя большое, звучное?
— Я Ищейка. Это — Черный Доу.
— Чудная у тебя армия, — заметил Доу, хмуро глядя на детей.
— О, еще бы! Они такие смельчаки! Который с копьем — мой сын Скофен. Тот, что с секирой, — мой сын Ронд. — Круммох свел брови к переносице и посмотрел на девочку. — А вот этого паренька я что-то не упомню.
— Я твоя дочь! — вскрикнула девочка.
— Неужто у меня сыновья закончились?
— Скенн вырос, и ты дал ему собственный меч, а Скефт еще слишком мал и не может носить за тобой оружие.
Круммох покачал головой:
— Не дело девке за мной молот таскать.
Девочка бросила оружие на землю и пнула папашу по щиколотке.
— Тогда носи его сам, старый ублюдок!
— Ай! — завопил Круммох и тут же расхохотался, потирая ногу. — Вот я тебя и вспомнил, Изерн. Стоило тебе пнуть меня… Хорошо, будешь носить за мной молот. Самым мелким — самое крупное, э?
— Подать тебе секиру, пап? — с трудом приподнял боевой топор самый маленький мальчик.
— Или молот? — Девчонка отпихнула братца в сторону, поднимая брошенное оружие.
— Нет, лапоньки, мне сейчас некогда языком молоть, а нужных слов у меня и так хватает. Если все пройдет гладко, то скоро увидите, как ваш папочка будет убивать. Однако сегодня молоты и топоры нам не нужны, мы не для того пришли.
— Тогда зачем? — спросил Ищейка, опасаясь услышать ответ.
— Сразу к делу и на любезности нет времени? — Закинув руки за голову, Круммох размял шею и потряс в воздухе ногой. — Я пришел сюда, потому что однажды ночью проснулся и вышел во тьму, и луна заговорила со мной. В лесу заговорила, понимаете? Голосами деревьев и голосами сов шептала она, и знаете ли вы, что она мне сказала?
— Что у тебя гребаные мозги набекрень? — прорычал Доу.
Круммох шлепнул себя по ляжке.
— Черный Доу, у тебя жуткая харя, зато милые речи. Нет, луна сказала, что… — он пальцем поманил к себе Ищейку, как будто собирался поведать некий секрет, — с вами пришел Девять Смертей.
— Что с того? — Логен неслышно вышел из-за спины Ищейки, положив левую руку на эфес меча. Его сопровождали Тул и Молчун, хмуро глядевшие на разукрашенных горцев, грязных детей и особенно на их жирного папочку.
— Вот же он! — взревел Круммох, тыча в сторону Логена пальцем-колбаской. — Отпусти рукоять меча, Девять Смертей, пока я не обоссался! — Он упал на колени. — Это он! Тот самый!
Круммох на четвереньках подполз к Логену и припал к его ноге, как верный пес.
Логен уставился на него.
— Убирайся с моей ноги.
— Слушаюсь! — Круммох отпрянул и плюхнулся на зад. Такого Ищейке видеть не доводилось. Похоже, слухи о сумасшествии Круммоха оказались правдивыми. — Знаешь, Девять Смертей…
— Я много чего знаю.
— Все равно послушай. Я видел, как ты развалил надвое Шаму Бессердечного, будто голубя. Даже мне, благословенному, не удалось бы так убить человека. Восхитительно! — Ищейка нахмурился. Он тоже видел тот поединок, но ничего восхитительного в нем не нашел. — Я сказал тогда, — Круммох поднялся на колени, — и говорил потом, — он поднялся на ноги, — и говорил даже, когда спустился с гор, — он указал на Логена, — что луна любит тебя как никого другого!
Ищейка взглянул на Логена, и тот пожал плечами.
— Откуда тебе знать, что луне нравится, а что — нет? Да и какая разница?
— Какая разница? Ха! Я мог бы любоваться, как ты изрубишь мир на мелкие кусочки, и радовался бы! И вот еще: у меня есть план. Он родился глубоко под горами и вышел из недр земли со студеным ключом, пронесся с потоками под камнями и выплыл на берег священного озера у моих ног, когда я мылся в ледяной воде.
Логен поскреб испещренную шрамами челюсть.
— У нас работа, Круммох. Если есть что сказать, говори прямо.
— Так я и говорю. Бетод ненавидит меня, а я — его, но тебя он ненавидит больше. Ты восстал против него и ты — живое доказательство, что северянин может жить свободно, не преклонив колено и не целуя зад ублюдку в золотой шапке, его жирным сыновьям и ведьме. — Круммох нахмурился. — Хотя ее зад я бы вылизал. Смекаешь, к чему я?
— Пытаюсь уследить за твоей мыслью, — ответил Логен, хотя Ищейка был уверен в обратном.
— Отстанешь — свистни, и я за тобой вернусь. В общем, я к чему клоню? Если Бетоду выпадет шанс накрыть всю вашу шайку, не сражаясь с Союзом — с этими вашими женоподобными теплолюбивыми дружками, что ползают тут как муравьи, — он его не упустит. Сдается мне, Бетод вылезет из своих уютных холмов и погонится за вами, гм-м-м?
— Думаешь, он настолько меня ненавидит?
— Что? Ты сомневаешься, что человек может настолько тебя ненавидеть? — Круммох развел длинные руки, как бы обнимая Тула и Молчуна. — Но дело не только в тебе, Девять Смертей! Дело во всех вас и во мне заодно, и моих трех сынков! — Девочка снова бросила молот на землю и уперла руки в бока. Круммох, впрочем, продолжал трещать, словно ничего не замечая. — Думаю, надо вашим парням объединиться с моими, и в итоге мы получим что-то около восьми сотен копий. Отправимся на север, в сторону Высокогорья, как будто мы задумали обойти Бетода и пристроиться к нему сзади. Я думаю, что уж там он вскипятится! Я думаю, что он не упустит шанс отправить всех нас разом в грязь.
Ищейка прикинул такой расклад в уме. Скорей всего люди Бетода чувствуют себя неспокойно, боятся, что встали не на том берегу Белой. И еще они, поди, слышали о возвращении Девяти Смертей и теперь сомневаются, что выбрали верную сторону. Бетод с радостью насадит на колья несколько голов, остальным в назидание. Девятипалый и Круммох-и-Фейла, Тул Дуру и Черный Доу… а может, и голову самого Ищейки. Бетоду бы это понравилось. Такого шанса он точно не упустит: показать всему Северу, что иного будущего, кроме как под Бетодом, просто нет.
— Положим, отправились мы на север, — сказал Ищейка. — Как Бетод узнает об этом?
Круммох осклабился еще шире.
— О, не бойся, узнает. Иначе на что ему ведьма?
— Сраная ведьма! — проорал паренек с копьем, которое он с трудом удерживал хилыми ручонками.
— Чароплетка, разукрашенная сучка, которую Бетод держит при себе. Или она его при себе держит? Вопрос, однако… Так или иначе, она за вами следит. Верно, Девять Смертей?
— Я понял, о ком ты, — невесело ответил Логен. — Кауриб. Один мой друг сказал, что у нее долгий взгляд.
Ищейка понятия не имел, о чем толкует Логен, но чувствовал, что раз уж Логен говорит об этом столь серьезно, то знать надо бы.
— Долгий взгляд, говоришь? — ухмыльнулся Круммох. — Твой друг дал красивое имя грязному трюку. Ведьма видит все и следит за тем, что нам бы хорошо сохранить в секрете. Сегодня Бетод больше доверяет ее глазам, чем своим, и ведьма следит за нами. Особенно за тобой. Она направит на тебя оба своих глаза. Я, может, и не колдун, — он поиграл деревянной табличкой у себя в ожерелье, — но, луна знает, в таких делах разбираюсь.
— Что если выйдет по-твоему? — прогремел Тул. — Что тогда? Бетод заполучит наши головы и…
— О, мне удобнее сохранить голову на плечах, здоровяк. Лес нашептал, что мы уведем Бетода за собой, дальше на север. Там в горах есть место, любимое луной. Надежная долина под присмотром мертвых моего рода, мертвых моих подданных и мертвых людей, что жили там и возвращались в грязь от сотворения мира.
Ищейка почесал в затылке.
— Горная крепость?
— Твердыня, высоко в горах. Настолько прочная, что малым числом в ней можно сдерживать наступление армии, пока не прибудет подмога. Мы выманим Бетода на себя, а ваши приятели из Союза последуют за ним на приличном расстоянии, неспешно, так, чтобы ведьма, занятая нами, их не увидела. И пока Бетод будет пытаться изничтожить нас, южане подкрадутся к нему сзади и… — Он хлопнул в ладоши, так что по лесу разлетелось эхо. — Раздавим его с двух сторон, этого сраного овцедрала!
— Поганый овцедрал! — выругалась девочка и пнула молот.
Какое-то время они все молча смотрели друг на друга. Ищейке отнюдь не понравился такой план, он не горел желанием доверить свою жизнь и жизни соратников сумасшедшему горцу. С другой стороны, шанс вроде был неплохой. Настолько неплохой, что просто так сказать «нет» Ищейка не решился.
— Нам надо обсудить твой план.
— Ну конечно, мои новые друзья, ну конечно. Только недолго, хорошо? — Круммох широко улыбнулся. — Уж больно давно я не был дома. Мои детишки, мои жены и мои милые горы по мне истосковались. Есть в моем плане и хорошие стороны: если Бетод не последует за нами, то вы пару ночей пересидите в моей крепости, погреетесь у моих костров и послушаете мои песни, полюбуетесь на закаты в горах. Не так уж это и плохо? А?
— Думаешь довериться этому сбрендившему ублюдку? — пробормотал Тул, когда они с Ищейкой отошли на почтительное расстояние. — Ведьмы, волшебники и прочий его бред… Да он все на ходу выдумывает!
Логен поскреб щеку:
— Не такой уж он и безумец. Круммох держится против Бетода все эти годы. Единственный, кто это сумел. Двенадцать зим как он прячется, совершает набеги… он всегда на шаг впереди. Пусть и в горах, но все же. Для такой жизни надо быть скользким, как рыба, и прочным, как сталь.
— То есть ты ему доверяешь? — спросил Ищейка.
— Доверяю ли я ему? — фыркнул Логен. — Ни капли. Однако он враждует с Бетодом даже дольше нашего. И он прав насчет ведьмы. Я сам ее встречал, видел ее в деле… вообще, много чего видел за последний год. И если он говорит, что ведьма за нами следит, то я полагаю, что она следит. Если же нет, и Бетод за нами не явится, — мы ничего не теряем.
Под ложечкой засосало, да так, что Ищейка перепугался. Он взглянул на Круммоха — тот с улыбкой сидел на камне в окружении детей. Такому человеку вряд ли можно доверить свою жизнь, но Ищейка чувствовал: ветер меняется.
— Рискуем мы не слабо, — пробормотал он. — Что, если Бетод настигнет нас и добьется своего?
— А мы пойдем быстро! — прорычал Доу. — Мы на войне. Кто не рискует, тот не побеждает!
— Угу, — согласился Молчун.
Грозовая Туча кивнул.
— Надо что-то делать. Я пришел сюда не за тем, чтобы смотреть, как Бетод отсиживается на холме. Надо его оттуда выманить.
— Выманить и отделать! — прошипел Доу.
— Но выбирать тебе. — Логен хлопнул Ищейку по плечу. — Ты вождь.
Да, он вождь. Так решили над могилой Тридуба. Ищейка не мог не признаться, что с радостью послал бы Круммоха куда подальше, вернулся к Весту и сказал, дескать, обхода нет и в помине. Но раз уж ты взялся за работу, ты должен ее сделать. Так сказал бы Тридуба.
Ищейка тяжело вздохнул. В животе у него будто кипел котел, хотелось блевать.
— Хорошо. Хотя если Союз не выполнит свою часть плана, не вступит вовремя, то нам конец. Поделимся мыслями со Свирепым, а он пусть совещается со своим вождем Берром.
— Со Свирепым? — переспросил Логен.
— Долго рассказывать, — осклабился Тул.
Джезаль никак не мог понять, зачем было надевать парадный мундир? В нем он едва мог согнуться. В такой жесткой, похожей на деревянную форме только в карауле стоять, а не верхом ездить: с каждым шагом лошади куртка болезненно впивалась в живот. Однако на парадной форме настоял Байяз, и неважно, кто командовал экспедицией, отказать старому дурню было на удивление трудно. И вот Джезаль ехал во главе длинной колонны, обливаясь потом на жарком солнце и постоянно одергивая воротник. Одно хорошо: он дышал полной грудью, тогда как остальные глотали пыль из-под копыт его скакуна.
Дабы усугубить страдания Джезаля, Байяз продолжил свои скучные нравоучения, которые успели надоесть еще в пути на край мира и обратно.
— …Очень важно, чтобы король производил благоприятное впечатление на своих подданных. Это-то и есть самое трудное. У низкорожденных амбиции малые, им для счастья хватает небольших милостей. Необязательно обходиться с ними по справедливости, достаточно создавать видимость…
Через некоторое время Джезаль наловчился не обращать внимания на старческий гундеж, как не обращают внимания на то, как тявкает под ногами надоедливый пес. Сгорбившись в седле, он задумался. И куда еще могли прийти его мысли, если не к Арди?
Он понял, что, похоже, серьезно влип. Пока он был на западных равнинах, решение напрашивалось само собой: вернуться домой, жениться на Арди и жить с ней долго и счастливо. Здесь же, в Адуе, в обществе богатых и власть имущих, вновь оказавшись в плену старых привычек, Джезаль растерялся. Уверенность таяла день ото дня, потому как репутации и перспективам грозила нешуточная опасность. Он стал полковником Собственных Королевских, а это накладывает на человека некоторые обязательства.
— … Гарод Великий всегда считался с простым людом, и в том был секрет его неоднократных побед над дворянами…
С живой Арди общаться куда как сложнее, чем просто лелеять ее образ в мечтах. Она на девять частей состоит из остроумия, рассудительности, бесстрашия и красоты. И на одну — из вульгарности и непомерного пристрастия к спиртному. Каждое мгновение, проведенное с ней, Джезаль будто испытывал судьбу, хотя, наверное, то самое чувство опасности и высекало в его сердце заветную искру; у Джезаля пересыхало во рту… вот и сейчас, от одной мысли об Арди он покрылся мурашками. Такого с ним прежде никогда не случалось, ни с одной женщиной. Определенно, Джезаль влюбился, но достаточно ли этой любви? Сколько она еще будет греть его душу? Ведь брак — это навсегда, а «навсегда» — срок долгий.
Лучше было бы продолжать тайно встречаться с ней, но эта сволочь Глокта подставил-таки Джезалю свою хромую ногу. Наковальни, мешки на голову, каналы… Джезаль вздрогнул, стоило вспомнить, как белесый монстр из компании инквизитора прилюдно накидывает мешок на голову заключенному. Хотя, как ни крути, чертов калека прав: тайные визиты Джезаля вредят репутации девушки. Девятипалый как-то сказал: с людьми стоит поступать так, как ты хочешь, чтобы они с тобой поступали. Вот только такой подход был чертовски неудобным!
— … Вы меня вообще слушаете, мой юный друг?
— А… э… да, Гарод Великий, угу… он очень, очень уважал простой народ.
— Как всем казалось, — пробурчал Байяз. — А еще он умел слушать, что ему говорят.
Тем временем они приближались к Адуе, минуя возделанные поля, хижины, импровизированные жилища, дешевые постоялые дворы и еще более дешевые бордели, что лепились к обочинам дорог у въезда в каждые городские ворота. Ни дать ни взять маленькие поселки с собственным устройством и управлением в широкой тени стены Казамира, самого крайнего из оборонительных рубежей города. По обеим сторонам высокой арки стояли суровые стражники; на открытых створах ворот сверкало золотое солнце Союза. Они проехали сквозь тьму ворот и выехали на свет. Джезаль моргнул.
По обеим сторонам от мощеной дороги городская стража сдерживала немалое число народа. Стоило Джезалю во главе процессии въехать в город, как люди взорвались радостными криками. На мгновение он даже подумал, что встречают не его, а кого-то действительно важного. Джезаля просто спутали с кем-то… с Гародом Великим, например. Однако вскоре среди общего гама он расслышал повторяющееся «Луфар!», «Луфар!» Какая-то девка бросила цветок под копыта его коню и крикнула нечто неразборчивое. Впрочем, одного этого жеста Джезалю хватило, чтобы понять: горожане встречают именно его.
— Что происходит? — шепотом поинтересовался он у первого из магов.
Байяз заговорщицки улыбнулся, будто заранее ожидал такой встречи.
— Я полагаю, жители Адуи чествуют победителя мятежников.
— Серьезно? — Джезаль поморщился и неловко помахал толпе рукой. Радостный рев тут же усилился. Чем дальше процессия углублялась в город, тем гуще становилась толпа и меньше оставалось свободного места на улице. Люди сгрудились вдоль дороги, глазели в окна домов на всех этажах; они радостно и торжествующе кричали. Еще больше цветов посыпалось на дорогу с балконов. Один цветок зацепился за седло, и Джезаль взял его, повертел в пальцах.
— Все это… для меня?
— Разве не вы спасли город? Остановили мятежников, не пролив ни капли крови?
— Но они же просто сдались безо всяких причин. Я ничего не сделал!
Байяз пожал плечами и, забрав у Джезаля цветок, понюхал его и выбросил. Затем кивнул в сторону радостных торговцев, что сгрудились на углу улицы.
— Похоже, что они с вами не согласны. Так что мой вам совет: помалкивайте и улыбайтесь.
Как ни старался Джезаль, улыбаться получалось не очень. Логен Девятипалый этого точно бы не одобрил. Если и есть на свете что-то обратное принципу казаться меньшим, чем ты есть на самом деле, то сейчас происходило именно это. Он принялся тревожно озираться, опасаясь, что толпа увидит его страх, поймет, что он ощущает себя подлым обманщиком. Тогда приветствия и поздравления сменятся злобными насмешками, а цветы — содержимым ночных ваз.
Ничего такого не происходило. Толпа продолжала радоваться и ликовать по мере того, как колонна Джезаля медленно ехала через район Три Фермы. И чем дальше они проезжали в город, тем спокойнее становилось на душе у Джезаля. Постепенно он даже поверил, будто и правда заслужил оказанные ему почести, что он — и впрямь отважный полководец и мастер вести переговоры. Раз уж народ поклоняется ему как герою, то грех поворачиваться к людям спиной.
Через ворота в стене Арнольта они въехали в центр города. Джезаль выпрямился в седле и выпятил грудь, тогда как Байяз чуть отстал и, предоставив ему одному вести колонну, держался на почтительном расстоянии. Толпа множилась и ревела все громче, когда они ехали по широкому Прямому проспекту, когда пересекали Четыре угла по направлению к Агрионту. Джезаль чувствовал себя так же, как после победы на турнире. Правда, победа над крестьянами стоила куда меньших усилий. Ну и что? Кому от этого плохо? К черту Девятипалого и его скромность! Джезаль заслужил оказанное почтение. Он вылепил на лице лучезарную улыбку и принялся уверенно махать рукой встречающим.
Впереди высились гигантские стены Агрионта. Джезаль пересек ров, миновал южную сторожевую башню и длинный тоннель в крепость; в темноте позади него цокали копыта всадников и бухали сапоги пехотинцев. Джезаль не спеша проехал по аллее Королей под одобрительными взорами каменных монархов прошлого и их советников, между высоких башен, переполненных зеваками, и оказался на площади Маршалов.
Толпу благоразумно оттеснили, так, чтобы образовался коридор, в дальнем конце которого виднелся амфитеатр с алым навесом на самом верху. Значит, монаршие особы прибыли. Дух прямо так и захватывало.
Джезаль вспомнил, как еще мальчишкой во все глаза смотрел на триумф маршала Варуза: маршал тоже ехал через толпу, на сером боевом коне, и удостоил мимолетного взгляда самого Джезаля. Думал ли тогда желторотый юнец, что и сам когда-нибудь проедет этой аллеей славы? Хотя, если говорить по чести, Джезаль все еще сомневался, что достоин триумфа. В конце концов, он победил не величайшую нацию Земного круга, а лишь кучку крестьян… но не ему судить, кто чего достоин.
Джезаль пришпорил коня и поскакал через коридор, образованный улыбающимися и машущими ему горожанами; люди чествовали его, поздравляли. Передний ряд скамей отвели для членов закрытого совета: Джезаль узнал архилектора Сульта в белоснежном наряде и верховного судью Маровию в скромном черном одеянии; своего бывшего учителя фехтования лорда-маршала Варуза он тоже увидел, как и лорда-камергера Хоффа, что стоял подле маршала. Все они хлопали ему с легким выражением презрения на лицах, которое Джезаль нашел довольно оскорбительным. В самой же середине на позолоченном троне восседал король.
Джезаль, успевший вжиться в роль героя-завоевателя, туго натянул поводья, и его конь встал на дыбы, эффектно замолотив копытами в воздухе. Потом Джезаль спешился и чинно подошел к помосту с троном, четко опустился на одно колено и склонил голову в ожидании королевской благодарности. Вслушиваясь в оглушительные аплодисменты и крики толпы, он гадал: не слишком ли дерзко будет ждать нового чина или, быть может, титула в награду? Сложно поверить, что совсем недавно он хотел жить тихо и спокойно, в безвестности.
— Ваше величество, — заговорил Хофф, и Джезаль глянул на короля исподлобья. Монарх спал, плотно смежив веки и приоткрыв рот. Ничего удивительного, ведь король был давно уже не молод, однако Джезаль невольно разозлился. Уже второй раз его величество проспал момент его, Джезаля, славы. Хофф тем временем как можно осторожней ткнул короля локтем в бок и, не добившись успеха, зашептал ему на ухо:
— Ваше величество…
Неудача постигла Хоффа и на сей раз. Король вдруг уронил голову набок, а потом и вовсе свалился с трона. Будто выброшенный на берег кит, он развалился на спине прямо у ног пораженных членов закрытого совета. Корона, раз подскочив, укатилась в сторону, багряная мантия распахнулась, открывая позорное мокрое пятно на штанах.
Толпа разом ахнула, где-то позади вскрикнула женщина. Джезаль, разинув рот, смотрел, как лорд-камергер падает на колени у распростертого тела короля. Наступила мертвая тишина — все люди, как один, затаили дыхание, — и наконец Хофф, совершенно бледный, поднялся на ноги.
— Король умер! — взвыл он, и между башен и прочих строений на площади Маршалов заметалось рваное эхо его голоса.
Джезаль поморщился. Вот уж не повезло. Больше никто ему почестей не воздаст.
Логен сидел на камне в двадцати шагах от дороги, по которой вел их Круммох. Круммох-и-Фейл знал все дороги на Севере, по крайней мере, такой о нем ходил слух, и Логен полагал, что слух не врет. Логен отнюдь не горел желанием угодить в ловушку: они шли на север, к горам. Надеялись увлечь за собой Бетода, заставить его покинуть холмы и двинуться в Высокогорье. Надеясь, что Союз пойдет за ним и захлопнет ловушку… Слишком уж на многое они надеялись.
День стоял жаркий, солнечный; землю под сенью деревьев изрезал рисунок света и тени. Рисунок менялся, будто живой; когда ветерок шевелил кроны деревьев, в глаза Логену стреляли яркие лучики. Щебетали и заливались трелями птицы, и трещали ветки, шелестели листья, жуки рассекали застоявшийся воздух, а землю под ногами усеивали цветы, белые и голубые. Наконец и на Север пришло лето. Впрочем, лето — самая добрая пора для убийств. В хорошую погоду люди мрут даже чаще, чем в дурную. Вот Логен и не расслаблялся, внимательно вглядываясь и вслушиваясь в чащу.
Это задание Логену дал Ищейка: стоять на правом фланге и следить, чтобы люди Бетода не подобрались к ним, пока они, растянувшись в длинную цепочку, пробираются козьей тропой. Логену задание пришлось по душе: сиди себе в сторонке и не бойся, что кто-то из своих вдруг да поддастся искушению тебя прирезать.
Глядя, как сквозь чащу осторожно пробираются люди, что лишь изредка перешептываются и держат оружие наготове, Логен многое вспомнил: хорошее, плохое. Большей частью, конечно, плохое. Вот от общей группы отделился человек и побрел в сторону Логена. На ходу он улыбался — широко и дружелюбно, но Логена это не обмануло. Убить человека можно и с улыбкой на губах. Логен немало знавал людей, что, улыбаясь, мысленно всаживают собеседнику нож в сердце. Он и сам был таким.
Логен чуть развернулся боком и незаметно сжал рукоять ножа. Как говорил отец, лишних ножей не бывает. Что ж, дельный совет. Логен медленно и осторожно оглянулся по сторонам: не крадется ли кто сбоку или сзади. Нет, Логена окружали только деревья. Он расставил ноги поудобнее, готовый в любой миг вскочить с места, и придал лицу спокойный вид.
— Меня зовут Красная Шапка. — Незнакомец остановился не далее чем в шаге. По-прежнему улыбаясь, он положил левую руку на меч, на самое яблоко эфеса.
Логен принялся быстро перебирать в уме имена людей, кого он обидел, ранил или с кем состоял в кровной вражде. Да и тех, кому он сохранил жизнь. Красная Шапка… Нет, такого имени Логен припомнить не мог, однако это его не успокоило. Десяти фолиантов не хватило бы записать всех врагов Логена, их друзей, родственников и товарищей. И это только тех, кто пытался убить его по действительно важной причине, не из пустой жажды славы.
— Что-то я тебя не припомню, — ответил наконец Логен.
Красная Шапка пожал плечами.
— Неудивительно. Я сражался за Старика Йоля и довольно давно. Славный был человек этот Йоль, достойный уважения.
— Точно, — согласился Логен, не ослабляя бдительности.
— Правда, когда он вернулся в грязь, я прибился к Щуплому.
— Даже когда мы с Щуплым бились на одной стороне, я его в глаза не видывал.
— Если честно, я тоже. Тот еще ублюдок. Раздувается что твоя жаба от гордости, хотя битвы за него выигрывал Бетод. Мне Щуплый не нравился. Знаешь когда я переметнулся? Когда услышал, что Тридуба здесь. — Шапка шмыгнул носом и глянул себе под ноги. — Кому-то уже пора что-то сделать с этим драным Ужасающим.
— Мне так и говорили. — Логен много слышал об Ужасающем, много и ничего хорошего. Впрочем, даже мирные слова не усыпили в нем бдительность.
— Да и Ищейка — вождь что надо. Один из лучших, под кем я ходил. Свое дело он знает, очень осторожный. Все продумывает.
— Да, всегда продумывает.
— Как полагаешь, Бетод клюнет на приманку?
Логен не сводил глаз с Красной Шапки.
— Может, клюнет, может, нет. Пока он на пороге не встанет и не постучится к нам — так и не скажешь.
— А Союз свое слово сдержит?
— Почему нет? Берр знает, за что взялся, да и этот его парень, Свирепый, тоже не промах. Так мне кажется. Сказали, что явятся на бой — значит, думаю, явятся. От нас мало что зависит.
Смахнув пот со лба, Красная Шапка прищурился и посмотрел в сторону чащи.
— Похоже, ты прав. А вообще, я только и хотел сказать, что бился под Иневардом. Сражался на другой стороне, но видел, как ты дерешься, и старался держаться от тебя подальше, вот так вот. — Покачав головой, он снова улыбнулся. — Никогда — ни до, ни после — не видел бойцов лучше тебя. Короче, что сказать-то хочу: рад, что ты с нами. На самом деле рад.
— Серьезно? — Логен сощурился. — Ну что ж, славно.
Красная Шапка кивнул.
— Ага, вроде все сказал. Увидимся в бою, да?
— Да, в бою. — Логен проследил, как Красная Шапка возвращается в строй, но даже когда тот скрылся за деревьями, не сумел заставить себя разжать пальцы и выпустить рукоять ножа. Не хотелось ослаблять бдительность.
Логен как будто стал забывать, на что похож Север, или убедительно внушил себе это. Теперь он видел, как сильно ошибся. Много лет назад Логен сам устроил себе ловушку и попался в нее, сам выковал — звено за звеном — проклятые тяжелые цепи и надел их на себя. Ему предлагали — причем незаслуженно — шанс освободиться, да только он, дурак такой, взял и вернулся. И сейчас дело попахивало очень скверно.
Он чуть ли не шкурой ощущал приближение смерти, это бремя лежало на нем, точно тень от скалы. С каждым словом, шагом и даже простой мыслью Логен как будто приближал свою гибель. Он впитывал ее по капле с каждым глотком. Сгорбившись, Логен посмотрел себе под ноги, на полосы света, что лежали поперек стоп. Зря он отпустил Ферро, надо было держаться за нее, как ребенок цепляется за юбку матери. Часто ли в жизни ему выпадало хоть что-то доброе? И вот он отверг один из подарков судьбы, лишь бы вернуться и расплатиться по долгам. Облизнув зубы, Логен сплюнул на землю густую слюну. Он же это знал. Месть на самом деле не будет ни простой, ни даже вполовину сладкой, как мысли о ней.
— Спорю, ты жалеешь, что вернулся, а?
Логен резко поднял голову, выхватил нож и собирался уже ударить, когда понял, что над ним стоит Тул. Он убрал нож, освобождая обе руки.
— Знаешь, есть такая мыслишка.
Грозовая Туча опустился рядом на корточки.
— Порой меня тяготит собственное имя. Боюсь представить, как может тяготить тебя твое.
— Да уж, груз немалый.
— Немалый. — Тул посмотрел, как его люди продвигаются гуськом по пыльной тропе. — Из-за них не переживай, они к тебе привыкнут. Если же пойдет плохо — всегда можешь положиться на улыбку Черного Доу…
— И то верно, — осклабился Логен. — Улыбка у него что надо. Весь мир освещает.
— Она — что солнце, которое выглядывает из-за облаков. — Присев на соседний валун, Тул откупорил флягу и протянул ее Логену. — Прости.
— За что?
— Мы не бросились на поиски, когда ты свалился с обрыва. Думали, ты мертв.
— Не то чтобы я осерчал на вас, парни. Я и сам был уверен, что мне крышка. На самом деле это мне надо было идти искать вас.
— Ладно, все виноваты. Но ты, смотрю, наконец усвоил урок: ни на что не надеяться. Жизнь если чему и учит, так ждать только худшего.
— Думаю, надо смотреть правде в глаза.
— Это ты умеешь. В конце концов все обернулось не так уж и плохо. Ты снова с нами.
— С вами, да. — Логен тяжело вздохнул. — Вернулся к войне, дрянной жрачке и ползаю на брюхе по лесу.
— Лес, — фыркнул Тул и тут же расплылся в широкой улыбке. — И что меня в него тянет?
Логен отпил глоток из фляги и вернул ее Тулу. Тот тоже приложился к горлышку. Затем оба посидели немного в молчании.
— Веришь, нет, но я не просил этого, Тул.
— Никто не просил, уж такова наша судьба. Хотя это не значит, что мы этого не заслужили, да? — Тул хлопнул широкой ладонью Логена по плечу. — Захочешь поговорить — я всегда рядом.
Логен смотрел ему в спину. Хороший человек Грозовая Туча. Тот, кому можно довериться. Таких мало осталось. Тул, Молчун и Ищейка. И Черный Доу, по-своему, тоже. В сердце Логена даже затеплилась искра надежды. Он почти порадовался, что вернулся на Север, но тут взглянул на строй солдат и заметил Трясучку — тот смотрел прямо на него. Логен с радостью бы отвернулся, однако Девять Смертей отворачиваться не привык. Поэтому он сидел на валуне, и они смотрели друг на друга. Логен чувствовал, как поднимается желчь, пока наконец Трясучка не скрылся в деревьях. Логен покачал головой и, снова облизнув зубы, сплюнул на землю.
Отец говаривал: лишних ножей не бывает… если только их не направляют на тебя люди, которым ты не по вкусу.
Тук-тук.
— Не сейчас! — прорычал полковник Глокта. — У меня дел невпроворот!
Рабочий стол буквально прогибался под тяжестью бумаг: тысячи признаний, которые следовало подписать. Кончик пера сточился и был мягок как масло, так что выполненные красными чернилами подписи Глокты больше смахивали на кровавые брызги.
— Проклятье! — прокричал он, локтем задев бутылек с чернилами. По столу, впитываясь в стопки пергамента и стекая на пол — кап-кап-кап, — расползалась красная лужа.
— Будет тебе еще время подписать признания. Гораздо больше времени.
Полковник нахмурился. Воздух в кабинете заметно похолодел.
— Снова ты! Как всегда некстати!
— Значит, помнишь меня?
— Мне кажется… — В углу стояла женщина, однако Глокта не мог разглядеть ее лица. Никак не мог припомнить, откуда он ее знает.
— «Делатель упал, пылая огнем, и разбился о мост, что был внизу…» — Откуда Глокта знает эти слова? Старые глупые байки. Хрен бы с ними, однако нога принялась ныть. Глокта поморщился.
— Мне кажется… — Привычная уверенность стремительно таяла. Воздух в комнате все холодел, и вскоре дыхание вырывалось изо рта па́ром. Гостья тем временем подошла ближе, и Глокта еле поднялся из кресла. Нога, словно в отместку, заныла сильнее.
С трудом он пробормотал:
— Чего вы хотите?
На лицо гостьи упал свет, и Глокта узнал Мофиса из банкирского дома «Валинт и Балк».
— Семя, полковник. Мне нужно Семя.
— Мне… Мне… — Глокта спиной уперся в стену. Отступать было некуда.
— Семя! — Лицо Мофиса сменилось лицом Гойла, потом Сульта, а потом Секутора — и все они смотрели на Глокту неизменно требовательно. — Семя! Не испытывай моего терпения!
— Байяз, — прошептал он, зажмуриваясь и плача. — Байяз знает…
— Тук-тук, заплечных дел мастер. — Это снова прошипела женщина. Она больно постучала пальцем Глокте в висок. — Если бы этот старый лжец действительно что-то знал, Семя давно было бы моим. Нет. Ты найдешь его. — От страха Глокта лишился дара речи. — Ты найдешь его, или я спрошу с тебя. Тук-тук, просыпайся.
Палец вонзился ему в висок, точно острие кинжала.
— Тук-тук, калека! — прошипел на ухо страшный голос, и ледяное дыхание обожгло кожу. — Тук-тук!
Тук-тук.
Глокта не сразу понял, где он. Выпутался из плена простыней, рывком сел на кровати и огляделся. Его окружали тени; собственные плач и хрип казались чужими.
«Мои новые апартаменты».
В окно задувал ветерок, принося освежающую прохладу и колыша занавески. Створка хлопала, закрываясь и открываясь, отбрасывая тень на противоположную стену.
Тук-тук.
Глокта закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Снова лег, вытянул ноги и поработал пальцами, прогоняя судороги.
«Хотя бы теми пальцами, которые гурки мне оставили. Просто сон, кошмарный сон. Все…»
И тут он вспомнил и распахнул глаза.
«Король мертв. Завтра мы выбираем нового».
На стене безжизненно висели пришпиленные триста двадцать листков бумаги. За последние несколько недель они становились все более мятыми, потрепанными и неопрятными.
«По мере того, как работа становилась все грязнее».
Многие были заполнены на скорую руку, впопыхах и в гневе, покрыты пятнами чернил; старые заметки перекрывались новыми или просто зачеркивались.
«По мере того, как людей покупали и продавали, запугивали и шантажировали, подкупали и обманывали…»
Многие листы были порваны там, где с них срывали восковую печать, ставили ее заново или заменяли другой.
«По мере того, как обещания нарушались, и маятник успеха раскачивался из стороны в сторону».
Архилектор Сульт, в мятой белой мантии, смотрел на них, словно пастух — на бедовое стадо. На седой голове царил беспорядок. Никогда еще Глокта не видел его таким растрепанным.
«Что ж, пришло время ему отведать крови. Собственной. Я бы даже посмеялся, если бы сам не чувствовал во рту отвратительный привкус соли».
— У Брока семьдесят пять, — прошипел себе под нос Сульт, суча за спиной руками в белых перчатках. — У Брока семьдесят пять, у Ишера — пятьдесят пять. Скальд и Барезин набрали по сорок, Брок — семьдесят пять… — Он бормотал, снова и снова называя числа, будто некое заклинание, способное защитить от злых сил.
«Или от добрых, кто знает».
— Ишер набрал пятьдесят пять…
Глокта подавил усмешку.
«Брок, за ним Ишер, потом Скальд и Барезин, тогда как инквизиция и законники грызутся из-за объедков. Сколько ни стараемся, положение вещей почти не изменилось с тех пор, как мы начали этот жуткий танец. Но, быть может, мы еще можем захватить первенство и спасти себя от неприятностей. Может, еще не поздно…»
Глокта нарочито громко откашлялся, и Сульт резко обернулся к нему.
— Вам есть что предложить?
— В некотором роде, ваше преосвященство, — как можно раболепнее произнес Глокта. — Недавно поступили довольно… тревожные сведения.
Сульт нахмурился и кивнул в сторону донесений.
— Тревожнее этих?
«По крайней мере, не менее тревожные. Кто бы ни победил на выборах, праздновать ему предстоит недолго — через неделю заявятся гурки и нас вырежут».
— Есть мнение, что… гурки готовят вторжение в Срединные земли.
Повисла неловкая пауза. Не такой реакции ожидал Глокта.
«Впрочем, паруса подняты, ветер пойман, и ничего больше не остается, кроме как плыть навстречу буре».
— Вторжение? — хмыкнул Гойл. — Каким образом?
— Уже не первый раз до меня доходят сведения, что у Гуркхула есть флот. — «Вот так, надо быстренько залатать прохудившийся борт корабля». — Большой флот, втайне построенный после прошлой войны. Мы могли бы подготовиться, и затем, когда гурки нападут…
— А если вы ошибаетесь? — Архилектор нахмурился еще сильнее. — Откуда эти сведения?
«О горе мне, как же быть? Карлота дан Эйдер? Жива? Но как? Тело обнаружат в порту…»
— Анонимный источник, архилектор.
— Анонимный? — Его преосвященство сердито прищурился. — По-вашему, закрытый совет пожелает услышать от меня бредовые сплетни анонимного источника? В такое-то время?
«Волны обрушились на палубу корабля…»
— Я лишь хотел показать вашему преосвященству, что есть возможность…
— Когда они планируют напасть?
«Порванный парус затрепетал на ветру…»
— Осведомитель не…
— Где они высадятся?
«Матросы с воплями посыпались с мачт…»
— Опять-таки, ваше преосвященство, я не…
— Каким числом они выступают?
«Штурвал ломается в моих дрожащих руках…»
Глокта поморщился и предпочел промолчать.
— В таком случае, будьте любезны, не отвлекайте нас пустыми слухами, — презрительно скривился Сульт.
«Корабль совсем исчезает в безжалостных волнах, ценный груз предупреждений идет ко дну, и о капитане никто даже не вспомнит».
— Есть дела куда важнее призрачных легионов гурков!
— Да, ваше преосвященство.
«А если гурки все-таки нападут, кого мы повесим? О, конечно же, наставника Глокту. Как смел этот проклятый калека нас не предупредить?!»
Сульт тем временем вернулся к прежнему занятию: бормотал, как будто его и не перебивали:
— У нас тридцать один голос, у Маровии чуть больше двадцати. Тридцать один, перевеса нам не добиться. — Архилектор печально покачал головой; взгляд его синих глаз заметался над бумагами.
«Как будто в них можно найти что-то новое, что-то, способное изменить безрадостные результаты подсчетов».
— К победе мы даже не приблизились.
— Если только не попробовать найти общий язык с верховным судьей Маровией…
Вновь повисла пауза, даже неприятнее первой.
«Проклятье, я что, произнес это вслух?»
— Общий язык? — прошипел Сульт.
— С Маровией? — взвизгнул Гойл, победно выпучив глаза.
«Когда безопасные варианты исчерпаны, время использовать рисковые. Не это ли я говорил себе, подъезжая к мосту, на том конце которого толпились гурки? И снова меня несет в сердце бури…»
Глокта глубоко вздохнул.
— Положение Маровии в закрытом совете — как и у остальных — шаткое. Можно, конечно, по старой привычке бороться с ним, однако в плане нынешних выборов цели у нас одинаковые: поддержать слабого кандидата и восстановить баланс сил. Вместе с Маровией у нас будет более пятидесяти голосов — более чем достаточно, чтобы склонить чашу весов в нужную сторону.
Гойл презрительно усмехнулся:
— Объединить силы с этим лицемерным любителем крестьян? Вы в своем уме?
— Молчите, Гойл. — Сульт долго и пристально смотрел на Глокту, поджав губы. «Придумывает наказание? Больше слов? Или на этот раз реальное? Или же мое раздутое тело скоро найдут в порту…»
— Вы правы, — сказал наконец архилектор. — Отправляйтесь и поговорите с Маровией.
«Занд дан Глокта снова герой!»
У Гойла отвисла челюсть.
— Но… — пробормотал он, — ваше преосвященство!..
— Пора забыть о гордыне! — перебил его Сульт. — Надо хвататься за любую возможность и не дать Броку и прочим взойти на трон. Мы пойдем на самые унизительные компромиссы, будем искать любых союзников. Ступайте! — прошипел он, чуть обернувшись к Глокте. Скрестил руки на груди и вернулся к бумагам. — Заключите сделку с Маровией.
Глокта с трудом поднялся из кресла.
«Жаль покидать столь теплую компанию, но раз долг зовет…»
Глокта мельком улыбнулся Гойлу беззубым ртом, подхватил трость и похромал к двери.
— Да, вот еще что, Глокта! — Полковник, поморщившись, обернулся. — Может, сейчас наши с Маровией цели и совпадают, но доверять ему нельзя. Тщательно выверяйте каждый свой шаг.
— Конечно, ваше преосвященство.
«Когда это я не следил за своими шагами? Каждый из них причиняет жесточайшую боль».
Личный кабинет верховного судьи был огромен, как амбар: потолок со старыми резными плинтусами терялся в тени. Кабинет утопал в вечном сумраке даже в самый разгар дня — а все из-за густого плюща и толстого слоя сажи на окнах. Каждую горизонтальную поверхность тут занимали покосившиеся стопки бумаг, клинья перехваченных черной лентой документов и горы регистров в кожаных переплетах, а также кипы пергамента, испещренного витиеватым размашистым почерком и скрепленного большими печатями красного воска с позолотой. Казалось, что сами законы королевства находятся здесь.
«И так оно, наверное, и есть».
— Добрый вечер, наставник Глокта. — Маровия расположился у погасшего очага за длинным столом, накрытым для обеда. Посуда мерцала при свете колеблющегося пламени свечей в канделябре. — Надеюсь, вы не станете возражать, если я перекушу во время нашей беседы? Я бы с удовольствием обедал у себя в комнате, однако все чаще и чаще есть приходится здесь, в кабинете. Дел, знаете ли, невпроворот. А тут, похоже, еще один из помощников неожиданно отправился на отдых.
«Отдых на бойне. Лежит себе там на полу, пройдя сквозь потроха свиного стада».
— Не составите ли мне компанию? — Маровия указал на плавающую в собственном соку лопатку с кровью.
Облизнув пустые десны, Глокта присел напротив верховного судьи.
— Я бы с удовольствием, ваша милость… увы, законы зуболечения не позволяют.
— Ах да, конечно. Этих законов и верховному судье не отменить. Искренне вам сочувствую, наставник. Среди всего прочего, я обожаю хороший кусок мяса, и чем больше в нем крови, тем лучше. Я всегда говорю поварам: ненадолго поднесите мясо к огню. Ненадолго!
«Занятно. Я с того же советую начинать допросы своим практикам».
— Чем же я обязан неожиданному визиту? — спросил Маровия. — Вы по личным соображениям или по поручению начальства, моего уважаемого коллеги-советника, архилектора Сульта?
«Ты хотел сказать, заклятого врага в закрытом совете?»
— Его преосвященство в курсе, что я здесь.
— Правда? — Маровия отрезал себе кусок истекающего соком мяса. — И с каким посланием он отправил вас ко мне? Наверное, это как-то связано с завтрашними делами открытого совета?
— Все-то вы знаете, ваша милость. Можно мне говорить откровенно?
— Извольте.
Глокта улыбнулся беззубым ртом.
— Это голосование — сущий кошмар, не дает покоя никому. Выматывает душу и лишает уверенности.
— Кого-то больше, кого-то меньше. — Срезая слой жира с мяса, Маровия скрипнул ножом по тарелке.
— Разумеется. Особенно рискуют члены закрытого совета и те, кто трудится от их имени. Они вряд ли сохранят свободу действий, если на трон сядет могущественный человек вроде Брока или Ишера.
«А некоторые из нас и недели не протянут на этом свете».
Маровия вилкой подцепил кусочек морковки и кисло уставился на него.
— Прискорбное положение дел. Было бы намного лучше, если бы Рейнольт или Ладислав остались в живых. — Чуть подумав, он добавил: — Или хотя бы только Рейнольт. Мы можем сколько угодно рвать на себе волосы, но голосование состоится завтра. Пути к исцелению нет. — Он перевел взгляд с морковки на Глокту. — Или вы полагаете, что есть?
— За вас, ваша милость, голосуют от двадцати до тридцати членов открытого совета.
Маровия пожал плечами.
— У меня есть определенное влияние, не смею отрицать.
— Архилектор набирает лишь тридцать голосов.
— Рад за его преосвященство.
— Погодите. Если вы двое продолжите противостояние, ваши голоса не будут иметь никакого значения. Победят Ишер или Брок, но разницы для вас нет.
Маровия тяжело вздохнул.
— Печальный конец наших блестящих карьер.
— Если только не объединить усилия. Вдвоем вы можете набрать шестьдесят голосов. Почти столько же, сколько есть у Брока. И этого будет достаточно, чтобы посадить на трон Скальда, Барезина, Хайгена или кого-то вовсе не известного. Решим по обстоятельствам. Кого-то, на кого в будущем можно будет повлиять. Кого-то, кто сохранит закрытый совет в прежнем составе.
— Король, который всех нас осчастливит?
— Если у вас есть предпочтения, скажите, и я сообщу это имя его преосвященству.
«Новый шаг — очередная лесть, еще больше унижений. Ох, мне бы такой кабинет. Сиди себе в уюте, пока за дверью выстраивается очередь из раболепных ублюдков, готовых улыбаться моим оскорблениям, верить лжи и выпрашивать себе на погибель поддержку».
— Хотите знать, что осчастливило бы меня, наставник Глокта?
«Ну вот, выслушивать соображения очередного старого властолюбивого хрыча».
— Хочу, ваша милость, очень.
Сложив столовые приборы на тарелке, Маровия откинулся на спинку кресла и устало вздохнул.
— Я бы вообще предпочел отказаться от королей, чтобы у всех в стране были равные права и равная ответственность перед законом, чтобы каждый мог принять участие в управлении и мог сам выбирать себе вождя. Не нужны ни король, ни знать, пусть будет только закрытый совет, избираемый народом и перед ним же отвечающий. Скажем так, закрытый совет, открытый для всех. Что скажете?
«Кое-кто назвал бы это изменой, остальные — безумием».
— Я скажу, что ваши соображения похожи на сказку.
— Отчего же?
— Бо́льшая часть людей только и ждет, чтобы ими командовали. Им проще слушаться, нежели самим принимать решения.
Верховный судья рассмеялся.
— Возможно, вы правы, но все переменится. Восстание наглядно это продемонстрировало. Мало-помалу, шаг за шагом все переменится.
— Уверен, лорд Брок на троне — не тот шаг, который мы хотели бы предпринять.
— Лорд Брок действительно имеет сильные притязания на трон и по большей части думает лишь о себе. Тут я с вами согласен, наставник. — Маровия откинулся на спинку кресла, сцепил руки на животе и сквозь прищур уставился на Глокту. — Что ж, хорошо, передайте архилектору, что на сей раз я выступлю заодно с ним. Если нейтральный кандидат с хорошей поддержкой заявит о себе, я отдам ему свои голоса. Надо же, закрытый совет объединяется, кто бы мог подумать! — Он медленно покачал головой. — Воистину, странные времена…
— Воистину, ваша милость. — Глокта встал, поморщился, перенося вес на больную ногу, и зашаркал через сумрак кабинета к двери.
«Очень странно, что наш верховный судья столь философски отнесся к тому, что не сможет завтра выиграть. Человека спокойнее я в жизни не встречал». Взявшись за ручку двери, Глокта на мгновение замер. «Можно подумать, что он знает нечто, неведомое нам. Или у него в голове созрел некий план».
Глокта обернулся и спросил:
— Могу ли я доверять вам, верховный судья?
Маровия, с ножом в руке, резко взглянул на полковника.
— Занятно и необычно слышать подобный вопрос от человека вашей профессии. Будьте уверены, что я действую в своих интересах. Я же буду уверен, что вы действуете в своих. На этом наше взаимное доверие исчерпывается. Вы умный человек, наставник, и нравитесь мне. — Маровия вонзил вилку в мясо, выпустив ручеек крови. — Вам стоило бы найти себе другого начальника.
Глокта вышел из кабинета.
«Какое заманчивое предложение… Но у меня их и так вдвое больше, чем надо бы».
Узника, сухопарого и жилистого типчика, как обычно, раздели, накинули ему на голову мешок, а руки надежно сковали за спиной. Глокта смотрел, как Иней тащит его из подвалов в сводчатую комнату, и пленник едва поспевал, запинаясь и шлепая босыми ступнями по холодному полу.
— Найти его оказалось не так уж трудно, — доложил Секутор. — Он сразу отбился от компании и шатался по городу, не желая исчезать, как вонь — из сортира. Взяли ночью.
Иней рывком усадил узника на стул.
«Где я? Кто меня схватил? Что им надо? Минуты ужаса перед тем, как все начнется. Страх, беспомощность, спазмы отвращения. Мою память освежили всего день назад в руках очаровательной магистра Эйдер. Правда, отпустили меня, не тронув».
Узник сидел перед ним, его голова клонилась на сторону, мешковина впереди то поднималась, то опускалась от прерывистого дыхания.
«Сомневаюсь, что ему повезет так же».
Глокта лениво посмотрел на потолочную роспись. «Наш старый друг Канедиас», — подумал он, глядя в суровые глаза фигуры на фреске: та широко раскинула руки на фоне яркого огня.
«Делатель упал, пылая огнем…»
Глокта не спеша взялся за тяжелый молот, взвесил его в руках.
— Давайте уже начинать, — сказал он, и Секутор с видимым удовольствием сдернул мешок с головы узника.
Навигатор сощурился, когда в глаза ему ударил яркий свет лампы. Лицо его было сильно обветрено и изборождено глубокими морщинами, голова — обрита, как у священника.
«Или скорее как у раскаявшегося предателя».
— Вас зовут брат Длинноногий?
— Да, да! Из благородного ордена навигаторов! Поверьте, я ни в чем не виноват! — затараторил он. — Я не совершил ничего противозаконного, нет. Это мне совершенно не свойственно, ведь я законопослушный человек. Не понимаю, чем вызвано подобное жестокое обращение! Чем?! — Тут он заметил, что от Глокты его отделяет совсем не письменный стол, а тускло поблескивающая наковальня. — Орден навигаторов всеми уважаем, и я в нем занимаю видное положение! — октавой выше заголосил узник. — Исключительное положение! Навигация — самый мой выдающийся талант, поверьте, самый выдающийся в…
Глокта обрушил кувалду на наковальню с таким грохотом, что и мертвый ожил бы.
— Хватит! Болтать! — Маленький человечек моргнул, раскрыв рот, но верещать перестал. Глокта опустился на стул и помассировал искалеченную ногу, боль от которой распространилась на спину. — Вы даже не представляете, сколько мне еще работать и как я устал. Каждое утро я просыпаюсь с ужасом, ведь подъем для меня — настоящая пытка. Лежа на рассвете в постели, я уже ощущаю себя разбитым. Вас только привели, а дело уже начинает меня выматывать, и посему мне глубоко и искренне плевать, сможете ли вы ходить, сможете ли видеть или контролировать кишечник остаток своей невероятно короткой и наполненной болью жизни. Вам ясно?
Навигатор выпучил глаза на Инея, что навис над ним исполинской тенью.
— Ясно, — прошептал он.
— Хорошо, — сказал Секутор.
— Оффень ховофо, — добавил Иней.
— Действительно, хорошо, — подтвердил Глокта. — Ответьте, брат Длинноногий, числится ли среди ваших выдающихся талантов сверхчеловеческая невосприимчивость к боли?
Узник тяжело сглотнул.
— Нет.
— Тогда игра заметно упрощается: я задаю вопрос, вы отвечаете, точно, верно и — что важнее всего — кратко. Я понятно выражаюсь?
— Полностью вас понимаю. Мне не позволяется говорить, кроме как…
Иней ударил его под дых, и навигатор сложился пополам.
— Это значит, — прошипел Глокта, — что ответить следовало просто «да».
Альбинос ухватил кряхтящего навигатора за ногу и опустил ее на наковальню.
«Ох и неприятно же босой ногой вставать на холодный металл. Стопы, они такие нежные. Впрочем, холод металла — не самое страшное, и что-то мне подсказывает, что брат Длинноногий скоро это выяснит».
Иней защелкнул кандалы на лодыжке навигатора.
— Прошу простить за этакую безыскусность, — вздохнул Глокта. — В свое оправдание могу сказать лишь, что в нашем деле трудно заниматься творчеством. Крошить человеку ноги кувалдой, это так…
— Пвоваифно? — подсказал Иней.
Секутор резко захохотал под маской, и Глокта невольно растянул губы в улыбке.
«Да ему и правда стоило не в палачи пойти, а в комедианты».
— Прозаично! Лучше не скажешь. Но вы не беспокойтесь: если к тому времени, как ваши ноги ниже колена превратятся в кашу, мы не вытянем из вас нужных сведений, то так и быть, для бедер придумаем что-нибудь эдакое. Ну, как вам?
— Я же ничего не сделал! — пропищал Длинноногий, едва отдышавшись. — Ничего не знаю! Я…
— Забудьте… обо всем. Сейчас это не имеет никакого значения. — Превозмогая боль, Глокта медленно подался вперед и опустил кувалду рядом со стопой навигатора. — Лучше сосредоточьтесь на… моих вопросах… своих пальцах… и головке кувалды. Сразу может и не получится, но поверьте, стоит молоту начать свою работу, как вы забудете обо всем остальном.
Длинноногий уставился на наковальню и запыхтел, раздувая ноздри.
«А вот теперь до него наконец дошел тяжкий смысл происходящего».
— Итак, первый вопрос, — приступил к делу Глокта. — Вам знаком человек, именующий себя Байязом, первым из магов?
— Да! Конечно же! Да! Еще недавно я работал на него.
— Отлично. — Глокта поерзал на стуле, пытаясь устроиться поудобнее и не откинуться на спинку. — Просто замечательно. Вы сопровождали его в экспедиции?
— Я был проводником!
— Пункт назначения?
— Остров Шабульян, на самом краю мира.
Глокта еще раз легонько стукнул молотом по наковальне.
— О, да бросьте. На краю мира… что за детские сказки?
— Я не вру, не вру! Сам все видел! Я ступал по этому острову!
— Кто был с вами?..
— С нами был… Логен Девятипалый, с крайнего Севера.
«Конечно, конечно, тип, покрытый шрамами и не разжимающий губ».
— Ферро Малджин, кантийка.
«Та, что причинила уйму неприятностей нашему другу, наставнику Гойлу».
— Джезаль дан Луфар, офицер… офицер армии Союза.
«Позер и дурак».
— Малахус Ки, ученик Байяза.
«Лживый дрищ с манерами отшельника».
— И сам Байяз!
— Итого шесть человек?
— Шестеро, да!
— Однако долгое и опасное путешествие — на край мира. Что же вы там нашли, кроме воды, разумеется?
Губы Длинноногого задрожали.
— Ничего!
Глокта нахмурился и ткнул его в большой палец головкой кувалды.
— Его там не было! Байяз просчитался! Его там не было! Его обманули, так он сказал!
— Что же он хотел найти на краю мира?
— Какой-то камень!
— Камень?
— Его спрашивала женщина. Он сказал про некий камень… камень с Другой стороны. — Навигатор замотал вспотевшей головой. — Ересь, святотатство! Я рад, что мы не нашли эту мерзость. Байяз называл ее Семенем!
Улыбка сползла с лица Глокты.
«Семя. Мне кажется, или в комнате похолодало?»
— Он еще что-нибудь упоминал?
— Мифы, нелепицу!
— Выкладывайте.
— Истории про Гластрода и разрушение Аулкуса, о меняющих облик тварях, крадущих лица. О разговорах с демонами, о том, как их призывали. О Другой стороне.
— Что еще? — Глокта чуть сильнее стукнул навигатора по пальцу.
— Ах да! Байяз говорил, что Семя — из нижнего мира! Что оно — реликт эпохи, что была еще до Старых времен, когда по земле еще бродили демоны! Байяз хотел использовать Семя против гурков! Против пророка!
«Оружие из Старых времен, призывающее демонов, меняющих облик».
Взгляд Канедиаса как будто ужесточился, и Глокта вздрогнул. Полковник вспомнил кошмарное путешествие в Дом Делателя, рисунки из металла на полу, вращающиеся кольца во тьме. Он вспомнил, как, не поднимаясь по лестнице, встал на крыше, высоко над городом.
— Значит, вы его не нашли? — спросил Глокта. Во рту у него пересохло.
— Нет, Семени на краю мира не было!
— И что после?
— Все! Мы перевалили обратно через горы, сделали плот и поднялись по великой реке Аос к морю. В Халцисе наняли корабль, и вот я здесь, сижу перед вами!
Глокта внимательно вгляделся в лицо узника.
«Он что-то не договаривает. Я это вижу».
— Что вы мне еще не поведали?
— Я рассказал все! У меня нет таланта скрывать правду!
«Это точно, на лице написано: лжет».
— Если ваш контракт завершился, почему вы не покинули город?
— Потому что… Потому что… — Взгляд навигатора заметался по комнате.
— О, горе мне, горе. — Глокта со всей силой, какая имелась в искалеченной руке, опустил кувалду на большой палец Длинноногого. Навигатор вылупился на расплющенную частичку собственного тела.
«Ах, этот прекрасный страшный момент, пауза между тем, как разбиваются кости и приходит боль. Вот оно, вот сейчас, сейчас…»
Длинноногий истошно завопил и задергался. Его перекосило.
— Я знаю, что вы чувствуете, — произнес Глокта, пошевелив уцелевшими пальцами ног в пропотевших сапогах. — Правда, знаю. И потому сочувствую. Сначала ослепительная вспышка боли, потом вас накрывают тошнота и головокружение, затем от сломанной кости расходятся медленные волны, что вышибают слезу и сотрясают тело. — Длинноногий судорожно хватал ртом воздух, хныкал, на щеках у него блестели слезы. — А что же дальше? Несколько недель хромоты? Месяцы боли и неполноценности? Что, если следующий удар придется на лодыжку? — Глокта постучал навигатора молотом по щиколотке. — Или прямо на коленную чашечку — тогда что? Сможете ли вы после вообще ходить? Поверьте, мне знакомы ваши чувства.
«И раз они мне знакомы, то как я могу делать то же с другими?»
Глокта пожал искривленными плечами.
«Вот уж поистине загадка бытия».
— Еще? — спросил он и поднял кувалду.
— Нет! Нет! Погодите! — взвыл Длинноногий. — Жрец! Боже, помоги… В орден приходил жрец! Гуркхский жрец! Он предупредил, что однажды явится первый из магов и попросит помощи навигатора, и об этом следовало доложить ему, жрецу! Он хотел знать все, и даже то, что случится после! Он нас запугивал, ужасно запугивал, нам осталось только подчиниться! В городе я ждал другого навигатора, который бы передал мой рассказ! Лишь прошлым утром я его встретил, рассказал все, что рассказал вам. После готовился покинуть Адую, клянусь!
— Как звали жреца?
Длинноногий не ответил. Просто сопел, глядя на Глокту выпученными глазами.
«Ну почему им всегда надо испытывать мое терпение!»
Полковник взглянул на разбитый палец — тот уже начал опухать, покрываться пятнами лопнувших капилляров; глубоко вошедший в плоть ноготь стал фиолетовым и жутко покраснел с краев. Глокта с силой надавил на него рукояткой кувалды.
— Имя жреца! Имя! Как его…
— Аагкх!.. Мамун! Боже, спаси! Его звали Мамун!
«Мамун. Юлвей упоминал его в Дагоске. Первый ученик самого пророка. Вместе они нарушили второй закон, вместе поедали человеческую плоть».
— Мамун. Понятно. Дальше. — Глокта, стараясь не обращать внимания на сильное покалывание в спине, еще ближе наклонился к навигатору. — Что здесь делает Байяз?
Длинноногий раскрыл рот, и с нижней губы у него потянулась нитка слюны.
— Не знаю!
— Что ему нужно от нас? Что ему нужно в Союзе?
— Не знаю! Я все рассказал!
— Наклоняясь к вам, я терплю страшную боль. Она меня порядком изматывает. — Глокта нахмурился и поднял молот. Свет заиграл на гладкой головке.
— Я просто ищу пути в этом мире! Прокладываю тропы! Прошу вас! Не надо! — Зажмурившись, Длинноногий прикусил язык.
«Вот оно, вот сейчас, сейчас…»
Глокта отбросил молот в сторону и откинулся на спинку стула. Покачал саднящими бедрами из стороны в сторону, пытаясь унять боль.
— Что ж, хорошо, — сказал он. — Я доволен.
Узник робко приоткрыл один глаз, затем второй. Взглянул на палача с надеждой.
— Так я могу идти?
Секутор хихикнул. Даже Иней насмешливо зашипел.
— Ну разумеется, — сказал Глокта, улыбаясь беззубым ртом. — Возвращайтесь в свой мешок.
Лицо навигатора обмякло от ужаса.
— Боже, смилостивься надо мной.
«Если Бог и есть, он безжалостен».
Лорд-маршал Берр как раз писал письмо, но с удовольствием отвлекся от этого процесса, когда в шатер заглянул Вест.
— Как дела, полковник?
— Спасибо, не жалуюсь, сэр. Приготовления идут полным ходом. С первыми лучами рассвета выдвигаемся.
— Вы, как всегда, на высоте. Что бы я без вас делал? — Берр указал на графин. — Вина?
— Благодарю, сэр. — Вест налил себе бокальчик. — А вы не выпьете?
Берр указал на флягу у себя под рукой.
— С моей стороны осмотрительней пить только воду.
Вест виновато поморщился. Было бы наглостью задать вопрос, что вертелся на языке, но отступать было поздно.
— Как себя чувствуете, сэр?
— Намного лучше, спасибо, что спросили. Намного, намного лучше. — Он поморщился и рыгнул в кулак. — Еще не совсем здоров, однако близок к этому.
В подтверждение своих слов он легко встал и, заложив руки за спину, прошелся до карты. Больше не смертельно бледный, лорд-маршал уже не сгибался пополам и не дрожал, готовый упасть без чувств.
— Лорд-маршал, я хотел поговорить с вами… о битве при Дунбреке.
Берр оглянулся.
— О чем именно?
— Когда вы слегли… — В последнее мгновение Вест замолчал, но, не в силах сдерживаться, выпалил: — Я не послал за хирургом. Мог и не…
— И поэтому я вами горжусь. — Вест недоуменно моргнул. Не такого ответа он ждал. — Вы поступили именно так, как я бы вам приказал. Офицеру важно думать и еще более важно — не задумываться. Он должен быть готов, что его люди пострадают, он должен быть готов отправить их на смерть, если необходимо. Офицер должен уметь жертвовать и находить меньшее зло, не позволяя себе мягкости. Вот за что вы мне нравитесь, Вест. У вас железное сердце, не лишенное сострадания. Нельзя стать великим вождем, если не можешь позволить себе иногда быть… жестоким.
Вест не нашел, что ответить. Лорд-маршал хохотнул и хватил ладонью по столу.
— Главное, никто не пострадал! Мы удержали позиции, прогнали северян из Инглии, а я выкарабкался и жив!
— Я искренне рад, что вам лучше, сэр.
Берр широко улыбнулся.
— Дела идут в гору. Мы можем выдвигаться, линии снабжения надежно защищены, и погода устоялась. Если план вашего Ищейки сработает, мы добьем Бетода за пару недель! Отличные у нас союзники!
— Да, сэр, отличные.
— Одно важно: в нашей ловушке наживка должна быть посочнее, и захлопнуться дверца должна строго вовремя. — Берр уставился на карту, возбужденно перекатываясь с носка на пятку. — Если мы поторопимся, Бетод ускользнет. Если задержимся, то не успеем поддержать наших друзей-северян. Надо позаботиться, чтобы хренов Поулдер и хренов Крой пошевеливались!
Внезапно замолчав, Берр схватился за живот. Потом взял флягу и сделал из нее большой глоток воды.
— Я бы сказал, что вы их наконец приручили, лорд-маршал.
— Не обманывайтесь. Эти двое только и ждут момента, чтобы всадить мне нож в спину! Теперь еще и король умер. Кто знает, кому достанется трон… Выборы короля! Вы когда-нибудь слышали о таком?
У Веста неприятно пересохло во рту. Он с трудом верил, что происходящее — отчасти и его заслуга. Впрочем, гордиться тут было совершенно нечем, ведь он хладнокровно убил наследника трона.
— Как думаете, сэр, кто победит? — надломившимся голосом спросил Вест.
— Может, я и член закрытого совета, но во мне мало от придворного. Брок, или, может быть, Ишер? Уверенно скажу одно: в Срединных землях крови прольется вдвое больше, чем здесь, на поле боя. Щадить не станут никого. — Маршал сглотнул отрыжку и погладил себя по животу. — Бр-р! Эти стервятники из закрытого совета, если разойдутся, в жестокости дадут фору любому северянину. Вряд ли что-то изменится после выборов. Вряд ли.
— Согласен с вами, сэр.
— Ну, и мы с вами здесь бессильны. Мы, два простых солдата, Вест, да? — Он вплотную подошел к карте и указательным пальцем скользнул по ней вдоль маршрута, до самых гор. — Выдвигаемся на рассвете, каждый час может стать решающим. Поулдер и Крой знают, что делать?
— Они получили подписанные бумаги с приказами, сэр, и понимают, что важно спешить. Не беспокойтесь, лорд-маршал, утром мы будем готовы.
— Не беспокоиться? — фыркнул Берр. — Я командующий армией его величества, волноваться — мой долг. А вот вам отдых не помешает. — Он взмахом полной руки указал Весту на выход. — Увидимся с первыми лучами солнца.
Они сидели на склоне холма и при свете факелов, под звездами, резались в карты. В это время внизу, при свете тех же факелов торопливо готовилась выступать армия Союза. Мелькали в темноте фонари, ругались солдаты. Лязгало железо, раздавались нетерпеливые бранные оклики и крики зверей.
— Сегодня сна никому не видать. — Бринт, закончив сдачу, ногтем пересчитал свои карты.
— Я уж и не припомню, когда последний раз спал хотя бы три часа кряду, — пожаловался Вест. Отсыпался он вроде бы в Адуе, еще до приезда сестры. До того, как маршал взял его к себе. До возвращения в Инглию, до встречи с принцем Ладиславом, до путешествия на морозный Север и совершенных там дел. Вест ссутулился и, хмурясь, взглянул на потрепанные карты.
— Как там лорд-маршал? — спросил Челенгорм.
— Намного лучше.
— Благодарение Судьбам, — вскинул брови Каспа. — Не хотелось бы видеть в командирах зануду Кроя.
— Или Поулдера, — добавил Бринт. — Этого змея подколодного.
Поулдер и Крой ненавидели Веста почти так же сильно, как ненавидели друг друга. Весту еще повезет, если, придя к власти, один из этой парочки определит полковника чистить выгребные ямы. Скорее всего его посадят на корабль, и уже через неделю он будет в Адуе. Чистить выгребные ямы там.
— Про Луфара слыхали? — спросил Челенгорм.
— А что с ним?
— Вернулся в Адую. — Вест резко посмотрел на Челенгорма. Арди тоже в Адуе, и мысль, что сестра снова встретится с Луфаром, его не грела.
— Мне написала кузина Арисс. — Каспа прищурился, разводя карты веером. — Говорит, Джезаль уезжал куда-то далеко, с поручением от самого короля.
— С поручением от короля?
— Об этом вся Адуя судачит.
— Будто бы он возглавил прорыв через какой-то мост, — добавил Челенгорм.
— Серьезно? — выгнул брови Вест.
— И еще положил два десятка человек на поле брани.
— Всего два десятка?
— Говорят, он возлег с дочерью императора, — пробормотал Бринт.
Вест фыркнул:
— В последнее верится больше.
Каспа чуть не захлебнулся смехом.
— Как бы там ни было, Джезаля произвели в полковники.
— Рад за него, — буркнул Вест. — Этот парень всегда встает на ноги.
— А слышали про бунт?
— Сестра в последнем письме о нем упоминала. А что?
— Арисс говорит, это было настоящее восстание: тысячи крестьян поднялись и отправились жечь, грабить и вешать всех, у кого в имени есть «дан». Угадай, кого послали подавлять мятеж?
Вест вздохнул:
— Неужто нашего старого друга Джезаля дан Луфара?
— Именно. И представляешь, он сумел убедить мятежников разойтись по домам.
— Джезаль дан Луфар, — пробормотал Бринт, — мастер дипломатии. Кто бы мог подумать?
— Не я, точно. — Челенгорм опорожнил свой бокал и налил себе еще. — Но совершенно точно, что его теперь называют героем.
— За него пьют в тавернах, — добавил Бринт.
— Его чествуют в открытом совете, — сказал Каспа.
Вест сгреб поближе к себе горку монет.
— Хотел бы я сказать, что удивлен, но почему-то мне всегда казалось, что однажды мне доведется послужить под началом лорда-маршала Луфара.
Могло быть хуже. Поулдер и Крой никуда не делись.
Над верхушками холмов только забрезжили первые, нежно-розовые проблески рассвета, а Вест уже поднимался по склону к шатру лорда-маршала. Пришло время давать команду к выступлению. Вест отсалютовал стражникам у входа в шатер и откинул полог. В дальнем углу еще горела лампа, отбрасывая на карты, складные стулья и столы красноватые отблески, создавая игру теней в складках маршальской постели. Вест прошел внутрь, перебирая в уме задания, — не упустил ли чего.
— Лорд-маршал, Поулдер и Крой ожидают приказа.
Берр мирно спал на походной постели, смежив веки и приоткрыв рот. Жаль было нарушать его сон, однако время поджимало.
— Лорд-маршал! — резко произнес Вест и подошел к постели командующего. Тот по-прежнему не отвечал.
Только тут Вест заметил, что маршал не дышит. Он поднес дрожащую ладонь к раскрытому рту Берра… и не почувствовал тепла. Из глубин груди к самым кончикам пальцев Веста пополз холодок ужаса. Сомнений быть не могло: лорд-маршал Берр умер.
Серым утром шесть стражников вынесли на плечах из маршальского шатра гроб. Следом за ними, сняв шапочку, брел хирург. Поулдер, Крой, Вест и все старшие офицеры выстроились вдоль тропы, провожая командующего в последний путь. Берр, несомненно, одобрил бы, что его отправляют домой в простом деревянном ящике, в каком хоронят чернь Союза.
Вест, онемев, смотрел на гроб.
Человек, что лежал внутри, был ему отцом или почти отцом — командиром, наставником и защитником. Берр был ему намного ближе и роднее, чем пьяный и вечно злой слизень, от семени которого Веста угораздило появиться на свет. Вест не испытывал горя, он лишь боялся — за себя и за армию. Он даже не заплакал. Чутье подсказало: беги, однако бежать было некуда. Настало время, когда от всех и каждого, как никогда, требуется исполнять долг.
Крой вздернул острый подбородок и встал по стойке «смирно».
— Нам будет очень не хватать маршала Берра. Он был стойкий солдат и отважный лидер.
— Настоящий патриот, — продолжил Поулдер, прижав одну руку к груди, словно боялся, как бы она не лопнула от переизбытка эмоций. Губы Поулдера дрожали. — Патриот, отдавший жизнь за отчизну! Для меня было честью служить под его началом.
От такого лицемерия хотелось блевать, но Вест понимал: армия нуждается в этих двоих. Ищейка и его люди, покинув холмы, сейчас пробираются на север, ведут Бетода в западню. Если армия Союза не поторопится им на выручку, король Севера их настигнет. Ищейка лишь загонит себя и своих парней в могилы.
— Ужасная потеря, — произнес Вест, провожая взглядом траурную процессию. — Воздадим честь памяти маршала, продолжим войну.
Крой сдержанно кивнул.
— Отлично сказано, полковник. Северяне за все заплатят!
— Так точно. Пора выдвигаться. Мы потеряли много времени, от нашей точности зависит…
— Что-что? — Поулдер уставился на Веста как на умалишенного. — Выдвигаться? Без приказа? Без соблюдения надлежащего порядка?
Крой громко фыркнул.
— Это невозможно.
Поулдер яростно замотал головой.
— Забудьте! Даже думать забудьте!
— Маршал Берр успел отдать четкие распоряжения…
— Обстоятельства переменились, — невыразительно произнес Крой. — Пока закрытый совет не даст четких указаний, мои полки и на волосок не сдвинутся с места.
— Генерал Поулдер, уж вы-то…
— В сложившемся положении я не могу не согласиться с генералом Кроем. Наши позиции должны оставаться прежними, пока закрытый совет не изберет нового короля, а тот не назначит лорда-маршала.
Два генерала смерили друг друга полными ненависти и недоверия взглядами.
Раскрыв рот, Вест застыл как громом пораженный. Пройдет несколько дней, прежде чем весть о смерти Берра достигнет Агрионта, и еще несколько — прежде чем о решении короля станет известно здесь. И то если король найдет замену лорду-маршалу немедленно. Отсюда до Уфриса — долгие мили перехода через лес, а дальше — многие лиги пути по соленому морю до Адуи. При самом лучшем раскладе пройдет неделя, но правительство ввергнуто в хаос…
Армия останется здесь и будет бездействовать, Бетод свободно уйдет с холмов, перебьет Ищейку и его друзей, а после спокойно вернется на прежние позиции. Позиции, при штурме которых погибнет бессчетное число солдат Союза, когда назначат наконец лорда-маршала. Погибнет бесцельно и бесполезно. Не успел гроб с телом Берра скрыться из виду, как дела пошли так, словно Берр и не командовал армией вовсе. Вест буквально задыхался от страха, гнева и отчаяния.
— Но Ищейка и его северяне — наши союзники… Они рассчитывают на помощь!
— Мне очень жаль, — заметил Крой.
— И впрямь, прискорбно, — обронил Поулдер, резко втянув воздух. — Поймите, полковник Вест, ситуация вышла из-под контроля.
Крой сдержанно кивнул.
— Мы ничего не можем поделать. Совсем ничего.
В отчаянии Вест взирал на двух генералов. Его обуревало то же чувство беспомощности, что он испытывал, когда принц Ладислав приказал форсировать реку, когда принц Ладислав приказал наступать. То же чувство он испытывал, блуждая в тумане, когда кровь застила ему глаза, и Вест понимал, что бой проигран. Чувство, когда остается только смотреть. Вест клялся, что больше ничего подобного себе не позволит. И виноват во всем, наверное, он сам.
Нельзя давать обещаний, которых сдержать не можешь.
День выдался жаркий, и сквозь большие витражные окна лился солнечный свет, отбрасывая цветные пятна на плиточный пол Круга лордов. Обычно в этом просторном помещении — даже в самую знойную пору — царила прохлада, однако сегодня здесь явно не хватало воздуха. Джезаль, изо всех сил стараясь не нарушать стойку «смирно», то и дело одергивал пропотевший воротник формы.
Последний раз он стоял на этом месте, прижимаясь спиной к изогнутой стене, в день, когда распустили гильдию торговцев шелком. Подумать только, прошел всего год, а столько всего успело случиться. Тогда он думал, что никогда еще в Круге лордов не бывало так тесно, никогда еще в нем не собиралась такая большая и возбужденная толпа. Как же он ошибался.
Скамьи, что занимали бо́льшую часть помещения, чуть не трещали под представителями благороднейших дворян Союза, а воздух гудел от их возбужденных, наполненных страхом голосов. Весь открытый совет ждал, затаив дыхание: плотно, плечом к плечу, в отороченных мехом мантиях, надев серебряные и золотые цепи, что выделяли их как глав семейств. Джезаль в политике смыслил не больше, чем в лесных грибах, но даже он проникся торжественностью происходящего. Открытое голосование, выборы нового высокого короля Союза!.. От возбуждения захватывало дух. Казалось, важнее мероприятия и представить нельзя.
Знали об этом и жители Адуи. Снаружи, на улицах и площадях горожане ждали решения открытого совета. Ждали, чтобы поприветствовать — или освистать, смотря, кого выберут, — нового монарха. За дверьми Круга лордов мужчины и женщины на площади Маршалов превратились в единую живую массу, и каждый житель Агрионта хотел первым услышать имя правителя. От результата выборов зависело множество судеб; кто-то разорится или обретет состояние. Избранные счастливчики удостоились места на балконе внутри Круга, хотя столпилось их достаточно, чтобы кого-нибудь да спихнули ненароком прямо на плиточный пол.
Выложенные мозаикой двери в дальнем конце зала распахнулись. Стук и звон эхом отразились от стен и высокого потолка. Советники зашуршали одеждами, пытаясь разглядеть, как по проходу меж скамей идут члены закрытого совета, следом за которыми, будто выводок гусят, спешили секретари и писари, и прочие прислужники, раболепно сжимающие в руках стопки пергамента и тома в кожаных переплетах. Во главе, угрюмо нахмурившись, шагал лорд-камергер Хофф, следом за ним шел Сульт, весь в белом, и Маровия, весь в черном; оба одинаково мрачные. Потом шел Варуз, Халлек и… Джезаль так и обомлел. Следом за Халлеком вошел не кто иной, как первый из магов, вновь надевший свою узорчатую мантию волшебника; рядом плелся его ученик. Байяз улыбался во все тридцать два зуба, словно явился на спектакль в театр. Встретившись взглядом с Джезалем, маг весело подмигнул ему. Джезалю, однако было совсем не до смеха.
Собравшиеся забормотали, зашушукались живее, пока почтенные мужи рассаживались на высоких стульях за длинным изогнутым столом. Помощники заняли места на стульях меньшего размера и, разложив перед собой пергамент и книги, принялись о чем-то шептать хозяевам. Воздух сгустился еще больше, накал усилился.
По спине Джезаля скатилась струйка пота. Рядом с архилектром он заметил Глокту. Вот уж чье лицо никогда не вселяет отвагу. Только этим утром Джезаль покинул дом Арди, проведя с ней ночь. По правде говоря, он не порвал с ней, но и предложения не сделал. Голова кружилась. Чем больше он проводил времени с Арди, тем труднее казался ему выбор.
Взгляд воспаленных глаз Глокты скользнул по его лицу, задержался на нем. Затем инквизитор отвел глаза. Джезаль с усилием сглотнул. Да уж, загнал он себя в ловушку. Как теперь быть?
Глокта бросил на Луфара короткий взгляд.
«Чтобы не забывал о нашем разговоре».
Потом развернулся и, сильно морщась, прижимая язык к опустевшим деснам, вытянул больную ногу до щелчка в колене.
«Есть дела поважнее Джезаля дан Луфара. Куда как важнее».
«Сегодня день, когда вся власть у открытого, а не закрытого совета. У дворян, а не у чиновников. У большинства, а не у избранных».
Глокта взглянул на лица сидящих за столом великих людей, что правили Союзом последнию дюжину, если не больше, лет: Сульт, Хофф, Маровия, Варуз и иже с ними. Лишь один из членов закрытого совета улыбался.
«Самое новое и самое неприятное пополнение совета».
Байяз сидел на высоком стуле, его единственным спутником был бледный ученик, Малахус Ки.
«Выглядит он весьма дурной компанией для кого бы то ни было».
Первого из магов взвинченная атмосфера в зале как будто веселила, хотя его товарищей по совету она явно пугала. Его улыбочка выглядела совершенно неуместно на фоне мрачности остальных. Встревоженные лица. Нахмуренные брови. Нервное перешептывание с помощниками.
«Все они словно сидят на лезвии бритвы. Да и я тоже. Уж постараемся не забыть бедного Занда дан Глокту, верного слугу народа! Мы катимся вниз по наклонной и ногтями цепляемся за власть. Сидим тут как обвиняемые на суде. Ждем приговора, который нам вот-вот вынесут. Вдруг незаслуженно получим отсрочку?»
Уголок рта дернулся в легкой полуулыбке.
«Или всех нас отправят на плаху? Что скажут судьи?»
Глокта беглым взглядом окинул лица членов открытого совета.
«Триста двадцать человек».
Он представил листки, пришпиленные к стене в кабинете архилектора, и начал сопоставлять их с лицами.
«Тайны, ложь, преданность. Преданность чтится выше всего. Что они выберут?»
Глокта посмотрел на тех, чьей поддержки определенно добился.
«Насколько можно быть уверенным в наши ненадежные времена».
Ближе к дальней стене, в самой толпе Глокта заметил розовое лицо Ингелстада — тот нервно сглотнул и отвернулся.
«Смотри куда хочешь, главное — голосуй как нам надо».
Через несколько рядов сидел Веттерлант, этот обрюзгший тип едва заметно кивнул ему.
«Выходит, наше последнее предложение приняли. Еще четыре голоса в пользу архилектора? Хватит, чтобы склонить чашу весов в нашу сторону и сохранить… работу? жизнь?»
Беззубая улыбка Глокты сделалась шире.
«Скоро увидим…»
В центре переднего ряда, среди глав лучших и старейших семей Срединных земель, скрестив руки, сидел лорд Брок. На лице у него было написано нетерпение.
«Лидер забега, готовый взять с места в карьер».
Недалеко от него устроился лорд Ишер, старый и статный.
«Второй фаворит, как ни крути».
Рядом заняли места Барезин и Хайген; близость друг друга их явно тяготила: они то и дело неприязненно переглядывались.
«Кто знает? Рывок у самого финиша и — трон их».
С левого края, во главе делегаций из Инглии и Старикланда сидел лорд-губернатор Скальд.
«Новые люди, провинциалы. Однако выборы есть выборы, нечего нос воротить».
С правого края расположились двенадцать старейшин, управляющих Вестпортом; цвет кожи и покрой одежды делал их чужими на этом собрании.
«Впрочем, эти самые чужие — целая дюжина голосов, непонятно, кому они достанутся».
Дагоску сегодня никто не представляет.
«Увы, их не осталось. Лорд-губернатор Вюрмс был освобожден от занимаемого им поста. Его сын лишился головы и потому приехать не смог. Что до города — он захвачен гурками. Вынужденный ущерб, ничего не поделаешь. Обойдемся без Дагоски. Доска готова, фигуры расставлены. Кто же победит в этой маленькой и безрадостной партии? Скоро увидим…»
На середину круглого зала выступил оповеститель. Высоко подняв жезл, он несколько раз с силой опустил его на пол, и звуки ударов эхом отразились от мраморных стен. Все сразу умолкли и развернулись к центру. Лица были напряжены; над собравшимися повисла гнетущая тишина, как перед бурей. У Глокты задергалась левая половина лица, начался тик.
— Призываю открытый совет Союза к порядку! — прогремел оповеститель.
Медленно и чрезвычайно мрачно нахмурившись, лорд Хофф поднялся с места.
— Друзья! Соратники! Лорды Срединных земель, Инглии и Старикланда, старейшины Вестпорта! Гуслав Пятый, наш король… мертв. Двое его наследников… мертвы. Один пал от рук наших северных врагов, другой — от рук южных. Воистину, наступило смутное время, и мы остались без вождя. — Он протянул руки к советникам в умоляющем жесте. — На вас лежит чудовищная ответственность — выбрать из вашего числа нового короля Союза. Любой, кто имеет место в открытом совете, считается полноправным кандидатом! Любой из вас может стать следующим высоким королем.
Балкон взорвался чуть ли не истерическим шепотом публики, и Хоффу пришлось повысить тон, дабы перекричать их.
— Подобное голосование имело место в богатой истории нашей великой державы лишь однажды. После гражданской войны и падения Морлика Безумца, когда на трон почти единогласным решением возвели Арнольта. Он и стал родоначальником великой династии, прервавшейся всего несколько дней назад. — Опустив руки, Хофф горестно взглянул на плиты пола. — Мудр был выбор ваших предшественников. Так будем же надеяться, что король, которого вы изберете нынче утром, полным числом равных ему людей, даст начало династии столь же благородной, столь же сильной, справедливой и долгоживущей!
«Так будем же надеяться, что нам достанется послушная марионетка».
Ферро отпихнула в сторону женщину в длинном платье, локтем оттолкнула жирного мужчину, который затряс брылками от негодования, вышла на балкон и посмотрела вниз, на зал, битком набитый стариками в мехах. Они вплотную сидели на высоких скамейках, на шеях у них поблескивали цепи, на лицах — обильная испарина. Напротив, за изогнутым столом устроилась группа людей меньшего числа. Она нахмурилась, увидев сидящего с краю Байяза, который улыбался, будто знал некий секрет.
Как обычно.
Рядом какой-то красномордый жирдяй громко вещал о выборах, о том, что каждый должен голосовать по совести. Ферро усмехнулась. Она бы сильно удивилась, окажись среди нескольких сотен человек внизу хотя бы пятеро, наделенных совестью. На первый взгляд все собравшиеся внимательно слушали жирного, но Ферро видела и другое.
Собравшиеся незаметно общались.
Они переглядывались и кивали друг другу, подмигивали то одним глазом, то другим, как-то странно почесывались. Комнату накрыла паутина тайн, и в самом центре ее сидел, ухмыляясь, Байяз. У стены, позади мага, стоял Джезаль дан Луфар — в форме, украшенной золотым шитьем. Ферро скривила губы. Ей все было понятно по тому, как он стоял.
Он так ничему и не научился.
Оповеститель еще раз стукнул жезлом о пол.
— Да начнутся выборы!
Ферро обернулась, услышав стон. Это упала в обморок женщина в длинном платье. Ее оттащили в сторонку и принялись обмахивать листом бумаги. Нетерпеливая толпа тут же сомкнулась, скрыв ее из виду.
— Первый этап выявит трех фаворитов! За кандидатов голосуем поднятием руки, начиная с самых крупных землевладельцев.
Внизу, на лавках, потные старики в богатых одеждах тряслись, будто им предстояло идти в бой.
— Первый! — надломившимся голосом взвизгнул секретарь, что сверялся с большой книгой. — Лорд Брок!
Люди на балконе промокнули лица и лбы салфетками, бормоча и ахая, словно перед лицом смерти. Ну, кому-то и правда светило лишиться жизни. В зале буквально смердело недоверием, страхом и возбуждением. И вонь эта была столь сильна, что настроение передавалось от одного человека к другому. Даже Ферро, которой плевать было на результаты выборов, поняла, что у нее пересохло во рту.
Оповеститель обернулся к собранию.
— Первый кандидат — лорд Брок! Членов открытого совета, желающих отдать голос за лорда Брока, как за следующего верховного короля Союза, прошу поднять…
— Один момент, милорды!
Глокта дернул головой, но шейные позвонки не дали обернуться. Пришлось смотреть краешком глаза. Впрочем, зря он засуетился.
«Даже не оборачиваясь, я мог бы понять, кто это тявкает».
Байяз поднялся с места и снисходительно смотрел на открытый совет.
«Вовремя, вовремя».
Члены совета разразились негодующими возгласами.
— Как вы смеете вмешиваться?
— Лорд Брок! Я голосую за Брока!
— Новая династия!
Байяз не переставал улыбаться.
— Но что если старая династия продолжится? Что если можно будет начать все заново? — Маг выразительным взглядом обвел лица своих коллег по закрытому совету. — И сохранить все то доброе, что есть в сложившемся правительстве? Не лучше ли залечить старые раны, чем наносить новые?
— Это как? — усмехнулись из зала.
— О чем вы?
Улыбка Байяза сделалась шире.
— У короля остался незаконнорожденный сын.
Знать разом ахнула, а Брок вскочил с места.
«Словно у него под задом сработала пружина».
— Вы оскорбляете собрание! Это возмутительно! Порочите память короля Гуслава!
«Похоже, наш овощ не только пускал слюни, но был тем еще развратным фруктом».
К Броку присоединились другие члены открытого совета: кто-то покраснел от негодования, кто-то побледнел от ярости. Старики потрясали кулаками и выкрикивали что-то злобное в сторону мага. Люди на скамьях визжали, хрюкали, вертелись и дергались.
«Совсем как свиньи в загоне — плеснешь им ведро помоев, поднимут шум и гам».
— Стойте! — закричал архилектор, вскинув руки. Неужто уловил проблеск надежды во тьме? — Погодите, милорды! Вы ничего не потеряете, если послушаете! Как ни горька правда, ее надо принять! Ведь мы все за правду!
Глокта с трудом сдержал смех.
«Ну, конечно, ваше преосвященство, правда всегда была вашей единственной заботой».
Гвалт, однако, понемногу стих. Вскочившие было на ноги вельможи, пристыженно возвращались на места.
«Инстинкт подчинения закрытому совету из них так просто не вытравишь. Как любую старую привычку. Особенно привычку повиноваться. Спросите у собак моей матушки».
Бубня и ворча, лорды садились, позволяя Байязу продолжить.
— Милорды наверняка слышали о Карми дан Рот? — Ропот с балкона возвестил о том, что имя всем знакомо. — Она была любимой фавориткой юного короля. Причем настолько любимой, что понесла от него. — Ропот сделался громче. — Я всегда питал искреннюю любовь к Союзу и одним глазом приглядывал за его благополучием. Пусть даже благодарности мне за это доставались скупые. — Байяз слегка скривил губы, глянув на членов закрытого совета. — Когда упомянутая мною дама умерла в родах, я отдал ребенка на воспитание в благородную семью. Чтобы взрастить его и обеспечить надлежащим образованием — на случай, если однажды наша держава окажется без наследника трона. И вот, как я погляжу, мои действия себя оправдали.
— Ложь! — вскричал кто-то. — Ложь!
Толпа не поддержала невидимого крикуна. Напротив, люди шептались озадаченно, с любопытством.
— Родной сын?
— Бастард?
— Он сказал Карми дан Рот?
«Они слышали о ней, слышали сплетни, и потому Байяз завладел их вниманием, заставил задуматься: не стоит ли поверить в сказку о бастарде?»
Лорду Броку одних слухов было мало.
— Откровенное вранье! Досужие сплетни и пустые догадки не убедят наше собрание! Яви нам, так называемый первый из магов, яви нам этого бастарда, если сможешь. Используй свою магию!
— Обойдусь без магии, — усмехнулся маг. — Сын короля уже здесь, среди нас. — На галерке ахнули от испуга, дворяне в зале — от удивления, закрытый совет и помощники пораженно умолкли, глядя, как Байяз указывает в сторону стены. — Это не кто иной, как полковник Джезаль дан Луфар!
Искалеченную ногу и спину Глокты свело судорогой, лицо задрожало как оживший холодец, во рту зашатались редкие зубы. Пораженное тиком веко задергалось, словно мушиное крылышко.
Лорды в зале принялись шептаться, словно эхо, повторяя последнее слово Байяза: «Луфар, Луфар, Луфар…»
«Что за гребаные шутки?!»
Советники застыли: кто пораженно раскрыв рот, кто злобно сощурившись. Побледневшие члены закрытого совета за столом раскрыли рты. Побледневшие избранные на балконе прижимали ладони к губам. Джезаль дан Луфар, рыдавший от жалости к себе, когда Ферро штопала ему лицо, Джезаль дан Луфар — протекающий бурдюк с мочой, воплощение заносчивости и тщеславия, Джезаль дан Луфар, которого она звала принцессой Союза, получил шанс еще до конца дня сделаться королем.
Ферро не сумела сдержаться.
Запрокинув голову, она резко закашлялась и чуть не захлебнулась слюной. Из глаз брызнули слезы, в груди заклокотало, колени сами собой подогнулись. Она выла, рыдала, ухватившись за перила балкона и едва успевая утирать рот. Смеялась она нечасто, даже не помнила, когда был последний раз. Но Джезаль дан Луфар — и король?
Это было смешно.
На балконе кто-то громко расхохотался. Неровно, немелодично и совершенно не к месту, однако Джезаль — когда выкрикнули его имя и палец Байяза указал на него — едва не рассмеялся сам. Потом, правда, его чуть не вырвало, а в результате он просто некрасиво закашлялся. Видя обращенные на него бледные лица, ощущая противное жжение в горле, Джезаль смущенно улыбнулся и побелел как полотно.
— Я… — неожиданно для себя самого каркнул он и не нашел, что бы еще добавить. Что прикажете говорить в такую минуту? Оставалось потеть и дрожать, слушать, что несет дальше Байяз, стараясь перекричать смех с балкона.
— У меня с собой письмо от приемного отца Джезаля дан Луфара, подтверждающее мои слова. Однако и оно ни к чему — всякому, кто не слеп. Правда видна невооруженным глазом! — Байяз снова указал на Джезаля. — Он при всех выиграл турнир и сопровождал меня в экспедиции, ни разу не пожаловавшись на тяготы пути! Он взял мост Дармиума, не заботясь о сохранности собственной жизни! Не пролив ни капли крови, спас Адую от крестьянского мятежа! Его бесстрашие, навыки, мудрость и самоотверженность известны всем! Какие могут быть еще сомнения, что в его жилах течет королевская кровь?
Джезаль недоуменно моргнул. На поверхности памяти вяло всплыли обрывки из детства и юности: отец всегда обращался с ним иначе, не как с братьями, на которых, кстати, Джезаль не слишком-то походил; за ним всегда приглядывали лучше, уделяли ему все внимание. Челюсть у Джезаля так и отвисла. Когда его отец увидел на турнире Байяза, то побледнел как молоко. Он будто узнал первого из магов…
А ведь и правда, узнал. Да и не был он Джезалю отцом.
Награждая Джезаля за победу в турнире, король ошибочно принял его за родного сына… впрочем, не больно-то старый дурень ошибся. Ошибались другие. Внезапно все встало на свои места.
Джезаль — ублюдок. В прямом смысле.
Родной сын короля.
И что гораздо важнее, он начал с нарастающим ужасом понимать, что его всерьез рассматривают как замену почившему батюшке.
— Милорды, — провозгласил Байяз, стараясь перекричать нарастающий ропот неверящей толпы. — Вам в это трудно поверить, вы поражены! И я вас отлично понимаю, трудно мыслить здраво в такой духоте! — Он дал знак стражникам в обоих концах зала. — Откройте двери, пожалуйста, впустите воздух!
Двери отворились, и в Круг лордов влетел нежный ветерок, освежающий бриз — и с ним еще что-то. Неразличимый поначалу, звук напоминал голос толпы, что спокойно и монотонно, вселяя легкий ужас, скандирует на турнире имя чемпиона.
— Луфар! Луфар! Луфар!
Свое имя в ритмичных выкриках множества глоток за стенами Агрионта нельзя было не узнать.
Байяз широко улыбнулся.
— Похоже, горожане выбрали своего кандидата.
— Выбор не за ними! — взревел Брок, к которому вернулось самообладание. — И не за тобой!
— Вряд ли стоит игнорировать выбор толпы. От поддержки простого люда так просто не отмахиваются, особенно в наше неспокойное время. Если горожан — в их нынешнем настроении — разочаровать, кто знает, чем это для нас обернется. Бунтом или еще чем похуже? Мы ведь ничего подобного не желаем, правда, лорд Брок?
Кое-кто в зале нервно поерзал на скамье; лорды переглядывались и шептались, посматривая в сторону открытых дверей. И если прежние вести смутили их, то последние — просто ошеломили. Впрочем, удивление открытого совета не шло ни в какое сравнение с удивлением самого Джезаля.
«Занятная история, но если он решил, будто самые жадные люди Союза примут ее на веру и так легко отдадут корону, он прискорбно ошибся. Пусть даже чернь ссытся от восторга при упоминании имени Луфара».
Первый раз за время собрания поднялся лорд Ишер, статный и величественный; украшенная каменьями родовая цепь поблескивала у него на шее.
«Да начнутся яростные прения, да потребуют вельможи кары!»
— Я безоговорочно верю, — звенящим голосом провозгласил Ишер, — что человек, известный как полковник Джезаль дан Луфар, это прямой потомок почившего короля Гуслава Пятого! — Глокта вытаращился на Ишера, как и все остальные в зале. — И что он достоин продолжать правящую династию в силу своих достоинств и выдающихся достижений, как в пределах Союза, так и за ними! — С балкона раздался еще один взрыв хохота, на который Ишер внимания не обратил. — Я и мои сторонники отдаем все до единого голоса за Луфара!
Глаза юного полковника грозили вывалиться из орбит.
«Бедный мальчик».
Тем временем со своего места поднялся делегат из Вестпорта.
— Старейшины Вестпорта единодушно голосуют за Луфара! — произнес он напевно, со стирийским акцентом. — Родного сына и наследника короля Гуслава Пятого!
Через несколько рядов на ноги вскочил еще один лорд. Он быстро и беспокойно глянул на Глокту. Лорд Ингелстад.
«Что он задумал, лживый кусок дерьма?»
— Я за Луфара! — взвизгнул он.
— И я за Луфара! — В прикрытых глазах Веттерланта эмоций читалось не больше, чем когда он кормил уточек.
«Что, господа, Байяз перебил мою ставку? Или застращал похуже, чем я?»
Глокта посмотрел на мага: тот слегка улыбался, глядя, как все больше народу вскакивает с мест и отдает голоса в поддержку, как это говорилось, «родного сына Гуслава Пятого». Толпа на площади у Агрионта по-прежнему скандировала:
— Луфар! Луфар! Луфар!
Понемногу отойдя от потрясения, Глокта начал соображать.
«Так вот чего ради наш первый из магов смошенничал в пользу Луфара на турнире. Вот почему постоянно держал его при себе. Вот зачем выхлопотал ему поручение подавить мятеж. Представь он наследником кого неизвестного, мага высмеяли бы и погнали из зала в шею. Но Луфар — каким бы он ни был — один из нас. Его знают, он популярен, и его… можно принять».
Глокта посмотрел на Байяза чуть ли не с восхищением.
«Первый из магов годами терпеливо собирал кусочки мозаики, а потом сложил ее воедино у нас на глазах и тем ошеломил всех. Что нам остается? Лишь станцевать под его дудку».
Сульт наклонился к Глокте и быстро зашептал:
— Этот мальчишка Луфар, что он из себя представляет?
Глокта нахмурился и посмотрел на остолбеневшего Джезаля. Казалось, тот не сможет удержать в себе содержимого кишок, не то что корону на голове.
«Впрочем, то же можно было сказать и о предыдущем короле, который тем не менее восхитительно справлялся с обязанностями: сидел на троне и пускал слюни, пока мы правили Союзом за него».
— До экспедиции за пределы страны, ваше преосвященство, он был пустоголовым, бесхребетным и тщеславным юным дурачком, какого поискать. Однако во время нашего последнего разговора…
— Отлично!
— Но вы же видите, ваше преосвященство, что это все план Байяза…
— Старым дураком займемся позже. Мне надо посовещаться. — Не дожидаясь ответа, Сульт развернулся к Маровии и о чем-то с ним зашептался. Наконец два старика обернулись к открытому совету и едва заметно кивнули подконтрольным лордам. Все это время Байяз улыбался.
«Будто инженер, новое изобретение которого работает в точности как ожидалось».
Маг посмотрел на Глокту и почти незаметно кивнул; он лишь пожал в ответ плечами и беззубо ощерился.
«Как бы не пришлось однажды пожалеть, что мы все не проголосовали за Брока».
Маровия тем временем что-то быстро говорил Хоффу. Лорд-камергер хмуро кивнул и развернулся к собранию, дал знак оповестителю. Тот яростно ударил жезлом по полу, призывая к тишине.
— Милорды, члены открытого совета! — проревел Хофф, как только в зале установилось подобие спокойствия. — Внезапное появление родного сына короля в корне меняет ситуацию! Судьба одарила нас, дав возможность продолжить династию Арнольта без сомнений и разногласий!
«Судьба? Одарила? Думается мне, что у нас есть гораздо более заинтересованный даритель».
— Ввиду исключительного положения дел и оказанной кандидату мощной поддержки со стороны открытого совета, совет закрытый постановил: имеет место быть исключительное голосование. Мы единодушно голосуем за то, чтобы человека, прежде известного как Джезаль дан Луфар, немедленно признать верховным королем Союза!
— Нет! — взревел Брок. У него на шее взбухла вена. — Я протестую!
С тем же успехом он мог заявить протест наступающему приливу. Вверх выстреливали руки, подавляющее и обескураживающее большинство рук: старейшины Вестпорта, сторонники Ишера и все, кого запугали или подкупили Маровия с Сультом. Глокта видел, как все больше людей — прежде нейтральных или твердо намеренных отдать голос за кого-то другого — выбирали Луфара.
«Они отдают голоса за Луфара так быстро и слаженно, словно заранее сговорились».
Байяз уселся в кресло и, скрестив руки на груди, смотрел, как больше половины собрания переходит на сторону его ставленника.
— Да! — победно прошептал архилектор. — Да!
Те же, кто не отдал голоса за Луфара — приверженцы Брока, Барезина и Хайгена, — пораженно и в немалой степени испуганно озирались.
«Судьба так скоро и неожиданно отвернулась от них, шанс захватить власть выскользнул из рук. Бедняжечки, мы все сегодня удивились».
Лорд Брок сдаваться не желал. Он ткнул пальцем в сторону Луфара, который словно прилип к стене и таращился на собрание знати.
— Где доказательства, что он — сын короля? Милорды, вы на слово верите старому лжецу? — Он указал на Байяза. — Требую доказательств! Где они?
Сердитое перешептывание пронеслось над скамьями, но открыто никто не высказался.
«Второй раз лорд Брок встал перед советом и потребовал доказательств, и снова это никого не волнует. Каких доказательств ему надо? Родимое пятно на попке Луфара в форме короны? Доказательства — это скучно. Доказательства утомительны. Доказательства не имеют никакого значения. Людям куда проще скормить сладкую ложь, чем склонить на трудные поиски истины. Особенно если ложь всех устраивает. Почти все мы предпочтем короля без друзей и врагов, чем правителя, у которого и тех, и других в избытке. Нам подавай стабильность, а не туманную неизвестность».
В поддержку Луфара поднималось все больше и больше рук, и вот уже никто не мог предотвратить его триумфа.
«Снежный ком, не иначе. Никто не встанет у него на пути — не то раздавит, размажет в лепешку. Вот все и толпятся позади, добавляют к нему свой вес, вливаются в надежде подобрать хоть крохи с барского стола».
Брок, угрожающе мрачный, развернулся и быстро пошел в сторону выхода. Наверняка он рассчитывал, что его примеру последует добрая часть открытого совета.
«И третий раз за этот день его постигло горькое разочарование».
За лордом Броком вышли не более дюжины самых верных последователей.
«У остальных ума побольше будет».
Лорд Ишер долго смотрел на Байяза и наконец поднял бледную ладонь. На глазах у лордов Барезина и Хайгена бо́льшая часть их союзников переметнулась на сторону юного наследника; тогда они сели на места и благоразумно промолчали. Скальд раскрыл было рот, желая высказаться, но, оглядевшись, подумал хорошенько и с видимой неохотой поднял руку.
Больше протестов никто не заявил.
Король Джезаль Первый был возведен на трон почти единогласно.
Вот Логен и вернулся в Высокогорье. Чистый ледяной воздух знакомо обжигал глотку. Поход начинался легко, дорога вела через лес, по едва заметному подъему. Затем деревья стали реже, и тропа пошла вверх по долине, между травянистых холмов, изрезанных ручейками, усеянных зарослями осоки и дрока. Долина сузилась в горловину, зажатую с обеих сторон голыми каменистыми склонами, все круче и круче. Над устьем высились два утеса, за ними проглядывали сквозь туман горные вершины — серые, светло-серые и совсем бледно-серые, что сливались вдалеке со свинцовым небом.
Солнце припекало и резало глаза. Колонна сильно растянулась: люди устали от подъема и постоянно оглядывались, опасаясь увидеть позади войско Бетода. Четыре сотни карлов и почти столько же разукрашенных горцев шагали, оскальзываясь на щебенке, плюясь и ругаясь. Перед Логеном, согнувшись под весом отцовского молота, шла дочь Круммоха. Темные от пота волосы липли к ее лицу. Дочь Логена сегодня была бы старше этой девочки… если бы ее не убили шанка, вместе с матерью и братьями. Вспомнив о семье, Логен преисполнился чувством вины, в сердце проснулась щемящая пустота. Дурной знак.
— Эй, кроха, помочь?
— Отвали со своей гребаной помощью! — огрызнулась Изерн и, скинув молот со спины, поволокла его за собой.
Логен удивленно моргнул. Похоже, и на девчонок десяти лет от роду впечатление он производил то же, что и на зрелых баб.
Сзади к нему, бряцая ожерельем из пальцев, подошел сам Круммох.
— Яростная девка, да? Хочешь войти в мой дом — тоже будь яростен! — Наклонившись к Логену, он подмигнул. — Из всех детей эта мелкая язва — самая злобная, но и самая моя любимая. — Глядя, как дочь волочет молот по земле, он покачал головой. Однажды кому-то сильно не повезет, и он получит эту ведьму в жены. Все, мы пришли, если тебе интересно.
— Чего? — Логен утер пот с лица и, нахмурившись, огляделся. — А где…
Тут он наконец увидел впереди крепость Круммоха… если то, что было перед ними, можно было так назвать.
Поперек узкой — где-то в сотню шагов — горловины стояла стена. Древняя и ветхая, сложенная из неровных блоков, вся в трещинах, почти скрытая за ковром из ползучих растений, она будто вросла в скалы. Не выше трех мужчин, вставших друг другу на плечи, местами она просела, будто готовая обвалиться под собственным весом. Посреди стены серели деревянные ворота, покрытые лишайником.
К одной из скал лепилась башня… или естественный вырост, к вершине которого кто-то присобачил грубо отесанные камни, устроив широкую площадку прямо на склоне. Логен на ходу взглянул на Ищейку — тот недоверчиво взирал на стену.
— Мы пришли? — прорычал Доу, останавливаясь рядом и кривя рот. Лет пятьдесят назад у подножия башни пустила корни небольшая роща деревьев. Теперь их кроны свободно нависали над внутренним двором крепости, и по стволам легко могли взобраться люди.
Тул пристально смотрел на жалкое подобие крепости.
— Нам обещали горную твердыню.
— А чем тебе не твердыня? — отмахнулся Круммох. — Мы, горцы, вообще не сильны в строительстве. Чего ты ждал? Десять мраморных башен и зал, больше чем у Скарлинга?
— Я ждал крепкой и высокой стены, — рыкнул Доу.
— Стены… Говорят, ты холоден, как снег, и горяч, как струя мочи, — а сам хочешь укрыться за стеной, Черный Доу?
— Если Бетод явится, на каждого из нас придется по десять его воинов, башка твоя баранья! Так что да, я чертовски хочу укрыться за стеной, и ты, безумец, нам ее обещал!
— Верно, дружище. — Круммох говорил медленно, как с ребенком, и постукивал себя по виску пальцем. — Ты сам это сказал. Я безумен, безумен, как стая сов! Любой тебе это скажет! Я даже имен своих детей не упомню. Кто знает, что я думаю об этой стене? Да я с трудом понимаю, что я сам о себе говорю большую часть времени, а ты, дурак, мне веришь? Так ты еще безумнее!
Логен потер переносицу и застонал. Тем временем подходили карлы Ищейки, они взирали на замшелую груду камней и недовольно роптали. Логен не мог их винить: они проделали долгий путь на солнцепеке, а в конце их ждало вот это убожество. Впрочем, выбора не было.
— Немного поздновато строить новую получше, — проворчал он, — поэтому будем довольствоваться той, что есть.
— Верно, Девять Смертей, тебе-то стена не нужна! — Круммох похлопал его по руке. — Тебя не убить! Ты любимец луны, мой добрый новый друг, ее избранник. Ты не умрешь под присмотром луны. Тебя не…
— Заткнись, — перебил его Логен.
Хрустя щебнем под ногами, они приблизились к старым воротам. Круммох окликнул своих, и те распахнули обветшалые хлипкие створки. На порог вышли два горца, что с подозрением смотрели на чужаков. Тяжелой поступью гости поднялись по крутому сходу, вырезанному прямо в скале; усталые, остановились на голом каменистом плато меж двух утесов шириной в сотню и длиной в две сотни шагов. По краям плато было разбросано несколько хилых деревянных лачужек, зеленых от мха. У самого склона пристроился кривобокий дом Круммоха; из приземистой трубы валил дым. Рядом с домом вождя в скале имелась лестница, ведущая на дозорную башню.
— Если придется туго, — пробормотал Логен, — бежать нам некуда.
Улыбка Круммоха сделалась еще шире.
— На то ведь и расчет, да? Бетод подумает, что загнал нас в ловушку, как жуков — в бутыль.
— Так ведь загнал.
— Да, да, но твои приятели вдарят по нему сзади. Вот он удивится! Задумка того стоит. Мне бы только увидать морду этого говноеда!
Логен покатал слюну во рту и сплюнул.
— Меня больше заботят наши лица в тот момент. Быть нам бледными и мертвыми.
В тесном загоне блеяли мохнатые овцы. Логен прекрасно понимал, как себя ощущает скотина, согнанная за забор и беспомощная. Если смотреть из само́й крепости, что стояла на возвышенности, то оборонительной стены не было и вовсе. Обладай Логен длинными ногами, он прямо со схода мог бы шагнуть на край убогого парапета.
— Не тревожься о пустом, Девять Смертей, красавчик ты наш, — рассмеялся Круммох. — Моя крепость оставляет желать лучшего, но верь мне: земля за нас, горы и луна улыбаются нашему смелому замыслу. Земля эта сильна, сильна ее история. Ты знаешь легенду о Лаффе Отважном?
— Нет. — Логен не хотел слушать никаких легенд, но уже давно свыкся, что жизнь его желаний не учитывает.
— Лаффа жил давно и прославился как вожак разбойников. Вместе с братьями он совершал набеги на окрестные кланы горцев. Однажды жарким летом кланам надоело терпеть разбойников, и они, объединившись, загнали Лаффу в горы. Тут он и дал последний бой, прямо в этой крепости. Лаффа, его братья и все его люди.
— И что дальше? — спросил Ищейка.
— Всех убили, головы отрезали, собрали в мешок и кинули в яму, над которой Лаффа и его люди справляли нужду. — Круммох просиял. — Говорю же: бой был последний.
— И все? Конец легенды?
— Продолжений я не знаю. Да и нужны ли они? Лаффе конец пришел — куда дальше-то?
— Спасибо, подбодрил.
— Да что там! Я знаю много легенд, могу рассказать!
— Нет, нет, с меня хватит. — Логен пошел прочь, Ищейка — следом за ним. — Вот победим — тогда расскажешь!
— Ха-ха, Девять Смертей! — прокричал ему вслед Круммох. — Тогда мы сами станем легендой! Меня не проведешь! Я, как и ты, любимчик луны! Если нас зажать в горах и не оставить выбора, мы будем драться еще яростней! Попробуй возразить! Хорошо, когда выбора нет!
— О да, — пробормотал себе под нос Логен, шагая к воротам. — Хорошо, когда выбирать не приходится.
Ищейка стоял у подножия стены и, глядя на нее снизу вверх, думал: что бы такого сделать, чтобы он и его люди протянули неделю.
— Хорошо бы счистить с нее зелень, — сказал он. — Взобраться на стену легче легкого.
Тул выгнул бровь.
— Стена-то потом не развалится?
Молчун дернул за стебель, и вместе с лозой из стены вылетел кусок сухого раствора.
— Похоже, ты прав, — вздохнул Ищейка. — Тогда срежем все, до чего дотянемся. Неплохо бы еще и наверху поработать: нарастить стену. Чтобы укрыться, когда Бетод накроет нас стрелами.
— Согласен, — ответил Тул. — Еще можно вырыть ров и утыкать его кольями. Всяко будет труднее подобраться к стене.
— Потом закрыть ворота, заколотить их, а кто вломится — тому на голову обрушится груда камней.
— Как мы тогда сами будем выбираться?
Логен фыркнул.
— Не о том волнуешься.
— Это ты верно заметил, — рассмеялся Круммох. Он подошел к ним, попыхивая трубкой. — Волноваться надо, как бы люди Бетода не прошли внутрь.
— Если залатаем стену, я, может быть, успокоюсь. — Ищейка указал на рощицу под башней. — Деревья срубим и распилим. Намесим раствор и натаскаем камней. Круммох, у тебя есть рукастые люди? А инструменты?
Круммох слушал его, нахмурившись и попыхивая трубкой. Выдув облако дыма, он сказал:
— Может, и есть, но от тебя, Ищейка, приказов я не приму. Луна наделила меня талантом убивать, не камень класть.
Молчун закатил глаза.
— От кого же ты принимаешь приказы? — спросил Логен.
— От тебя, Девять Смертей, ни от кого больше! Луна тебя любит, я люблю луну, а ты — человек для…
— Тогда собирай людей и вели им вырубить эту гребаную рощу под башней! Пусть готовят камень и раствор. А твоя болтовня мне уже поперек горла.
Круммох печально постучал о стену трубкой, вытряхивая пепел.
— Да вы, ребята, совсем кислые, не умеете думать о добром. В худшем случае, Бетод не клюнет на приманку!
— В худшем? — уставился на него Ищейка. — Уверен? А что если Бетод явится, его карлы раскидают стену, как кучу сухого дерьма, а после вырежут нас всех до единого?
Круммох снова нахмурился, взглянул себе под ноги, потом, сощурившись — на небо.
— Ты прав, — улыбнулся он. — Это будет намного хуже. Быстро соображаешь, парень.
Ищейка тяжело вздохнул и посмотрел вниз, на долину. Крепость Круммоха — не подарок, но и ее так просто не возьмешь. Сначала надо взобраться вверх по крутому склону, потом сразиться с закаленными бойцами, которым нечего терять. Бетоду еще придется попотеть.
— Там, внизу, сложно будет организовать атаку, — заметил Логен, будто прочитав мысли Ищейки. — Особенно когда тебе на голову сыплется град стрел. Число теряет преимущество. Не хотел бы я оказаться на месте Бетода. И все же, если дойдет до драки, как будем действовать?
— Думаю, разделимся на три группы. — Ищейка кивнул в сторону башни. — Я засяду там, возьму сотню или около того лучников, самых метких. С башни хорошо стрелять. К тому же с нее отлично просматриваются подступы к стене.
— Угу, — произнес Молчун.
— Может, отрядить крепких парней? Будут швырять вниз камни?
— Я могу бросать камни, — предложил Тул.
— Вот и славно. Тогда на стену поставим наших ребят, готовых биться врукопашную. Эти на тебе, Логен. Доу, Трясучка и Красная Шапка становятся вторыми после тебя.
Логен, не сильно счастливый, кивнул.
— Хорошо.
— За стеной — на случай, если солдаты Бетода пробьют врата, — встанут люди Круммоха. Продержимся больше дня, и, может быть, поменяетесь местами — горцы на стену, Логен и остальные — за ней.
— А ты, малыш, горазд составлять планы! — Круммох хлопнул Ищейку, едва не опрокинув его на землю. — Видать, пока ты спал, луна нашептала тебе эту задумку! Ничего в ней менять не хочется! — Он ударил мясистым кулаком по ладони. — Люблю хорошую схватку. Надеюсь, южане не придут, и нам достанутся все враги! Я хоть сейчас готов броситься в бой!
— Молодец, — буркнул Ищейка. — Подыскать тебе утес, с которого ты сможешь сброситься? — Он прищурился на солнце, затем снова посмотрел на стену, что воплощала все их надежды на спасение. Сам Ищейка не рискнул бы по ней взбираться, особенно снаружи, но хотелось бы стену повыше да помассивней. Не всегда получаешь то, что хочешь. Тридуба так бы сказал. Впрочем, судьба хоть раз могла бы сделать и исключение.
— Западня готова, — подвел итог Круммох, глядя с ухмылкой в долину.
Ищейка кивнул.
— Вопрос только, кто в нее угодит: Бетод или мы?
Логен прогуливался в темноте среди костров. Вокруг одних сидели карлы: пили пиво Круммоха, курили его чагу и смеялись над байками. Вокруг других устроились горцы; игра теней и грубые меховые одежды, спутанные волосы и размалеванные лица делали их похожими на волков. Где-то рядом невидимый соплеменник пел странную песню на чудно́м языке: она походила на лай и на трель, на речи животных в лесу; высокий и низкий тоны в ней перемежались как горы с долинами. Логен и сам впервые за долгое время выкурил трубку, а потом попробовал пива. На душе у него потеплело. Песни у костра и даже холодный горный ветер — радовало все. Логен шатался по крепости, ища костер, у которого устроились Ищейка сотоварищи, и не мог его найти. Он потерялся во всех смыслах.
— Сколько людей ты убил, пап? — Это, наверное, дочь Круммоха. Других высоких голосков в крепости почти не было слышно. Логен заметил массивный силуэт вождя горцев, рядом с ним сидели трое его детей; тяжелое оружие они сложили пирамидкой поблизости.
— О, целый легион, Изерн. — Вблизи голос Круммоха звучал подобно раскатам грома. — Всех и не упомнить. Пусть у папочки не все ладно с головой, зато с ним лучше не ссориться. Никогда. Сама скоро убедишься, стоит только Бетоду и его жополизам прийти к нам. — Тут он заметил бредущего к нему Логена. — Клянусь — и Бетод поклянется со мной, — что на всем Севере лишь один ублюдок более кроважаден, яростен и крепок духом, чем ваш папочка!
— Кто же? — спросил мальчик со щитом.
Сердце Логена замерло, когда Круммох указал на него.
— Да вот он, гляди. Девять Смертей.
Девочка злобно посмотрела на Логена.
— Он же ничтожество, пап. Ты его уложишь!
— Нет, дочка, я не смогу, клянусь мертвыми! Даже не заикайся об этом, не то обоссусь, да так, что ты в этой луже утонешь.
— С виду он слабоват.
— Вот вам троим урок: клювом не щелкайте, не треплитесь, не хвастайтесь — тогда, может, и станете по-настоящему грозными. Верно я говорю, Девятипалый? Потом, когда спустишь демона с поводка, бедный твой враг поразится. Ошеломить его, сладкие мои, ошеломить, ударить быстро и не жалеть. Вот что делает из человека убийцу. Большие мускулы, сила и громоподобный голос, не спорю, хороши, но они ничто по сравнению с убийственной, чудовищной скоростью, да, Девять Смертей?
Урок, что и говорить, для детей трудный, однако самого Логена этой науке отец учил с малых лет. Логен усвоил ее на всю жизнь.
— Как ни печально, но тот, кто бьет первым, обычно бьет и последним.
— И то правда! — вскричал Круммох, хлопнув себя по ляжке. — Отлично сказано! Хотя почему же — печально? Напротив, радостно. Детишки, помните старика Вилума?
— Гром поразил его! — крикнул мальчик со щитом. — В бурю, что разыгралась в Высокогорье!
— Точно так! Вот он стоит, потом раздается грохот, будто небо рушится на землю, и Вилум падает замертво!
— Его аж из сапог выдернуло! — рассмеялась девчонка.
— Верно, Изерн. Вилум погиб у вас на глазах, даже пикнуть не успел. Гроза не сжалилась над ним. — Круммох скользнул взглядом в сторону Логена. — Перейдете дорогу вот этому — и вас постигнет та же участь. Только и успеете обложить его крепким словечком, как он… — Круммох хлопнул в ладоши, и дети испуганно подскочили, — вернет вас в грязь. Куда быстрее молнии, что прикончила Вилума, и куда безжалостней. Ваша жизнь повиснет на волоске, стоит вам оказаться вблизи этого никчемного с виду ублюдка. Так, Девять Смертей?
— Ну… — Логену эти разговоры пришлись не по душе.
— Скольких ты убил? — вздернув подбородок, громко спросила дочь Круммоха.
Круммох же, рассмеявшись, потрепал ее по голове.
— Нет столько чисел, чтобы счесть трупы за спиной Логена. Он король убийц! Под луной нет человека опасней, чем он.
— А Ужасающий? — спросил мальчик с копьем.
— У-у-у-у-у, — ласково протянул Круммох и улыбнулся во весь рот. — Так ведь он не человек, Скофен. Он нечто иное. Хотя… если Фенрис Ужасающий и Девять Смертей сойдутся, то кто кого убьет? — Он потер ладони. — Вот на это я бы поглядел. Вот это луна бы с радостью осветила.
Круммох посмотрел вверх, и Логен проследил за его взглядом. На фоне черного неба ярко, будто белый костер, светила большая луна.
Через распахнутые окна влетал приятный ветерок, освежая воздух в просторной гостиной, одаривая вспотевшего Джезаля прохладными поцелуями и шелестя старинными занавесями. Все в этой комнате было огромным: сводчатые дверные проемы втрое превышали рост человека, а потолок, на котором народы мира склонялись перед золотым солнцем, и того больше. С огромных картин на стенах смотрели величавые мужи в человеческий рост; их воинственные лица были со всех сторон, и от этого было очень неуютно.
Казалось, место это предназначено для великих людей, для мудрецов, эпических героев или могущественных злодеев. Место гигантов. Джезаль ощущал себя крохотным, никчемным болваном.
— Вашу руку, если его величество позволит… — пробормотал портной. Оставаясь поразительно льстивым, он тем не менее умудрялся командовать Джезалем.
— Да, конечно… простите. — Джезаль поднял руку чуть выше и мысленно обругал себя за принесенные извинения. Он ведь теперь король, о чем Байяз не уставал напоминать. Портного, если захочется, можно и в окно вышвырнуть… без извинений. Бедолага, падая вниз, успеет выкрикнуть благодарности — за уделенное ему внимание. Портной между тем лишь деревянно улыбнулся и ловко раскатал мерную ленту. Его напарник ползал у Джезаля в ногах и снимал мерки там. Третий портной делал скрупулезные записи в большой книге в крапчатом переплете.
Джезаль тяжко вздохнул и посмотрел в зеркало, откуда на него пялился неуверенный юнец, идиот со шрамом на подбородке, увешанный образцами переливчатой ткани, будто какой-нибудь манекен. Он выглядел и чувствовал себя как скоморох, а не король, и обязательно бы над этим посмеялся. Если бы не сам стал солью этой глупой шутки судьбы.
— Может, что-нибудь в осприйском стиле? — предложил королевский ювелир, возлагая на голову Джезалю очередную нелепость, деревянный макет короны. Лучше не стало. Чертова штуковина напоминала перевернутую люстру.
— Нет, нет! — несколько раздраженно воскликнул Байяз. — Слишком причудливо, слишком заумно и слишком велико. Он же в этой чертвой штуке и стоять не сможет! Нужно что-то простое, если хотите знать мое мнение, что-то легкое. Что-нибудь, в чем можно было бы сражаться!
Королевский ювелир удивленно моргнул.
— Он будет сражаться в короне?
— Нет, болван! Однако выглядеть он должен так, будто может! — Маг подошел к Джезалю сзади и смахнул причудливую деревянную конструкцию у него с головы. Потом взял короля за руки и взглянул из-за его плеча на отражение в зеркале. — Это король-воин в самых лучших, самых славных традициях! Истинный наследник державы Гарода Великого! Несравненный фехтовальщик, наносивший раны другим и получавший ранения сам! Он вел армии к победе, перебил бессчетное множество врагов!
— Бессчетное? — неуверенно пробормотал Джезаль.
Байяз не обратил на него внимания.
— Человек, одинаково привычно сидящий в седле — и на троне, уверенно сжимающий в руке меч — и скипетр! Его корона должна сочетаться с броней, с оружием. С металлом. Понимаете меня?
Ювелир медленно кивнул.
— Думаю, да, милорд.
— Вот и хорошо. Кстати, еще…
— Только скажите, милорд.
— Украсьте ее здоровенным бриллиантом.
Ювелир смиренно поклонился.
— Будет исполнено.
— А теперь — вон. Все вон! Его величеству предстоят срочные государственные дела.
В считаные мгновения книга с расчетами захлопнулась, ленты смотались, а образцы материи были убраны. Портные и ювелир пятились к выходу, бормоча что-то раболепное. Джезаль едва не сорвался следом за ними, не успев привыкнуть к тому, что «его величество» теперь — он.
— У меня есть дела? — как можно небрежнее и властнее спросил Джезаль, отворачиваясь от зеркала.
Байяз пригласил его выйти в просторный коридор, стены которого покрывали чудесной работы карты Союза.
— У вас встреча с закрытым советом.
Джезаль судорожно сглотнул. Само название этого учреждения приводило в трепет. Одно дело стоять посреди мраморного зала, когда с тебя снимают мерки и называют «ваше величество»; все это очень забавно и не требует усилий. А теперь ему придется присутствовать на заседании правительства. Джезалю дан Луфару, известному своим невероятным невежеством, предстояло общаться с двенадцатью самыми влиятельными людьми Союза. От него ждут решений, что повлияют на судьбы тысяч людей. Он выйдет биться на политическую арену, арену закона и дипломатии, тогда как сам он смыслит только в фехтовании, выпивке и женщинах… хотя в последнем, нельзя не признать, Джезаль оказался не таким уж и большим знатоком.
— С закрытым советом? — совсем не по-королевски пропищал Джезаль. Он поспешил откашляться и деланым басом произнес: — У них ко мне правда важное дело?
— Сегодня утром с Севера поступило срочное донесение.
— Правда?
— К сожалению, лорд-маршал Берр умер. Армия нуждается в новом командующем, и споры по этому поводу займут добрых несколько часов. Прошу спуститься сюда, ваше величество.
— Несколько часов? — Несколько часов наедине с закрытым советом… Джезаль нервно потер ладони.
Байяз как будто прочел его мысли.
— Не стоит бояться этих старых волков. Что бы они там себе ни думали, вы их хозяин. Вы можете заменить любого из них, или вывести из зала совета в цепях, будь на то ваша воля. Возможно, они об этом подзабыли, и в какой-то момент придется указать советникам их место.
Они прошли в высокие ворота, охраняемые рыцарями-телохранителями. Шлемы они держали под мышкой, однако лица их оставались пусты и непроницаемы, словно опущенные забрала. Затем вошли в парк, окаймленный тенистой колоннадой, где каждый столб из белого мрамора был вырезан в форме дерева. Вода в фонтане журчала и переливалась искрами под ярким солнцем. По лужайке чинно прохаживались две большие оранжевые птицы на тонких, словно веточки, ногах. Когда Джезаль проходил мимо, они, задрав клювы, удостоили его надменного взгляда, будто не хуже самого Джезаля понимали, что он — самозванец.
Он во все глаза рассматривал яркие цветы, сочную траву и изысканные статуи. Пялился на древние стены, увитые красными, белыми и зелеными ползучими растениями. Неужто это все принадлежит ему? Все это — и Агрионт в придачу? Неужели он идет по следам могущественных королей прошлого? Гарода, Казамира и Арнольта? Это не укладывалось в голове. В сотый раз за день Джезаль моргнул и покачал головой — просто, чтобы не упасть в обморок. Еще неделю назад он был совершенно иным человеком. Джезаль потрогал шрам через бородку — не пропал ли. Где тот человек, что мок под дождем на широкой пустоши, человек, которого ранили среди камней, который с радостью вкушал полусырую конину?
Джезаль откашлялся.
— Мне бы очень хотелось… не знаю даже, можно ли… поговорить с отцом?
— Ваш отец мертв.
Джезаль мысленно обругал себя.
— Ну разумеется, однако… я о приемном отце.
— Что бы вы хотели от него услышать? Признание ошибок? Долгов? Признание, что он брал у меня деньги за ваше воспитание?
— Он брал деньги? — пробормотал Джезаль, чувствуя себя как никогда печально.
— Семьи редко принимают на воспитание сирот, даже тех, кому суждено большое будущее. Долги были списаны и даже сверх того. Я оставил указания, чтобы вас отдали на уроки фехтования, едва вы научитесь держать в руках клинок. Чтобы вы получили место в Собственных Королевских и обязательно приняли участие в летнем турнире. Чтобы вас основательно подготовили к этому дню. И он исполнил все, что я указал в письме. Однако ваша встреча сейчас причинила бы вам обоим большое неудобство. Которого следует избегать.
Джезаль судорожно вздохнул.
— Ну да. Избегать. — В голову закралась неприятная мысль. — А меня вообще… Джезалем зовут?
— Под этим именем вы коронованы. — Байяз выгнул бровь. — А что, вы хотите какое-то другое?
— Нет, нет. Конечно же, нет. — Джезаль отвернулся и сморгнул слезы. Вся его прошлая жизнь оказалась обманом. Новая — тоже, но куда большим. Даже имя у него какое-то ненастоящее. Некоторое время Джезаль и маг шагали в молчании, хрустя гравием под ногами. Камушки были такие чистые, что Джезаль невольно подумал: уж не моют ли их ежедневно вручную?
— В следующие несколько недель и месяцев лорд Ишер завалит вас прошениями.
— Прошениями? — Джезаль откашлялся и, шмыгнув носом, постарался придать лицу невозмутимый вид. — Зачем?
— Я обещал ему, что вы сделаете его братьев лордом-камергером и лордом-канцлером. Что его семья возвысится над всеми остальными. Это его цена за поддержку на выборах.
— Понятно. Теперь я должен выполнить свою часть сделки?
— Ни в коем разе.
Джезаль нахмурился:
— Что-то я не…
— Когда получаешь власть, следует немедленно отстраниться от союзников. Иначе они припишут победу себе и не удовлетворятся никакими наградами. Вместо них возвысьте врагов. В обмен на небольшое — и не заслуженное — поощрение они захлебнутся благодарностями. Хайген, Барезин, Скальд, Мид — вот кого надо ввести в свой ближний круг.
— А Брок?
— Только не его. Он слишком близко подошел к победе и чуть не короновал себя. Рано или поздно его придется силой вернуть на место. Но прежде вам необходимо укрепить свои позиции и заручиться сильной поддержкой.
— Ясно. — Джезаль надул щеки. Похоже, быть королем значит не просто носить отличные наряды, смотреть на окружающих свысока и занимать самое большое и удобное кресло.
— Сюда.
Из сада они вошли в полутемный коридор, обшитый черным деревом и увешанный старинным оружием. Вдоль стен поблескивали доспехи: пластинчатые, кольчужные, латные — все они были украшены золотым солнцем Союза. На стенах были закреплены церемониальные двуручные мечи высотой в рост человека и еще большей длины алебарды. Под ними — секиры, булавы, моргенштерны, клинки всех форм и размеров — с прямыми и загнутыми лезвиями, длинные и короткие, широкие и тонкие. Оружие, выкованное мастерами Союза, оружие, захваченное у гурков, оружие, взятое у мертвых стирийцев на полях кровавых битв. Победы и поражения, запечатленные в стали. А выше всех — знамена забытых полков, давно погибших славной смертью; порванные, они безжизненно висели на обгорелых древках.
В конце галереи имелись тяжелые двойные двери; черные, без изысков, они манили как эшафот. По обеим сторонам от них стояли в сверкающих окрыленных шлемах рыцари-герольды, мрачные, как палачи. На них лежала обязанность не только охранять святая святых правительства, но и при необходимости нести приказы короля во все уголки Союза.
— Его величество требует аудиенции у закрытого совета, — нараспев произнес Байяз.
Двое рыцарей открыли тяжелые створки, и в коридор вырвался сердитый голос:
— …надо идти на уступки, иначе смута не закончится! Нельзя просто…
— Верховный судья, мне кажется, у нас гость.
После величественной части дворца Белый зал даже разочаровывал: небольшой, без украшений, только голые белые стены; окна узкие, будто в тюремной камере, отчего даже в солнечный день здесь было сумрачно; из мебели — заваленный бумагами длинный стол темного дерева да по шесть простых жестких стульев с каждой его стороны, плюс один в конце и другой — заметно выше остальных — во главе. Тот, что во главе, скорее всего предназначался Джезалю.
Закрытый совет поднялся, когда он вошел в зал, неловко пригнувшись. Страшные, как и любое собрание стариков, советники выжидающе смотрели на короля. Он вздрогнул от неожиданности, когда двери позади захлопнулись. Замок щелкнул, напомнив о лишающей мужества обреченности.
— Ваше величество, — низко поклонился лорд-камергер Хофф, — позвольте мне и моим коллегам поздравить вас с заслуженной победой на выборах. Мы все видим в вас достойную замену королю Гуславу Пятому и готовы помогать советом и делом, исполняя ваши приказы в грядущие месяцы и годы.
Он снова поклонился, и сборище ужасных стариков вежливо похлопало.
— Что ж, спасибо всем, — Джезаль был приятно удивлен, хотя ни капельки не ощущал себя достойной заменой кому бы то ни было. Похоже, собрание закрытого совета вовсе не так страшно, как он думал. Старые волки оказались вроде как даже приручены.
— Позвольте представить членов закрытого совета, — продолжил Хофф, — архилектор Сульт, глава вашей инквизиции.
— Для меня честь служить вам, ваше величество.
— Верховный судья Маровия, главный представитель закона.
— И для меня, ваше величество, честь служить вам.
— С лордом-маршалом Варузом вы, кажется, хорошо знакомы.
Старый солдат просиял.
— В прошлом для меня было привилегией обучать вас, а ныне станет привилегией советовать, ваше величество.
И так далее…
Джезаль улыбался и кивал всем членам закрытого совета, по мере того как их представляли: Халлеку, лорду-канцлеру Торлихорму, верховному консулу, Ройтцеру, лорду-адмиралу и остальным. Наконец Хофф жестом пригласил короля занять место во главе стола. Джезаль устроился на стуле и глупо улыбнулся в ответ на улыбки членов закрытого совета. Лишь через мгновение до него дошло…
— О, прошу садиться.
Старики расселись по местам — некоторые даже болезненно морщились, хрустя древними коленями и спинами. Байяз небрежно опустился на стул в конце стола, напротив Джезаля, с таким видом, будто всегда занимал это место. Старцы, шелестя одеждами, устраивали свои зады на жестких полированных сиденьях; постепенно в палате воцарилась кладбищенская тишина. Свободным остался лишь один стул — под боком у лорда-маршала Варуза, стул, который занял бы Берр, не отправься он с кампанией на Север. И не погибни он там. Дюжина внушающих страх стариков взирала на короля, ожидая от него первого слова. Дюжина стариков, которых он еще недавно считал верхушкой власти, теперь внимала ему. Такого Джезаль не мог себе представить даже в самых смелых и наглых мечтах.
Откашлявшись, он произнес:
— Прошу, милорды, продолжайте. Я присоединюсь к вам по ходу беседы.
Хофф почтительно улыбнулся.
— Конечно, ваше величество. Если в любое время вам потребуются объяснения — только спросите.
— Благодарю, — сказал Джезаль, — благода…
— Тогда вернемся к вопросу о послушании крестьян, — перебил его скрипучим голосом Халлек.
— Мы уже подготовили уступки! — отрезал Сульт. — Уступки, которые крестьяне были рады принять!
— Бинтуете гноящуюся рану! — вставил Маровия. — Новое восстание — это лишь вопрос времени. Единственный способ его предотвратить — дать простым людям то, что они хотят. Ни больше ни меньше! Мы должны вовлечь его в управление страной.
— Вовлечь! — фыркнул Сульт.
— И возложить бремя налогов на землевладельцев!
Халлек закатил глаза.
— Бред!..
— Нынешняя система просуществовала века, — пролаял Сульт.
— И веками она себя не оправдывала! — огрызнулся Маровия.
Джезаль откашлялся, и все разом обернулись к нему.
— Разве нельзя обложить всех налогом в соответствии с доходом? Неважно, крестьянина ли, дворянина… И вообще… — Он умолк. Идея казалась предельно простой, однако двенадцать чиновников смотрели на него так, словно он — домашнее животное, которое по недосмотру попало в комнату и вдруг решило им советовать, как и с кого взимать налоги. Байяз молча любовался ногтями на руках. Помощи от него ждать было нечего.
— Но, ваше величество, — осмелился заговорить Торлихорм, как бы опасаясь прогневать короля. — Такой системой невозможно будет управлять. — Он сощурился, словно говоря: «Как ты, беспомощный дурак, еще одеваешься по утрам?»
Джезаль покраснел до корней волос.
— Понимаю.
— Налогообложение, — прогудел Халлек, — предмет невероятно сложный и обширный. — Он взглянул на Джезаля — «Настолько обширный, что его не охватить твоим жалким умишком».
— Ваше величество, предоставьте разбираться с мелкими деталями вашим покорным слугам. — Маровия понимающе улыбался, и улыбкой этой он сообщал: «Лучше держи рот на замке и не смущай взрослых дяденек».
— Конечно. — Джезаль пристыженно поерзал на стуле. — Конечно.
Утро тянулось бесконечно долго, и полоски света из узких окошек лениво переползали через стопки бумаг на столе. Джезаль постепенно стал понимать правила игры: ужасно сложные и в то же время пугающе простые. Престарелые участники были разделены примерно на две партии. Архилектор Сульт и верховный судья Маровия возглавляли каждый свою и грызлись по любому мало-мальски важному поводу; остальные игроки — по три с каждой стороны — поддерживали их во всем. Лорд Хофф — при никчемной поддержке Варуза — исполнял роль судьи и пытался навести мосты над зияющей пропастью меж двух враждующих лагерей.
Ошибка Джезаля была не в том, что он думал о том, что ему будет нечего сказать — хотя ему и правда было нечего добавить, — а в том, что от него будут ждать какого-то мнения. Закрытый совет как ни в чем не бывало вел бесполезные споры, привычный, что во главе стола сидит слабоумный старик и роняет слюну. И похоже, посадив его на трон, они подумали, будто сменили шило на мыло. Скорее всего ошиблись они не сильно.
— Ваше величество, подпишите здесь… вот здесь… потом здесь… и еще тут…
Скрипело перо, сменялся пергамент; старики гудели над ухом, бранились друг с другом. Седые советники улыбались и снисходительно качали головой, стоило ему открыть рот, и потому он раскрывал рот все реже и реже. Старцы запугивали его похвалой и ослепляли объяснениями. Связывали ему руки бессмысленными рассуждениями о законе, форме и традиции. Слуга принес вина, и он выпил. Потом еще, утомленный скукой, и еще. Минута тянулась за минутой, и до него стало доходить: ничто так не вгоняет в тоску, как абсолютная власть — стоит лишь познать ее в мельчайших деталях.
— Теперь о грустном, — произнес Хофф, когда совет пришел к компромиссу по поводу очередного спорного момента. — Наш коллега, лорд-маршал Берр, умер. Его тело сейчас на пути назад и будет похоронено со всеми почестями. Нам же тем временем надлежит избрать замену лорду-маршалу. Впервые в этой палате имеется пустое место, со дня смерти лорда-канцлера Феекта. Лорд-маршал Варуз?
Старый вояка откашлялся и поморщился, будто осознал, что ему предстоит открыть плотину, и хлынувшая вода может затопить их всех.
— Очевидных кандидатов двое. Оба известны отвагой и бесспорными заслугами, которые прекрасно известны совету. Не сомневаюсь, что и генерал Поулдер, и генерал Крой…
— Поулдер намного лучше, это всем ясно! — отрезал Сульт, и Халлек поспешил с ним согласиться.
— Напротив! — прошипел Маровия под гневный ропот своих сторонников. — Крой — лучший выбор!
Вот в этой области Джезаль, как офицер, имеющий некоторый опыт, мог внести свой небольшой вклад, однако его мнения по-прежнему не спрашивали. Он мрачно развалился на стуле и отхлебнул из кубка, пока старые волки продолжали грызться между собой.
— Возможно, стоит обсудить этот вопрос позже? — Лорд Хофф вклинился в чрезвычайно ядовитый, желчный спор. — Спешки нет, к тому же его величество эти сложные темы порядком утомили! — Сульт и Маровия молча вперили друг в друга сердитые взгляды. Хофф вздохнул с облегчением. — Вот и хорошо. Далее на повестке дня — снабжение армии в Инглии. Полковник Вест в своих донесениях пишет…
— Вест? — Джезаль резко выпрямился в кресле, его голос слегка охрип от вина. Имя старого знакомого прозвучало для него отрезвляюще. Как если бы упавшей в обморок девице дали нюхнуть соли. Вест, надежный и крепкий, как скала, в этом море хаоса. Если бы Вест был здесь, он помог бы Джезалю со всем разобраться, все возможно стало бы более осмысленным… Джезаль взглянул на пустотое кресло лорд-маршала Берра рядом с Варузом. Возможно, он пьян. Но он король. Он прочистил горло:
— Новым лордом-маршалом будет полковник Вест!
Старики пораженно умолкли. Двенадцать пар глаз уставились на Джезаля, потом Торлихорм снисходительно рассмеялся, словно желая сказать: «Да как же тебя утихомирить?».
— Ваше величество, полковник Вест, конечно, лично вам знаком, и он, несомненно, храбрый человек…
Похоже, что нашелся-таки вопрос, по которому мнения всех членов совета совпали.
— Да, он первым вошел в брешь при Ульриохе и потом… — пробормотал Варуз. — Но…
— … Он младше чином, неопытен и…
— Он простолюдин, — вскинув брови, напомнил Хофф.
— Недостойно так нарушать традиции, — взмолился Халлек.
— Поулдер — куда лучше! — рыкнул Сульт на Маровию.
— Крой — вот кто нам нужен! — пролаял в ответ верховный судья.
Торлихорм изобразил слащавую улыбку, с какой кормилица успокаивает капризного младенца.
— Видите, ваше величество, мы никак не можем рассматривать полковника Веста…
Пустой кубок Джезаля со звоном ударил его по лбу. Старик взвыл от боли и удивления и медленно сполз со стула. По лицу у него стекала струйка крови.
— Не можем?! — взревел Джезаль, выпучив глаза, и вскочил на ноги. — Ты смеешь мне говорить свое гребаное «не можем», старый козел?! Вы все мои слуги — все вы! — Он яростно ткнул пальцем в воздух. — Вы мне советуете, а не приказываете! Тут я король! Я! — Он схватил со стола чернильницу и с силой запустил ее через всю комнату. Ударившись о стену, бутылочка разлетелась вдребезги, залив штукатурку черным пятном и забрызгав белоснежное одеяние Сульта. — Я! Я! Традиция, которую вы должны соблюдать, — это чертова покорность! — Он запустил в Маровию стопкой бумаг. — Чтобы я больше не слышал никаких «не можем»! Ни от кого!
Одиннадцать пар глаз пораженно смотрели на Джезаля. Один человек — в дальнем конце стола — смотрел на него с улыбкой. Это еще больше разозлило Джезаля.
— Новым лордом-маршалом станет Коллем Вест! — проскрежетал Джезаль и яростно ударил ногой по стулу. — И при следующей нашей встрече я жду подобающего ко мне отношения, или всех вас закуют в цепи! Всех, мать вашу… и… и…
Голова сильно кружилась. Все предметы в пределах досягаемости Джезаль уже раскидал. Что дальше?
Байяз решительно поднялся с места.
— Милорды, на сегодня все.
Дважды закрытый совет просить не пришлось: старики зашелестели бумагами и одеждами, заскрипели ножками стульев, спеша покинуть палату. Хофф первым выскочил в коридор, следом за ним Маровия и Сульт. Варуз помог Торлихорму подняться и под руку вывел его из комнаты.
— Прошу меня простить, — хрипел Торлихорм. Лицо его заливала кровь. — Нижайше прошу простить, ваше величество…
Байяз провожал советников строгим взглядом, а Джезаль, застыв по другую сторону стола, не знал, как быть: то ли орать дальше, то ли начать сокрушаться. Больше он, конечно, склонялся к последнему. Казалось, прошла вечность, прежде чем тяжелые черные двери захлопнулись за спиной последнего советника.
Первый из магов обернулся к Джезалю, и внезапно его лицо осветилось широкой улыбкой.
— Превосходно, ваше величество. Просто великолепно.
— Что? — Джезаль был уверен, что выказал себя полным, неисправимым ослом.
— Отныне советники станут относиться к вам серьезнее. Стратегия не нова, но от того не менее действенна. Гарод Великий и сам легко впадал в ярость, чем, кстати, умел пользоваться. Стоило ему взбеситься, как потом неделями никто не смел оспаривать его решений. — Байяз хихикнул. — Впрочем, даже ваш предок не наносил увечий своему верховному консулу.
— Я не бесился! — огрызнулся Джезаль, снова приходя в ярость. Если кто из стариков и злил его больше остальных, так это Байяз. — Я король, пусть обращаются со мной соответственно! В моем собственном дворце никто не смеет мне приказывать! Никто… даже…
Маг смерил его пугающе твердым взглядом зеленых глаз.
— Ваше величество, — ледяным тоном произнес он, — настоятельно не рекомендую вымещать злобу на мне.
Гнев Джезаля и без того начал затихать, а под взглядом первого из магов испарился бесследно.
— Да, конечно… простите… — Закрыв глаза, он опустил голову. Джезаль прежде никогда ни перед кем не извинялся. Теперь же, став королем, который вообще никому и ничем не обязан, он так и сыпал извинениями. — Я ведь не просил этого. Сам не знаю, как все получилось. Я ничем этого не заслужил.
— Разумеется. — Байяз медленно обошел стол. — Никто не заслуживает трона. Вот почему вам надлежит изо всех сил оправдывать оказанное людьми доверие. Старайтесь непрестанно, как ваши славные предки: Казамир, Арнольт и сам Гарод.
Сделав глубокий вдох, Джезаль шумно выдохнул.
— Да, вы, безусловно, правы. Как вам удается всегда быть правым?
Байяз поднял руки в скромном жесте.
— Всегда быть правым? Едва ли. Просто у меня богатый жизненный опыт, и я здесь, дабы по мере сил вас направлять. Вы в начале долгого пути и взяли отличный старт. Гордитесь, как я горжусь вами. Однако есть безотлагательные дела. И самое главное из них — ваша женитьба.
Джезаль раскрыл рот.
— Женитьба?
— Холостой король — что стул о трех ножках, так и норовит упасть. Ваш зад едва коснулся трона, вы еще не усиделись. Вам нужна супруга, которая станет опорой и поддержкой. А еще наследники — дабы ваши подданные чувствовали себя уверенно. Задержка в таком деле дает лишние шансы врагам.
Осознание истины обрушилось на Джезаля как серия болезненных ударов. Он схватился за голову, чтобы ее просто не сорвало с плеч.
— Врагам? — Он ведь всегда и со всеми пытался поладить.
— Не будьте наивны, ваше величество. Лорд Брок уже плетет заговоры. Лорда Ишера тоже не получится сдерживать вечно. Прочих, кто поддержал вас на выборах, либо запугали, либо подкупили.
— Подкупили? — ахнул Джезаль.
— Купленная поддержка длится недолго. Вы должны жениться, жени́ться на той, кто подарит могущественных союзников.
— Но у меня… — Джезаль неуверенно облизал губы. — Уже есть кое-какие обязательства…
— Арди Вест? — Джезаль чуть было не спросил, откуда Байязу известно о его романтических отношениях, но вовремя передумал. — Поверьте, я знаю, каково вам, я живу долго на этом свете. Да, вы любите ее, ради нее вы готовы отказаться от всего, но это сейчас. Ваши чувства не продлятся долго.
Джезаль беспокойно переступил с ноги на ногу. Перед его мысленным взором всплыл портрет Арди: проказливая усмешка, мягкие волосы, звонкий смех. Этот образ столько раз помогал ему утешиться в походе… Было трудно думать о ней и не вспоминать, как она нежно покусывала его губы, как щеки жгло от ее пощечин и как скрипел под ними стол. Какой стыд, позор… и как все непросто. Байяз тем временем продолжил, тихим и безжалостным тоном человека, трезво смотрящего на вещи.
— Само собой, вы приняли на себя обязательства перед Арди, но они пропадают вместе с прошлой жизнью. Вы король, ваш народ ждет от вас королевских поступков. Они нуждаются в том, на что можно взирать с благоговением. В том, что безупречно и высоко; выше, чем они сами. Мы говорим о верховной королеве Союза. О матери королей. Дочь фермера, известная склочным поведением и пристрастием к выпивке? Такая не подойдет.
Услышав, как описал Байяз Арди, Джезаль вздрогнул, однако возражать не стал. Маг говорил правду.
— Вы — побочный сын, и потому супруга с хорошей родословной придаст вашей династии куда больше весу. Обеспечит признание. Есть целый мир достойных женщин, ваше величество, рожденных для высокого положения в обществе: дочери герцогов, сестры королей, красивые и образованные. Мир полон принцесс, выбирайте.
Джезаль вскинул брови. Он, без сомнения, любил Арди, но Байяз использовал поистине убийственный аргумент. Теперь нужно думать о более важных вещах, чем его собственные нужды. Если даже то, что он стал королем, до сих пор казалось ему абсурдом, то Арди в качестве королевы? Это абсурдно втройне. Конечно, он любил ее. По-своему. Но мир полон принцесс, и он волен выбирать среди них… Эта фраза представляла все в новом, более выгодном свете.
— Вот видите! — Байяз победно щелкнул пальцами. — Я пошлю гонца к герцогу Орсо Талинскому, и вам представят его дочь Терезу. — Он примирительно поднял руку. — Это для начала. Талин может стать могущественным союзником. — Он наклонился и зашептал Джезалю на ухо: — Вам необязательно забывать о прежних чувствах, если они и правда крепки. У королей, как вы знаете, часто бывают любовницы.
И это, конечно, сняло все вопросы.
Сидя у себя за обеденным столом, Глокта пялился в столешницу и одной рукой массировал ноющую ногу. Другой перебирал драгоценности стоимостью в целое состояние, рассыпанные по клапану кошеля из черной кожи.
«Зачем я делаю это? Зачем я торчу здесь и задаю вопросы? Я бы мог уплыть из города с ближайшим приливом… Отправиться в тур по замечательным городам Стирии? Или в плавание по Тысяче островов? Осесть на Тхонде или далеком Сулджуке, окончить свои ничтожные дни среди людей, которые и слова не понимают из того, что я говорю? Не причиняя никому боли, не тая́ секретов… Наплевав на поиски виновных и невинных, правды и лжи, как плюют на них вот эти камушки».
Драгоценности поблескивали в свете свечи, кололи пальцы, когда Глокта их перекатывал.
«Его преосвященство будет рыдать и рыдать, узнав о моем внезапном исчезновении. Не станем забывать и о банкирском доме „Валинт и Балк“. В каком уголке Земного круга сумею я укрыться от слез таких могущественных господ? И ради чего? Чтобы целыми днями просиживать свой увечный зад в ожидании убийц? Чтобы лежать в кровати, скуля от боли и сожалея о потерянном?»
Глокта нахмурился и посмотрел на камни, яркие, чистые, прекрасные.
«Я давно сделал свой выбор. Когда принял деньги от „Валинт и Балк“. Когда поцеловал перстень. Даже до императорских тюрем, когда ехал к мосту, уверенный, будто спасти мир под силу одному лишь блистательному Занду дан Глокте…»
В дверь неожиданно постучали, и Глокта разинул беззубый рот.
«Не хотелось бы, чтобы архилектор…»
— Откройте, именем его преосвященства!
Морщась от боли в спине, Глокта встал и принялся сгребать камушки в кучу. Сверкающие и бесценные. На лбу выступила испарина.
«Что если архилектор обнаружит мои маленькие сокровища?»
Глокта хихикнул, беря со стола кошель.
«Я все собирался о нем рассказать, только момент не подворачивался. Да и было бы важное дело, не выкуп же за короля».
Один камушек проскользнул между пальцев и звонко ударился о пол.
В дверь постучали еще раз, настойчивей, так что содрогнулся тяжелый замок.
— Открывайте!
— Иду, иду! — Глокта через силу опустился на четвереньки и застонал от боли. Осмотрел половицы и наконец заметил сбежавший изумруд, поблескивающий в свете свечей.
«Попался, гаденыш!»
Схватив камушек, Глокта кинул его к остальным. Сложил кошель вдвое и сунул под рубашку за пояс.
«Нет времени спрятать получше».
Он схватил трость и поковылял к двери, утирая на ходу пот со лба, оправляя одежду и стараясь придать лицу невозмутимое выражение.
— Иду! Зачем же так…
В комнату ворвались, едва не сбив Глокту с ног, четверо здоровенных практиков. За ними стоял, ядовито улыбаясь, архилектор в сопровождении еще двух детин в масках.
«Какой лестный визит в столь неурочное время».
Глокта слышал, как за спиной практики переворачивали его апартаменты вверх дном.
«Не стесняйтесь, господа, чувствуйте себя как дома. Представьте, что меня нет».
Через некоторое время практики вернулись из спальни.
— Пусто, — пропыхтел один из-под маски.
— Гм, — хмыкнул Сульт и переступил порог. Осмотрелся вокруг с презрением.
«Мое новое жилище едва ли роскошнее прежнего».
Шестеро практиков выстроились по периметру зала, сложив руки на груди и внимательно следя за Глоктой.
«Не многовато ли бугаев на разнесчастного калеку?»
Сульт мерил комнату чуть не чеканным шагом, выпучив глаза и яростно нахмурившись.
«Несложно догадаться, что начальство нынче не в духе. Неужто всплыл один из моих нелицеприятных секретов? Случай, когда я проявил неповиновение?»
Спину начало сводить судорогой.
«Возможно, недоказнь магистра Эйдер? Соглашение, что Витари утаит часть правды?»
Глокта слегка пошевелился, и уголок кошеля мягко уперся в ребра.
«Или про маленький грешок, когда мне дали большую взятку подозреваемые банкиры?»
Перед мысленным взором возникла неприятная картина: кошель расходится по швам, и из штанины Глокты на глазах у изумленных практиков и Сульта бесценным ручейком сыплются каменья.
«Как я это объясню?»
— Байяз, ублюдок! — прорычал Сульт, сжимая трясущиеся руки в кулаки.
Глокта ощутил крохотную капельку облегчения.
«Значит, не во мне дело. Пока что».
— Байяз?
— Этот старый лысый лжец, этот ухмылющийся шарлатан! Он украл закрытый совет!
«Держи вора!»
— По его милости теперь нами командует слизняк Луфар! Вы уверяли меня, что этот щенок — бесхребетная тварь!
«Я сказал, что некогда он ею был, но вы не пожелали меня дослушать».
— У проклятого щенка прорезались зубы, а поводок — в руках у первого из сраных магов! Он смеется над нами! Надо мной! Надо мной!
Сульт потыкал себя в грудь скрюченным пальцем.
— Я…
— К черту извинения, Глокта! Меня скоро утопят в извинениях, а мне нужны ответы! Решения! Хочу знать все об этом лжеце!
«Приготовьтесь, я впечатлю вас».
— Я позволил себе некоторую вольность и поработал в этом направлении.
— Поработали?
— Я позволил себе взять под опеку навигатора, — сказал Глокта, изобразив крохотную улыбочку.
— Навигатора? — Сульт ни капельки не впечатлился. — И что сказал этот пялящийся на звезды идиот?
Глокта выдержал некоторую паузу.
— Он сопровождал Байяза и нашего короля — до коронации — через Старую империю на край мира. — Он постарался подобрать слова, которые не смутили бы Сульта, привыкшего мыслить логически и критично. — Они искали некий реликт… Старых времен…
— Реликт? — еще больше нахмурился Сульт. — Старых времен?
Глокта тяжело сглотнул.
— Вот именно. Правда, они ничего не нашли…
— Теперь мы знаем, чего Байяз не сделал? Тьфу! — Сульт рубанул по воздуху рукой. — Навигатор — никто и ничего и не сказал. Даже меньше. Снова ваши домыслы и мифы!
— Вы правы, ваше преосвященство, — обронил Глокта.
«На тебя не угодишь».
Сульт нахмурился, глядя на доску для игры в квадраты. Его рука зависла над фигурами, словно архилектор готовился сделать ход.
— Я уже потерял счет делам, когда вы меня подводили, но я готов дать вам последний шанс на искупление. Прощупайте первого из магов. Найдите его слабые места, рычаги воздействия. Этот Байяз — как зараза, и ее надо выжечь. — Он злобно ткнул в одну из белых фигурок. — Его надо уничтожить! Прикончить! Хочу видеть его в цепях в Допросном доме!
Глокта сглотнул.
— Ваше преосвященство, Байяз укрылся во дворце, и мне его оттуда не вытащить… его протеже теперь наш король…
«Отчасти мы должны благодарить самих себя. Проявили слабость в минуту отчаяния».
— Как мне исполнить ваш приказ? — слегка поморщившись, спросил Глокта.
— Как?! — взвизгнул Сульт. — Ты меня спрашиваешь, колченогий червяк?! — Он в ярости смахнул фигурки с доски.
«Я даже знаю, кто их будет собирать, ползая по полу».
Шестеро практиков тем временем, словно повинуясь тону архилектора, отлепились от стен и придвинулись к центру комнаты.
— Если я буду сам вникать во все детали, к чему мне ваши услуги? Вон отсюда, и займись делом, слизняк!
— Ваше преосвященство слишком добры ко мне, — обронил Глокта, смиренно поклонившись.
«Даже самого послушного пса надо порой чесать за ухом, иначе он вцепится хозяину в глотку…»
— И заодно проверь его легенду.
— Легенду, архилектор?
— Сказку о Карми дан Рот! — Сульт прищурился, на переносице проступила глубокая складка. — Если собакой не получается командовать, надо ее усыпить, ясно?
Как ни старался Глокта успокоиться, глаз у него все же задергался.
«Мы ищем способ прервать правление короля Джезаля. Опасно. Если сравнивать Союз с кораблем, то скоро ему предстоит буря, а крен и без того слишком велик. Одного капитана уже потеряли. Заменим нынешнего — и корабль совсем развалится. Придется нам барахтаться в глубоком и холодном неизвестном море. Гражданской войны не желаете?»
Глокта нахмурился, разглядывая фигурки на полу.
«Впрочем, приказ есть приказ. Что там говорила Шикель? „Когда господин поручает тебе дело, ты прилагаешь все усилия, чтобы выполнить его. Даже если это черное дело“. И кое-кто как нельзя лучше подходит для исполнения темных дел…»
— Карми дан Рот и ее бастард. Я раскопаю истину, ваше преосвященство, можете на меня положиться.
Усмешка Сульта сделалась еще презрительней.
— Хорошо бы!
Тем вечером в Допросном доме царило необычайное оживление. Глокта никого не видел, хромая по коридору, и потому не стеснялся прикусывать губу. Он крепко впился в рукоять трости, скользкой от пота. Он никого не видел, зато прекрасно слышал.
Из-за окованных дверей доносились голоса, низкие и настойчивые.
«Задают вопросы».
Высокие, полные отчаяния голоса.
«Вытягивают ответы».
Время от времени гнетущую тишину пронзали отчаянные крики, визги, рев и вой.
«Вряд ли это нужно объяснять»
Секутор дожидался Глокту, привалившись к стене и упершись в нее пяткой. Практик что-то фальшиво насвистывал.
— У нас сегодня праздник какой-то? — спросил Глокта.
— Люди Брока напились и начали дебоширить. С полсотни, устроили сходку рядом с Четырьмя углами. Выли о поругании прав, обмане… дескать, королем должен быть Брок. Они говорят, это была демонстрация. А мы говорим, что это измена.
— Измена, значит?
«Ужасно гибкое определение».
— Выделите зачинщиков и пусть подпишут признания. Инглия вернулась в лоно Союза, пора сплавлять туда изменников.
— Как раз этим мы и занимаемся. Что-нибудь еще?
— Конечно.
«Жонглирую ножами. Один падает, два взлетают. Летящих клинков становится все больше, и каждый норовит меня порезать».
— Буквально только что меня навестил его преосвященство. Визит был краткий, но, на мой вкус, слегка затянулся.
— Есть работа?
— Ничего такого, что сделает тебя богаче, если ты на это рассчитываешь.
— Разве это плохо? Я, как вы сами выражаетесь, оптимист.
— Рад за тебя.
«Сам я придерживаюсь другой позиции».
Глокта тяжело вздохнул.
— Первый из магов и его храбрые спутники.
— Опять?
— Его преосвященству нужны ответы.
— Байяз. А он разве не близок с нашим новым королем?
По коридору пронесся приглушенный болезненный рев. Глокта выгнул бровь.
«Близок? Да он же его и вылепил из того, что было».
— Вот потому-то и надо за ним следить в оба, практик Секутор. Для его же безопасности. У сильных людей сильные враги, но и друзья не слабые.
— Думаете, навигатор еще что-то знает?
— Ничего полезного.
— Жаль. Я уже начал привыкать к обществу этого заморыша. Очень он интересно рассказывает о большой рыбе.
Глокта облизнул пустые десны.
— Держи его на прежнем месте. Может, практик Иней оценит его байки. — «У него такое тонкое чувство юмора».
— Если навигатор нам без пользы, кого станем обрабатывать?
«В самом деле, кого? Девятипалый ушел, сам Байяз — во дворце, а ученик от него ни на шаг не отходит. А тот, кто прежде был Джезалем дан Луфаром, надо признать, теперь и вовсе для нас недосягаем…»
— Как насчет женщины?
Секутор оживился.
— Вы про ту смуглую суку?
— Она ведь не покидала город?
— Насколько я знаю, нет.
— Тогда следи за ней, узнай, что у нее на уме.
Практик не спешил исполнять приказ.
— Так ли она важна?
— Что? Ты испугался?
Секутор почесал лицо под маской.
— Может, мне подумать, за кем лучше последить?
— Жизнь — это череда дел, которые мы бы предпочли не делать. — Глокта оглянулся, нет ли кого в коридоре. — Также надо выяснить кое-что о Карми дан Рот, предполагаемой матери нашего короля.
— Что именно выяснить?
Глокта наклонился к Секутору и прошептал ему на ухо:
— Выяснить вот что: вправду ли она родила ребенка перед тем, как умерла? Правда ли ее дитя — плод чрезмерной активности чресел короля Гуслава? В самом ли деле этот ребенок — тот самый человек, кто сейчас занял трон? Сам понимаешь.
«Вопросы, которые могут доставить нам море неприятностей. Вопросы, за которые некоторые могут нас назвать изменниками. Ведь измена — понятие ужасно гибкое».
Маска Секутора ничуть не изменилась, зато открытая часть его лица выдавала тревогу.
— Вы уверены, что стоит копать в этом направлении?
— Ты архилектора спроси, если сомневаешься. Мне показалось, он был настроен решительно. Если будут неприятности, возьми на помощь Инея.
— Но… что нам искать? Как мы…
— Как? — прошипел Глокта. — Если я буду сам вникать во все детали, к чему мне ваши услуги? Вон отсюда, и займись делом!
В молодости, когда Глокта был красив, быстр и подавал большие надежды, когда им восхищались и когда ему завидовали, он частенько пропадал в тавернах Адуи.
«Не помню, правда, чтобы я опускался так низко даже в самые хмурые свои дни».
Он едва ли чувствовал себя чужим, хромая меж посетителями. Калекам здесь — самое место, да и зубов у Глокты оставалось поболее, чем у некоторых. Почти у каждого здесь имелись неприглядные шрамы, страшные увечья, язвы или бородавки. Здесь были люди, лица которых напоминали корку старой высохшей каши; люди, что тряслись пуще осинового листа на ветру и воняли недельной ссаниной; люди, готовые перерезать глотку младенцу, — только бы их нож не заржавел и не затупился. Какая-то пьяная шлюха привалилась к столбу с таким видом, что снять ее не решился бы и самый оголодавший по бабам матрос.
«Тот самый запах кислого пива и безнадеги, прогорклый пот и ранняя смерть, все то, что я помню по юношеским гулянкам. Только сильнее».
В дальнем конце смердящего зала располагались сводчатые кабинки. В них ютились жалкие тени еще более жалких пьянчуг.
«Кого можно искать в таком вот месте?»
Глокта прошаркал к последней кабинке.
— Ну надо же. Не думал встретить вас живым.
Никомо Коска выглядел даже хуже, чем прежде… если такое вообще возможно. Он сидел, привалившись к липкой стене, свесив руки между ног, а голову — набок, и едва открыл глаза, глядя, как Глокта, превозмогая боль, занимает место напротив. В неверном свете единственной свечи его узкое вытянутое лицо казалось мыльно-бледным, под глазами темнели мешки. Сыпь с шеи распространилась на одну сторону лица, как плющ — по стене развалин.
«Еще немного, и выглядеть он будет столь же больным, как и я».
— Наставник Глокта, — просипел наемник. — Приятно, что вы получили мое сообщение. Большая честь, несмотря ни на что, восстановить знакомство. Вижу, ваши хозяева не перерезали вам глотку в качестве награды за старания на Юге.
— Удивляюсь не меньше вашего. — «Исправить ошибку они всегда успеют». — Как там Дагоска?
Стириец надул щеки.
— Раз уж вы спросили, в Дагоске творился настоящий бардак. Много кого убили, много кого увели в рабство. Такое бывает, когда гурки приходят в гости, да? Добрые люди кончили плохо, плохие — чуть лучше. Но плохо было всем. Ваш друг генерал Виссбрук исключением не стал.
— Полагаю, он перерезал себе глотку? — «Под восторженные крики толпы». — Как же вы спаслись?
Коска дернул уголком рта, будто хотел улыбнуться, но ему не хватило сил.
— Прикинулся служанкой и торговал собой, пока не убрался оттуда к черту.
— Изобретательно. — «Хотя скорее ты просто открыл гуркам ворота в обмен на гарантию свободы. Повторил бы ты свой подвиг? Думаю, да». — К счастью для нас обоих.
— Говорят, удача — что женщина. Пристает к тем, кто ее не достоин.
— Возможно.
«Хотя я определенно и недостойный и не удачливый».
— Определенно, ты появился в Адуе кстати. Дела здесь… смутные.
Раздался писк и шелест — из-под стула Глокты выбежала жирная крыса и на мгновение застыла у всех на виду. Коска сунул руку под заскорузлую куртку и тут же выбросил ее в сторону. Нож мелькнул в воздухе и вонзился в пол в добром шаге от паразита, а то и в двух. Крыса еще на какое-то время помедлила, словно желая выразить свое презрение, а потом метнулась под стол, походя наступая на ноги людей.
Коска облизнул потемневшие зубы и плавно поднялся с места, чтобы подобрать клинок.
— Раньше я был мастером ножей.
— Раньше красавицы ловили каждое мое слово. — Глокта облизнул пустые десна. — Времена меняются.
— Да, слышал. Меняются во всех смыслах. Новые правители — новые заботы. Заботы — это работа для людей моего сорта.
— Может статься, что вскоре мне потребуются твои таланты.
— Вряд ли я вам откажу. — Коска поднес пустую бутылку к губам и просунул в горлышко язык, желая достать последние капли. — Мой кошель пуст, как высохший колодец. Такой пустой, что его у меня попросту нет.
«Удобный шанс тебе помочь».
Убедившись, что никто за ними не следит, Глокта швырнул через стол некий предмет, который упал перед Коской с легким стуком. Бесцветный камушек. Наемник посмотрел его на свет, зажав между большим и указательным пальцами.
— Похоже на бриллиант.
— Задаток. Уверен, что ты сможешь подыскать людей, что мыслят как ты. Надежных людей, которые не задают вопросов и не болтают языками. Несколько хороших парней, способных помочь в затруднительной ситуации.
— Несколько плохих парней, вы хотели сказать?
Глокта улыбнулся, показав зияющие провалы на месте зубов.
— Ну, все зависит от того, кто ты, наниматель или повод для работы.
— Пожалуй. — Коска уронил бутылку на кривые половицы. — И что за работа, наставник?
— Пока заляг на дно и жди. — Глокта, морщась, высунулся из кабинки и щелчком пальцев подозвал угрюмую прислужницу. — Еще бутылку того, что пьет мой друг!
— А потом?
— Уверен, я найду, чем вас озадачить. — Он подался вперед и прошептал: — И между нами: я слышал, что идут гурки.
Коска вздрогнул.
— Опять они? Опять на нас? Эти ублюдки никогда не играют по правилам. Господь, праведность и вера! — Коску передернуло. — Меня это нервирует.
— Ну, кто бы ни постучал в дверь, я смогу организовать последнее героическое противостояние, без надежды на победу.
«Врагов-то у меня в избытке».
Глаза наемника вспыхнули, когда вошла прислужница и со стуком поставила перед ним на стол полную бутылку.
— А, безнадежное дело. Мне такие нравятся.
Вест сидел в шатре лорда-маршала, глядя перед собой в пустоту. За последний год ему редко доводилось бездействовать — а сейчас вдруг стало совершенно нечего делать. Лишь ждать. Он по привычке надеялся, что вот-вот отогнется полог и войдет Берр. Лорд-маршал, сцепив кулаки за спиной, сразу прошествует к картам, вселит в армию уверенность и громким голосом призовет зазнавшихся офицеров к порядку. Увы, ничего такого лорд-маршал больше не сделает. Никогда.
Слева, как обычно, будто аршин проглотившие, сидели офицеры генерала Кроя, зловещие и мрачные в черной форме. Справа, как распушившие хвосты павлины, — люди Поулдера; небрежно расстегнув верхние пуговицы мундиров, они будто оскорбляли сослуживцев из противоположного лагеря. Сами прославленные генералы взирали друг на дружку с подозрением, с каким взирают друг на друга враждующие армии. Они ждали, что вот-вот подоспеет правительственный эдикт, который назначит одного из них в члены закрытого совета, а другого начисто лишит надежд и чаяний. Эдикт, в котором назовут имя нового короля и нового лорда-маршала.
Назначат либо Кроя, либо Поулдера. Оба уже предвкушали славную победу над соперником, в то время как Вест — да и вся армия — сидели без движения, а на севере Ищейка и его люди, которые не раз и не два спасали Веста, отчаянно бились не на жизнь, а на смерть в напрасном ожидании подмоги.
Вест словно угодил на собственные похороны, собравшие сплошь ехидных позеров и врагов. Кто бы ни стал новым лордом-маршалом — Поулдер или Крой, — Весту конец. Поулдер ненавидел его пламенной ненавистью, Крой был к нему холоден и презирал. Хуже, чем Весту, придется проигравшему выборы — Крою или Поулдеру, смотря кого обойдет милостью закрытый совет.
Снаружи засуетились, и взгляды собравшихся разом метнулись к пологу шатра. Раздались торопливые шаги; некоторые офицеры аж привстали со стульев. Клапан шатра резко откинулся, и внутрь, бряцая доспехами, ворвался рыцарь-герольд. Невероятно высокий, он выпрямился и крылышками на шлеме чуть не пронзил потолок. На плече у рыцаря висела кожаная сумка с пряжкой в виде золотого солнца Союза. Вест, глядя на нее, затаил дыхание.
— Подайте сообщение! — поторопил его Крой, вытянув руку.
— Подайте его мне! — вклинился Поулдер.
Позабыв о манерах, генералы принялись толкаться, тогда как рыцарь-герольд смотрел на них хмуро и без интереса.
— Присутствует ли здесь полковник Вест? — гулким басом поинтересовался он. Взгляды собравшихся — в особенности Кроя и Поулдера — обратились к Весту.
Тот неуверенно поднялся со стула.
— Э-э… я Вест.
Рыцарь-герольд небрежно обошел генерала Кроя и, позвякивая шпорами, направился к нему. Открыл сумку и вручил Весту пергаментный свиток.
— Приказ короля.
Какая ирония, Весту предстояло лично огласить имя того, кто лишит его звания и всех почестей. Впрочем, если уж суждено броситься на меч, то лучше не тянуть. Перед смертью не надышишься. Вест принял свиток из закованной в латную перчатку руки рыцаря и сломал тяжелую печать. Развернул депешу наполовину, открыв часть написанного плавным почерком текста. Все затаили дыхание.
Вест, не в силах поверить прочтенному, захихикал. Даже в шатре, похожем на зал суда, где вот-вот огласят смертный приговор, он не сумел сдержаться. Пришлось дважды перечитать первую часть сообщения, прежде чем до него дошел смысл.
— Что там смешного? — спросил Крой.
— Открытый совет избрал новым королем Союза Джезаля дан Луфара, именуемого отныне Джезалем Первым. — Вест подавил новый приступ смеха. Если это шутка, то неудачная.
— Луфар? — переспросил кто-то. — Это еще что за хрен?
— Мальчишка, победитель турнира?
Черт побери, все сходится. Джезаль всегда смотрел на всех свысока, как будто имел на это право. И вот теперь так оно и было. Впрочем, даже такое известие было для собравшихся далеко не главным.
— Кого назначили новым лордом-маршалом? — зарычал Крой, и двое его офицеров напряженно подались вперед, образуя полукруг.
Вест глубоко вздохнул и приготовился, как мальчишка — перед прыжком в ледяной пруд. Он развернул пергамент и бегло прочитал последний абзац. Нахмурился. Ни Крой, ни Поулдер не упоминались. Тогда Вест перечитал абзац, уже повнимательней. Колени вдруг подкосились.
— Кого назначили? — чуть не взвизгнул Поулдер.
Вест раскрыл было рот, но не нашел слов. Тогда он просто протянул депешу двум генералам. Поулдер выхватил пергамент у него из руки, а Крой тщетно попытался заглянуть сопернику через плечо.
— Нет, — выдохнул Поулдер, дочитав до конца.
Крой наконец вырвал у него из рук письмо и пробежался глазами по строчкам.
— Это, должно быть, ошибка!
Рыцарь-герольд был иного мнения.
— Закрытый совет не совершает ошибок. У вас в руках приказ короля! — Развернувшись к Весту и поклонившись, он произнес: — Лорд-маршал, прощаюсь с вами.
Гордость армии, офицеры, вытаращились на Веста, раззявив рты.
— Э-э… да… — только и сумел промямлить он. — Да, конечно.
Час спустя Вест сидел один в шатре и беспокойно переставлял местами пергамент, чернильницу и перо, а вместе с ними — депешу, которую только что запечатал красным воском. Хмурясь, он посмотрел на письмо, на карты, потом на потрепанный кожаный конверт, поверх которого сложил руки, пытаясь понять, что за чертовщина произошла с ним.
Если Вест все правильно понял, то его внезапно пожаловали одним из самых высоких постов в Союзе. Лорд-маршал Вест. И если не считать Бетода, то по сию сторону Круга морей он стал самым могущественным человеком. Поулдер и Крой обязаны звать его «сэр». У него есть место в закрытом совете. У него, Коллема Веста! Простолюдина, которого всю жизнь презирали, стращали и ни во что не ставили. Как такое возможно? Не за заслуги ведь его так возвысили. Не за действия или бездействия. Во всем виноват случай. Случайная дружба с человеком, которого Вест не особенно-то и любил и от которого никак не ждал милостей. Который по воле того же случая чудом оказался на троне Союза.
Впрочем, смеялся над шуткой судьбы Вест недолго. В голове возник страшный образ: принц Ладислав лежит полуголый посреди пустоши, с раскроенным черепом. Вест тяжело сглотнул. Если бы не он, принц Ладислав сейчас восседал бы на троне, а он — новоиспеченный лорд-маршал — чистил бы нужники, а не готовился принять командование армией. Голова вдруг разболелась, и Вест потер виски. Похоже, он сам сыграл немаловажную роль в собственном становлении.
Полог шатра отогнулся. Вошел Пайк и, улыбнувшись обожженным ртом, сказал:
— К вам генерал Крой.
— Пусть попотеет немного. — Впрочем, потел сам Вест. Он вытер друг о друга влажные ладони и оправил мундир, с которого недавно срезали полковничьи знаки отличия. Надо собраться и показать, что ты хозяин положения, спокойный и уверенный, каким был Берр. Каким был маршал Варуз в пустошах Гуркхула. Пока есть шанс, надо раздавить Кроя и Поулдера. Если не сделать этого сейчас, судьба Веста так и останется в их руках. Он уподобится куску мяса, за который дерутся два голодных пса.
Вест неохотно передал депешу Пайку.
— Может, просто вздернуть эту парочку? — предложил бывший ссыльный, принимая конверт.
— Если бы. Они, может, и доставляют нам неудобства, но они нужны. У нас новый король, новый лорд-маршал, которых почти никто не знает, а солдатам нужны командиры, к которым они привыкли. — Вест втянул через нос полную грудь воздуха. У каждого человека своя роль, и пусть он ее играет. — Пригласи генерала Кроя, пожалуйста.
— Да, сэр. — Придерживая клапан шатра, Пайк выкрикнул наружу: — Генерал Крой!
Черный мундир у Кроя, украшенный петлицами в виде золотых листьев, был очень жесткий. Вест удивился, как генерал вообще ходит. Крой выпрямился по стойке «смирно», глядя перед собой остекленевшими глазами. Честь он отдал безупречно и держался согласно протоколу, однако всем своим видом умудрился выказать презрение и разочарование.
— Разрешите для начала поздравить вас, — обратился он к Весту. — Лорд-маршал.
— Благодарю, генерал. Очень любезно с вашей стороны.
— Какой взлет для человека столь юных лет и неопытного…
— Я прослужил в армии не один десяток лет, сражался на двух войнах и в ряде битв. Выходит, его величество король счел меня достаточно зрелым.
Крой откашлялся.
— Разумеется, лорд-маршал. И все же для такого высокого поста вы еще молоды, и вам может потребоваться совет более опытного сослуживца.
— Совершенно с вами согласен.
Крой слегка выгнул бровь.
— Рад слышать.
— Этим сослуживцем станет генерал Поулдер. — Крой, к своей чести, даже глазом не моргнул. Он лишь слегка всхлипнул носом, дав ясно понять, что боится. Вест ранил его, и вот старик зашатался. Пришел момент вонзить клинок в него по самую рукоять. — Я всегда восхищался манерой командования генерала Поулдера. Его стремительностью, напором. На мой взгляд, он воплощение идеального офицера.
— Вы правы, — процедил сквозь стиснутые зубы Крой.
— Я целиком полагаюсь на его мнение в большинстве вопросов. Остался один серьезный вопрос, в котором наши взгляды разошлись.
— В самом деле?
— Это вы, генерал Крой. — Крой побледнел как ощипанный цыпленок. Презрение в нем быстро сменилось ужасом. — Поулдер настаивает, чтобы отстранить вас от дел немедленно. Я же решил дать вам последний шанс. Сержант Пайк?
— Сэр. — Бывший ссыльный подошел и протянул Весту письмо. Тот принял послание и показал его генералу.
— Депеша королю. Начинается с того, что я вспоминаю счастливые годы, когда мы с его величеством служили вместе. Потом я привожу доводы, по которым вас следует лишить чина и всех почестей. Ваше неизлечимое упрямство, генерал Крой. Ваша постоянная склонность оттягивать на себя милость вышестоящих и порочить других. Ваша закоснелость. Ваше неподобающее нежелание работать с другими офицерами. — Лицо Кроя побледнело и обвисло еще больше, хотя казалось, это невозможно. Генерал смотрел в упор на сложенный и запечатанный лист бумаги. — Я искренне не желаю отправлять это письмо по назначению, однако отправлю, если вы дадите мне хоть малейший повод. Ясно?
— Абсолютно, лорд-маршал, — проквакал генерал, с трудом подбирая слова.
— Вот и отлично. Мы и так уже опаздываем на встречу с нашими северными союзниками, а я терпеть не могу задерживаться. Вы на время передадите мне свою кавалерию, и мы с генералом Поулдером отправимся на север, преследовать Бетода.
— А как же я, сэр?
— Бетод оставил на холмах людей, стеречь в его отсутствие подступы к Карлеону. Ваша задача — выбить их оттуда, расчистить дорогу на Карлеон. Скрыть наше выступление на север. Преуспеете, и я, может статься, доверю вам более ответственное задание. К рассвету будьте готовы. — Крой раскрыл было рот, желая воспротивиться. — Вам есть что добавить?
Генерал вовремя передумал.
— Нет, сэр. К рассвету все будет готово.
Крой даже умудрился выдавить подобие улыбки. Весту ответная улыбка далась не в пример легче.
— Рад, что вы понимаете ситуацию, генерал. Можете идти.
Отдав честь, Крой развернулся и неловко, придерживая саблю, направился к выходу.
Вест перевел дух, в голове стучало. Хотелось просто лечь и отдохнуть, но оставалось еще одно дело. Оправив мундир, Вест подумал: ничего, адское путешествие на Север пережили, сдюжим и теперь.
— Пригласи генерала Поулдера.
Поулдер вошел вальяжно, как к себе домой. Словно кривое отражение чопорного Кроя, он небрежно отдал честь.
— Лорд-маршал Вест, приношу вам самые искренние поздравления со столь неожиданным назначением. — Генерал фальшиво улыбнулся. Вест не ответил ему взаимностью. Он сидел за столом и взирал на Поулдера как на проблему, для решения которой требуются очень суровые меры. Под пристальным взглядом маршала Поулдер стал беспокойно стрелять взглядом из стороны в сторону. Наконец он скромно откашлялся. — Разрешите спросить, лорд-маршал, о чем вы говорили с генералом Кроем?
— Обо всем помаленьку, — с каменным лицом произнес Вест. — Мое уважение к генералу Крою как к военному офицеру просто безмерно. Мы с ним очень похожи. Генерал любит точность, внимателен к деталям. Он, на мой взгляд, настоящее воплощение идеального солдата.
— Он блестящий офицер, — выдавил из себя Поулдер.
— Вы правы. Меня чересчур быстро и неожиданно повысили, так что мне потребуется зрелый офицер, человек пожилой, наделенный богатым опытом. Мне нужен… наставник, теперь, когда маршал Берр больше не с нами. Генерал Крой, по доброте душевной, согласился стать моим учителем.
— Правда? — На лбу у Поулдера выступила испарина.
— Он уже дал мне массу дельных советов, которые я спешу принять. Не сошлись мы только в одном. — Вест сложил пальцы домиком и взглянул на Поулдера. — Этот спорный момент — вы, генерал. Касательно вас мы не пришли к согласию.
— Меня, лорд-маршал?
— Крой настаивал на вашем немедленном отстранении от командования. — Мясистое лицо Поулдера стремительно бледнело. — Однако я решил подарить вам последний шанс.
Вест взял со стола то же письмо, которое показывал Крою.
— Письмо королю, в нем я выражаю свою благодарность за новое назначение: осведомляюсь о здоровье его величества, вспоминаю нашу дружбу. Дальше привожу доводы, почему вас следует немедленно уволить со службы, с позором. Вы заносчивы, генерал Поулдер, чего офицер себе позволять не должен. Оттягиваете на себя внимание вышестоящих и порочите окружающих, не подчиняетесь приказам. Упорно не желаете работать в связке с другими офицерами. Я искренне рассчитываю никогда не отсылать этой депеши, однако отошлю — если дадите хоть малейший повод. Если хоть в чем-нибудь опорочите себя в моих глазах или глазах генерала Кроя. Понятно?
Поулдер тяжело сглотнул. На его побагровевшем лице блестел пот.
— Понятно, лорд-маршал.
— Отлично. Я доверил генералу Крою занять холмы между нами и Карлеоном. Вы же пока останетесь при мне, нужно убедиться, что вы достойны командовать лично. Подготовьте людей, на рассвете выступаем на север, и впереди пойдут самые быстрые из ваших отрядов. Наши северные союзники ждут помощи, и я не намерен их подвести. На рассвете, генерал, поспешите.
— Есть! Так точно! Можете положиться на меня… сэр.
— Надеюсь. У каждого из нас своя роль, генерал Поулдер, у каждого своя роль.
Поулдер моргнул и, вылепив на лице подобие улыбки, хотел было развернуться, но тут вспомнил, что забыл отдать честь.
Когда он вышел, Вест некоторое время смотрел на полог шатра. Потом вздохнул, скомкал письмо и бросил его в угол. В конце концов это был просто чистый пергамент.
Пайк выгнул опаленную бровь.
— Позвольте заметить, сэр, вы ловко все провернули. Даже на каторге я не встречал такой искусной лжи.
— Спасибо, сержант. Стоило начать, и я втянулся. Мой папаша предупреждал, что ложь — дело дурное. Впрочем, между нами, папаша мой был тот еще козел, трус и неудачник. Будь он здесь, я плюнул бы ему в морду.
Вест поднялся из-за стола и подошел к самой большой карте, заложил руки за спину. Совсем как покойный маршал Берр. Вест пригляделся к грязному пятну — это Круммох-и-Фейл ткнул в карту пальцем, обозначая положение горной крепости. Вест проследил путь от нее на юг, до своих позиций и нахмурился. Вряд ли неизвестный картограф лично бродил по окрестностям: пестрые пятнышки на месте холмов он скорее всего намалевал, что называется, от балды.
— Как по-вашему, сэр, долго нам туда добираться? — спросил Пайк.
— Не могу знать. — Даже если генералы выдвинутся немедленно, что вряд ли. Даже если Поулдер сделает все, как ему было сказано, — в чем Вест сильно сомневался. Даже если карта хотя бы наполовину верна — а она не верна и наполовину… Вест мрачно покачал головой. — Не могу знать.
Небо на востоке занималось огнем. По бледно-голубому фону растянулись длинные лоскуты розовых облаков и черных туч, а под ними серел иззубренный, точно мясницкий нож, туманный силуэт горной цепи. Небо на западе было цвета темного железа, холодное и неприятное.
— Отличный денек для боя, — сказал Круммох.
— Да.
Но Логен был вовсе не уверен, что это так.
— Если даже Бетод не явится и мы никого не убьем, то вы хотя бы славно подлатали мне стеночку, да?
Поразительно, с какой быстротой и сноровкой человек может починить стену, когда от этой груды камней зависит его жизнь. Пара дней, и они нарастили ее, укрепив и срезав почти всю зелень. Изнутри, с возвышенности, стена не казалась такой устрашающей, зато снаружи высотой втрое превышала взрослого мужчину. Они возвели надежный парапет, не забыв про бойницы для лучников и метателей камней. Затем обнесли стену рвом, снабдив его острыми кольями.
С левого края — где стена встречалась со скалой — все еще копали. Там трудились парни Доу, и Логен слышал, как он их подгоняет.
— Копайте, ленивые отродья! Не хватало только мне подохнуть из-за вашей нерасторопности! Не жалейте сил, ублюдки! — И так весь день напролет. Весьма действенный способ заставить людей работать, признал Логен.
Особенно глубокий ров вырыли у старых ворот, лишний раз напомнив всем, что бежать из крепости намерений нет. Впрочем, центр стены по-прежнему оставался слабейшим ее местом, и поэтому защищать его предстояло Логену. Если Бетод придет. Справа Трясучка стоял над аркой, недалеко от Логена и Круммоха, и указывал каменщикам на трещины в стене. Его длинные волосы развевались на легком ветру.
— Стена недурная! — крикнул ему Логен.
Трясучка, осклабившись, сплюнул через плечо.
— Да, — прорычал он и отвернулся.
Круммох наклонился к Логену.
— Если дойдет до драки, Девять Смертей, то поглядывай за спину.
— Я тоже так думаю.
Середина сражения — самое то, чтобы свести счеты с человеком, пусть он и бьется на твоей стороне. После драки трупы никто не разглядывает, и никому нет разницы, куда тебя ранили — в грудь или в спину. Кто-то плачет над собственной раной, кто-то копает могилы, а кто-то улепетывает подальше. Логен пристально взглянул на вождя горцев.
— В драке смотреть придется за многими. Да и ты мне в вечной дружбе не клялся.
— Взаимно, — ответил Круммох, широко улыбаясь. — Мы с тобой оба известны тем, что, когда дело доходит до битвы, не слишком смотрим, кого мы убиваем. Но это и неплохо, излишнее доверие размягчает характер.
— Излишнее доверие? — У Логена на этом свете, кроме врагов, практически никого не осталось. Он ткнул большим пальцем в сторону башни. — Поднимусь наверх, узнаю — может, они что-нибудь видели.
— Очень на это надеюсь! — Круммох потер мясистые ладони. — Надеюсь, этот ублюдок сегодня появится!
Спрыгнув со стены, Логен побрел через двор и пошел через форт, если его так можно было назвать, мимо карлов и горцев, что сидели группками, ели, болтали и чистили оружие. Двое, из тех кто ночью нес вахту, спали, завернувшись в пледы. Логен миновал загон с овцами, которых, кстати, сильно убавилось. Миновал полевую кузню у сложенного из камня сарая, где двое покрытых сажей мужиков работали мехами, тогда как третий заливал расплавленный металл в формы для наконечников стрел. Им понадобится чертова туча стрел, если Бетод придет. В башню вела узкая каменная лестница, вырезанная в склоне горы, и Логен стал подниматься по ней, перешагивая через две ступеньки за раз.
На уступе собрали большую кучу камней — метать вниз, на головы осаждающим — и поставили шесть огромных бочек, полных стрел. У только что подлатанного парапета стоял отряд лучников. Самые зоркие, самые чуткие среди бойцов должны были первыми увидеть и услышать Бетода. Среди них Логен заметил Ищейку; по одну руку от него стоял Молчун, по другую — Тул.
— Вождь! — Обращаясь так к Ищейке, Логен по-прежнему не мог сдержать улыбки. Они поменялись местами, и хорошо. По крайней мере, никто не испытывал постоянного страха. Хотя бы перед вождем. — Видели что-нибудь?
Ищейка улыбнулся в ответ и предложил отпить из фляги.
— Да, и немало.
— Угу, — добавил Молчун.
Солнце уже показалось из-за гор, прорезав облака лучами света, разогнав тени в долине, рассеяв утреннюю дымку. С обоих краев стены высились горные склоны, поросшие желтым и зеленым мхом, сквозь который местами проглядывали полосы голого камня. В долине было тихо и спокойно; тут и там виднелись разрозненные кусты и рощицы чахлых деревьев, да пересохшие русла ручьев. Внизу было пусто, как и день назад, и за день до того… и вообще, с того момента, как они пришли в крепость.
Все это напомнило Логену о том, как молодым он забирался в Высокогорье, проверяя себя. Еще до того, как прославить свое имя. До того, как жениться и завести детей… до того, как его супруга и дети вернулись в грязь. Счастливые долины прошлого. Он полной грудью вдохнул холодный разряженный воздух.
— Вид хороший, слов нет, — выдохнул он. — Но я говорил о нашем старом друге.
— Ты о Бетоде, единственном по праву короле Севера? Нет, от него ни слуху ни духу.
Тул покачал головой.
— Если бы он шел за нами, то уже показался бы.
Логен прополоскал рот водой и сплюнул за парапет, посмотрел, как вода разбивается о камни далеко внизу.
— Вдруг он вообще не клюнул на нашу приманку? — Не больно-то он и расстроится, если Бетод не придет. Месть хороша, когда о ней рассуждаешь, но когда доходит до дела, и тебя десятикратно превосходят числом, а бежать некуда…
— Может, и не клюнул, — эхом печально повторил Ищейка. — Что со стеной?
— Стена неплоха, если только Бетод не принесет с собой осадных лестниц. Как думаешь, долго нам ждать…
— Угу, — промычал Молчун и ткнул длинным пальцем в сторону долины.
В самом низу Логен заметил какое-то движение. И снова. Меж валунов, будто жуки через гальку, пробирались несколько человек. Логен сглотнул. Люди вокруг него насторожились, забормотали.
— Дерьмо, — прошипел Логен. Они с Ищейкой переглянулись. — Похоже, план Круммоха сработал.
— Посмотрим, как дальше дело пойдет. Ну, по крайней мере, Бетод пошел за нами.
— Это да. Хитрость сработала.
Дальше они все могли умереть, однако вслух говорить об этом не очень хотелось.
— Будем надеяться, что Союз обещание сдержит, — произнес Ищейка.
— Будем. — Логен неудачно изобразил улыбку. Его надежды никогда себя не оправдывали.
После того как появился первый отряд, долина быстро заполнялась людьми прямо на глазах у Ищейки. Все строго и по порядку, как любил Бетод. Меж двух горных склонов, на расстоянии в три полета стрелы от крепости, у штандартов построились трэли и карлы, лицом к стене. Солнце высоко поднялось в чистое небо, и только редкие облачка заслоняли его; доспехи воинов поблескивали, будто море под луной.
Все они были там, все верные Бетоду с самого начала: Белобокий, Пронзатель, Бледный-как-снег, Щуплый. Рядом с ними — другие штандарты, с неровными рисунками, принадлежащие дикарям из-за Кринны. Бетод заключил с ними кровавый союз. Ищейка слышал, как варвары улюлюкают и перекрикиваются, и голоса их напоминали крики зверей в лесу.
Сборище получилось то еще; Ищейка буквально чувствовал запах страха и неверия, что сгустился на стене. Люди теребили оружие, кусали губы. Сам Ищейка постарался придать лицу жесткое и беззаботное выражение, как поступил бы на его месте Тридуба. Как поступил бы вождь… пусть даже у него стучат коленки.
— Сколько их там, по-твоему? — спросил Логен.
Ищейка обвел взглядом войско Бетода.
— Тысяч восемь. Может, десять.
Они помолчали.
— Вот об этом я и думаю.
— Главное, их больше, чем нас, — тихо подытожил Ищейка.
— Не все битвы выигрывались большим числом.
— Не все. — Ищейка улыбнулся, глядя на орду в долине. — Но большинство.
Внизу царило оживление: мелькали лопаты, люди Бетода сами сооружали вал и рыли ров.
— Копают чего-то, — проворчал Доу.
— Бетод всегда действовал правильно, — заметил Ищейка. — Не спешил, все продумывал.
Логен кивнул.
— Хочет убедиться, что никто из нас не сбежит.
Позади себя Ищейка услышал хохот Круммоха.
— Мы никуда бежать и не собирались, так ведь?
Позади основного войска, возвышаясь над остальными, показался личный штандарт Бетода — красный круг на черном поле. Полотнище трепетало на ветру, и глядя на него, Ищейка вспомнил Инглию, когда были еще живы Тридуба и Катиль. Облизнул пересохшие десны.
— Король гребаного Севера, — пробормотал он.
От армии Бетода отделилась небольшая группа и двинулась к стене. Их было пятеро, все в отличной броне. Тот, что шагал впереди, широко раскинул руки.
— Время почесать языками, — пробормотал Доу, сплюнув в ров.
Пятеро тем временем приблизились и встали напротив ворот. Их кольчуги тускло поблескивали на солнце. У одного из посланников были длинные седые волосы и бельмо на глазу. Вспомнить его имя труда не составило: Ганзул Белый Глаз. Он постарел, но а кто остался прежним? Именно Белый Глаз предлагал Тридуба сдаться при Уфрисе и был послан в ответ. При Хеонане он кидал в Ищейку дерьмом. Он предлагал поединок Черному Доу, Тул Дуру и Хардингу Молчуну. Поединок с лучшим воином Бетода. Поединок с Девятью Смертями. Он часто говорил за Бетода и часто врал.
— Неужто сам Ганзул Говноглаз пожаловал? — усмехнулся Черный Доу. — Присосался к Бетодовому члену — не оторвешь!
Старый воин улыбнулся, глядя вверх.
— Мужчина как-то же должен кормить семью, да и если спросите меня, все члены на вкус одинаковы. И не говорите мне, что вам незнаком этот вкус!
Он говорил правду. В конце концов, они все когда-то сражались за Бетода.
— Чего тебе, Ганзул? — крикнул Ищейка. — Бетод пожелал сдаться?
— Еще бы, ведь численный перевес не на его стороне. Однако я пришел по другому поводу. Бетод, как обычно, готов к битве, но я-то не боец, а переговорщик. И вот я уговорил короля дать вам шанс. Там внизу, среди прочих воинов, два моих сына. Зовите меня шкурником, но я не хочу им вреда. Надеюсь, мы сумеем договориться и обойтись без драки.
— Это вряд ли! — прокричал Ищейка. — Но ты выкладывай, с чем пришел!
— Ну так слушайте! У Бетода нет желания потеть и обливаться кровью, тратить время на эту кучу дерьма, что вы зовете стеной. Ему еще надо разобраться с южанами. Стоит ли говорить, в каком вы дрянном положении? Нас больше раз в десять. И бежать вам некуда. Сдавайтесь! Бетод говорит, что каждый, кто хочет уйти, сможет это сделать. Все, что нужно, — это сложить оружие.
— И чуть попозже сложить голову? — рявкнул Доу.
Ганзул глубоко вздохнул, будто и не ждал, что ему поверят.
— Любой, кто хочет, может уйти. Слово Бетода.
— В жопу его слово! — ухмыльнулся Доу, и люди на стене засмеялись, стали плевать вниз. — Ты не думал, что тут все раз по десять видели, как Бетод нарушал обещания. Да мое говно дороже стоит!
— Бетод врет, мы это знаем, — заметил Круммох, — но такова традиция, нет? Приврать немного для начала. Мы бы сильно оскорбились, если бы Бетод не попытался нас обмануть, а сразу приступил к мужской работе. Значит, любой может уйти? — крикнул он вниз. — Даже Круммох-и-Фейл? Даже Девять Смертей?
Тут Ганзул спал с лица.
— Так это правда? Девятипалый с вами?
Логен встал рядом с Ищейкой, чтобы его видели. Белый Глаз побледнел и ссутулился.
— Ну что ж, — тихо промолвил он. — Быть кровопролитию.
Логен оперся о парапет и посмотрел на Ганзула и его карлов пустым голодным взглядом. Как будто выбирал, которую овечку из стада зарезать первой.
— Передай Бетоду, что мы выйдем, — сказал он и, помедлив, договорил: — Вот перебьем всех вас и выйдем.
По стене прокатилась волна хохота, люди потрясали оружием. Слова прозвучали не особо смешные, зато жесткие — а их-то им и не хватало, решил Ищейка. Хотя бы на время получилось отогнать страх. Он даже сам улыбнулся.
Белый Глаз подождал, пока люди на стене успокоятся.
— Я слышал, что нынче этим сбродом командуешь ты, Ищейка. Значит, больше ты не обязан подчиняться этому безумцу и мяснику? Или ты с ним согласен? Ты с ним заодно?
Ищейка пожал плечами.
— А с кем еще мне быть, Ганзул? Мы сюда не лясы точить пришли. Проваливай.
На стене вновь зазвучал хохот. Один из парней Трясучки даже спустил штаны и показал послам голый зад. На этом переговоры и завершились.
Белый Глаз покачал головой.
— Будь по-вашему, я все передам королю. Почти все из вас вернутся в грязь. И поделом. Когда увидите мертвых, передайте, что я старался вас удержать.
Сказав это, он повел своих карлов назад в долину.
Внезапно Логен перегнулся через парапет и закричал:
— Буду искать твоих сыновей, Ганзул! — из его ухмыляющегося рта летела слюна, ее подхватил ветер. — Когда все начнется! Скажи Бетоду: я жду его! Скажи это всем!
Стену и долину окутала странная тишина. Такая, которая обычно предшествует битве, когда обе стороны знают, чего ожидать. Такая, какую чувствовал Логен при Карлеоне, прежде чем обнажить меч и издать боевой клич. Прежде чем потерял палец. Прежде чем стал Девятью Смертями. Давным-давно, когда мир казался проще.
Ров Бетода был уже достаточно глубок, и трэли, отложив лопаты, отошли за него. Ищейка поднялся на башню и взялся за лук, вместе с Молчуном и Тулом. Круммох за стеной построил горцев. Доу держал левый край стены, Красная Шапка — правый. А рядом с Логеном, над воротами, стоял Трясучка.
Штандарты Бетода вяло реяли на ветру. В крепости звонко ударил по наковальне молот, ударил второй раз, третий. Где-то в небе пропела птица. Кто-то что-то прошептал, и снова стало тихо. Закрыв глаза, Логен подставил лицо жаркому солнцу и холодному ветерку. Было тихо, будто и не собрались десять тысяч человек, готовых резать и рубить друг друга. Было тихо, спокойно, и он чуть не улыбнулся. Наверное, то же чувствует человек, не державший в руках клинка?
На время, потребное для трех вдохов и выдохов, Логен Девятипалый почувствовал себя мирным человеком.
Затем он услышал шум и открыл глаза: прижимаясь к горным склонам, вверх шагали карлы Бетода, шеренга за шеренгой, хрустя гравием и бряцая оружием. Строй разделился надвое, оставляя посредине каменистый проход. И в этот проход, через ров, будто муравьи из потревоженного гнезда, устремились черные тени. Бурлящим потоком, бесформенной массой вывернутых рук и ног, оскаленных пастей и оголенных когтей текли они вверх, к стене.
Столько шанка в одном месте даже Логен ни разу не видел. Они наполнили долину невнятным бормотанием, скрежетом и визгами.
— Гребаные мертвые, — прошептал кто-то.
Логен подумал, не пора ли сказать что-то людям, стоявшим рядом с ним на стенах. Крикнуть: «Спокойно!», «Готовимся!» Ободрить ребят, как подобает командиру. Но стоит ли? Все они сражались прежде. Все помнили правило: дерись или сдохни. Оно бодрит лучше некуда.
Логен стиснул зубы, покрепче ухватил холодную рукоять меча, обнажил клинок Делателя и стал смотреть, как приближаются плоскоголовые. Те, что вырвались вперед, уже подобрались к стене на сотню шагов.
— Луки! — скомандовал Логен.
— Луки! — эхом повторил Трясучка.
— Стрелы! — раздался грубый окрик Доу с одной стороны и рев Красной Шапки — с другой. Вокруг Логена заскрипели деревянные рога; лучники, угрюмые и чумазые, целились, стиснув челюсти. Плоскоголовые все приближались: неосторожно, оскалив зубы и вывалив языки; их грозные глаза горели ненавистью. Сейчас, сейчас, еще немного. Логен катал в пальцах рукоять меча.
— Еще чуть-чуть, — шепотом произнес он.
— А теперь… вали сучьих тварей! — Ищейка разжал пальцы. Зазвенела тетива, и вниз, на шанка устремился первый залп. Стрелы, пролетая мимо, отскакивали от камней; стрелы, что попадали в цель, отбрасывали визжащих и дергающихся шанка. Лучники стреляли спокойно, уверенно; они были лучшими в отряде и помнили об этом.
Тетива щелкала, рога скрипели; шанка в долине гибли и падали; лучники легко и непринужденно выпускали стрелы и тянулись за новыми. Внизу послышались приказы стрелять, и Ищейка увидел, как со стены вниз полетели еще стрелы, выкашивая ряды шанка. Падая, плоскоголовые корчились и извивались.
— Как муравьев в миске давить! — прокричал кто-то.
— Точно! — подметил Ищейка. — Вот только муравей не вылезет из миски и не оттяпает тебе голову! Меньше слов, больше стрел!
Шанка тем временем набивались в ров, пытаясь вырывать колья.
Тул схватил булыжник и с ревом метнул его вниз. Одному из нападавших размозжило голову — мозги брызнули красным, — и камень, отскочив в сторону, повалил еще нескольких плоскоголовых. Шанка визжали, пронзаемые стрелами, но за ними шли другие — набивались в ров и ползли по своим же. Черным прибоем они ударялись о стену и метали копья в защитников, стреляли из жалкого подобия луков.
Некоторые даже принялись карабкаться вверх, вонзая когти в щербатый, обветренный камень. Ползли они медленно, и почти всех удавалось сбить то камнем, то стрелой. Но дальше, с левого края, где их не доставал Ищейка и где держал оборону Доу, плоскоголовые поднимались быстрее. Еще резвей взбирались шанка по участку у ворот, где не до конца счистили плющ.
— Дерьмо! Эти паскуды еще и лазить умеют! — прошипел Ищейка, посылая в черных очередную стрелу.
— Угу, — буркнул Молчун.
Из-за стены, оцарапав камень кривыми когтями, вынырнула страшная рука шанка. Под густым мехом бугрились тугие мышцы. Затем показалась и голова: тяжелые надбровные дуги, плоский череп, огромный рот, полный слюнявых и острых зубов. Логен встретился взглядом с шанка и одним ударом рассадил ему череп надвое, до самого похожего на пенек носа, выбив глаз.
Лучники стреляли и тут же прятались за зубцами от выстрелов плоскоголовых. Над головой у Логена просвистело копье. Внизу шанка скреблись в ворота и пытались обрушить их ударами молотов и дубин. Плоскоголовые визжали от ярости. Визжали они и на стене, когда в попытке перелезть через зубцы и в бойницы натыкались на мечи, топоры и копья защитников.
— Гоните их от ворот! — ревел Трясучка. — От ворот!
Люди изрыгали проклятия. Один карл наклонился вперед и тут же отшатнулся. Прямо под плечо ему вонзилось копье шанка — наконечник вышел из спины, оттопырив куртку. Кашляя, человек недоуменно смотрел на кривое ратовище. Застонал и, пошатываясь, отступил в сторону. И сразу в бойницу полез здоровенный плоскоголовый.
Меч Делателя врубился в руку шанка, пониже локтя, и в лицо Логену брызнули густые капли. Пройдя сквозь плоть, металл ударился о камень, и Логена тряхнуло. Зато плоскоголовый влез на стену; отрубленная часть руки болталась на лоскуте кожи и сухожилиях. Из раны капала черная кровь.
Шанка потянулся к Логену здоровой рукой, но он перехватил запястье твари, пнул ее под колено и ударом меча развалил спину. Брызнули осколки костей. Шанка задергался, но Логен ухватил его за горло и выбросил за стену. По пути вниз тот зацепил другого плоскоголового, что только начинал карабкаться на стену. Оба рухнули в ров. Один еще пытался выбраться, но в горле у него торчал сломанный кол.
Неподалеку, раззявив рот и опустив лук, стоял молодой парень.
— Стрелять, твою мать, я сказал, а не стоять вылупившись! — проревел Логен, и паренек, моргнув, будто очнулся. Наложил стрелу на тетиву и поспешил к бойнице.
Кругом орали и стреляли из луков, размахивали мечами. Он заметил трех карлов, которые кололи одного шанка копьями. Заметил Трясучку, разрубившего поясницу другому, и в воздух темными струями брызнула кровь. Увидел, как очередной шанка взобрался на стену, и воин ударом щита по морде отправил его в полет. Логен отрубил врагу руку, поскользнулся в крови и упал на бок, чуть не зарезав себя. Он отполз на шаг или два и поднялся на ноги. Рубанул по руке другого плоскоголового, которого кто-то из карлов насадил на копье. Наполовину развалил шею еще одному, стоило тому показаться из-за стены. Выглянул в бойницу.
По стене полз шанка, и только Логен показал на него, как в спину плоскоголовому вонзилась посланная с башни стрела. Падая в ров, шанка напоролся на кол. Те, что рвались в ворота, лежали мертвые: кого раздавило камнем, кого утыкало стрелами. Середину стены отстояли, Красная Шапка отлично справился. Слева ребята Доу добивали тех, что еще лезли на стену. На глазах у Логена двое плоскоголовых, обливаясь кровью, сорвались вниз.
Шанка в долине начали отступать, визжа и корчась под дождем стрел, посылаемых с башни. Выходит, и шанка могут остановиться. Развернувшись, плоскоголовые побежали ко рву Бетода.
— Мы их поимели! — крикнул кто-то, и ответом ему стало множество победных криков. Парнишка, что еще недавно готов был сдаться, размахивал луком над головой, словно подстрелил самого Бетода.
Логен радоваться не спешил. Хмурясь, он смотрел на орду Бетода, на реющие знамена карлов. Первый бой выдался кратким и кровавым, следующий станет не таким уж и кратким, зато куда как кровавей. Разжав сведенные судорогой пальцы, Логен прислонил меч Делателя к стене и одной рукой сжал другую, чтобы унять дрожь. Перевел дух.
— Еще жив, — прошептал он.
Логен точил ножи; клинки поблескивали в свете огня. Он вертел их и так, и этак, водил по лезвиям точильным камнем. Лишних ножей не бывает, истинная правда. Логен усмехнулся, вспомнив, как на это ответила Ферро. Пока ты не свалишься в реку и не сможешь плыть из-за этого железа. На миг оставив свое занятие, Логен спросил себя: увидятся ли они когда-нибудь снова? Вряд ли. Надо смотреть правде в глаза. Пережил день — считай, повезло.
Напротив сидел Молчун и ровнял древки будущих стрел. В небе еще теплился солнечный свет, когда они присели у костра. Теперь же вокруг была темень, хоть глаз коли, пронзаемая лишь светом звезд. Ни один из них за это время не проронил ни слова. Хардинг Молчун, что тут добавить, и Логена это вполне устраивало. Спокойное молчание куда лучше тревожных разговоров. Впрочем, ничто не длится вечно.
Послышались гневные шаги, и из темноты к костру выступил Черный Доу, за ним Тул и Круммох. Выражение на лице Доу было хмурое, под стать имени. Одна рука у него была перебинтована, покрыта грязью и кровью.
— Зацепили? — спросил Логен.
— Тьфу! — Доу присел рядом. — Так, царапина. Гребаные плоскоголовые! Сожгу их всех!
— Что остальные?
Тул улыбнулся.
— Я себе мозоли натер, пока камни вниз швырял. Но я сволочь крепкая, переживу.
— Зато мне работы почти не нашлось, — грустно произнес Круммох. — Детки присматривали за моим оружием и вынимали стрелы из мертвых. Хорошая работенка для детей, приучает к виду покойников. Впрочем, луне бой понравился, да и мне тоже.
Логен облизнул зубы.
— Не волнуйся, Круммох, будет тебе еще драка. У Бетода на всех мяса хватит.
— Никогда не видел, чтобы плоскоголовые нападали вот так, — засомневался Доу. — Лезли прямо на стену, без лестниц и крючьев. Шанка не больно умны, но и не тупы. Они любят устраивать засады, красться во тьме и выслеживать. Если нужно, они бросаются в бой очертя голову, как безумные, но чтобы вот так, добровольно, переть на стену… не нормально это.
Круммох издал громоподобный смех.
— Шанка дерутся против людей за других людей, вот что не нормально. Ненормальные нынче времена настали. Может, плоскоголовыми управляет ведьма Бетода? Подготовила ритуал, внушила им ненависть к нам?
— Ага, и потрясла сиськами у зеленого пламени, — добавил Тул.
— Луна с нами, потому что мы правы, друзья, на этот счет не сомневайтесь! — Круммох потряс костяным ожерельем. — Луна любит нас, и мы не умрем, пока…
— Скажи это тем, кто сегодня вернулся в грязь. — Логен мотнул головой в сторону свежих могил, вырытых в дальней части крепости. В темноте почти не было видно холмиков.
Здоровяк-горец лишь улыбнулся.
— По мне, так они счастливчики. Их теперь никто не потревожит. Когда припечет, нам еще посчастливится, если ляжем вдесятером в одну яму. А то живым станет спать негде. Могила на двадцать человек! И не говори, что прежде такого не видал и не рыл ям.
Логен поднялся на ноги.
— Может, и рыл, но мне это не нравилось.
— Еще как нравилось! — проревел ему вслед Круммох. — Меня не обманешь, Девять Смертей!
Логен не стал оборачиваться. На стене развесили факелы, через каждые десять шагов; они светили в темноте яркими пятнами пламени, привлекая ночных насекомых. Часовые опирались на копья, держали луки и мечи наготове, всматривались в ночь. Бетод любил нанести неожиданный удар.
Он поднялся на стену и, положив руки на липкие камни зубцов, всмотрелся в далекие огни, что горели в долине. Костры в лагере Бетода и их собственные костры под стеной — чтобы вовремя разглядеть, если какой хитрый ублюдок вздумает подкрасться в темноте. В кругах света виднелись тенистые камни и изувеченные, утыканные стрелами трупы плоскоголовых.
Логен почувствовал, что позади кто-то есть: спину начало покалывать. Краем глаза он попытался разглядеть, кто идет к нему в темноте. Может, Трясучка пришел свести счеты и сбросить его вниз? Трясучка или еще кто из сотен затаивших зло на Логена, о котором сам он не помнит? Положив руку на нож, Логен оскалился, готовый развернуться и бить.
— Неплохо мы сегодня держались, да, — произнес Ищейка. — Потеряли меньше двадцати человек.
Вздохнув с облегчением, Логен опустил руку.
— Да, неплохо. Но Бетод только начал, он проверяет нашу оборону, ищет слабину, смотрит, можно ли нас взять измором. Время — самое ценное, и он это знает. Самое ценное на войне. День или два для него дороже стада плоскоголовых. Если он поймет, что может разгромить нас быстро, то с потерями считаться не станет.
— Тогда лучше не подпускать его к себе, так?
Из темноты доносилось эхо от ударов кузнечных и плотницких молотов.
— Они там что-то сооружают. Что-то, что поможет им преодолеть ров и взобраться на стену. Лестницы и все такое. Бетод, если сумеет, возьмет нас быстро, а если придется — то и задержится.
Ищейка кивнул.
— Значит, не подпускаем его к стене. Если все пойдет по плану, скоро подоспеет Союз.
— Хорошо если так. Когда полагаешься на планы, они частенько разваливаются.
— Его великолепие великий герцог Осприйский желает укрепить отношения…
Джезалю ничего не оставалось, кроме как сидеть и улыбаться в течение бесконечного дня. Его лицо и зад болели. Посол все разглагольствовал, оживленно размахивая руками. Конечно, время от времени словесный поток прерывался, чтобы толмач мог перевести банальные, избитые фразы на общее наречие.
— …великий город Осприя всегда имел честь считать себя другом вашего достославного отца, короля Гуслава, и сейчас хочет единственно продолжать дружеские отношения с правительством и народом Союза…
Джезаль, улыбаясь, просидел все утро на украшенном драгоценными камнями троне, на мраморном помосте, а послы приходили выразить свое почтение и заручиться поддержкой. Солнце тем временем безжалостно светило в огромные окна, отражаясь от позолоченной лепнины на стенах и потолке, больших зеркал и серебряных подсвечников, высоких и широких ваз, выбивая разноцветные блики из позвякивающих бисерин на трех чудовищных люстрах.
— … великий герцог сожалеет о небольшом недоразумении, имевшем место прошлой весной. Он спешит заверить вас, что ничего подобного впредь не повторится, если солдаты Вестпорта будут оставаться по свою сторону границы…
Он сидел так весь нескончаемый день, и в приемном зале становилось все жарче и жарче. А послы от великих правителей мира все шли и шли, чтобы поклониться и выразить почтение — теми же словами, только на разных языках. Он сидел, а солнце тем временем закатилось за горизонт, в зале зажгли сотни свечей. Их огоньки мерцали в зеркалах, темных окнах и полированных плитах пола. Он сидел, улыбаясь и принимая поздравления от представителей стран, о которых до начала этого бесконечного дня едва ли слышал.
— …также его великолепие надеется на скорое завершение конфликта между вашей великой державой и империей Гуркхула, и что Круглое море станет вновь открытым и безопасным для торговых кораблей.
Посол и переводчик замолчали, дабы Джезаль воспользовался редкой возможностью и ответил неспешной речью.
— Мы питаем ту же надежду. Прошу, передайте великому герцогу нашу благодарность за чудесные дары.
Двое лакеев отнесли огромный сундук в сторону, к прочему безвкусному мусору, который Джезаль успел получить за день.
Вновь зажурчала стирийская речь.
— Его великолепие передает сердечные поздравления вашему августейшему величеству по поводу предстоящей женитьбы на принцессе Терезе, Жемчужине Талина, бесспорно, величайшей красавице Земного круга.
Джезаль с трудом удерживал улыбку на губах. Сегодня о его «предстоящей женитьбе» говорили часто, как о решенном деле. Он уже потерял всякое желание опровергать домыслы и почти считал себя помолвленным. Только бы скорее закончилась аудиенция, тогда он сможет погрузиться в тишину и покой.
— Его великолепие желает вашему августейшему величеству долгих и счастливых лет правления, — сообщил переводчик, — и много наследников, дабы ваша славная династия могла продолжаться.
Джезаль растянул улыбку чуточку шире.
— Желаю приятного вечера!
Осприйский посол поклонился с театральной напыщенностью, живо обмахивая себе ноги гигантской шляпой с пестрым плюмажем. Затем, пятясь и не разгибаясь, он начал двигатсья в сторону двери. Каким-то чудесным образом ему удалось выйти в коридор, не опрокинувшись на спину, и огромные двери, украшенные золотыми листьями, плавно затворились.
Джезаль сорвал корону с головы и бросил ее на подушечку подле трона. Одной рукой он принялся растирать вспотевшую голову, другой — одернул вышитый воротник. Ничего не помогло. Голова по-прежнему кружилась, слабость не ушла, и было невыносимо душно.
Тем временем к нему приблизился Хофф, сама обходительность и внимание.
— Это был последний из послов, ваше величество. Завтра только встреча с дворянами Срединных земель. Им не терпится выразить свое почтение…
— Много почтения и никакого толка, я бы сказал.
Хофф до омерзения фальшиво рассмеялся.
— Ха-ха-ха, ваше величество. Они ждали аудиенции с рассвета, и мы бы не хотели обидеть их тем…
— К черту! — прошипел Джезаль, вскакивая с трона и дергая ногами в тщетной попытке отделить штанины от потного зада. Он через голову стянул с себя малиновый кушак и отбросил его в сторону, затем попытался стряхнуть с себя украшенный золотым шитьем сюртук, но одна манжета зацепилась за руку, и пришлось выворачивать чертов сюртук наизнанку.
— К черту! — Джезаль швырнул его на мраморный помост и чуть не растоптал. Хофф попятился с таким выражением на лице, будто обнаружил страшную плесень у себя в новом и прекрасном особняке. Все слуги, пажи и рыцари — герольды и телохранители — старательно изображали из себя слепые статуи. В дальнем темном углу стоял первый из магов. Его глаз видно не было, зато на лице камнем застыло мрачное выражение.
Джезаль зарделся, что твой проказливый школяр, пойманный на горячем, и прикрыл глаза ладонью.
— Ужасно тяжелый день выдался.
Он быстренько сбежал по ступеням и, понурив голову, направился к выходу из приемного покоя. Когда он шел по коридору, вслед ему раздался запоздалый и слегка неуместный взрыв фанфар. К несчастью — и столь же неуместно, — за Джезалем поспешил Байяз.
— Это недостойно, — заметил первый из магов. — Редкие вспышки гнева делают человека устрашающим, частые — глупым.
— Прошу прощения, — прорычал Джезаль, стиснув зубы. — Корона жмет и давит.
— Тяжелая ноша, но и огромная честь. Помнится, мы говорили, что вы постараетесь оправдать свое право на нее. — Маг выдержал многозначительную паузу. — Возможно, вам следует стараться лучше?
Джезаль потер виски.
— Мне просто надо побыть наедине с собой. Совсем недолго.
— Отдыхайте, сколько угодно, ваше величество, только не забывайте: завтра у нас дело, безотлагательное. Вельможи Срединных земель не станут ждать с поздравлениями, посему надеюсь увидеть вас на рассвете полным энергии и свежим.
— Да, да! — кинул через плечо Джезаль. — Полным сил и энергии.
Он вырвался в маленький дворик, окруженный с трех сторон тенистой колоннадой, и постоял некоторое время, наслаждаясь прохладой вечера. Встряхнулся, зажмурился и, запрокинув голову, сделал медленный глубокий вдох. Минута спокойствия. Кажется, после безумного дня в Круге лордов Джезаля отпускали одного лишь в сортир и спальню.
Он стал жертвой или скорее тем, кто нагрел руки на чудовищной ошибке других людей, принявших его за короля. Его, откровенно себялюбивого, безмозглого идиота, который в жизни не заглядывал в будущее дальше завтрашнего дня. Каждый раз, как к нему обращались «ваше величество», он переживал пуще прежнего и с каждой минутой все сильнее удивлялся, что обман до сих пор не раскрыт.
Выйдя на аккуратную лужайку, Джезаль хотел было издать полный жалости к себе, любимому, вздох, но вовремя остановился, заметив у двери напротив рыцаря-телохранителя. Тот стоял так неподвижно, что его поначалу и не было видно. Джезаль еле слышно выругался. Неужто и пяти минут не дадут побыть в одиночестве? Нахмурившись, он подошел ближе. Рыцарь казался знакомым: крупная фигура, лысый череп и практически отсутствующая шея…
— Бремер дан Горст!
— Ваше величество, — отозвался Горст, грохнув кулаком по нагрудной пластине.
— Как я рад тебя видеть! — Этого быка Джезаль невзлюбил с первого взгляда и, побегав от него по фехтовальному кругу, своего мнения не изменил. Сейчас, однако, вид знакомого лица стал для него глотком воды в пустыне. Джезаль сам не заметил, как крепко пожал руку Горсту, словно старинному другу.
— Это слишком большая честь для меня, ваше величество, — произнес Горст.
— Умоляю, не зови меня так! Как ты попал в королевский дворец? Я думал, ты служишь в страже лорда Брока.
— Должность была не по мне, — ответил Горст своим необычно высоким голосом. — К счастью, несколько месяцев назад освободилось место в рядах рыцарей-телохранителей, ваше ве…
В голову Джезалю пришла одна идея. Он огляделся и никого не заметил: в саду было тихо, как на кладбище, аркада напоминала коридор крипты.
— Бремер… могу я называть тебя так?
— Полагаю, мой король вправе называть меня как ему угодно.
— Тогда… можно попросить тебя об услуге?
Горст удивленно моргнул.
— Только скажите, ваше величество.
Услышав, как открылась дверь, Джезаль резко обернулся. Из тени под колоннаду, мягко поскрипывая доспехами, вышел Горст. За ним — фигура в плаще с капюшоном. Стоило ей откинуть капюшон, как в сердце Джезаля проснулась былая страсть. В лучике света из окна он видел правильный изгиб скул, уголок рта, нос, блестящие глаза.
— Спасибо, Горст, — произнес Джезаль. — Можешь идти.
Гигант хлопнул себя по груди кулаком и вышел в дверь. Не первый раз Джезаль тайно встречался с Арди, но сейчас обстоятельства изменились. Он не знал, закончится ли свидание поцелуем и нежными словами, или все просто закончится. Начало было не слишком хорошим.
— Ваше августейшее величество, — иронично произнесла Арди. — Какая небывалая честь. Мне упасть ниц или сделать книксен?
От звука ее голоса у Джезаля, как и прежде, перехватило дыхание.
— Книксен? — выдавил он из себя. — Ты хоть знаешь, как он исполняется?
— Нет, если честно. Меня не готовили для жизни в высшем обществе, и недостаток образования просто убивает. — Нахмурившись, Арди ступила в затененный сад. — Еще девочкой я порой позволяла себе несбыточные мечты, что однажды меня пригласит к себе в гости, во дворец, сам король, и мы с ним станем есть изысканные пирожные, пить дорогие вина и до глубокой ночи вести утонченные разговоры о разных важных вещах. — Прижав к груди руки, Арди часто-часто заморгала. — Спасибо, что позволил хотя бы ненадолго исполниться жалким мечтам бедной нищенки. Остальные попрошайки не поверят, если расскажу!
— Все мы потрясены таким поворотом событий.
— О, безусловно, ваше величество.
Джезаль поморщился.
— Хоть ты не называй меня так.
— И как следует к вам обращаться?
— Меня зовут Джезаль. Просто Джезаль. Пожалуйста…
— Если такова ваша воля… Ты обещал, Джезаль, обещал, что не бросишь меня.
— Помню, что обещал, и слово свое сдержу… вот только… — Король, или не король, но он, как всегда, не мог подобрать красивых слов и потому просто выпалил: — Я не могу жениться на тебе! Женился бы, если… — он беспомощно всплеснул руками, — если бы не случилось то, что случилось. Теперь я уже ничего не могу поделать. Не могу жениться на тебе.
— Ну разумеется. — Она горько усмехнулась. — Обещания — для детей. Я и не думала, что ты сдержишь слово. Даже в самых безумных мечтах не смела такого представить. Вообразить страшно: король и девушка-крестьянка. Абсурд. В самой пошлой романтической книжке такого не встретишь.
— Это не значит, что больше мы не увидимся. — Джезаль нерешительно шагнул ей навстречу. — Жизнь изменилась, но можно ведь улучать мгновения… мгновения, когда мы можем быть вместе. — Он коснулся ее лица и ощутил знакомый трепет, укол совести. — Для нас все останется по-прежнему. Не волнуйся, обо всем позаботятся…
Она заглянула ему в глаза.
— То есть… ты предлагаешь стать твоей шлюхой?
Джезаль отдернул руку.
— Нет! Конечно же, нет! Я имею в виду… ты бы могла быть… — Он лихорадочно искал более удачное слово. — Моей любовницей?
— А, понятно. И что будет, когда ты женишься? Какое слово для меня подберет королева? — Джезаль нервно сглотнул и посмотрел себе под ноги. — Шлюха есть шлюха, как ты ее ни называй. Быстро надоедает, и еще быстрее ее можно заменить на другую. А когда ты устанешь от меня и подберешь других… любовниц. Как они будут меня называть? — Арди печально усмехнулась. — Я отребье, изгой, и помню об этом, но ты, похоже, думаешь обо мне еще хуже.
— Я не виноват. — У него на глазах выступили слезы и было сложно сказать, от боли или облегчения. Скорее всего горький привкус и того, и другого.
— Конечно, нет, я тебя и не виню. Я виню себя. Мне-то казалось, что у меня в жизни всегда черная полоса, но брат был прав: я просто не умею выбирать. — Арди посмотрела на него тем же оценивающим взглядом темных глаз, каким наградила при первой встрече. — Я ведь могла найти мужчину получше, однако выбрала тебя. Ничему меня жизнь не учит.
Она большим пальцем утерла слезу у него со щеки. Как тогда, когда они расстались в парке, под дождем. Правда, в тот раз была надежда, что однажды они встретятся вновь. Теперь и ее не осталось. Вздохнув, Арди опустила руки и мрачно посмотрела на темный сад.
Джезаль моргнул. Неужели это все? Он так хотел сказать напоследок нежные слова, попрощаться, превозмогая горькую радость, но разум его оставался пуст. Да и какими словами исправить то, что случилось? Пришло время расставаться, и лишние слова разбередили бы раны. К чему тратить время? Он стиснул зубы и утер остатки слез. Она была права. Король и девушка-крестьянка. Что может быть более нелепым?
— Горст! — позвал он, и могучий стражник вернулся, склонив голову. — Проводи леди домой.
Горст кивнул и отступил, освобождая дорогу. Арди повернулась и пошла к двери, накинув на голову капюшон, а Джезаль смотрел, как она уходит. Он надеялся, что на пороге она остановится и обернется, что их взгляды встретятся, и это будет последний момент их близости. Последний раз у него перехватит дыхание. Последний раз екнет в груди.
Но она не обернулась. Не задержавшись ни на мгновение, она переступила порог и вышла, Горст — следом за ней. И Джезаль остался в залитом лунным светом саду. Совершенно один.
Скрестив ноги, Ферро сидела на крыше портового склада и щурилась на яркое солнце. Она следила за кораблями, их пассажирами и командами. Ждала Юлвея, ради которого приходила сюда каждый день.
Между Союзом и Гуркхулом шла война — война болтунов, без кровопролитий, — и потому в Канту не отплывал ни один корабль. Но Юлвей мог отправиться, куда пожелает, и он же мог взять ее назад на Юг, где она отомстила бы гуркам. А до тех пор торчать ей среди розовых. Ферро стиснула зубы и сжала кулаки от бессилия и скуки. Она впустую тратила время и была уже почти готова молиться, чтобы Юлвей поскорее пришел.
Вот только Бог не слушает.
По совершенно непонятным ей причинам Джезаль дан Луфар, этот дурак, получил корону, и теперь Байяз — который, как Ферро понимала, все и устроил, — ни на шаг от него не отходит. Все пытается сделать из него вождя. Тем же самым он занимался на всем протяжении их долгого пути по равнине и почти безрезультатно.
Джезаль дан Луфар, король Союза… Девятипалый живот бы надорвал со смеху, если бы услышал. Ферро улыбнулась, представив Девятипалого смеющимся. Через секунду она поняла, что улыбается, и тут же одернула себя. Байяз обещал ей месть и не сдержал слова. Теперь она прозябает в бездействии, и смеяться здесь не над чем.
Ферро сидела и высматривала среди приезжих Юлвея.
Она даже не пыталась высматривать Девятипалого, не ждала, что он, сутулясь, войдет в порт. Надеяться на такое было бы глупо, в духе наивной девочки, какой гурки увели ее в рабство. Логен не передумает и не вернется, в этом она была уверена. И было очень странным, что временами ей казалось, что он мерещится ей в толпе.
Со временем докеры стали узнавать ее.
— Слезай, милашка, поцелуй меня! — кричал один из них под смешки приятелей… пока Ферро не запустила ему в башку обломком кирпича. Докер свалился в море и больше ничего не кричал, даже когда его выловили. Молчали и остальные, и Ферро это устраивало.
Она сидела, следя за кораблями.
Сидела до самого заката, когда солнце подсвечивало ярким огнем брюхо облаков и заставляло сверкать волны. Пока толпы в порту не редели, не умолкал скрип тележек, пока не стихали суета и галдеж. Пока ветер не начинал холодить кожу.
Сегодня Юлвей не приплыл.
Ферро слезла с крыши и задними улочками отправилась в сторону Прямого проспекта. Следуя по широкой улице и хмуро поглядывая на прохожих, она поняла, что за ней кто-то идет.
Свое дело преследователь знал: шел, то приближаясь, то отставая, не показывался прямо на глаза, но и не прятался. Она для верности несколько раз сменила направление — неизвестный так и шел за ней по пятам. У него были длинные волосы, одет он был во все черное, а нижнюю половину его лица скрывала маска. Весь в черном — как тень. Как те люди, что гонялись за Ферро и Девятипалым перед отъездом в Старую империю. Ферро следила за неизвестным краешком глаза, чтобы не выдать себя.
Скоро он поймет.
Ферро свернула в тенистый переулок и встала за углом, вжимаясь в грязную стену и затаив дыхание. Может, лук и меч сейчас не при ней, зато неожиданность — на ее стороне. А еще есть руки, ноги и зубы, большего и не надо.
Из-за угла послышались шаги, мягкие и осторожные. Ферро невольно улыбнулась. Хорошо, когда есть враг, когда есть цель, особенно после долгого перерыва. Это заполнит пустоту внутри, пусть и ненадолго. Она сжала зубы, почувствовав, как в груди закипает гнев, горячий и волнующий. Спасительный и знакомый, словно поцелуй старого любовника, по которому долго скучала.
Стоило незнакомцу выйти из-за угла, как Ферро врезала ему кулаком в скрытую маской челюсть. Незнакомец отлетел, но она продолжала напирать, нанося удары по лицу обеими руками по очереди. Он неуклюже попробовал схватиться за нож, однако Ферро крепко вцепилась ему в запястье, ударила локтем в голову, потом в горло, и он захрипел. Вырвав из ослабевшей руки нож, она с разворота пнула его в живот, и он согнулся пополам. Ударом колена в лицо опрокинула его на землю, ногами прижала талию, рукой уперлась в грудь и приставила нож к горлу.
— Вы только посмотрите, — прошептала она. — Я поймала тень.
— Бульк, — раздалось из-под маски. Соглядатай хрипел, закатив глаза.
— Что, маска мешает? — Она перерезала лямки, задев лезвием щеку. Без маски он выглядел не таким уж и страшным. И куда моложе, чем ожидала Ферро: прыщи на подбородке, пушок над верхней губой. Тут он встряхнулся и как будто пришел в себя. Зарычал и попробовал освободиться, однако Ферро держала его крепко, и клинок у горла быстро его успокоил.
— Зачем ты шел за мной?
— Я не…
Выдержкой Ферро никогда не отличалась. Она пришла в ярость и ударила ему в лицо локтем. Он сделал все, чтобы уклониться, но Ферро сидела у него на бедрах, придавив всем телом, и он был беспомощен. Она ударила его по носу, губам и щекам, буквально вколотив его затылок в булыжник. Еще четыре удара, и бой был закончен. Его голова откинулась назад, а Ферро нагнулась над ним и приставила нож к шее. На губах и под носом у парня пузырилась кровь, темными ручейками стекала по щекам.
— Шел за мной?
— Я только смотрел, — невнятно произнес он. — Я только смотрел. Мне приказали.
Солдатам-гуркам тоже приказали, когда они истребляли народ Ферро. В рабство ее тоже угнали по приказу. Это не снимало с гурков вины. Не избавляло от ее гнева.
— Кто приказал?
Парень закашлялся, скривился, в распухших ноздрях выступили кровавые пузыри. Он молчал, и Ферро нахмурилась.
— Ну? — Она кольнула ножом ему в бедро. — Думаешь, я прежде членов не отрезала?
— Глокта, — закрыв глаза, промямлил он. — Я работаю… на Глокту.
— Глокта. — Имя ей ровным счетом ни о чем не говорило, но было хоть чем-то.
Ферро вновь приставила парню нож к горлу. Кадык ходил ходуном и терся о лезвие. Ферро стиснула зубы и пошевелила пальцами, в которых сжимала рукоять ножа. В уголках глаз парня блеснули слезы. Лучше поторапливаться, так надежней… вот только рука Ферро будто налилась свинцом.
— Назови хоть один повод пощадить тебя.
Слезы потекли по щекам парня.
— Мои птицы, — прошептал он.
— Птицы?
— Их некому станет кормить. Я заслужил смерть, да, но… мои птицы, они не виноваты.
Ферро сощурилась.
Птицы… Ради чего только не живут люди.
Ее отец держал птицу в клетке. Птица, этакая бесполезная тварь, даже не умела летать, только знай себе щебетала и чирикала целыми днями. Отец научил ее разговаривать. Ферро помнила, как он кормил ее, давным-давно, еще когда не пришли гурки.
— С-ссс, — зашипела Ферро парню в лицо и прижала ему к шее нож, так что он съежился. Потом она убрала оружие и, встав, предупредила: — Следующая наша встреча станет для тебя последней. Иди к своим птицам, тень.
Он выпучил мокрые от слез глаза и кивнул, а Ферро развернулась и зашагала в темный переулок. Переходя мост, она выбросила нож — тот с всплеском исчез под водой в канале. Только круги разошлись по вязкой воде. Наверное, следовало убить парнишку, ее опыт подсказывал, что милосердие — это ошибка.
Правда, сегодня Ферро пребывала в добром расположении духа.
Полковник Глокта великолепно умел танцевать, однако изувеченная нога свела его блестящий талант на нет. Отвлекало постоянное жужжание мух, да и партнер не спешил помогать. Арди Вест выглядела замечательно, вот только ее смех начинал раздражать.
— Хватит! — рявкнул Глокта, кружа ее по лаборатории адепта-медика. Образцы в сосудах пульсировали и подрагивали в такт музыке.
— Жертва частично съедена, — ухмыльнулся Канделау. Монокль делал его глаз чрезмерно большим. Он указал щипцами куда-то вниз. — Это ступня.
Закрывая лицо рукой, Глокта раздвинул кусты и увидел разделанный труп, который поблескивал красным и едва ли напоминал человеческий. Арди при виде мертвеца расхохоталась.
— Частично съедена! — повторила девушка.
Глокте ситуация забавной не казалась, а нарастающее гудение мух грозило начисто заглушить музыку. И что хуже, в парке становилось все холоднее.
— Какое легкомыыслие с моей стороны, — раздался голос сзади.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, оставить его здесь. Хотя порой лучше действовать быстро, а не осторожно, правда, калека?
— Я вспомнил это, — пробормотал Глокта, дрожа от холода. — Я вспомнил это!
— Разумеется, — прошептал голос. Женский голос, принадлежащий не Арди. Низкий, шипящий.
Веко задергалось, дыхание перехватило.
— Что мне сделать? — Раны в красном мясе зияли черными дырами. Мухи гудели так громко, что Глокта едва расслышал:
— Возможно, стоит наведаться в Университет и попросить совета. — От ледяного дыхания в затылок по телу пробежала волна дрожи. — Возможно, пока ты там будешь, стоит спросить о Семени.
Достигнув подножия лестницы, Глокта привалился спиной к стене и часто задышал через раскрытый рот. Левая нога дергалась, дергался и левый глаз — словно они были связаны невидимой струной боли, пронзающей зад, кишки, спину, плечо, шею, лицо и звенящей при каждом движении.
Глокта заставил себя успокоиться, мысленно отстраниться от боли и думать о других делах.
«Скажем, о Байязе и неудачных поисках Семени. Да и архилектор заждался, а терпением он не славится».
Глокта повел головой в одну сторону, в другую — хрустнули позвонки между лопаток. Прижал язык к пустым деснам и зашагал в прохладную тень стеллажей.
За последние годы — «А может быть, и века́» — библиотека ничуть не изменилась. Тут пахло плесенью и стариной; темноту освещали всего две прокопченные лампы, и просевшие полки скрывались в дрожащих тенях.
«Время вновь зарыться в пыльные отбросы истории».
Адепт-историк тоже не изменился — сидел за грязным столом, корпя над стопкой заплесневелых бумаг при свете одной-единственной свечки. Оторвавшись от работы, он близоруко прищурился на подошедшего Глокту.
— Кто здесь?
— Глокта. — Полковник вгляделся в темноту под сводчатым потолком. — Где ваш ворон?
— Умер, — грустно ответил старый библиотекарь.
— Можно сказать, стал историей! — Старик не засмеялся. — Ну что ж, всех нас ждет смерть. — «Кого-то раньше, кого-то позже». — У меня к вам вопросы.
Адепт-историк подался вперед и вперил в Глокту невинный взгляд, будто прежде не видел людей.
— Я вас помню.
«Случилось чудо?»
— Вы спрашивали про Байяза, первого ученика Иувина, первой букве в алфавите…
— Да-да, было дело.
Старик мрачно нахмурился.
— Свиток назад принесли?
— «Делатель упал, пылая огнем…» и так далее? Боюсь, что нет. Свиток у архилектора.
— Ну вот. Последнее время я часто слышу об этом человеке. Там, наверху, о нем постоянно судачат. Его преосвященство то, его преосвященство это… Надоело!
«Как я тебя понимаю».
— Все завертелось, — сетовал старик. — Завертелось и закружилось.
— Наверху произошло много перемен. У нас новый король.
— Знаю! Гуслав, да?
Тяжело вздохнув, Глокта устроился на стуле напротив.
— Да, да, он самый.
«Ты ошибся всего на тридцать с небольшим лет. Удивительно, что не Гарод Великий у него сидит на троне».
— Что вам на сей раз?
«О, надо порыться в темноте, поискать ответы, которых никак не добудешь».
— Хочу разузнать про Семя.
На морщинистом лице библиотекаря не дрогнул ни единый мускул.
— О чем?
— О том, что упоминалось в вашем драгоценном свитке. О том, что Байяз и его друзья-маги искали в Доме Делателя после смерти Канедиаса. После смерти Иувина.
— Чушь! — Адепт всплеснул рукой, так что всколыхнулись складки дряблой кожи у него на запястье. — Тайны, власть… это все метафоры.
— Байяз иного мнения. — Глокта придвинулся ближе и заговорил чуть тише.
«Хотя тут некому их подслушать».
— Говорят, это часть Другой стороны, сохранившаяся со Старых времен, когда демоны еще ходили по земле. Будто это семя суть магии во плоти.
Старик издал сухой шелестящий смех, явив ему гнилые зубы, которых, к слову, осталось даже меньше, чем у самого Глокты.
— Не думал, что вы подвержены суевериям, наставник.
«И не был, пока не пришел сюда с вопросами первый раз, пока не попал в Дом Делателя, пока не повстречался с Юлвеем, пока не увидел, как улыбается Шикель, когда пытали раскаленным железом. Счастливое было время — до того, как я узнал про Байяза. Тогда все было просто и понятно».
Адепт утер глаза скрюченной сухой ручонкой.
— Кто вам рассказал?
«Один навигатор, когда его нога оказалась на моей наковальне».
— А какое это имеет значение?
— Что ж, вы знаете куда больше моего. Помнится, я читал о падающих с неба камнях. Кто-то утверждает, будто это осколки звезд, кто-то — что это осколки хаоса, вылетевшие из ада. К ним опасно прикасаться. Они чудовищно холодны.
«Холодны?»
Глокте почудилось, что его шеи вновь коснулось ледяное дыхание. Он с трудом поборол желание обернуться.
— Расскажите об аде.
«Хотя вряд ли ты знаешь о нем больше моего».
— Что?
— Ад, старик. Другая сторона.
— Говорят, именно оттуда берется магия, если вы, конечно, верите в подобные вещи.
— Жизнь научила меня судить непредвзято.
— Широко мыслящий ум — как широко раскрытая рана…
— Да, мне говорили… Так что там с адом?
Библиотекарь облизнул обвисшие губы.
— Легенда гласит, что некогда нижний мир и наш были едины, и демоны ходили по земле. Великий Эус изгнал их и огласил Первый закон: запрещено касаться Другой стороны, разговаривать с демонами и заниматься вратами между этим и нижним мирами.
— Значит, Первый закон?
— Сын Эуса Гластрод жаждал силы и могущества; презрев отцовское наставление, он раскрыл тайну врат, призвал демонов и обрушил их на своих врагов. Из-за его глупости пали Аулкус и Старая империя. Когда он уничтожил самого себя, он оставил врата приоткрытыми. Впрочем, я не большой знаток материала.
— А кто знаток?
Старик поморщился.
— Где-то здесь были книги. Очень старые, прекрасные книги, ровесники мастера Делателя. В них говорилось о природе Другой стороны. О границе между мирами. О вратах и замка́х. О Рассказчиках Тайн, способах их призвать и подчинить. Много чего интересного… и неправдоподобного.
— Говорите, книги были?
— Они уже несколько лет как не стоят на моих полках.
— Где же они? У кого?
Старик нахмурился.
— Вам ли задавать такие вопросы…
— Довольно! — Глокта обернулся, насколько позволили спина и шея. У подножия лестницы стоял Зильбер, распорядитель Университета, на его каменном лице застыло выражение непривычного ужаса.
«Словно он увидел призрак. Или даже демона».
— Закончим на этом, наставник! Благодарим вас за визит.
— Закончим? — Тут уже нахмурился сам Глокта. — Его преосвященству это не…
— Я знаю, чего желает или не желает его преосвященство.
«Неприятно знакомый голос».
По лестнице не спеша спустился наставник Гойл и, обойдя Зильбера, ступил в тень между полок.
— Да, закончим. Мы сердечно благодарим за визит. — Яростно выпучив глаза, он наклонился к Глокте. — И пусть он будет последним.
Поднявшись по лестнице, Глокта заметил в обеденном зале разительные перемены. За грязными окнами темнело вечернее небо, в тусклых подсвечниках горели свечи.
«А главное, сюда набежали две дюжины практиков инквизиции».
Двое узкоглазых уроженцев Сулджука смотрели сквозь прорези в маске на Глокту с одинаковым выражением, будто близнецы; они сидели, закинув ноги в черных сапогах на древний обеденный стол, рядом с двумя парами изогнутых мечей в ножнах. У окна стояли трое смуглых бритоголовых практиков: у каждого на поясе висело по топорику, а за спиной — по щиту. Высокий и тощий, похожий на березу практик стоял у камина; на лицо ему ниспадали длинные светлые локоны. Подле него Глокта заметил другого практика — коротышку, почти карлика, за поясом у которого поблескивали ножи.
Глокта узнал здоровенного северянина по прозвищу Камнедробитель, вспомнил его по первому визиту в Университет.
«Кажется, все это время он практиковал — и очень настойчиво — дробление камней собственной рожей».
Скулы его имели неправильную форму, как и надбровные дуги, переносица смотрела резко влево. Разбитое лицо ужаса внушало не меньше, чем зажатый в огромной ручище молот. Хотя молот страшил, конечно же, больше.
В общем, в комнату набилась толпа убийц. Вооруженных до зубов.
«Похоже, наставник Гойл пополнил ряды своего цирка уродцев».
В центре этого сброда, как у себя дома, стояла практик Витари и, тыкая по сторонам пальцем, раздавала указания.
«Ни за что бы не подумал, что в ней живут материнские инстинкты, впрочем, у всех нас есть скрытые таланты».
Глокта вскинул руку и поинтересовался:
— Кого убиваем?
Взгляды собравшихся разом обратились к нему. Витари подошла к Глокте, сведя брови над веснушчатой переносицей.
— Вы что здесь делаете?
— То же я могу спросить и у вас.
— Если вы понимаете, что пойдет вам на пользу, то не спрашивайте вообще ни о чем.
Глокта улыбнулся.
— Если бы я понимал, что пойдет мне на пользу, я бы не лишился зубов. Теперь вопросы — все, что у меня осталось. Ну, и какой вам прок рыться здесь, в пыли?
— Это не мое дело и уж тем более не ваше. Ищете предателей — загляните для начала в собственный дом.
— Что бы это значило?
Наклонившись к нему, Витари прошептала:
— Вы спасли мне жизнь, так позвольте отплатить тем же: уходите. Уходите и больше не возвращайтесь.
Глокта дохромал до тяжелой двери своего кабинета.
«В том, что касается Байяза, мы в расследовании не продвинулись ни на шаг. Нет ничего, что вызвало бы столь редкую улыбку его преосвященства. Призыв и подчинение. Боги и демоны. Сплошные вопросы».
Глокта торопливо вставил ключ в замочную скважину. Ему не терпелось поскорее рухнуть на стул, разгрузить больную ногу.
«Что понадобилось в Университете Гойлу? Гойлу, Витари, да еще двум дюжинам практиков, вооруженных до зубов?»
Морщась, Глокта переступил через порог.
«Должно быть нечто…»
— Ах! — Он почувстовал, как трость выдернули у него из руки, и повалился в сторону, хватаясь за воздух. Что-то ударило его по лицу, в голове загудело от боли. В следующий миг его спина встретилась с полом. Охнув, он моргнул. Во рту стало солено от крови. Комната бешено вращалась перед глазами.
«Ох же, кулаком да по морде, если не ошибаюсь. Верное средство».
Глокту схватили за шиворот и оторвали от пола. Воротник больно впился в горло, и он всхрипнул как цыпленок, которого душат.
Другая рука ухватила его за пояс, и Глокта буквально повис в воздухе, скребя половицы коленями и мысками сапог. Он машинально дернулся, чем только вызвал прострел боли в спине.
Тут его собственной головой отворили дверь в ванную, да так, что, распахнувшись, та с треском хлопнула о стену. Его поднесли прямо к ванне, из которой еще не слили воду после утреннего купания.
— Стойте! — проквакал он. — Кто… бргх-х-х-х!..
Голова ушла под воду; изо рта и ноздрей вырвались пузыри воздуха. Так его и держали, пока он от страха и удушья пучил глаза, пока ему не стало казаться, что легкие вот-вот лопнут. Потом его наконец выдернули.
«Простой прием, но оттого не менее эффективный. Мне жутко не по себе».
Глокта хватил ртом воздух.
— Что вы… бргх-х-х-х!..
Снова в темноту, невольно выпустив весь воздух, что успел втянуть в легкие.
«Кто бы это ни был… они дают мне дышать. Не убивают. Хотят размягчить для допроса. Я бы даже посмеялся над иронией судьбы… только воздуха нет…»
Глокта принялся биться в стенки ванны и сучить ногами. Без толку. Рука, что держала его за загривок, казалось, было сделана из стали.
«Не дышать… не дышать… не дышать!»
Он уже начал втягивать в себя большой глоток грязной воды, когда его снова дернули назад и бросили на пол. Глокта кашлял, пытался дышать и блевал водой одновременно.
— Ты — Глокта? — отрывисто прозвучал женский голос с сильным кантийским акцентом.
Женщина присела перед ним на корточки, положив на колени длинные смуглые руки. Мужская рубашка мешком висела на плечах незнакомки, мокрые закатанные рукава липли к тощим запястьям. Коротко стриженные черные волосы торчали сальными пучками-локонами. Через жестокое лицо тянулся тонкий бледный шрам, на губах застыл угрюмый изгиб, однако по-настоящему настораживали глаза: они мерцали желтым огнем в слабом свете из коридора.
«Неудивительно, почему Секутор так неохотно отправился за ней шпионить. Следовало его послушать».
— Ты — Глокта?
Отпираться смысла не было, и потому он, утерев с подбородка слюну, тряхнул головой.
— Да, я — Глокта.
— Зачем ты следишь за мной?
Глокта через боль принял сидячее положение.
— С чего ты взяла, что я стану отвечать какой-то…
Ее кулак врезался прямо в кончик подбородка. Охнув, Глокта клацнул челюстями, и один зуб даже вонзился снизу в язык. Он бессильно привалился к стене; голова закружилась. Когда он более-менее пришел в себя, то сквозь слезы увидел, как женщина смотрит на него, прищурив желтые глаза.
— Буду бить, пока не заговоришь. Или убью.
— Премного благодарен.
— Благодарен?
— Думаю, ты могла бы чуть отпустить мою шею. — Глокта улыбнулся, показав окровавленный зуб. — Ради тех двух лет, что я провел в плену у гурков. Два года во мраке императорских тюрем. Два года меня резали, пилили, жгли. Думаешь, пара зуботычин меня пугают? — Он рассмеялся ей в лицо, брызжа кровью. — Да мне ссать и то больнее! По-твоему, меня страшит смерть? — Он подался вперед и поморщился от прострела в спине. — Каждое утро… что я просыпаюсь… для меня разочарование! Хочешь ответов — отвечай и ты. Баш на баш.
Она долго смотрела на него немигающим взглядом.
— Ты был в плену у гурков?
Глокта указал на свое изувеченное тело.
— Вот чем они меня наградили.
— Ха, значит, мы оба потеряли многое из-за них. — Кантийка села на пол, скрестив ноги. — Вопросы. Баш на баш. Попытаешься соврать мне…
— Вопросы… Я бы показался негостеприимным хозяином, если бы не позволил тебе спрашивать первой.
Женщина не улыбнулась.
«Да у нее беда с чувством юмора».
— Зачем ты следишь за мной?
«Можно солгать, но что толку? Точно так же можно умереть и сказав правду».
— Слежу я за Байязом, а вы с ним друзья. За Байязом нынче следить затруднительно, поэтому наблюдаю за тобой.
Незнакомка нахмурилась.
— Байяз мне не друг. Он обещал мне месть, вот и все. И слова он все еще не сдержал.
— Жизнь полна разочарований.
— Жизнь — сплошное разочарование. Твой черед спрашивать, калека.
«Искупает ли она меня снова, получив ответы? Станет ли этот день для меня последним?»
Взгляд желтых глаз не выдавал ничего. Они казались пустыми, как у животного.
«Разве есть выбор?»
Глокта облизнул вымазанные в крови губы и снова прислонился спиной к стене.
«У меня есть только шанс умереть немного поумневшим».
— Что такое Семя?
Она нахмурилась чуточку больше.
— Байяз говорил, что это оружие. Оружие такой силы, что с его помощью можно Шаффу обратить в пепел. Он думал, что Семя спрятано на краю мира, и ошибся. Не очень-то этому обрадовался. — Женщина немного помолчала. — Зачем тебе Байяз?
— Он украл корону и возложил ее на голову бесхребетному слизню.
Женщина фыркнула.
— Тут я с тобой согласна.
— В правительстве некоторые люди обеспокоены тем, куда нас заведет его правление. Сильно обеспокоены. — Глокта облизнул окровавленный зуб. — Что задумал Байяз?
— Он ничего не говорит. Я не доверяю ему, он не доверяет мне.
— И тут я с тобой солидарен.
— Он думал обратить Семя против врагов. Видно, отыскал другое оружие и хочет втянуть вас в войну. В войну против Кхалюля и едоков.
По левой половине лица Глокты прошлась судорога, глаз задергался.
«Чертово мясо, выдает меня!»
Женщина склонила голову набок.
— Ты про них знаешь?
— Шапочное знакомство. — «Эх, была не была». — Я поймал одного едока в Дагоске, допросил его.
— Что он сказал?
— Говорил о правосудии и справедливости. — «Которых я в жизни не встречал». — О войне и жертвоприношении. — «Зато вот этого я навидался вдоволь». — Говорил, что твой друг Байяз убил собственного наставника. — Женщина даже глазом не моргнула. — Что его отец, пророк Кхалюль, до сих пор ищет мести.
— Мести, — прошипела она, сжав кулаки. — Я покажу им месть!
— Что они тебе сделали?
— Истребили мой народ. — Женщина поднялась. — Увели меня в рабство. — Она нависла над Глоктой. — Украли у меня жизнь.
Уголок рта Глокты пополз вверх.
— У нас и тут много общего.
«Но я чувствую, что мое время на исходе».
Женщина схватила его за грудки и яростным рывком поставила на ноги.
«Тело обнаружат в ванне?..»
Глокта часто задышал, свистя разбитым носом; сердце бешено колотилось.
«Уверен, даже мое изувеченное тело станет отчаянно бороться — за глоточек воздуха, понукаемое инстинктом дышать, от которого не избавишься. Я буду брыкаться и извиваться, точно как Тулкис, гуркхульский посол, в петле, когда ему выпустили кишки».
Глокта изо всех своих увечных сил постарался стоять прямо.
«В конце концов, однажды я был гордым мужчиной, пусть и в далеком прошлом. Не такого конца ожидал полковник Глокта — быть утопленным в ванне женщиной в грязной рубашке. И найдут меня перекинутым через край ванны, задом кверху. Хотя какая разница? Важно не как ты умер, а как жил».
Женщина отпустила Глокту и резкими движениями разгладила одежду у него на груди.
«К чему свелась моя жизнь в последние годы? О чем мне грустить? О лестницах? супе? боли? О бессонных ночах, когда не дают покоя воспоминания о прошлом? О пробуждениях по утрам в постели, полной моего же дерьма? Резонный вопрос: что же я сам не удавился, еще раньше?»
Глокта заглянул в глаза убийцы, холодные и яркие, как желтое стекло. И улыбнулся. Улыбнулся с облегчением.
— Я готов.
— К чему? — Она вложила ему в руку… трость. — Если у тебя будут еще дела с Байязом, меня в это не впутывай. В следующий раз я не буду такой вежливой.
Она попятилась к выходу — светлому прямоугольнику на черном фоне. Когда в коридоре стихли шаги, в комнате стало совершенно тихо. Лишь капала вода с плаща Глокты.
«Итак, я остался жив. Опять».
Глокта выгнул брови.
«Секрет, похоже, в том, чтобы этого не хотеть».
Дикарь с востока был настоящим уродом: жлоб в вонючей шкуре и кольчужных нашлепках; мокрые от дождя черные патлы схвачены неровными серебряными кольцами, на щеке и на лбу — по длинному шраму, тут и там — рубцы поменьше и юношеские прыщи. Сплюснутый рябой нос смотрит в сторону. Он пыхтел и щурился от усилия, скалил желтые зубы и в прорехе на месте резцов торчал серый язык. Лицо человека, жившего войной. Лицо человека, жившего мечом, секирой, копьем и считающего, что прожить еще день — уже счастье.
Логен видел в нем, как в отражении, самого себя.
Они крепко вцепились друг в друга, словно пара неумелых любовников, позабыв обо всем. Качались то вперед, то назад, как озлобленные пьянчуги в корчме. Дергали и тянули друг друга на себя, кусаясь и царапаясь, объятые злобой, выдыхая облачка зловонного пара. Усталый, уродливый, смертельный танец под непрекращающимся дождем.
Логен пропустил болезненный удар под дых и на миг потерял дыхание. Попытался ударить головой в лицо, но удар прошел вскользь. Споткнулся, потерял равновесие и почувствовал, как дикарь тянет его вниз, стараясь повалить наземь всем своим весом. Но прежде чем Уроду это удалось, Логен ударил его бедром в пах. На мгновение хватка дикаря ослабла, и руки Логена потянулись к шее врага.
Дюйм за дюймом, через боль, он поднимал руку. Урод мог лишь коситься на ползущую по лицу мозолистую кисть. Он слегка отстранился и перехватил запястье Логена, но было поздно. Логен стоял твердо. Скалясь, он просунул в ноздрю Уроду палец, согнул крючком и стал проворачивать.
Урод задергался и зашипел. Обеими руками стиснул запястье Девятипалого…
Логен только того и ждал. Выхватил нож и пырнул Урода: в живот, в бедро, в плечо и в грудь. Сталь чавкала, пронзая плоть. Кровь хлестала из ран, заливая обоих противников, под ногами у которых растекались багровые лужи. Исколов Урода вдоль и поперек, Логен стиснул зубы и с ревом перекинул его через зубцы. Урод полумертвой тушей полетел вниз, на камни, где толклись его товарищи.
Логен выглянул из бойницы, вдохнул влажный воздух. Под стеной, насквозь мокрые, копошились в грязи сотни дикарей из-за Кринны, обделенных толковой речью и почтением к мертвым. С головы до пят перемазанные в глине, они прятались под наспех сколоченными щитами и размахивали грубым оружием. Их знамена — кости и шкуры — виднелись смутными тенями за пеленой ливня.
Одни несли рахитичные лестницы или пытались подобрать уже сброшенные, поставить их поближе к стене, пока на головы им сыпались камни, дротики и стрелы с отсыревшими перьями. Другие лезли наверх, прикрываясь щитами: две лестницы стояли под участком Доу, одна — у Красной Шапки и еще одна — чуть слева от Логена. Двое дикарей рубили ворота топорами; в воздух летели мокрые щепки. Указав на эту пару, Логен крикнул в пустоту — никто его не услышал, да и не смог бы услышать из-за ливня, грохота и скрежета стали, из-за хруста, с которым стрелы вонзались в плоть, и криков боли.
Он подобрал из лужи меч; тусклая сталь поблескивала бисеринами водяных капель. Совсем рядом один из карлов Трясучки схватился с дикарем, что перелез через стену. Они обменялись ударами: топор вонзился в щит, потом меч рассек воздух. Дикарь замахнулся топором, и тогда Логен отхватил ему руку по самый локоть, толкнул в спину и ударил в лицо. Карл добил вопящего варвара ударом в затылок и окровавленным острием меча указал Логену за спину.
— Там!
Через стену, замахнувшись копьем, лез варвар с орлиным носом. Логен заревел и бросился на него.
Выпучив глаза, дикарь не успел метнуть копье. Он попытался увернуться от удара мечом, сильно накренился и утянул за собой лестницу. Логен уколол его в подмышку, и варвар, хрюкнув, откинулся назад, выронив копье. Тогда Логен еще раз кольнул его, поскользнулся и чуть не упал в объятия врага. Орлиный Нос потянулся к нему, намереваясь схватить, но Логен врезал ему по лицу рукоятью меча. Вторым ударом выбил несколько зубов, третьим сбросил варвара с лестницы — тот полетел вниз, по пути зацепив приятеля.
— Неси рогатину! — крикнул Логен карлу с мечом.
— Что?
— Рогатину, твою мать!
Карл подхватил длинную палку и кинул ее Логену. Логен выронил меч и, поймав рогатину, уперся раздвоенным концом в лестницу, навалился всем весом. Карл подоспел на помощь, и вместе они сумели оттолкнуть дрожащую лестницу. Над стеной возникло удивленное лицо дикаря. Он увидел рогатину. Увидел, как Логен и карл со злостью навалились на неё. И сорвался с лестницы, полетевшей вслед за ним на головы остальных.
Чуть дальше к стене приставили другую лестницу; дикари уже лезли вверх, прикрываясь щитами от камней Красной Шапки и его парней. На участке Доу варвары перебрались через стену, и он слышал доносившиеся оттуда звуки боя. Логен прикусил окровавленную губу, размышляя, идти ли ему на помощь, и решил не делать это. Прежде всего он нужен здесь.
Он поднял меч Делателя, кивнул карлу, что помог оттолкнуть лестницу, и перевел дух. Логен ждал, когда дикари снова полезут на стену, а кругом люди сражались, гибли и убивали.
Демоны в мокром и холодном, залитом кровью аду. Прошло всего четыре дня, а ему казалось, что он торчит на стене вечность. Словно и не уходил с Севера.
Мало было Ищейке трудностей, так еще и дождь зарядил.
Сырость — худший враг лучника. Кавалерии — тоже не в радость, но ее-то, сидя на башне, можно не опасаться. Луки скользили в руках, тетивы растянулись и ослабли, оперения отсырели. Стрелять сделалось трудно. Дождь сводил на нет все преимущества и до конца дня грозил свести на нет оборону. Над воротами трудились трое здоровенных ублюдков: двое рубили створки топорами, а третий пытался вбить кол в отверстия, чтобы использовать его как рычаг и отодвинуть бревна, закрывавшие створки.
— Если их не снять, они обрушат ворота! — хрипло прокричал Ищейка.
— Угу, — сказал Молчун, тряхнув мокрой головой.
После немалого числа мычаний и указаний от него и Тула, Ищейка повел своих людей на стену и выстроил их вдоль скользкого парапета. Шестьдесят воинов стояли хмурые, вымокшие, поливаемые дождем. Шестьдесят влажных луков были опущены вниз, тетивы натянуты до скрипа, стрелы нацелены в сторону ворот.
— А теперь все разом!
Тетивы защелкали почти одновременно. Стрелы полетели вниз, отскакивая от стены, вонзаясь в мокрое дерево створок и в землю, где еще недавно был ров, превратившийся в лужу грязи. Выстрелы получились не точными, но если не можешь взять меткостью, бери кучностью и количеством. Дикарь справа выронил топор, получив три стрелы в грудь и одну в ногу. Дикарь слева поскользнулся и рухнул набок, отполз в сторону в поисках укрытия. Стрела попала ему в плечо. Третий — с колом — упал на колени и тщился выдернуть стрелу, что угодила ему в поясницу.
— Отлично! — крикнул Ищейка. Больше к воротам никто не рвался.
Дикари все лезли по лестницам, но в этих стрелять никто не решался — можно было запросто убить и своих, в такую-то непогоду. Ищейка стиснул зубы от бессилия и без особого толку выпустил стрелу в толпу варваров. Они ничего не могли сделать. Стены — работа Трясучки, Доу и Красной Шапки. Стены — работа Логена.
Раздался дикий грохот, как будто небо обрушилось на землю. Все вокруг залило ослепительным светом, время словно замедлилось, каждый звук отдавался эхом. Логен покачнулся, будто во сне, меч выпал из онемевших пальцев. Падая, он ухватился за зубец.
Двое мужчин дрались из-за копья, дергали за него, пытаясь отобрать друг у друга, а Логен не мог понять: для чего? Длинноволосый воин принял удар дубиной по щиту, замахнулся секирой и, оскалившись, подрубил ноги нападавшему дикарю. Люди дрались повсюду, мокрые и изгвазданные в грязи, объятые яростью, все в крови. Битва? На чьей он тогда стороне?
Логен почуствовал, как в глаз со лба потекло что-то теплое, и провел рукой по лицу. Красные от крови, пальцы сделались розовыми под дождем. Кровь. Кто-то огрел его по голове? Или это сон? Память о давнишнем бое?
Он развернулся за мгновение до того, как дубина какого-то волосатого ублюдка обрушилась на него и расколола череп, словно яичную скорлупу. Логен перехватил запястье врага обеими руками. Время вдруг потекло быстро-быстро, вернулся шум; в голове пульсировала боль. Он откинулся на парапет, глядя в грязное, бородатое и очень злое лицо нависшего над ним дикаря.
Удерживая одной рукой дубину, Логен хотел другой рукой достать нож… и нащупал лишь пустоту. Столько времени он точил свои лезвия, и вот под рукой не оказалось спасительной рукоятки. Нож остался в трупе Урода, в грязи под стеной. Логен потянулся к другой стороне пояса, по-прежнему продолжая бороться с Волосатым. Он проигрывал этот бой: его медленно выгибали назад, буквально распиная на зубце. Но вот пальцы нащупали рукоять. Дикарь разорвал хватку Логена, замахнулся и взревел, обдав противника зловонным дыханием.
Логен пробил ему лицо насквозь: войдя в одну щеку, клинок вышел через другую, вырвав попутно пару зубов. Вопль дикаря перешел в визгливый вой. Волосатый выронил дубину и отшатнулся, выпучив глаза.
Логен припал к мосткам и выдернул меч из-под ног пары, что дралась за копье. Выждал момент и рубанул варвара по бедру, с криком повалил его. Карл без помех добил противника сам.
Волосатый цеплялся за жизнь, роняя кровавую слюну и пытаясь вырвать из щеки нож Логена. Меч Логена ударил его по ребрам, вспоров мокрые шкуры. Волосатый упал на колени, и следующий удар развалил ему череп надвое.
Шагах в десяти от Логена попал в большую беду Трясучка. На него наседали трое дикарей, четвертый как раз влезал на стену, а все парни Трясучки, как назло, были заняты. Он скривился, приняв на щит удар тяжелым молотом, и выронил секиру. У Логена мелькнула мысль, что, может быть, будет лучше позволить раздробить ему череп? С другой стороны, следующим станет Логен.
А потому он вдохнул поглубже и, взревев что было мочи, бросился в атаку.
Первый дикарь успел обернуться, и Логен развалил ему харю… хотя метил в затылок. Второй успел поднять щит, но Логен ударил снизу и разрубил ему голень. Дикарь рухнул на мостки, вопя и заливая все вокруг кровью. Третий — детина с торчащими в стороны рыжими патлами — прижал Трясучку к парапету. Оглушенный, Трясучка опустил щит; кровь стекала у него по лбу. Рыжий поднял молот для последнего удара, но Логен не дал ему такой возможности, всадив ему в спину меч по самую рукоять. Не бейся с человеком лицом к лицу, если можешь ударить в спину, как говаривал отец. Хороший совет, и Логен всегда ему следовал. Рыжий завопил и задергался, испуская дух. Логен не выпустил рукояти меча, и его мотало из стороны в сторону. Правда, недолго.
Логен помог Трясучке встать. Тот разлепил глаза и сильно нахмурился, увидев, кто ему помогает. Нагнулся за секирой. Логену на миг показалось, что он решил снести ему голову, но нет, Трясучка лишь подобрал свой топор. Кровь заливала ему лицо.
— Сзади, — сказал Логен, и Трясучка развернулся.
Они с Логеном встали спиной к спине. По обе стороны ворот стояли три или четыре лестницы, и сражение на стенах переросло в отдельные кровавые поединки. Дикари перебирались через парапет и шли на Логена. Мокрые, они выкрикивали что-то несвязное и размахивали грубым оружием, а за ними вверх лезли сородичи. За спиной Логен слышал, как хрипит от натуги сражающийся Трясучка, но не задумывался об этом. Его касалось только то, что было перед ним. В таких вещах надо смотреть правде в глаза.
Он отступил, шаркая и притворяясь — лишь отчасти — усталым. Когда первый дикарь пошел на него, Логен, стиснув зубы, прыгнул вперед. Рубанул дикаря по лицу. Получил в грудь щитом от второго. Окантовка врезалась в челюсть, и Логен прикусил язык.
Он споткнулся о труп карла и чуть не упал. Рубанул наотмашь — впустую. Силой взмаха Логена повело в сторону, и тут что-то врезалось ему в ногу. Ахнув, он отпрыгнул и снова махнул мечом — без толку. Тогда он сделал выпад в сторону, метя в гору мехов, однако подвела нога — она подогнулась, и Логен рухнул на другого дикаря. Вместе они упали, и Логен ударился головой. Перекатился и оседлал противника; крича и брызжа слюной, схватил дикаря за мокрые патлы и стал молотить его лицом о камень. Череп варвара превратился в кашу. Логен отполз в сторону, едва уйдя из-под удара. Сталь звякнула о камень. Логен поднялся на колени, вяло сжимая рукоять меча. Рукоять липла к окровавленным пальцам.
Вода стекала по лицу и волосам. Дикарей лезло все больше, отступать было некуда. Нога ныла, силы в руках почти что иссякли. Голова готова была оторваться от шеи и улететь, такая в ней образовалась легкость. Логен едва ли смог бы продолжить сражение. Спереди на него наступал варвар в толстых кожаных перчатках, с огромной булавой, навершие которой было усеяно окровавленными шипами. Ублюдок, похоже, проломил кому-то череп и следующим станет Логен. И тогда Бетод наконец победит.
Логен вдруг ощутил холод и тяжесть, пустоту внутри. Пальцы сами собой сжали рукоять меча, до хруста в костяшках.
— Нет, — прошептал Логен. — Нет, нет, нет.
С тем же успехом он мог попытаться остановить дождь. Холодок тем временем дошел до лица, и губы Логена растянулись в кровавой улыбке. Булава подошел ближе, скребя оружием по камню. Потом он вдруг обернулся.
Голова дикаря раскололась в фонтане крови. Круммох-и-Фейл ревел медведем, выписывая над головой широкие круги большим молотом. Второй дикарь попятился и поднял щит, но от удара по ногам свалился, упал прямо на лицо. Вождь горцев ловко, будто танцор, вскочил на мостки. Следующий его противник получил удар в живот и отлетел к бойницам.
Тяжело дыша, Логен смотрел, как дикари бьются с дикарями. Парни Круммоха вопили и визжали, боевой раскрас на их лицах потек под дождем. Они заполонили стену, рубя дикарей с востока грубыми мечами и сверкающими секирами, теснили нападающих и отталкивали прочь их лестницы, выбрасывали тела поверженных врагов на ту сторону, в грязь.
Логен стоял на коленях в луже, опираясь на холодную рукоять меча Канедиаса. Он тяжело дышал, кишки сводило судорогой, во рту было сухо и солено. Логен не смел поднять глаз; он стиснул зубы и зажмурился. Сплюнул на камни. Усилием воли унял чувство пустоты, и в теле осталась лишь усталость.
— Получили, ублюдки?! — радостно завопил Круммох. Горец запрокинул голову и, раскрыв рот, подставил дождю язык. Облизнул губы. — Ты славно потрудился, Девять Смертей. Обожаю наблюдать за тобой в деле, но я рад и сам поработать.
Круммох раскрутил молот над головой, легко, будто ивовый прутик. Увидев на головке пятно крови с налипшим клоком волос, широко улыбнулся.
Логен от усталости едва сумел поднять голову и взглянуть на вождя горцев.
— Да, славно потрудились. Хочешь, завтра мы отойдем в запас. Забирай эту сраную стену.
Дождь постепенно стихал, переходя в легкую морось; сквозь низкие тучи проглядывало угасающее вечернее солнце, и в долине снова стал виден лагерь Бетода: раскисший ров, штандарты и шатры. Прищурившись, Ищейка разглядел вдали несколько воинов, следивших, как бегут к ним от стены дикари с востока; луч заходящего солнца выхватил что-то блестящее — скорее всего отразился от стекла подзорной трубы, вроде той, что использовал Союз. Ищейка подумал, что сам Бетод мог сейчас следить издали за происходящим под стеной и на ней? Это вполне в его духе — обзавестись подзорной трубой.
Ищейку хлопнули по плечу широченной ладонью.
— Вот мы им задали жару, вождь, — прогремел Тул. — Смотри, бегут, только пятки сверкают!
Так оно и было. У подножия стены по всей ее длине валялись втоптанные в грязь тела дикарей с востока. Многих раненых унесли с собой их товарищи, или они сами медленно, корчась от боли, отползали назад. Но убитых было немало и с этой стороны стены. Ищейка видел сложенные вместе, испачканные в грязи тела в глубине крепости, где погребали усопших. Он слышал чей-то крик. Страшный, режущий ухо крик. Так кричат люди, когда им отрезают конечность. Или когда ее уже отняли.
— Ага, задали, — пробормотал Ищейка, — вот только и они внакладе не остались. Не уверен, сколько еще мы атак выдержим. — Бочки со стрелами почти опустели, да и камни подходили к концу. — Надо послать людей, обобрать мертвых! — крикнул он своим через плечо. — Собрать, что можем, пока еще можем!
— В такое время стрел много не бывает, — согласился Тул. — Если прикинуть, сколько мы этих ублюдков из-за Кринны прибили сегодня, то завтра у нас копий будет больше, чем было.
Ищейка выдавил мрачную ухмылку.
— Очень мило с их стороны принести нам оружие.
— Ага, если у нас закончатся стрелы, они заскучают. — Тул заржал и хлопнул Ищейку по спине так, что у него клацнули зубы. — Мы отлично поработали! Ты отлично поработал! Мы всё еще живы, а!
— Не все. — Ищейка взглянул на труп одного из своих лучников: старик, почти весь седой; из шеи торчала грубо сработанная стрела. Не повезло ему схлопотать стрелу в такой сырой день, но за успехи в бою надо расплачиваться. Ищейка нахмурился, глядя на погружающуюся во тьму долину. — Где застряли эти чертовы союзники?
Ну, хотя бы дождь перестал. Надо благодарить судьбу за маленькие радости жизни: когда удается посидеть у дымящегося костра после ливня. Надо благодарить жизнь за маленькие радости, когда каждая минута может стать последней.
Сидя в одиночестве у слабенького огня, Логен бережно мял правую ладонь. После целого дня, что он сжимал меч Делателя, кожа покрылась волдырями и стала болезненно нежной. На голове тоже почти не осталось живого места. Рану на ноге жгло, однако ходить это не мешало. Все могло для него закончиться куда хуже. Погибли шестьдесят с лишним человек; их складывали в братские могилы, по десять на яму, как и обещал Круммох. Шесть с лишним десятков вернулись в грязь, еще больше ранено — и многие тяжело.
В стороне, у большого костра, Доу громко хвастался, как засадил клинок одному варвару прямо в пах. Тул заржал в голос. Логен больше не чувствовал себя частью отряда. А может, он никогда ею и не был. Люди, с которыми он сражался и которых победил. Которым зачем-то даровал жизнь. Люди, которые ненавидели его больше смерти и все равно были обязаны идти за ним. И дружеских чувств они питали к нему едва ли больше, чем тот же Трясучка. Возможно, Ищейка был его единственным верным другом во всем Земном круге, но даже в его глазах Логен время от времени видел прежнее сомнение, прежний страх. Он задумался, увидит ли он этот страх прямо сейчас, когда Ищейка приблизился к нему в темноте.
— Думаешь, они ночью нападут?
— Рано или поздно Бетод атакует в темноте, — ответил Логен. — Но сначала измотает нас как следует.
— Думаешь, сможет сильнее, чем сейчас?
— Думаю, скоро узнаем. — Логен поморщился, вытянув ногу. — Мне помнилось, что подобное дерьмо дается легче.
Ищейка фыркнул. Не засмеялся даже, просто дал Логену понять, что оценил шутку.
— Память — вещь волшебная. Помнишь Карлеон?
— Еще бы не помнить. — Логен глянул на отсутствующий палец и сжал кулак. — Раньше все казалось проще. За кого драться, ради чего… идешь в бой и не думаешь.
— Ну нет, я-то думал, — возразил Ищейка.
— Правда? Что ж ты молчал?
— А ты бы стал меня слушать?
— Нет. Вряд ли.
Некоторое время они просидели в тишине.
— Думаешь, выживем? — спросил наконец Ищейка.
— Может быть. Если Союз придет завтра или послезавтра.
— Придут ли они вообще?
— Может, и придут. Остается надеяться.
— На голой надежде далеко не уедешь.
— Не уедешь вообще. Но как тут не надеяться? Может, повезет?
Ищейка нахмурился, глядя в костер.
— Может, может… сплошные «может».
— Война, что поделаешь.
— Кто бы мог подумать, что мы зависим от южан, которые должны решить это дело за нас.
— У нас бы самих силенок не хватило. Надо смотреть правде в глаза.
— Правде в глаза, говоришь? Тогда скажи: мы выживем?
Подумав немного, Логен ответил:
— Может быть.
В темноте раздались хлюпающие шаги, и к костру подошел Трясучка. Его голову, скрывая рану, обхватывала серая повязка, из-под которой свисали мокрые сальные патлы.
— Вождь, — произнес он.
Ищейка улыбнулся, поднимаясь на ноги, и хлопнул Трясучку по плечу.
— Молодец, Трясучка, ты хорошо потрудился. Рад, что ты с нами. Мы все рады. — Он пристально посмотрел на Логена. — Все мы. Пойду, пожалуй, попробую отдохнуть. Увидимся, когда на нас снова нападут. Ждать придется недолго.
Сказав это, он скрылся в темноте, оставив Логена и Трясучку вдвоем.
Наверное, Логену стоило взяться за нож и следить, как бы Трясучка не дернулся, но он слишком устал, все тело ныло. Он просто смотрел, как Трясучка, плотно сжав губы, опускается напротив на корточки — медленно и неохотно, с таким видом, будто надо сожрать нечто протухшее.
— На твоем месте, — произнес он наконец, — я бы дал тем ублюдкам меня завалить.
— Пару лет назад я бы так и поступил.
— Что изменилось?
Логен подумал немного и пожал ноющими плечами.
— Стараюсь быть лучше.
— Думаешь, этого достаточно?
— А что еще остается?
Трясучка нахмурился, глядя в костер.
— Я хотел сказать… — Он пожевал губами, будто пробуя слова на вкус, и наконец выплюнул: — Я… благодарен тебе. Ты мне сегодня спас жизнь, я не забуду.
Ему сложно было произносить это, и Логен знал почему: плохо, когда тебе оказывает услугу враг. Его становится тяжело ненавидеть. Потерять давнего врага — наверное, даже хуже, чем потерять друга.
Логен снова пожал плечами.
— Пустяки. Вместе же деремся. Я задолжал тебе гораздо больше, и я это знаю. Мой долг таков, что мне никогда его не искупить.
— Нет, но ты начал. — Трясучка встал и хотел уже уйти. Потом вдруг обернулся. Пламя костра освещало половину его суровой физиономии. — Не бывает просто хороших и плохих, да? Оправдать можно и тебя, и Бетода — всех?
— Всех. — Логен смотрел на пляску языков пламени. — И оправдать, и осудить. У всех на все есть причины. Хороший, плохой… все зависит от того, на чьей ты стороне.
Один из бесчисленных лакеев Джезаля взгромоздился на стремянку и, сосредоточенно нахмурившись, надел ему на голову корону. Огромный бриллиант в ней сверкал ослепительно ярко. Лакей подвигал корону взад-вперед, чтобы отороченный мехом венец как можно лучше обхватил череп. Затем слез, убрал стремянку и вместе с полудюжиной собратьев внимательно взглянул на результат. Кто-то бережно поправил вышитый золотом рукав Джезаля, другой поморщился и смахнул с белоснежного воротника воображаемую пылинку.
— Хорошо, — заметил Байяз, задумчиво кивая. — Пожалуй, вы готовы к свадьбе.
Все произошло очень быстро. Джезаль буквально не успел опомниться и, собственно, изъявить согласие на брак. Он даже не сделал предложения и не получил ответа. И его самого ни о чем не спрашивали, — однако вот же он, готовится вступить в брак с женщиной, которую совсем не знает. Мероприятие, скорее всего было продумано заранее — еще до того, как Байяз о нем заговорил. Наверное, еще до коронации Джезаля… хотя он ничему уже не удивлялся. С момента, как он взошел на трон, его будто подхватило некое течение и, не давая оглянуться, несло от одного события к другому. Он уподобился потерпевшему кораблекрушение: барахтался посреди моря, плыл непонятно куда, не видя берега и всеми силами стараясь не захлебнуться. Его лишь одели с иголочки, вот и вся разница.
Он начал отчетливо осозновать, что чем больше у человека власти, тем меньше он за себя решает. Капитан Джезаль дан Луфар ел что хотел, спал когда хотел и встречался с кем хотел. Его августейшее величество король Джезаль Первый, напротив, был связан невидимыми узами традиций, обязательств и чужих надежд, управлявшими всеми — даже самыми мелкими — моментами его жизни.
Неожиданно подошел Байяз.
— Кажется, верхняя пуговичка расстегнулась…
Джезаль раздраженно дернулся. Внимание мага ко всем деталям его жизни утомляло все больше и больше. Джезалю казалось, что он и в уборную не может сходить без этого старого ублюдка, желающего рассмотреть результат.
— Я сам могу застегнуться! — огрызнулся Джезаль. — Может, вы еще после свадьбы в мою опочивальню заглянете и станете меня учить, куда член совать?
Лакеи закашлялись и отвели глаза, разошлись по углам комнаты. Байяз в ответ на резкость не улыбнулся, но и не рассердился.
— Я всегда готов помочь советом, однако надеюсь, что должна существовать хоть одна вещь, с которой вы справитесь самостоятельно.
— Надеюсь, вы подготовились к нашей маленькой прогулке. Я все утро го… — Арди застыла, увидев лицо Глокты. — Что с вами?
— Ах, вы об этом? — Он указал на свои синяки. — Посреди ночи ко мне вломилась кантийка и чуть не утопила.
«Врагу такого не пожелаешь».
Арди ему явно не поверила.
— А на самом деле?
— Упал с лестницы.
— Ах, эти лестницы. Если стоишь на ногах нетвердо, они твои жуткие враги. — Чуть затуманенным взором она взглянула на ополовиненный бокал.
— Вы пьяны?
— Так уже за полдень. Всегда стараюсь напиться к этому времени. Взялся за дело — сделай его хорошо. Как-то так говаривал мой отец.
Глокта прищурился, глядя на Арди. Она смотрела на него поверх бокала.
«Губы не дрожат, на лице нет трагического выражения, нет дорожек слез на щеках…»
Она выглядела такой же счастливой, как обычно.
«Или, возможно, не более несчастной, чем обычно. Вот только день свадьбы Джезаля дан Луфара не может быть у нее поводом для радости. Никто не любит, когда его предают, и не важно, по каким причинам. Никто не радуется, когда его бросают».
— Знаете, мы можем никуда не идти.
Глокта поморщился, тщетно пытаясь пошевелить изувеченной ногой. Гримасы боли вызвали боль и в самом лице — от синяков и разбитой губы.
— Нисколечко не расстроюсь, если сегодня не придется взбираться по лестницам. Посидим здесь, поболтаем о разной там чепухе, о политике…
— И пропустим королевскую свадьбу? — ахнула Арди, в поддельном испуге прижимая руку к груди. — Я просто обязана увидеть принцессу Терезу! Говорят, принцесса — самая прекрасная женщина в мире, а ведь даже такому отребью, как я, необходимо кем-то восхищаться. — Она залпом выпила остатки вина. — Перепихнуться с конюхом — не повод пропускать свадьбу, знаете же.
Флагманский корабль великого герцога Орсо Талинского шел медленно и величаво, а над ним в синем-синем небе кружила стая чаек. Это, бесспорно, был самый большой корабль, который когда-либо видел Джезаль — да и любой из собравшихся на пристани, или засевших на крышах и в окнах припортовых домов.
Украсили корабль подобающим образом: яркие цветные паруса и флаги на трех высоченных мачтах; в честь радостного события два герба — скрещенные сабли Талинов и золотое солнце Союза — висели рядом. Правда, судно от этого выглядело не менее грозно — как не выглядел бы менее грозно Логен Девятипалый, одетый в щегольское платье. То, что создано для войны, явно чувствует себя неловко в пышном убранстве, но при этом выглядит еще более свирепым. Использовать просто так такое внушительное судно для доставки в Адую единственной женщины, пусть и невесты Джезаля, никто бы не стал. Корабль был призван обозначить устрашающее присутствие тестя, великого герцога Орсо.
Наконец Джезаль увидел матросов: те ползали по реям, словно муравьи — по веточкам куста, ловко и сноровисто поднимая акры парусов. Корабль прошел еще немного, накрыв тенью причал, и половина встречающих оказалась в темноте. Наконец судно сбросило ход, поскрипывая снастями, и остановилось. Золотая носовая фигура — женщина в два человеческих роста, что тыкала в небо копьем, — грозно нависла над Джезалем.
В середине бухты, где было глубже, имелась большая пристань. Королевская делегация Талина сошла по пологому спуску, словно гости с далекой звезды, где все живут богато, красиво и счастливо, не зная бед. По обеим сторонам шагали бородатые гвардейцы в одинаковых черных мундирах и начищенных до зеркального блеска шлемах. Далее в два ряда по шесть человек следовали фрейлины в красных, синих или ярко-пурпурных шелках. Каждая из девушек выглядела не менее роскошно, чем королева.
Однако все на пристани сразу поняли, кто заслуживает их внимания целиком и полностью. Принцесса Тереза — высокая, стройная, само воплощение царственности — плавно и изящно, словно цирковая танцовщица, словно сказочная императрица, шла впереди. Ее белоснежное платье было расшито сверкающей золотой нитью, волосы отливали полированной бронзой, на бледной груди мерцала нить восхитительных бриллиантов. Жемчужина Талина в полной мере оправдывала свою репутацию. Тереза, чистая и ослепительная, гордая и блистательная, красивая и холодная, воистину походила на безупречный драгоценный камень.
Едва ее нога коснулась пристани, как собравшиеся разразились бурными приветственными криками, из окон близлежащих домов, как по команде, посыпались цветочные лепестки. Так она и двинулась навстречу Джезалю: с невероятным достоинством, по-королевски держа голову высоко поднятой, гордо сцепив руки в замок, ступая по мягкому ковру под ароматным розово-красным дождем.
Сказать, что ее появление захватывало дух, было явным преуменьшением этого невероятных масштабов события.
— Ваше августейшее величество, — обратилась Тереза к Джезалю и присела в книксене, отчего король по непонятной причине ощутил себя ее слугой. Фрейлины последовали примеру госпожи, а гвардейцы — разом и с безупречной синхронностью — отвесили низкий поклон. — Мой отец великий герцог Орсо Талинский передает наиглубочайшие извинения. — Она встала, будто ее потянули за невидимые ниточки. — Срочные дела в Стирии помешали ему присутствовать на нашей свадьбе.
— Кроме вас, нам никого больше не надо, — проквакал Джезаль и через момент мысленно проклял себя, осознав, что напрочь нарушил все правила этикета. В таких обстоятельствах было крайне сложно ясно мыслить. Казалось, дочь герцога стала еще более восхитительной и обворожительной с прошлой встречи, когда она ожесточенно спорила с принцем Ладиславом на пиру в честь Джезаля. Воспоминания о криках и визгах Терезы храбрости не добавили, но и Джезаль бы на ее месте не обрадовался перспективе выйти замуж за Ладислава. В конце концов, принц был полным кретином. Джезаль — человек иного сорта и рассчитывал на приличное отношение. Серьезно рассчитывал.
— Прошу, ваше высочество, — сказал он, беря Терезу под руку.
— Огромная честь, ваше величество.
Копыта серых лошадей цокали по мостовой, колеса экипажа плавно поскрипывали. Они ехали по аллее Королей в окружении рыцарей-телохранителей в сияющих доспехах; улицу заполонили возбужденные горожане; люди, улыбаясь, выглядывали из окон и дверей. Все громко приветствовали нового короля и будущую королеву.
Джезаль понимал, что рядом с Терезой он, низкорожденный, должно быть, выглядит неуклюжим и невоспитанным олухом, который вообще недостоин делить с ней экипаж, разве что в качестве подставки для ног. Он с трудом верил, что сегодня женится на этой женщине. Сегодня. Его руки дрожали. Заметно дрожали. Возможно, несколько сердечных слов позволят им обоим немного расслабиться.
— Тереза… — Она продолжала чопорно махать рукой толпе. — Понимаю, мы совсем чужие друг другу, но… я бы хотел поближе узнать вас. — Уголки ее губ лишь слегка дрогнули в ответ. — Конечно, такой оборот событий стал для вас ударом, как и для меня. Если я могу хоть что-нибудь сделать… дабы облегчить…
— Мой отец считает, что этот брак пойдет на пользу моей стране, и долг дочери — повиноваться. Рожденные для высокого положения с младых ногтей учатся приносить себя в жертву.
Она повернула к нему свою идеальную голову, сидящую на идеальной шейке, и улыбнулась. Немного вымученно, но оттого не менее лучезарно. С трудом верилось, что столь гладкое и совершенное лицо сотворено из плоти, как любое другое. Казалось, оно высечено из камня и отполировано, или сделано из фарфора. Он взирал на лик Терезы как на нечто волшебное и думал о том, холодны ее губы или теплы? Ему очень хотелось поскорей это выяснить. Она наклонилась к нему и, накрыв его руку своей — теплой, очень теплой и, несомненно, из плоти, — произнесла с напевным стирийским акцентом:
— Вам определенно стоит поприветствовать свой народ.
— Э-э… да, — промямлил Джезаль, у которого пересохло во рту. — Да, конечно.
Глокта, стоя рядом с Арди, хмуро глядел на двери Круга лордов. Там, за огромными створками, происходила церемония бракосочетания.
«До чего радостный, волнующий день!»
Наверняка гулкие речи Маровии эхом отражаются от золоченого купола, счастливая пара с легкими сердцами дает торжественные клятвы. Лишь избранных счастливчиков допустили засвидетельствовать торжественное событие.
«Остальные, поклоняйтесь издалека».
Таких, кто хотя бы издалека хотел побывать на церемонии, была целая толпа. Огромной площади Маршалов не хватало, чтобы всех вместить. В ушах у Глокты звенело от возбужденного гомона.
«Льстивая толпа заждалась богоданных монархов».
Глокта качнулся вперед, назад, в сторону, шипя и морщась, пытаясь разогнать кровь в ноющих ногах, унять судороги.
«Так долго ждать на одном месте, неподвижно, это, знаете ли, настоящая пытка».
— Сколько можно венчаться?
Арди выгнула темную бровь.
— Может, они там не удержались и решили исполнить супружеский долг прямо на полу, в Круге лордов?
— Да сколько же им нужно времени?
— Обопритесь на меня, если хотите, — оттопырила локоть Арди.
— Калека опирается на пьяного? — Глокта нахмурился. — Отличная из нас пара.
— Не нравится — падайте и лишитесь остатков зубов. Я от этого хуже спать не стану.
«Пожалуй, стоит поймать ее на слове. В конце концов, что плохого, если…»
Тут раздались первые восторженные крики, их подхватывало все больше голосов, пока от ликования не задрожал воздух. Двери Круга лордов наконец распахнулись, и король и королева Союза, держась за руки, вышли под яркий солнечный свет.
Даже Глокта невольно признал, что пара — просто ослепительна. Подобно монархам из древних преданий, они стояли в белоснежных одеяниях, сверкая вышивкой в виде золотых солнц на спине длинного платья королевы и плаща короля. Оба они были высоки и стройны, изящны, увенчаны сияющими коронами с большими бриллиантами.
«Такие молодые, красивые, и обоих ждет такая счастливая, богатая жизнь при власти. Ура! Ура обоим! Кусок сухого дерьма, что сидит у меня в груди вместо сердца, трепещет от радости!»
Глокта наконец оперся о локоть Арди и, наклонившись к ней, изобразил самую кривую, зловещую улыбку, на какую был способен.
— Неужели наш король действительно прекраснее меня?
— Оскорбительная чушь! — Она выпятила грудь и, вскинув голову, громко фыркнула. — А я затмеваю красотой Жемчужину Талина!
— О, конечно, дорогая, истинно так. По сравнению с нами, эти двое — просто пара нищих!
— Отребье.
— Калеки.
Они захихикали, а монаршая чета тем временем двинулась по площади под бдительной охраной рыцарей-телохранителей. Позади на почтительном расстоянии шли одиннадцать членов закрытого совета, включая Байяза. Маг, разодетый в свои колдовские одежды, улыбался не менее широко и радостно, чем новобрачные.
— Он мне даже не нравился, — прошептала Арди. — Если уж на то пошло. По-настоящему не нравился.
«И в этом мы полностью сходимся».
— Не надо слез. Вы слишком остроумны, чтобы быть счастливой с таким олухом.
Арди судорожно вздохнула.
— Согласна. Но мне было так скучно, одиноко, я устала…
«И напилась, чего уж там».
Арди сокрушенно пожала плечами.
— С ним я не чувствовала себя обузой. Я чувствовала себя… желанной.
«И что же заставляет тебя думать, что я хочу об этом знать?»
— Желанной, говорите? Какая прелесть. А теперь?
Арди печально опустила взгляд, и Глокта ощутил слабенький укол вины.
«Полно, совесть ест лишь тех, кому больше не о чем беспокоиться».
— Мне тяжело, как будто я его все же любила.
Он увидел, как на мгновение на ее шее проступили тонкие жилки.
— Казалось, это я его дурачила, а вышло, что сама осталась в дурах.
— Хех.
«Как редко получается по-нашему».
Новобрачные тем временем скрылись из виду; мимо проходили последние из лакеев и телохранителей; грохот аплодисментов постепенно смещался в сторону дворца.
«У них впереди блестящее будущее, в котором нам, позорным тайнам прошлого, не место».
— Нас бросили, — пробормотала Арди. — Как обрезки.
— Неприглядные объедки.
— Гнилые стебли.
— Я бы так сильно не переживал. — Глокта вздохнул. — Вы по-прежнему молоды, умны и определенно красивы.
— Ну просто королевские комплименты.
— У вас все зубы на месте, обе ноги действуют. Это весомое преимущество. Не сомневаюсь, скоро вы сумеете захомутать высокорожденного дурачка.
Арди отвернулась и ссутулилась. Должно быть, даже прикусила губу. Он уже хотел положить ей руку на плечо…
«Ту самую руку, что рубила пальцы Сеппу дан Тойфелю, выкручивала соски инквизитору Харкеру, резала одного гуркхульского эмиссара на куски и жгла другого, отправляла невинных людей гнить в Инглию и прочая, прочая…»
Он отдернул руку.
«Лучше уж выплакать все слезы мира, чем позволить такой руке утешать тебя. Утешение проистекает из других источников и направление держит совершенно иное».
Нахмурившись, он отвернулся и посмотрел на площадь.
Толпа ликовала.
Несомненно, день выдался просто великий: не жалели ни сил, ни денег. Джезаль ни капельки бы не удивился, если бы насчитал пять сотен приглашенных и среди них — лишь дюжину хоть сколько-нибудь ему знакомых. Явились лорды и леди Союза, великие мужи закрытого и открытого советов, самые богатые и влиятельные люди, наряженные в дорогие платья и демонстрирующие великое почтение.
Зеркальный зал как нельзя лучше соответствовал масштабу мероприятия. Лучшая комната во всем дворце; огромное поле битвы, кажущееся еще больше из-за зеркал, что украшали каждую стену, создавая обманчивое впечатление, будто здесь одновременно празднуются десятки свадеб в десятках залов. Всюду — на столах, стенах и потолке — мерцало множество свечей. Их пламя играло на серебряных приборах, украшениях гостей и отражалось от темных стен, напоминая мириады звезд в ночном небе. Лучшие музыканты Союза играли нежную и чарующую музыку, что смешивалась с довольным гомоном приглашенных, перезвоном старого золота и новых столовых приборов.
Праздник дарил веселье. Он должен был стать незабываемым. Для гостей.
Джезаль переживал этот вечер совершенно иначе. Он со своей королевой сидел за позолоченным столом в окружении множества слуг — человек по десять на одного, — будто какая-нибудь диковинная зверюшка в зоопарке. Джезаль был как в тумане и молчал, время от времени дергаясь и косясь, словно больной кролик, на напудренного лакея, что подходил неожиданно и ставил перед ним на стол овощи. Тереза и сама едва притронулась к еде: она цепляла вилкой крохотные кусочки еды, жевала их и проглатывала, не теряя царственного изящества. Джезаль даже не догадывался, что можно есть столь красиво. Теперь он осознал свою ошибку.
Он не запомнил слова верховного судьи, что эхом отражались от стен Круга лордов и связали их двоих навеки. Кажется, речь шла о любви и безопасности державы… Но он видел лишь кольцо, которое, как деревянный, надел на средний палец Терезе, огромный сверкающий кроваво-красный камень. Джезаль отрезал себе кусочек мяса и прожевал его. На вкус — будто глина. Теперь они с Терезой муж и жена.
Байяз, как обычно, был прав. Люди ждали от него нечто, на что сами решиться не могут. Может, они и не выбирали себе короля по вкусу, но Тереза стала для них воплощением желанной королевы и даже чем-то бо́льшим. А представить, что рядом с ним на позолоченном кресле восседает Арди Вест… это же бред! Впрочем, подумав о ней, Джезаль ощутил укол совести, а вслед за ним — и печаль. Пожалуй, стоило поискать утешения в теплой беседе. Если ему суждено провести свой век в компании Терезы, то им надо учиться разговаривать друг с другом. И чем скорей они начнут, тем лучше.
Джезаль тяжело вздохнул.
— Говорят, Талин… самый прекрасный город на свете.
— Воистину, это так, — ответила Тереза с положенной учтивостью. — Однако и Адуя не лишена очарования.
Она замолчала, почти что с отчаянием глядя в свою тарелку.
Джезаль откашлялся.
— Как-то это все… непривычно. — Он выдавил небольшую улыбку.
Тереза моргнула и оглядела зал.
— Действительно.
— Вы танцуете?
Она плавно обернулась к нему, не пошевелив при этом плечами.
— Немного.
Джезаль встал из-за стола.
— Тогда позвольте, ваше величество.
— Как вам угодно, ваше величество.
Они вышли на середину зала, и гомон стих. Слышно было только, как поскрипывает лакированная обувь королевской четы. Становясь в позицию, Джезаль судорожно сглотнул. С трех сторон их с Терезой окружали длинные столы, за которыми сидели высокие гости. И все они смотрели на новобрачных. Джезаль испытывал примерно то же, что при выходе на арену под рев толпы, против неизвестного соперника: смесь страха и возбуждения, когда перехватывает дыхание.
Новобрачные застыли, точно статуи. Джезаль и Тереза протянули друг другу руки, соприкоснувшись тыльными сторонами ладоней. Тереза едва заметно выгнула бровь, как бы бросая мужу вызов.
Зазвучала первая, длинная, партия струнных. Супруги нарочито медленно закружили по залу; подол платья Терезы мел по полу, и ног ее не было видно — она будто скользила над полированным камнем, высоко вскинув подбородок. Пара двигалась в одном направлении, затем в другом, и в зеркалах, вторя им, кружило бесконечное множество точно таких же пар: коронованных, в безупречных бело-золотых нарядах.
Музыканты начали вторую часть, вступили другие инструменты, и Джезаль начал осознавать, что его превосходят в умении танцевать, как превосходил его в фехтовании Бремер дан Горст. Тереза держалась так ровно, что поставь ей на голову бокал с вином — она не пролила бы и капельки. Она ускорялась и кружилась все смелее вместе с тем, как ускорялось и становилось энергичнее звучание музыки. Раскинув руки, Тереза будто дирижировала оркестром — так идеально попадала она в такт. Джезаль пытался вести, а Тереза кружила вокруг него с небывалой легкостью. Она вильнула в одну сторону, в другую, и он чуть не плюхнулся на зад. Движения ее были непредсказуемы: словно опытный фехтовальщик она уходила в сторону, уклонялась, и выпады Джезаля проваливались в пустоту.
Мелодия зазвучала быстрее и громче, музыканты, невероятно сосредоточенные, яростно терзали струны пальцами и смычками. Джезаль попробовал перехватить Терезу, однако та вывернулась бело-золотистым вихрем. Подол платья замелькал у него перед лицом. Джезаль чуть не споткнулся о ее ножку — Тереза вовремя отступила в сторону и, вскинув голову, чуть не ткнула Джезалю в глаз зубцом короны. Высочайшее сословие Союза молча и завороженно следило за танцем. Даже королю чудилось, будто он — просто ошеломленный зритель. Ему только и оставалось, что становиться в подобие правильных позиций на потеху публике.
Он так и не понял, что испытывает — облегчение или разочарование, — когда музыка вновь замедлилась, и Тереза протянула ему, словно редчайшее сокровище, руку. Король и королева опять соприкоснулись тыльными сторонами ладоней. Закружились, постепенно сближаясь. Когда зазвучали последние аккорды, Джезаль грудью прильнул к спине Терезы.
Они продолжали вращаться все медленней и медленней, и Джезаль вдыхал аромат ее волос. С последними нотами Тереза откинулась на руки Джезалю, уронив голову, так что чуть не коснулась короной пола. В зале наступила тишина.
Гости разразились овацией. Впрочем, Джезаль их не слышал, — он любовался супругой. Ее щеки налились легким румянцем, губы чуть разомкнулись, обнажив безупречно ровные зубы. Он не мог оторвать взгляда от очерченных тенью скул, шеи, ключиц, на которых покоилось ожерелье из сверкающих бриллиантов. Чуть ниже, под корсажем вздымалась и опускалась царственная грудь, а в ложбинке поблескивала легчайшая испарина. Джезалю немедленно захотелось припасть к ней. Он моргнул; в горле жгло и саднило.
— Если ваше величество не затруднит… — прошептала Тереза.
— Что? Ах да, конечно. — Он резво поднял ее на ноги, и аплодисменты зазвучали с новой силой. — Вы танцуете… просто великолепно.
— Ваше величество слишком добры ко мне, — поблагодарила Джезаля королева, едва заметно — но все же! — улыбнувшись, и он бестолково ощерился в ответ. Его страх и смущение в процессе танца неспешно переплавились в приятное возбуждение. За ледяным фасадом он мельком увидал огонек редкой и безудержной страсти. Джезаль раскусил сокрытую натуру королевы, и ему не терпелось скорей ее исследовать. До того не терпелось, что он поспешил отвести взгляд от супруги и подумать о чем-нибудь не столь интимном. Иначе, одетый в тесные штаны, он рисковал осрамиться перед многочисленными гостями.
Вид ухмыляющегося Байяза в дальнем углу помог как нельзя лучше. Ледяная улыбка старика остудила пыл Джезаля подобно ведру холодной воды.
Глокта пребывал в очень мрачном расположении духа. Он оставил Арди в ее переполненной мебелью гостиной, где она всеми силами торопилась залить горе вином.
«Хочешь почувствовать себя легче, ищи компании того, кому хуже. Правило, справедливое даже для меня. Беда в том, что стоит этому бедолаге избавиться от печали, как твои собственные горести напомнят о себе еще жестче».
Он отправил в рот ложку супа и, морщась, проглотил пересоленную жижу.
«Как-то там проводит время король Джезаль? Великолепно, наверное? Восхваляемый всеми, обжирается вволю лучшими яствами, в компании сливок общества».
Бросив ложку в тарелку, он поморщился от боли в спине. Левый глаз дергался.
«Гурки отпустили меня восемь лет назад, но я по-прежнему узник. Заперт в клетке собственного разбитого тела».
Скрипнула дверь, и в комнату забрать тарелку вошел Барнам. Глокта перевел взгляд с жиденького супчика на изможденного старика.
«Лучшие яства в компании сливок общества».
Глокта рассмеялся бы, если бы не саднили разбитые губы.
— Поели, сэр? — спросил слуга.
— Как видишь.
«Сколько бы я ни тужился, высрать средство против Байяза не удалось. Его преосвященство будет недоволен… Насколько еще у архилектора хватит терпения? И что теперь делать?»
Забрав тарелку, Барнам вышел из комнаты и оставил Глокту наедине с его болью.
«Чем я заслужил свою долю? А чем Луфар заслужил свою? Разве мы не одинаково начинали? Оба были заносчивы, тщеславны и чертовски себялюбивы. Неужто он лучше меня? За что жизнь меня покарала столь жестоко, а его вознесла столь высоко?»
Но ответ Глокта уже знал.
«По той же причине невинный Сепп дан Тойфель сейчас морозит свои укороченные пальцы на рудниках Инглии, верный Союзу генерал Виссбрук погиб в Дагоске, тогда как предательница магистр Эйдер все еще жива. По той же причине Тулкиса, гуркхульского посла, выпотрошили на потеху ревущей толпе за преступление, которого он не совершал».
Глокта потрогал прокушенным языком один из немногих уцелевших зубов.
«Потому что жизнь несправедлива».
Джезаль гордо вышагивал по коридору. Шел, будто во сне — но не в том полном ужаса кошмаре, с которого началось утро. От похвалы, комплиментов и оваций у него кружилась голова. По телу разливался жар — от танцев, вина и похоти. Рядом с Терезой, впервые за свое недолгое правление, он ощущал себя подлинным королем. Драгоценные камни и металл, шелка и вышивка, гладкая кожа — все это обольстительно сверкало в свете свечей. День завершился просто замечательно, а ночь сулила еще больше приятных сюрпризов. Издали Тереза, может, и казалась твердой как алмаз, однако Джезаль держал ее в руках и все про нее понял.
Двое слуг подобострастно распахнули обшитые панелями большие двери опочивальни и плавно затворили их, когда монаршая чета вошла в комнату. В дальнем конце стояла огромная кровать, и длинные перья в углах балдахина отбрасывали развесистые тени на золоченый потолок. Темно-зеленый полог был приглашающе распахнут, шелковые простыни соблазнительно утопали во мраке.
Тереза, склонив голову, прошла в глубь комнаты, пока Джезаль запирал двери на замок. Он повернул ключ, и механизм плавно щелкнул. Часто и порывисто дыша, он приблизился к жене сзади и нежно положил руку ей на плечо. Почувствовал, как она напряглась, и улыбнулся. Королева нервничала не меньше короля. Он задумался, может, стоило сказать что-нибудь, утешить ее? Хотя зачем? Оба знали, что им предстоит, и Джезалю не терпелось начать.
Он обнял ее за талию. Его ладонь прошлась по шелку платья. Джезаль губами скользнул по шее Терезы, потом еще раз и еще. Вдохнул аромат ее волос и ахнул, обжигая ей щеку горячим дыханием. Тереза затрепетала, чем раззадорила супруга. Джезаль через плечо опустил ладонь ей на грудь, задев при этом ожерелье. Прижал Терезу к себе и, томно постанывая, ткнулся в нее членом через платье…
Тереза резко отстранилась и с разворота влепила Джезалю такую пощечину, что зазвенело в ушах.
— Паршивый ублюдок! — крикнула она, брызжа ему в лицо слюной. — Да как ты смеешь прикасаться ко мне, сын гребаной шлюхи! Ладислав был кретин, но он был законнорожденным!
Джезаль смотрел на нее, остолбенев, раззявив рот и прижимая ладонь к горящей щеке. Он протянул было к Терезе свободную руку.
— Но я же… уф-ф!
Колено врезалось в пах с беспощадной точностью. Джезаль покачнулся и упал, как карточный домик — от удара кувалдой. Отползая на ковер в агонии, какую может даровать лишь боль в уязвленной мужской гордости, Джезаль испытывал слабое утешение от того, что оказался прав.
Его королева — и правда женщина редкой страсти.
Из глаз хлынули слезы боли, удивления, разочарования, а потом и отчаяния. На людях Тереза улыбалась, но теперь-то явила свое презрение к нему. Бастард и есть бастард, ему не изменить этого, и теперь брачную ночь он проведет на полу королевской опочивальни. Королева уже прошла на другую половину комнаты, и занавеси на балдахине плотно задернулись.
Прошлой ночью снова напали дикари с востока: нашли лазейку, проникли за стену и убили часового. Потом установили лестницу, по которой забралась целая толпа. Ищейка, спавший и без того тревожно, проснулся от криков. Задергался в темноте, пытаясь выпутаться из складок пледа. Враги проникли в крепость, тут и там метались и орали люди, мелькали тени, воняло паникой и хаосом. Воины дрались при свете звезд, факелов и без света вовсе. Редко кто успевал понять, откуда бьют. Искры взлетали и сыпались дождем, когда кто-то наступал в тлеющий костер.
В конце концов дикарей отогнали к стене и перебили. Трое успели бросить оружие и сдаться. Тут они сильно просчитались. За прошедшие семь дней погибли много защитников, и с каждым закатом могил в крепости прибавлялось. Люди растеряли остатки великодушия, если вообще таковое имели. Черный Доу сразу приказал связать тех троих и поставить их на стене — чтобы Бетод и его люди видели. Когда первые лучи солнца прорезали холодное темное небо, дикарей облили маслом, и Доу поджег их. По очереди. Стоило одному из варваров заняться пламенем, как двое других завопили точно резаные.
Ищейка не радовался. Он не хотел слушать вопли, не хотел слушать, как трещит вскипающий жир. Ему было не до смеху, когда по крепости разносилась сладковатая вонь горелого мяса, но он и не подумал остановить Доу. Порой надо вести себя по-доброму, однако сейчас был не тот случай. На войне милосердие и слабость — одно и то же, и за благие решения наград не дают. Он давно уяснил эту истину, спасибо Бетоду. Может, теперь дикари с востока дважды подумают, прежде чем совершать ночную вылазку и портить защитникам завтрак.
Казнь заодно могла укрепить боевой дух среди людей Ищейки, потому как люди все больше отчаивались. Две ночи назад кое-кто из них попытался бежать: дезертиры оставили пост и перебрались через стену. Теперь их головы торчали на пиках перед рвом Бетода. С такого расстояния лица было сложно рассмотреть, но что-то подсказывало: рожи у мертвецов злые и невеселые. Как будто он виноват в их гибели. Как будто мало ему упреков от выживших…
Он хмурился, глядя, как проступают из темноты и утренней дымки силуэты шатров и знамен Бетода. Что еще оставалось делать? Только ждать. Люди смотрели на него с надеждой, в ожидании чуда, спасения. Но Ищейка не умел творить чудес. Вот тебе долина, вот стена, и никакого пути к отступлению. Последнее, кстати, и было изюминкой плана. Удастся ли выстоять еще один день? О том же он думал и вчера утром.
— Ну, что на сегодня приготовил Бетод? — пробормотал он себе под нос. — Что задумал?
— Бойню? — буркнул Молчун.
Ищейка бросил на него тяжелый взгляд.
— Я бы сказал «атаку», но не удивлюсь, если до конца дня она превратится в то, о чем ты говоришь. — Он прищурился и посмотрел вдаль, на утопающую в тенях долину, надеясь увидеть то, чего ждал долгих семь дней. Знак, что идет армия Союза. Однако за лагерем Бетода, позади его шатров, знамен и моря людей не было ничего — лишь голая каменистая земля и дымка, что стекалась в темные расселины.
Тул ткнул его в ребра огромным сильным локтем.
— Что-то мне план разонравился. Дождаться Союза? Выглядит слишком рискованно. Можно еще передумать?
Ищейка не рассмеялся. Веселья в нем не осталось.
— Вряд ли.
— Да. — Великан грустно выдохнул. — Вряд ли.
Семь суток прошло с того дня, как на стену впервые набросились шанка. Семь дней, а казалось, что миновало семь месяцев. В теле не осталось ни единого мускула, который бы не болел. Логен был весь покрыт синяками, рубцами, ссадинами, ушибами и ожогами. Длинный порез на ноге он перевязал, как и отбитые ребра; в волосах скрывалась пара здоровенных шишек; плечо ныло в том месте, где на него пришелся удар щитом. Рассаженные колени опухли, так часто он пытался достать ими дикарей и, промахиваясь, бил по камням. Все его тело превратилось в один большой синяк.
Остальные чувствовали себя не лучше. Даже дочь Круммоха умудрилась где-то оцарапаться. Позавчера один из парней Трясучки лишился пальца, мизинца на левой руке. Теперь морщился, глядя на замотанный в грязные тряпки обрубок.
— Жжется, — сказал он, посмотрев на Логена. Сжал и разжал кулак.
Наверное, Логену следовало его пожалеть, ведь он и сам помнил боль от потери пальца. Еще сильнее было разочарование — осознание, что он лишился частички собственной плоти. Однако в сердце уже не осталось сочувствия, разве что к себе самому.
— Да, и у меня жгло, — обронил он.
— Чувство, будто палец еще на месте.
— Да.
— Оно пройдет?
— Со временем.
— Долго ждать?
— Скорее всего, дольше, чем нам осталось.
Воин медленно и горько кивнул.
— Понятно.
Казалось, за семь дней натерпелись и камни, и отсыревшие доски самой крепости. Новый парапет обрушился, его по мере сил восстановили, теперь он снова крошился. Подпертые изнутри булыжниками, ворота годились разве что на топливо для костра; сквозь дыры проходили лучи рассветного солнца. Один хороший удар — и они рухнут. Да что там, один удар — упадет и Логен.
Он отхлебнул из фляги протухшей воды. Воду уже черпали с самого дна бочек. Еды тоже не хватало, как и всего остального. Но больше всего не хватало надежды.
— Я еще жив, — уныло прошептал Логен. Радости в его голосе прозвучало даже меньше, чем обычно. Далекий от цивилизации, он с радостью променял бы крепость Круммоха на мягкую постель, возможность поссать в дыру в странной уборной и даже презрительные взгляды тощих, изнеженных болванов. Когда он в тысячный раз спрашивал себя, зачем вернулся, из-за спины донесся голос Круммоха-и-Фейла.
— Ну и ну, Девять Смертей, да ты никак притомился?
Логен насупил брови. Бред здоровенного горца уже порядком бесил.
— Дел выше крыши, если ты не заметил.
— Заметил. К тому же я и сам неплохо вложился, да, лапочки? — Трое его детей переглянулись.
— Да? — тонким голоском ответила девочка.
Круммох сердито посмотрел на них.
— Не нравится, какая пошла игра? А ты, Девять Смертей? Луна тебе больше не улыбается? Ты напуган?
Логен пристально и сурово посмотрел на жирного ублюдка.
— Просто устал, Круммох. Надоела твоя крепость, твоя жрачка и больше всего — твоя сраная болтовня. Уж больно противно ты хлопаешь жирными губами. Иди-ка отсюда и засунь луну себе в задницу.
Круммох улыбнулся, ощерив темные зубы.
— Вот это я в тебе и люблю. — Тут его подергал за полу рубахи сын, который таскал копье. — В чем дело, парень?
— Что, если мы проиграем, пап?
— Если что? — прогремел Круммох. Ударом наотмашь он сбил сына с ног. — Встать! Никто здесь не проиграет, парень!
— До тех пор, пока луна любит нас, — негромко добавила его сестра.
Мальчик поднялся, утирая кровь из разбитой губы. Казалось, он вот-вот расплачется. Логен прекрасно знал, что он чувствует. Стоило, наверное, объяснить Круммоху, как следует обращаться с детьми. Может быть, стоило в первый день… или во второй… не сейчас. Он слишком устал, у него болит все тело, и именно это его и заботит.
Черный Доу бодрым шагом подошел к ним. У него единственного в лагере настроение не испортилось, а даже улучшилось. Если Черный Доу улыбается — ты в полном дерьме.
— Девятипалый!..
— Доу. Что, больше сжигать некого?
— Ничего, Бетод еще пришлет. — Доу мотнул головой в сторону стены. — Как думаешь, кого он пошлет сегодня?
— После этой ночи вряд ли на нас пойдут ублюдки из-за Кринны.
— Гребаные дикари. Да, ты прав.
— Что-то мы давно шанка не видели.
— Последний раз Бетод травил нас плоскоголовыми четыре дня назад.
Логен взглянул на светлеющее небо.
— Похоже, будет хорошая погодка. Самое то для доспехов, мечей и воинов, шагающих плечом к плечу. Не удивлюсь, если сегодня Бетод пошлет карлов.
— И я не удивлюсь.
— Пошлет самых лучших, — добавил Логен. — Ветеранов. Скорее всего мы увидим, как Белобокий, Пронзатель, Бледный-как-снег, Щуплый и прочие маршируют к нашим воротам. Сразу после завтрака.
Доу фыркнул.
— Лучших? Тупые манды, не больше. — Он сплюнул на землю.
— Возражать не стану.
— Ты разве не дрался с ними бок о бок, год за годом не проливал с ними кровь?
— Проливал. Но они мне не нравились.
— Если станет легче, то вряд ли им сейчас до тебя есть дело. — Доу пристально посмотрел на него. — Когда тебе разонравился сам Бетод?
— Трудно сказать. Наверное, по чуть-чуть. Может, он постепенно стал бо́льшим ублюдком, чем в начале… Или, может, я стал меньшим…
— Или просто двум ублюдкам стало тесно вместе?
— Даже не знаю. — Логен встал. — Мы вот с тобой прекрасно уживаемся.
Он пошел прочь, вспоминая, как же легко приходилось с Малахусом Ки, Ферро Малджин и даже Джезалем дан Луфаром.
Семь дней, и вот они грызут друг другу глотки. Озлобились и устали. Всего семь дней прошло… Одна радость — недолго осталось.
— Идут.
Ищейка стрельнул глазами в сторону. Молчун говорил редко и почти всегда — без нужды. Как и зарю на востоке, все ясно видели карлов Бетода.
Они шагали четко и ровно, подняв разукрашенные щиты, глядя точно на ворота крепости. Над головами у них реяли знамена, гербы на которых он хорошо помнил. С кем-то из этих карлов он некогда воевал бок о бок, кого-то помнил по имени. С кем-то пил, ел и смеялся за одним столом… и вот теперь этих людей предстояло вернуть в грязь. Он тяжело вздохнул, крепко усвоив урок Тридуба: поле боя — не место для теплых воспоминаний.
— Хорошо! — крикнул он, и люди на башне подняли луки. — Ждем еще минуту!
Карлы, чеканя шаг, топтали взрытую землю и разбитые камни. Шли меж трупов дикарей и шанка — изувеченных, разрубленных и утыканных стрелами. Ни на мгновение не задержались, не сломали строй. Стена щитов близилась, и не было в ней бреши.
— Плотно идут, — заметил Тул.
— Да, слишком плотно. Ублюдки.
Карлы подошли достаточно близко, чтобы Ищейка мог попробовать.
— Хорошо, парни! Берем выше, и даем стрелам упасть!
Первая партия стрел взмыла вверх по крутой дуге и посыпалась прямо на поднятые щиты. Наконечники звенели, отскакивая от шлемов и кольчужных рубах. Кое-где они все же попали в цель: раздались крики, в стене щитов образовались бреши. Но остальные шли вперед, переступая через павших, и неуклонно приближались к стене.
Ищейка хмуро посмотрел на бочки: лишь на четверть заполнены, да и то почти все стрелы вынуты из трупов.
— Внимательнее! Цельтесь точнее, парни!
— Гм, — произнес Молчун и ткнул пальцем в сторону рва. Из него как раз выбрался отряд воинов в кожаных панцирях и стальных шлемах. Построившись плотными рядами, они припали на колено и приготовили оружие. Арбалеты, как у солдат Союза.
— В укрытие! — закричал Ищейка.
Эти надоедливые маленькие луки дребезжали и плевались стрелами, но к тому времени почти все парни на башне укрылись за парапетом. Только один чересчур самонадеянный вылез в бойницу и получил стрелу в рот. Покачнулся и тихо вывалился наружу. Другому стрела пробила грудь, и он задышал с присвистом, будто ветер дул сквозь щель между досок.
— Хорошо! Не останемся в долгу!
Лучники поднялись почти все разом. Затрещали тетивы, на головы арбалетчикам посыпались стрелы. Арбалеты были мощнее луков, однако, падая, стрелы разили с ужасающей силой. К тому же арбалетчикам Бетода прятаться было негде. Немало их получили свое: кто упал на месте, кто отполз в сторону, визжа и скуля. На замену раненым и убитым тут же встали новые.
Еще один поток стрел взмыл ввысь. Лучники бросились за парапет. Стрела прожужжала совсем рядом с головой Ищейки, его только чудом не ранило. Другим повезло меньше; одного поразило сразу двумя стрелами в грудь, и он лежал, глядя на них и тихо матерясь себе под нос.
— Ублюдки!
— Ответим!
Стрелы полетели в обе стороны, раздались крики боли и гнева, кто-то скрипел зубами.
— Спокойнее! — кричал Ищейка. — Спокойнее!
Никто его не слушал. С высоты и под прикрытием стен ребятам Ищейки не потребовалось много времени, чтобы взять верх. Стрелки Бетода попятились, кто-то бросал оружие и бежал назад, один получил стрелу прямо в спину. Прочие отступали ко рву, не заботясь о раненых, что ползали и корчились в грязи.
— Гм, — снова произнес Молчун. Пока они разбирались с арбалетчиками, карлы подошли к самым воротам, щитами прикрываясь от стрел и камней горцев. Накануне они засыпали ров, и сейчас колонна раскрылась посередине, пропуская вперед воинов в кольчугах. Они двигались так, словно что-то несли вперед. Ищейке удалось разглядеть, что там было: длинный ствол дерева, обрезанный так, чтобы использовать его в качестве тарана, держа и раскачивая за сучки. Раздался первый удар о жалкое подобие крепостных врат.
— Дерьмо, — пробормотал он.
К стене небольшими группками бросились трэли. Легковооруженные, рассчитывая не на мощь, а на скорость, они несли осадные лестницы. По пути многие падали, сраженные кто стрелой, кто копьем или камнем. Кое-где лестницы успевали отталкивать, но трэли не сдавались — живучие и быстрые, они были полны решимости выполнить боевую задачу. Вскоре несколько групп уже сражались на стене с людьми Круммоха, тогда как снизу напирала подмога. Трэли брали верх за счет свежих сил и числа.
Раздался громкий треск. Ищейка видел, как таран проломил-таки одну створку, вторую карлы распахнули. Прикрываясь щитами от сыплющихся сверху камней, первые ряды вошли в крепость.
— Дерьмо, — сказал Молчун.
— Прорвались, — выдохнул Ищейка.
Он увидел, как, топча поваленную створку, карлы металлическим потоком втиснулись в узкий проем, расчистили завал из камней, выхватили начищенное до блеска оружие. Трэли тем временем приставили к стене еще больше лестниц и взбирались на стены, оттесняя горцев Круммоха. Подобно воде, точащей плотину, орда Бетода проникла в павшую крепость — сначала по струйке, затем бурной волной.
— Я вниз! — рявкнул Тул, вынимая из ножен длинный меч.
Ищейка хотел остановить его, но только устало кивнул, и Грозовая Туча устремился вниз по ступеням. Следом за ним — еще несколько лучников. Торопиться за ними смысла не было. Скоро бой предстоял всем.
Всем предстояло выбрать, где и как они умрут.
Логен видел, как карлы Бетода прорвались через ворота и поднялись по скату в крепость. Время словно замедлилось, и он отчетливо разглядел рисунки на щитах: черное дерево, красный мост, два волка на зеленом поле, три коня на желтом. Утреннее солнце бликами отражалось на окантовках щитов, кольчугах, наконечниках копий и лезвиях мечей. Карлы наступали, оглашая окрестности пронзительными боевыми кличами. Воздух с трудом проходил в легкие Логена. Трэли и горцы у него на глазах сражались, словно под водой, и грохот боя звучал приглушенно, невнятно. Ладони чесались, исходя потом; он смотрел на прорыв карлов, и ему не верилось, что вот сейчас предстоит кинуться на этих ублюдков с мечом, перебить их как можно больше. Чертовски глупое намерение.
Как всегда в такие мгновения, он ощутил непреодолимый порыв развернуться и убежать. Он чувствовал страх боевых товарищей, слышал, как они потихоньку пятятся. Разумно бежать… вот только пути к отступлению не было. Бежать оставалось вперед, на врага, с надеждой выбить его, пока он не занял позиции в крепости. Не о чем думать. Это их единственный шанс.
Так что Логен высоко поднял меч Делателя и с криком бросился в атаку. Он слышал крики вокруг себя, чувствовал, что люди идут вместе с ним, слышал скрежет и звон оружия. Стена и строй карлов качались перед глазами; ноги топали по земле, встречный ветер бил в лицо, унося выдыхаемый воздух.
Он видел, что карлы пытаются выстроить стену щитов и выставить копья, но в их рядах после прорыва ворот царил хаос, да и крики несущихся на них людей сделали свое дело. Боевые кличи смолкли, победное выражение на лицах сменилось недоумением. Крайние в строю карлы даже засомневались и попятились, и вот тогда Логен со своими парнями налетел на них.
Уклонившись от трясущегося копья, он с разгону вложил свой вес в удар по щиту, опрокинул противника наземь. Тот хотел встать, но Логен разрубил ему ногу, прямо через кольчугу. Завопив, карл снова рухнул в грязь. Логен наотмашь ударил другого карла — чиркнув по окантовке щита, меч вспорол тому горло. Воин захрипел, и его вырвало кровью.
На глазах у Логена одному карлу топором проломили шлем. Он сам ушел от удара копьем — и наконечник вонзился в ребра кому-то другому. Топор ударил по щиту, и в глаза Логену брызнули щепки. Сморгнув, он нырнул в сторону и поскользнулся в грязи, ударил мечом по руке воина, что пытался схватить его за грудки. Перебитая конечность внутри кольчужного рукава сложилась неестественным образом. Лицо закатившего глаза воина заливала кровь. Кто-то толкнул Логена в спину, и он чуть не упал на вражеский меч.
Стало трудно вертеться, потом сделалось совсем тесно. На схватившихся у ворот напирали со всех сторон, и защитники, и подкрепление извне. Логена сжимало, все вокруг хрипели и охали; в ход пошли локти и ножи, даже пальцы. Он вроде заметил Щуплого: зубы оскалены, из-под шлема торчат длинные седые патлы, переплетенные золотой тесемкой и окропленные красным. Из горла его рвался хриплый крик. Логен хотел пробиться к Щуплому, но безумная давка разделила их.
Он ткнул кого-то мечом под щит, поморщился, когда ему пробили ногу: бедро пронзила тягучая, обжигающая боль. Он зарычал, даже не пытаясь дернуться и уйти. Напротив, он встал, чтобы ногу не распороло сильнее. Потом, когда стало свободней, работая локтями и головой, отошел в сторону, рубанул по щиту, развалил кому-то голову. Его толкнули в спину, и он зарылся носом в остывающие вражеские мозги.
Краем глаза успел заметить, как в него летит край щита — удар пришелся в горло, под самую челюсть. В глазах полыхнула ослепительная вспышка. Логена швырнуло на землю, и он, кашляя и задыхаясь, завертелся в грязи под ногами дерущихся.
Суча ногами и харкая кровью, он впивался пальцами в землю и куда-то полз. Полз через кошмарный лес ног, наполненный криками боли и ярости. В глаза бил мерцающий свет. Логена пинали и топтали, не со зла, не видя. Он попытался встать и тут же получил сапогом в зубы. Откатился и вдруг заметил рядом карла — тот тоже лежал, не в силах встать, и было непонятно, на чьей он стороне. Их глаза встретились на мгновение, и вдруг сверху, прямо в спину карлу ударил клинок — раз, второй, третий. Карл обмяк, и кровь потекла у него по бороде. Вокруг среди обломанного и брошенного оружия лежало еще много тел: кто лицом вниз, кто на боку; упавших пинали, швыряли из стороны в сторону, будто тряпичных кукол; кто-то еще выл, корчась, пытаясь подняться.
Логену наступили на руку, и он, вскрикнув, достал нож. Стиснул окровавленные зубы и начал вяло резать и колоть эту ногу, однако тут ему дали по башке, и он опять упал лицом в грязь.
Мир превратился в размазанное пятно, полное боли и шума, оскаленных зубов и ярости. Логен уже не ориентировался, куда он ползет, где верх и где низ. Во рту пересохло и стоял привкус железа. Глаза слепила кровь и грязь, в голове стучало, хотелось блевать.
Вот и вернулся на Север за местью. О чем, мать его, он думал?!
Кто-то закричал, раненный арбалетной стрелой, но Ищейке было не до того.
Трэли Белобокого влезли на стену под башней, а некоторые даже подбирались к ступеням. С боем — насколько позволял узкий колодец — поднимались вверх, на площадку. Ищейка отбросил лук и достал меч, в свободную руку взял нож. Еще часть его людей похватала копья и сгрудилась у выхода с лестницы. Ищейка судорожно сглотнул. Он не любил ближний бой, когда враг на расстоянии удара секиры. Он предпочитал держатся на расстоянии, но, поди, втолкуй это ублюдкам, жаждущим твоей крови.
У верхних ступеней завязалась неуклюжая схватка: защитники тыкали копьями в трэлей, которые прикрывались щитами и били в ответ, стараясь закрепиться на площадке. И те и другие дрались как можно осторожнее — упавший с такой высоты сразу вернулся бы в грязь.
Один трэль, вопя во всю глотку, пробился наверх, и Молчун выстрелил ему в лицо — образцово и хладнокровно, с расстояния в каких-то два шага. Трэль пошатнулся; изо рта у него торчало оперение стрелы, из затылка — наконечник. Ищейка срубил ему маковку черепа и столкнул вниз.
С лестницы буквально вылетел трэль-гигант с буйной рыжей шевелюрой, размахивающий секирой и орущий благим матом. Обойдя копье, он разрубил одного лучника, так что кровь забрызгала горный склон, и понесся дальше. Люди кидались от него врассыпную.
Ищейка задергался на месте, словно был дурачком, а когда рыжий кинулся на него, нырнул влево. Лезвие секиры прошло стороной, в каком-то волоске от башки. Рыжий помедлил, изможденный штурмом и подъемом по лестнице — длинной и узкой, — в конце которой ждала только смерть. Ищейка пнул рыжего в колено, и нога у того подкосилась. Трэль закричал, и тут Ищейка, не теряя времени, ударил его мечом по спине. Этого хватило — рыжий сорвался с края площадки и с воплями полетел вниз, размахивая руками и выронив секиру.
Ищейка обернулся — и как раз вовремя: на него набросился еще один трэль. Первый удар он отвел, второй пришелся ему по руке, и он выронил меч. Отскочил, уходя от удара наотмашь, оступился и растянулся, упав, на спине. Трэль хотел уже довершить начатое, но тут сбоку вынырнул Молчун и схватил его за руку. Ищейка кое-как поднялся, покрепче сжал нож здоровой рукой и вонзил клинок в грудь трэлю. Умер противник не сразу, и, пока он испускал дух, они втроем застыли в смертельном клинче, посреди творящегося на площадке безумия. Наконец Ищейка выдернул нож, и Молчун отпустил мертвое тело.
Они хорошо справлялись с защитой башни. По крайней мере пока. Из нападавших трэлей на ногах стоял один. На глазах у Ищейки его копьями прижали к парапету и скинули вниз. Повсюду валялись трупы: с две дюжины трэлей и вдвое меньше парней Ищейки. Один из них сидел, привалившись к горному склону; мучнисто-бледный, он часто-часто дышал, прижимая руки к вспоротому животу.
Раненая рука Ищейки сделалась бесполезной, пальцы на ней совершенно не сгибались. Закатав рукав, он увидел кровоточащую рану от локтя почти да самого запястья. Он не удержался и сблевал желчью. Легко видеть раны других, собственные всегда приводили его в ужас.
Внизу кипела настоящая кровавая каша: люди перемешались, и каждый бился за себя. Ищейка с трудом различал, где свои, а где чужие. Он застыл, зажав окровавленный нож в окровавленной руке. Уже не было планов. Теперь каждый сражался за себя. Повезет, если удастся дожить до конца дня, и вряд ли ему выпадет такая удача. Кто-то подергал его за рукав. Молчун, он ткнул пальцем вдаль, и Ищейка проследил в указанном направлении.
В долине, за лагерем Бетода поднималось облако бурой пыли, в котором мелькали проблески отраженного от брони света. К ним мчалась тяжелая конница. В сердце проснулась угасшая было надежда, и Ищейка порывисто схватил Молчуна за руку.
— Гребаный Союз! — все еще не веря собственным глазам, выдохнул он.
Вест глянул на долину в подзорную трубу, потом невооруженным глазом и снова через трубу.
— Вы уверены?
— Да, сэр. — Честное лицо Челенгорма покрывали разводы грязи после восьмидневного конного перехода. — Похоже, они еще держатся, но их силы на исходе.
— Генерал Поулдер! — гаркнул Вест.
— Лорд-маршал? — отозвался генерал непривычно подобострастным тоном.
— Кавалерия готова?
Поулдер удивленно моргнул.
— Войска еще не приняли боевой порядок после длительного перехода, и атаковать придется, следуя вверх по неровной каменистой почве, против решительно настроенного врага. Мы выступим, если прикажете, лорд-маршал, это не обсуждается, однако было бы благоразумно дождаться пехоты…
— Благоразумие — непозволительная роскошь.
Вест окинул угрюмым взглядом безобидную с виду долину. Воспользоваться эффектом неожиданности, пока Ищейка и северяне целы, зажать Бетода между молотом и наковальней? Но кавалерия помчится вверх, в беспорядке, обессиленная после трудного марш-броска. Или подождать несколько часов, когда подоспеет пехота, и устроить подготовленную атаку по правилам? Но к тому времени, возможно, Ищейку и его друзей перережут, а Бетод поднимется в крепость и примет бой лишь с одной стороны.
Вест пожевал губу. Постарался забыть, что от его решения зависят тысячи жизней. Немедленная атака сулила большой риск, но и не меньшую выгоду. Шанс закончить войну всего за час кровопролития. Другой возможности застать короля Севера врасплох могло не представиться. Что там говорил Берр накануне смерти? Нельзя стать великим вождем, если не можешь позволить себе иногда быть… жестоким.
— Приготовиться к атаке. Пехоту, как только прибудет, построить поперек устья долины. Не дадим Бетоду и его людям ускользнуть. Если жертв не избежать, пусть они будут не напрасными. — Поулдер ответил неуверенным взглядом. — Дадите повод согласиться с оценкой генерала Кроя? — напомнил Вест. — Или докажете, что мы с ним ошибались?
Генерал вытянулся в струнку, аж усы задрожали.
— При всем уважении, сэр, я докажу, что вы не правы! Я отдам приказ атаковать немедленно!
Пришпорив черного коня, он в сопровождении помощников умчался вверх, туда, где расположилась усталая и покрытая пылью кавалерия. Вест поерзал в седле, кусая губы. Значит, атакуем, идя вверх по склону, на решительно настроенного врага.
Полковник Глокта усмехнулся бы пред лицом такой опасности. Принц Ладислав одобрил бы столь благородную невнимательность к чужим жизням. Лорд Смунд похлопал бы Веста по спине и, рассуждая о горячности и боевом пыле, потребовал бы вина.
И только посмотрите, что же стало с этими тремя героями.
Логен услышал приглушенный рев, раздающийся где-то вдали. Под смеженные веки проник свет, словно сражающиеся расступились. Промелькнули какие-то тени. Рядом чавкнула грязь под гигантской ногой. Голоса, где-то высоко над ним. Он почувствовал, как кто-то взял его за одежду и потащил по грязи, а множество ног топталось вокруг. Увидел пронзительно-яркое небо, и у него заслезились глаза. Он лежал тихо и безвольно, как тряпка.
— Логен! Ты как? Тебя ранили?
— Я… — прохрипел он и тут же закашлялся.
— Узнаешь меня? — Его ударили по щеке, пробудив в мозгу ленивый ход мыслей. Над Логеном нависла лохматая тень, темный силуэт на фоне светлого неба. Логен прищурился. Тул Дуру Грозовая Туча. Какого черта он здесь делает?.. От работы мозги заболели. Чем больше Логен думал, тем больней ему становилось. Челюсть горела, распухнув, казалось, вдвое против обычных размеров. Дышал Логен судорожно, порывисто, чуть не захлебываясь слюной.
Гигант над ним заговорил; его слова били по ушам невнятным грохотом. Раненая нога стала будто чужой, в ней покалывало. Сердце дергалось и прыгало в груди, неровное биение отдавалось в голове. Со всех сторон лязгало и скрежетало, ушам было больно; челюсть нестерпимо горела.
— Уйд… — прохрипел Логен не своим голосом и вяло попытался толкнуть Тула в грудь, но здоровяк только накрыл его ладонь своей.
— Все хорошо, — прорычал он. — Я достал тебя.
— Дааа, — прошептал Логен, растягивая окровавленные губы в ухмылке. С неожиданной силой он перехватил запястье Тула, свободной рукой нащупал теплую рукоять ножа. Доброе лезвие мелькнуло змеей, смертоносным гадом, и полностью погрузилось в плотную шею гиганта. Кровь хлынула из раны, пошла ртом и носом, пачкая всклокоченную бороду Тула, который удивленно взирал на него. Но удивляться тут было нечему.
Коснуться Девяти Смертей значило коснуться смерти, а у нее нет любимчиков, она не делает исключений.
Девять Смертей отпихнул здоровенный труп и встал. Его липкие красные пальцы сомкнулись на рукояти меча Тула: тяжелого, длинного, сверкающего, словно звезда, темного и прекрасного. Это было праведное оружие для работы, что ждала его. Очень много работы.
Однако добрый труд — сам по себе награда. Девять Смертей протяжно взвыл, выпуская на волю море любви и ненависти. Земля понеслась под ногами, и кипящая, прекрасная битва раскрыла объятия. Он снова был дома.
Мелькали смазанные лица мертвецов, осыпавшие его проклятиями и гневными криками. Их ненависть прибавляла сил. Длинный меч в его руках радостно пел, и люди падали, корчась и плюясь кровью, отлетали прочь с пути. Ему было неважно, кто за кого. Остались только живые — по одну сторону, а он по другую. И он рассек их ряды красной линией праведного дела.
Солнце блеснуло на полумесяце секиры, и Девять Смертей поднырнул под удар, отпихнул нападавшего пинком. Тот поднял щит, но лезвие огромного меча проломило и диск с намалеванным на нем древом, и руку под ним, и кольчугу, вспороло живот. Кишки вывалились клубком голодных змей.
Мальчик, почти ребенок, съежился и упал на спину. Отползая назад, он цеплялся за щит и секиру, которые были явно для него велики. Девять Смертей посмеялся над его страхом. Тихий голос, казалось, шепчет, что стоит сдержаться, но он почти его не слышал. Радостно оскалившись, он разрубил большой щит вместе с мальчиком. Кровь брызнула в разные стороны, окропив пораженные лица.
— Хорошо, — он улыбнулся своей жуткой улыбкой. Он был великим уравнителем. Мужчина ли, женщина, молодой или старый — для смерти все равны, с каждым она поступает одинаково. В этом ее жестокая красота, страшная сообразность, идеальная справедливость. От нее никто не сбежит, не получит пощады. Высокий, как самый недоступный горный пик, он шагнул навстречу окружающим его воинам, и те попятились. Испуганно бормоча и прикрываясь щитами с цветущими деревьями, водопадами и свирепыми лицами, они образовали круг.
Их слова щекотали слух.
— Это же он.
— Девятипалый.
— Девять Смертей!
Круг страха, и он в его центре. Люди боялись его — и правильно делали.
Их смерть он читал в том, как сладкая кровь растекалась по горькой земле. В том, как жужжали мухи над трупами за стеной. Он видел печать смерти на лицах, слышал смерть в дуновении ветра, угадывал в кривой линии между небом и вершинами гор. Все они уже были мертвы.
— Кто следующим вернется в грязь? — прошептал он.
Из круга выступил карл со свернувшимся кольцами змеем на щите. Не успел смельчак поднять копье, как меч Девяти Смертей ударил его между щитом и шлемом. Кончик клинка отсек челюсть, пробил плечо и грудь следующему карлу. Человек молча рухнул на землю, изо рта у него хлынула кровь. Еще один появился спереди, и меч обрушился на него, точно падающая звезда, развалил череп — вместе со шлемом — до самого рта. Убитый свалился на спину и задергал ногами, будто в каком веселом танце.
— Станцуем! — захохотал Девять Смертей, и меч завертелся вокруг. Воздух наполнился брызгами крови, обломками оружия и брони, частями тел, и в них лишь он читал сокрытые от прочих знаки, тайные письмена. Клинки и копья жалили его, но он почти не замечал их, и за каждый меткий выпад платил врагам стократно. Девять Смертей смеялся, а ветер, огонь и лица на щитах смеялись вместе с ним, не в силах остановиться.
Он превратился в бурю в Высокогорье. Голос звучал подобно грому, рука сеяла смерть безжалостно и скоро, будто молния. Одному он вогнал меч в брюхо, потом выдернул клинок и рукоятью раздробил челюсть другому, свободной рукой перехватил копье и метнул его в третьего. Четвертому походя развалил бок. Опьяненный, он кружил, скользил, катался по земле, изрыгая огонь и хохот. Вокруг него образовалось пустое место — ровно на длину великанова меча. И в этой пустоте мир целиком принадлежал ему.
Враги держались вне досягаемости и пятились, объятые ужасом. Они узнали его, он видел это в их лицах. До них доходили слухи о том, что он делает, а теперь они получили кровавый урок. Они узнали правду, и он радовался тому, что они все поняли. Один, стоявший впереди, поднял руки, потом склонился и положил секиру на землю.
— Ты прощен, — прошептал Девять Смертей и позволил своему мечу упасть на землю. Затем бросился вперед и впился красными пальцами в горло. Человек брыкался и дергался, но хватка Девяти Смертей была что ледник, ломающий сами кости земли.
— Ты прощен! — Пальцами, подобными стали, он впивался в шею человеку, пока наконец из-под них не брызнула кровь. Он поднял дергающееся тело на вытянутых руках и, лишь когда человек замер, отбросил его в сторону. Ему понравилось, как труп катится кубарем по грязи.
— Прощен… — Он пошел в сторону поваленных ворот, и враги расступались, будто овцы перед волком, швыряя ему под ноги оружие и щиты. А за воротами в свете солнца к нему скакали всадники с мечами наголо, в сияющих доспехах. Они рассеивали и топтали пеших; высокие штандарты реяли на ветру. Он встал на обломках ворот, среди трупов врагов и друзей, и услышал победные крики.
Логен закрыл глаза и вздохнул.
Хотя снаружи припекало летнее солнце, в банке, где царил полумрак, было прохладно. Среди острых углов облицованных темным мрамором стен, словно в новой усыпальнице, раздавались шепотки и тихое эхо. В проникающих сквозь узкие оконца столбиках света танцевали пылинки. Здесь совершенно ничем не пахло.
«Разве что обманом, вонь которого даже мне терпеть не под силу. В банке, может, и чище, чем в Допросном доме, но среди преступников правда звучит чаще».
Ни тебе сияющих золотых слитков, ни даже завалящей монетки. Всюду лишь перья, чернила да бумажные кипы. Работники «Валинт и Балк» не щеголяли роскошными мантиями, как магистр Каулт из гильдии торговцев шелком. Не носили они и драгоценных камней, как магистр Эйдер из гильдии торговцев пряностями. В банке работали сплошь низкорослые, одетые в серое человечки, на лицах которых застыло сосредоточенное выражение. Единственное, что было на них из сверкающего, так это очки.
«Вот как выглядит истинное богатство. Вот какая она — подлинная власть. Строгий храм золотой богини».
Клерки корпели над аккуратными стопками документов за аккуратными рядами аккуратных столов.
«Аколиты, посвященные в священные тайны церкви».
Глокта перевел взгляд на прочих посетителей. Купцы и ростовщики, хозяева лавок и теневые дельцы, торговцы и мошенники — все выстроились в длинные очереди или ерзали на жестких стульях вдоль стен. Богатые наряды, но отвратительные манеры.
«Объятая страхом паства, готовая упасть ниц, стоит богине торговли проявить хоть капельку гнева».
«Но я-то ей не служу».
Глокта протолкался через самую длинную очередь, скребя по плитам пола кончиком трости и ворча «Я калека!» в ответ на возмущенные взгляды.
Клерк удивленно уставился на него.
— Чем могу…
— Мофис, — гавкнул Глокта.
— И кто его…
— Калека.
«Проводи меня к первосвященнику, дабы я мог очистить от грехов свою банковскую историю».
— Нельзя так просто…
— Вас ожидают! — позвал другой клерк через несколько рядов. — Прошу за мной.
Глокта улыбнулся негодующей очереди и прошел меж столов к двери в противоположной, обшитой деревянными панелями, стене. Правда, улыбка его вскоре увяла. За дверью он увидел лестничный колодец, куда свет проникал через узкое оконце на самом верху.
«Что ставит власть имущих выше всех? Можно ведь, наверное, распоряжаться людьми, сидя на первом этаже?»
Ругаясь, он поднялся по лестнице вслед за нетерпеливым провожатым и поволок бесполезную ногу по длинному коридору, с обеих сторон которого тянулись высокие двери. Возле одной из них клерк остановился. Постучавшись, дождался приглушенного: «Да?» и лишь затем открыл ее.
Мофис сидел за гигантским столом и следил, как Глокта неуклюже переваливается через порог. Его лицо напоминало деревянную маску, так мало читалось в нем тепла и гостеприимства. На подкладке из красной кожи на столе — все с той же беспощадной аккуратностью — были расставлены перья, чернильницы и стопочки бумаг.
— Посетитель, которого вы ожидали. — Клерк поспешил положить на стол пачку документов. — И вот еще, для вас.
Мофис проглядел бумаги стеклянными глазами.
— Да… да… да… да… все это в Талин…
Глокта не стал дожидаться приглашения.
«Слишком долго я терпел боль, чтобы скрывать ее».
Он буквально упал на ближайший стул. Плотная кожаная обивка неприятно скрипнула.
«Сойдет пристроить мою несчастную задницу».
Мофис шуршал бумагами и скрипел пером, подписывая документы.
— … Нет, этому отказываем. — Он взялся за печать, деревянная ручка которой блестела, отполированная за долгие годы использования. Промокнул как следует в поддоне с красными чернилами и с пугающей решительностью опустил ее на документ.
«И надо полагать, эта печать раздавила в лепешку какого-нибудь купца. Так беззаботно разрушено чье-то дело и жизнь? Жену и детей вышвырнули на улицу… Крови не пролилось ни капли, никто не кричал, и тем не менее тут уничтожают людей, как мы уничтожаем их в Допросном доме, только без особых усилий».
Глокта проследил за тем, как выбежал из кабинета клерк.
«Или просто отказали в мелком кредите? Кто знает…»
Дверь плавно и очень тихо затворилась.
Мофис положил перо — четко параллельно краю стола. Затем взглянул на Глокту.
— Я искренне признателен, что вы так быстро откликнулись на приглашение.
Глокта фыркнул.
— Тон вашего приглашения не предполагал задержек. — Морщась, он обеими руками приподнял больную ногу в грязном сапоге и возложил ее на соседний стул. — Надеюсь, вы отплатите взаимностью и сразу перейдете к делу? Я чрезвычайно занят.
«Мне еще уничтожать магов и свергать королей. И если же ни то ни другое не удастся, то моей глотке предстоит свидание с ножом, а трупу — с морем».
Мофис даже бровью не повел.
— И вновь вынужден сказать, что мои наниматели не в восторге от того, в каком направлении движется ваше расследование.
«Да неужели?»
— У ваших нанимателей бездонные кошели и скудное терпение. Чем на сей раз я оскорбил их трепетные чувства?
— Вашим расследованием о родословной нашего нового короля, его августейшего величества Джезаля Первого. — Глокта прижал пальцем дергающееся веко и облизнул пустые десны. — В особенности их беспокоит ваш интерес относительно персоны Карми дан Рот, обстоятельств ее безвременной кончины и степени близости ее дружбы с королем Гуславом Пятым. Такое объяснение сути дела вас устраивает?
«Оно, пожалуй, даже чересчур подробное».
— Мои изыскания едва ли начались. Удивляюсь степени осведомленности ваших нанимателей. Они узнали об этом из хрустального шара или из волшебного зеркала?
«Или от кого-то из Допросного дома, кто любит поболтать. Или, возможно, от кого-то, кто очень близок ко мне».
Мофис вздохнул.
— Я предупреждал, что им известно все, и это — не преувеличение. Настоятельно рекомендую свернуть расследование.
— Поверьте на слово, — одними губами пробормотал Глокта, — что мне плевать на происхождение короля, однако его преосвященство с нетерпением ждет результатов. Что ему передать?
Мофис смотрел на Глокту глазами, полными сочувствия.
«Не меньше, чем у камня, сочувствующего другому камню».
— Моих нанимателей не заботит, что вы доложите архилектору, особенно с учетом ваших обязательств перед ними. Вижу, вы в затруднительном положении, однако, строго говоря, у вас нет выбора, наставник. Полагаю, надо пойти к архилектору и выложить ему историю нашего сотрудничества. Рассказать о подарке, который вы приняли от моих нанимателей, об условиях, на которых они вам его преподнесли, и о том, как вы нас отблагодарили. Возможно, его преосвященство не так жесток к тем, кто нарушает верность.
— Хех — фыркнул Глокта.
«Будь я наивным дурачком, принял бы это за шутку. Мы оба знаем, что его преосвященство чуть милостивее скорпиона».
— Или же прояви́те больше верности моим работодателям и сделайте, как они требуют.
— Когда я подписывал проклятый чек, они
— Не мне об этом говорить, наставник, и не вам спрашивать. — Мофис стрельнул глазами в сторону двери, потом наклонился через стол и очень тихо произнес: — Если мой собственный опыт чего-то стоит, то… не ждите конца. Мои наниматели заплатили. А они всегда получают то, за что уплачено. Всегда.
Глокта сглотнул.
«Выходит, они купили мое смиреннейшее послушание. При других обстоятельствах я бы и не возражал. Покорности во мне не меньше, чем в любом другом человеке, а то и больше. Но только архилектор требует от меня того же. Два всезнающих и беспощадных хозяина, противостоящих друг другу, — это уж слишком. Вдвое больше, чем слишком. Но, как любезно изволил заметить Мофис, у меня нет выбора».
Глокта спустил ногу со стула, оставив на нем длинный грязный след, и через боль начал медленно вставать.
— Что-нибудь еще, или ваши наниматели желают лишь того, чтобы я не подчинился прямому приказу самого могущественного человека Союза?
— Они желают, чтобы вы также наблюдали за ним.
Глокта замер.
— Что-что?
— За последнее время многое изменилось, наставник. Изменения — это всегда новые возможности, однако слишком много изменений сразу вредит делу. Мои наниматели думают, что некоторый период стабильности пойдет на пользу всем. Нынешняя ситуация их устраивает. — Мофис сцепил бледные пальцы. — Они обеспокоены, что некоторые члены правительства не удовлетворятся создавшимся положением и захотят дальнейших перемен. Что их поспешные действия приведут к хаосу. И особо их беспокоит его преосвященство. Моим нанимателям надо знать о его планах и действиях. В частности, что он делает в Университете.
Глокта разразился возмущенным смехом.
— И только-то?
Мофис иронии не оценил.
— Пока — да. Будет лучше, если вы уйдете через черный ход. Мои наниматели ожидают новостей в течение недели.
Глокта, морщась, спускался по узкой лестнице, что вела к черному ходу. Он шел боком, словно краб, и потел. Не только от напряжения.
«Как они могли узнать? Во-первых, о том, что я расследовал смерть принца Рейнольта вопреки приказам архилектора. А теперь о том, что уже по приказу архилектора я интересуюсь матерью короля. Может, они и знают все, не спорю, но ведь нельзя знать то, что тебе никто не рассказал.
Кто-то рассказал…
Кто задавал вопросы о принце и короле? Кто, прежде всего, верен деньгам? Кто однажды уже бросил меня, чтобы спасти свою шкуру?»
Глокта замер на середине лестницы и нахмурился.
«Мда. Неужто теперь каждый сам за себя? Или так было всегда?»
Боль, пронзившая его изуродованную ногу, была единственным ответом.
Вест сидел в седле, скрестив на груди руки и невидящим взором глядя на пыльную долину.
— Мы победили, — сказал Пайк безжизненным голосом. Тем же голосом он мог бы сказать: «Мы проиграли».
Несколько покосившихся штандартов еще стояли, безжизненно обвиснув. Личное знамя Бетода бросили под копыта коней; над оседающей пеленой пыли, словно обглоданные кости, криво торчала сломанная рама. Что и говорить, подходящий символ внезапного падения короля Севера.
Поулдер ехал рядом с Вестом и чопорно оглядывал место побоища, будто учитель — примерный класс.
— Что с нашей стороны, генерал?
— Потери у нас большие, особенно в передних рядах. Но мы сумели застать противника врасплох, к тому же большая часть их лучших воинов уже отправилась на штурм. Напав на оставшихся в лагере, мы гнали врага до самых стен крепости! Лагерь Бетода вычищен полностью. — Поулдер наморщил нос, с отвращением передернув усами. — Несколько сотен этих демоновых отродий, шанка, мы предали мечу и еще больше загнали на холмы на севере, откуда, смею заметить, они еще долго не посмеют высунуться. Резня, которую мы устроили среди северян, порадовала бы самого короля Казамира. Выжившие сложили оружие. У нас примерно пять тысяч пленных, сэр. Армия Бетода разгромлена. Разгромлена! — Генерал кровожадно хихикнул. — Никто не посмеет усомниться, что вы достойно отомстили за гибель кронпринца Ладислава, лорд-маршал!
Вест сглотнул.
— Разумеется. Сполна и по справедливости.
— Ловко придумано — использовать в качестве приманки наших северных союзников. Это был смелый и решительный маневр. Я горд — и буду гордиться — тем, что сыграл свою маленькую роль в вашем гениальном плане. Сегодня знаменательный день для войск Союза! Маршал Берр гордился бы вами!
Вест никогда бы не подумал, что удостоится похвалы от генерала Поулдера, и вот, когда настал этот великий момент, радости он не испытывал. Он не проявил ни капли отваги, не рискнул собственной жизнью, не сделал вообще ничего, просто скомандовал: «В атаку!» Натертый зад болел, кости ныли, челюсть сводило от постоянно напряжения. Речь давалась с трудом.
— Бетод убит или схвачен?
— По особым пленникам ничего не могу сказать, сэр. Может, Бетода захватили наши союзники? — Поулдер резко и отрывисто засмеялся. — И если это так, то вряд ли он долго пробудет с нами, лорд-маршал. Верно я говорю, сержант Пайк? — Ухмыляясь, он чиркнул пальцем себе по животу и цокнул языком. — Скорее всего Бетода ждет кровавый крест! Ведь северные дикари так делают? Кровавый крест, да!
Вест не разделял веселья Поулдера.
— Позаботьтесь о том, чтобы пленников накормили и напоили. Пусть раненым окажут посильную помощь. Победителю следует проявлять милость.
Пожалуй, так и должен поступать вождь после битвы.
— Вы правы, лорд-маршал.
Генерал Поулдер четко отсалютовал Весту — ни дать ни взять образец подчинения — и поскакал прочь.
Вест спешился, собрался с мыслями и отправился вверх по долине. Пайк шел за ним, обнажив меч.
— Здесь все еще может быть опасно, сэр, — предостерег он.
— Нет, — пробормотал Вест. — Не думаю.
Подъем полнился людьми, живыми и мертвыми. Убитые всадники Союза остались там, где и пали. Хирурги — с окровавленными руками и мрачными лицами — помогали раненым. Кто-то сидел и плакал — наверное, по умершим товарищам. Кто-то молча пялился на собственные раны. Прочие выли и хрипели, прося помощи и воды. Уцелевшие давали им напиться, оказывая последнюю милость умирающим. Почти впритирку к горному склону в долину спускалась длинная процессия хмурых пленников, за которыми присматривали всадники Союза. Где-то в стороне лежали беспорядочные кучи оружия, брони и щитов.
Вест шел через лагерь Бетода, который за полчаса яростного боя превратился в настоящую свалку: тела людей и лошадей лежали вперемешку с поваленными остовами и пологами шатров, разбитыми бочками, сломанными тележными осями, воинским и поварским снаряжением, инструментами кузнецов и плотников. Все было втоптано в грязь множеством ног и копыт.
Посреди этого хаоса встречались, однако, островки спокойствия, которых словно не задело схваткой. Тут на костре висел кипящий котелок с рагу, там стояла аккуратная пирамидка копий, а рядом — табурет и точильный круг. Три разложенные постели образовали ровный треугольник; в изголовье каждой лежало по скрученному одеялу, и все бы хорошо, если бы сверху не валялся воин с раскроенным черепом.
Неподалеку офицер Союза стоял на коленях в грязи, обнимая павшего товарища. Весту сделалось дурно, едва он узнал этих двоих. Тот, что стоял на коленях, — его старый друг лейтенант Бринт; тот, что лежал неподвижно, — его старый друг лейтенант Каспа. Хотелось притвориться, будто не видишь их, и пройти мимо, но Вест переборол себя, сглатывая обильную горячую слюну.
Бринт, бледный, поднял на него заплаканные глаза.
— Стрела, — прошептал он. — Шальная стрела. Он даже меч выхватить не успел.
— Не повезло, — буркнул Пайк. — Не повезло.
Вест опустил взгляд. И правда, не повезло. Из-под челюсти Каспы, едва видимое в бороде, торчало сломанное древко. Странно, крови было совсем мало. Каспа даже не запачкал формы — так, налипло немного грязи на рукав. Глядя в его остекленевшие глаза, Вест не мог отделаться от чувства, что старый друг смотрит на него. Покойный будто капризно кривил губы и укоризненно хмурился. Вест чуть было не спросил, мол, что не так, но вовремя опомнился: Каспа погиб.
— Надо написать, — пробормотал Вест, заламывая пальцы, — его семье.
Бринт жалостливо всхлипнул, отчего Вест вдруг разозлился на него.
— Да, надо написать.
— Да. Сержант Пайк, за мной.
Вест не мог оставаться подле них ни мгновением дольше. Он отправился дальше, покидая друзей — живого и мертвого, — и стараясь не думать, что не отправь он кавалерию в атаку, то один из приятнейших и самых безобидных его знакомых сейчас был бы жив. Нельзя стать вождем, не проявляя жестокости, однако жестокость — тяжелое бремя.
Вместе с Пайком он миновал растоптанный вал и ров. Долина постепенно сужалась, горы будто давили с обеих сторон. Трупов стало больше. Северяне, дикари, как те, что были в Дунбреке, и шанка беспорядочно лежали на взрытой каменистой земле. Вест заметил впереди стену крепости — обыкновенный замшелый холмик, у подножия которого валялось еще больше тел.
— Это там они держались семь дней? — недоверчиво пробормотал Пайк.
— Похоже на то.
Входом в крепость служила неровная арка в середине стены. Сорванные ворота лежали, разломанные в щепу. Приметив над входом три силуэта, Вест подошел ближе и с отвращением понял, что это три висельника. Болтаясь на переброшенных через парапет веревках, трупы словно вяло покачивали ногами. Толпа северян с мрачным удовлетворением смотрела на повешенных.
Один из них вдруг обернулся и одарил Веста злобной улыбкой.
— Так, так, так! Неужто старый друг Свирепый? — произнес Черный Доу. — Опоздал к раздаче? Ты, сынок, всегда медлишь.
— Возникли некоторые сложности. Умер маршал Берр.
— Вернулся в грязь, значит? Что ж, теперь он в хорошей компании. За последние дни в грязь вернулись много добрых людей. Кто теперь твой вождь?
Вест тяжело вздохнул.
— Я.
Доу расхохотался, и Веста от его хохота слегка замутило.
— Большой вождь Свирепый, кто бы мог подумать! — Он выпрямился и спародировал салют военных Союза на фоне трех висельников. — Познакомься с моими друзьями, они тоже большие люди. Это вот Крэндел Пронзатель, чуть не с самого начала сражавшийся за Бетода.
Доу качнул первый труп.
— Это вот Белобокий. Мастер вы́резать деревню и прибрать к рукам землю.
Доу раскрутил второй труп, и тот завертелся сначала в одну сторону, затем в другую.
— И наконец Щуплый. Таких крепких подлюг я еще не вешал.
Третьего висельника изрубили чуть ли не в мясо: броня с золотой чеканкой была помята и выщерблена, на груди зияла большая рана, а седые волосы слиплись от крови. Под культей на месте отхваченной пониже колена ноги натекла багровая лужа.
— Что вы с ним делали? — спросил Вест.
— Со Щуплым-то? — Из толпы вышел здоровенный горец, Круммох-и-Фейл. — Порубили его в бою, вот что, сражался он до последнего.
— Точно, — подтвердил Доу и, глядя на Веста, осклабился еще шире. — Но это не помешало нам его вздернуть.
Круммох засмеялся.
— Никак не помешало! — Он глянул на три висящих трупа. — Чудесная картина, а? Говорят, в том, как болтается в петле висельник, открывается красота мира.
— Кто это так говорит? — спросил Вест.
Круммох пожал широченными плечами.
— Они.
— Они? — Вест подавил приступ тошноты и прошел в крепость. — Кровожадный сброд.
Ищейка снова потянулся за фляжкой. Пьянея, он чувствовал себя лучше.
— Давай уже, делай свое дело.
Молчун вогнал ему под кожу иголку, и он скривился. Ощерил стиснутые зубы и зашипел. Мало было тупой боли, так теперь и новые прелести добавились: острая боль от иглы и жжение, когда сквозь плоть проходила нитка. Рука горела все сильнее. Покачиваясь взад-вперед, Ищейка снова отпил из фляги. Не помогло.
— Дерьмо, — шипел он. — Дерьмо, дерьмо!
Молчун поднял на него взгляд.
— Лучше не смотри.
Ищейка отвернулся и сразу же заметил офицера Союза — в красном мундире, на фоне бурой грязи.
— Свирепый! — вскричал Ищейка, невольно улыбаясь. — Рад, что у тебя получилось! Очень рад!
— Лучше поздно, чем никогда.
— Не стану спорить. Ты совершенно прав.
Вест хмуро посмотрел, как Молчун штопает руку Ищейке.
— Как у вас?
— Как тебе сказать… Тул мертв.
— Мертв? — пораженно переспросил Вест. — Как?
— Погиб в бою, как же еще! Разве не в том смысл войны — понаделать кучу трупов? — Он обвел крепость рукой с зажатой в ней флягой. — Я тут сидел, думал… может, не стоило пускать его вниз? или надо было отправиться с ним? или обрушить небо на землю? Глупости, без пользы как живым, так и мертвым. И все равно я думаю, думаю…
Вест хмуро оглядел взрытую ногами землю.
— Победителей могло вообще не быть.
— Твою мать! — ругнулся Ищейка, когда игла в очередной раз вошла ему в руку, и отбросил пустую флягу. — В таком поганом деле победителей никогда не бывает! В жопу все!
Молчун обрезал нить ножом.
— Пошевели пальцами.
Руку жгло, но все же Ищейка, рыча от боли, стиснул кулак.
— Вроде неплохо, — сказал Молчун. — Ты везучий.
Ищейка горьким взглядом окинул поле битвы.
— Это, по-твоему, везение? То-то я своей удачи заждался.
Пожав плечами, Молчун порвал кусок ткани на полосы, для перевязки.
— Бетод у тебя?
Ищейка, раскрыв рот, посмотрел на Веста.
— А не у вас?
— Пленников много, но Бетода среди них нет.
Ищейка отвернулся и презрительно сплюнул.
— Ни его, ни этой ведьмы, ни Ужасающего, ни жирных сынков Бетода…
— Скорее всего они уже мчатся в Карлеон.
— Наверняка.
— Он запрется у себя в твердыне, соберет новые силы, союзников и приготовится к осаде.
— Не удивлюсь.
— Вот разберемся с пленниками и сразу отправимся за Бетодом в погоню.
Ищейка внезапно ощутил такую беспомощность, что чуть не упал.
— Клянусь мертвыми. Бетод улизнул. — Он рассмеялся, и в ту же секунду у него на глазах выступили слезы. — Будет ли этому конец?
Молчун тем временем забинтовал ему руку.
— Все.
Ищейка взглянул на него и произнес:
— Все? Нет, еще далеко не все. — Он вытянул руку. — Помоги встать, Свирепый. Надо друга похоронить.
Солнце опустилось низко, когда похоронили Тула. Оно едва выглядывало из-за горных вершин, золотя низ облаков. Хорошая погода для погребения хорошего человека. Люди тесным кольцом обступили свежую могилу. Хоронили в тот вечер многих, по ним тоже произнесли прощальные речи, однако Тула любили больше всех, и потому на его похороны пришла целая толпа. И даже там вокруг Логена народ не теснился. Он и пустота вокруг. Как в прежние времена, когда никто не смел занять место рядом с ним. Логен никого не винил — если бы он мог, то сам от себя давно бы бежал.
— Кто скажет слово? — спросил Ищейка, глядя на каждого по очереди.
Логен смотрел себе под ноги, не смея поднять глаз, не говоря уж о том, чтобы произнести речь. Битву он помнил урывками и мог лишь догадываться о случившемся. Он огляделся, облизывая разбитые губы, и никто не посмел ничего ему сказать. Даже если и знал правду.
— Никто не скажет слова? — надломившимся голосом повторил Ищейка.
— Тогда, мать вашу, скажу я. — Вперед выступил Черный Доу. Он не спеша оглядел собравшихся, и его взгляд задержался на Логене. Так тому показалось. Да, скорее всего показалось…
— Тул Дуру Грозовая Туча, — начал Доу, — вернулся в грязь. Видят мертвые, мы с ним всегда спорили. По поводу и без, но это все моя вина. Я, козел этакий, любил спорить, даже в лучшие дни. Сожалею, хоть и поздно.
Черный Доу судорожно вздохнул.
— Тул Дуру. На Севере всякий знал это имя и произносил его с уважением, даже его враги. Он умел… вселить надежду. Надежду! Хочешь быть сильным, да? Храбрым? Хочешь, чтобы все было сделано правильно, как в старые дни… — Он кивнул на свежий холмик. — Ты возвращаешься туда, Тул Дуру Грозовая Туча. Ты не увидишь гребаного будущего. Без Тула я обеднел, да и вы все тоже.
Понурив голову, Черный Доу побрел прочь, в сторону заката.
— Мы все обеднели, — негромко повторил Ищейка, сквозь редкие слезы глядя на могилу. — Хорошие слова.
Все они чувствовали себя разбитыми, все, кто стоял над могилой. Вест и его человек Пайк, Трясучка и даже Молчун. Все горевали.
Логен хотел чувствовать то же. Хотел плакать — по смерти хорошего человека. Потому, что он, наверное, ей причина. Но слезы не шли. В догорающем свете солнца, пока крепость в Высокогорье погружалась во тьму, Логен смотрел на могилу и не чувствовал ничего.
Хочешь стать кем-то иным — отправляйся в иное место, займись иным делом с иными людьми. Если возвращаешься на старое место, то и стать тебе снова тем же. Надо смотреть правде в глаза. Пытаясь измениться, Логен лишь обманывал себя. Тяжелее всего не быть собой. Он навсегда останется Девятью Смертями. Как бы ни изворачивался, как ни хитрил, от себя он убежать не мог. Логен хоть что-то чувствовал.
Девять Смертей не чувствует ничего.
Просыпаясь, Джезаль улыбнулся. Сумасбродная кампания завершилась, он возвращается в Адую. В объятия Арди, теплые и надежные. Он свернулся калачиком и томно поерзал под одеялом… и тут же нахмурился, услышав постукивание. Чуточку приоткрыл глаза. Кто-то шипел.
Из-за полога королевского ложа на него сердито взирало бледное в темноте лицо Терезы. В памяти тут же всплыли события последних недель. Королева со дня свадьбы ничуть не изменилась, однако сейчас ее идеальное личико страшно перекосило от ненависти.
Королевская спальня превратилась в арену сражений. Граница, непрестанно охраняемая, пролегла между дверью и камином, и Джезаль пересекал эту невидимую линию на свой страх и риск. Дальняя половина комнаты отошла Стирии, и ложе стало самой надежной и неприступной цитаделью Терезы. На вторую ночь Джезаль — надеясь, что в первую, возможно, имело место недоразумение, — попытался атаковать твердыню вполсилы и вынужден был отступить с разбитым носом. Он взял супругу в долгую и безнадежную осаду.
Тереза проявила себя настоящей королевой притворства. Джезаль спал на полу, на какой-нибудь лежанке или на чем угодно, но только не с женой. Однако утром, за завтраком она как ни в чем не бывало улыбалась, разговаривала с ним о разных пустяках и даже — если их видели — нежно брала его за руку. Ей удавалось убедить даже его самого, что все наладилось, однако стоило им остаться наедине, как она поворачивалась к нему спиной, оглушая молчанием и раня такими презрительными взглядами, что ему становилось тошно.
Слыша перешептывания фрейлин, Джезаль понимал, что и те питают к нему отвращения не меньше. Особенно графиня Шалере, подруга детства Терезы, которая всегда смотрела на Джезаля глазами, полными убийственной ненависти. Как-то раз он по ошибке вошел в гостиную, где вся дюжина фрейлин сидела вокруг королевы и щебетала на стирийском. Он почувствовал себя крестьянским мальчишкой, по неосторожности проникшим на шабаш невероятно роскошно выглядящих ведьм, грязнейшим и самым отвратительным животным. Он, король, у себя во дворце.
Джезаль жил в страхе, что кто-нибудь обязательно узнает правду, однако если слуги что-то и знали, то они молчали. Он задумывался, не стоит ли рассказать все кому-нибудь? Но кому? И что именно? Лорд-камергер, доброго дня. Моя супруга не хочет со мной трахаться. Ваше преосвященство, какая встреча! Знаете, моя жена на меня даже не смотрит. Верховный судья, как поживаете? К слову, королева меня презирает. Но больше всего Джезаль опасался разговора с Байязом. Он недвусмысленно дал понять магу, чтобы тот не лез в его личные дела. Не ползти же к нему на брюхе за советом!
Так он, несчастный и потерянный, поддерживал обман и с каждым днем видел все меньше шансов найти выход. Перед ним, как наяву, открылась картина будущего: жизнь без любви и ночи на полу.
— Ну? — прошипела Тереза.
— Что — ну? — огрызнулся Джезаль.
— Дверь!
Словно в подтверждение ее слов, в дверь забарабанили, грозя сорвать ее с петель.
— От Талинов добра не жди, — чуть слышно прошептал Джезаль, отбрасывая одеяло. Он поднялся с ковра и, сердито протопав к двери, повернул ключ в скважине.
В коридоре стоял Горст: закованный в броню, в одной руке рыцарь держал фонарь, в другой — обнаженный меч. В неверном свете Джезаль видел лишь одну половину его встревоженного лица. Где-то дальше по коридору раздались торопливые шаги, непонятные крики; замелькали огни. Джезаль проснулся окончательно и нахмурился, предчувствуя неладное.
— Ваше величество, — обратился к нему Горст.
— Какого черта происходит?
— Гурки вторглись в Срединные земли.
Ферро резко распахнула глаза и вскочила с лавки. Сжимая в руке отломанную ножку стола, она широко расставила ноги в боевой позиции. Выругалась вполголоса. Она заснула, а каждый раз, когда она так делала, ничем хорошим это не заканчивалось. Но комната была пуста.
Темно и тихо.
Ни калеки и его слуг в масках, ни латных стражников, что пристально следили за ней, стоило ей показаться в коридорах этого проклятого места. Только горела узкая полоска света под обшитой панелями дверью в комнату Байяза. Оттуда доносились приглушенные голоса, и Ферро осторожно приникла ухом к замочной скважине.
— Где они высадились? — голос Байяза.
— Первые корабли достигла наших берегов в утренних сумерках. Подошли на кораблях к пустынной области на юго-восточной оконечности Срединных земель, недалеко от Колона. — Юлвей. Ферро задрожала от возбуждения и часто задышала, втягивая ноздрями холодный воздух. — Ты готов?
Байяз фыркнул.
— Едва ли. Я не ожидал, что Кхалюль нападет так скоро, так неожиданно. Значит, высадились ночью, без объявления войны… Лорд Брок их проморгал?
— Думаю, он их и пропустил. Гурки обещали ему трон Союза после того, как повесят твоего бастарда над воротами Агрионта. Брок станет королем. Но, конечно, под властью Уфмана-уль-Дошта.
— Измена.
— Самая настоящая. Нам ли удивляться, брат? После всего, что мы видели и совершили сами.
— Порой иначе никак.
Юлвей вздохнул.
— Я и не отрицаю.
— Сколько гурков?
— Ну, поодиночке они не приходят. Около пяти легионов, но это только авангард. За ними — еще больше. Тысячи. Весь Юг отправился на войну.
— Кхалюль с ними?
— С какой стати? Он сидит себе в Сарканте, нежится на солнышке на горных террасах и ждет вестей о нашем разгроме. Войско ведет Мамун. Дитя пустыни, трижды благословленное и трижды…
— Я знаю, как величает себя этот чванливый слизень!
— Как бы он себя ни звал, его сила возросла и с ним вдобавок Сотня Слов. Они пришли по твою душу, брат. Они идут. На твоем месте я бы бежал, бежал на холодный Север, пока есть время.
— И что дальше? Они отправятся за мной, и куда мне бежать? На край мира? Я был там недавно и возвращаться не тороплюсь. У меня есть еще пара козырей.
Долгая пауза.
— Ты нашел Семя?
— Нет.
Еще одна пауза.
— Что ж, ничуть и не жаль. Играть с такими силами… обходя первый закон, если не нарушать его напрямую… Последний раз, когда его использовали, Аулкус превратился в руины, и то же самое чуть не случилось с остальным миром. Пусть лучше Семя останется потерянным.
— И наши надежды вместе с ним?
— Есть нечто большее, чем наши с тобой чаяния.
Ферро было насрать на чаяния Байяза и Юлвея. Они оба ее обманули. Она пресытилась их ложью, тайнами и обещаниями. Одни разговоры и ожидания, и опять разговоры, без конца. Она встала и, издав боевой клич, ударила коленом. Замок сломался, и дверь распахнулась. Два старика сидели за столом, и единственная лампа отбрасывала свет на их лица: одно бледное, другое смуглое. Третья фигура примостилась в тени в дальнем углу. Ки — молчаливый и почти незаметный в темноте.
— Тебя стучаться не учили? — спросил Байяз.
Смуглое лицо Юлвея осветила улыбка.
— Ферро! По-прежнему рад тебя видеть…
— Когда придут гурки?
Перестав улыбаться, маг тяжело вздохнул.
— Вижу, терпения ты не набралась.
— Набралась и давно исчерпала. Когда они нападут?
— Скоро. Их передовые отряды уже в Срединных землях; они захватывают деревни и осаждают крепости. Они оставляют за собой страну, по которой без боя пройдут их основные силы.
— Их надо остановить, — прорычала Ферро, сжав кулаки, так что ногти впились в ладони.
Байяз откинулся на спинку стула, и тень почти скрыла его морщинистое лицо.
— Ты читаешь мои мысли. Повезло тебе, да, Ферро? Я обещал тебе возмездие, и вот оно — как плод с древа, спелый и кровавый — само падает в руки. Армия Уфмана высадилась в Срединных землях. Тысячи жаждущих боя гурков. Две недели — и они встанут у городских ворот.
— Две недели, — шепотом повторила Ферро.
— Правда, я не сомневаюсь, что им навстречу отправятся войска Союза. Если невтерпеж, могу найти тебе место в их рядах.
Ферро ждала слишком долго. Тысячи гурков, рвущихся в бой… Уголок ее рта приподнялся, и она улыбнулась так широко, что почувствовала боль в щеках.
«Последний довод королей».
В деревне было тихо; из старых каменных домов с замшелыми черепичными крышами не долетало ни звука, лишь вяло каркала стайка ворон в перепаханном поле, где недавно собрали урожай. Ферро засела на башне, и над головой у нее слабо покачивался колокол. Где-то хлопали на окнах ставни. По пустой площади ветер гнал сухие листья, на горизонте плавно поднимались в покрытое тучами небо три столба дыма.
Гурки приближались, а они любили устраивать пожары.
— Малджин! — выглянул из люка майор Валлимир. Ферро недобро уставилась на него. Он напоминал ей Джезаля дан Луфара, еще в начале знакомства: пухлое бледное лицо, перекошенное от смеси паники и заносчивости. Этот молокосос не то что для гуркхульских солдат, для коз-то западню не устраивал, а все корчил из себя бывалого воина. — Видишь что-нибудь? — прошипел он, пятый раз за последний час.
— Идут, — прорычала в ответ Ферро.
— Сколько их?
— Столько же, дюжина.
— Далеко?
— Примерно в четверти часа конного перехода. Своим нетерпением и бесконечными вопросами ты их не подгонишь.
— Когда они войдут на площадь, я дам сигнал: два раза хлопну в ладоши.
— Смотри не промахнись, розовый.
— Сколько раз повторять: не зови меня так! — Валлимир помолчал немного. — Одного надо взять живым, для допроса.
Ферро поморщилась. Оставлять гурков в живых было ей не по вкусу.
— Там видно будет.
Она снова посмотрела на горизонт и вскоре услышала, как Валлимир шепотом отдает приказы. Его люди рассредоточились по деревне, спрятавшись в домах. Это было слабое подобие войска, резерв: несколько ветеранов и зеленые юнцы, которые дергались больше самого Валлимира. Ферро — не первый раз — пожалела, что с ними нет Девятипалого. Его можно было не любить, но свое дело он знал. От него она точно знала, что ожидать. Он или поделится опытом, или — если припрет — проявит смертоносную ярость. И то и другое сильно бы пригодилось.
Однако Девятипалого с ними не было.
Так что Ферро стояла одна в широком окне колокольни, хмуро вглядываясь в волнистые поля Срединных земель, и следила за приближением всадников. По тракту нестройно скакала группа гуркхульских разведчиков. Отсюда они напоминали подвижные пятна на бледной полосе земли между темными участками вспаханного поля.
Подъехав к деревянному амбару, разведчики рассредоточились. Огромная гуркхульская орда вобрала в себя солдат со всей империи, воинов из двадцати покоренных ею провинций. Эти двенадцать всадников — судя по вытянутым лицам и узким глазам, по расшитым седельным сумкам, стрелам и легким копьям — были родом из Кадира. Их смерть не станет полноценным возмездием, но сойдет за слабое утешение. Заполнит на время пустоту. Слишком долго эта пустота была внутри.
В этот момент с тощего деревца взлетела ворона, и один всадник дернулся. Ферро замерла, уверенная, что Валлимир или кто-то из его неуклюжих розовых запаникует. Впрочем, когда всадники въехали на площадь, тишину ничто не нарушило. Командир кадирцев предостерегающе вскинул руку. Поднял голову, посмотрел прямо на Ферро… и ничего не увидел. Чванливые глупцы. Они видят лишь то, что хотят видеть, и сейчас перед ними раскинулась пустая деревня, жители которой бежали в страхе перед несравненной императорской армией. Ферро крепко сжала лук. Сейчас она их проучит.
И этот урок будет стоить им дорого.
Командир разведчиков вглядывался в истрепанный лист пергамента так, словно пытался прочесть письмо на неизвестном языке. Должно быть, изучал карту. Один из его людей тем временем спешился и подвел лошадь к замшелому корыту. Еще двое беспечно о чем-то разговаривали, жестикулируя и улыбаясь. Шутили. Четвертый чистил ножом под ногтями. Пятый ехал вдоль края площади, заглядывая в окна, высматривая, что бы украсть. Один из шутников разразился басовитым хохотом.
И тут два коротких хлопка разнеслись эхом между зданиями.
Разведчик у корыта наполнял флягу, когда стрела Ферро вонзилась ему в грудь. Сраженный, он выронил флягу, из раны брызнули сверкающие капли крови. В окнах защелкали арбалеты. Разведчики вопили, не понимая, что происходит. Одна лошадь повалилась на землю, выбивая копытами фонтанчики пыли и придавив наездника.
Солдаты Союза, крича, выбежали из домов с копьями наперевес. Один из конников вытащил меч, но был сражен арбалетной стрелой и вывалился из седла. Вторым выстрелом Ферро убила еще одного разведчика — попала ему в спину. Тот, что ковырялся в ногтях, рухнул на землю и неуклюже встал — лишь затем, чтобы увидеть, как его атакует копейщик. Он слишком поздно, сдаваясь, бросил нож, и копье пробило его насквозь.
Двое разведчиков развернулись и поскакали тем же путем, которым въехали в деревню. Ферро прицелилась одному из них в спину, но тут поперек узкой улочки натянули веревку. Наездников выдернуло из седел, а заодно — и солдата Союза из окна. Он крепко обмотал веревку вокруг запястья, и его лицом протащило несколько шагов по земле. Один разведчик, попытавшись подняться, получил стрелу из лука промеж лопаток. Другой не успел проковылять и нескольких шагов, как солдат Союза снес ему затылок ударом меча.
Из всего отряда уйти удалось только командиру. Его конь перепрыгнул через узкий забор меж двух домов, слегка чиркнув по верхней кромке копытами, и понес седока прочь из деревни по убранному полю. Сбежавший разведчик низко пригнулся к спине коня и давал тому шпоры.
Ферро не спеша прицелилась, уголки ее губ растянулись в улыбке. В один момент она прикинула в уме посадку седока, скорость лошади, высоту башни, направление ветра, вес древка, натяжение рогов лука, тетивы, впившейся в щеку. Стрела черной щепкой взмыла, вращаясь, в небо. Лошадь неслась навстречу удару.
Порой Господь щедр.
Командир выгнул спину и выпал из седла, покатился, взметая клочки земли и солому. Спустя миг до Ферро донесся крик боли, и она обнажила в улыбке зубы.
— Ха! — Ферро закинула лук за спину, скользнула вниз по лестнице и, выпрыгнув через заднее окно, помчалась в поле.
Разведчик мычал, пытаясь дотащиться до лошади. Когда Ферро подбежала к нему сзади, он как раз уцепился одним пальцем за стремя и тут же, попробовав подняться, взвыл от боли. Снова рухнул набок. Клинок зашипел, выходя из деревянных ножен. Всадник обратил на нее полные агонии и ужаса глаза.
Он был смугл, как и Ферро.
И лицо у него было самое обыкновенное: немолодое, украшенное пегой бородой; на одной щеке — слой пыли, на другой — бледная родинка, на лбу бисерины пота. Ферро встала над ним, и на лезвии изогнутого меча сверкнуло солнце.
— Дай повод не делать этого, — сказала она неожиданно для самой себя. Странно, что она вообще это сказала, и тем более странно, что солдату армии императора. В жарких и сухих Бесплодных землях Канты она никому не давала пощады. Значит, что-то в ней изменилось на том промозглом и полном руин западе мира.
Губы всадника дрожали.
— У меня… — пролепетал он. — У меня две дочки. Молю… надо выдать их замуж…
Ферро нахмурилась. Зря она позволила ему говорить. Отец двух дочерей. У нее тоже когда-то был отец, и сама она была дочерью. Этот мужчина не сделал ей ничего дурного, он не больше гурок, чем она сама. У него скорее всего не было никакого выбора — он просто выполнял приказ всемогущего Уфмана-уль-Дошта.
— Я уйду… Богом клянусь… уйду назад к жене и детям.
Стрела вошла точно ему под плечо, пронзила насквозь и сломалась, когда он упал. Под рукой торчало сломанное древко. Раненый говорил, значит, легкое не задето. Рана не убьет его, по крайней мере не сразу. Ферро могла бы усадить его на коня, дать шанс на жизнь.
Разведчик поднял испачканную в крови трясущуюся руку.
— Прошу… это не моя война… мне…
Меч отсек ему нижнюю челюсть, и человек захрипел. Второй удар почти отрубил голову. Разведчик перевернулся, орошая комья земли темной кровью, цепляясь за торчащие из них сухие стебли. Третий удар снес затылок, и человек замер.
Сегодня Ферро милосердной не была.
Лошадь зарубленного разведчика тупо смотрела на нее.
— Что уставилась? — она, может, и изменилась, но никто не меняется полностью. Убить солдата Уфмана — хорошее дело, откуда бы этот солдат ни явился. Она и не думала искать себе оправданий. Тем более перед лошадью. Она взяла животное под уздцы и повела обратно в деревню.
Валлимир, может, и розовый дурак, но западню устроил достойную. На площади лежало десять мертвых разведчиков; их порванная одежда трепетала на ветру; кровь алела на земле. Со стороны Союза пострадал лишь один идиот, который вылетел из окна вслед за веревкой. Теперь он был весь в пыли и царапинах.
День прошел не зря.
Какой-то солдат ткнул сапогом труп разведчика.
— Так вот они какие, гурки? Не больно-то страшные.
— А это и не гурки, — заметила Ферро. — Разведчики, из Кадира. Их силой отправили на войну. Плыть сюда они хотели не больше, чем вы — сражаться с ними. — Солдат уставился на нее со смесью озадаченности и раздражения во взгляде. — В Канте много народов. Не каждый человек со смуглым лицом — гурк, не каждый поклоняется их Богу или гнет спину перед императором.
— Бо́льшая часть.
— У большей части нет выбора.
— Все равно они враги, — усмехнулся солдат.
— Я и не предлагаю их щадить. — Оттолкнув солдата плечом, она пошла назад в колокольню. Похоже, Валлимиру удалось взять языка. Майор и несколько его людей набились в комнату под башней, окружив связанного разведчика, что стоял на коленях. Одна половина его лица была испачкана в крови, и сам он смотрел на солдат, как обычно смотрят на победителей пленники.
Испуганно.
— Где… ваши… основные… силы? — требовательно спросил Валлимир.
— Он не разумеет по-вашему, розовый, — перебила его Ферро. — Орать на него бесполезно.
Валлимир гневно обернулся к ней.
— Может, стоило прихватить с собой кого-нибудь, кто говорит на кантийском? — ядовито произнес он.
— Может.
Повисла долгая пауза, Валлимир ждал, что еще скажет Ферро. В конце концов, он глубоко вздохнул:
— Говоришь по-кантийски?
— Еще бы.
— Тогда не будешь ли ты столь любезна, чтобы задать ему пару вопросов?
Ферро облизнула зубы. Допрос — пустая трата времени, но если без него никак, то лучше уж не тянуть.
— Что именно спрашивать?
— Ну… далеко ли армия гурков, какова ее численность, в каком направлении она движется…
— Гм. — Ферро опустилась перед пленником на корточки и заглянула ему в глаза. Испуганный, беспомощный, он наверняка удивлялся, что она делает среди розовых. Она и сама себе удивлялась.
— Кто ты? — прошептала она и вынула нож. — Отвечай, или прирежу. Да, я такая. Где гуркская армия?
Пленник облизнул губы.
— Где-то… в двух днях пути отсюда, на юге.
— Сколько в ней солдат?
— Не сосчитать. Тысячи, много тысяч. В ней люди из пустынь, с равнин и…
— Куда они направляются?
— Не знаю. Нам велели проверить эту деревню. — Он сглотнул, дернув потным кадыком. — Мой командир должен знать больше…
— С-ссс, — зашипела на него Ферро. Его командир уже никому ничего не расскажет, без головы-то. — Их очень много, — перевела она для Валлимира. — И с каждым днем их число растет. Они отсюда в двух днях пути. Куда идет армия, ему неизвестно. Что дальше?
Валлимир поскреб легкую щетину на подбородке.
— Пожалуй… отвезем его в Агрионт, передадим инквизиторам.
— Он ничего не знает, только замедлит нас. Убьем его — и дело с концом.
— Он военнопленный! Война войной, а убивать его — обычное преступление. — Валлимир подозвал солдата. — Я такой груз на душу не возьму.
— Возьму я. — Нож Ферро аккуратно вошел в грудь пленнику и вышел. Из раны, пузырясь, хлынула кровь и стала разливаться на полу темной лужицей. Распахнув рот и глаза, он протяжно засипел.
— Грхлк… — Он откинул голову и обмяк в путах. Ферро обернулась к солдатам — те пораженно, с ужасом взирали на нее. Трудный им выдался денек, но ничего, скоро они к такому привыкнут.
Или так, или же гурки их всех перебьют.
— Они хотят сжечь ваши города и села. Хотят ваших детей сделать рабами. Хотят, чтобы все в мире молились богу так, как молятся они, теми же словами. Хотят, чтобы ваша земля стала частью их империи. Уж я-то знаю. — Ферро вытерла нож о рукав мертвого пленника. — Единственная разница между войной и простым убийством — в числе мертвых.
Валлимир задумчиво поджал губы, глядя на тело пленника. Похоже, от мужчины в нем больше, чем думала Ферро. Наконец он обернулся к ней и спросил:
— Что предлагаешь?
— Можно устроить засаду здесь же и встретить настоящих гурков. Но нас на них может и не хватить.
— И?
— Пойдем на север или на восток. Устроим подобную ловушку в другом месте.
— Выкашивать ряды имперской армии по десятку человек за раз? Слишком долго.
Ферро пожала плечами.
— Медленно, но верно. А если вы уже насмотрелись на гурков, возвращайтесь в крепость.
Валлимир долго и хмуро глядел на нее, потом обратился к одному из солдат, крепко сбитому ветерану со шрамом на щеке:
— Сержант Форест, если я не ошибаюсь, прямо на востоке отсюда есть еще деревушка?
— Так точно. Марлхоф, в десяти милях, не дальше.
— Сгодится? — спросил Валлимир у Ферро, выгнув бровь.
— Мертвые гурки — вот они мне сгодятся.
— Карлеон, — сказал Логен.
— Он самый, — ответил Ищейка.
Город стоял у развилки реки, под низкими клубящимися облаками. Четкие очертания высоких стен и башен круто вздымались над бурными водами, выше того места, где прежде стоял замок Скарлинга. По склону холма тянулось скопление построек с черепичными крышами; постройки лепились друг к другу и у подножия холма, обнесенные еще одной стеной. Солнечный свет отражался от мокрого после дождя камня.
Ищейка не радовался возвращению. Каждый визит сюда оборачивался бедой.
— За все те годы, что прошли с той битвы, он изменился. — Логен смотрел на свою вытянутую руку, покачивая обрубком пальца.
— Тогда здесь не было таких стен.
— Да уж. Но и армии Союза вокруг тоже не было.
Зато сейчас поля вокруг Карлеона кишели заставами Союза: рвы, валы, частоколы и заборы, люди в доспехах, что тускло поблескивали на солнце, — все это не могло не радовать сердце Ищейки. Под крепостью, обложив Бетода, встали тысячи и тысячи хорошо вооруженных и жаждущих отомстить солдат.
— Ты уверен, что он там?
— А куда ему еще было податься? Почти всех лучших парней он потерял в горах, и друзей у него, поди, не осталось.
— Мы все кого-то потеряли, — прошептал Ищейка. — Встанем здесь и будем ждать. Времени полным-полно. Пока смотрим, как трава растет, глядишь, и Бетод сдастся.
— Да.
По виду Логен сам в это не верил.
— Да, — повторил за ним Ищейка. Но по опыту он знал: Бетод сдаваться не привык.
Заслышав на дороге стук копыт, он обернулся. К шатру Веста на взмыленном коне несся гонец в шлеме с оттопыренными цыплячьими крыльями. Всадник натянул поводья и чуть не выпал из седла, пока спешивался. Неверной походкой, сопровождаемый удивленными взглядами офицеров, вошел в шатер. У Ищейки засосало под ложечкой.
— Чую дурные вести.
— А что, бывают хорошие?
В шатре засуетились, изнутри донеслись крики, бряцанье стали.
— Пойду гляну, в чем дело, — обронил Ищейка, хотя чутье подсказывало бежать отсюда подальше.
У шатра стоял Круммох. Здоровенный горец хмурился, прислушиваясь к переполоху.
— Что-то не так, — сказал он. — Только я этих южан не понимаю: что говорят, что делают… безумцы они.
Ищейка отогнул полог шатра. Офицеры кричали и беспорядочно размахивали руками, а в сердце неразберихи стоял Вест. Бледный, как парное молоко, он сжимал в кулаках пустоту.
— Свирепый! — Ищейка схватил Веста за руку. — Что здесь творится?
— Гурки вторглись в Срединные земли. — Вест высвободил руку и тоже принялся кричать.
— Кто там чего сделал? — не понял Круммох.
— Гурки. — Логен сильно нахмурился. — Темнокожие с далекого юга. Суровый народ, как ни крути.
Подошел мрачный Пайк.
— Они высадились с кораблей и уже могли добраться до Адуи.
— Погоди-ка. — Ищейка знать не знал о гурках, Срединных землях и Адуе, но тревожное чувство с каждым мгновением становилось сильнее. — Что ты такое говоришь?
— Нам приказано возвращаться домой. Немедленно.
Ищейка замер. Он знал, что не может быть все так просто. Он снова схватил Веста за руку и ткнул грязным пальцем в сторону Карлеона.
— У нас не хватит людей, чтобы продолжать осаду!
— Понимаю, — ответил Вест, — и мне жаль. Но от меня ничего не зависит. Беги к генералу Поулдеру! — крикнул он косому пареньку. — Пусть его люди готовятся немедленно выступать к побережью!
Ищейка недоуменно моргнул.
— Значит, мы семь дней напрасно сражались в Высокогорье? Тул мертв, и видят мертвые, сколько еще людей погибло напрасно? — Он не переставал удивляться, как быстро отнимают то, на что успеваешь положиться. — Значит, вот как. Обратно в леса, в холод, снова убегать и убивать. Без конца.
— Есть и другой выход, — сказал Круммох.
— Какой же?
Вождь горцев коварно усмехнулся.
— Девять Смертей, уж ты-то знаешь?
— О да. Уж я-то знаю. — Логен выглядел так, будто видел сук, на котором его вот-вот вздернут. — Когда уезжаешь, Свирепый?
Вест нахмурился.
— Солдат у нас много, а путь не слишком далекий. Думаю, Поулдер отведет своих людей завтра, Крой — послезавтра.
Улыбка Круммоха сделалась чуточку шире.
— То есть завтра целый день туча народа будет сидеть здесь, окопавшись вокруг Бетода, словно никто и не собирается уходить?
— Думаю, так и будет.
— Дай мне день, — сказал Логен. — Я прошу только день, и, возможно, я смогу покончить со всем этим. А потом — если все еще буду жив — отправлюсь за тобой на юг. Приведу кого получится. Вот тебе мое слово. Мы поможем тебе с гурками.
— Но что изменит один день? — спросил Вест.
— И правда, что можно сделать за день? — прошептал Ищейка.
Проблема была в том, что он уже знал ответ.
Под старым мостом журчал ручей, он тек мимо деревьев и дальше, вниз по зеленому склону холма. К самому Карлеону. Логен смотрел, как по воде, кружась и огибая замшелые камни, плывут желтые листья, и мечтал уплыть вместе с ними.
— Мы сражались здесь, — сказал Ищейка. — Тридуба и Тул, Доу и Молчун, и я. Где-то там, в роще, мы схоронили Форли.
— Хочешь сходить туда? — спросил Логен. — Навестить, посмотреть…
— Зачем? Вряд ли станет лучше мне, и я чертовски уверен, что ему лучше не станет. Форли уже на все плевать. Он мертв. А ты уверен, Логен?
— Видишь другой выход? Войско Союза торчать тут не станет. Это — наш единственный шанс покончить с Бетодом. Терять нечего.
— Твою жизнь.
Логен тяжело вздохнул.
— Не думаю, что найдется много людей, кому она дорога. Идешь?
Ищейка покачал головой.
— Лучше я тут подожду. Бетод у меня уже в печенках сидит.
— Ну как знаешь. Как знаешь.
Казалось, все мгновения жизни Логена: слова и поступки, выборы, о которых он почти и не помнил, — вели его к этому. А теперь выбора не осталось. Возможно, и не было никогда. Его, будто лист на воде, несло к Карлеону, и остановиться, свернуть он не мог. Он ткнул коня пятками в бока и поскакал вниз по грунтовой тропе, вдоль журчащего потока.
На закате все виделось четче и яснее. Влажные листья на деревьях — золотисто-желтые, огненно-рыжие, ярко-багряные, всех оттенков пламени — готовились опасть. Ближе ко дну долины воздух сделался гуще, в нем ощущалась осенняя дымка; было трудно дышать. Скрип седла, звон упряжи и стук копыт — все смешалось в единый, смутный звук. Он миновал пустые поля, грязевые ямы и укрепления Союза: ров и ряд заостренных кольев, что стояли на расстоянии трех полетов стрелы от стен замка. Солдаты в куртках с заклепками и стальных шлемах провожали его хмурыми взглядами.
Он натянул поводья, заставив коня перейти на шаг. Проехал по новенькому деревянному мосту, ручей под которым бурлил, напоенный дождем. Взобрался на пологий холм в тени высокой стены: высокой, гладкой, темной и нерушимой. Такой грозной стены он еще не встречал. Людей в бойницах не было видно, но он чувствовал, что защитники прячутся, ждут его. Он сглотнул через силу и выпрямился в седле, словно его не били и не секли сталью семь дней подряд. Он ждал, что вот-вот щелкнет на стене тетива самострела, и в плоть с глухим ударом вонзится стрела. Что он, объятый болью, рухнет в грязь и умрет. Недостойное получилось бы окончание песни.
— Так, так, так, — раздался сильный глубокий голос. Логен его сразу узнал. Говорил сам Бетод.
Странно, но в первое мгновение он даже обрадовался и лишь затем вспомнил, что между ним и королем Севера — реки крови. Вспомнил о ненависти. Можно иметь врагов, которых никогда в жизни не видишь, у Логена таких было полно. Можно убивать совершенно незнакомых людей — и таких он вернул в грязь немало. Однако нельзя ненавидеть того, кого прежде ты любил, ведь любовь до конца не проходит.
— Смотрю я вниз и кто же это едет из прошлого к вратам моей крепости? — продолжил Бетод. — Девять Смертей! Ну надо же! Я бы закатил пир, да еды маловато!
Бетод стоял над вратами, упершись кулаками в парапет. Он не ухмылялся. Не улыбался. Его лицо было совершенно пустым.
— Неужто передо мной король Севера? — прокричал в ответ Логен. — Так и носишь золотую шапку?
Бетод коснулся венца у себя на голове, в котором поблескивал большой драгоценный камень.
— А почему бы и нет?
— Погоди-ка… — Логен осмотрел стену. — Тебе же стало некем править. Разве что пятнами птичьего дерьма.
— Хех! Думаю, нам обоим теперь одиноко. Где твои друзья, Девять Смертей? Убийцы, с которыми ты якшался? Где Грозовая Туча, где Молчун, Ищейка и этот ублюдок, Черный Доу?
— Все мертвы, Бетод. Погибли в горах. Мертвы, как Скарлинг. Как Щуплый, Пронзатель, Белобокий и еще много кто.
Бетод помрачнел.
— Что ж, думаю, радоваться тут нечему, если ты меня спросишь. Много дельных людей вернулись в грязь. Твои друзья, мои друзья. Если мы с тобой бьемся, хорошего исхода ждать не приходится. Нам плохо дружить, но враждовать еще хуже. С чем пожаловал, Девятипалый?
Логен помолчал, вспоминая все разы, когда он делал то, что придется сделать сейчас. Вызовы на поединки и то, чем это заканчивалось. Счастливых воспоминаний было немного. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он вынужден так поступать. Но другого пути не было.
— Я бросаю тебе вызов! — прокричал Логен. Эхо его голоса отразилось от влажных темных стен и умерло в тягучем тумане.
Бетод расхохотался, запрокинув голову. Впрочем, не было в его смехе веселья.
— Клянусь мертвыми, Девятипалый, ты не меняешься. Ты словно старый пес, которого не отучишь гавкать. Вызов, значит? За что же мы будем биться?
— Если выиграю — ты откроешь врата и сдашься. Станешь моим пленником. Проиграю — войско Союза вернется за море, и ты получишь свободу.
Бетод перестал улыбаться и подозрительно сощурил глаза. Логен хорошо помнил этот взгляд: сейчас Бетод просчитывал шансы на победу, прикидывал все за и против.
— Слишком щедро с твоей стороны, если учесть мое положение. Трудно поверить. Что с этого твоим южным друзьям?
Логен фыркнул.
— Если будет надо, они повременят, но ты им не особенно нужен, Бетод. Ты для них никто, сколько ни похваляйся. Они гнали тебя пинками через весь Север и не ждут, что ты вновь станешь им досаждать. Если я тебя пленю, они получат твою голову. Если нет, пораньше вернутся домой.
— Значит, я для них никто? — грустно улыбнулся Бетод. — И ради чего я трудился, проливал пот и кровь? Ты доволен, Девятипалый? Рад видеть, как все мои труды идут прахом?
— А с чего бы мне быть недовольным. Ты один во всем виноват. Ты сам нас в это втянул. Прими мой вызов, Бетод, и, может, один из нас обретет покой!
Король Севера выпучил глаза.
— Я один виноват?! Я?! Как быстро мы все забываем! — Он потряс цепью у себя на шее. — Думаешь, мне это нужно? Думаешь, я этого просил? Я лишь хотел чуть больше земли — прокормить свой народ, отогнать прочь большие кланы. Одержать одну-две победы и оставить сыновьям доброе наследие, не то что мой отец оставил мне. — Он подался вперед. — Кто толкал меня дальше? Кто не давал остановиться? Кто стремился отведать крови, а отведав ее, сразу хмелел, сходил с ума и не мог насытиться? — Бетод ткнул пальцем вниз. — Кто как не Девять Смертей?
— Все было не так, — прорычал Логен.
Смех Бетода разнесся по ветру.
— Разве? Я хотел говорить с Шамой Бессердечным, но ты убил его! Я пробовал сговориться с Хеонаном, но ты снова вылез и свел с ними счет, открыв дюжину новых!.. Покой, говоришь? Я умолял тебя позволить заключить мир с Уфрисом, но тебе понадобилось драться с Тридуба! Я, стоя на коленях, умолял тебя, но тебе хотелось прославить свое имя на весь Север! А стоило тебе побить Тридуба, как ты нарушил слово, данное мне, и пощадил его, будто не было в мире ничего превыше твоей клятой гордости!
— Все не так, — сказал Логен.
— На Севере все знают, как было дело! Мир? Ха! Как насчет Гремучей Шеи, а? Я бы взял выкуп за его сына, и все счастливо вернулись по домам, но нет! Что ты сказал мне? Проще Белую реку обернуть вспять, чем остановить Девять Смертей! Потом тебе вздумалось прибить его голову к моему штандарту, чтобы видел весь мир, чтобы не было конца желающим отомстить! Всякий раз, как я пытался остановиться, ты тянул меня дальше, глубже, увлекал в трясину! Пока мы окончательно не перешли черту, пока возврата не стало! Пока я не был вынужден убивать или быть самому убитым! Пока мне не пришлось подчинить весь Север! Ты сделал меня королем, Девятипалый. Ты не оставил мне выбора.
— Все было не так, — прошептал Логен. Но он знал, что именно так все и было.
— Давай, тверди себе, будто я — причина всех бед! Тверди, если тебе от этого легче! Тверди, что я безжалостный душегуб, я кровожаден… но с кого я брал пример? У меня был лучший учитель! Строй из себя хорошего человека, если угодно, у которого не было выбора. Но мы ведь оба знаем, каков ты. Мир? Не видать тебе мира, Девять Смертей. Ты соткан из смерти!
Логен мог бы и дальше все отрицать, но в мире и без того было слишком много лжи. Бетод и правда знал его. Бетод и правда понимал, кто он есть. Понимал лучше, чем кто бы то ни было. Его злейший враг и все еще лучший друг.
— Что же ты не убил меня, когда был шанс?
Король Севера непонимающе нахмурился и тут же расхохотался.
— Сам-то не понял? Ты был рядом с ним и не понял? От меня ты ничему не научился, Девятипалый! Столько лет прошло, а ты все позволяешь потоку нести себя куда угодно!
— О чем ты? — проворчал Логен.
— Байяз!
— Байяз? И что с ним?
— Я готов был вырезать на тебе кровавый крест и утопить в болоте вместе с остальными твоими бестолковыми идиотами, и сделал бы это с большим удовольствием, но тут этот старый лжец прислал весть.
— И?
— Я был ему должен, а он сказал отпустить тебя. Твою никчемную шкуру спас этот старый хрен, вечно лезущий куда не просят!
— Зачем? — прорычал Логен, не зная, что и думать. Он был очень недоволен тем, что узнает обо всем последним.
Бетод хихикал.
— Может, решил, что я кланяюсь перед ним недостаточно низко. Он спас тебя, его и спросишь. Если проживешь достаточно долго… в чем я сомневаюсь. Я принимаю твой вызов! Здесь. Завтра. На рассвете. — Бетод потер ладони. — Один на один, и кровавый поединок решит судьбу Севера! Так, как и должно быть, да, Логен? Как в былые времена? Как было в солнечных долинах прошлого, да? Бросим вместе кости еще один, последний раз? — Король Севера отошел от парапета. — Хотя кое-что с тех пор изменилось. У меня новый поединщик! И на твоем месте я бы вечером со всеми попрощался и приготовился вернуться в грязь. В конце концов, не ты ли любил повторять, что… — его смех медленно стих, — надо смотреть правде в глаза!
— Мясцо что надо, — сказал Молчун.
Стоило благодарить судьбу за жаркий костер и добрый кусок мяса, ведь бывали времена, когда у Ищейки и того не имелось. Правда, сейчас его мутило при виде истекающей соком баранины. Напомнило ему истекающего кровью Шаму Бессердечного после того, как Логен вспорол ему брюхо. Прошли годы, но Ищейка помнил, как кричали люди, как стучали щиты, как пахло кислым по́том и кровью на снегу. Помнил, будто все случилось вчера.
— Клянусь мертвыми, — пробормотал Ищейка, и его рот наполнился горячей слюной. — Как вы можете сейчас жрать?
Доу весело оскалился.
— С голодухи мы Девятипалому не поможем. Ему вообще не помочь. В том и смысл поединка, мужики бьются один на один. — Ткнув ножом в баранину и посмотрев, как кровь с шипением падает в огонь, он снова сел и задумался. — Ты веришь, что он сможет? Правда веришь? Ты помнишь ту тварь?
Ищейка вспомнил, как из тумана вышел гигант и обрушил татуированный кулак на Тридуба, ломая тому ребра. Ищейка содрогнулся всем телом, хотя в нем проснулся лишь отголосок того страха.
— Если кто и может побить эту тварь, — процедил он сквозь зубы, — я верю, что это Логен.
— Угу, — буркнул Молчун.
— Я не спрашивал, кто чего может. Я спрашивал, веришь ли ты, что он победит? И что делать, если нет?
Ответ на этот вопрос искать было невыносимо трудно. Во-первых, Логен будет мертв. Во-вторых, никакой осады не будет. Людей у Ищейки не хватит даже осадить ночной горшок, не то что самый неприступный город Севера. Бетод тем временем, как он может, отыщет новых друзей, призовет их на помощь, и война возобновится. Никто не сражается так отчаянно, как Бетод, если его зажать в угол.
— Логен сможет, — прошептал Ищейка, сжимая кулаки и чувствуя, как болит порез на предплечье. — Он должен.
Он чуть не рухнул лицом в огонь, когда его по спине хлопнула широченная ладонь.
— Клянусь мертвыми, еще никогда не встречал у одного костра столько кислых рож!
Ищейка поморщился. Вот уж кто точно не умел поднять настроения, так это безумный горец. Он вышел из темноты, улыбаясь во весь рот, а за ним — его детки, тащившие на плечах оружие.
Отпрысков у Круммоха осталось двое: один из сыновей погиб в горах, но Круммох не сильно переживал. К тому же он лишился копья: сломал об какого-то дикаря, как он любил повторять, так что самому ему носить ничего не пришлось. Дети с битвы не сказали ни слова, по крайней мере в присутствии Ищейки. Никто не хвастал, сколько врагов уложит. Раз побываешь в битве, и пылу может сильно убавиться. Ищейка знал это, знал слишком хорошо.
Зато Круммох радовался как ни в чем не бывало.
— Куда Девятипалый-то пропал?
— Уединился. Он всегда уединяется перед боем.
— М-м-м. — Круммох погладил свое ожерелье. — Говорит с луной, я не я буду.
— Да скорее сидит себе где-нибудь и срет.
— Милое дело — посрать перед поединком. — Круммох улыбнулся от уха до уха. — Логен больше всех любим луной, уж поверьте! Больше всех в Земном круге. У него есть шанс победить в честном поединке, и это лучшее, на что человек может рассчитывать, если выступает против демонической твари. Одна загвоздка…
— Всего одна?
— Пока ведьма с Бетодом, честного боя не ждите.
Ищейка глубже втянул голову в плечи.
— То есть?
Круммох покрутил деревянным амулетом в ожерелье.
— Можете представить, что она позволит Бетоду проиграть, и себе вместе с ним? Я — нет. Ведьма хитра и умна, знает разную магию. Благословения, проклятия… Всеми силами эта сука постарается навредить Логену и обставит все так, будто удача с самого начала была на стороне Бетода.
— И?
— Кто-то должен ее остановить, я считаю так.
Ищейка думал, что хуже уже не станет. И снова ошибся.
— Тогда удачи тебе, — пробормотал он.
— А-ха-ха, шутник ты этакий! Я бы и рад, но ведьма в крепости, а я не мастак лазить по стенам. — Круммох хлопнул себя ладонью по брюху. — Жира во мне вдвое больше, чем надо. Нет, нужен человечек небольшого росточка, но с крепкими яйцами. Позарез нужен, видит луна. Человек, гораздый карабкаться по стенам, остроглазый и твердо стоящий на ногах. У него должна быть быстрая рука и острый ум. — Тут он глянул на Ищейку и широко улыбнулся. — Не подскажешь, где бы нам такого найти?
— С хрена ли мне знать… — Ищейка спрятал лицо в ладони. — Ни одной сраной мысли.
Логен набрал в рот вина из старой фляги. На языке и в горле защекотало. Хотелось проглотить вино, однако он выдул его в пламя костра. Огонь взвился в стылый ночной воздух. Он вгляделся во тьму, рассмотрел в ней только три дерева да пляшущие тени.
Встряхнув флягу, он допил вино. В желудке приятно потеплело. Пусть сегодня духи поделятся. Кто знает, после поединка к ним он может больше и не воззвать.
— Девятипалый, — прошелестел падающей листвой голос во тьме.
К костру приблизился дух. Он явно не узнал Логена, и это успокаивало. В его взгляде была пустота: ни порицания, ни сомнения. И то хорошо. Духу плевать, кто он такой и что совершил.
Логен отложил пустую флягу.
— Один?
— Да.
— Ну, ты не одинок, если тебе сопутствует смех. — Дух ничего не ответил. — Хотя смех для людей, не для духов.
— Верно.
— Что-то ты не больно разговорчив.
— Не я тебя призывал.
— Ты прав. — Логен уставился в огонь. — Завтра мне предстоит бой. С человеком по имени Фенрис Ужасающий.
— Он — не человек.
— Выходит, ты его знаешь?
— Он стар.
— Даже для тебя?
— Для меня ничто не старо, но он уже был в Старые времена и даже раньше. Тогда у него был другой хозяин.
— И кто это был?
— Гластрод.
Имя резануло слух. Меньше всего он ожидал и хотел его услышать. В деревьях зашелестел холодный ветер, и Логен, вспомнив руины Аулкуса, вздрогнул. По спине побежали мурашки.
— Это не может быть другой Гластрод? Не тот, что чуть не погубил полмира?
— Другого нет. Это он покрыл кожу Фенриса письменами на Старой речи, языке демонов. Вся левая половина тела Ужасающего принадлежит нижнему миру. Там, где его кожа покрыта словами, написанными Гластродом, он неуязвим.
— Неуязвим? Совсем? — Логен подумал немного и снова спросил: — Что же тогда Гластрод не исписал всего Фенриса?
— Спроси Гластрода.
— Вряд ли это возможно.
— Вряд ли. — Дух долго молчал и наконец произнес: — Что будешь делать, Девятипалый?
Логен огляделся по сторонам. В этот момент мысль бежать без оглядки показалась ему весьма соблазнительной. Что бы там ни говорил отец, порой лучше бежать и жить в страхе, чем побороть страх и сдохнуть.
— Я всю жизнь бегал, — пробормотал он. — Бегал по кругу. Но все мои пути ведут к Бетоду.
— Значит, разговору конец. — Дух встал.
— Может, еще свидимся.
— Не думаю. Магия утекает из этого мира, и мой род погружается в сон. Не думаю снова увидеть тебя. Даже если ты одолеешь Ужасающего, а я не думаю, что ты сумеешь.
— Умеешь ты обнадежить, — фыркнул Логен. — И тебе удачи.
Дух растворился во тьме. Он не пожелал удачи Логену, ведь ему было все равно.
Собрание получилось мрачным и суровым даже для закрытого совета. Небо за узкими окнами покрылось темными тучами, однако буря все никак не начиналась. Без солнечного света Белая комната погрузилась в холодный сумрак. Время от времени старые оконные рамы дребезжали от налетающего ветра, и Джезаль, закутанный в отороченную мехом мантию, вздрагивал и поеживался.
Мрачные лица советников тоже ничуть не грели душу. Лорд-маршал Варуз сидел, стиснув зубы, полный суровой решимости. Лорд-камергер Хофф вцепился в кубок, словно утопающий — в последний обломок корабля. Верховный судья Маровия хмурился и, казалось, был готов отправить единым приговором на эшафот всех, включая самого себя. Архилектор Сульт поджал тонкие губы и переводил холодный взгляд с Байяза на Джезаля, потом на Маровию и обратно.
Самый первый из магов опустил мрачный взгляд на столешницу.
— Обрисуйте, пожалуйста, ситуацию, лорд-маршал Варуз.
— Ситуация, если говорить честно, ужасна. В Адуе беспорядки, примерно треть населения бежала из города. Гуркхульская блокада мешает снабжению. Хотя мы ввели комендантский час, некоторые граждане все равно находят возможности для грабежа и насилия, пока представители власти заняты где-то в другом месте.
Маровия тряхнул седой бородой.
— Чем ближе подходят гурки к городу, тем хуже становится ситуация.
— Они и так близко, — заметил Варуз. — Каждый день преодолевают по несколько миль. Мы делаем все возможное, чтобы задержать армию императора, но наши возможности ограничены… Уже через неделю надо ждать осады города.
Несколько испуганных вздохов, приглушенных проклятий, нервных переглядываний.
— Так скоро? — надломившимся голосом переспросил Джезаль.
— Боюсь, что да, ваше величество.
— Какова мощь гуркхульской армии? — спросил Маровия.
— Оценки разнятся, причем очень сильно. По последним данным… — Варуз беспокойно облизнул зубы, — на наших берегах высадились около пятидесяти тысяч.
Снова испуганные вздохи, в том числе самого Джезаля.
— Так много? — прошептал Халлек.
— Каждый день недалеко от Колона высаживаются еще по несколько тысяч, — вставил адмирал Ройтцер, нимало не стремясь поднять присутствующим настроение. — Остановить десант мы не в силах, потому как лучшая часть нашего флота отправилась за войсками, участвующими в северной кампании.
Джезаль облизнул губы. Казалось, стены комнаты сжимаются вокруг него.
— Сколько солдат в нашем распоряжении?
Варуз и Ройтцер коротко переглянулись.
— Два полка Собственных Королевских — пеший и конный, — всего шесть тысяч человек. Серая стража, занятая обороной самого Агрионта, еще четыре тысячи. Элитных солдат — рыцарей-герольдов и рыцарей-телохранителей — около пяти сотен. В крайнем случае оружие могут взять в руки нестроевые солдаты: повара, грумы, кузнецы и прочая…
— Думаю, и эти сгодятся, — отметил Байяз.
— … Возможно, еще несколько тысяч. Можно отправить в бой городскую стражу, но они не профессиональные солдаты.
— Что дворяне? — спросил Маровия. — Где их помощь?
— Кое-кто прислал людей, — печально произнес Варуз, — кто-то сожаления, остальные — и таких большинство — не ответили вовсе.
— Выбрали иную сторону. — Хофф покачал головой. — Брок ясно дал понять: тем, кто с ним, достанется гуркхульское золото, а тем, кто с нами, — гуркхульское милосердие.
— Как всегда, — горестно произнес Торлихорм. — Знать печется лишь о собственном благосостоянии!
— Тогда надо распечатать арсенал, — произнес Байяз, — и не трястись над ними, а раздать то, что в нем есть, горожанам. Всем, способным держать оружие. Ремесленникам и чернорабочим, ветеранам. Даже попрошайки и бродяги пусть изготовятся к бою.
Слова Джезалю казались разумными, однако мысль доверить свою жизнь легиону нищих не внушала энтузиазма.
— Когда вернется лорд-маршал Вест?
— Если даже он получил наше известие вчера, то вернется самое раннее через месяц.
— То есть нам предстоит выдержать несколько месяцев осады, — покачал головой Хофф. Он наклонился к Джезалю и зашептал ему на ухо, будто школьница — подружке: — Ваше величество, было бы разумно перенести ставку в безопасное место, подальше на север. Убрать с пути гуркхульской армии туда, откуда вы и ваш закрытый совет могли бы командовать без риска для жизни. Скажем, в Холстгорм или…
— Исключено, — резко перебил его Байяз.
Мысленно Джезаль успел согласиться с Хоффом. Остров Шабульян в тот момент казался ему идеальным местом для ставки, но… Байяз прав. Гарод Великий ни за что не покинул бы город в час нужды. К несчастью, бежать не мог и Джезаль.
— Мы встретим гурков здесь, — ответил король.
— Это лишь предложение, — пробормотал Хофф. — Мера предосторожности.
— Как обстоят дела с обороной города? — снова перебил его Байяз.
— По существу, у нас три концентрические линии обороны. Агрионт — это, разумеется, последний рубеж.
— Ну, до него-то враг не дойдет, верно? — неуверенно хихикнул Хофф.
Варуз предпочел смолчать.
— Стена Арнольта защищает самые старые и важные места города — Агрионт, Прямой проспект, главный порт и Четыре угла. Стена Казамира — дальняя, внешняя линия обороны. Она ниже, слабее и намного протяженнее стены Арнольта. Стены соединяются перемычками меньшего размера. Выстроенные на манер колесных спиц, они делят внешнее кольцо города на пять отдельных частей, каждая из которых, будучи захвачена врагом, может быть заблокирована. За стеной Казамира есть застроенные области, но их жителей стоит немедленно эвакуировать.
Облокотившись на край столешницы, маг сцепил мясистые пальцы.
— Учитывая качество и количество наших вооруженных сил, лучше эвакуировать население внешнего кольца в пределы более короткой и мощной стены Арнольта. Знание внешнего кольца с его перемычками позволит вести партизанскую войну внутри пяти районов…
— Нет, — отрезал Джезаль.
Байяз взглянул на него исподлобья.
— Ваше величество?
Но Джезаль решил, что не даст себя запугать. За прошедшее время стало предельно ясно: если позволять магу собой командовать, то из-под его пяты он никогда и ни за что не сможет выбраться. Он, конечно, видел, как Байяз может взорвать человека силой мысли, но не короля Союза и не в присутствии закрытого совета. И уж тем более не на пороге вторжения.
— Я не сдам огромную часть моей столицы злейшему врагу Союза без боя. Будем сражаться за стену Казамира, за каждую пядь земли.
Варуз глянул на Хоффа, и лорд-камергер чуть заметно выгнул брови.
— Э-э… конечно, ваше величество. За каждую пядь.
Воцарилась неприятная тишина. Неудовольствие мага давило на присутствующих, как тучи, нависшие над городом.
— Моей инквизиции есть что добавить? — прокаркал Джезаль, пытаясь сменить тему, и встретился с холодным взглядом Сульта.
— Разумеется, ваше величество. Всем хорошо известно, что гурки обожают интриги, обожают сеять смуту, так что внутри стен Адуи — а то и Агрионта — наверняка действуют вражеские шпионы. Мы взяли под стражу всех граждан кантийского происхождения. Инквизиторы денно и нощно допрашивают их. Несколько шпионов уже сознались.
Маровия фыркнул.
— А что, любовь гурков к интригам не столь сильна, чтобы засылать к нам светлокожих агентов?
— Мы на войне! — прошипел Сульт, бросая на верховного судью испепеляющий взгляд. — Независимость нашего государства под угрозой! Не время трепаться о свободе, Маровия!
— Напротив, сейчас — самое время!
Двое стариков продолжали браниться, накаляя и без того напряженную обстановку. Байяз, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди и спокойно смотрел на Джезаля. Хладнокровная задумчивость мага пугала даже больше, чем его хмурая мина. Беспокойство Джезаля все росло. Как ни крути, его правление грозило стать самым коротким и катастрофическим в истории державы.
— Сожалею, что пришлось послать за вашим величеством, — тонким голосом пропищал Горст.
— Да, да. — Раздраженный ответ под аккомпанемент эха шагов.
— Большего я сделать не мог.
— Разумеется.
Джезаль обеими руками распахнул двойные двери. Тереза сидела, будто аршин проглотив, посреди отделанной золотом гостиной. Ее манера взирать на супруга поверх задранного носа начинала порядком раздражать. Джезаль чувствовал себя жуком, упавшим ей на тарелку. Стирийские фрейлины мельком взглянули на короля и тут же вернулись к работе. Кругом стояли ларцы и сундуки, куда они складывали наряды и прочие вещи. Похоже, королева Союза вознамерилась покинуть столицу, не известив об этом дражайшего супруга.
Джезаль заскрипел и без того саднящими зубами. Он вдоволь натерпелся от неверного закрытого совета, неверного совета открытого и неверной черни. Но отвратительную неверность жены он терпеть не собирался.
— Какого черта?!
— В вашей войне с императором от меня и моих фрейлин толку мало. — Тереза отвернула от него свое идеальное личико. — Мы возвращаемся в Талин.
— Не бывать этому! — прошипел Джезаль. — Многотысячная армия гурков вот-вот подойдет к городу! Мои подданные толпами бегут из Адуи, а те, кто остается, на волосок от паники! Ваш отъезд расценят неправильно! Я не могу этого допустить!
— Ее величества война не касается! — резко заметила графиня Шалере и плавной походкой подошла к королю.
Мало было проблем с самой королевой, так теперь еще с ее наперсницами воевать!
— Вы забываетесь! — зарычал Джезаль на графиню.
— Нет, это вы забываетесь! — Лицо графини перекосило, когда она шагнула к нему еще ближе. — Вы забываете, что вы сын шлюхи, покрытый шрамами…
Тыльной стороной ладони Джезаль врезал ей прямо по растянутым в ухмылке губам. Графиня отшатнулась, захлебнувшись ядовитыми словами. Наступила на подол собственного платья и рухнула навзничь, при этом у нее с ноги слетела туфелька.
— Я король, и это мой дворец. Я не потерплю в свой адрес подобных речей, да еще от спутницы лощеной куклы. — Собственный голос показался ему чужим: холодный, без интонаций, пугающе властный. Но если не он, то кто это сказал? В гостиной, кроме него, мужчин больше не было. — Я был с вами слишком великодушен. И вы приняли мое великодушие за слабость. — Одиннадцать фрейлин уставились на него и на товарку, что ладонью зажимала разбитую губу. — Если любая из твоих ведьм захочет покинуть наши неспокойные берега, я устрою безопасный проход и даже сам, с радостью, сяду на весла и отвезу ее в Стирию, но ты… вы, ваше величество, никуда не поедете.
Тереза вскочила на ноги и, вытянувшись в струнку, зашипела:
— Ты, бессердечная скотина…
— Мы супруги! — заорал Джезаль. — Хотя оба всей душой и жалеем об этом! Не нравится мое происхождение, мои манеры или внешность? Раньше надо было думать, пока не стала королевой Союза! Можешь ненавидеть меня, Тереза, сколько влезет, но ты… никуда… отсюда… не уедешь.
Окинув напоследок пораженных дам яростным взглядом, Джезаль вихрем развернулся и покинул гостиную.
Черт, он ушиб руку!
Занимался серый рассвет, из сумрака проступали мрачные контуры Карлеона. Звезды погасли, но луна все еще висела над самыми верхушками деревьев — так низко, что, казалось, можно было попасть в нее из лука.
Вест не смог уснуть и всю ночь провел в полудреме, что сопутствует измождению. Какое-то время, отдав распоряжения, он просидел во тьме при свете одной лампы, пытался писать письмо сестре. Хотел извергнуть на бумагу извинения, просить прощения. Он долго сидел, держа перо над пергаментом… Слова не шли. Он хотел выразить чувства, однако стоило сесть за стол, как внутри образовалась холодная пустота. Уютные таверны Адуи, партии в карты на залитом солнечным светом внутреннем дворике, ехидная улыбка Арди… все это он будто утратил тысячу лет назад.
Северяне состригали траву под стенами крепости, и клацанье ножниц отзывалось в памяти неверным эхом, как будто Вест слышал садовников Агрионта. Они готовили круг диаметром в дюжину шагов, выстригая все до основания. Площадку, как он понял, где состоится поединок. Спустя час, максимум два, здесь решится судьба Севера. Очень похоже на фехтовальный круг, только на нем вот-вот прольется кровь.
— Варварский обычай, — буркнул Челенгорм, видимо, думая о том же, о чем и Вест.
— Разве? — прорычал Пайк. — Мне он представляется очень даже цивилизованным.
— Цивилизованным? Когда двое бьются насмерть перед толпой?
— Лучше так, чем если бы насмерть билась толпа. Должен умереть только один? Это хороший способ закончить войну, я считаю.
Челенгорм поежился и подул себе на руки.
— И все-таки… Слишком многое зависит от поединка. Что если Девятипалый проиграет?
— Тогда, полагаю, Бетод будет свободен, — невесело ответил Вест.
— Он же вторгся в Союз! Из-за него погибли тысячи! Он заслуживает казни!
— Люди редко получают то, чего заслуживают.
Вест подумал об останках принца Ладислава, что гнили сейчас где-то в пустоши. Порой ужасные преступления остаются безнаказанными, а некоторые — по странному велению судьбы — вознаграждаются.
Он резко остановился, заметив человека, что сидел на склоне холма, спиной к городу. Вест едва не прошел мимо, так тихо и неподвижно сидел человек, накинув на плечи потертый плащ.
— Я вас догоню, — сказал новоиспеченный маршал помощникам и сошел с тропинки. Под ногами хрустела прибитая инеем трава.
— Бери стул. — Пар от дыхания окутал потемневшее лицо Девятипалого.
Вест опустился на холодную землю подле него.
— Готов?
— Десять раз я уже это делал и не могу сказать, чтобы был готов хоть к одному. К такому вообще нельзя приготовиться, способа нет. Хотя есть одна метода: сиди, коротай время и старайся не надуть в штаны.
— Да уж, не дело выходить в круг в мокрых портках.
— Не дело. Впрочем, лучше в штаны надуть, чем без башки остаться.
И то правда. Вест, разумеется, слышал о поединках северян. Мальчишки в Инглии постоянно рассказывали друг другу страшные истории о них, но как все происходит на самом деле, Вест не знал.
— Как это происходит?
— Сначала расчищают круг земли, вдоль границы которого становятся щитники. Половина с одной стороны, половина с другой. Они не дадут бойцам покинуть круг до конца поединка. Кого убили, тот проиграл… если, конечно, победитель не соизволит проявить милосердие. Сегодня, впрочем, шансов на это практически нет.
И это — правда.
— На чем бьетесь?
— Каждый приносит в круг что-нибудь, что угодно. Потом раскручивают щит, и победитель выбирает оружие по вкусу.
— То есть, тебе может выпасть биться оружием соперника?
— Такое случается. Я убил Шаму Бессердечного его же мечом, а меня пронзили копьем, которое я принес на бой с Хардингом Молчуном. — Он потер живот, будто в брюхе у него проснулась боль от старой раны. — Хотя напороться на свое копье — не больнее, чем на чужое.
Вест задумчиво погладил себя по животу.
— Да.
Они некоторое время просидели в молчании.
— Хочу попросить тебя об одолжении.
— Говори.
— Возьмешь со своими друзьями щиты за меня?
— Мы? — Вест моргнул и глянул в сторону карлов, что стояли в тени Карлеона. Их тяжелые круглые щиты казались неподъемными. — Ты уверен? Я такого сроду в руки не брал.
— Может, и так, но ты хотя бы знаешь, на чьей ты стороне. Среди северян много тех, кому я не доверяю. Кое-кто из них до сих пор не решил, кого ненавидит больше — меня или Бетода. Хватит и одного такого, чтобы пихнуть меня, когда надо подтолкнуть или дать мне упасть, когда надо бы поддержать. И все закончится. Для меня уж точно.
Вест выдохнул, надув щеки.
— Сделаем, что сможем.
— Вот и хорошо. Хорошо.
Дальше они сидели молча. Луна тем временем спускалась за черные холмы, за черные деревья, постепенно тускнея.
— Скажи, Свирепый, ты веришь, что человек должен платить за содеянное?
Вест резко посмотрел на Девятипалого, и в его мозгу родилась внезапная мысль, что северянин имеет в виду Арди или Ладислава, или, может, обоих. Впрочем, нет, Девятипалый имеет в виду собственные грехи. О таких любой заговаривает, дай ему шанс. Глаза его блестели не укоризненно, а виновато. Каждому есть чего стыдиться, от чего не уйти.
— Может быть. — Вест прочистил пересохшее горло. — Порой я в этом не уверен. Все мы жалеем о каких-то поступках.
— Да, — согласился Девятипалый. — Наверное.
Молча они смотрели, как на востоке рождается заря.
— Пошли, вождь! — прошипел Доу. — Какого хрена ждем?
— Еще не пора! — сплюнул в ответ Ищейка. Он отодвинул мокрые от росы ветки и взглянул на стену, что стояла в сотне шагов, по ту сторону луга. — Слишком светло. Подождем, пока эта хренова луна опустится ниже, и вот тогда побежим.
— Темнее не станет! Мы перебили уйму людей Бетода, и оставшихся он расставил по стене. Стена длинная, людей мало — дозор из них, как из грязи — дубина.
— Хватит и одного…
В следующее мгновение Доу уже несся по лугу, открытый для взоров каждого, словно кучка дерьма — на заснеженном поле.
— Дерьмо! — беспомощно выдохнул Ищейка.
— Угу, — ответил Молчун.
Оставалось сидеть и ждать, пока Доу истыкают стрелами. Ждать, пока на стене не забьют тревогу, не запалят факелы, и вылазка отправится коту под хвост. Тем временем Доу преодолел остаток подъема и скрылся в тени под стеной.
— У него получилось, — произнес Ищейка.
— Угу, — ответил Молчун.
Удача вроде улыбнулась Доу, но Ищейка не спешил радоваться. Предстояло провернуть тот же трюк, а везло ему всегда меньше, чем Доу. Он посмотрел на Молчуна — тот лишь пожал плечами, и вдвоем они выбежали из рощи на луг. Ноги у Молчуна были длиннее, и вскоре он, топая, вырвался вперед. Почва тут была много мягче…
— А! — Ищейка по щиколотку утонул в грязи и рухнул лицом в жижу. Поднялся, хватил ртом воздух и, спотыкаясь, пробежал остаток пути. Мокрая и холодная рубаха липла к телу. Остановившись, он присел под стеной на корточки и принялся выплевывать траву и грязь.
— Никак споткнулся, вождь? — ухмыльнулся в тени Доу.
— Ты, безголовый ублюдок! — прошипел в ответ Ищейка, чувствуя, как в груди разгорается гнев. — Нас из-за тебя могли порешить!
— Еще успеют.
— Т-ш-ш-ш. — Молчун поднял руку, призывая к молчанию.
Ищейка прижался к стене; тревога быстро погасила гнев. Наверху тем временем послышались голоса, мелькнул отсвет лампы. Ищейка ждал, но больше звуков — кроме дыхания Доу и биения собственного сердца — не услышал. Часовые прошли мимо, и снова стало тихо.
— Скажи еще, что это не разогрело кровь в жилах, вождь, — прошептал Доу.
— Нам повезло, что разогретая кровь из нас не хлещет.
— Что дальше?
Скрипя зубами, Ищейка утер грязь с лица.
— Дальше — ждем.
Логен встал, отряхнулся и вдохнул полной грудью холодный воздух. Ждать больше не было смысла — солнце встало из-за горизонта. Оно, может, еще не выглянуло из-за дома Скарлинга, но края башен Карлеона уже позолотило. Окрасило розовым брюшины облаков, а небо — бледно-голубым.
— Лучше сделать дело, — еле слышно произнес Логен, — чем жить в страхе перед ним.
Он вспомнил, когда отец сказал ему это. Это было в задымленном зале, где на его морщинистое лицо падал неверный свет от огня в очаге. Он вспомнил, как, улыбаясь, говорил это своему сыну — на берегу реки, уча его ловить рыбу руками. Отец и сын, оба мертвы, земля и прах. Логен уже никого этому не научит. Никто не будет горевать по нему. Но какая разница? Кого волнует, что скажут о тебе после смерти, когда ты уже вернулся в грязь.
Он взялся за меч Делателя, ощутил, как щекочут кожу нарезки на рукояти. Вынул клинок из ножен, размял плечи и шею. Вдохнул еще раз холодного воздуха и пошел вверх по склону, через толпу, что полукругом собралась у ворот. Тут стояли карлы Ищейки, горцы Круммоха и солдаты Союза, что предпочли задержаться и посмотреть, как бьются бешеные северяне. Все прекрасно осознавали: от исхода поединка зависит не только жизнь Логена, а еще много, много других.
— Это Девятипалый!
— Девять Смертей.
— Закончи с этим!
— Убей эту тварь!
У стены ждали выбранные им люди, все со щитами, и среди них — Вест, Пайк, Красная Шапка и Трясучка. Насчет последнего Логен сомневался, но он спас Трясучке жизнь в горах, а это что-то да значило. Впрочем, «что-то» — почти ничего, когда речь заходит о возвращении долга, это как тонкий волосок, на котором висит твоя жизнь. Однако делать нечего, жизнь его всегда висела на волоске, сколько он себя помнил.
К нему присоединился Круммох-и-Фейл. Идя следом за Логеном, горец нес щит — тот казался крохотным на его огромной руке, — а свободную ладонь положил себе на брюхо.
— Предвкушаешь бой, Девять Смертей? Лично я — да!
Логена хлопали по плечам, старались подбодрить словом. Он молчал. Входя в круг, он не посмотрел ни вправо, ни влево. Позади него образовался плотный полукруг щитов, толпа приникла ближе к границе площадки. Люди шептались, старались получше рассмотреть. Пути назад не осталось, да и не было его никогда. Всю свою жизнь Логен шел к этому поединку. Встав посреди круга, он развернулся к стенам Карлеона и крикнул:
— Рассвет! Время начинать!
В тишине умерло эхо его голоса, и ветер зашелестел палыми листьями по траве. Тишина затягивалась, и Логен уже начал было надеяться, что никто не ответит. Что ночью враг ускользнул из осажденной твердыни, и поединок не состоится.
Потом на стене показались люди — они заняли все бойницы: воины, женщины, даже дети, забравшиеся на плечи родителям. Похоже, на стены вышел весь город. Раздался скрежет металла, и высокие ворота чудовищно медленно начали открываться. Сперва свет проник узкой полоской в щель между створок, затем хлынул потоком. Из крепости вышли две колонны воинов.
Карлы: суровые лица, спутанные волосы, тяжелые кольчуги и раскрашенные щиты.
Некоторых Логен знал — приближенных Бетода, что сражались за него с самого начала. Проверенные, закаленные воины, кто не раз держал щит за Логена на дуэлях. Они встали тесным полукругом, замыкая кольцо ограждения. На их щитах, выщербленных и помятых за сотни сражений, красовались морды животных, деревья и башни, потоки воды, скрещенные секиры. Карлы обернулись лицами к Логену, оказавшемуся в клетке из плоти и дерева. Путь наружу был один — убить. Или, само собой, умереть.
В проходе, на фоне яркого света возникла тень. По форме она напоминала человеческую, но была выше — настолько, что головой почти задевала свод арки. Послышались шаги, тяжелые и бу́хающие, словно кто-то ронял наземь полновесные наковальни. В сердце полыхнул необъяснимый, беспричинный страх, как будто его вновь погребло под снегом. Он заставил себя не обернуться на Круммоха и смотреть прямо на приближающегося бойца со стороны Бетода.
— Гребаные мертвые! — выдохнул Логен.
Сначала он решил, будто противник выглядит столь высоким из-за игры света и тени. Тул Дуру был здоровый ублюдок, настолько здоровый, что кое-кто называл его великаном. И все же он выглядел как человек. Фенрис Ужасающий на человека совершенно не походил. Логен видел перед собой существо иного рода и племени. Истинного великана, старинный рассказ, обретший плоть. Целую гору плоти.
Перекошенное лицо Фенриса постоянно дергалось, он тряс головой, то моргая, то пуча глаза, и каждый глаз его словно жил своей жизнью. Половина тела была синей, по-другому и не сказать. От другой — бледной — половины ее отделяла тонкая линия. Правая рука была бледной, левая синей от плеча до кончиков огромных пальцев. И в этой самой руке Фенрис нес мешок, который, раскачиваясь, позвякивал, будто набитый молотами.
Двое Бетодовых щитников расступились, пропуская его в круг. Рядом с ним они выглядели детьми, чьи лица исказились, словно сама смерть сомкнула пальцы у них на шее. Ужасающий вошел в круг, и Логен наконец увидел, что синие метки на коже Фенриса — это действительно письмена. Дух не ошибся. Строки, что начертал в Старые времена Гластрод, покрывали всю левую сторону гиганта — и руку, и плечо, и голову… даже губы.
Ужасающий остановился в нескольких шагах от Логена. От него расходились волны тошнотворного страха, что, накрыв собой притихшую толпу, выжимали из Логена остатки мужества. Впрочем, задача казалась простой: если Ужасающий неуязвим только слева, то надо рубить его справа и рубить хорошенько. Он уже одолел в круге немало сильных бойцов. Да что там — он одолел десять самых крепких ублюдков Севера. Этот — просто следующий. Или так он старался себя успокоить.
— Где Бетод? — он надрывно выкрикнул слова, хотя собирался прорычать их с вызовом.
— Я и отсюда могу посмотреть, как тебя убивают! — Король Севера стоял на стене, лощеный и довольный, прямо над вратами, в компании Бледного-как-снег и еще нескольких стражей. Похоже, этой ночью он спал как младенец. Утренний ветерок теребил меховой воротник его мантии, а солнце играло на золотой цепи и в гранях алмаза в короне. — Рад, что ты пришел! Я боялся, что ты сбежишь! — Он беззаботно и легко выдохнул облачко пара. — Ты верно заметил: уже утро. Время начинать.
Логен заглянул в страшные глаза Фенриса, которые то выпучивались, то дергались, и судорожно сглотнул.
— Мы собрались, дабы засвидетельствовать поединок! — проревел Круммох. — Поединок, что положит конец войне и остановит кровопролитие между Бетодом, именующим себя королем Севера, и Свирепым, говорящим от имени Союза. Если победит Бетод, Союз снимет осаду и уберется с Севера. Если победит Свирепый, Карлеон откроет врата, и Бетод сдастся на милость Союза. Правду ли я говорю?
— Да, это так, — ответил Вест, и голос его прозвучал тихо на широкой поляне.
— Да. — Бетод лениво махнул рукой. — Начинай уже, толстяк.
— Поединщики, назовитесь! — крикнул Круммох. — Назовите своих предков!
Логен шагнул вперед. Тяжело дался ему этот шаг, он будто шел против могучего ветра. И все же Логен нашел в себе силы поднять глаза и посмотреть в неспокойное лицо Ужасающего.
— Я Девять Смертей, и нет числа убитым мною. — В его холодном спокойном голосе не было ни гордости, ни страха. Только слова. Сковывающие холодом слова зимы. — Я провел десять поединков и во всех победил. В этом круге я одолел Шаму Бессердечного, Рудду Тридуба, Хардинга Молчуна, Тула Дуру Грозовую Тучу, Черного Доу и прочих. Если перечислять всех названных, кого я вернул в грязь, мы простоим здесь до завтрашнего утра. Нет на Севере человека, кто бы не знал обо мне.
Гигант ничуть не переменился в лице, которое по-прежнему продолжало дергаться.
— Меня зовут Фенрис Ужасающий, и все мои подвиги в прошлом. — Он вскинул левый кулак, и на руке под татуировкой древесными корнями проступили жилы. — Этими знаками великий Гластрод отметил меня как избранника. Этой рукой я крушил статуи Аулкуса. Ныне же сокрушаю маленьких людишек в мелких войнах. — Он едва заметно пожал широченными плечами. — Так обстоят дела.
Круммох взглянул на Логена и выгнул брови.
— Что ж, хорошо. Какое оружие вы принесли с собой?
Логен поднял тяжелый меч, выкованный Канедиасом для войны с магами. Тусклая сталь чуть блеснула на солнце.
— Этот клинок.
Он вонзил меч в землю перед собой да так и оставил.
Ужасающий бросил на землю мешок, горловина которого раскрылась, и все увидели груду черных пластин, утыканных шипами, помятых и выщербленных.
— Эта броня.
Глядя на кучу стали, Логен облизнул зубы. Если Фенрис получит право выбирать оружие, то Логен останется с грудой бесполезной защиты, слишком большой для него. Что тогда делать? Укрываться под ней? Только бы удача еще немного побыла на его стороне.
— Ну, хорошие мои, — сказал Круммох, опуская щит ребром на землю. — Девятипалый: раскрашенная сторона или пустая?
— Раскрашенная.
Круммох, удерживая щит за кромку, раскрутил его и отошел. Поворот, другой, и снова — раскрашенная сторона, пустая, раскрашенная, пустая… Надежда и отчаяние сменяли друг друга. Потом вращение стало замедляться, щит замедлился, закачался и упал на землю… пустой стороной кверху.
Вот и надейся на удачу.
Круммох скривился и посмотрел на гиганта.
— Выбирай, здоровяк.
Ужасающий выдернул меч — казавшийся игрушкой в его ручище, — перевел взгляд на Логена, и его губы, дергаясь, разошлись в улыбке. Он бросил клинок под ноги Логену.
— Забирай свой ножик, человечек.
Толпа тихо загомонила.
— Ну наконец, — слишком громко, как показалось Ищейке, прошептал Доу. — Начинают!
— Сам слышу! — отрезал Ищейка, собирая веревку в широкие кольца, чтобы легче было бросать.
— Ты хоть умеешь крюк на стену забрасывать? Смотри на меня не урони.
— Ну вот, — буркнул Ищейка и качнул крюком взад-вперед, как бы взвешивая его. — А я-то подумал: если эту фиговину на стену не закину, то хоть тебе башку продырявлю.
Он стал раскручивать «кошку», травя понемногу веревку, и наконец метнул ее вверх. Крюк аккуратно перелетел через стену и звякнул о камень, отчего Ищейка весь сжался. Выждав немного и убедившись, что стража ничего не заметила, он потянул за веревку. «Кошка» крепко зацепилась за стену.
— Сразу попал, — сказал Молчун.
— Ну а что такого? Кто лезет первым?
Доу ухмыльнулся.
— Кто закинул — тот и лезет.
Взбираясь на стену, Ищейка в голове перебирал возможные исходы: крюк отцепится, и он упадет. Веревка перетрется, лопнет, и он упадет. Кто-нибудь увидит крюк и обрубит веревку. Или перережет ему горло. А то и вовсе позовет на помощь дюжину силачей, и те возьмут в плен незадачливого лазутчика, решившего в одиночку пролезть в город.
Подошвы сапог терлись о камень, конопляная веревка впивалась в ладони, мускулы горели от натуги. Он старался не пыхтеть или же пыхтеть как можно тише. Парапет все приближался и приближался, и вот уже совсем близко. Он ухватился за его край, глянул вправо, влево и, никого не заметив, перевалился на ту сторону стены. Вынул нож, на всякий случай. Как известно, лишних ножей не бывает. Удостоверившись, что крюк сидит надежно, Ищейка выглянул за стену. Молчун уже взялся за веревку и поставил ногу на стену. Ищейка дал знак подниматься. И пока Доу держал конец веревки, чтобы та не раскачивалась, Молчун полез вверх. Он почти добрался до середины…
— Какого хрена?..
Ищейка резко обернулся. Из ближайшей башни вышли два трэля. Они вылупились на него, он вытаращился на них, и это неловкое мгновение длилось, наверное, тысячу лет.
— Здесь крюк! — заорал он и сделал вид, будто ножом хочет перерезать веревку. — Какой-то ублюдок лезет на стену!
— Мертвые! — Один трэль подбежал к стене и глянул наружу. Внизу Молчуна мотало из стороны в сторону. — Он почти залез!
Другой достал меч.
— Не беда. — Готовый перерубить веревку, он улыбнулся от уха до уха… и вдруг замер. — Эй, а ты чего такой грязный?
Ищейка со всей силы ударил его ножом в грудь, потом еще раз.
— Аы-ыыыы! — взвыл трэль и, рухнув на парапет, выронил меч за стену. Его товарищ тут же бросился на Ищейку с огромной палицей. Ищейка нырнул под удар, но трэль смел его своим весом. Ищейка упал и стукнулся головой о камень.
Выронив палицу, трэль принялся бороться с Ищейкой: пинал и мутузил его кулаками. Ищейка стиснул ему пальцами горло — чтобы не позвал помощь. Они покатились, поднялись, и трэль подсунул плечо Ищейке под мышку, припер его к парапету, стараясь выбросить за стену.
— Дерьмо, — ахнул Ищейка, теряя опору. Задницей он уже терся о камень, но горла трэля не отпускал, выжимая из противника воздух. Вот Ищейку подняли еще на дюйм, и голова его свесилась по ту сторону. Ищейка почти вывалился из бойницы.
— Сейчас полетишь, сука! — прохрипел трэль, вертя подбородком, чтобы освободиться от хватки Ищейки, и одновременно продолжая выталкивать его за стену. — Сейчас по… — Выпучив глаза, он вдруг отшатнулся. Из ребер у него торчала стрела. — Ух, я не… — Вторая вонзилась ему в шею.
Трэль завалился на бок, и лететь бы ему самому вниз, если бы Ищейка вовремя не схватил его за руку и не оттащил в сторону.
Ищейка собрался с духом и выпрямился. К нему спешил Молчун, оглядываясь по пути — не выглянет ли еще кто из башни.
— Порядок?
— Хоть бы раз… — пропыхтел Ищейка, — хоть бы раз меня кто прикрыл до того, как я с жизнью начал прощаться.
— Лучше, чем после.
Ищейка был вынужден признать его правоту. Тем временем Доу перелез через стену. Трэль, которого зарезал Ищейка, еще дышал, и Доу, проходя мимо, секирой снес ему полчерепа. Будто полено расколол.
Он покачал головой.
— Я оставил вас вдвоем на десять вздохов и посмотрите, что вы сделали: два мертвеца! — Присев на корточки перед зарубленным трэлем, он погрузил два пальца в одну из ран, оставленных ножом Ищейки, и размазал кровь себе по лицу. Затем улыбнулся: — И что нам теперь делать с двумя мертвецами?
Ужасающий словно заполнил собою весь круг. Наполовину голый, с покрытой синими рисунками кожей, наполовину в черной броне, он напоминал чудовище из легенд. Негде было спрятаться от его кулаков, негде было укрыться от страха. Кричали и ревели люди, громыхалия щиты; толпа походила на море перекошенных от ярости лиц.
Логен крался вдоль границы круга. Он был меньше Фенриса и слабее, но быстрее и умнее. По крайней мере, он на это надеялся. Он должен быть таким, иначе вернется в грязь. Двигайся, вертись, ныряй, уклоняйся и выжидай своего часа. И самое главное — не подставляйся. Главное — не прозевать удар.
Гигант напал неожиданно, будто вынырнул из пустоты. Логен увернулся от летящего в голову размытого синего пятна — кулака Фенриса, — но все равно его слегка задело, толкнуло в плечо, и Логен пошатнулся. Хорошо же он не подставился… Сзади его пихнули — щитник Бетода, — и он качнулся в другую сторону, чуть не поранившись о меч. Откатился в сторону, едва не угодив под ногу Фенрису: великан топнул, и комья земли взметнулись из-под подошвы его сапога.
Логен поднялся, ушел от второго удара татуированным кулаком и сам рубанул противника по разрисованному бедру. Меч Делателя глубоко вошел в покрытую рисунком плоть, будто лопата в мягкую землю. Фенрис рухнул на покрытое броней колено. Будь он человеком, порез стал бы для него смертельным — удар был в жилу, однако крови вытекло едва ли больше, чем из пореза бритвой.
Не сработал один трюк — пробуй другой. Взревев, Логен обрушил меч на голову Фенриса, однако тот вовремя заслонился бронированной рукой. Лезвие меча скользнуло по черной стали и ушло в землю. В руках у Логена засаднило.
— У-ух!
Колено Фенриса врезалось ему в живот, сложило пополам и вышибло дух. Логен даже не мог откашляться. Встав на обе ноги, великан поднял покрытый броней кулак размером с голову и замахнулся. Логен перекатился в сторону, ощутив порыв ветра, когда над ним пронесся черный кулак. С размаха кулак ударил в щит рядом с тем местом, где только что был Логен. Щит разлетелся в щепки, а воин, державший его, отлетел назад.
Похоже, дух не обманул: татуированная плоть гиганта и правда была неуязвима. Логен согнулся, дожидаясь, пока пройдет боль в животе, и судорожно соображая, чем бы таким пронять Фенриса. В голову не пришло ни одной мысли. Ужасающий обернулся; позади него на земле, вцепившись в обломки щита, стонал невезучий воин. Прочие щитники нехотя замкнули круг.
Великан шагнул навстречу Логену, и тот, превозмогая боль, отступил.
— Я еще жив, — прошептал он самому себе. Но сложно сказать, надолго ли.
Вест еще никогда не чувствовал такого страха и возбуждения, никогда прежде не ощущал себя столь живым. Даже когда выиграл на турнире, и вся огромная площадь Маршалов ему аплодировала. Даже когда вошел в брешь при Ульриохе, вырвавшись из пыли и хаоса на теплый солнечный свет. По коже бежали мурашки от ужаса и надежды. Руки сами собой подергивались в такт движениям Девятипалого; губы шептали бесполезные советы, слова поддержки. Рядом пихались Пайк и Челенгорм, кричали до хрипоты в горле. Сзади напирала толпа. На стенах вопили и потрясали кулаками горожане; они тянулись вперед, чуть не падая из бойниц. Да и круг щитников не стоял спокойно: с каждым движением бойцов его границы то расширялись, то вновь стягивались.
Отступал пока только один — Девятипалый. Огромный мужик, сильный, как зверь, он казался маленьким, слабым и хрупким на фоне этого ужасного чудовища. Хуже того, творилось нечто неладное. Колдовство, не иначе: страшные, смертельные раны затягивались на Фенрисе в мгновение ока, сколько Девятипалый ни кромсал его синюю плоть. Эта тварь не была человеком. Скорее демоном. Всякий раз, оказываясь в его тени, Вест чувствовал такой страх, будто стоял на пороге преисподней.
Вест поморщился, когда Девятипалого оттеснили к щитам на другой стороне круга. Ужасающий поднял кулак, собираясь разнести противнику череп, но тот в последний момент увернулся. Ударил тяжелым мечом. Клинок со звоном отскочил от закаленной стали наплечника, однако гигант пошатнулся, и Девятипалый перешел в атаку. На его жестком лице отчетливо проступили белые шрамы.
— Да! — прошептал Вест, и люди рядом с ним радостно взревели.
Логен ударил еще раз, и меч, заметно оцарапав доспех Ужасающего, взрыл землю. Третий удар пришелся в самые раскрашенные ребра гиганта; из-под брони ударили алые брызги, великан потерял равновесие. Вест только и успел, что раззявить рот, как на него подрубленным деревом рухнул Фенрис. Прикрываясь щитом, Вест опустился на колени и задрожал под немыслимым весом. Желудок скрутило от ужаса и отвращения.
И тут он увидел. Пряжка на поноже Фенриса, под самым коленом гиганта. Она была совсем рядом, только руку протяни. В тот момент он думал только об одном: Бетод убежит, скроется, после стольких жертв с обеих сторон. Стиснув зубы, он ухватился за кончик ремня размером с полноценный пояс и рванул, когда гигант начал вставать. Пряжка, звякнув, расстегнулась, и поножь на могучей ноге Фенриса чуть отошла, когда он бросился на Девятипалого и ударил его.
Поднимаясь с колен, Вест успел пожалеть о своей опрометчивости. Он огляделся — не заметил ли кто, но взгляды остальных оставались прикованы к бою. Маленькая и отчаянная диверсия как будто не сделала разницы. Лишь поставила под угрозу жизнь самого Веста. С детства он знал: если северяне уличат тебя в жульничестве на поединке, то в наказание вырежут кровавый крест.
— Иэх!
Логен ушел от удара черным кулаком. Качнулся вправо, уходя от удара синим. Нырнул влево, вновь избегая стального кулака, поскользнулся и чуть не упал. Любой из этих ударов мог снести ему голову. Он заметил, как Фенрис заносит синий кулак, стиснул зубы и обошел выпад. Махнул мечом.
Лезвие аккуратно отделило разрисованную руку от плеча. Отрубленная конечность улетела на другой конец круга, оросив траву кровью. Логен втянул воздух в горящие легкие и в последнем рывке обрушил меч Фенрису на голову. Тот успел дернуться в сторону, и клинок вошел в татуированную часть черепа, расколов ее до самой брови.
От удара стальным кулаком в ребра он взмыл в воздух, дергая ногами, врезался в щит и упал лицом вниз. Выплюнул грязь и подождал, пока мир вокруг перестанет крутиться.
Затем, морщась, поднялся, сморгнул слезы и замер. Фенрис, не вынимая меча из черепа, подобрал с земли руку, приставил ее к бескровной культе, приладил на место. Предплечье как будто и не срубали, надписи вились по нему целые и невредимые.
Люди умолкли. У них на глазах Ужасающий согнул и разогнул синие пальцы, схватился за рукоять меча Делателя. Раскачал клинок, хрустя костью, и выдернул его. Встряхнулся, будто голова слегка закружилась, и второй раз за утро бросил меч к ногам противника.
Логен, бурно дыша, взглянул на клинок. Раны, полученные в горах, болели. Ушибы, полученные сейчас, саднили. Хотя воздух был холоден, рубашка липла к телу, насквозь мокрая от пота.
Ужасающий, казалось, и не устал, не вспотел, пускай на нем и висело с полтонны железа. На черепе у него не осталось даже царапины.
Логен вновь ощутил давящий страх. Теперь-то он понимал, что чувствует мышь в когтях у кошки. Надо было бежать, бежать без оглядки, так нет, он выбрал поединок. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что этот ублюдок ничему не учится.
Гигант растянул дрожащие губы в улыбке и произнес:
— Давай еще.
Ищейка шел к воротам внутренней стены Карлеона. Как всегда, жутко хотелось отлить.
Он надел вещи убитого трэля, которые оказались ему велики. Пришлось потуже затянуть ремень да прикрыть окровавленные дырки на груди плащом. Молчун взял себе одежду второго трэля и его булаву, закинул лук за спину. Доу, связанный, плелся между ними, безвольно шаркая ногами. Голову его покрывала корка спекшейся крови, словно его хорошенько отдубасили.
Ищейка честно признался себе, что трюк поистине жалок и дешев. Их могли раскрыть с полсотни раз, но времени придумывать нечто хитрее попросту не было. Оставалось улыбаться и уверенно отвечать на вопросы.
У ворот стояли два стражника — карлы в длинных кольчугах и шлемах, при копьях.
— Это еще что? — нахмурившись, спросил один часовой.
— Да вот, ублюдок пытался перелезть через стену. — Ищейка для убедительности стукнул Доу в висок. — Отведем его в подвал и запрем, пока все не кончится.
Он уже хотел идти дальше, когда карл уперся ему рукой в грудь. Ищейка судорожно сглотнул, однако стражник, кивнув в сторону городских врат, спросил:
— Как там дела?
— Вроде неплохо, — пожал плечами Ищейка. — Дерутся себе и дерутся. Бетод все равно победит. Он всегда побеждает.
— Ну не знаю, не знаю, — покачал головой карл. — У меня от Ужасающего поджилки трясутся. От него и сраной ведьмы. Если Девять Смертей прикончит эту парочку, я по ним горевать не стану.
Второй стражник хихикнул и, сдвинув шлем на затылок, промокнул лоб тряпицей.
— А ты… — хотел сказать он, и в этот момент Доу, скинув фальшивые путы, вонзил ему нож в лоб, по самую рукоять. Опрокинул стражника наземь, словно стул, из-под которого выбили ножки.
Одновременно Молчун трофейной булавой саданул по голове второго карла: от удара в шлеме осталась глубокая вмятина, кромка опустилась часовому аж до самого носа. Карл пошатнулся, будто пьяный; кровь пошла у него из ушей, и он рухнул на спину.
Ищейка распахнул плащ, стараясь прикрыть Доу и Молчуна, пока они прятали трупы. Впрочем, город был пуст, все собрались на стене и следили за поединком. Он на мгновение задумался, как там держится Девятипалый, и кишки сразу скрутило от дурного предчувствия.
— Пошли, — позвал Доу. Он улыбался от уха до уха, во всю покрытую кровью физиономию. Тела спрятали за воротами; один из убитых скосил глаза на нож, что торчал у него из башки.
— Думаешь, этого хватит? — спросил Ищейка.
— Хочешь с ними попрощаться?
— Ты понял, о чем я. Если кто-то…
— Некогда все по уму устраивать. — Доу схватил его за руку и втащил за ворота. — Пора ведьму кончать.
Подошва металлического башмака врезалась Логену в грудь. Упав, он выронил меч, горло обожгло желчью. И тут же его накрыло исполинской тенью, а запястье оказалось в тисках закованного в броню кулака. Ноги ему раздвинули, лицом прижали к земле, и в рот набилась грязь. Что-то металлическое опустилось Логену на щеку. Сначала он ощутил холод, затем боль. Фенрис втаптывал его в землю, попутно выворачивая руку, стремясь ее вырвать. Череп Логена все глубже уходил в грязь, короткая трава щекотала ноздри.
Сначала боль в плече была просто ужасной, потом сделалась невыносимой. Он чувствовал себя как кролик, растянутый на пяльцах. Толпа умолкла. В тишине трещала под стальной пятой его щека да свистел воздух у него в разбитом носу. Логен закричал бы, но он едва мог вздохнуть, так глубоко его вдавили в землю. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что пришел ему конец. Он вернется в грязь, и поделом. Подходящая смерть для Девяти Смертей — быть порванным в кругу.
Великан вдруг замер, и краем глаза Логен увидел, как Бетод медленно рисует в воздухе круг за кругом. Логен вспомнил, что это значит.
Не спеши. Убивай медленно. Преподай всем незабываемый урок.
Ужасающий убрал ногу с головы Логена, поднял его как марионетку на обрезанных нитях. Татуированная ладонь на мгновение закрыла солнце и тут же врезалась ему в лицо. Ударил Фенрис от души, как отец — непослушного сына. Его будто треснули сковородкой. В глазах ослепительно полыхнуло, рот наполнился кровью. Взгляд прояснился как раз в тот момент, когда Фенрис нанес удар наотмашь — как ревнивый муж беззащитной супруге.
— Угх… — выдохнул он и полетел. Перед глазами пронеслись размазанные лица людей, синее небо и яркое солнце. Он упал на щиты и, теряя сознание, сполз по ним. Где-то вдали толпа кричала, вопила, шипела, но слов Девятипалый разобрать не мог… и не особо тревожился. Все, о чем он мог думать, — это холод в кишках, как будто в брюхе у него множились кристаллики льда.
Он посмотрел на бледную, измазанную в крови руку: там, где лопнула кожа, виднелись белые сухожилия. Это была его собственная рука, левая, на ней не хватало среднего пальца. Он попытался разжать кулак, но пальцы только плотнее впились в бурую землю.
— Да, — шепнул он, и с его онемелых губ потянулась кровавая нить слюны. Холод разошелся по телу, до самых кончиков пальцев. Вот и хорошо, вот и славно. Вовремя.
— Да, — произнес он, не чувствуя боли. Поднялся на колено, скаля зубы, на ощупь ища в траве меч Делателя. Пальцы сомкнулись на рукояти.
— Да! — прошипел он.
Логен рассмеялся, и Девять Смертей рассмеялся вместе с ним.
Вест и не надеялся, что Девятипалый сможет встать. Но тот встал… и засмеялся. Сперва его хохот походил на плач и нытье, потом на хихиканье — визгливое и нечеловеческое. Затем обрел силу и холод льда. Словно его веселила жестокая шутка, которую никто не понял. Шутка смерти. Багрово-синий, ощерившись, он, будто висельник, уронил голову набок.
От крови его зубы порозовели, — кровь сочилась из порезов на лице, из порванных губ. Смех будто кипел у него в глотке, раздаваясь все громче; он резал слух как полотно ножовки. Безумнее любого вопля, свирепее иного боевого клича. Ужасный и отвратительный смех. Ликование резни. Хохот бойни.
Неверной походкой пьяного, сжимая в окровавленных пальцах меч, Девятипалый побрел на противника. Его глаза — мокрые и выпученные — блестели; зрачки расширились как два черных колодца. Неистовый смех терзал душу, и Вест сам не заметил, как попятился; у него пересохло во рту. Попятились все, державшие щиты. Люди уже не знали, кто их пугает больше: Фенрис Ужасающий или Девять Смертей.
Мир полыхал.
Кожа горела, дыхание вырывалось обжигающим паром. Меч ощущался в руке, словно брус раскаленной стали.
От света в глазах мелькали белые пятна. Люди вокруг и гигант из синих слов и черной стали — все превратились в серые тени. Серой тенью стал Карлеон. От гиганта расходились волны противного, липкого страха, но Девять Смертей лишь улыбался. Страх и боль подпитывали пламя, что взвивалось выше и выше.
Мир горел, а в центре его ярче яркого пылал Девять Смертей. Он поманил великана пальцем.
— Я тебя жду.
Огромные кулаки полетели ему в голову, пальцы попытались схватить его, но ничего не поймали. Разве что эхо от хохота. Легче поймать пляшущий огонь, змеящийся хвост дыма.
Круг превратился в домну. Остриженные стебли травы стали языками пламени. Пот, кровь и слюна падали на них, как жир — из туши на вертеле.
Девять Смертей зашипел — вода на углях. Шипение перешло в рев, с которым железо пузырится в тигле, а после в рокот, с каким горит сухой лес. Девять Смертей дал волю клинку.
Серая сталь, жужжа, рассекла воздух, ударила о покрытую рисунком плоть гиганта. Великан увернулся, и меч раскроил голову щитнику — мозг и кровь забрызгали рядом стоящего. В кругу образовалась брешь. Остальные щитники попятились, объятые страхом. Его они боялись даже сильней Ужасающего и правильно делали. Когда Девять Смертей изрубит на куски демоново отродье, он примется за остальных. Все, кто еще жив, — ему теперь враги.
Круг превратился в котел. Стены и люди на них рябили, шли волнами как густой пар. Земля вздымалась и кипящим маслом ходила ходуном под ногами Девяти Смертей.
Он завизжал и опустил клинок на покрытую шипами броню. Сталь зазвенела о сталь, как молот о наковальню. Гигант прикрыл бледную часть головы синей ладонью; его лицо пузырилось клубком могильных червей. Меч не рассек череп, но отхватил кусок уха, и по могучей шее великана двумя ручейками потекла кровь.
Выпучив глаза, гигант взревел подобно грому и бросился вперед. Девять Смертей нырнул и прокатился под огромным кулаком. Заметил расстегнутую пряжку поножи. Меч змеей вошел в бледную плоть, что открылась в прорехе. Гигант зарычал, развернулся на месте и рухнул на колени.
Круг превратился в тигель. Лица людей плыли как дым, как расплавленный металл, смешиваясь с узорами на щитах.
Время пришло. Взошедшее солнце ярко светило, играя бликами на тяжелой нагрудной пластине, указывая слабое место. Время пришло, и мгновение было прекрасным.
Мир полыхал, и Девять Смертей пляшущим языком пламени взвился над землей, прогнулся, поднимая меч. Работа Канедиаса, мастера Делателя; клинок, острей которого не было на свете. Безжалостное лезвие врубилось в черную броню и распороло ее, оставив длинную борозду как в стали, так и в плоти. Сноп искр смешался с фонтаном крови, скрежет металла — с воем, что вырвался изо рта гиганта. Сталь глубоко вошла в бледную половину великанского тела…
Но недостаточно глубоко.
Ужасающий обхватил Девять Смертей и стал прижимать к себе. Зазубрины на поврежденной броне впивались в тело. Все плотней и плотней прижимал его к себе великан. Шип на пластине доспеха пронзил Девяти Смертям щеку, скрежетнул о зубы и проколол язык. Рот наполнился соленой кровью.
Девять Смертей будто придавило скалой. Как он ни злился, как ни горел гневом, как ни старался вырваться и ни вопил от ярости, ручищи великана держали его крепко, словно земля — покойника. Из порванной щеки, из ран на спине сочилась кровь; кровь, обжигая, хлестала из пробоины в броне Ужасающего.
Мир полыхал. Где-то над этой домной, над этим котлом, этим тиглем, кивнул Бетод, и холодные руки гиганта начали сжиматься сильнее.
Ищейка шел на запах. Нюх его редко подводил, и сейчас он надеялся — очень надеялся, — что взял верный след. Запах был отвратительный, словно кто-то забыл достать из печи сладкий пирог. Ищейка вел товарищей по пустому коридору, по утопающей в тенях лестнице; он крался по сырой и темной, запутанной утробе холма Скарлинга и наконец расслышал нечто столь же дурное, сколь и запах, на который шел. Женский голос, очень тихий, напевал песню на чужом языке.
— Кажется, нашли, — пробормотал Доу.
— Не нравится мне это пение, — прошептал в ответ Ищейка. — Ведьма ворожит, не иначе.
— А ты чего хотел? Гребаная ведьма, на то и ведьма, чтобы ворожить. Зайду к ней сзади.
— Нет, жди… — Но Доу уже на цыпочках метнулся в обратную сторону. — Твою мать.
Ищейка пошел дальше на запах, Молчун крался за ним следом. Пение становилось все громче, отчетливей. Из сводчатого прохода в конце коридора лился свет. Он вжался в стену и выглянул за угол.
Комната и правда напоминала обиталище ведьмы: темная, без окон, освещенная единственной жаровней. Шипящие угли отбрасывали на стены грязновато-красные отблески и наполняли воздух сладковатым зловонием. Всего в комнату вело четыре прохода. Всюду стояли горшки и кувшины, с закопченных стропил свисали пучки трав, хворостинок, сушеных цветов — их тени напоминали силуэты повешенных.
Над жаровней, спиной к Ищейке, широко раскинув бледные руки, стояла женщина. На ее тонких, блестящих от пота запястьях поблескивали золотые браслеты; на плечи ниспадали спутанные черные волосы. Ищейка не понимал ее пения, но догадывался, что ведьма творит темные чары.
Молчун поднял лук и вопросительно выгнул бровь. Ищейка покачал головой и молча достал нож. Попробуй попади в ведьму, а попадешь — кто знает, что она выкинет? Холодной сталью по шее — вот верный способ.
Вдвоем они вошли в комнату. Горячий воздух был плотен и густ, как болотная жижа. Ищейка старался не дышать — просто чтобы не задохнуться. Кожа моментально покрылась испариной, или же на ней осел пар. Он осторожно ступал между горшков, венков и бутылок. Потными пальцами стискивал рукоять ножа, глядел в спину ведьме, между лопаток, готовый вонзить туда сталь…
Он задел ногой кувшин, и тот покатился по полу. Ведьма резко обернулась, прекратив петь. Сухим и бледным лицом она напоминала утопленника; подведенные черной краской узкие глаза были синими и холодными, как океан.
Круг замолчал. Щитники, чьи лица вытянулись, больше не держали границу. Толпа напирала на них сзади; жители Карлеона чуть не падали через парапет, но и на стенах воцарилась мертвая тишина.
Как ни напрягался Девятипалый, как ни выкручивался, великан держал его мертвой хваткой: под синей кожей бугрились мышцы; огромные ручищи выжимали жизнь. Вест, глядя на это, беспомощно кривился. Столько жертв, столько погибших — и все напрасно. Бетод уйдет.
И вдруг Девятипалый зарычал по-звериному. Хватка Ужасающего была крепка, но синяя рука дрожала, как будто не в силах окончательно сломать противника. Вест напряженно замер, глядя на это. Толстый ремень щита впился в ладонь, челюсти сжались так, что заболели зубы. Поединщики намертво сцепились, напрягая все свои силы, и застыли, словно окаменевшие, в центре круга.
Ищейка прыгнул на ведьму, занося нож для удара.
— Стой.
В мгновение ока он замер. Такого голоса он прежде не слышал. Одно слово — и в голове не осталось ни мысли. Ищейка почти не дышал, желая лишь, чтобы бледная женщина сказала еще что-нибудь.
— Ты тоже, — обернулась она к Молчуну. Тот опустил лук, и на его обмякшем лице мелькнула глупая улыбка.
Оглядев Ищейку с головы до пят, женщина разочарованно надула губы.
— Разве так ведут себя гости?
Ищейка недоуменно моргнул. О чем он только думал, врываясь сюда с ножом?! Разве можно так поступать? Ищейка зарделся до корней волос.
— Ой… прости… клянусь мертвыми…
— Угу! — сказал Молчун. Отбросил лук в угол, будто кусок дерьма, и озадаченно уставился на стрелу у себя в руке.
— Так-то лучше. — Она улыбнулась, и Ищейка сам осклабился как дурак. Изо рта у него потянулась струйка слюны. Пока она говорит, все остальное не имеет значения. Она поманила их длинным белым пальцем. — Что же вы стоите так далеко от меня? Давайте ближе.
Они с Молчуном бросились навстречу женщине, как малые дети. Ищейка так хотел угодить ей, что чуть не запутался в ногах; Молчун споткнулся о стол и едва не рухнул на пол лицом вниз.
— Меня зовут Кауриб.
— О-о, — протянул Ищейка. Прекраснее имени он не знал. Поразительно, каким чудесным может быть простое слово!
— А меня зовут Хардинг Молчун!
— Меня кличут Ищейкой из-за острого нюха и… э-э… — Мертвые, как же трудно сосредоточиться! У него было какое-то важное дело, но, хоть убей, он не мог вспомнить какое.
— Ищейка… великолепно. — Ее голос ласкал слух, как горячая вода в ванне — кожу, как мягкий поцелуй, как молоко и мед. — Не спать!
Ищейка уронил голову на грудь. Лицо Кауриб плыло перед глазами черно-белым смазанным пятном.
— Прости! — всхлипнул он, вновь покраснев и попытавшись спрятать нож за спину. — За нож мне жутко стыдно… ума не приложу, откуда…
— Не переживай. Это даже хорошо, что ты его принес. Им будет удобнее всего заколоть приятеля.
— Вот его? — Ищейка скосил взгляд на Молчуна.
Молчун осклабился и кивнул ему.
— Да-да!
— Верно, верно, добрая мысль. — Ищейка поднял внезапно потяжелевший нож. — Э-э… куда мне его ударить? В какое место?
— В сердце будет в самый раз.
— И правда. Сердце — самое оно. — Молчун развернулся к нему, подставляя грудь. Ищейка вытер пот со лба. — Сейчас все сделаем. — Проклятье, как кружится голова!.. Ищейка сощурился, стараясь ударить как можно точнее и заколоть Молчуна с первого раза, не оконфузиться. — Сейчас, сейчас…
— Быстрее! — прошипела женщина. — Не тяни…
Секира чавкнула, войдя ей в череп и раскроив его аккуратно до самого подбородка. Кровь брызнула в лицо ошарашенному Ищейке, а тонкое тело ведьмы рухнуло на пол как клубок тряпок.
Доу подергал за рукоять секиры, извлекая лезвие из черепа Кауриб.
— Вот ведь болтливая сука, — пробурчал он.
Девять Смертей почувствовал: что-то изменилось. Словно первые почки распускались по весне. Словно первый теплый ветерок приближающегося лета. Хватка Ужасающего ослабла. Кости не трещали, угрожая сломаться и разойтись. Силы гиганта убавились, а его выросли.
Он втянул в себя воздух, и пламя заполыхало с прежним жаром. Медленно, очень медленно Девять Смертей отвел лицо от плеча Ужасающего; стальной шип вышел из щеки. Девять Смертей высвободил шею и быстро, как стреляет сноп искр, метнулся вперед. Впился зубами в нижнюю губу великана.
Ужасающий хрюкнул и попытался отвести от себя голову Девяти Смертей, спастись от острых зубов. Легче было стряхнуть с себя чумные язвы. Ужасающий ослабил хватку, и Девять Смертей сумел наконец пошевелить рукой, что сжимала меч Делателя. Он начал медленно освобождать ее.
Синяя рука гиганта дернулась перехватить его запястье, но было поздно. Если семя найдет трещину в скале, то за годы неминуемо пойдет в рост, и корни его расколют каменный склон. Так и Девять Смертей, подобно ростку, что пронзает тело горы, напряг все мышцы и позволил времени неторопливо течь вокруг. Он шипел, будто вдыхал ненависть в рот Фенрису, а острие меча медленно ползло, придвигалось к нижнему разрисованному ребру гиганта.
Кровь потекла по рукояти меча, по сжатым пальцам. Кровь текла в рот из прокушенной губы Ужасающего, сбегала по шее, сочилась из ран на спине и капала на землю. Мягко, плавно клинок входил в татуированный бок великана. Неумолимо поднимался вверх и чуть в сторону.
Ужасающий держал противника за руку, за спину, пытаясь остановить ход меча, однако с каждым мгновением силы его таяли, будто лед — у открытой печной заслонки. Легче остановить Белую реку, чем Девять Смертей. Меч неуклонно поднимался, продвигаясь на волосок за каждый миг. Ни плоть, ни камень, ни металл не сдержали бы его.
Расписанная половина Фенриса была неуязвима. Гластрод об этом позаботился, покрыв ее магическим рисунком, однако другую половину тела не защитил. Медленно, но верно меч Делателя пересек границу меж двух частей и впился в потроха Ужасающего, как вертел входит в готовую для жарки тушу.
Гигант завопил, ослабнув окончательно. Девять Смертей разомкнул зубы и, удерживая великана за спину, вогнал меч ему в бок до самого эфеса. Он зашипел, смеясь; из раны на щеке брызнули кровь и слюна. Меч пронзил великана насквозь: кончик вышел через щель между пластин и сверкнул на солнце красным.
Фенрис Ужасающий, раззявив рот и не переставая визжать, пошатнулся. С его губы тянулась длинная нить крови. Татуированная половина тела исцелилась, зато бледная напоминала рубленое мясо. Люди взирали на гиганта поверх щитов, затаив дыхание. С рукояти меча, что торчал у него в боку, капала кровь, оставляя на траве карминовую дорожку. Визг Фенриса постепенно перешел в стон; он споткнулся о свою же ногу и срубленным деревом рухнул навзничь, в самой середине круга. Его лицо наконец перестало дергаться, и над кругом воцарилась тишина.
— Клянусь мертвыми, — произнес кто-то медленно и задумчиво.
Логен, щурясь на солнце, посмотрел на стену и увидел там человеческий силуэт.
— Клянусь мертвыми, я и подумать не мог, что ты победишь.
Логен пошел вперед, и мир вокруг него закачался. Воздух царапал горло и холодной струйкой вырывался сквозь дыру в щеке.
Щитники безмолвно расступились, выпуская его из круга.
— Не думал, что ты побьешь его, но когда дело доходит до убийства, то нет никого лучше и страшнее тебя! Я всегда это знал!
Логен пошатываясь вошел в ворота Карлеона, увидел сводчатый вход на лестницу и стал подниматься по ступенькам. Шаг за шагом, шаг за шагом. Подошвы сапог шаркали о камень, оставляя грязные следы. С кончиков пальцев капала кровь — кап-кап-кап. Каждая мышца болела. Голос Бетода сверлил мозг.
— Но последним буду смеяться я, Девять Смертей! Ты просто лист на воде, тебя вечно мотает из стороны в сторону!
Бока горели, челюсти ныли, плечо терлось об изогнутую стену лестничного колодца. Логен шел вверх, виток за витком.
— Ты ничего не получишь! Никем не станешь! Твое наследие — трупы!
Наконец он вышел на крышу, моргнул, когда солнце ударило в глаза, сплюнул кровью через плечо. Бетод стоял у парапета.
— Ты соткан из смерти, Девять Смертей! Соткан из…
Логен врезал ему кулаком в челюсть, и Бетод пошатнулся. Другой рукой Логен ударил его по щеке, и он упал на парапет. Из разбитого рта закапала кровь. Логен схватил Бетода за волосы и коленом расплющил ему нос. Дернул на себя и с хрустом резко опустил его лицом на камни.
— Сдохни! — прошипел Логен.
Дернувшись, Бетод захрипел. Логен еще раз ударил его о камни, затем снова и снова. Золотой венец слетел с разбитого черепа и, весело звеня, покатился по крыше.
— Сдохни!
Трещала кость, и жирные капли крови разлетались в стороны, по камню текли тонкие красные струйки. Бледный-как-снег и его названые смотрели на казнь Бетода с благоговейным ужасом.
— Сдохни, ублюдок!
Из последних сил Логен поднял Бетода и швырнул его за стену. Посмотрел, как тело, кувыркаясь, летит вниз и разбивается оземь. Труп лежал, нелепо и неестественно раскинув руки-ноги; лицо превратилось в кровавое месиво, пальцы еще как будто за что-то цеплялись. Люди вокруг уставились на бездыханное тело, затем — раскрыв глаза и рты — взглянули вверх, на Логена.
В самом центре круга подле трупа Ужасающего стоял Круммох-и-Фейл. Он медленно поднял руку и указал на Логена пальцем.
— Девять Смертей! — закричал горец. — Король Севера!
Логен смотрел на него, ничего не понимая. Ноги подкашивались. Ярость улетучилась, оставив по себе жуткую усталость. Усталость и боль.
— Король Севера! — завопил еще кто-то.
— Нет, — хрипло возразил Логен, но его никто не услышал. Люди опьянели от крови или, не думая, ухватились за то, что им подвернулось. Или же просто боялись возразить. Крики уже раздавались отовсюду: сначала тихо, затем громче и наконец обрушились на Логена потоком. А он стоял, цепляясь за окровавленный парапет, чтобы не свалиться.
— Девять Смертей! Король Севера!
Бледный-как-снег преклонил колено; на белой меховой оторочке его плаща алела кровь Бетода. Стоит появиться новому господину, и Бледный тут как тут, готов целовать ему зад. Правда, на сей раз он был не один: все преклонили колена, и на стене, и внизу. Карлы Ищейки и карлы Бетода. Щитники Логена и щитники Ужасающего. Возможно, Бетод их выдрессировал, возможно, они разучились быть хозяевами самим себе и теперь им нужен тот, кто скажет что делать.
— Нет, — прохрипел Логен.
Но скорее небеса рухнули бы наземь, чем его бы послушали. Похоже, люди и правда получают по заслугам. Только не всегда то, чего ждали.
— Девять Смертей! — упав на колени и воздев руки к небу, взревел Круммох. — Король Севера!
Очередная слишком ярко освещенная коробка. Те же белые стены с бурыми пятнами на них.
«Плесень, кровь или и то, и другое вместе».
Такие же потертые стол и стулья.
«Сами по себе орудия пыток».
Та же, пронизывающая всю ногу и спину Глокты боль.
«Есть вещи, которые не меняются».
Такой же узник, возможно, даже с тем же мешком на голове.
«Ничем не отличается от десятков побывавших здесь за прошедшие дни. Такой же, как те, кто томится в камерах за дверьми, ожидающих своего часа, чтобы развлечь нас».
— Ладно, — устало махнул рукой Глокта. — Начнем, пожалуй.
Иней сдернул мешок с головы пленника, и Глокта увидел перед собой кантийца: глубокие морщины у рта, аккуратная бородка с проседью; мудрые, глубоко посаженные глаза, даже сейчас острый взгляд.
Глокта расхохотался, и каждый выдох отзывался болью в спине и шее. Но сдержаться он не мог.
«Сколько лет прошло, а судьба все шутит со мной».
— Ффо фмефово? — пробурчал Иней.
Глокта смахнул слезу.
— Нам выпала большая честь, практик Иней. Наш пленник — не кто иной, как мастер Фаррад из Яштавита, что в Канте. Ныне он проживает в одном из самых престижных домов по аллее Королей. Нас почтил своим присутствием лучший дантист Земного круга.
«Какая ирония».
Фаррад прищурился на пляшущий огонек лампы.
— Я вас знаю.
— Да.
— Вы были пленником гурков.
— Да.
— И вас пытали, а после… по возвращении, вас привели ко мне.
— Да.
Фаррад судорожно сглотнул.
«Даже воспоминаний достаточно, чтобы хотелось блевать».
Дантист покосился на Инея и наткнулся на взгляд немигающих розовых глаз. Потом осмотрел грязную, забрызганную кровью комнату, испещренные трещинами плиты пола, исцарапанную столешницу и листок с признанием, что лежал на ней.
— После того, что с вами сделали… как можете теперь этим заниматься?
Глокта ощерил беззубый рот.
— После того, что со мной сделали, как я мог заняться чем-то иным?
— Зачем я здесь?
— За тем же, зачем и все, кто побывал тут прежде. — Иней нарочито медленно подвинул лист пергамента поближе к Фарраду. — Чтобы признаться.
— В чем?
— Как в чем? Что вы шпионили на Гуркхул.
От возмущения лицо Фаррада пошло морщинами.
— Я не шпион! Гурки отняли у меня все! Когда они пришли, я вынужден был покинуть дом! Я невиновен, и вы должны это знать!
«Конечно, ты невиновен — как и другие подписавшие признание, что побывали здесь за прошедшие дни. Но все они признались, как миленькие».
— Так вы подпишете бумагу?
— Мне не в чем признаваться!
— И отчего никто не отвечает на мои вопросы? — Глокта выпрямился, покрутил, хрустя позвонками, головой, потер переносицу. Ничего не помогало.
«Никогда не помогает. Зачем они вечно хотят усложнить жизнь и мне, и себе?»
— Практик Иней, не ознакомишь ли доброго доктора с результатами проделанной нами работы?
Альбинос вытащил из-под стола щербатое ведро и бесцеремонно высыпал его содержимое на столешницу перед Фаррадом: зубы, сотни зубов. Зубы всех форм и размеров, всех оттенков белого и желтого, даже бурые. Зубы с кусочками окровавленных корней и растерзанной плоти. Несколько скатились на пол и, подпрыгивая, пропали в углу тесной комнаты.
Фаррад в ужасе взирал на эту страшную кучу.
«Я поразил самого Зубного Князя!»
Глокта подался вперед.
— Полагаю, вам приходилось рвать людям зубы? — Пленник тупо кивнул. — Значит, вы представляете, как я устал после стольких трудов. И потому-то спешу разобраться с вами. Не желаю видеть вас здесь дольше, чем необходимо, да и вы сами не хотите тут задерживаться. Пойдем друг другу навстречу?
— Что мне делать? — пробормотал Фаррад, беспокойно водя языком по зубам и деснам.
— Все просто. Во-первых, подпишите признание.
— Пвоффифе, — обронил Иней и убрал с пергамента вырванные зубы. Один из них оставил на листке алый след.
— Во-вторых, назовите двух сообщников.
— Каких сообщников?
— Гуркхульских, каких же еще! Людей из вашего окружения.
— Но… я не знаю других шпионов!
— Сойдут любые имена. Ваше, например, упомянули несколько человек, которых мы допросили ранее.
Дантист тяжело сглотнул и, мотнув головой, отодвинул от себя лист пергамента.
«Храбрый и честный, однако в этой комнате честность и отвага пойдут ему лишь во вред».
— Я подпишу признание, но клеветать ни на кого не стану. Бог мне судья, я делать этого не стану.
— Бог, может, и судья, однако здесь клещами орудует не он. Открой ему рот.
Иней схватил Фаррада за голову и ловко вставил ему в рот скобу. Подкрутил гайки, пока челюсти дантиста не раскрылись достаточно широко.
— А! — вскрикнул Фаррад. — Гхаакх!
— Знаю-знаю, и это еще только начало. — Глокта открыл ларец и окинул взглядом полированное дерево, острую сталь, блестящее стекло.
«Какого…»
Среди инструментов кое-чего не хватало.
— Черт возьми, это ты взял клещи, Иней?
— Йек, — буркнул альбинос и зло мотнул головой.
— Проклятье! Неужто этим ублюдкам трудно обзавестись собственными инструментами? Ступай посмотри, может, удастся одолжить у кого-нибудь клещи?
Практик вышел из камеры, оставив тяжелую дверь приоткрытой. Глокта поморщился, растирая ногу. Фаррад глядел на него, изо рта у него текли слюни. Глаза дантиста бешено завращались, когда из коридора донесся вопль боли.
— Прошу простить, — извинился Глокта. — Обычно мы действуем организованно и по науке, но последние несколько дней тут творится нечто невообразимое. Столько работы, ну вы сами видите…
Иней вернулся и протянул Глокте ржавые клещи. К зубцам клещей пристала кровь и несколько курчавых волосков.
— Получше не было? Эти грязные!
Иней пожал плечами.
— Хахая вавфифа?
«А ведь не поспоришь».
Тяжело вздохнув, Глокта поднялся на ноги и наклонился вперед, чтобы заглянуть в рот дантисту.
«Какая прелесть, все чисто и жемужно-бело. Впрочем, ничего удивительного: у мастера-дантиста и зубы должны быть соответственные. Лучше рекламы не придумаешь».
— Я восхищен. Истинное удовольствие работать с человеком, который понимает, как важна гигиена рта. — Глокта возбужденно потыкал клещами в зубы дантисту. — Даже неудобно вырывать их, только потому, что вы признаетесь через десять минут, а не сейчас. Но нет, так нет…
Глокта прихватил клещами один зуб и получше взялся за ручки.
— Глук, — пробулькал дантист. — Глак!
Глокта задумчиво поджал губы.
— Дадим доброму доктору еще один шанс. — Иней вынул мокрые от слюны скобы изо рта Фаррада. — Желаете что-нибудь сказать?
— Я все подпишу! — задыхаясь, произнес Фаррад, и по его щеке сбежала слеза. — Господи, прости… Я все подпишу!
— И двух сообщников назовете?
— Все, что угодно… прошу вас… все, что угодно.
— Великолепно, — отозвался Глокта, глядя, как доктор подписывает признание. — Кто следующий?
Глокта услышал щелчок замка и повернул голову, готовый отчитать нахала, что вздумал вмешиваться.
— Ваше преосвященство, — прошептал он, едва скрывая удивление и морщась от боли. Встал на ноги.
— Сидите, сидите, у меня мало времени. — Глокта замер в невероятно болезненной позе, не сидя, и не стоя. Потом он наконец плюхнулся на сиденье, и Сульт плавной походкой вошел в камеру. Следом за ним — три амбала практика. — Пусть эта ошибка природы выйдет.
Иней сощурился и стрельнул глазами в сторону практиков Сульта и самого архилектора.
— Что ж, практик Иней, — поспешил сказать Глокта, — уведи нашего пленника.
Альбинос отстегнул кандалы Фаррада от пола и резко поднял дантиста со стула. Подтащил к двери в дальнем конце комнаты и свободной рукой рванул на ней щеколду. Напоследок глянул на Сульта — Сульт тоже посмотрел в розовые глаза Инея — и вышел, захлопнув за собой дверь.
Его преосвященство занял стул напротив.
«Без сомнения, еще теплый от вспотевшего зада смелого и порядочного мастера Фаррада».
Рукой, затянутой в перчатку, Сульт смахнул со стола зубы, и они со стуком упали на пол.
«Он даже не обратил внимания. Будто хлебные крошки».
— В стенах Агрионта зреет страшный заговор. Насколько мы продвинулись в его раскрытии?
— Я допросил почти всех пленных кантийцев, добился приличного числа признаний. Не сомневаюсь, скоро…
Сульт гневно махнул рукой.
— Я не о том, идиот! Я о поганце Маровии и его пешках, так называемом первом из магов и нашем так называемом короле.
«Даже сейчас, когда гурки на пороге?»
— Ваше преосвященство, я подумал, что вторжение куда важнее…
— У вас мозгов не хватает, чтобы думать, — усмехнулся Сульт. — Что вы собрали против Байяза?
«Я кое на что наткнулся в Университете, и потом меня чуть не утопили в собственной ванне».
— Пока… ничего.
— Что с происхождением короля Джезаля Первого?
— Этот путь… завел в тупик.
«Если нас услышат — а нас услышат, — мои хозяева из „Валинт и Балк“, то тупик вполне может оказаться темным переулком, где меня поджидает смерть».
Архилектор скривился.
— А что тогда, черт возьми, вы делали последнее время?
«Последние три дня я создавал видимость, что сильно занят важным делом, вырывая вместе с зубами признания из невинных людей. Когда мне, собственно, было трудиться на подрыв государства?»
— Я занимался поисками гуркхульских шпионов…
— Вечно я слышу от вас оправдания. С тех пор, как эффективность вашей работы столь резко пошла под гору, я начал задаваться вопросом: как вообще вам удавалось столь долго сдерживать гурков под Дагоской? Нужна была гигантская сумма денег на починку укреплений.
Лишь огромным усилием воли Глокта не дал глазу задергаться.
«Уймись, холодец ты этакий, иначе нам обоим крышка».
— Гильдия торговцев пряностями оказалась на диво сговорчивой, когда под угрозу попали их собственные капиталы.
— Невероятно щедро с их стороны. Теперь, однако, чем чаще я думаю об этом деле, тем больше возникает подозрений. Мне сразу не понравилось, что вы лично казнили магистра Эйдер, а не прислали ее ко мне.
«Из огня да в полымя».
— Тут, ваше преосвященство, я просчитался. Хотел избавить вас от лишних хлопот…
— Наказание предателей для меня не проблема. Сами знаете. — Вокруг злых синих глаз Сульта залегли глубокие морщины. — Нужели после того, сколько мы с вами прошли вместе, вы все же держите меня за дурака?
— Конечно нет, архилектор. — Голос Глокты предательски надломился.
«Всего лишь смертельно опасный безумец с манией величия. И он знает. Он знает, что я более не преданный раб. Но как много? И от кого он узнал?»
— Я дал вам невыполнимое задание и тем самым разрешил сомневаться. В обмен на эту роскошь я жду успехов. Я устал подстегивать вас, Глокта. Если в течение следующих двух недель вы не решите проблему с королем, я поручу наставнику Гойлу выяснить все обстоятельства дагосканского дела. Ответы, если придется, он вытянет из вас клещами. Ясно?
«Как виссеринское стекло. Через две недели я найду ответы, или… фрагменты искалеченного тела обнаружат в порту. Если же я начну задавать нужные вопросы, Валинт и Балк уведомят его преосвященство о нашей сделке, и тогда… раздутое от морской воды, изувеченное до неузнаваемости… Как жаль несчастного наставника Глокту. Достойный и всеми любимый человек, как ему не повезло! Что с ним приключилось?»
— Я понимаю, архилектор.
— Тогда какого черта до сих пор сидите здесь?
Арди Вест сама открыла дверь, сжимая в руке ополовиненный графин вина.
— А-а, наставник Глокта, какой сюрприз! Входите же!
— Вы как будто рады меня видеть.
«В отличие от подавляющего большинства моих знакомых».
— Почему нет? — Она изящно отошла в сторонку, давая ему войти. — Сколько девушек могут похвастаться, что у них в приятелях — пыточных дел мастер? Ничто так не вдохновляет потенциальных ухажеров.
Он переступил через порог.
— Где ваша служанка?
— Она вся испереживалась из-за приближения гуркской армии или чего-то такого. В общем, я отпустила ее к матушке, в Мартенгорм.
— А вы сами, надеюсь, готовы к отъезду? — Он проследовал за девушкой в теплую гостиную. Ставни были закрыты, шторы задернуты, и комнату освещали мерцающие огоньки тлеющих углей в камине.
— Вообще-то я решила остаться в городе.
— Правда? Как печальная принцесса, что чахнет, заточенная в башню? Покинутая неверными слугами и заламывающая руки в ожидании врага? — Глокта хмыкнул. — Думаете, эта роль вам подойдет?
— Лучше, чем вам — роль рыцаря, что на белом коне, размахивая сверкающим клинком, скачет спасать прекрасную даму. — Она окинула его презрительным взглядом. — У моего героя должна наличествовать хотя бы половина зубов.
— А я думал, вы уже привыкли получать меньше, чем рассчитывали.
«Последуй моему примеру».
— Что вам ответить? Я романтик. А вы? Пришли растоптать мои грезы?
— Никак нет, хотя растоптать чужие мечты мне ничего не стоит. Я пришел в надежде на бокал вина и разговор, в котором не упоминалась бы моя насильственная и мучительная смерть.
— Пока затрудняюсь обещать, что наша беседа не зайдет в такие дебри, но вот бокал вина гарантирую.
Арди налила вина, и он, запрокинув голову, осушил бокал в четыре больших глотка. Потом протянул его за добавкой, посасывая сладковатые десны.
— Если говорить совсем серьезно, то не позднее, чем через неделю, гурки возьмут Адую в осаду. Вам надо бежать, и как можно скорее.
Она снова наполнила его бокал, потом налила себе.
— Вы разве не заметили, что половине города в голову пришла та же идея? Даже самые паршивые лошади, не востребованные армией, распродаются по пять сотен марок за голову. Встревоженные жители столицы бегут во все уголки Срединных земель. Холодает, погода портится, и беззащитные беженцы бредут по пустоши, утопая по колено в грязи, продвигаясь не более чем на милю в день. Согбенные под грузом всего ценного, что смогли взвалить себе на плечи, они легкая добыча для любого разбойника на сотню миль вокруг.
— Ваша правда, — признал Глокта, усаживаясь, через боль, в кресло у камина.
— И потом, куда мне податься? Во всех Срединных землях у меня не осталось ни друзей, ни родственников. Я что, по-вашему, должна укрыться в лесной чаще и разжигать костер, потирая друг о друга веточки? Охотиться на белок голыми руками? Как тогда напиваться прикажете? Нет уж, засяду здесь — в тепле и уюте. У меня есть уголь, погребок еще полон. Пару месяцев продержусь. — Она вяло махнула рукой в сторону стены. — Гурки идут с запада, а мы в восточной части города. Даже во дворце не так безопасно.
«Может, она и права. Тут я по крайней мере могу за ней приглядывать».
— Замечательно, склоняюсь перед вашей рассудительностью… точнее склонился бы, если б не израненная спина.
Арди села напротив.
— А как течет жизнь в обители власти?
— Вяло, знаете ли. У нас всегда холодно. — Глокта провел пальцем по губам. — Я в затруднительном положении.
— У меня богатый опыт на этот счет.
— А у меня все несколько… сложнее.
— Тогда объясните, чтобы тупая девка вроде меня могла понять.
«Вреда никому не будет. Я и так смотрю смерти в глаза».
— Что ж, если говорить языком, понятным тупой девке, то вообразите, что… отчаянно нуждаясь в некоторых услугах, вы пообещали руку и сердце двум очень небедным и могущественным людям.
— Гм, мне и одного достаточно.
— В нашем случае, вам ни один не нравится. Оба поклонника стары и отвратительны.
Арди пожала плечами.
— Богатым и влиятельным уродство прощается.
— Но оба при том жутчайшие ревнивцы, и ревность их обернется для вас бедой, если о вашей переметчивой натуре станет известно. Вы надеялись в определенный момент избавиться от одного из обещаний, но свадьба все ближе и ближе, а вы… вы все еще связаны с обоими. Даже больше, чем прежде. Как бы вы поступили?
Надув губы, Арди тяжело вздохнула и картинным жестом откинула со лба прядь волос.
— Я бы пустила в ход все свое несравненное остроумие и ослепительную красоту, свела обоих с ума и устроила так, чтобы они сошлись на дуэли. Кто победит, тот и получит главный приз — мои руку и сердце, — даже не подозревая, что я когда-то обещала то же его покойному сопернику. А поскольку супруг мне достанется старенький, я буду надеяться на его скорую кончину, которая сделает меня богатой и уважаемой вдовой. — Задрав нос, она широко улыбнулась Глокте. — Ну, как вам, сэр?
Глокта моргнул.
— Боюсь, метафора утратила связь с действительностью.
— Или… — Арди, прищурившись, посмотрела в потолок и щелкнула пальцами. — Я могла бы пустить в ход свои изысканные женские уловки… — она выпятила грудь, — дабы очаровать третьего мужчину, еще богаче и могущественнее первых двух. Молодого и привлекательного, с твердым сучком, раз уж мы используем метафоры. Вышла бы за него и с его помощью избавилась от тех двоих, оставив их без гроша и с носом. Ха! Ну, как вам?
Глокта прижал пальцем дергающееся веко.
«Занятно».
— Третий жених, — пробормотал он. — Это мне в голову не пришло.
Далеко внизу бурлила и пенилась вода. Ночью прошел ливень, и река поднялась, безумным потоком вгрызаясь в основание скалы. Холодная темная масса билась о холодный черный камень, брызжа холодными белыми хлопьями. Повинуясь течению, безвольно неслись по воде листья всех оттенков огня: золотистые, рыжие и ярко-багряные.
Листья на воде, так похожие на него.
А поток сейчас решил нести его на юг. На новую войну, где он убьет еще людей, которые о нем даже не слышали. От одной мысли об этом хотелось блевать, но он дал слово, а мужчина, что не держит слово, — не мужчина вовсе. Так учил Логена отец.
Долгие годы он жил, ни за что не цепляясь. Обещаний, данных жене и детям, он не сдержал, не сдержал и слова, данного собственным людям, друзьям и себе самому. Нарушенным клятвам не было числа. Девять Смертей. Самый страшный человек на Севере. Человек, всю жизнь ходивший по кругу, кровавому кругу. Человек, который творил только зло, смотрел в небо и пожимал плечами. Всеми проклинаемый, он говорил, что у него не было выбора.
Бетод вернулся в грязь, Логен свершил отмщение, однако мир от этого лучше не стал. Мир остался прежним, и он сам остался прежним. Он опустил раскрытую ладонь на сырой камень. Вгляделся в кривые и переломанные пальцы, ободранные и покрытые струпьями костяшки, растрескавшиеся и грязные ногти. В обрубок среднего пальца.
— Я еще жив, — прошептал он, едва смея поверить в это.
Он поморщился от боли в ребрах, застонал, отворачиваясь от окна и глядя на большой зал. Тронный зал Бетода, а ныне — его. Он слабо хохотнул, и тут же заболело лицо, заштопанная его половина. Хромая, он пошел по широкому залу; каждый шаг был для него пыткой. Под высокими потолочными балками, несмотря на грохот реки, раздавалось эхо. Столбики размытого солнечного света, в которых кружили густые облачка пыли, образовали на широких половицах скрещенные узоры. Неподалеку от Логена теперь был помост, где стоял трон.
Зал, город и земля вокруг изменились до неузнаваемости, однако трон остался прежним со времен Скарлинга. Скарлинг Простоволосый, величайший герой Севера. Человек, давным-давно объединивший кланы для войны с Союзом. Человек, словами и делом сплотивший Север, хотя бы на короткое время.
Это было простое сиденье для простого человека — сколоченное из крупных брусьев доброго дерева, поблекшее со временем и отполированное задами сыновей Скарлинга, его внуков и тех, кто вел его клан после… Пока в ворота Карлеона не постучался Девять Смертей. Пока Бетод не сел на трон, претендуя на то, чтобы стать новым Скарлингом, и не принялся объединять Север огнем, мечом и страхом.
— Ну? — Логен резко обернулся и увидел в дверном проеме Черного Доу. Тот стоял, упершись плечом в косяк и сложив на груди руки. — Что не присядешь?
Логен отрицательно покачал головой, хотя ноги у него болели и подкашивались.
— Мне и на земле неплохо сидится. Я не герой, а Скарлинг не был королем.
— Отверг корону, если молва не врет.
— Короны. — Логен сплюнув в солому. Слюна все еще была алой от крови. — Короли. Все это полное дерьмо, да и хуже меня выбрать было некого.
— Чего тогда не откажешься?
Логен хмуро взглянул на Доу.
— Чтобы еще какой ублюдок похуже Бетода мог сесть на трон и снова пустить кровь Северу? Может, я и на что доброе сгожусь.
— Может, — произнес Доу и обернулся назад. — Вот только некоторые не рождены для добра.
— Ты опять обо мне? — хихикнул Круммох, входя в зал. По бокам от него шли Ищейка и Молчун.
— Не все речи о тебе, Круммох, — осадил горца Ищейка. — Как спалось, Логен?
— Хорошо, — соврал он. — Спал как убитый.
— Что дальше?
Логен пристально посмотрел на трон.
— Думаю, юг.
— Юг, — буркнул Молчун, и было непонятно, одобряет ли он идею.
Логен лизнул изнутри щеку, без нужды проверяя, болит или нет.
— Кальдер и Скейл еще на свободе. Бетод послал их за помощью — на тот берег Кринны, в горные долины или еще куда.
Круммох приглушенно хихикнул.
— А, доброму делу конца не бывает.
— Рано или поздно они дадут о себе знать, — предупредил Ищейка. — Не сомневаюсь.
— Кто-то должен остаться на Севере, изловить этих выродков.
— Я займусь, — вызвался Черный Доу.
— Уверен?
Доу пожал плечами.
— Я не переношу корабли и Союз, так что никуда не поеду. К тому же у меня счет к Скейлу и Кальдеру. Соберу карлов из тех, что остались, и навещу эту парочку. — Он криво улыбнулся и похлопал Ищейку по руке. — Удачи вам на юге, смотрите там, не загнитесь… Особенно ты, Девять Смертей. Не дело нам терять второго короля Севера подряд, э?
И он неторопливо вышел, сложив руки.
— Сколько у нас людей?
— Если Доу не станет жадничать, то где-то три сотни.
Логен тяжело вздохнул.
— Тогда пусть готовятся. Не то Свирепый уплывет без нас.
— Кто захочет идти? — спросил Ищейка. — После стольких месяцев, кто захочет еще крови?
— Те, кому больше нечем заняться, — пожал плечами Логен. — У Бетода здесь наверняка припрятано золотишко.
— Да, есть немного.
— Тогда раскошелимся: щедро наградим каждого, кто отправится с нами. Отсыплем золота сразу, сейчас, и после похода. Думаю, мало кто откажется.
— Возможно. За золото многое обещают, но не всегда сражаются, когда доходит до дела.
— Там видно будет.
Ищейка пристально посмотрел ему прямо в глаза.
— Зачем?
— Слово дал.
— И? Когда это тебя останавливало?
— Никогда, в том-то и загвоздка. — Логен сглотнул и поморщился от дурного привкуса во рту. — Что еще делать, как не пытаться исправиться?
Не отрывая взгляда от Логена, Ищейка медленно кивнул.
— Ты прав, вождь. На юг.
— Угу, — буркнул Молчун и вместе с Ищейкой вышел прочь, оставив в зале Круммоха.
— Значит, в Союз, величество, да? На юг, убивать смуглых под солнцем?
— На юг. — Логен размял саднящие плечи. — Ты со мной?
Отлепившись от стены и бряцая костяшками на шее, Круммох направился к Логену.
— Нет, нет, нет, только не я. С тобой было весело, правда, однако пора и честь знать. Я слишком долго не был в горах, и жены по мне стосковались.
Вождь горцев заключил Логена в крепкие объятия. Пожалуй, даже чересчур крепкие.
— Если северяне хотят, будет им король, — прошептал горец ему на ухо. — Но я того же сказать не могу. Особенно, если он убил моего сына. — Логен похолодел от корней волос до кончиков пальцев. — Что ты думал? Будто я не узнаю? — Горец заглянул в глаза Логену. — Ты зарубил его на виду у всех. Забил бедного Ронда, как овцу на мясо, а он ничего не мог поделать.
В зале остались только они, да еще тени и трон Скарлинга. Круммох еще тесней сжал объятия, и его больные ребра затрещали. Сил не осталось даже придушить котенка, и горец мог запросто раздавить его, закончить работу, начатую Ужасающим. Но Круммох лишь улыбнулся.
— Не волнуйся, Девять Смертей. Я свое получил: Бетод мертв, а вместе с ним и Ужасающий, и ведьма, и ублюдочное сплочение кланов — все вернулось в грязь. С тобой на троне северяне еще лет сто будут резать друг друга. Мы в горах отдохнем от вас.
— Ну еще бы, — прокряхтел Логен сквозь зубы, когда Круммох стиснул его еще сильнее.
— Да, ты убил моего парня, однако остались другие. Сорняки надо выпалывать. Слабые и невезучие умирают первыми, так уж повелось. Если привел волка в стадо, не плачь, когда тот станет убивать овец.
Логен мог только смотреть.
— Ты и впрямь безумец.
— Может, и так, но есть люди похуже меня. — Он прошептал Логену на ухо: — Ведь не я убил мальчика. — Отпустив Логена, Круммох хлопнул его по плечу, как друг, только без теплоты во взгляде. — Вот тебе совет, Девятипалый: чтоб ноги твоей в Высокогорье не было. Радушного приема не окажу. — Развернувшись, он пошел к выходу, грозя на ходу Логену пальцем. — Чтоб духу твоего в Высокогорье больше не было, Девять Смертей! Уж больно сильно луна тебя любит, даже слишком, как по мне.
Джезаль скакал по мощеным улицам на великолепном сером коне. За ним — Байяз, маршал Варуз и двадцать рыцарей-телохранителей в полной броне под командованием Бремера дан Горста. Было тревожно видеть город, в котором обычно кипит жизнь, пустынным. Лишь сироты, беспокойные стражники и настороженные горожане спешили убраться с пути королевской процессии. Джезаль решил, что те, кто еще остался в Адуе, забаррикадировались в своих спальнях. Он и сам последовал бы их примеру, если бы Тереза его в этом не опередила.
— Когда они появились? — спросил Байяз, перекрикивая цокот копыт.
— Передовой отряд на рассвете, — прокричал в ответ Варуз. — Все утро по Колонскому тракту шли гуркхульские солдаты. В районах за стеной Казамира имели место стычки, но продвижение войск императора это не задержало. Скоро они окружат город.
Джезаль резко обернулся.
— Уже?!
— Гурки любят планировать все заранее, ваше величество. — Старый солдат поравнялся с ним. — Они возводят частокол вокруг Адуи и еще они привезли с собой три большие катапульты. Те самые, что хорошо показали себя при взятии Дагоски. К полудню нас окончательно возьмут в кольцо.
Джезаль судорожно сглотнул. От слов «возьмут в кольцо» у него вдруг перехватило горло.
Колонна перешла на шаг, подъехав к западным вратам. Ирония судьбы, через эти самые врата Джезаль въехал в Адую как триумфатор, а после его короновали. В тени Казамировой стены собралась толпа — еще больше той, что встречала его после странной победы над крестьянами. Сегодня, однако, никто праздновать не собирался: вместо смеющихся девушек Джезаль увидел угрюмые лица воинов, вместо свежих цветов — ржавое оружие: пики и вилы, секачи и багры, метлы с ножами, прибитыми вместо прутьев. Над головами людей подобно неровному стальному лесу поблескивали наконечники алебард.
Джезаль заметил и Собственных Королевских, число которых немного увеличили за счет близоруко щурившихся городских стражников; тут же стояли одутловатые купцы в кожаных куртках и с начищенными мечами в руках; сутулые и суровые рабочие вооружились старинными арбалетами. На лучшее город и надеяться не смел. К ополчению присоединилось пестрое собрание горожан обоих полов и всех возрастов, вооруженных непонятно чем. Или вовсе не вооруженных. Уже нельзя было определить, кто тут воин, а кто горожанин… если разница вообще имела значение.
Джезаль ловко спешился и, звеня золотыми шпорами, в сопровождении телохранителя пошел через толпу. Люди смотрели на него во все глаза.
— И это — защитники нашей дыры? — пробормотал Джезаль шедшему рядом лорду-маршалу Варузу.
— Только часть, ваше величество. И полное патриотических чувств население. Очень трогательно.
Джезаль с радостью променял бы патриотичных граждан на эффективную армию, но вождь в присутствии соратников сомнений не выказывает. Так, во всяком случае, твердил ему Байяз. И не относится ли вдвойне и втройне то же самое к королю перед своими подданными? Особенно к королю, чья недавно полученная корона вот-вот соскользнет с головы.
Джезаль выпрямился, вздернул украшенный шрамом подбородок и, откинув рукой в латной перчатке позолоченный край плаща, пошел через толпу — чванливо, как и раньше. Вцепившись в инкрустированный драгоценными камнями эфес меча, он от души надеялся, что никто не заметит в его взгляде страха и сомнений. Толпа загомонила; Байяз и Варуз поспевали следом за королем. Кто-то из толпы кланялся, прочие даже не пытались.
— Король!
— Я думал, он выше…
— Джезаль Бастард.
Джезаль резко обернулся на окрик, но смельчака не заметил.
— Луфар идет!
— Да здравствует его величество! — неуверенно выкрикнул кто-то.
— Сюда, — позвал бледный офицер у ворот, указывая на лестницу.
Джезаль мужественно стал подниматься на стену, перемахивая через две ступеньки. Оказавшись наверху, он скривился от омерзения. На стене его поджидал старый приятель, наставник Глокта. Кого-кого, а калеку Джезаль здесь увидеть не думал. Инквизитор тяжело опирался на трость, улыбаясь беззубой улыбкой.
— Ваше величество, — ядовито произнес он, скосив взгляд на Джезаля. — Невиданная честь для меня. — Тростью он указал за парапет. — Гурки там.
Джезаль уже хотел придумать не менее ядовитый ответ, но, глянув в указанном направлении, просто раскрыл рот. Так и не закрыв его, прошел мимо калеки и встал у края стены.
— Враги, — прорычал Варуз. Джезаль попробовал представить, что сказал бы Логен Девятипалый при виде того зрелища, которое открылось перед ним внизу.
— Дерьмо.
По лоскутному полотну влажных полей, по дорогам и через живые изгороди, между ферм и деревень, редких рощ старых деревьев, что стояли за городскими стенами, шли тысячи гуркхульских солдат. Широкая дорога на Колон превратилась в сверкающий сталью поток людей. Новые и новые гурки вливались в живое, щетинящееся сталью и деревом кольцо вокруг города. В слабом свете осеннего солнца сверкали золотые символы на высоких штандартах. Штандартах императорских легионов. Джезаль насчитал их по меньшей мере десять.
— Изрядно их тут, — заметил Байяз, и это еще было слабо сказано.
Глокта осклабился.
— Ох, не любят гурки путешествовать в одиночку.
Как и предупреждал маршал Варуз, город уже отрезали от мира: примерно в сотне шагов от внешней стены был выставлен частокол с узким рвом перед ним. Более чем достаточно, чтобы не допустить поставок и подкреплений извне. Чуть в отдалении разбивали лагеря: аккуратные квадратики белых шатров; кое-где подле них уже курились костры полевых кухонь и кузниц. Стало ясно, что гурки решили обосноваться под городом надолго. Союз, может, еще и не сдал Адую, но даже самый убежденный патриот понял бы: прилегающие к столице земли уже принадлежат императору Гуркхула.
— Не могу не восхититься их организованностью, — мрачно произнес Варуз.
— Да… организованностью. — Голос Джезаля, надломившись, заскрипел как старые доски. Храбриться в этот момент было бы чистым безумием.
От общей массы отделилась дюжина всадников и в спокойном темпе поскакала к стенам города. Над ней реяло два длинных шелковых флага: красный и желтый, с золотой кантийской вышивкой. Был, однако, еще и белый флаг, но столь малый, что его сразу никто и не заметил.
— Переговорщики, — прорычал первый из магов, медленно покачав головой. — Старые маразматики любят услышать собственный голос из чужих уст, потрепаться о справедливости перед тем, как начать бойню.
«Ну, ты у нас величайший знаток в том, что касается старых маразматиков, которые без ума от собственного голоса», — подумал, но так и не сказал Джезаль, наблюдая за приближением переговорщиков. Во главе посланников ехал высокий всадник в позолоченной броне и остроконечном шлеме. Горделивая осанка выдавала в нем человека, привыкшего к вниманию и подчинению.
Маршал Варуз сильно нахмурился.
— Генерал Мальзагурт.
— Вы его знаете?
— Он командовал императорскими войсками во время последней кампании. Мы с ним боролись месяцами, не один раз вели переговоры. Генерал — чрезвычайно коварный противник.
— И все же вы его превзошли, маршал?
— В конце концов да, ваше величество, — нерадостно признал Варуз. — Но тогда у меня была армия.
Гуркхульский генерал ехал опустевшими улочками внешней части города, за стеной Казамира. Перед вратами он остановился и, уперев одну руку в бок, гордо посмотрел на стену.
— Я генерал Мальзагурт, — прокричал он с сильным кантийским акцентом. — Избранный посланник его великолепия Уфмана-уль-Дошта, императора Гуркхула.
— Я король Джезаль Первый.
— Тот самый бастард.
Отрицать это смысла не было.
— Верно. Бастард. Почему бы вам не проехать в город, генерал? Поговорим с глазу на глаз, как цивилизованные люди.
Мальзагурт мельком глянул на Глокту.
— Простите, однако ваше правительство не всегда обращалось с нашими безоружными посланниками… цивилизованно. Мы, пожалуй, подождем снаружи. Пока.
— Как хотите. Полагаю, с маршалом Варузом вы знакомы?
— Разумеется. Прошла целая вечность с нашей последней схватки в пустошах. Я бы даже мог сказать, что скучал по вам… но не скажу. Как поживаете, мой старый друг и старый враг?
— Грех жаловаться, — буркнул Варуз.
Мальзагурт широким жестом окинул бурлящую реку живой силы императорских войск.
— И в нынешнем положении? Не знаю вашего второго…
— Это Байяз, первый из магов.
Ровный, спокойный голос одного из спутников Мальзагурта, смуглолицего человека в простой белой одежде вроде жреческой мантии, с виду не старше Джезаля. Он не надел брони и не принес оружия. На одежде и седле смуглолицего Джезаль не заметил украшений, и все же прочие члены отряда — даже Мальзагурт — взирали на него с уважением. Если не со страхом.
— Ага, — задумчиво пригладил бородку генерал. — Так вот он какой, Байяз.
Юноша в белом кивнул.
— Да, он. Столько времени прошло.
— Не так уж и много, Мамун, треклятый змей! — прорычал Байяз, вцепившись в парапет. Первый из магов так убедительно и долго играл роль заботливого и мудрого дядюшки, что Джезаль забыл, каков он в гневе. Король попятился, едва не заслоняя рукой лицо. Гуркхульские посланники и знаменосцы съежились, а один даже шумно проблевался. Даже сам Мальзагурт выглядел уже не столь героически.
Один только Мамун взирал на Байяза как ни в чем не бывало.
— Кое-кто из братьев верил, что ты сбежишь, но я-то знаю тебя лучше остальных. Кхалюль всегда говорил: гордость погубит тебя, и вот тому подтверждение. Сам удивляюсь, как я прежде мог считать тебя великим? Ты постарел, Байяз. Стал мелким и ничтожным.
— Когда смотришь снизу вверх, все кажется мелким! — прорычал первый из магов. Опираясь на посох, он угрожающе произнес: — Подымись ко мне, едок, и пока будешь гореть, оценишь мою слабость!
— Было время, когда ты мог поразить меня одним словом, однако ныне твои слова лишь сотрясают воздух. Годы текут медленно, но неумолимо, и силы твои утекают вместе с ними, тогда как мои возросли безмерно. За мной — сотня братьев и сестер. А кто с тобой, Байяз? — Ехидно улыбаясь, Мамун обвел стену взглядом. — Достойная тебя компания.
— Ты еще удивишься, какие у меня друзья.
— Сомневаюсь. Давным-давно Кхалюль сказал мне, каким станет твое последнее, рожденное отчаянием желание, и вот я вижу, что он был прав. Как всегда. В погоне за тенями ты оказался на краю мира. Хоть ты и называешь себя праведником, ты углубился во тьму… и потерпел неудачу. — Жрец обнажил два ряда ровных белых зубов. — Семя давно вне нашей досягаемости. Оно на многие лиги погрузилось в земную твердь, ушло ниже бездонного океана, и с ним пропали твои надежды. У тебя остался последний выбор: пойдешь с нами добровольно и предстанешь перед судом Кхалюля за свое предательство? Или мы придем и заберем с собой силой?
— Ты смеешь называть меня предателем? Ты, который осквернил наш орден и нарушил священный закон Эуса? Скольких ты убил ради своей силы?
Мамун лишь пожал плечами.
— Очень многих. И я этим не горжусь. Ты не оставил нам выбора, Байяз, и мы пошли темными путями, жертвуя тем, что было необходимо. Сейчас спорить о прошлом смысла нет. Мы уже столько веков стоим по разные стороны бездны и не сумеем переубедить друг друга. Кто прав, кто виноват, решат победители. Так уж повелось со Старых времен. Хоть я и знаю заранее, что ты ответишь, пророк велел спросить тебя: отправишься ли ты с нами в Саркант? Ответишь ли за свои великие преступления перед судом Кхалюля?
— Перед судом Кхалюля? — прорычал Байяз. — Он будет судить меня?! Этот безумный старый убийца? — Байяз грубо рассмеялся. — Приди и забери меня, Мамун, если осмелишься. Я буду ждать!
— Тогда мы придем, — пробормотал первый ученик Кхалюля, глядя на старого мага из-под тонких темных бровей. — Мы к этому готовились.
Два мага пристально и злобно смотрели друг другу в глаза, а Джезаль мрачно наблюдал за ними. Он с досадой начал понимать, что все происходящее — лишь спор между Байязом и этим жрецом. А сам он, хоть и король, мало что решает. Джезаль ощутил себя мальчишкой, случайно подслушавшим родительский разговор.
— Говорите, с чем пришли, генерал! — крикнул он стоящим внизу.
Мальзагурт откашлялся.
— Во-первых, если вы сдадите Адую, император обещает сохранить за вами трон. На правах его ставленника, разумеется. И с выплатой регулярной дани.
— Как щедро с его стороны. А что с предателем, лордом Броком? Не ему ли вы обещали корону Союза?
— Лорду Броку мы ничем не обязаны. Не он удерживает город, кроме того, а вы.
— И потом, — добавил Мамун, мрачно глядя на Байяза, — мы не уважаем тех, кто отворачивается от своих господ.
— Во-вторых, — продолжил генерал, — гражданам Союза позволят и дальше жить по собственным законам и обычаям. Им сохранят свободу. Или настолько близкое к тому, что они зовут свободой, насколько возможно.
— Ваша доброта не знает границ. — Джезаль хотел было усмехнуться и не смог.
— В-третьих, — прокричал генерал, беспокойно косясь на Мамуна, — человека, именующего себя Байязом, первым из магов, надлежит доставить нам. Связанным и в цепях, дабы он мог предстать в Саркантском храме на суде пророка Кхалюля. Таковы наши условия. Отвергните их, и Срединные земли станут очередной покоренной провинцией. Такова воля императора. Многие погибнут, многие станут рабами. Править вашими территориями будут гуркхульские наместники, Агрионт сделают храмом, а ваши нынешние правители… отправятся в подземелья под императорским дворцом.
Джезаль открыл было рот, дабы отринуть условия… но смолчал. Гарод Великий, вне всяких сомнений, плюнул бы в лицо послу и помочился бы на него. Любые переговоры с гурками противоречили бы его убеждениям.
Впрочем, если так подумать, то гурки предложили более чем щедрые условия сдачи. В качестве ставленника Уфмана-уль-Дошта Джезаль мог бы получить куда больше власти, нежели при Байязе, который вечно стоит за плечом. Достаточно сказать одно слово, и будут спасены жизни, жизни множества людей, подданных. Джезаль осторожно провел пальцем по шраму на губе. На пустынных просторах Старой империи он настрадался достаточно, чтобы рисковать благополучием других, да и своим собственным. Призадуматься заставило и упоминание императорских казематов.
Вообще, как такой сложный выбор пал на его долю? На долю человека, который менее года назад гордо признался, что ничего ни о чем не знает и ни о чем не заботится?.. Хотя вряд ли кто-то из облеченных властью всегда знает, что делать. Они притворяются и ждут подходящего момента, чтобы придать хаотичному течению обстоятельств направление… желательно нужное.
Но какое оно, верное направление?
— Отвечайте! — крикнул Мальзагурт. — У меня еще много дел!
Джезаль нахмурился. Он до смерти устал от Байяза, от его понуканий. Но ведь маг и сделал Джезаля королем. До смерти устал Джезаль и от презрения со стороны Терезы, но ведь она ему супруга. Его терпение истощилось. Он не собирался выполнять приказы какого-то возомнившего незнамо что гуркхульского генерала и его чертова идиота-жреца.
— Я не принимаю ваших условий! — беззаботно прокричал он со стены. — Отвергаю их целиком и полностью, ибо не привык сдавать своих советников, или свои города, или отказываться от собственной суверенной власти, потому что кто-то об этом попросил. И тем более я не собираюсь ничего сдавать гуркхульским дворняжкам, обделенным умом и воспитанием. Здесь вам не Гуркхул, генерал, и заносчивость идет вам не более, чем этот глупый шлем. Прежде чем покинуть наши берега, вы получите жестокий урок. Да, пока вы не бежали, советую вам и вашему жрецу хорошенько отодрать друг друга. И кто знает, вдруг уговорите великого Уфмана-уль-Дошта и всезнающего пророка Кхалюля присоединиться к вам?
Генерал Мальзагурт нахмурился, видимо, не поняв особенно пикантной части королевского ответа. Он быстренько поговорил с помощником и, когда тот перевел ему неясные моменты, злобно рубанул по воздуху рукой. Пролаял какой-то приказ на кантийском, и Джезаль увидел, как среди зданий за стеной Казамира появились солдаты с факелами. Бросив последний взгляд на стену, генерал прорычал:
— Грязные розовые! Животные!
Он поскакал прочь, его спутники — следом.
Жрец Мамун задержался, его идеальное лицо было печально.
— Пусть будет так. Мы возьмем вас силой. Да простит тебя Господь, Байяз.
— Тебе, Мамун, прощение пригодится больше! Молись за себя!
— Я и молюсь. Ежедневно. Вот только за всю свою жизнь я ни разу не увидел Божьего милосердия.
Развернув коня, Мамун медленно поехал обратно в гуркхульский лагерь, мимо объятых пламенем домов.
Джезаль нервно вздохнул, глядя на перемещающиеся под стенами войска. Проклятый язык, из-за него одни неприятности. Впрочем, было поздновато сожалеть о сказанном. Байяз по-отечески положил руку ему на плечо, и Джезаль с трудом, стиснув зубы, поборол желание стряхнуть ее.
— Время обратиться к народу, — произнес маг.
— Что?
— Нужное слово в нужный момент может все изменить. Гарод Великий всегда знал, что сказать. Я не говорил, как он…
— Ладно, ладно! — отрезал Джезаль. — Уже иду.
Он направился к противоположной стороне стены с воодушевлением висельника, что шагает к эшафоту. Увидев внизу разномастную толпу, Джезаль одернул себя, перестав теребить пряжку ремня. Потом он забеспокоился, что его брюки могут вдруг упасть прямо перед народом. Забавная мысль. Он откашлялся, и кто-то внизу указал на него пальцем.
— Король!
— Король Джезаль!
— Король говорит!
Люди потянулись к стене, на их лицах читались надежда и страх. Шум на площади стих, и воцарилась тишина.
— Друзья… соотечественники… верноподданные! — В голосе Джезаля приятно звенел металл. Хорошее начало, очень… высокопарное. — Может, наш враг и… огромен в своем числе… — черт, вот это вряд ли воодушевит толпу, — но я призываю вас: мужайтесь! Наши стены крепки, оборона надежна! Наше мужество непоколебимо! — Он ударил себя по сияющему нагруднику. — Мы устоим! — Так-то лучше. Да у него никак обнаружился природный талант к риторике! Народ уже смотрел на него с любовью. — Нам не придется ждать вечно! Прямо сейчас лорд-маршал Вест стремится к нам на помощь…
— Где он? — выкрикнул кто-то. В толпе гневно забубнили.
— Э-э… — утратив почву под ногами, Джезаль глянул на Байяза. — Э-э…
— Когда он прибудет? Когда? — прошептал первый из магов, обращаясь к Глокте, и калека резко указал своим на кого-то внизу.
— Скоро! Не сомневайтесь! — Проклятый Байяз, это не ответ! Джезаль понятия не имел, как ободрить толпу.
— Что станет с нашими детьми? С нашими домами? Наши жилища сгорят? Сгорят?
— Не бойтесь! Прошу вас… пожалуйста… — Проклятье! Какого черта он просит? Король он или не король? — Армия на пути сюда! — Джезаль заметил, как сквозь толпу продираются фигуры в черном, практики инквизитора. Они подтягивались — к немалому облегчению Джезаля — к тому месту, откуда раздавались недовольные выкрики. — Наши войска уже покидают Север! Со дня на день они подоспеют нам на помощь и проучат этих гуркхульских собак…
— Когда? Когда они… — вопрос так и остался незаданным. Взметнулись и упали черные дубинки. Крикун взвизгнул.
Джезаль продолжил:
— А пока мы их ждем, позволим ли гуркхульскому отребью свободно топтать наши земли? Земли наших отцов?
— Нет! — взревели в толпе к облегчению Джезаля.
— Нет! Мы покажем этим кантийским рабам, как сражаются свободные граждане Союза! — Толпа отозвалась согласным гулом. — Мы будем биться как львы! Как тигры! — Джезаль все распалялся, слова сами слетали с губ, словно он говорил искренне. Вполне возможно, так оно и было. — Будем драться как при Гароде Великом! При Арнольте! Казамире! — Толпа одобрительно взревела. — Мы не остановимся, пока не прогоним гуркхульских демонов за Круглое море! Переговоров не будет!
— Не о чем говорить! — прокричали в толпе.
— В жопу гурков!
— Мы не сдадимся! — проревел он, ударяя по парапету кулаком. — Будем биться за каждую улицу! За каждый дом! За каждую комнату!
— За каждый дом! — восторженно взвизгнул кто-то, и толпа согласно загудела.
Почувствовав, что момент настал, Джезаль выхватил из ножен меч, и сталь запела у него в руке.
— Я буду горд сражаться рядом с вами! Защитим Союз! Все мужчины здесь… и женщины… станут героями!
Он взмахнул клинком над головой, и толпа, оглушительно ревя, затрясла копьями, заколотила в нагрудники, застучала древками о мостовую. Люди полюбили Джезаля, готовы были сражаться за него. И вместе они победят, он это чувствовал. Он сделал правильный выбор.
— Отлично, — прошептал ему на ухо Байяз. — Просто отлично…
Терпение Джезаля окончательно лопнуло. Он развернулся и, оскалив зубы, прорычал:
— Я сам знаю, что справился. Что вы мне постоянно…
— Ваше величество, — прогудел рядом Горст.
— Как смеешь ты меня перебивать?! Какого черта…
Краем глаза Джезаль уловил красноватые отблески, вслед за которыми раздался грохот. Справа над крышами домов взметнулось пламя. Толпа внизу ахнула и тревожно зашевелилась.
— Катапульты гурков, — заметил Варуз.
Из гуркхульского лагеря в белое небо с шипением устремился огненный шар. Джезаль, раскрыв рот, смотрел, как он летит в сторону города и падает — на сей раз слева — на крыши зданий. Мгновение спустя раздался жуткий грохот.
Внизу орали: приказы, а может, крики ужаса. Люди бежали во все стороны: кто к стене, кто к домам, кто просто метался, объятый паникой. Толпа превратилась в мешанину тел и покачивающегося оружия.
— Воды! — прокричал кто-то.
— Пожар!
— Ваше величество! — Горст повел Джезаля обратно к лестнице. — Вам лучше немедленно вернуться в Агрионт.
Джезаль уставился на новый взрыв — этот прогремел совсем рядом. В небо, клубясь, поднимался жирный черный дым.
— Да, — пробормотал он. Тут он заметил у себя в руках обнаженный меч и убрал его в ножны. — Да, да, конечно.
Бесстрашие, как однажды заметил Логен Девятипалый, это похвальба дураков.
Глокта трясся от смеха, пуская пузыри между пустых десен. Жесткий стул скрипел под его костлявым задом. Его кашель и всхлипы слабым эхом отражались от голых стен полутемной гостиной. Больше всего смех Глокты походил на плач.
«Возможно, так оно и есть».
Каждый спазм отзывался болью в шее, куда словно вколачивали гвозди; с каждым вдохом боль вспыхивала в уцелевших пальцах на ногах. Глокта смеялся, и смех причинял ему страдания, и от этого Глокта хохотал еще больше.
«Какая ирония! Я смеюсь от безвыходности, хохочу от отчаяния».
Глокта взвыл последний раз, и на губах у него вспенилась слюна.
«Как предсмертный хрип овцы, но еще более жалкий».
Сглотнув, он утер слезы.
«Давненько я так не смеялся… Пожалуй, с той поры, когда надо мной еще не поработали палачи императора, так что ничего удивительного. Впрочем, остановиться было не так уж и сложно. В конце концов ведь ничего смешного в этом нет?»
Он взял письмо и вновь перечитал его.
«Наставник Глокта!
Мои наниматели из банкирского дома „Валинт и Балк“, более чем разочарованы вашими неудачами. Прошло достаточно времени с момента, когда я лично просил извещать нас о планах архилектора Сульта. В особенности о причинах его неугасающего интереса к Университету. С тех пор, однако, мы не получали никаких известий.
Возможно, вы решили, что прибытие гуркхульской армии как-то повлияло на ожидания моих нанимателей.
Уверяю вас, не повлияло никоим образом. На них ничто не влияет.
Вы уведомите нас в течение недели о планах его преосвященства, либо же он будет извещен о вашей двойной игре.
Едва ли нужно добавлять, что наиболее разумным вашим шагом станет уничтожение настоящего письма.
При свете единственной свечи Глокта глядел на лист пергамента, раскрыв рот.
«И вот ради этого я пережил пытки в императорских казематах? Пытками торговцев шелком открыл себе путь? Оставил кровавый след в Дагоске? Чтобы бесславно окончить свои дни, когда меня раздавят унылый старый бюрократ и скопище коварных жуликов? Выходит, я уловками, сделками и болью вымостил себе дорогу… вот к этому?»
Его вновь скрутило от смеха и боли в спине.
«Его преосвященство и банкиры друг друга стоят! Адуя горит, а они все ведут свои игры. Игры, которые могут запросто окончиться смертью для бедного наставника Глокты, хотя он просто делал все, что мог, по мере сил изувеченного тела».
Последняя мысль так его рассмешила, что аж потекло из носа.
«Даже обидно сжигать столь уморительную писульку. Может, отнести ее архилектору? Интересно, ему будет смешно? Похохочем вместе?»
Он поднес пергамент к свече, поджег с уголка и стал смотреть, как пламя поглощает строки, как белая бумага превращается в черные хлопья.
«Гори, как горели мои надежды и мечты, как горело мое блестящее будущее под императорским дворцом! Гори, как горела Дагоска и как сгорит Адуя, когда на нее обрушится вся ярость императора! Я жгу тебя, как хотел бы сжечь короля Джезаля Бастарда, первого из магов, архилектора Сульта, „Валинт и Балк“ и все это хреново…»
— Ай! — Глокта потряс обожженными пальцами и сунул их в рот.
«Странно. Сколько ни испытывай в жизни боли, к ней не привыкаешь. Всегда стараешься избежать».
На полу еще дымился уголок письма, и он яростно растер его кончиком трости.
Воздух пропитался вонью паленого дерева.
«Словно сотня тысяч пригоревших ужинов».
Даже над Агрионтом повисла легкая серая дымка, не давая разглядеть дома в концах улочек. Уже несколько дней на окраинах города полыхали пожары; гурки не думали прекращать обстрел ни днем, ни ночью. Пыхтя сквозь щели в зубах, Глокта с трудом переставлял ноги и чувствовал легкую дрожь земли всякий раз, как где-то в городе приземлялся зажигательный снаряд.
Люди в аллее застыли, тревожно глядя в небо.
«Те немногие неудачники, что не сумели покинуть город до прихода гурков. Те немногие неудачники, что оказались чересчур важны или не важны совсем. Оптимисты, которые понадеялись, будто осада — это ненадолго, это преходящее, как дождь или мода на короткие штаны. Слишком поздно они осознали гибельность своих заблуждений».
Глокта, не поднимая головы, продолжал идти дальше. Сон его ни капельки не нарушился из-за ночного обстрела.
«Сна меня лишил мой неспокойный разум, который, будто кот в мешке, пытается найти выход из ловушки. К взрывам я привык, пока наслаждался отпуском в чарующей Дагоске».
Его куда сильнее беспокоила боль в спине и заду.
«Ах, это высокомерие! Кто бы дерзнул предположить, что нога гуркхульского солдата когда-нибудь ступит на плодородные Срединные земли! Что пламя гуркхульского огня охватит сонные деревушки и фермы Союза! Кто же думал, что однажды прекрасная и процветающая Адуя из рая на земле превратится в ад?»
Глокта невольно улыбнулся.
«Добро пожаловать! Я тут давно и заждался вас, сограждане! Как мило, что вы ко мне присоединились».
Услышав за спиной тяжелый топот, Глокта запоздало обернулся, и его чуть не сбила с ног колонна солдат. Он поскользнулся в грязи под стеной, в ноге стрельнула боль. Солдаты, не обращая на него внимания, умчались прочь, а Глокта скривился.
«Люди потеряли всякий страх перед инквизицией. Гурки пугают их теперь куда больше».
Отлепившись от стены, ругаясь и морщась, Глокта выгнулся и похромал дальше.
Сцепив руки за спиной, верховный судья Маровия стоял напротив самого большого окна у себя в гулком кабинете. Окно выходило на запад.
«Оттуда гурки и наступают».
В бледное осеннее небо, змеясь, поднимались столбы дыма. Смешиваясь наверху, они образовывали плотный покров, окрашивая город в похоронные тона. Услышав скрип половиц, Маровия обернулся. Его морщинистое лицо озарилось приветливой улыбкой.
— Наставник Глокта! Вы не представляете, как я обрадовался, когда сообщили о вашем приходе. С вашего прошлого визита я успел сильно соскучиться. Мне так не хватало вашей… прямоты. Я восхищаюсь вашей… преданностью службе. — Он лениво махнул рукой в сторону окна. — В период войны, нельзя не признать, буква закона теряет однозначность. Даже когда у ворот столицы стоят гурки, вы не оставляете благородного труда на посту инквизитора его величества? Полагаю, вы вновь пришли по поручению архилектора?
Глокта помедлил.
«Но только в силу привычки. Пришла пора повернуться своей кривой спиной к инквизиции. Как назовет меня Сульт? Предателем? Несомненно, предателем, если не хуже. Вот только человек в первую очередь должен быть верен себе. Я уже достаточно пожертвовал собой».
— Нет, ваша милость, я пришел от имени и по поручению Занда дан Глокты. — Не дожидаясь приглашения, он подошел к столу, выдвинул из-под него стул и сел.
«Не до любезностей».
— Если честно, мне нужна ваша помощь.
«А если уж совсем честно, ты — моя последняя надежда».
— Моя помощь? Уверен, что у вас есть могущественные друзья.
— Горький опыт подсказывает, что могущественные люди друзей себе позволить не могут.
— Как ни прискорбно, это так. Ни моего, ни вашего поста не получить, не убедившись предварительно, что в конце концов каждый сам за себя. — Маровия снисходительно смотрел на Глокту, садясь в собственное высокое кресло.
«Ему не ввести меня в заблуждение. Улыбка верховного судьи — что хмурый взгляд его преосвященства: не сулит ничего хорошего».
— Нашими друзьями должны стать те, кто может принести нам пользу. Учитывая это, чем же я могу помочь? И — что не менее важно — чем вы можете помочь мне в ответ?
— Объяснить нелегко… — Ногу схватила судорога, и Глокта поморщился, выпрямляя под столом израненную конечность. — Позволите ли говорить совершенно откровенно, ваша милость?
Маровия задумчиво погладил бороду.
— Истина — ценность довольно большая и редкая. Поражаюсь, как человек вашего положения и опыта запросто готов ее мне предоставить. Ведь я, если можно так выразиться, стою по другую сторону забора.
— Однажды мне сказали, что, заблудившийся в пустыне берет воду у того, кто ее предложит. Неважно, из какого она источника.
— Вы заблудились? Тогда говорите откровенно, наставник, а я гляну, осталось ли у меня в графине, чем вас угостить.
«Это еще не гарантия помощи, но на большее от бывшего врага и надеяться было глупо. Итак, время… исповеди».
Глокта перебрал в уме события последних двух лет.
«Какая грязь, позор и ужас. С чего начать?»
— Некоторое время назад я заметил кое-какие шероховатости в делах достопочтенной гильдии торговцев шелком.
— Прекрасно помню сие прискорбное дело.
— Расследуя это дело, я выяснил, что гильдия финансировалась одним банком. Очень богатым и влиятельным банком. «Валинт и Балк».
Глокта внимательно следил за реакцией судьи, однако по взгляду собеседника прочесть не смог ничего.
— Представьте, мне известно о существовании такого учреждения.
— Я заподозрил, что они замешаны в преступлениях гильдии. Об этом, собственно, мне прямо сказал магистр Каулт перед своей безвременной кончиной. Но его преосвященство не пожелал продолжить расследование. Излишне запутанное дело в непростое время. — Левый глаз Глокты задергался и начал слезиться. — Прошу меня простить, — сказал он, смахивая слезу. — Вскоре меня командировали в Дагоску, возглавить оборону города.
— Ваши усилия в том деле несколько меня встревожили. — Маровия кисло пожевал губами. — Поздравляю, вы проделали огромную работу.
— Не могу в полной мере принять похвалы. Задание архилектора было невыполнимым. Окруженная гурками, Дагоска кишела предателями.
Маровия фыркнул.
— Сочувствую.
— Если бы хоть кто-то посочувствовал тогда моему делу… но нет, все были заняты здесь, грызлись между собой, как обычно. Защитные сооружения Дагоски пребывали в состоянии, далеко не подходящем для обороны. Я бы не сумел их восстановить без денег…
— Его преосвященство не пошел вам навстречу.
— Его преосвященство не вложил ни марки. Зато в час нужды ко мне нежданно-негаданно пришел благодетель, которого я никак не желал.
— Богатый дядюшка? Какое счастье.
— Не совсем дядюшка… — Глокта облизал солоноватую на вкус прореху на месте переднего зуба. «Вот и полилась правда, как дерьмо из прорванного нужника». — Богатым дядюшкой стал не кто иной, как банкирский дом «Валинт и Балк».
Маровия нахмурился.
— Они заняли вам денег?
— Лишь благодаря их щедрости я сдерживал вторжение столь долго.
— Памятуя о том, что могущественные люди не могут позволить себе друзей, спрошу: что получали взамен банкиры?
— По существу? — Глокта невыразительно посмотрел на верховного судью. — Все, чего бы ни захотели. Вскоре, вернувшись из Дагоски, я взялся за расследование смерти кронпринца Рейнольта.
— Ужасное преступление.
— В котором повешенный посол Гуркхула был абсолютно невиновен.
— Неужели? — едва-едва заметно удивился Маровия.
— Даже не сомневайтесь. Правда, смерть престолонаследника создала новые проблемы, касающиеся выборов в открытом совете, а потому его преосвященство удовлетворился простым объяснением. Я же попытался продолжить расследование. Мне помешали. Валинт и Балк.
— Значит, вы подозреваете, что эти самые банкиры причастны к гибели кронпринца?
— Я подозреваю их во всех грехах, однако у меня почти нет доказательств.
«Как всегда, обвинений хоть отбавляй, а доказательств — ноль».
— Банки, — обронил Маровия. — Они — туман, делают деньги из догадок, лжи и обещаний. Их валюта — тайны даже в большей степени, чем золото.
— То же выяснил и я. Однако вернемся к заблудившемуся в пустыне…
— Ах да, конечно! Прошу, продолжайте.
К собственному удивлению, Глокта рассказывал с удовольствием. Он даже путался в словах от страстного желания выложить все.
«Стоило начать расставаться с тайнами, которые копились так долго, и вот уже я не могу остановиться. Я радуюсь, как скопидом, транжирящий запасы денег. Мне жутко, и в то же время я ощущаю свободу… Я в агонии, но мне и приятно. Это, наверное, как перерезать себе глотку — освободиться от всего. Жаль только, наслаждение одноразовое. Да и конец меня скорее всего ожидает страшный. Ну и ладно, все равно рано или поздно меня найдет смерть. Да и сложно поспорить с тем, что я заслужил ее уже раз десять».
Глокта подался вперед.
«Даже здесь и сейчас некоторые вещи лучше говорить негромко».
— Архилектор Сульт недоволен нашим новым королем. В особенности он недоволен, как на него влияет Байяз. Сульт видит, что его собственное влияние в правительстве ослабло. Однако он верит, что за этим стоите вы.
Маровия нахмурился.
— Серьезно?
«Еще как. Да и я не готов вот так сразу отмести эту возможность».
— Архилектор поручил мне изыскать средства удалить Байяза. — Глокта понизил голос до шепота. — Или самого короля. Подозреваю, что на случай моего провала у него имеются другие планы. Планы, которые неким образом затрагивают Университет.
— Со стороны может показаться, будто вы обвиняете его преосвященство архилектора в государственной измене. — Глаза Маровии поблескивали как пара отполированных ногтей.
«Он насторожен и изнемогает от любопытства».
— Вы нашли что-либо, что можно использовать против короля?
— Не успел я даже приступить к заданию, как Валинт и Балк довольно грубо отговорили меня.
— Им так скоро стало известно о вашем расследовании?
— Невольно пришлось задуматься, что некто из моего близкого окружения не заслуживает доверия. Банкиры не просто заставили меня прекратить расследование, но и настояли на том, чтобы я следил для них за архилектором. Они хотели знать его планы. И они дали мне для этого всего несколько дней, тогда как его преосвященство не доверит мне не то что своих тайных мыслей, но содержимого ночного горшка.
— Какая жалость. — Маровия медленно покачал головой. — Жалость, жалость…
— Что еще хуже, архилектор, похоже, узнал о некоторых событиях в Дагоске. Если у меня под боком завелся крот, то роет он в обе стороны.
«Если вы предали человека один раз, сделать это второй раз гораздо проще».
Глокта тяжело вздохнул.
«Вот и все, тайны выданы, ночная ваза опустела. Горло перерезано от уха до уха».
— Я закончил, ваша милость.
— Ну что ж, наставник, вы в довольно щекотливом положении.
«Смертельно опасном, если быть точным».
Маровия встал и медленно прошелся по кабинету.
— Давайте предположим на секунду, что вы и правда явились за помощью, а не стремитесь завести меня в ловушку. Архилектор нашел способ создать мне очень и очень серьезную проблему. Вдобавок чрезмерные амбиции подталкивают его создать эту проблему именно сейчас, в такое время.
«Спорить не стану».
— Если вы предоставите тому железные доказательства, я буду только рад сообщить обо всем королю. Однако я не могу выступить против члена закрытого совета, особенно против архилектора, без твердых оснований. Лучше всего подошло бы чистосердечное признание. Подписанное.
— Подписанное признание Сульта? — пробормотал Глокта.
— Такой документ решил бы массу проблем — как моих, так и ваших. Сульт исчезнет, и банкиры потеряют рычаги воздействия на вас. Гурки, правда, никуда из-под стен города не денутся, но всего сразу и не получишь.
— Подписанное архилектором признание…
«А луну с неба достать не надо?»
— Или спровоцировать лавину: добыть признание кого-то, кто очень близок к архилектору. Вы ведь большой специалист в подобных вопросах. — Верховный судья взглянул на Глокту из-под густых бровей. — Или меня неверно информировали?
— Даже я не могу достать улики из воздуха, ваша милость.
— Заблудившийся в пустыне должен хвататься за любую возможность спасения, даже самую призрачную. Найдите улики и предоставьте их мне. Иначе я действовать не стану. Сами понимаете, риск ради вас я себе позволить не могу. Сложно доверять человеку, который выбрал себе одного хозяина, а потом выбрал другого.
— Выбрал? — Левый глаз вновь задергался. — Вы прискорбно ошибаетесь, если думаете, что я выбирал ту бледную тень жизни, что вы видите перед собой. Я выбрал славу и успех, но, увы, надпись на крышке шкатулки не соответствовала содержанию.
— Мир полон трагедий. — Маровия отошел к окну и посмотрел на темнеющее небо. — Особенно сейчас. Вряд ли вы могли ожидать иного решения от человека моего опыта. Доброго дня, наставник.
«Дальше спорить бесполезно».
Глокта медленно встал, опираясь на трость, и пошел в сторону двери.
«Однако в темный и сырой подвал моего отчаяния заглянул лучик надежды. Надо лишь добыть признание в государственной измене от самого главы королевской инквизиции…»
— Ах да, наставник!
«Почему все ждут, пока я встану, и лишь затем оканчивают разговор?!»
Превозмогая боль в спине, Глокта обернулся.
— Если кто-то из вашего окружения склонен болтать, вам нужно заткнуть ему рот. Как можно скорее. Лишь дурак станет выпалывать измену в закрытом совете, не изведя предварительно сорняки в собственном саду.
— О, мой сад — моя забота, ваша милость. — Глокта изобразил одну из самых своих отвратительных улыбок. — Инструмент для прополки уже готов.
Адуя пылала.
Самые крайние западные районы — Три Фермы, в юго-западной части города, и Арки, чуть дальше к северу — были покрыты черными ранами. Из некоторых еще валил дым упругими колоннами, слегка подсвеченными рыжим у основания. Наверху их рассеивал ветер, и солнце заволакивала жирная маслянистая пелена.
Джезаль стоял на вершине Цепной башни и, бессильно сжав кулаки, смотрел на это в торжественном молчании. Ни звука не было вокруг, лишь в ушах свистел ветер, да изредка доносился шум далекой битвы. Боевой клич или крики раненых. А может, то были вопли морских птиц в небе. На короткий миг Джезаль пожалел, что он не птица и не может вспорхнуть с башни, перелететь через гуркхульские отряды и скрыться вдали от этого кошмара. Но сбежать было не так просто.
— Три дня назад образовалась первая брешь в стене Казамира, — монотонно бубнил маршал Варуз. — Первые две атаки мы отразили и всю ночь удерживали Три Фермы, но на следующий день они пробили стену еще в нескольких местах. Этот проклятый взрывчатый порошок перечеркнул все чертовы правила боя. Стену, что могла бы простоять неделю, они могут обрушить за час.
— Кхалюль всегда любил возиться со своими порошками и колбами, — без надобности пробормотал Байяз.
— Той ночью они устроили полномасштабный штурм Трех Ферм и вскоре разрушили ворота в Арки. С того момента в западной части города не прекращаются бои.
Как раз в той части города располагалась таверна, в которой Джезаль отмечал свою победу на турнире над Филио. В которой он выпивал в компании Веста, Челенгорма, Каспы и Бринта еще до того, как все они отправились на Север, а он — в Старую империю. Сгорела ли таверна? Превратилась ли в обугленные головешки?
— Днем мы сражаемся с противником врукопашную, ночью — совершаем конные вылазки. Враг не получит ни пяди нашей земли, не окропив ее своей кровью. — Варуз, наверное, пытался вдохновить короля, однако Джезалю только делалось хуже. Став королем Союза, он совсем не стремился к тому, чтобы улицы его столицы были залиты кровью — пусть и вражьей. — В центре города полыхают пожары, однако стена Арнольта еще держится. Прошлой ночью прошел дождь, он не дал огню перекинуться на Четыре угла. Мы бьемся за каждую улицу, за каждый дом и каждую комнату. Следуем вашему призыву, ваше величество.
— Отлично, — только и выдавил из себя Джезаль. Горло ему перехватило.
Смело отвергая предложение генерала Мальзагурта, Джезаль даже смутно не представлял, чего ожидать. Он лишь надеялся на помощь извне, что кто-нибудь совершит подвиг и спасет Адую. Теперь кровь льется рекой, а помощи все нет. Подвиги совершаются на улицах, среди огня и дыма: защитники города оттаскивают раненых товарищей под прикрытие обгорелых и прокопченных стен. Лекари зашивают раны при свечах и под крики пациентов. Горожане кидаются в горящие дома, чтобы вытащить из дыма задыхающихся детей. Но эти подвиги — простые, не славные. На исход войны не влияют.
— Там в гавани наши корабли? — тихо спросил он, боясь услышать ответ.
— Если бы так, ваше величество. Не думал, что скажу это, но враг превосходит нас на море. В жизни не видел столько кораблей. Если бы мы даже не отправили большую часть флота за нашими войсками в Инглию, вряд ли бы мы остановили вторжение с моря. Вернувшись, наши солдаты будут вынуждены высадиться за пределами города, а это чертовски невыгодно. Но может быть и хуже. Порт — наше слабое место. Рано или поздно враг попытается вторгнуться и через него.
Джезаль тревожно взглянул на море. Представил, как армия гурков живой рекой стекает по трапам кораблей к сердцу города. Прямой проспект шел ровно через середину Адуи, от порта до самого Агрионта. Соблазнительно широкая дорога, по которой быстро сможет пройти целый гуркхульский легион. Джезаль закрыл глаза и попытался дышать глубоко и ровно.
До начала вторжения советники трещали, не умолкая, теперь же, когда Джезаль больше всего нуждался в совете, словесный поток иссяк. Сульт почти не посещал заседаний закрытого совета, а если и приходил, то лишь бросал на Маровию испепеляющие взгляды. Верховный судья выл о том, какое бедствие постигло Адую. Даже кладовая исторических примеров, на которые никогда не скупился Байяз, вдруг опустела. Вся ноша по защите города досталась Джезалю, и была она страшно велика. Он напоминал себе, что раненым, обездоленным и убитым пришлось намного хуже, только Джезалю от этого не становилось легче.
— Сколько мы потеряли людей? — неожиданно для себя спросил он, будто ребенок, что сдирает корку с болячки. — Сколько погибло?
— Бой у стены Казамира выдался очень жестокий. Бои за улицы — еще яростней. Потери с обеих сторон велики. С нашей стороны погибших не меньше тысячи.
Джезаль проглотил кислую слюну. Он вспомнил разномастное сборище простых людей, защитников на площади, которую сейчас, наверное, заполонили гуркхульские захватчики. Те люди смотрели на короля с надеждой и гордостью… Потом Джезаль попытался представить тысячу трупов. Он представил сотню лежащих бок о бок тел, затем десяток таких сотен, уложенных штабелями. Тысяча. Джезаль закусил изгрызенный в кровь ноготь на большом пальце.
— И еще больше раненых, — добавил Варуз. Будто провернул нож в ране. — Нам для них не хватает места. Два района уже захвачены гурками, их осадные машины бьют зажигательными снарядами почти в самое сердце города.
Джезаль ткнул языком в саднящую ранку на месте выбитого зуба. Вспомнил собственную боль, что мучила его посреди пустоши, под беспощадным небом, вспомнил раны на лице и скрип колес.
— Открыть врата Агрионта для раненых и бездомных. Армии нет, и места хватит всем. Казармы пусты, припасов вдоволь.
Байяз покачал головой.
— Это большой риск. Мы ведь не знаем наверняка, кого впустим. Гуркхульские агенты. Соглядатаи Кхалюля. Их не отличишь от горожан.
Джезаль скрипнул зубами.
— Я готов рискнуть. Король я или не король?
— Король, — согласился Байяз. — И действовать должны соответственно. Сейчас не время для сантиментов. Враг подбирается к стене Арнольта, он не далее чем в двух милях от нас.
— Две мили? — эхом повторил Джезаль и нервно глянул на запад. Стена Арнольта серой полосой пересекала здания и отсюда казалась до ужасного хрупкой и близкой. Джезаля охватил страх. Не чувство ответственности за каких-то там страдающих людей, а простой шкурный страх. Как тот, что обуял Джезаля, когда на него среди камней надвинулись два воина с одним намерением — убить. Возможно, стоило покинуть город, пока был шанс. Может, еще не поздно…
— Я буду биться и погибну среди людей Союза! — прокричал он, разозлившись одновременно на себя — за трусость — и на мага. — Если уж они умирают за меня, то и я умру за них! — Джезаль резко отвернулся от Байяза. — Открыть Агрионт, маршал Варуз. Если придется, разместите раненых во дворце.
Скосив тревожный взгляд на Байяза, маршал сдержанно поклонился.
— Я прикажу организовать госпитали в Агрионте, ваше величество. Людей поселим в казармах. Дворец я бы советовал открыть в самом крайнем случае.
Если сейчас — не самый крайний, то чего ждать дальше?!
— Хорошо, хорошо, не медлите.
Он отвернулся от горящего города и, смахнув слезу, направился к длинной лестнице. От дыма, конечно. Он плакал от дыма, отчего же еще.
Королева Тереза сидела в полном одиночестве, напротив окна в огромной королевской спальне.
Графиня Шалере бродила по дворцу, стараясь не попадаться на глаза Джезалю. Прочих фрейлин отправили домой, в Стирию, до того, как гурки взяли в блокаду гавань. Джезаль и супругу бы отослал, но, к несчастью, выбора у него не было.
Когда он вошел в комнату и затворил за собой дверь, Тереза даже не обернулась. Джезаль, чумазый от сажи, в мокрых грязных сапогах, сдержал тяжелый вздох и побрел к окну.
— Ты пачкаешь полы, — по-прежнему не оборачиваясь, обычным ледяным тоном сообщила Тереза.
— Война — грязное дело, любовь моя.
Стоило произнести последние два слова, и королеву перекосило. Джезаль уже не знал, плакать ему или смеяться. Он упал в кресло напротив нее, даже не подумав разуться. Да, ее приведет это в ярость. С другой стороны, в ярость ее приводит все, что бы Джезаль ни делал.
— И надо было тебе прийти в таком виде? — поинтересовалась она.
— Не удержался! Ты моя жена в конце концов.
— Я этого брака не желала.
— Представь себе, я тоже. Веришь или нет, я бы с радостью женился на той, кто хотя без ненависти относится ко мне! — Джезаль вскинул руку и с трудом подавил гнев. — Прошу, не будем ссориться. Мне и так есть с кем сражаться. И их больше, чем я могу выдержать. Можем мы хотя бы… не враждовать?
Тереза долго смотрела на него, задумчиво нахмурившись.
— Как у тебя получается?
— Получается — что?
— Продолжать эти попытки?
Джезаль слегка улыбнулся.
— Придавала сил надежда, что тебе придется по душе моя настойчивость. — Королева не улыбнулась, однако выражение ее лица как будто смягчилось. Джезаль и не рассчитывал, что супруга наконец потеплеет к нему, однако твердо вознамерился держаться даже за крохотный лучик надежды. Надежды ему не хватало больше всего. Он подался вперед и заглянул в глаза Терезе. — Ты обо мне невысокого мнения, и винить тебя не в чем. Поверь, я сам не в восторге от себя, но я стараюсь… изо всех сил стараюсь… стать лучше.
Губы Терезы слегка дернулись в подобии печальной улыбки. Уже кое-что. Джезаль пораженно застыл, когда она прикоснулась к его щеке. Дыхание сперло, кожу — в том месте, где пальцы Терезы коснулись ее, — стало покалывать.
— Как ты не поймешь, что я презираю тебя? — спросила Тереза, и Джезаль похолодел. — Мне противно твое лицо, твое присутствие, твой голос. Мне омерзительно это место и эти люди. И чем скорее гурки сожгут здесь все, тем сильнее будет мое счастье.
Она снова уставилась в окно, развернувшись к Джезалю идеальным профилем.
Джезаль медленно встал.
— Сегодня я буду спать в другой комнате. В этой для меня слишком холодно.
— Ну наконец.
Когда человек получает все, о чем он мечтал, это может стать для него проклятьем. Если блестящие награды вдруг превращаются в пустые побрякушки, у него не остается даже мечтаний для утешения. Все то, чего Джезаль, как ему казалось, желал — власть, слава, прекрасные атрибуты величия, — обернулось пылью на ветру. Теперь он мечтал вернуть все обратно, сделать все как было раньше. Но пути назад не осталось. Совсем.
Сказать было нечего. Развернувшись, он пошел к двери.
После боя — если ты жив — ты копаешь. Роешь могилы для павших товарищей, отдаешь им последнюю дань уважения, даже если совсем не чтил их при жизни. Копаешь хоть сколько-нибудь глубокую яму, кидаешь в нее тело, присыпаешь землей, и оно там гниет, все о нем забывают. Так было, и так будет.
Когда эта война завершится, копать придется много. И той стороне, и другой.
Двенадцать дней падал с неба огонь. Двенадцать дней прошло с тех пор, как гнев божий обрушился на горделивых розовых, и их несгибаемый город почернел от сажи и дыма. Двенадцать дней длилась резня: на улицах, стенах и в домах. Двенадцать дней при свете холодного солнца, под дождем, задыхаясь от дыма, и двенадцать ночей при мерцающем факельном свете Ферро была в самой гуще событий.
Она шлепала ногами по блестящим плитам, оставляя черные следы на полу коридора. Это был пепел. Пепел и сажа, что покрывали сейчас два района, где лилась кровь. Пошел дождь, и пепел смешался с водой, образуя липкую жижу вроде черного клея. Она была всюду — на домах, что еще стояли, на домах, что превратились в черные остовы, и на людях — на тех, кто бился и кто уже пал. Хмурая стража и раздраженные слуги взирали с отвращением и на нее, и на следы, которые она оставляла за собой, но ей всегда было плевать на чужое мнение. Плевать она хотела на него и сейчас. Скоро пепел и сажа будут повсюду, скоро все станет прахом, если гурки пробьются.
А пробьются они обязательно. Каждый день, невзирая на усилия оборванных защитников, на потери, что несли они средь разрушенных зданий, войска императора продвигались к центру города.
К Агрионту.
Она застала Юлвея в просторной палате. Маг сидел в кресле, на его худых запястьях болтались браслеты. Спокойствие, что прежде окутывало Юлвея подобно покрывалу, будто сдернули. Он выглядел напуганным, озабоченным, глаза его ввалились, превратившись в темные впадины. Стал тем, кто смотрит в лицо поражению, и таких людей Ферро за последние несколько дней повидала достаточно.
— Ферро Малджин, прямо с передовой… Я всегда говорил: дай тебе шанс, и ты вырежешь весь мир, и сейчас как раз выдался такой случай. Ну, как тебе война, Ферро?
— Недурно. — Она бросила лук на полированную столешницу, вынула из-за пояса меч и скинула с плеча колчан. Стрел осталось мало. Большую часть из них она всадила в гуркхульских солдат, среди почерневших руин на окраине города.
Вот только ей было нерадостно.
Убивать гурков — это как питаться медом. Когда его мало, ты хочешь еще, но если объешься, становится плохо. Когда убиваешь, силы уходят огромные, а трупы — слабая награда за большие старания. Впрочем, останавливаться было поздно.
— Ты ранена?
Ферро надавила на перевязанную грязной тряпкой руку. Из-под серой ткани проступила кровь. Боли не было.
— Нет.
— Еще не поздно, тебе необязательно здесь погибать. Я могу увести тебя с собой, ведь я иду, куда хочу, и беру с собой тех, кого хочу. Если прекратишь убийства, кто знает, может, Бог найдет и для тебя местечко на небесах?
Ферро устала от проповедей Юлвея. Если Байязу она не верила ни капли — и лысый маг отвечал ей взаимностью, — то его она хотя бы понимала, а он понимал ее. Зато Юлвей ничего понимать не хотел.
— «Небеса»? — усмехаясь, отвернулась она от старого мага. — А ты не думал, что ад подходит мне больше?
Она подобралась, заслышав в коридоре шаги и почувствовав гнев Байяза еще прежде, чем старый лысый розовый ворвался в комнату.
— Молокосос! Я столько сделал для него, и вот чем он отплатил! — Вслед за Байязом, словно два пса за хозяином, в комнату проскользнули Ки и Сульфур. — Он затыкает мне рот перед закрытым советом! Велит не лезть не в свое дело! Мне! Да откуда ему, тупице, знать, где мое дело, а где — нет?!
— Не ладятся дела с Луфаром Великолепным? — поддела Ферро.
Маг взглянул на нее с прищуром.
— Еще год назад во всем Земном круге не было башки дырявей. Надень на дурака корону, заставь сборище старых лжецов лизать ему задницу, и через пару недель мелкий говнюк вообразит себя Столикусом!
Ферро пожала плечами. Луфар, король он там или нет, никогда не страдал недостатком самомнения.
— Смотреть надо было, куда корону возлагаешь.
— В том-то и беда, что корона на ком-то быть должна. И все, что тебе остается, — это кинуть ее в толпу и надеяться на лучшее. — Байяз сердито посмотрел на Юлвея. — Что скажешь, брат? Выходил за стены?
— Выходил.
— Что видел?
— Смерть. Кругом одна смерть. Солдаты императора наводнили западные районы города, его суда закрыли гавань. С каждым днем по дороге с юга прибывает еще больше войск, и гуркхульская хватка на шее столицы сжимается.
— То же говорят и дураки из закрытого совета. Что скажешь о Мамуне и его Сотне Слов?
— Мамун, трижды благословенный и трижды проклятый? Чудесный первый ученик великого Кхалюля, десницы Бога? Он выжидает. Они с братьями и сестрами сидят в просторном шатре далеко за пределами города, молятся о победе, слушают приятную музыку, купаются в надушенной воде, возлежат голышом и предаются плотским утехам. Ждут, пока солдаты захватят стены Адуи. И едят. — Юлвей взглянул на Байяза. — Едят днем и ночью, в открытую попирая Второй закон. Бесстыдно насмехаются над священным заветом Эуса. Готовятся к моменту, когда пойдут искать тебя. Момента, ради которого Кхалюль их создал. Они считают, что ждать им осталось недолго. Полируют свои доспехи.
— Да неужели? — прошипел Байяз. — Будь они прокляты.
— Они уже прокляли сами себя, только от этого не легче.
— Значит, пора нам в Дом Делателя.
Ферро резко подняла голову. Было что-то в этой гордой громадине, что привлекало к себе ее взгляд с самого первого дня, как Ферро оказалась в Адуе. Она невольно засматривалась на башню, что, невредимая, высилась сейчас над дымом и бойней.
— Зачем? — спросил Юлвей. — Хочешь замуровать себя там, как Канедиас в свое время? Когда мы пришли за отмщением? Укроешься во тьме, Байяз? И в этот раз уже тебя скинут с крыши Дома, и ты разобьешься о мост.
Первый из магов фыркнул.
— Ты меня знаешь. Когда за мной придут, я встречу их в открытом бою. Но во тьме все еще скрыто оружие. Пара-тройка сюрпризов из запасов Делателя, дабы поразить наших проклятых друзей за стенами.
Юлвей встревожился еще больше.
— Разделитель?
— Один его клинок здесь, — прошептал Ки из угла, — второй — на Другой стороне.
Байяз, как обычно, не обратил на него внимания.
— Он разрежет что угодно, даже едока.
— А сотню едоков? — спросил Юлвей.
— Меня заботит лишь Мамун.
Юлвей медленно встал и выпрямился со вздохом.
— Ну что ж, веди. Я пойду за тобой в Дом Делателя, последний раз.
Ферро облизнула зубы. Войти в Дом Делателя? Перед таким нельзя было устоять.
— Я с вами.
Байяз резко обернулся.
— Нет, ты не пойдешь. Сиди здесь и лелей свою дурное настроение, у тебя же всегда хорошо это получалось. Не хочу лишать тебя такой возможности. С нами пойдешь ты, — сказал он Ки. — А у тебя, Йору, есть другое дело, не так ли?
— Да, мастер Байяз.
— Хорошо.
Первый из магов покинул комнату; Юлвей шагал рядом, ученик — сзади. Сульфур не сдвинулся с места. Ферро хмуро посмотрела на него, и Йору ответил ей улыбкой. При этом он уперся затылком в стену, задрав подбородок к резному потолку.
— Разве Сотня Слов тебе не враги? — спросила Ферро.
— Враги. Злейшие и старейшие.
— Что же ты с ними не сражаешься?
— О, есть много способов сражаться, не только драка в грязи и саже. — Ферро не понравилось, как смотрят его разноцветные глаза. И за улыбкой скрывалась злость и какой-то голод. — Я бы рад остаться поболтать с тобой, однако пора вращать колеса. — Он покрутил пальцем в воздухе. — Колеса должны вращаться, ведь так, Малджин?
— Иди, — резко ответила она. — Я тебя не держу.
— И не удержала бы. Я пожелал бы тебе доброго дня… но, бьюсь об заклад, добрых дней ты не знаешь.
Легкой походкой он вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.
Ферро метнулась к окну и отодвинула щеколду на ставнях. Однажды она послушалась Байяза и впустую потратила год. Теперь она будет поступать только по-своему. Отодвинув портьеры, она выпрыгнула на балкон. Ветер нес сухие листья, дождь поливал лужайки. Быстро оглядев раскисшие тропинки, она заметила лишь одного стражника, да и тот, кутаясь в плащ, смотрел совсем в другую сторону.
Порой надо ловить момент.
Она перелезла через перила балкона и прыгнула на ближайшее дерево. Ухватилась за мокрую ветку, добралась по ней до ствола и скользнула вниз. Спряталась, пригибаясь к самой земле, за аккуратно подстриженной изгородью.
Донеслись шаги, потом и голоса: Байяз и Юлвей негромко разговаривали, их слова заглушал ветер. Как же эти старые идиоты любят шлепать губами.
— Сульфур? — произнес Юлвей. — Он все еще с тобой?
— А почему ему не быть?
— Его изыскания зашли… в опасную область. Я предупреждал тебя, брат.
— И? Кхалюль не столь щепетилен в выборе слуг…
Ферро чуть не упустила их. Она быстрым шагом, не разгибаясь, двигалась вдоль изгороди.
— … не нравится мне это все, — говорил Юлвей. — Принятие облика, смена обличий. Проклятое искусство. Ты ведь знаешь, что думал о нем Иувин…
— Некогда мне думать о чувствах того, кто столетиями гниет в могиле. Третьего закона не дано, Юлвей.
— А стоило бы. Кража чужого облика… этим баловались Гластрод и его демоны-полукровки. Искусство, пришедшее с Другой стороны.
— Мы обязаны воспользоваться любым оружием. Я не питаю любви к Мамуну, однако он прав. Их зовут Сотней Слов, потому что их сотня. Нас лишь двое, и время не на нашей стороне.
— Чего же они ждут?
— Ты знаешь Кхалюля, брат. Он всегда осторожен, всегда осмотрителен, не спешит. Он не станет рисковать своими детьми, пока не…
Сквозь просветы в голых ветках Ферро смотрела, как трое мужчин проходят мимо стражи и исчезают в воротах высокой дворцовой стены. Выждав несколько мгновений, она выпрямилась и с гордо поднятой головой прошла мимо закованных в броню солдат. Она притворилась, будто спешит по важному делу, и стражники, привыкшие к ее приходам и уходам, не проронили ни слова. Лишь окинули ее тяжелыми взглядами из-под забрал шлемов.
Ферро следовала по пятам за двумя магами и их учеником мимо высоких зданий, статуй, через увядшие сады. Она не спешила, выдерживая безопасное расстояние, затаиваясь в дверных проемах, в тени деревьев. То и дело над крышами домов или на противоположных концах улочек мелькала верхушка Дома Делателя: поначалу дымчато-серая, скрытая пеленой моросящего дождика, но постепенно обретающая все более плотные и массивные очертания.
У развалин какого-то дома, из просевшей крыши которого торчали башенки, маги наконец остановились. Ферро увидела, как Байяз стучит посохом в хлипкую дверь.
— Я рад, что ты не нашел Семя, брат, — признался Юлвей. — Такие вещи лучше не извлекать на свет.
— Посмотрим, как ты запоешь, когда Сотня Слов пронесется по улицам Агрионта, с воем и воплями требуя нашей крови.
— Надеюсь, Бог простит меня. Есть вещи и пострашней едоков Кхалюля.
Ферро так сильно сжала кулаки, что ногти впились в ладони. В запачканное сажей окно на незваных гостей выглянул некто долговязый, худощавый, в черной маске и коротко стриженный. Женщина. Та, что гонялась за Ферро и Девятипалым давным-давно. Рука метнулась к поясу за мечом, и только тут Ферро вспомнила, что все оружие осталось во дворце. Проклятье. Прав был Девятипалый: лишних ножей не бывает.
Дверь, едва державшаяся на петлях, отворилась, кто-то что-то произнес, и двое стариков проследовали внутрь дома. Ки, сгибаясь в три погибели, — за ними. Женщина в маске последний раз оглядела улицу и отступила от окна в темноту. Ферро тут же перемахнула через живую изгородь и кинулась к двери. Сунула ногу в щель между нею и рамой и бочком шмыгнула внутрь. Дверь, скрипнув петлями, затворилась. Ферро оказалась в густой тени.
Она пошла по длинному коридору. С одной стороны на стене висели запыленные картины, на другой были грязные окна. Затылок Ферро покалывало, казалось, из тени вот-вот на нее набросится бурлящая масса людей в черных масках, но ничего не происходило. Лишь доносились спереди шаги стариков и их бессмысленное бормотание.
— Здесь все по-другому, — заметил Юлвей. — Все изменилось со дня битвы с Канедиасом. С тех пор, как закончились Старые времена. Тогда шел дождь.
— Помню.
— Я, раненый, валялся на мосту. Я видел, как они падали, Делатель и его дочь. С самого верха. Поверить не могу, а ведь я в тот миг улыбался. Возмездие — мимолетная радость, в могилу ты уносишь сомнения.
Ферро, услышав это, усмехнулась. Дайте ей отомстить, и у нее не будет сомнений.
— Время заставило жалеть нас о многом, — пробормотал Байяз.
— С каждым годом сожалений все больше. Странно, когда я лежал на мосту, то готов был поклясться, что первым упал Канедиас, и Толомея — следом за ним.
— Память порой обманывает, особенно тех, кто живет столь же долго, как мы. Делатель сам швырнул вниз дочь, а я сбросил его. И так закончились Старые времена.
— Да, — пробормотал Юлвей. — Столько было потеряно, и вот мы пришли к этому…
Внезапно Ки обернулся, и Ферро вжалась в стену за покосившимся шкафом. Ученик мага долго стоял, хмуро всматриваясь в темноту, и все это время Ферро не смела дышать. Затем Ки успокоился и последовал за остальными. Лишь когда они свернули за угол, она покинула укрытие.
Магов она догнала в обветшалом внутреннем дворике, заросшем сорной травой и заваленном черепицей. Мужчина в грязной рубашке провожал магов к длинной лестнице, что вела к темной арке в высокой стене Агрионта. В скрюченных пальцах у него позвякивала связка ключей, а сам мужчина бормотал что-то о яичнице. Когда он провел магов в тоннель, Ферро быстренько пересекла дворик и взбежала по лестнице, замерла у самого верха.
— Мы скоро вернемся, — услышала она громкий голос Байяза. — Дверь не закрывай.
— Она должна быть закрыта, — ответил другой голос. — Таковы правила. Сколько живу, она закрыта, и я не намерен…
— Тогда жди здесь! Никуда не уходи! У меня полно других дел, я не могу сидеть по ту сторону закрытой двери!
Ключ повернулся в замочной скважине, заскрипели дверные петли. Ферро подобрала булыжник и крепко стиснула его в пальцах.
Старик как раз закрывал ворота, когда она оказалась на верхней ступеньке. Он ворчал, возясь с ключами, и она опустила камень прямо ему на лысую макушку. Старик ахнул и стал заваливаться вперед, но Ферро успела подхватить его и бережно опустила на пол.
Затем отложила камень и забрала у оглушенного ключи.
Только Ферро хотела толкнуть дверь, как почувствовала нечто странное — на нее будто повеяло легким ветерком в знойный полдень. Сначала она удивилась, потом ей стало хорошо. По телу пробежал восторженный трепет, от которого перехватило дыхание. Она коснулась двери и ощутила тепло; старое дерево было приятным на ощупь. Она слегка приоткрыла дверь и заглянула внутрь.
Прямо от стены Агрионта тянулся узкий мосток без перил. В шаг шириной, он упирался в Дом Делателя на голой скале, черной и блестящей под дождем. Байяз, Юлвей и Ки уже достигли противоположного конца мостика и стояли у железных ворот, отмеченных в центре сверкающими кругами, кольцами из непонятных слов. Байяз вытянул что-то из-под воротника рубашки, и кольца ожили. Ферро смотрела, как они вращаются, и в ушах у нее стучала кровь. Наконец ворота медленно, как бы нехотя, отворились, и трое исчезли в темноте.
Дом Делателя стоял открытым.
Внизу под мостиком билась о скалу серая вода. Ветер с дождем то целовали, то нежно пощипывали кожу Ферро, когда она шла по узкому переходу, неотрывно глядя на раскрытые темные врата и не обращая внимания на клубы дыма над городом, что поднимались в мутное небо. На пороге она задержалась и стиснула кулаки.
Помедлив немного, ступила во тьму.
По ту сторону врат было ни тепло, ни холодно. Стоячий воздух скрадывал звуки и будто давил на плечи и на уши. Через несколько шагов она оказалась в полной темноте. Ветер, дождь и открытое небо превратились в полузабытые воспоминания. Время словно застыло. Ферро подкралась к широкому сводчатому проходу и заглянула в него.
Зал по ту сторону походил на храм, но такой огромный, что в него влез бы целиком великий храм в Шаффе, которая вмещает тысячи верующих. Это место затмевала размерами даже Аулкус. Здесь обитали мрачные тени, и угрюмое эхо металось средь суровых каменных стен. Могил давно почивших гигантов.
Гробница забытых богов.
Юлвей и Байяз стояли в центре зала. Маленькие, словно насекомые, фигурки посреди океана светящейся темноты. Ферро вжималась в холодный камень, силясь вычленить их слова из моря эха.
— Ступай в арсенал и найди клинки Делателя. Я отправлюсь наверх за… кое-чем другим.
Байяз уже развернулся и собрался уйти, но тут Юлвей поймал его за руку.
— Сперва ответь на один вопрос, брат.
— Какой вопрос?
— Тот, что я задаю тебе постоянно.
— Опять ты за свое? Даже сейчас? Что ж, ладно, спрашивай. Если иначе никак.
Два старика очень долго стояли неподвижно. Наконец стихли последние отголоски эха, и Ферро затаила дыхание, слушая.
— Ты убил Иувина? — прошипел во тьме Юлвей. — Ты убил нашего наставника?
Байяз даже не вздрогнул.
— Тогда, давным-давно, я совершал ошибки. Множество ошибок. Часть на разрушенном западе, другие прямо здесь, в этом месте. Не проходит и дня, чтобы я о том не сожалел. Я бился с Кхалюлем, пренебрегал мудростью учителя. Нарушил запреты в Доме Делателя, влюбился в его дочь. Я был горд, тщеславен и опрометчив. Все это правда. Но Иувина я не убивал.
— Что случилось в тот день?
Первый из магов заговорил, будто читал давно отрепетированную речь.
— Канедиас пришел, дабы воздать мне — за то, что я совратил его дочь, украл его секреты. Иувин не выдал меня. Они стали сражаться. А я сбежал. От ярости их битвы в тот день горели небеса. Когда я вернулся, все было кончено. Делателя не было, наш учитель лежал мертвый. Я не убивал Иувина.
Вновь надолго воцарилась полная тишина, и Ферро застыла в ожидании.
— Что ж, ладно. — Юлвей отпустил руку Байяза. — Выходит, Мамун лгал. Лгал и Кхалюль. Мы будем биться против них вместе.
— Хорошо, мой старый друг, очень хорошо. Я знал, что могу верить тебе, как ты веришь мне.
Ферро поджала губы. Доверие… Любимое слово лжецов. Честным людям говорить о доверии незачем. Первый из магов тем временем скрылся в одном из сводчатых проходов.
Юлвей проводил его взглядом, тяжело вздохнул и отправился в противоположном направлении. Когда стихло эхо его шагов, Ферро осталась одна под покровом тишины и тени.
Очень медленно она выбралась на простор бескрайнего зала, пол которого поблескивал от извилистых, вделанных в черный камень металлических полос. Потолок — если таковой и был — терялся во тьме. На высоте примерно в двадцать шагов вдоль стен тянулась галерея, над ней другая, потом еще одна, еще и еще… Очертания балконов размывались в тусклом свете, и над всем этим висело чудесное устройство. Кольца из темного металла, большие и малые, сверкающие диски и блестящие круги, отмеченные странными письменами, и все они вращались — одно кольцо вокруг другого, — а в самом центре помещался черный шар. Он единственный висел совершенно неподвижно.
Она глядела на это великолепие, кружась на месте. Или это сама башня вращалась вокруг нее? Голова закружилась, дыхание перехватило. Уходящие во тьму стены были сложены из голого камня, без раствора. Как ни искала Ферро, она не могла найти среди камней и двух похожих. Сколько же их тут? Из скольких глыб состоит башня?
Из тысяч. Из миллионов.
Что там говорил Байяз на острове на краю мира? Где мудрец спрячет камень? Среди тысячи? Среди миллиона других камней? Кольца над головой плавно вращались. Они притягивали к себе, и больше всего тянул к себе черный шар. Манил, будто голос, зовущий по имени.
Цепляясь за сухие щели меж камней, она стала подниматься вверх. Казалось, стены созданы для того, чтобы по ним взбирались. Вскоре она достигла первого уровня балкона и перелезла через металлическую ограду. Не давая себе передышки, она полезла на второй уровень. К тому времени в стоячем воздухе могилы она покрылась потом. Добравшись до третьего уровня, уже задыхалась. Наконец она перелезла через ограду четвертого уровня и посмотрела вниз.
Далеко, на самом дне черной бездны она увидела весь Земной круг. Карту, очертания берегов на которой обозначались сияющими металлическими полосами. Прямо напротив Ферро, занимая почти все пространство внутри колодца, на тросах не толще нитей медленно вращался великий механизм.
Она хмуро посмотрела на черный шар, что, казалось, висел в воздухе просто так. Впору было спросить себя: как такое возможно, однако думалось лишь о том, как бы дотронуться до гигантской сферы. Ладони начало покалывать. Она хотела дотянуться до шара. Она должна была это сделать. У нее не было выбора. Вот мимо нее проплыл один из тускло поблескивающих металлических кругов.
Порой надо ловить момент.
Размышлять сейчас было бы чистым безумием. Она прыгнула, раскинув руки и ноги. Вся конструкция задрожала, когда Ферро повисла на самом крайнем кольце. Она медленно, прижимая к небу язык, подтянулась и закинула ноги на обруч, и тот поднес ее к испещренному канавками диску. Дрожа от усилий и цепляясь за желобки, она поползла по кругу. Холодный металл прогибался и вибрировал при каждом ее движении, грозя стряхнуть вниз, в пустоту. Однако Ферро не боялась.
Но она могла упасть с высоты в сотни шагов на каменный пол, и это требовало осмотрительности.
Боясь лишний раз вдохнуть и выдохнуть, она перебиралась с кольца на кольцо. Твердила себе, что падать ей некуда, что она просто лазает по веткам деревьев — как тогда, в детстве, пока не пришли гурки. Наконец она перебралась на внутреннее кольцо, вцепилась в него мертвой хваткой и выждала, пока оно само поднесет ее к центру конструкции. Повиснув на обруче спиной вниз, она вытянула руку в сторону сверкающего черного шара.
В нем она видела неверное отражение собственного напряженного лица и скрюченных пальцев. Сильнее стиснула зубы, напрягаясь всем телом. Шар становился все ближе и ближе. Главное было — коснуться его. Вот она чиркнула по поверхности сферы самым кончиком среднего пальца, и та, словно лопающийся пузырь, исчезла в пустоте.
Что-то медленно и плавно полетело вниз. Мимо проплыл некий предмет, который будто тонул в воде. Черная точка, что выделялась на фоне темноты, и когда она коснулась пола, Дом Делателя содрогнулся до основания. По залу разнеслось раскатистое эхо оглушительного грохота. Ферро чуть не упала с кольца, за которое держалась, а когда обруч перестал дрожать, заметила — конструкция больше не вращается.
Весь механизм застыл.
Назад — по кольцам, обручам и дискам, по балконам и отвесным стенам — она возвращалась, казалось, целую вечность. Когда ноги коснулись пола, ее одежда была изодрана, пальцы, локти и коленки кровоточили, но она не обращала на это внимания. Она бросилась через зал, шаги звенели под сводами. Скорее, в самый центр, где все еще лежало то, что упало из-под крыши.
Он походил на обыкновенный нетесаный булыжник размером с кулак. Но то был не камень, и Ферро знала это. Она чувствовала, как что-то сочится из него, течет, хлестает приводящими в трепет волнами. Что-то невидимое, неосязаемое, но заполняющее собой даже самые темные и отдаленные уголки Дома. Противиться ему было невозможно, оно, словно щупальцами, обволокло ее и тянуло к себе.
Сердце Ферро колотилось о ребра. Стоило опуститься на колени перед камнем, как рот наполнился слюной. Она потянулась к камню, и дыхание перехватило. Ладонь и пальцы сомкнулись вокруг изъязвленной поверхности. Камень был тяжел и очень холоден, словно кусок ледяного свинца. Она медленно подняла его и стала поворачивать на ладони, зачарованная тусклым блеском.
— Семя.
В одной из арок стоял Байяз. Его лицо перекосило от смеси ужаса и восхищения.
— Уходи, быстро! Отнеси его во дворец. — Маг вздрогнул и заслонился рукой, как от ослепительного сияния солнца. — У меня в покоях есть ларец. Положи Семя в него и плотно закрой крышку. Слышишь? Плотно закрой!
Ферро закрутилась на месте, забыв, какой проход ведет из Дома Делателя.
— Стой! — К ней бежал Ки, не отрывая взгляда от Семени. — Подожди! — В глазах ученика не было ни капли страха, лишь дикий голод, настолько непривычный, что Ферро отшатнулась. — Оно было здесь. Все это время. — Игра теней превратила вялое лицо ученика в черно-белую маску. — Семя. — Он протянул бледную руку к Ферро. — Наконец-то. Дай…
Не успела Ферро ахнуть, как ученика оторвало от пола и пронесло через весь зал, словно лист бумаги. Его тело ударилось о стену под нижним балконом и рухнуло на пол, нелепо раскинув переломанные конечности.
Байяз приблизился к ней, сжимая в руке посох. Воздух над его плечами слегка подрагивал. Ферро убила много людей, не пролив ни слезинки, но быстрота случишегося поразила даже ее.
— Что ты сделал? — прошептала она. В ушах еще звучало эхо от шлепка, с которым Ки ударился о стену.
— То, что нужно. Возвращайся во дворец, скорее. — Байяз ткнул пальцем в сторону одной из арок, в которой Ферро заметила проблеск света. — Спрячь эту вещь в ларец! Ты не представляешь, насколько она опасна!
Никто так не злился, получая приказы от других, как Ферро, но уж очень не терпелось ей покинуть Дом. Она спрятала камень за пазуху, ощутила его холодное, успокаивающее прикосновение к коже. И с чего Байяз взял, будто Семя опасно? Она сделала первый шаг по направлению к выходу, когда вдруг из дальнего конца зала послышался скрипучий смех.
С того самого места, где лежало покалеченное тело Ки.
Байяз не удивился.
— Итак! — крикнул он. — Ты наконец раскрыл себя! Я подозревал, что ты не тот, за кого себя выдаешь! Где мой ученик, и давно ли ты его подменил?
— Месяцы. — Не прекращая смеяться, Ки медленно встал с полированных плит. — Перед тем, как ты отправился с бредовой миссией в Старую империю. — На улыбающемся лице остался лишь небольшой кровоподтек. — Я сидел рядом с тобой у костра, следил, как ты, беспомощный, лежишь в телеге. Я сопровождал тебя всю дорогу на край мира и обратно. А твой подмастерье остался здесь, я бросил его недоеденный труп в кустах, как угощение для мух. В каких-то двадцати шагах от того места, где храпел твой северянин.
— Гм. — Байяз перебросил посох из руки в руку. — То-то твои способности возросли. Надо было убить меня тогда, пока был шанс.
— О, как раз пришло время.
Ферро вздрогнула, когда Ки встал. В комнате внезапно и сильно похолодало.
— Сотня Слов? Возможно. Одно? — Байяз поджал губы. — Не думаю. Кто ты из творений Кхалюля? Восточный Ветер? Одна из тех проклятых близняшек?
— Я не из созданий Кхалюля.
По лицу Байяза пробежала легчайшая тень сомнения.
— Кто же ты тогда?
— Мы хорошо знали друг друга в давние времена.
Первый из магов нахмурился.
— Кто ты? Отвечай!
— Принятие облика, — произнес женский голос, тихий и низкий. Ки пошел к Байязу, и лицо его на ходу стало меняться: бледная кожа обвисла, черты исказились. — Это страшное и коварное умение. — Нос, глаза и губы размякли и потекли, будто капли воска по столбику свечи. — Не помнишь меня, Байяз? — Лицо ученика сменилось другим, жестким и бледным, будто высеченным из мрамора. — Ты клялся мне в вечной любви. — Дыхание Ферро вырывалось паром изо рта. — Обещал, что мы никогда не расстанемся. Когда я отворила для тебя врата отцовского дома…
— Нет! — Байяз, покачнувшись, отступил назад.
— Удивлен? Впрочем, любимый, я удивилась куда больше, когда ты не обнял меня, а сбросил с башни. И ради чего? Чтобы сохранить свои тайны? Чтобы оставаться для всех благородным?
Темные волосы Ки побелели как мел. Они теперь обрамляли ужасно бледное женское лицо; глаза превратились в два ярких черных колодца. Толомея. Дочь Делателя. Призрак, явившийся из забытого прошлого. Призрак, который сопровождал их несколько месяцев, прикрываясь чужой личиной. Взгляд Ферро заметался между бледным лицом Толомеи и аркой, ведущей на выход. Она разрывалась между желанием бежать и желанием узнать больше.
— Я видел тебя в могиле! — прошептал Байяз. — Я сам засы́пал ее землей!
— Все так. Ты плакал, будто не собственными руками сбросил меня с крыши Дома. — Толомея взглянула на Ферро, на выпирающее из-под рубашки Семя. — Но я касалась Другой стороны. Этими руками я держала ее, пока отец работал. И для меня это не прошло бесследно. Я лежала в холодной колыбели могилы, между смертью и жизнью, пока не услышала голоса. Голоса, что давным-давно услышал Гластрод. Они предложили сделку: моя свобода в обмен на их свободу.
— Ты нарушила Первый закон!
— Мертвому закон не писан! Когда я наконец освободилась от оков сырой земли, моя человеческая половина умерла, зато выжила другая — та, что принадлежит нижнему миру. Она и стоит сейчас перед тобой. Я завершу труд Гластрода, распахну врата, запечатанные моим дедом. Этот мир и Другая сторона станут одним. Как было до начала Старых времен. Как и должно быть. — Она подняла раскрытую ладонь, и комнату наполнил страшный холод. — Отдай мне Семя, дитя. Я дала обещание Рассказчикам Тайн, а свое слово я держу.
— Это мы еще посмотрим! — рыкнул первый из магов.
Семя под рубашкой у Ферро затрепыхалось, воздух вокруг Байяза задрожал.
В одно мгновение Толомея преодолела разделявшие ее и мага десять шагов, ударила с громоподобным звуком. Посох Байяза разлетелся в щепки, самого мага отбросило в сторону. Ахнув, он перекатился по полу и замер лицом вниз. Ферро окатило волной ледяного воздуха, в душу закрылся незнакомый — и оттого еще более отвратный — ужас. Она не смела пошевелиться.
— Годы ослабили тебя. — Дочь Делателя медленно приблизилась к неподвижному телу. Ее белые волосы развевались подобно кругам на поверхности замерзающей лужи. — Твое искусство мне нипочем. — Сухие белые губы Толомеи растянулись в ледяной улыбке. — За все, что ты отнял у меня. За отца. — Она занесла ногу над головой Байяза. — За меня…
Ее охватило сияющее пламя. Резкий свет ударил во все стороны, доставая до самых отдаленных уголков комнаты, высвечивая щели меж камней. Ферро, прикрывая глаза ладонью, попятилась и сквозь пальцы увидела, как извивается и корчится в безумном танце Толомея, как скручиваются в спирали объятые огнем волосы.
Дочь Делателя рухнула на пол, и темнота вновь сомкнулась вокруг нее. От тела потянулись струйки зловонного дыма. В одной из арок стоял Юлвей; его темная кожа блестела от пота, а под мышкой он нес связку клинков. Мечей из тусклой стали, вроде того, которым сражался Девятипалый, и каждый был украшен одной-единственной серебряной руной.
— Как ты, Ферро?
— Я… — Огонь не повредил ей. В комнате по-прежнему было жутко холодно, и у Ферро зуб на зуб не попадал. — Я…
— Уходи. — Юлвей хмуро посмотрел на догорающее тело Толомеи.
Ферро опомнилась и, найдя в себе силы, попятилась к арке. У нее засосало под ложечкой, когда Толомея вдруг начала подниматься. Сгоревшая одежда Ки сползла с нее, волосы осыпались серым пеплом. Дочь Делателя стояла неопаленная и совершенно лысая, как Байяз. Голая и безупречно белая.
— Всего не предусмотришь. — Она глянула на Юлвея невыразительными черными глазами. — Огонь мне не страшен, заклинатель. Ты меня не остановишь.
— Но могу попробовать. — Маг подбросил в воздух связку мечей, и они развернулись, против всех законов природы, разошлись кругом. Начали вращаться, заключив Юлвея и Ферро в смертоносное кольцо. Клинки кружили все быстрее и быстрее, пока не слились в сплошную тусклую металлическую полосу. Достаточно было потянуться к ней, и Ферро отхватило бы руку по самое запястье.
— Не дергайся, — велел маг.
Мог бы не говорить. Ферро ощутила прилив знакомого гнева.
— Сначала ты говоришь бежать, теперь — не дергаться? Сперва Семя было на краю Земного круга, а теперь оно здесь, в сердце мира? Сперва она была мертва, а теперь чужой украла облик? Вам, старым ублюдкам, пора разобраться в своих байках.
— Они лжецы! — прорычала Толомея, и ее холодное дыхание обожгло Ферро до самых костей. — Они нас использовали! Им нельзя доверять!
— А тебе, значит, можно? — презрительно фыркнула Ферро. — Пошла ты!
Толомея медленно кивнула.
— Тогда умри вместе со всеми. — Она шагнула в сторону, привстала на цыпочки, оставляя на полу следы изморози. — Старик, ты не сможешь вечно жонглировать ножами.
Позади Толомеи пошевелился Байяз. Он начал медленно вставать, придерживая одну руку другой. Его лицо было залито кровью, а в поврежденной руке маг сжимал необычный предмет из тусклого металла: жезл из тонких трубочек, с крюком на конце. Первый из магов поднял глаза к далекому потолку, на шее у него проступили вены; воздух вокруг Байяза опять начал дрожать. Ферро почувствовала, как у нее тянет желудок, и ее глаза непроизвольно устремились вверх. К великому механизму над их головами. Он начал дрожать.
— Дерьмо, — пробормотала она, начиная пятиться.
Толомея этого, казалось, не заметила. Она присела и взметнулась в воздух белой стрелой, подпрыгнула выше кольца мечей. Зависнув на мгновение в высоте, дочь Делателя обрушилась вниз, прямо на Юлвея. Пол задрожал и раскололся под коленом Толомеи. Осколки каменной плиты царапнули Ферро щеку, и она чуть попятилась.
Толомея взглянула на мага исподлобья.
— Так просто ты не умрешь, старик. — Она оскалилась, когда стихло эхо ее голоса.
Ферро не поняла, как старый маг сумел увернуться. Зато сейчас он ходил по кругу, выписывая руками медленные пассы, позвякивая браслетами. Мечи продолжали вращаться.
— Я всю жизнь к этому готовился. Ты тоже так просто не умрешь.
Дочь Делателя выпрямилась.
— Я вообще не умру.
А в вышине, под потолком гигантская машина раскачивалась, тросы со свистом лопались и звенели, рассекая темноту. Наконец устройство медленно, как во сне, стало падать. Тускло мерцающий металл гнулся, изгибался и скрипел. Ферро повернулась и побежала, затаив дыхание, преодолела пять шагов и рыбкой нырнула под мечи. Скользнула на животе, чувствуя, как впивается под ребра Семя и как щекочет спину ветер от вращающихся клинков.
Исполинская машина ударилась о пол со звуком, похожим на адскую музыку. Каждое кольцо, каждый диск зазвучали подобно огромным медным тарелкам и гонгам. Каждый элемент механизма заиграл на собственной безумной ноте со скрежетом и визгом, с грохотом растерзанного металла. От такого шума в теле Ферро вздрогнула каждая косточка. Она подняла голову, и в этот миг мимо, высекая из пола искры, прокатился диск. Другой пролетел по воздуху, вращаясь подброшенной монетой, ударился о плиты совсем рядом с ней и отскочил.
В том месте, где только что стояли лицом к лицу Юлвей и Толомея, образовалась куча покореженного металла, сломанных колец, гнутых дисков и оборванных, скрученных тросов. Ферро с трудом поднялась на ноги; по залу носилось хаотичное эхо, сверху сыпались осколки механизма и каменная крошка. Детали машины валялись повсюду, сверкая в темноте как звезды.
Ферро не имела ни малейшего представления, кто мертв и кто выжил.
— Наружу! — прорычал сквозь стиснутые зубы Байяз. Его лицо превратилось в маску боли. — Быстрее!
— Юлвей, — пробормотала Ферро. — Он…
— Я за ним еще вернусь! — Байяз махнул здоровой рукой. — Быстрее!
Есть время биться, а есть время спасать жизнь, и Ферро всегда умела понять, что нужно делать. Гурки преподали ей хороший урок в Бесплодных землях. Она бежала и собственное хриплое дыхание слышала как бы со стороны. Она перепрыгнула через металлическое колесо и уже почти добежала до спасительного коридора, как вдруг почувствовала рядом обжигающе холодное дыхание, липкий страх. Она метнулась вперед.
Белая рука Толомеи прошла совсем рядом с лицом, ударила в стену, вышибая каменную крошку.
— Вы никуда не уйдете!
Может, и пришло время спасаться, но терпение Ферро иссякло. Она подпрыгнула, занося руку для удара, в который вложила всю ярость от потерянных месяцев, лет, от потраченной впустую жизни. Костяшки кулака вошли в соприкосновение с челюстью Толомеи, раздался хруст. Ферро будто врезала по глыбе льда. Она не почувствовала боли, но рука вдруг онемела, запястье вывернулось. Беспокоиться о сломанной руке было некогда. Она замахнулась здоровой.
Толомея перехватила ее и вывернула с ужасающей силой, заставив Ферро опуститься на колени.
— Семя!
Дыхание Толомеи обожгло лицо, запястье под ее пальцами горело. Ферро застонала от боли. Кость в предплечье треснула и переломилась как веточка.
Сверкнула дуга ослепительного света, раздался пронзительный взвизг, и Ферро, свободная, упала на спину. Руку Толомее отсекло по запястье, а в стене и в полу шипела и пузырилась оплавленным камнем глубокая прорезь. Из тени выступил Байяз, сжимая в руке странное дымящееся оружие, крюк на конце которого еще светился раскаленным металлом. Толомея зашипела, выпростав в сторону мага уцелевшую руку, метя ему в лицо скрюченными пальцами.
Байяз взревел как раненый зверь, брызжа слюной и кровью. У Ферро так сильно скрутило живот, что она чуть не упала на колени. Дочь Делателя подхватило и унесло прочь; одна ее пятка прочертила в полу борозду, разрезав и камень, и металл.
Толомея спиной вошла в груду деталей обрушенного механизма, подняв их в воздух. Грохот и звон наполнили необъятную комнату; во взметнувшемся металлическом вихре фигура Толомеи казалась мелкой и хрупкой. Пролетев груду деталей насквозь, дочь Делателя с оглушительным грохотом ударилась о дальнюю стену, выбив из нее фонтан каменной крошки. Детали неслись за ней следом, со скрежетом и лязгом; будто кинжальные клинки, вонзались в каменные глыбы, превращая стену в подобие гигантской подушечки для иголок.
Мокрый от пота, Байяз выпучил глаза и проревел:
— Умри, демон!
Пыль медленно оседала, основание Дома пошатнулось и дрогнуло. Раздался холодный смех. Ферро попятилась, развернулась и побежала. Сломанная кисть билась о стену коридора, сломанное предплечье болталось как плеть. Навстречу ей летел прямоугольник света — дверь Дома Делателя.
Шатаясь, она вышла наружу. Моросящий дождик приятно согревал кожу после обжигающе холодного прикосновения Толомеи. Семя так и лежало за пазухой, тяжелое и успокаивающее.
— Беги! — долетел из темноты голос Байяза. — Во дворец!
Оскальзываясь на мокром камне, Ферро побежала через мост.
— Спрячь в ларец и закрой крышку!
Позади грохотало, металл звенел о металл, но она не оборачивалась.
Плечом она распахнула дверь в стене Агрионта и чуть не споткнулась о ноги привратника, который сидел на том же месте, где его и оставили, — прислонившись спиной к стене и потирая макушку. Он сжался, когда Ферро перепрыгнула через него и понеслась вниз по лестнице, перемахивая через три ступеньки за раз. Бегом она преодолела внутренний дворик и пыльные коридоры заброшенного дома. Темные фигуры в масках ее не волновали, они вдруг показались жалкими и обыденными. Она еще чувствовала затылком ледяное дыхание.
Ей хотелось поскорее избавиться от него, убежать.
У самой двери она тыльной стороной сломанного запястья кое-как отодвинула щеколду и выскочила на мокрую улицу. Люди, что попадались ей в переулках, спешили отойти, пораженные видом окровавленной и отчаянно спешащей куда-то кантийки. В спину летели гневные окрики. Ферро свернула за угол и выбежала на широкую улицу меж серых зданий. Чуть не поскользнулась на мокрой мостовой.
Дорогу перекрывала огромная толпа ободранных людей: женщин, детей, стариков — грязные, они еле плелись.
— С дороги! — орала она, продираясь через них. — Шевелитесь!
Ей не давала покоя история, рассказанная Байязом во время экспедиции: о том, как солдаты нашли на руинах Аулкуса Семя. Как они иссохли и умерли.
— С дороги!
Наконец толпа закончилась, и она понеслась по пустой улице, прижимая сломанную руку к животу, где под рубашкой лежало Семя.
Она бежала через парк, где порывы холодного ветра срывали с деревьев мертвые листья. В конце лужайки высилась дворцовая стена, и она устремилась к воротам. Стражники по-прежнему стояли на месте, они точно следили за Ферро. И если выпустили они ее спокойно, то впускать не торопились. Тем более оборванную, всю в крови и летящую так, словно за ней гонится демон.
— Ты, а ну стой! — крикнул стражник.
Ферро попыталась прошмыгнуть мимо, но он схватил ее за шиворот.
— Пропустите меня, розовые болваны! — прошипела она. — Вы не понимате!
Она попыталась вывернуться, и стражник, уронив позолоченную алебарду, обхватил ее руками.
— А ты объясни! — рявкнул второй из-под забрала. — Что за спешка?
Рукой в латной рукавице он потянулся в выпирающему под рубашкой Ферро камню.
— Что это у тебя…
— Нет! — зашипела Ферро. Она дернулась в сторону, увлекая за собой стражника. Другой нацелил ей в грудь алебарду.
— Стоять! — прорычал он. — Пока я…
— Впустить ее! Живо! — По ту сторону врат стоял Сульфур. И — надо же! — впервые он не улыбался. Стражник глянул на него с подозрением. — Сейчас же! — прокричал Сульфур. — Именем лорда Байяза!
Они освободили ее, и Ферро, ругаясь, поспешила пройти. Она пронеслась через сады, вбежала во дворец, ее шаги отдавались эхом в коридорах; слуги и стража с подозрением уступали дорогу. Наконец Ферро добралась до покоев Байяза, с трудом открыла дверь и ввалилась в комнату. Ларец — простой ящичек темного металла — покоился на столе у окна, открытый. Она приблизилась к нему, расшнуровав рубашку, достала Семя и опустила его в ларец.
Тусклый камень размером с кулак по-прежнему оставался холоден, за пазухой у нее он ничуть не нагрелся. От прикосновения к нему ладонь и пальцы приятно покалывало, как будто Ферро поздоровалась с добрым другом. Ее взяла злость от одной мысли, что с Семенем придется расстаться.
Значит, вот оно какое, Семя. Плоть Другой стороны. Самая суть магии. Ферро вспомнила руины Аулкуса и простиравшиеся на сотни миль вокруг него мертвые земли. Сила, способная отправить императора, пророка и его проклятых едоков — да что там, весь Гуркхул — глубоко в ад, а то и дальше. Сила столь ужасающая, что должна принадлежать лишь Богу, но вот она в руке Ферро. Она долго смотрела на камень, а потом уголки ее губ медленно растянулись в улыбке.
Пришло время возмездия.
Заслышав в коридоре тяжелые шаги, она очнулась. Уронила камень в шкатулку и, с трудом отдернув от него руку, захлопнула крышку. В тот же миг как будто задули свечу в затемненной комнате, и мир потускнел, лишился красок и блеска. И только тут она ощутила, что рука ее невредима. Не найдя припухлостей на костяшках, которые были сломаны, она пошевелила пальцами и нахмурилась. Предплечье тоже срослось, ровно и правильно, как будто его не касалась ледяная ладонь Толомеи. Ферро перевела взгляд на ларец. Раны, конечно, всегда заживали на ней как на собаке, но чтобы кости срослись за час…
Это было неправильно.
Байяз буквально втащил себя в кабинет. В его бороде запеклась кровь, на лысине блестела испарина. Маг был бледен и тяжело дышал, одну руку прижимал к боку. Он словно весь день сражался с демоном и едва выжил.
— Где Юлвей?
Первый из магов пристально посмотрел на Ферро.
— Сама знаешь.
Ферро вспомнила, как за спиной у нее громыхнули, закрываясь, ворота Дома. Двери, которые не возьмешь ни сталью, ни огнем, никакой магией. И единственный ключ был у Байяза.
— Ты не вернулся за ним. Запечатал врата, оставив их внутри.
— Без жертв никак, ты знаешь. И сегодня я принес великую жертву, своего брата. — Первый из магов, хромая, подошел к Ферро. — Толомея нарушила Первый закон, заключила сделку с Рассказчиками Тайн. Семя было нужно ей, чтобы отворить врата в нижний мир. Тогда она стала бы опасней всех едоков Кхалюля, вместе взятых. Дом Делателя должен оставаться запечатанным. До конца времен, если потребуется. Ирония судьбы: Толомея родилась, заключенная в Доме, и в него же вернулась. История, как говорил Иувин, всегда движется по кругу.
Ферро нахмурилась.
— Имела я твои круги, розовый. Ты мне лгал: о Толомее, о Делателе… обо всем.
— И что?
Ферро нахмурилась еще сильнее.
— Юлвей был добрым человеком. Он помог в пустыне, спас мне жизнь.
— Мне тоже, и не один раз. Но добрые люди могут лишь ступить на темный путь. — Взгляд Байяза, в котором горел огонь, скользнул в сторону шкатулки под рукой у Ферро. — А вот пройти по нему должны другие.
В комнату вошел Сульфур, и Байяз достал из-под плаща оружие, найденное в Доме Делателя. Оружие из Древних Времен, что на глазах у Ферро рассекло камень как масло. Оно тускло поблескивало в свете окон. Сульфур с трепетом принял его у первого из магов и завернул в промасленную кожу. Затем достал из сумки старую черную книгу, которую Ферро уже когда-то видела.
— Время пришло? — тихо спросил Сульфур.
— Да. — Байяз забрал книгу у Сульфура и нежно накрыл ладонью потертый переплет. Закрыл глаза, глубоко вдохнул и посмотрел на Ферро. — Нам — мне и тебе — предстоит пройти воистину темным путем. И ты его видела.
Она не знала, что ответить. Юлвей был добрым человеком, но двери Дома Делателя останутся запечатанными, и он отправится на небеса… или в ад. Она успела похоронить много людей, одной могилой больше, одной меньше. Она устала мстить помаленьку. Темный путь так темный путь, нечего бояться. Она и так по нему всю жизнь ходит. Казалось, даже сквозь металлический ларец слышится шепоток, взывающий к ней.
— Мне нужна только месть.
— Ты получишь ее, как я обещал.
Глядя в лицо Байязу, Ферро пожала плечами.
— Тогда какая разница, кто кого убил тысячу лет назад?
Первый из магов мельком улыбнулся. Глаза его горели огнем.
— Прямо с языка сняла.
Серый конь Джезаля послушно молотил копытами черную грязь. Это был могучий скакун, такой, о котором он всегда мечтал, и стоил он тысячи марок. На таком даже простолюдин казался бы королем. Позолоченная броня из лучшей стирийской стали сияла, за спиной развевался отороченный мехом горностая плащ из лучшего сулджукского шелка. Когда в прорехах между тучами проглядывало солнце, на рукояти меча посверкивали алмазы. В последнее время он так упорно и часто тер виски, что на них образовались мозоли. Поэтому сегодня он заменил корону простым и легким золотым венцом.
Все атрибуты величия. С детства Джезаль мечтал, чтобы его обожали, чтобы ему поклонялись. Теперь же его от всего этого тошнило. Хотя скорее тошнило его с недосыпу и скудного завтрака.
Справа от Джезаля ехал лорд-маршал Варуз. Выглядел он так, словно годы наконец взяли свое: офицер ссутулился и будто высох, мундир болтался на нем мешком. Двигался он не так проворно и четко, как прежде, а взгляд утратил хладнокровие и сосредоточенность. Могло даже показаться, будто Варуз не знает, что делать.
— В Арках по-прежнему идут бои, ваше величество, — докладывал он. — Но наших отрядов там практически нет. Гурки полностью захватили Три Фермы. Они переместили катапульты прямо к каналу, и прошлой ночью их зажигательные снаряды падали на центральный район. Снаряды долетают до Прямого проспекта и даже дальше. Пожар продолжался до рассвета, а кое-где не закончился до сих пор. Ущерб… значительный.
Как мягко сказано. Огонь пожрал целые районы. Кварталы, в которых некогда стояли шикарные дома, веселые таверны и преуспевающие мастерские, превратились в обугленные развалины. Смотреть на них было столь же страшно и больно, как видеть старую любовницу, что открывает рот и являет два ряда расшатанных и ломаных зубов. Джезаль задыхался от вони дыма и смерти, он охрип и едва мог говорить.
Когда процессия проезжала мимо дымящихся развалин, человек, что ковырялся в них, посмотрел на Джезаля и его стражу. Грязный, весь в копоти, он вдруг завопил:
— Где мой сын?! Где мой сын?!
Джезаль осторожно отвернулся и слегка ткнул коня шпорами. Совесть отрастила довольно острые зубы и грызла его теперь почем зря.
— Стена Арнольта еще держится, ваше величество, — громко, стараясь заглушить стенания осиротевшего родителя, произнес Варуз. — Пока ни один гуркхульский солдат не ступил в центральный район. Ни один.
Джезаль спросил себя, сколько еще город сможет хвастаться этим?
— От лорда-маршала Веста новости есть? — второй раз за последний час, и десятый — за сутки, спросил Джезаль.
Варуз ответил точно как прежде, как ответит еще, наверное, раз десять, прежде чем Джезаль отправится спать и не увидит сна.
— К сожалению, ваше величество, мы отрезаны от внешнего мира. Через гуркхульский кордон новости доходят очень редко, однако стало известно, что в море близ Инглии начались шторма. Боюсь, возвращение армии задержится.
— Не везет так не везет, — пробормотал Бремер дан Горст, что ехал слева от Джезаля и постоянно оглядывал руины, высматривая признаки опасности.
Джезаль впился зубами в остатки ногтя на большом пальце. Он уже не помнил, когда получал хоть обрывок хороших новостей. Шторма. Задержки. Видно, сама природа ополчилась против них.
Обрадовать короля Варузу было нечем.
— К тому же в Агрионте началась эпидемия: чума быстро и безжалостно выкашивает наши ряды. Заболела большая группа граждан, которых вы изволили впустить. Болезнь распространилась и на дворец. Умерли два рыцаря-телохранителя: днем они еще стояли на посту, ночью уже лежали в гробах. Тела высохли, зубы сгнили, волосы выпали. Трупы мы сожгли, но зараза не останавливается. Лекари такого прежде не видели, они не знают, как лечить заболевших. Поговаривают, будто это — гуркхульское проклятие.
Джезаль сглотнул. В его заботливых руках Адуя — величественный город, что сотни лет возводился многими людьми, — всего за несколько недель превратился в обгорелые руины; гордое население — в паршивых попрошаек, что воют и стенают от ран и потерь. И это еще те, кому посчастливилось выжить. Джезаль стал самым негодным королем, которого только могла породить земля Союза. Он не сподобился привнести счастья в собственный фальшивый брак, куда уж ему было до счастья народа. Вся его слава — ложь, и он не находил в себе сил признаться во лжи. Слабый, бесхребетный слизень.
— Где мы сейчас? — спросил он, когда они выехали на широкую, продуваемую ветром улицу.
— Как же, ваше величество? Это Четыре угла.
— Не может быть… — Он пораженно умолк, осознав, что лорд-маршал прав.
От здания гильдии торговцев шелком остались всего две стены; оконные и дверные проемы зияли, словно рты и глаза трупов, успевших заметить приближение смерти. Мостовая, на которой прежде весело гудели лотки и лавки, растрескалась и покрылась липкой сажей. Сады стояли голые, полные грязи и обугленного шиповника. Вместо зазываний торговцев, лепетания слуг и детского смеха в воздухе свистел холодный ветер, несущий по сердцу города черный песок.
Джезаль натянул поводья и остановился. Вместе с ним встал и его эскорт: двадцать рыцарей-телохранителей, пять рыцарей-герольдов, около дюжины людей Варуза и двое нервных пажей. Горст хмуро глянул на небо.
— Ваше величество, нам лучше не задерживаться и ехать дальше. Здесь опасно. Неизвестно, когда гурки снова начнут обстрел.
Не обращая внимания на предупреждение, Джезаль спешился и направился в сторону руин. С трудом верилось, что когда-то он покупал здесь вино, безделушки, заказывал новый мундир. В какой-то сотне шагов от него, по ту сторону дымящихся развалин стояла статуя Гарода Великого, у которой он, казалось, лет сто назад тайком встречался с Арди.
Теперь подле нее, у края вытоптанного сада сгрудилась жалкая кучка людей: женщины, дети и несколько стариков — грязных и отчаявшихся. Кто-то опирался на костыль, кто-то носил окровавленные повязки; почти все прижимали к себе скудное спасенное имущество. Последняя схватка с гурками, последний пожар оставили их без крыши над головой. У Джезаля перехватило дыхание, когда он заметил Арди: растрепанная, в тонком платье, она сидела на камне и смотрела в землю. Джезаль устремился к ней, улыбаясь впервые за последние несколько недель.
— Арди.
Она подняла голову, и Джезаль замер. Это была не Арди, а совсем другая девушка — моложе и не такая красивая. Удивленно моргнув, она принялась медленно раскачиваться взад-вперед. Джезаль пробормотал нечто невразумительное. Люди смотрели на него, и просто так он уйти уже не мог.
— Прошу, возьми вот это. — Джезаль снял с плаща золотую пряжку и протянул ее девушке.
Она молча приняла милостыню, этот глупый, никчемный жест, которого сам Джезаль сей же миг устыдился. Правда, бездомные так не считали.
— Слава королю! — выкрикнул кто-то, и толпа подхватила.
На Джезаля полными отчаяния, круглыми, как плошки, глазами взирал парнишка с костылем. Солдат с окровавленной повязкой на глазу прослезился. Мать прижала к груди ребенка, завернутого в лохмотья, что остались от флага Союза. Казалось, группу подобрали нарочно, дабы они позировали художнику для слезодавильной картины об ужасах войны.
Прозвучало очередное «Король Джезаль!», а вслед за ним слабенькое «Ура!»
Их поклонение отравляло душу. Джезаль ощутил еще больший груз на плечах и отвернулся, не в силах более изображать на лице корявое подобие улыбки.
— Что я наделал? — прошептал он, заламывая руки. — Что я наделал?
Преисполненный чувства вины, он вскарабкался в седло.
— Едем к стене Арнольта.
— Ваше величество, это не…
— Вы слышали! Хочу видеть бой! Едем!
Варуз нахмурился.
— Будь по-вашему.
Развернув коня, он поскакал в сторону Арок такими знакомыми и в то же время неузнаваемыми улицами. Через несколько напряженных минут Варуз натянул поводья, остановив скакуна, и указал пальцем на запад, в сторону пустынной аллеи.
— Стена Арнольта в трех сотнях шагов, вон по той улице, — тихо, словно опасаясь вражеских шпионов, произнес он. — За ней кишмя кишат гурки. Нам лучше повернуть…
Задом Джезаль почувствовал легкую дрожь, конь забил копытом на месте, а с крыш домов по одну сторону улицы взметнулась пыль.
Едва он успел раскрыть рот, намереваясь спросить, в чем дело, как раздался оглушительный грохот. По ушам как будто вдарили две стены уплотнившегося воздуха. Люди ахнули, озираясь; кони испуганно топтались на месте. Скакун Варуза встал на дыбы и безо всякого почтения к старому солдату сбросил его в грязь.
Джезаль не обратил на это внимания. Понукаемый внезапным любопытством, он уже гнал своего коня в сторону, где прогремел взрыв. С неба, барабаня по крышам и мостовой, сыпался град мелких камушков. На западе в небо поднималось жирное облако бурой пыли.
— Ваше величество! — несчастным голосом позвал Горст. — Надо возвращаться!
Джезаль не слушал его.
Он выехал на широкую площадь, заваленную обломками, некоторые из которых были размером с небольшой дом. Когда же пыль в зловещей тишине осела, Джезаль вспомнил это место: на северной оконечности площади была таверна, куда он частенько хаживал. Вот только что-то изменилось в хорошо знакомой обстановке… стало как будто больше места… У него отвисла челюсть. На западе площадь примыкала к стене Арнольта, однако стены в том месте больше не было. На ее месте зияла огромная брешь и воронка.
Должно быть, гурки вырыли под стеной подкоп и забили его треклятым порошком. Солнце как назло выглянуло из-за тучи и осветило зияющий в стене провал. Джезаль увидел разрушенный район Арок: там, в противоположном его конце, размахивая копьями и сверкая броней, спускались в воронку гуркхульские солдаты. Много солдат. Самые расторопные уже выбрались из нее на покрытую трещинами мостовую. Сквозь завесу пыли, шатаясь, отплевываясь и кашляя, вслепую брели немногие уцелевшие защитники стены. Прочие из них лежали, не двигаясь. Остановить гурков было некому, Джезаль видел это. Некому, кроме него. Как бы на его месте поступил Гарод Великий?
Долго над ответом думать не пришлось.
Смелость приходит неожиданно, никогда не знаешь, когда обретешь ее, и вчерашний трус может стать героем, когда настанет его время. Внезапный и головокружительный прилив отваги Джезаля был рожден из вины, страха, стыда за этот самый страх, раздутых разочарованием, что все идет не так, как ему хочется, и смутным подозрением, что смерть в бою могла бы решить множество проблем, решения которых он не видит. Ингредиенты, что и говорить, далеко не благородные, но никто и не спросит пекаря, из чего пироги, если пироги эти вкусные.
Джезаль вынул меч из ножен и высоко поднял его над головой.
— Рыцари! За мной!
Горст безуспешно попытался ухватиться за поводья его коня.
— Ваше величество! Вам нельзя…
Джезаль дал коню шпоры, и тот понес вперед с неожиданной прытью. Голова так резко откинулась назад, что в шее болезненно щелкнуло, и он чуть не выпустил поводья. Его кидало из стороны в сторону; внизу, под грохочущими копытами, мелькал булыжник мостовой. Джезаль даже не оглянулся посмотреть, скачет ли за ним эскорт, все его внимание было приковано к гуркам, число которых все росло и росло.
От тряски переворачивались внутренности. Конь летел вперед, прямо на гуркхульского знаменосца. Тот держал штандарт на высоком древке, с вышитыми на полотнище золотыми символами. Почетное задание обернулось для него бедой. Глаза знаменосца расширились от ужаса, когда он увидел летящую на него серую громадину. Гурок отбросил штандарт и уже прыгнул в сторону, но Джезаль на полном скаку ударил его мечом. Разрубленный почти пополам, знаменосец повалился на спину. Еще несколько человек, вопя, упали под копытами серого скакуна, когда Джезаль врубился в толпу гурков.
Все смешалось: сталь звенела, броня сверкала, дерево трещало. Джезаль рубил направо и налево, не разбираясь, и осыпал бессвязными ругательствами сплошную массу смуглых лиц. Люди внизу рычали и перекрикивались на непонятном языке, тыкали в него копьями. Вот по щитку на ноге чиркнул наконечник копья, кто-то ухватился за поводья, и он рубанул по руке — из-под лезвия полетели отрубленные пальцы. Что-то ткнулось в бок, и Джезаль чуть не выпал из седла. Он обрушил страшный удар мечом кому-то на голову; промятый шлем отозвался гулким звоном, и оглушенный солдат потонул в напирающей волне сотоварищей.
Пронзительно заржав, конь встал на дыбы. Он ощутил сокрушительный приступ страха, мир перед глазами завертелся, и Джезаль рухнул на землю. Пыль набилась в глаза и в рот. С трудом перевернувшись на колени, он увидел, как конь молотит копытами растрескавшуюся мостовую, как вокруг носятся враги. Он поискал рядом венец и не нашел его. Поймут ли теперь, что он король? И король ли он до сих пор? Голова стала влажной и липкой. Ему чертовски не хватало шлема, но сожалеть было слишком поздно. Совершенно позабыв, что он ищет, Джезаль ухватился за лежавший рядом плоский камень. Встал, и тут что-то резко дернуло его за ногу. Джезаль рухнул ничком, ожидая, что ему вот-вот проломят затылок… Оказалось, он просто зацепился ногой за стремя. Освободившись, Джезаль снова встал и покачнулся под тяжестью лат. В ослабевшей руке он по-прежнему сжимал меч.
Какой-то гурок замахнулся на него саблей, и Джезаль пронзил его мечом в грудь. Воина вырвало кровью прямо в лицо Джезалю, а затем гурок упал, вырвав меч из руки. В следующий миг Джезаля ударили в нагрудник, и он рухнул прямо на гурка с копьем. Солдат выпустил древко, и они сцепились, мотая друг друга из стороны в сторону. Джезаль вдруг ощутил чудовищную усталость, даже дышать получалось с трудом. Идея героической атаки оказалась дурной. Хотелось просто лечь.
Гуркхульский солдат сумел высвободить руку и замахнулся ножом, но не успел он ударить, как его рука с клинком отлетела прочь в фонтане крови. Гурок взвыл и повалился на землю, хватаясь за обрубок.
— Король! — раздался мальчишеский голос Горста. — Король!
Его длинный меч описал широкую дугу и снес вопящему солдату голову. Другой солдат ринулся на Горста с саблей, но не успел подойти и на шаг, как меч рыцаря расколол ему череп. Получив удар секирой сбоку, Горст лишь слегка передернул плечами и разрубил нападавшего надвое. Четвертому гурку он проткнул горло — хватаясь за кровоточащую рану, тот выпучил глаза и пошатнулся.
Тупо раскачиваясь взад-вперед, Джезаль почти жалел гурков: их количество впечатляло на расстоянии, но вблизи становилось ясно, что это вспомогательные подразделения, брошенные в брешь от безнадежности. Плохо вооруженные, почти без брони, оборванные и грязные, горе-захватчики нападали разрозненной толпой, неорганизованно. Горст невозмутимо прорубал сквозь них себе дорогу, словно бык — сквозь стадо овец. Рыча, он раздавал удары, и сталь в его руке со свистом и тошнотворным чавкающим звуком рассекала плоть. За ним шли еще люди в сияющей броне. Расталкивая гурков щитами и рубя их сверкающими клинками, они ширили кровавую язву на теле врага.
Горст подхватил Джезаля и потащил его прочь. Джезаль вдруг вспомнил, что где-то уронил меч, однако возвращаться и искать клинок было бы глупо. Какой-нибудь бродяга получит бесценный трофей, когда станет рыться среди трупов после боя. В пыли Джезаль увидел силуэт в окрыленном шлеме — это рыцарь-герольд, не слезая с коня, рубил гурков секирой.
Его почти вынесли из боя. Солдаты регулярной армии не то перестроились, не то спешили к пролому из других частей города. Воины в стальных шлемах припали на колено и принялись расстреливать из арбалетов тех гурков, что увязли в грязи и каменном крошеве на дне и склонах кратера. Кто-то подогнал телегу и опрокинул ее на бок, соорудив временную преграду. Один гуркхульский солдат вылез из воронки, и ему тут же распороли брюхо; всхлипнув, тот повалился назад. Арбалетчиков и копейщиков Союза на площади все прибывало. Они тащили бочки, камни от разрушенных зданий, сломанные балки, пока не построили вдоль всего пролома стены Арнольта ощетинившуюся оружием баррикаду.
Под градом стрел и каменной крошки гурки дрогнули и обратились в бегство, бросая на дне трупы товарищей.
— Возвращаемся в Агрионт, ваше величество, — сказал Горст. — Немедленно.
Джезаль даже не пытался ему возражать. На сегодня он навоевался.
Что-то странное творилось на площади Маршалов: каменщики выдалбливали в мостовой канавки, а кузнецы обливались по́том во временных кузнях, заливая в формы расплавленный металл. От постоянного звона молотов и стука зубил у Джезаля разболелись зубы, однако первый из магов умудрялся командовать.
— Нет! Нужен круг, болван, от сих до сих!
— Я должен вернуться в Палату военной славы, ваше величество, — сказал Варуз. — В стене Арнольта брешь, и гурки вскоре вновь повторят атаку. Если бы не ваш смелый ход, они уже бы шагали по Прямому проспекту. Теперь я вижу, чем вы заслужили свою репутацию на западе! Воистину королевская отвага!
— Угу, — буркнул Джезаль, глядя, как уносят трупы: трех рыцарей-телохранителей, одного из людей Варуза и мальчишку-пажа не старше двенадцати, голова которого болталась на лоскуте кожи. Трое его людей и ребенок, которых он, Джезаль, повел на смерть, и это не считая ран, полученных остальными преданными воинами. Вот уж воистину цена отваги.
— Жди здесь, — резко велел он Горсту и побрел мимо потных рабочих к первому из магов. Рядом, на бочках, расслабленно сидела, скрестив ноги, Ферро. На ее лице открыто читалось обычное презрение, какое она всегда выказывала Джезалю. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным, уже хорошо. Байяз, высохший и побледневший, вперился мрачным взглядом в страницы древнего черного тома. Половину лица мага покрывала сеточка свежих рубцов.
— Что это с вами? — спросил Джезаль.
Байяз нахмурился; один глаз у него подергивался.
— То же могу спросить и у вас.
Джезаль отметил, что Байяз не удосужился добавить «ваше величество», и коснулся повязки на голове.
— Участвовал в битве.
— В битве?
— Гурки разрушили часть стены Арнольта как раз в тот момент, когда я осматривал город. Некому было отразить нападение, вот и пришлось… взяться за дело лично.
Странно было слышать собственный пересказ событий: он совсем не гордился «подвигом», потому как не сделал ничего, кроме как ринулся на врага, упал с лошади и ударился головой. Победа принадлежала скорее его павшему коню и Бремеру дан Горсту, да и сражаться-то пришлось против слабого врага. Однако Джезаль справедливо полагал свой поступок верным. Если какое-то действие вообще можно было назвать верным.
Байяз, впрочем, придерживался иного мнения.
— Те мозги, что сохранила вам судьба, скисли и превратились в дерьмо?
— Превра… — Джезаль моргнул, когда до него наконец дошел смысл сказанного. — «Как смеешь ты оскорблять меня, старый хрен?! Ты говоришь с королем!» — Впрочем, в голове гудело, да и взгляд мага не сулил ничего доброго, и вместо этого Джезаль лишь промямлил извиняющимся тоном: — Я… я что-то не понимаю. Разве не так поступил бы на моем месте Гарод Великий?
— Гарод? — фыркнул Байяз. — Гарод был отъявленный трус, да к тому же полный олух! Этот болван без посторонней помощи и одеться-то не мог!
— К-как же…
— Найти того, кто возглавит атаку, несложно, — раздельно, чуть не по слогам, произнес маг, словно обращался к умственно отсталому. — Куда сложнее отыскать человека, который возглавит державу. Не хотелось бы, чтобы вложенные в вас усилия пропали даром. В следующий раз, когда испытаете непреодолимый порыв рискнуть жизнью, запритесь лучше в нужнике. Воинов люди уважают, и вам повезло заработать репутацию такового, но люди не уважают трупы. Да не туда же! — Взревел маг и яростно замахал рукой одному из кузнецов. Бедный человек вздрогнул, как испуганный кролик, и из тигля брызнули тлеющие капли металла. — Я тебе говорил, идиот: следуй схеме! В точности, как я ее нарисовал! Малейшая ошибка испортит все!
Джезаль смотрел вслед Байязу, а в душе у него боролись гнев, вина и усталость. Победила усталость. Джезаль подошел к бочкам и плюхнулся на них рядом с Ферро.
— Ваше гребаное величество.
Джезаль потер глаза большим и указательным пальцами.
— Своими любезностями ты оказываешь мне слишком много чести.
— Байяз не в духе? — спросила Ферро.
— Похоже на то.
— С другой стороны, когда этот старый пень был хоть чем-то доволен?
Джезаль согласно фыркнул. Он только сейчас понял, что с самой коронации не общался с Ферро. Не то чтобы они крепко дружили, но ее полное непочтение к его королевской особе приятно взбодрило. Джезаль как будто снова — пусть и на мгновение — стал тем же тщеславным, ленивым, бесполезным и счастливым человеком, каким некогда был. Он хмуро глянул, как маг гневно тычет пальцем в страницы черной книги.
— Что задумал Байяз?
— Мне он сказал, что спасение мира.
— А-а, это… Не припозднился ли?
Ферро пожала плечами.
— Не я ставлю сроки.
— И как он намерен нас спасти? Руками кузнецов и каменщиков?
Ферро подняла голову. Ее желтые глаза пугали ничуть не меньше, чем прежде.
— И так тоже.
Джезаль уперся локтями в колени и, опустив подбородок на ладони, тяжело вздохнул.
— Наверное, я сильно ошибся.
— Ха. — Ферро отвела взгляд. — У тебя талант ошибаться.
Генерал Поулдер ерзал в походном кресле и топорщил усы. Красный, он громко сопел; казалось, он едва сдерживает ярость и готов в любую секунду выпрыгнуть из шатра, чтобы в одиночку ринуться в атаку на гурков. Напротив него за столом сидел генерал Крой: прямой, будто аршин проглотил, он стиснул челюсти, так что выступили желваки. Крой хмурился, и было видно: гнев его силен, как и у прочих. Сдерживая чувства, генерал тем не менее мог в любой момент повести людей в атаку, соблюдая все до последней детали плана.
На первых совещаниях Вест был в меньшинстве: один против двадцати. На него с обеих сторон — от Кроя и от Поулдера — давили офицеры, и Вест безжалостно сократил их число до четырех, по двое от каждого лагеря. Теперь совещание напоминали не кабацкую драку, а семейную ссору, возможно по поводу завещания. Вест выступал в роли эдакого душеприказчика, который стремится уладить конфликт меж двух наследников, тогда как эти двое не желали идти ни на какие уступки. По бокам от него, как помощники, сидели обалдевшие от происходящего Челенгорм и Бринт. Трудно было сказать, какую роль играет в этом сравнении Ищейка, но, ковыряясь ножом в ногтях, северянин заметно усугублял напряженную ситуацию.
— Битва будет беспрецедентная! — вспенился Поулдер. — Ни разу с тех пор, как Гарод основал Союз, враг не заходил на территорию Срединных земель!
Крой согласно зарычал.
— Гуркхул вздумал попрать наши законы, уничтожить культуру и поработить народ! Само будущее державы зависит от…
Полог шатра откинулся, и внутрь заглянул Пайк. С собой бывший каторжник привел высокого человека, завернутого в плотное одеяло.
— Это Федор дан Хайден, — невыразительно объявил Пайк. — Рыцарь-герольд. Он сумел под покровом ночи вплавь выбраться из порта Адуи и обойти позиции гурков.
— Исключительно мужественный поступок! — заметил Вест, и генералы согласно забурчали. — Мы все вас благодарим. Как обстоят дела в городе?
— Если честно, лорд-маршал, дела плачевные. — От измождения голос герольда прозвучал надтреснуто. — Западные районы: Арки и Три Фермы — захвачены. Два дня назад гурки проломили стену Арнольта. Ряды защитников сильно растянуты. В любой момент враг может прорвать оборону и атаковать Агрионт. Его величество просит поторопиться. Каждый час на счету.
— У него есть какой-то план? — спросил Вест. Джезаль дан Луфар вообще-то редко о чем-нибудь думал, разве что как надраться и затащить в кровать сестру Веста, но кто знает: вдруг все изменилось?
— Гурки окружили город и тем ослабили свои ряды. Особенно с восточной стороны. Лорд-маршал Варуз полагает, что внезапная атака в этом месте могла бы нарушить блокаду.
— А в это время гуркхульские свиньи будут резвиться на западе города, — прорычал Крой.
— Ублюдки, — стуча зубами, прошептал Поулдер. — Ублюдки.
— Нам остается немедленно выступить на Адую, — подвел итог Вест. — Будем идти как можно быстрее и по любой дороге. Даже ночью, если понадобится, при свете факелов. На рассвете мы должны напасть на гурков с востока и прорвать блокаду. Адмирал Ройтцер тем временем поведет флот в гавань и атакует вражеские корабли. Генерал Крой, отправьте вперед конную разведку, пусть скроют наше приближение. Нам не нужны сюрпризы.
Впервые генерал не стал перечить.
— Так точно, лорд-маршал!
— Ваши части подойдут к Адуе с северо-востока, ударят по кольцу врага и, не ослабляя натиска, помчатся через районы города дальше к западу, на Агрионт. Если враг подошел ко дворцу, атакуйте. Если же нет, двигайтесь на подмогу защитникам стены Арнольта и готовьтесь вытеснить врага из Арок.
Сохраняя суровый вид, Крой кивнул. На лбу у него пульсировала жилка; за спиной, подобно статуям образцовых солдат, замерли офицеры.
— Завтра к этому времени в Адуе в живых не останется ни единого кантийского солдата.
— Ищейка, я бы хотел, чтобы ты и твои северяне поддержали генерала Кроя. Если ваш… — Вест немного помялся, — если ваш король не возражает.
Ищейка облизнул острые зубы.
— Король пойдет, куда ветер дует. Таков уж он.
— Этим вечером ветер дует в сторону Адуи.
— Точно, — кивнул северянин. — Значит, и нам в Адую.
— Генерал Поулдер, вы подойдете к городу с юго-востока и отобьете у врага стены. Дальше двинетесь к порту. Если враг продвинулся так далеко, выбейте его и дальше отправляйтесь по Прямому проспекту на север, к Агрионту.
Поулдер хватил по столу кулаком, и его офицеры зарычали как кулачные бойцы перед боем за приз.
— Так точно, черт подери! Зальем улицы Адуи гуркской кровью!
Вест хмуро глянул на Кроя и Поулдера.
— Не буду напоминать, как важна завтрашняя победа.
Генералы встали и направились к выходу из шатра. У полога они замерли, посмотрели друг на друга, и Вест подумал: неужто и сейчас они станут бодаться?
Но Крой протянул руку.
— Удачи вам, генерал Поулдер.
Поулдер сжал его руку обеими руками.
— И вам, генерал Крой. Удачи всем нам.
Они вышли в сгущающиеся сумерки, следом — их офицеры и Челенгорм с Бринтом.
— Лорд-маршал… — откашлялся Хайден. — Со мной в путь отправились еще четыре рыцаря-герольда. Мы разделились в надежде, что хоть один пересечет позиции гурков. Кто-нибудь еще добрался до вас?
— Нет… пока нет. Возможно, позже… — Вест не слишком на это рассчитывал, и в глазах Хайдена видел те же сомнения.
— Да, конечно. Возможно, остальные доберутся позже.
— Сержант Пайк напоит вас вином и выдаст лошадь. Вы, полагаю, захотите увидеть завтрашнюю атаку на гурков?
— Так точно.
— Очень хорошо.
Пайк увел рыцаря, и Вест хмуро посмотрел им вслед. Ему было жаль товарищей Хайдена, но к концу завтрашнего дня народу погибнет еще больше. Остался бы кто-то, кто оплачет ушедших. Откинув полог шатра, он вышел в прохладу вечера.
Внизу в узкой бухточке покачивались корабли Союза. Высокие мачты колыхались на фоне темнеющих облаков: синих, серых и огненно-рыжих. Весту показалось, что он видит, как между кораблями и черным берегом снуют шлюпки, перевозящие на сушу остатки армии.
Солнце быстро спускалось за горизонт, и на западе по небу над холмами расплывалось огненное пятно. Где-то там, невидимая глазу, полыхала сейчас осажденная Адуя. Вест размял затекшие плечи. С тех пор, как он покинул Инглию, от сестры не пришло ни строчки. Из города Арди точно не бежала, однако Вест ничего не мог с этим поделать. Только отдать приказ о немедленном марш-броске и атаке в надежде — несмотря ни на что — на лучшее. Вест потер живот. В последнее время беспокоил желудок — после морского перехода началось несварение. Вот оно, бремя командования. Пройдет еще несколько недель, и Вест — как и его предшественник — будет блевать кровью на карты. Он судорожно вздохнул и резко выдохнул.
— Знаю, каково тебе. — Ищейка сидел на колченогой скамейке у шатра и, упершись локтями в колени, смотрел на море.
Вест плюхнулся рядом с ним. Совещания с Кроем и Поулдером ужасно выматывали. Если долго строить из себя человека из камня, то скоро станешь человеком-соломинкой.
— Прости, — неожиданно произнес он.
— Простить? — удивился Ищейка. — За что?
— За все. Тридуба, Тул… Катиль. — В горле встал ком, и Вест натужно сглотнул. — За всех. Мне очень жаль.
— А, всем жаль. Я тебя не виню. Никого не виню, даже Бетода. Какая от этого польза? Мы просто делаем, что приходится. Толку-то разбираться в причинах?
Подумав немного, Вест кивнул.
— Хорошо.
Они сидели, глядя, как в бухте зажигаются факелы, будто рассеянная по берегу светящаяся пыль.
Ночь — время мрачное. Ночью холодно, мокро, идет дождь, и надо брести по грязи до самого рассвета, многие мили. А самое мрачное ждет в конце пути, когда взойдет солнце. Марш-броски с каждым годом становились трудней. Молодым Логен — еще не потеряв пальца и не стяжав кровавую славу — чувствовал возбуждение, трепет. Теперь — только страх, от которого тянет блевать. Страх боя и того, что страшнее — последствий.
То, что он стал королем, не помогало. Ни капельки. Быть королем — это как быть вождем, только хуже. Теперь ему все время казалось, что он должен был что-то сделать и не сделал. Пропасть между ним и окружающими становилась совсем непреодолимой.
Кругом во тьме хлюпали сапоги в грязи, бряцали оружие и сбруя на лошадях, ругались люди. Некоторые, освещая раскисшую дорогу, несли факелы, что стреляли горящей смолой; было видно, как идет дождь. Капли с неба падали и на Логена, отеческим поцелуем покрывали голову и лицо, хлопали по плечам, закутанным в старый плащ.
Армия Союза растянулась по пяти дорогам, ведущим на восток, в Адую, к жестокой расправе над гурками. Логен со своими людьми шел по самой северной дороге. На юге он видел смутную цепочку мерцающих огоньков, что плыла сквозь темный проселок, и конец ее исчезал из виду. Значит, в той стороне была другая колонна. Еще тысяча воинов, проклинающих грязь и дождь, топающих к кровавому восходу.
Логен нахмурился, увидев впереди Трясучку. Тот обернулся: на хмуром худом лице его плясали резкие тени, в глазах отражалось неверное пламя факела. Они посмотрели друг на друга, затем Трясучка отвернулся и, сгорбившись, побрел дальше.
— Этому я так и не нравлюсь. Да и не понравлюсь никогда.
— Бездумная резня любви народа не подарит, — заметил Ищейка. — Особенно королю.
— Но у него есть хребет, чтобы с этим что-то сделать.
Трясучка был озлоблен, и злоба его была не из тех, что проходят со временем. Такой гнев не излечишь добрым делом или спасением жизни. Мало какие раны заживают, а есть и такие, которые с каждым днем ноют сильней и сильней.
— Не беспокойся о нем. — Ищейка будто прочел мысли Логена. — С ним все в порядке. Лучше о гурках печалься. Да мало ли о чем еще.
— Угу, — согласился Молчун.
Логен соглашаться не спешил. Самые страшные враги — ближайшие соседи, так всегда говорил отец. Прежде Логен убил бы ублюдка на месте и тем избавил себя от проблем. Но теперь он старался исправиться и стать лучше. Старался изо всех сил.
— Клянусь мертвыми, кто бы мог об этом подумать, — произнес Ищейка. — Мы идем бить смуглых людей, сражаться на стороне Союза. Как мы до этого докатились?! Нам здесь не место.
Логен сделал глубокий вдох, подождал, пока Трясучка отойдет подальше.
— Свирепый впрягся за нас. Если бы не он, мы бы не справились с Бетодом. За нами должок. Сразимся последний раз.
— А ты не замечал, что каждый бой тащит за собой следующий? Всегда находится еще одна последняя схватка.
— Угу, — согласился Молчун.
— Только не сейчас. Этот бой — точно последний.
— Вот как? И что потом?
— Вернемся на Север, я думаю. — Логен пожал плечами. — И будет нам мир.
— Мир? — буркнул Ищейка. — Вот так просто? Что ты с ним будешь делать, с миром?
— Ну… Думаю… выращивать будем что-нибудь, например.
— Выращивать? Гребаные мертвые! Да что ты, я… да хоть кто-то из наших знает о том, как что выращивать? Что мы умеем вообще, кроме как убивать?
Логен зябко передернул плечами.
— Надо же на что-то надеяться. Люди способны учиться.
— Способны ли? Чем больше убиваешь, тем лучше у тебя это получается. Чем лучше получается убивать, тем меньше проку от тебя во всем остальном. Мы потому и прожили так долго, что лучше нас в убийстве никого нет.
— Мрачный ты какой, Ищейка.
— Много лет как. Зато ты больно радостный, и мне это не по нраву. Надежда нам не к лицу, Логен. Ответь: ты хоть кому-нибудь в жизни не причинил боли? Что в твоей жизни не обернулось в грязь?
Логен задумался. Его жена и дети, отец и народ — все вернулось в грязь. Форли, Тридуба и Тул… добрые люди — и все мертвы. Кто-то пал от его руки, кто-то — по вине его небрежения, гордыни и глупости. Он видел перед мысленным взором их лица, и все они были печальны. Да разве бывают мертвые счастливы? И это если оглядываться на бредущую за спиной мрачную армию, армию призраков. Изрубленных и окровавленных. Всех, кого он убил: Шама Бессердечный, с распоротым брюхом и вывалившимися потрохами; Черноногий, с перебитыми ногами и обгорелыми руками; ублюдок Финниус, без одной ноги и с пробитой грудью. Впереди всех стоял Бетод с размозженным о камень хмурым лицом. Из-за его спины выглядывал паренек Круммоха. Целое море убитых. Логен крепко зажмурился, а когда снова открыл глаза, мертвые никуда не делись. Они по-прежнему маячили перед мысленным взором.
Ответить было нечем.
— Так и думал, — сказал Ищейка. — Не ты ли мне говорил: надо смотреть правде в глаза? Вот и смотри.
Он пошел дальше по дороге, освещаемой холодными звездами. Молчун еще некоторое время брел рядом с Логеном, потом пожал плечами и ушел вслед за Ищейкой, унося с собой факел.
— Человек может измениться, — прошептал Логен, обращаясь то ли к Ищейке, то ли к себе, то ли к бледным трупам, что маячили во мраке. Вокруг было много людей, и все же он оставался один. — Может.
Солнце опускалось за горизонт, и с моря полз осенний туман, превращая искалеченную Адую в город-призрак. В сотне шагов очертания домов уже размывались, в двух сотнях выглядели бесплотными.
«Хорошая погодка для дурного дела. А дел впереди немало».
Не гремели взрывы, гуркхульские катапульты умолкли.
«Хоть на какое-то время, и то хорошо. Адуя уже почти у них в руках, так зачем сжигать собственный город?»
Тут, вдали от боя, в крайней восточной части Адуи было тихо, время словно замерло.
«Словно и не было никаких гурков».
Поэтому, когда во мраке раздались тяжелые шаги — судя по звуку, хорошо вооруженных людей, — Глокта нервно вздрогнул и как можно плотнее вжался в живую изгородь у дороги. Во мгле замаячил смутный огонек, затем проступили очертания фигуры: человек беспечно держал одну руку на эфесе шпаги, а сам шел развязно, что говорило о непростительной самоуверенности. Из головы у него торчало нечто длинное, что колыхалось в такт шагам.
Глокта внимательно вглядывался во мрак.
— Коска?
— Он самый! — рассмеялся стириец. Он щеголял кожаной шляпой с нелепым высоким плюмажем. — Я тут гардероб обновил, — сказал наемник, щелкнув по перу пальцем. — Или правильнее было бы сказать, что это вы мне его обновили, наставник?
— Заметно. — Глокта окинул взглядом и перо на шляпе, и вычурную гарду-корзину на шпаге. — Мы вроде бы договорились соблюдать конспирацию.
— Кон… спи… рацию? — Стириец нахмурился и пожал плечами. — Ах, вы об этом. Да, что-то такое припоминаю. Еще помнится, я не понял смысла сказанного. — Он поморщился и почесал в паху. — Похоже, я подцепил попутчиков от одной из пташек в таверне. Маленькие ублюдки не дают покоя.
«Хех, женщине ты хотя бы заплатил, а вот гниды могли бы проявить побольше вкуса».
Из темноты за спиной у Коски проступила целая толпа силуэтов; некоторые несли с собой фонари. Сначала прибыла одна дюжина волосатых фигур, за ней — вторая. От каждого из незнакомцев веяло угрозой, как веет вонью от дерьма.
— Твои люди?
У ближайшего к Глокте на лице были самые ужасные чирьи, что он видел за свою жизнь. У стоявшего рядом вместо одной руки поблескивал жуткого вида крюк. За ними шел высокий толстяк, на шее которого синели дрянные татуировки. Был еще одноглазый мелкий человечек, чье лицо напоминало крысиную мордочку; из-под сальных волос проглядывала пустая глазница, потому как повязкой он не озаботился. Список злодеев на них не закончился. Две дюжины самых уродливых отъявленных преступников предстали перед Глоктой.
«А видел я преступников достаточно. Незнакомцы в ванной, к примеру. И все они выглядят так, что за марку продадут родную сестру».
— Какие-то они ненадежные с виду, — пробормотал он.
— Ненадежные? Бросьте, наставник! Им просто в жизни не повезло, а ведь мы оба знаем, что такое непруха. Я родную мать вверил бы заботам любого из этих мужей.
— Серьезно?
— Матушка вот уж двадцать лет как преставилась, так что дурного они могут ей сделать? — Коска обнял Глокту за плечи и притянул его к себе, отчего у него стрельнуло в бедрах. — Выбор-то небогатый. — Его теплое дыхание разило спиртом и гнилыми зубами. — Все, кто не отчаялся, покинули город, стоило на горизонте показаться гуркам. Да и какая нам разница? Я нанял этих людей не за красивые глаза, а за крепкие мускулы и смелость. Мне всегда нравились отчаянные ребята! Нам с вами легко их понять, разве нет? Бывает работа, которая под силу только отчаянным парням, верно, наставник?
Глокта еще раз окинул взглядом ряд лиц: худых и раздутых, обезображенных шрамами или болезнью.
«Как вышло, что подававший большие надежды полковник Глокта, удалой командир первого полка Собственных Королевских, теперь якшается с подобным сбродом?»
Глокта тяжело вздохнул.
«Но уже поздновато искать наемников приличной наружности, так что и эти более чем сгодятся».
— Отлично, ждите здесь.
Взглянув на дом, Глокта свободной рукой открыл калитку в изгороди и прошел во двор. В щель между ставнями фасадного окна проникало немного света. Глокта постучал в дверь рукоятью трости и дождался, пока внутри раздадутся ленивые шаги.
— Кто там?
— Я. Глокта.
Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянула Арди: ее лицо осунулось, под глазами залегли серые круги, нос покраснел.
«Ни дать ни взять, кошка при смерти».
— Наставник! — Она широко улыбнулась и, взяв его под локоть, едва не втащила в дом. — Рада видеть! Будет, с кем поболтать, а то умираю со скуки.
В углу гостиной выстроился целый ряд пустых бутылок, что резко поблескивали в свете чадящих свечей и тлеющего огня в камине. Стол буквально ломился от грязной посуды и бокалов. Пахло потом, вином, прокисшей едой и свежим отчаянием.
«Напиваться в одиночестве, что может быть ничтожнее? Вино поддерживает счастье, если только ты счастлив. Если опечален, тебе становится хуже».
— Я вновь пыталась прочесть эту дурацкую книгу. — Арди похлопала ладонью по раскрытой книге, что лежала обложкой кверху на кресле.
— «Падение Мастера Делателя», — пробормотал Глокта. — По-моему, полная белиберда. Магия, подвиги — это ведь о них? Я и первый том не осилил.
— Сочувствую. Как раз читаю третий том, и легче не становится. Чертовски много волшебников, я их всех путаю. Сплошь битвы и бесконечные кровавые походы туда и обратно. Если мне попадется еще одна карта, клянусь, я убью себя.
— Вас могут избавить от этих хлопот.
— Что-что?
— Оставаться здесь более не безопасно. Вам лучше пойти со мной.
— Спасете меня? Благодарение судьбе! — Арди отмахнулась. — Мы это уже проходили. Гурки на другой стороне города, им Агрионт подавай. Опасность грозит вам…
— Бояться надо не гурков, а моих кавалеров.
— Ваши приятели мне угрожают?
— Вы недооцениваете их пыл и ревность. Как бы женишки не стали угрожать всем, кто есть в моей жалкой жизни, друзьям и врагам.
Глокта снял с крючка на стене плащ с капюшоном и протянул его Арди.
— И куда же мы?
— Есть один милый домик, у порта. Он уже видал свои лучшие дни, однако не утратил очарования. Совсем как мы с вами.
Из коридора послышались тяжелые шаги, и в гостиную просунул голову Коска.
— Наставник, пора отправляться, если хотим прийти в порт до…
Он замолк, увидев Арди. Повисла неловкая пауза.
— Это еще кто? — пробормотала Арди.
Коска напыщенно ввалился в комнату и, сняв шляпу, обнажил свою неблагородную лысину. Наемник наклонялся все ниже и ниже.
«Еще чуть-чуть и уткнется носом в половицы».
— Прошу простить, миледи. Никомо Коска, прославленный солдат удачи, к вашим услугам. И у ваших ног.
У него из-за пазухи выпал метательный нож.
Все трое уставились на клинок, затем Коска поднял голову и улыбнулся.
— Видите вон ту муху на стене?
Глокта прищурился.
— Пожалуй, сейчас не время…
Пролетев через всю комнату, клинок ударился рукоятью в стену — в целом шаге от цели — и, выбив кусок штукатурки, упал на пол.
— Дерьмо… — хотел ругнуться Коска и вовремя спохватился. — То есть… проклятье!
Арди мрачно посмотрела на нож.
— Да нет, и правда, дерьмо.
Коска пропустил ответ мимо ушей, ощерив гнилые зубы.
— Я поражен. Когда наставник описывал мне вашу красоту, я решил, что он… как бы это сказать?.. преувеличивает. Теперь вижу, что он попал в цель. — Коска спрятал нож и надел шляпу, залихватски сдвинув ее набок. — Прошу, позвольте признаться в любви.
— Что вы ему наговорили? — спросила Арди у Глокты.
— Ничего. — Глокта досадливо облизнул десны. — Мастер Коска имеет склонность к преувеличению.
— Особенно когда влюблен, — вставил наемник. — Особенно. Влюбляясь, я влюбляюсь не по уши, а по самую маковку. И делаю это не чаще одного раза в день.
Арди уставилась на Коску.
— Не знаю даже, что и думать. Я вроде как должна быть польщена. Или напугана?
— Одно другому не помеха, — сказал Глокта. — Разобраться в чувствах можете по дороге.
«Времени в обрез, а мне еще заросший сад пропалывать».
Жалобно скрипнули ржавые петли ворот, и Глокта переступил через полусгнивший порог. Нога и спина жутко болели после долгой прогулки до порта. На противоположном конце разоренного дворика проглядывала во мраке туша особняка.
«Отличный мавзолей, подходящая могила для умерших чаяний».
На разбитых ступенях дожидались Секутор и Иней, как всегда, в черных одеждах и в масках.
«И при том ни капли не схожие».
Один амбал, другой — дрищ, один белоголовый, второй — брюнет, один стоит, скрестив руки, другой сидит, скрестив ноги.
«Один из них предан мне, второй… скоро выясним».
Секутор поднялся на ноги. Глаза его, как всегда, улыбались.
— Говорите, наставник, в чем де…
В ворота прошел Коска. Ступая по разбитым плитам дворика, он мыском поношенного сапога отшвыривал в стороны кусочки лепнины. Потом остановился у пересохшего и разбитого фонтана, пальцем стер с кромки чаши грязь и произнес:
— Милое местечко. Милое и… — он покрутил в воздухе грязным пальцем, — умирающее.
Его головорезы неспешно заняли двор. Распахнув полы залатанных курток и рваных плащей, они явили взорам практиков оружие всех форм и размеров — в неверном свете фонарей поблескивали острия, лезвия и шипы; сталь наемники держали в чистоте и порядке, не то что собственные тела.
— Это еще кто такие? — спросил Секутор.
— Друзья.
— Что-то вид у них недружелюбный.
Глокта ощерил беззубый рот.
— Я думаю, что это зависит от того, на чьей ты стороне.
Глаза Секутора больше не улыбались. Практик окинул двор тревожным взглядом.
«Взгляд виновного. Знакомое чувство, мы часто видим его на лицах заключенных. Видим и в зеркале, когда смеем смотреться… От человека с его опытом можно было бы ожидать большего, но если взялся за лезвие — будь готов порезаться. Мне ли не знать».
Секутор, как кролик, метнулся к дому, однако не успел перемахнуть через одну ступеньку, как альбинос врезал ему по шее ребром ладони. Оглушенный практик рухнул на разбитые плиты.
— Отнеси его вниз, Иней. Ты знаешь куда.
— Вьиж. — Альбинос закинул вялое тело Секутора на плечо и направился к двери.
— Должен признать, — подал голос Коска, счищая грязь с пальца, — мне нравится, как вы обращаетесь со своими людьми. Железная дисциплина. Всегда ею восхищался.
— Громкие слова от самого недисциплинированного человека во всем Земном круге.
— Я совершил много ошибок и многому научился. — Задрав подбородок, Коска поскреб ногтями заскорузлое горло. — Лишь один урок не дается: как впредь не ошибаться.
— Хех, — фыркнул Глокта, взбираясь по ступеням. «Все мы ходим по кругу, гоняясь за призраком удачи и наступая на те же грабли. Это проклятие на каждом из нас. Воистину, мы не живем, а прозябаем в перерывах между разочарованиями».
Они вошли в темный коридор. Коска поднял фонарь, любуясь неровным потолком, и нечаянно вляпавшись в птичий помет.
— Дворец! — Его голос эхом отразился от обвалившихся лестниц, пустых дверных рам и оголенных балок.
— Прошу, чувствуй себя как дома, — сказал Глокта. — Только не маячь, укройся где-нибудь. К нам еще могут заглянуть гости.
— Славно. Мы ведь любим компанию, правда, ребята?
Один из подручных Коски усмехнулся, обнажив при этом два ряда зубов цвета говна.
«Жуть, какие гнилые. Таким я, пожалуй, свои предпочту».
— Я жду гостей от его преосвященства архилектора. Сможете оказать им теплый прием, пока я буду внизу?
Коска довольным взглядом окинул разрушенный коридор.
— Это место располагает к теплым приемам. Я сообщу, когда гости уйдут. Полагаю, надолго они не задержатся.
Арди примостилась у стены. Не снимая капюшона, она стояла и смотрела в пол.
«Пытается слиться со стенкой, что понятно. Мы — не лучшая компания для молодой женщины, а этот дом — не подходящее для нее место. Однако все лучше, чем перерезанное горло».
Глокта протянул руку.
— Благоразумнее пойти со мной.
Арди нерешительно взглянула на него.
«Как будто сомневается, что со мной безопаснее».
Впрочем, очередной беглый взгляд на самых уродливых представителей самой отвратительной в мире профессии придал ей решимости. Коска вручил Арди фонарь, коснувшись пальцев и неприлично долго удерживая ее на месте.
— Спасибо, — сказала она, отдергивая руку.
— Всегда к вашим услугам.
Глокта и Арди отправились дальше в утробу мертвого дома, оставив позади Коску и его головорезов. Отслаивающиеся обои, сломанные рейки в стенах и хлопья опадающей штукатурки создавали причудливую игру теней. Дверные проемы сменяли друг друга чередой чернеющих, словно могилы, прямоугольников.
— Друзья у вас — очаровашки, — обронила Арди.
— В самом деле, ярчайшие звезды на общественном небосклоне. Порой мы нуждаемся в услугах отчаянных парней, видите ли.
— Должно быть, работа вам предстоит и правда отчаянная.
— А когда было не так?
Фонарь едва освещал гостиную, где панели отваливались от дешевой кирпичной кладки, а большую часть пола покрывала лужа гнилой воды. Потайная дверь в дальней стене стояла открытая.
— Чем провинился ваш помощник?
— Секутор? Он меня подвел.
«И скоро мы узнаем насколько».
— Надеюсь, что сама не подведу вас.
— Уверен, благоразумия в вас больше. Я пройду первым — если уж упаду, то упаду один.
Морщась, Глокта спускался по лестнице, тогда как Арди шла позади, подсвечивая ступени.
— Уф, чем это пахнет?
— Сточными водами. Где-то здесь спуск в канализацию. — Глокта прошел в открытую тяжелую дверь, в переоборудованный винный погреб. По обеим сторонам в стенах поблескивали стальные решетки; воняло сыростью и страхом.
— Наставник! — прозвучал из темноты отчаянный возглас. К прутьям одной из камер приник навигатор.
— Брат Длинноногий, примите мои извинения! Я был так занят: гурки осадили город.
— Гурки? — пискнул навигатор, выпучив глаза. — Пожалуйста, если вы освободите меня…
— Молчать! — рявкнул Глокта тоном, не терпящим возражений. — Побудьте пока здесь.
Арди беспокойно глянула на клетку навигатора.
— Здесь?
— Он не опасен. Здесь вам даже будет уютнее, чем… — Глокта кивнул в сторону двери, что вела в сводчатый зал, — там.
Арди нервно сглотнула.
— Ну хорошо.
— Прошу, наставник! — Длинноногий отчаянно протянул руку сквозь прутья. — Скажите, когда меня отпустят? Наставник, умоляю!
Глокта аккуратно притворил за собой дверь, приглушив вопли навигатора.
«Сегодня у нас много других дел, не будем их откладывать».
Иней уже приковал так и не пришедшего в себя Секутора к стулу и зажигал фонари. Сводчатая камера постепенно наполнялась светом, из темноты проступал рисунок фрески: Канедиас хмуро глядел вниз, раскинув руки, а за спиной у него пылал огонь.
«Ах, наш старый друг мастер Делатель, как всегда, недоволен».
Напротив Канедиаса весь бледный истекал кровью его брат Иувин.
«Сегодня здесь прольется не только кровь».
— Ум, — простонал Секутор, тряхнув сальными волосами.
Глокта осторожно опустился на стул; скрипнула кожа сиденья. Секутор вскинул голову и часто заморгал. Иней перегнулся через стол, развязал маску Секутора, сорвал ее и отбросил в угол комнаты.
«И устрашающий практик инквизиции превращается… в нечто обыкновенное и простое».
Секутор поерзал и по-мальчишески наморщил нос, будто просто спал.
«Молод. Слаб. Беспомощен. Будь у меня сердце, я бы даже пожалел его. Хотя сейчас не время для сантиментов и человеческих чувств, для дружбы и прощения. Уж больно долго меня не отпускало то, что еще оставалось от счастливого и подающего надежды полковника Занда дан Глокты. Прощай, мой старый друг. Сегодня ты нам не помощник. Пришло время безжалостному наставнику Глокте приниматься за дело, в котором он мастер. То единственное дело, которое он способен делать хорошо. Время для холодных голов, холодных сердец и совсем холодной стали.
Время выреза́ть правду».
Секутор дернулся на стуле, звякнув оковами, увидел Инея, увидел Глокту. Выпученными глазами обвел круглую комнату. Стоило ему наконец понять, где он, как его глаза чуть вовсе не вылезли из орбит. Он бурно запыхтел, чем выдал обыкновенный человеческий страх; дышал он так бурно, что колыхались ниспадающие на лицо патлы.
«С чего бы начать?»
— Да, да, — пробормотал Секутор. — Знаю… эта баба заставила меня сказать… да… но у меня не было выбора.
«А-а, пресмыкаемся! Каждый начинается пресмыкаться, стоит приковать его к стулу».
— Что мне было делать? Она бы меня к хренам пришила! У меня не было выбора! Пожалуйста…
— Я знаю, что ты ей сказал, и что выбора у тебя не было.
— Тогда… з-зачем…
— Уволь, Секутор. Сам знаешь, почему ты здесь.
Иней, как всегда бесстрастный, выступил вперед и открыл крышку изящного ларца с инструментами: лотки в нем раскрылись, подобно бутону прекрасного цветка, являя полированные рукоятки, сверкающие иглы и блестящие лезвия.
Глокта надул щеки и выдохнул.
— День у меня задался. Проснулся я в чистой постели и даже сам добрался до ванны. Больно почти не было. — Он взялся за рукоять секача. — Надо же как-то отметить хороший день. Хорошие дни так редко случаются в моей жизни.
Глокта вытащил секач из чехла, и тяжелое лезвие сверкнуло в резком свете ламп. Секутор неотрывно следил за инструментом в его руке; в его округленных глазах читались одновременно ужас и восторг, на бледном лбу блестели крупные капли пота.
— Нет, — прошептал он.
«А вот и да».
Освободив левую руку Секутора, Иней распластал ее на столе. Схватил бывшего напарника за плечи.
— Думаю, преамбулу можно опустить. — Глокта встал, обошел стол, постукивая тростью по полу, волоча больную ногу и скребя лезвием секача по столешнице. — Не стану объяснять принцип своей работы человеку, который столь часто и умело помогал мне. Ты, как никто другой, должен знать, что за чем следует.
— Нет, — прохныкал Секутор. Он попытался вымученно улыбнуться, но из его глаз брызнули слезы. — Нет, вы ведь не тронете… только не меня! Меня вы не тронете!
— Тебя? Не трону? — Глокта грустно улыбнулся. — Эх, практик Секутор. Пожалуйста, избавь меня от этого… — Он медленно поднял секач, и улыбка его исчезла. — Ты слишком хорошо меня знаешь.
Хряск! Тяжелое лезвие врезалось в столешницу, срезав кожу с самого кончика среднего пальца.
— Нет! — заверещал Секутор. — Не надо!
«Что, моя точность тебя больше не восхищает?»
— А вот и да, вот и да. — Глокта выдернул секач из столешницы. — Как думаешь, чем все закончится? Ты проболтался. Открылся людям, связываться с которыми был не обязан. И сейчас ты расскажешь мне все, что рассказывал им. — Лезвие сверкнуло, когда Глокта снова занес секач. — Чем скорее, тем лучше.
— Нет! — Секутор дергался и извивался, но Иней не пускал его, как мед — муху.
«А вот и да».
Лезвие аккуратно отделило верхнюю фалангу среднего пальца; кончик указательного покатился по столу; кончик безымянного застрял между досок столешницы. Иней сильно сжал запястье Секутора, и потому кровь из ран сочилась тихонько, растекаясь тонкими ручейками по мореному дереву.
Наступила полная тишина.
«Раз, два, три…»
Секутор завопил. Он выл и дергался, дрожал, его лицо перекосило.
«Больно, да? Добро пожаловать в мой мир».
Глокта пошевелил истерзанной стопой.
— Кто бы мог подумать, что однажды наше приятное и обоюдовыгодное сотрудничество закончится таким вот образом? И не по моей вине. Не по моей. Говори: кому проболтался? Что рассказал? И твои мучения завершатся. Иначе…
Хряск! Секач отрубил кончик мизинца и еще по кусочку от безымянного, среднего и указательного пальцев. От среднего почти ничего не осталось. Выпучив глаза, Секутор смотрел на обрубки и часто-часто дышал.
«Он поражен, ошарашен, он в ужасе».
Наклонившись, Глокта прошептал ему на ухо:
— Надеюсь, ты не планировал заняться игрой на скрипке, Секутор? Тебе еще повезет, если после нашего разбирательства ты сможешь в гребаный гонг лупить.
Глокта занес секач и поморщился от спазма в шее.
— Стойте! — всхлипнул Секутор. — Погодите! Валинт и Балк! Банкиры! Я рассказал им… рассказал…
«Так я и думал».
— Что ты им выболтал?
— Что после казни имперского посла вы продолжали искать убийцу Рейнольта!
Глокта посмотрел в невыразительные глаза альбиноса.
«Еще одну тайну — как она ни брыкалась — мы вытащили на беспощадный свет. Жаль, жаль, но я был прав. Не перестаю удивляться, как быстро обнажается истина, стоит слегка укоротить подследственного».
— И… еще… я рассказал, что вы копали под нашего короля-бастарда, под Байяза, и что вы не следуете их требованию, не следите за Сультом. А еще… еще…
Секутор запнулся, глядя на обрубки своих пальцев, на раскиданные по столу в луже крови куски своей плоти.
«Эта смесь непереносимой боли, еще более непереносимой потери и решительного отрицания… Ой-ой, я сплю! Не мог же я и впрямь утратить пальчики! Утратить безвозвратно!»
Глокта ткнул в Секутора кончиком секача.
— Ну, что еще?
— Я рассказал им все, что мог. Все… что знал… — выплюнул Секутор, скалясь от боли. — У меня не было выбора. У меня были долги. Банкиры… предложили покрыть их. У меня не было выбора!
«Валинт и Балк. Долги, шантаж, предательство. До ужаса банальное сочетание. Вот чем плохи ответы: они просты, не возбуждают, не то что вопросы».
Губы Глокты слегка разошлись в грустной улыбке.
— Выбора не оставалось. Я отлично тебя понимаю.
Он снова поднял секач.
— Но…
Хряск! Лезвие вошло в столешницу, попутно отхватив еще четыре аккуратных кусочка от плоти Секутора. Бывший практик завизжал, ахнул и снова завизжал.
«Отчаянные крики, слезы, сопли… Сморщился, как чернослив, который я, бывает, ем на завтрак».
У Секутора еще оставалась половинка мизинца. Другие три пальца превратились в кровоточащие пеньки.
«Поздно останавливаться, мы слишком далеко зашли. Нужно выяснить все».
— Как насчет архилектора? — спросил Глокта, разминая шею и затекшее плечо. — Как он узнал о том, что было в Дагоске? Что ты ему разболтал?
— Как он узнал… что?.. Я ему ничего не рассказывал! Я…
Хряск! Большой палец отлетел в сторону, оставляя за собой спиральные следы из капелек крови. Глокта пошевелил бедрами, пытаясь унять боль в ногах и спине.
«От нее не избавиться. Сколько ни извиваюсь, мне только хуже».
— Что ты рассказал Сульту?
— Я… я… — Секутор закатил глаза, раскрыв рот и роняя слюну. — Я…
Глокта нахмурился.
«Это не ответ».
— С левой рукой больше не поработаешь, — обратился он к Инею. — Перетяни запястье и приготовь правую.
— Нет, нет! Не надо… я ничего не…
«Как я устал от этих „прошу“, „не надо“. Через полчаса они теряют смысл и звучат как овечье блеяние: бе-е-е, бе-е-е… В конце концов все мы ягнята, приговоренные к бойне».
Глокта взглянул на куски пальцев в луже крови.
«Мясо на лотке мясника».
В комнате было слишком светло, и в голове начало гудеть. Отложив секач, Глокта потер уставшие глаза.
«Однако утомительно мучить ближайших соратников».
Глокта нечаянно размазал по векам кровь Секутора.
«Проклятье!»
Наложив жгут на запястье левой, кровоточащей, руки Секутора, Иней пристегнул ее к полу. Затем расковал правую и аккуратно поднес ее к столу. Наблюдая за ним, Глокта отметил про себя: «Все так точно, по-деловому и безжалостно эффективно. Не мучает ли его с заходом солнца совесть? Сомневаюсь. В конце концов приказы отдаю я. Сам же действую по приказу Сульта, по совету Маровии и по требованию банкиров. Так есть ли, вообще, у кого-то из нас выбор? Оправдания напрашиваются сами собой».
Забрызганный кровью Секутора, Иней распластал правую ладонь бывшего напарника на столе. На сей раз Секутор не сопротивлялся.
«Проходит время, и воля покидает тебя. По себе знаю».
— Пожалуйста… — шептал Секутор.
«Было бы славно остановиться. Гурки сожгут город дотла, и уже не будет разницы, кто кому и что выболтал. Если же каким-то чудом удача изменит захватчикам, то Сульт меня прикончит. Или банкиры придут взыскать долг, который я выплачу собственной кровью. Какая разница, получу ли я ответы на вопросы, если в итоге мое тело найдут в порту? Тогда зачем я это делаю? Зачем?»
Лужа крови тем временем добралась до края стола и закапала на пол: кап-кап-кап. Единственный ответ. Левая половина лица Глокты задергалась.
— Посмотри, — он указал на отрубленные пальцы. — Взгляни, что уже потерял. Вот цена твоего молчания. Неужто ты не дорожишь пальцами? Они тебе не нужны? Мне-то они точно без пользы. Они вообще бесполезны, разве что пойдут на корм голодной собаке. — Ощерив беззубый рот, Глокта вонзил кончик секача между растопыренными пальцами Секутора. — Давай-ка повторим. — Он ледяным тоном выговаривал каждое слово: — Что… ты… сказал… его преосвященству?
— Я… ничего… ему… не говорил! — содрогаясь от всхлипов, произнес бывший практик. Слезы потекли по его впалым щекам. — Ничего! Только банкирам… не было выбора! Я в жизни не говорил с Сультом! Ни слова! Ни разу!
Глокта заглянул в глаза альбиноса, потом в глаза узнику. В глаза Секутору он смотрел долго, пытаясь уловить истину. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только всхлипами Секутора. Глокта скривил губы и бросил секач на стол.
«Если ты уже признался, зачем жертвовать второй рукой?»
Тяжело вздохнув, он вытер слезы с бледного лица Секутора.
— Ладно, я тебе верю.
«Что дальше? Вопросов еще больше, и ответы искать негде».
Глокта выгнул спину и поморщился, когда боль стрельнула вниз по позвоночнику, к ноге и опустилась в беспалую стопу.
«Должно быть, Сульт нашел иного информатора. Кто еще выжил в Дагоске? Кто все знает? Эйдер? Она бы не посмела вылезти на свет. Витари? Эта могла бы проболтаться намного раньше. Коска? Его преосвященство не работает с такими непредсказуемыми людьми. Я нанял его, потому что нет выбора. Тогда кто?»
Глокта посмотрел в немигающие глаза Инея, похожие на два розовых алмаза. Все стало на свои места.
«Понятно».
Никто не проронил ни слова. Иней, не отрывая взгляда от Глокты, сдавил обеими руками шею Секутору. Бывший практик беспомощно вытаращился на Глокту.
— Вы что…
Иней только чуть нахмурился и тут же свернул Секутору шею.
«Вот так, одним рывком, будто цыпленка убил».
Голова Секутора неестественно свободно откинулась назад, под бледной кожей на шее проступили неясные бугорки.
Альбинос встал между Глоктой и приоткрытой дверью. Отрезал путь к бегству. Глокта, морщась, отступил, заскреб тростью о пол.
— Почему? — Иней наступал медленно и уверенно, сжимая белые кулаки. Его лицо под маской оставалось привычно невозмутимым. Глокта вскинул руку. — Просто скажи: почему, черт тебя побери!
Альбинос пожал плечами.
«Видно, некоторым вопросам суждено остаться без ответов».
Глокта уперся спиной в стену.
«Мое время вышло. Ну и пусть».
Глокта тяжело вздохнул.
«Все равно расклад был не в мою пользу. Мне не жаль умирать».
Иней уже замахнулся для удара — и неожиданно хрюкнул. В плечо ему впилось лезвие секача. Из раны тут же полилась кровь. Иней обернулся. За спиной у него стояла Арди. Мгновение все трое смотрели друг на друга, а потом Иней врезал Арди по лицу. Она упала на стол и, перевернув его, сползла на пол. Ларец Глокты опрокинулся, рассыпав по плитам сверкающие инструменты. Вслед за ними полетели брызги крови и отсеченные пальцы.
Иней развернулся к Глокте; секач по-прежнему торчал у него из плеча, левая рука безвольно повисла вдоль тела.
Глокта ощерил пустые десны.
«Я не прочь умереть, но не хочу проигрывать».
Он встал на обе ноги, невзирая на прострелы боли, поднял перед собой трость и нажал на устроенную в ней потайную кнопку. И ларец с инструментами, и трость — по особому заказу и схеме — изготовил один мастер.
«В моих руках настоящий шедевр».
Щелкнул невидимый замочек, деревянный корпус раскрылся, обнажая двухфутовую иглу из блестящей и зеркально гладкой стали. Глокта издал пронзительный крик.
«Коли, коли, Глокта. Коли, коли».
Сталь в руке превратилась в размытую молнию. Первым уколом он пронзил грудь Инея слева. Вторым — шею справа. Третий удар направил точнехонько в маску практика: скрежетнув о челюсть, кончик клинка выглянул под белым ухом альбиноса.
Иней замер и слегка вздернул брови, как будто удивленный. Из крохотной раны на шее выступила кровь и потекла по рубашке черной струйкой. Практик потянулся к Глокте, замер, вздрогнул. Из-под маски выступила алая пена.
— Фуф, — выдохнул верзила.
Рухнув на пол, он еще попытался встать. Оперся на руку, сил в которой совсем не осталось. В горле у альбиноса булькало, все реже и тише, пока он наконец не испустил дух.
Арди села подле перевернутого стола. Из носа у нее шла кровь.
— Мертв.
— Давно не фехтовал, — пробормотал Глокта. — Но мастерство так просто не уходит.
Иней лежал в расплывающейся луже крови, глядя перед собой невидящим розовым глазом, не мигая, даже в смерти. Голова Секутора свесилась через спинку стула, к которому он так и остался прикован. Рот был раскрыт в немом крике.
«Мальчики мои. Мои глаза и руки. Все кончилось».
Глокта посмотрел на окровавленный клинок в своей руке.
«Что ж, придется дальше обходиться без них. По мере сил».
Он двумя пальцами подобрал половинку трости и пристегнул ее на место.
— Будьте так любезны, закройте мой ларец. — Арди круглыми от испуга глазами оглядела инструменты, труп Секутора, испачканный кровью стол и разбросанные по полу отрубленные пальцы. Закашлявшись, она прижала к губам тыльную сторону ладони.
«Не стоит забывать, что некоторые к подобным вещам непривычны. Однако нам срочно нужна помощь, так что некогда вводить людей в курс дела, да еще аккуратно. Если уж я могу отрубать людям пальцы, то она сможет таскать за мной набор лезвий и не упасть в обморок».
— Ларец, — чуть громче повторил он. — Инструменты мне еще пригодятся.
Моргнув, Арди дрожащими руками собрала с пола пыточные принадлежности и разложила их по местам. Взяв ларец под мышку, она поднялась на подгибающиеся ноги и вытерла нос белым рукавом. В волосах у нее застрял кусочек Секуторова пальца.
— У вас на голове… — он показал. — Вот тут, да.
— Что?.. Фу! — Арди швырнула на пол кусок мертвой плоти. — Вам следует поискать другой источник заработка.
— Я подумывал о том же, но мне еще нужны ответы на некоторые вопросы.
Скрипнула дверь, и Глокту чуть не захлестнула паника. В комнату вошел Коска. При виде бойни он слегка присвистнул и сдвинул на затылок шляпу. Плюмаж на ней отбрасывал на фреску целый фонтан длинных теней.
— А вы тут наследили, наставник, наследили.
Глокта потеребил в руках трость. Нога горела, в висках набатом стучала кровь, грубая ткань одежды неприятно липла к покрытому холодным потом телу.
— Это было неизбежно.
— Я подумал, вам интересно будет знать: приходили гости, шесть практиков инквизиции. Подозреваю, что за вашей головой.
«Бесспорно. Они действовали по приказу архилектора и по наводке практика Инея».
— И? — спросил Глокта. После всего случившегося он ждал, что Коска кинется на него с мечом.
«За прошедший час мы уяснили горькую истину: самые ненадежные порой заслуживают больше доверия».
— Мы покрошили всех в капусту, — осклабился стириец. — А вы сомневались? Я оскорблен.
— Отлично, молодцы.
«Ну, хоть что-то прошло по плану».
Больше всего Глокте хотелось улечься на пол и кричать.
«Но есть одно дело».
Морщась, он подошел к двери.
— Нам нужно как можно быстрее попасть в Агрионт.
Когда Глокта, опираясь на плечо Арди, выбрался на Прямой проспект, в холодном чистом небе над горизонтом показались первые проблески рассвета. В воздухе быстро таял туман.
«Хороший день занимается. Хороший день для кровопролития, предательства и…»
В конце мощеной улицы в утренней дымке показались смутные фигуры. Послышались лязг и грохот. Создавалось впечатление, что приближается отряд вооруженных людей. В отдалении кто-то кричал. Мрачно и приглушенно зазвонил колокол.
«Бьют тревогу».
Коска, хмурясь, вгляделся в туман.
— Что это?
Приближающиеся силуэты обрели четкую форму: люди — много людей — с копьями, в остроконечных шлемах отнюдь не образца Союзной армии.
Арди схватилась за руку Глокты.
— Это…
— Гурки. — Броня захватчиков поблескивала в сером свете. Крупный отряд двигался на север по Прямому проспекту.
«Должно быть, наконец высадились в порту и пробились к центру города. Как же не вовремя!»
— Назад! — Глокта развернулся к переулку и, поскользнувшись, чуть не упал. Арди вовремя подхватила его и помогла выпрямиться. — Назад в особняк! — «Надеюсь, нас не заметили». — Фонари не гасите и не бросайте, они пригодятся.
Глокта, превозмогая боль, поспешил, как только мог, укрыться в вонючем переулке. Наемники Коски толпились вокруг.
— Проклятые гурки, — прошипел стириец. — Чем я им так насолил?!
— Сочувствую. — Ворота со скрипом закрылись, и пара наемников забаррикадировала их чашей фонтана.
«Не уверен, как долго она сможет сдерживать имперские легионы».
— Разрешите поинтересоваться, наставник, каков наш план? Этот дом, конечно, прелесть, но сидеть в нем и пережидать бурю, по-моему, не выход.
— Нет. — Глокта поднялся по крыльцу к парадной двери. — Нам надо в Агрионт.
— Что-то мне подсказывает, что наши гуркхульские друзья задумали ровно то же самое. По улицам мы во дворец точно не попадем.
— Значит, отправимся под улицами. — Глокта похромал в недра дома. Арди и наемники шли за ним взволнованной толпой. — Тут есть вход в канализацию. Можно пройти до самого Агрионта.
— Канализация? — осклабился Коска. — Вы знаете, наставник, я обожаю копаться в дерьме, но… не в буквальном же смысле. Вам хоть дорога известна?
— Признаться, нет.
«Зато известен человек, который уверяет, будто сумеет провести даже через реку дерьма».
— Брат Длинноногий! — позвал он, спускаясь по ступеням. — У меня к вам предложение!
Лорд-маршал Вест стоял в тени ветхого амбара на холме, сжимая в руках подзорную трубу. Над осенними полями еще не растаял предрассветный туман, сквозь который проглядывали лоскуты бурого, зеленого, желтого; тут и там дымку пронзали деревья. Вдалеке Вест уже видел внешние городские стены: резкую полосу серого, утыканную башенками. Позади нее, в серых сумерках тянулись в небо смутные очертания домов, над которыми высилась призрачная громада Дома Делателя, строгая и неприступная. Такое вот невеселое возвращение домой.
Холодный воздух был странно тих и неподвижен. Как будто не шла война, не собирались под стенами Адуи враги и не планировались кровопролитные схватки. Вест повел подзорной трубой из стороны в сторону, но не заметил ни малейшего следа гурков. Разве что во-он там, у самой стены, темнела тонкая полоса частокола… или крошечных булавок копий? Расстояние не позволяло разглядеть.
— Они должны ждать нас. Должны.
— А может, они решили поспать подольше? — оптимистично предположил Челенгорм.
— Даже если и ждут, то что? — более прямо высказался Пайк.
— В общем-то, ничего, — признал Вест.
Приказы короля Джезаля были совершенно четкими. Гурки наводнили город, силы защитников на исходе. Нет времени разрабатывать хитрые планы и осторожничать, искать слабое место в обороне противника. Как ни смешно, в этой ситуации с командованием справился бы даже принц Ладислав. Пришла пора грубой лобовой атаки, за которой последует смерть или слава. Весту оставалось только одно — выбрать время.
Подъехал Бринт и осадил лошадь, так что из-под копыт взметнулся фонтан щебенки. Он спешился и, четко козырнув, доложил:
— Кавалерия генерала Кроя заняла позицию по правому флангу, лорд-маршал. Ждут приказа.
— Благодарю, капитан. А пехота?
— Примерно половина на месте. Некоторые отряды все еще рассредоточены на подступах к месту сбора.
— Все еще?
— Дороги раскисли, сэр.
— Гм-м. — Как слизень оставляет за собой влажный след, так армии оставляют за собой испорченные дороги. — Что Поулдер?
— В том же положении, насколько я знаю, — ответил Бринт. — Сообщений не поступало?
Челенгорм покачал головой.
— Генерал Поулдер еще не подошел.
Вест пристально посмотрел на город, на серую линию стены в отдалении.
— Недолго осталось. — Он пожевал и без того искусанную губу. — Совсем недолго. И муха не должна взлететь. Как только подоспеет хотя бы часть пехоты…
Бринт нахмурился, глядя в сторону юга.
— Сэр, это не…
Вест посмотрел в указанном направлении. На левом фланге кавалерия Поулдера бодро шла в атаку.
Глядя, как она набирает скорость, Вест так и опешил.
— Какого…
Два полных полка тяжелой кавалерии перешли на галоп. Тысячи всадников устремились через открытое поле, огибая рощи и редкие домишки, поднимая тучи пыли. Топот копыт раздавался как отдаленный гром, и Вест через подошвы сапог чувствовал дрожь земли. Солнце играло на поднятых мечах и копьях, на щитах и тяжелой броне. Знамена реяли и хлопали на ветру. Зрелище было впечатляющее и напоминало сцену из рыцарского романа о крепких героях, и где бесконечно повторяются ничего не значащие слова вроде «чести» и «доблести».
— Вашу мать! — прорычал Вест сквозь стиснутые зубы, чувствуя знакомое давление в черепе. Во время северной кампании у генерала Поулдера свербело в заду, он жаждал показать, на что способна его прославленная кавалерия, но там, на Севере мешали холмы и горы, погода, обстоятельства. Зато теперь, на ровном поле ему выпал превосходный шанс, и генерал поддался искушению.
Челенгорм медленно покачал головой.
— Чертов Поулдер.
Раздраженно рыкнув, Вест чуть не швырнул подзорную трубу наземь, однако в последний миг одумался. Заставил себя перевести дух и сложить чертову штуковину. Сегодня нельзя было потворствовать эмоциям.
— Ну что ж, значит, момент настал. Приказ атаковать всем частям!
— Трубите атаку! — взревел Пайк. — Атаку!
Запел горн, пронзая резким пением холодный воздух, и голова у Веста разболелась еще сильней. Просунув ногу в стремя, он неохотно взобрался на коня. Зад и без того гудел после целой ночи, проведенной в седле.
— Похоже, мы должны последовать за генералом Поулдером к славе. Хотя и на почтительном отдалении. Надо же кому-то командовать этим балаганом.
Вдоль всего строя раздались звуки горнов, и на правом фланге кавалерия Кроя выступила вперед.
— Майор Челенгорм, приказ пехоте — как только подойдет, сразу двигаться к городу, нам на поддержку. — Вест пожевал губами. — Хоть по частям.
— Так точно, лорд-маршал. — Здоровяк уже развернул коня, собираясь отдавать приказы.
— Война, — проворчал Вест. — Благородное занятие.
— Сэр? — не понял Пайк.
— Это я так, сам с собой.
В конце подъема Джезаль перемахивал через две ступеньки зараз. Сразу за ним, будто тени, гремели доспехами Горст и дюжина его рыцарей. Он гордо промчался мимо стражи и вышел на яркий свет, на площадку Цепной башни. У парапета уже стоял лорд-маршал Варуз в окружении своих людей. Все они пристально смотрели на пригород Адуи. Старый солдат стоял прямо, вытянувшись по струнке, сцепив за спиной руки — как всегда поступал еще во время уроков фехтования, давным-давно. Правда, тогда Джезаль не замечал, чтобы руки у маршала дрожали. Теперь же Варуза чуть не трясло. Подле него стоял верховный судья Маровия, и его черная мантия трепетала на слабом ветру.
— Новости? — с ходу спросил Джезаль.
Лорд-маршал нервно облизнул губы.
— Гурки начали атаку не дожидаясь рассвета. Они смели́ защитников стены Арнольта, а чуть позже высадились в порту. Большим числом. Наши люди, отступая, сражались невероятно мужественно, но… но…
Варузу, впрочем, не надо было договаривать. Джезаль приблизился к парапету и, взглянув на израненную Адую, отчетливо увидел марширующих по Прямому проспекту гурков. Крохотные золотые штандарты покачивались над людской массой, будто пла́вник — на сверкающих волнах. Бывает, видишь одного муравья на ковре, потом — оглянуться не успел, как они уже сотнями заполоняют гостиную. Так и Джезаль поначалу стал замечать гурков то тут, то там, а после — всюду. Захватчиками кишел сам центр города.
— Мы сражались, отступая… с переменным успехом, — вяло закончил Варуз.
Внизу из зданий подле западных ворот Агрионта выбежали люди и через мощеную площадь устремились в сторону моста надо рвом.
— Гурки? — спросил кто-то.
— Нет, — тихо ответил Варуз. — Наши.
Люди со всех ног бежали от бойни, которая, без сомнений, уже началась. Джезаль прекрасно понимал, что они чувствуют, ведь сам он успел повидать смерть.
— Помогите им укрыться в стенах крепости, — слегка надломившимся голосом велел он.
— Боюсь… ворота запечатаны, ваше величество.
— Ну так распечатайте их!
Варуз слезящимися глазами взглянул на верховного судью.
— Это… неразумно.
К мосту тем временем подбежали с дюжину человек. Они размахивали руками и кричали. Слов слышно не было, зато безошибочно угадывался отчаянный и беспомощный тон голосов.
— Мы должны что-то сделать. — Джезаль руками впился в край парапета. — Должны! Их будет больше, намного!
— Ваше величество… — откашлялся Варуз.
— Нет! Седлайте моего коня. Соберите рыцарей-телохранителей. Я не стану…
Верховный судья преградил ему дорогу к лестнице. Он посмотрел в лицо Джезалю грустным и спокойным взглядом.
— Если вы сейчас откроете ворота, то подвергнете риску всех, кто сейчас находится внутри Агрионта. Это тысячи жизней, все они под вашей защитой. Здесь они в безопасности, по крайней мере пока. — Он посмотрел на улицы за стенами крепости. Посмотрел разноцветными глазами: синим и зеленым. — Надо выбирать меньшее зло.
— Меньшее зло…
Джезаль взглянул на выстроенных вдоль стены Агрионта защитников. Они были готовы сражаться и умереть за страну и короля, пусть он того и недостоин. Потом он представил, как по узким улочкам бегут в поисках укрытия к крепости горожане: женщины и мужчины, старики и дети, вынужденные покинуть дома. Люди, которым он обещал безопасность. Джезаль перевел взгляд на высокие белые здания вокруг зеленого парка, на просторную площадь Маршалов, на аллею Королей с ее высокими статуями. Там тоже прятались беззащитные люди, что нуждались в его опеке. Те, кому выпало несчастье положиться на бесхребетного самозванца Джезаля дан Луфара.
У него перехватило горло, но он знал, что старый чиновник прав: уже ничего не поделать. Вчера Джезалю повезло пережить героическую атаку; вторую совершать было поздно. Гурки тем временем вы́сыпали на площадь перед воротами. Лучники припали на колено и послали в сторону моста град стрел. Крохотные фигурки горожан попадали в ров; до вершины башни долетели их последние слабые крики.
Защитники на стене ответили залпом из арбалетов: гурки кто попадал, кто отступил, бросая на площади мертвых товарищей. В поисках укрытия уцелевшие метались в тени между домами на краю площади. С моста в ров спрыгнул солдат Союза, проплыл немного и исчез под водой, чтобы больше не вынырнуть. Раненые, кто мог ползти, вздымали руки кверху, хрипели. Их вряд ли заботил выбор меньшего зла. Джезаль зажмурился и отвернулся.
— Смотрите! Там! На востоке!
Варуз и несколько членов его штаба сгрудились у парапета и пристально смотрели вдаль, мимо Дома Делателя, в сторону полей за пределами города. Прикрывая глаза ладонью от восходящего солнца, Джезаль подошел к Варузу. За высокой и мощной стеной Агрионта, за сверкающей рекой и широким изгибом города почудилось движение: как будто к Адуе медленно полз растянутый по полю сияющий полумесяц.
— Кавалерия! — воскликнул один из офицеров, опуская подзорную трубу. — Союзная кавалерия!
— Уверены?
— Армия!
— Припозднились, — буркнул Варуз, — но все равно желанные гости.
— Ура маршалу Весту!
— Мы спасены!
Джезаль радоваться не спешил. Надежда — хорошая штука, и ее давно не хватало защитникам, но праздновать победу было непростительно рано. Он отошел на другую сторону площадки и посмотрел вниз.
Гурки все прибывали и прибывали на площадь, и не с пустыми руками. Они толкали перед собой наклонные деревянные щиты на колесах, и за каждым могли укрыться не менее двух десятков солдат. Самый первый из щитов уже щетинился арбалетными стрелами, и тем не менее гурки продолжали толкать его к мосту. Стрелы летели вверх и вниз. Раненые падали и, как могли, отползали в тыл. Один из домов на краю площади полыхал, пламя жадно лизало карниз его крыши.
— Армия! — радостно крикнул кто-то на противоположной стороне площадки. — Маршал Вест!
— Верно. — Маровия хмуро глядел вниз, на бойню. Шум битвы постепенно нарастал, становясь все более безумным. — Будем надеяться, что они не опоздали.
Холодный воздух полнился шумом битвы: перезвон стали, крики, эхо. Логен глянул влево и вправо на людей, что пришли с ним. Все бежали через поле, пыхтя и позвякивая броней, хмурые, с оружием наготове.
То, что он опять ввязался во все это, душу не грело.
Грустно, но факт: у Логена было больше теплых чувств и доверия к Ферро и Джезалю, Байязу и Ки, чем к собственным землякам. Все они были те еще ублюдки, каждый по-своему. Логен толком не понимал их и даже не особо любил, зато с ними он сам себе нравился. На пустынном западе он стал человеком, на которого можно положиться, каким когда-то был его отец. За которым не тянется кровавый след, имя которого не проклято, и душа его — не черней преисподней. Которому не приходится постоянно быть начеку. Который еще может надеяться на светлое завтра.
Мысль, что он вновь увидится с ними, придала сил. Заставила бежать к серым стенам Адуи быстрее и верить, что, войдя в них, удастся оставить Девять Смертей снаружи.
Вот только северяне не разделяли его чаяний. Они сбавили темп, а дойдя до небольшой рощицы и спугнув стайку птиц, вовсе остановились. Никто ничего не сказал. Один парень даже сел и привалился спиной к дереву, откупорил флягу и принялся пить.
Логен уставился на него.
— Клянусь мертвыми, в жизни не видал такой жалкой атаки! У вас что, яйца отвалились? Где ваша смелость? На Севере оставили?!
Послышалось бормотание, воины переглядывались. Красная Шапка отвернулся в сторону, оттопырив языком нижнюю губу.
— Может, и оставили. Не обижайся, вождь… или твое королевское величество?.. или как там тебя называть? — Он склонил голову, показывая, что не ехидничает. — Я прежде бился много и жестоко, и всякий раз моя жизнь балансировала на лезвии меча. Но… короче, зачем сейчас биться? Думаю, все согласятся: не наше это дело. Не наш бой.
Ищейка покачал головой.
— Союзники будут считать нас толпой трусов.
— Да плевать, — откликнулся кто-то.
Красная Шапка приблизился к Логену и Ищейке.
— Слушай, вождь, мне насрать, что какой-то дурак, которого я даже не знаю, объявит меня трусом. Я слишком много крови пролил. Все мы пролили.
— Гм, — хмыкнул Логен. — То есть ты за то, чтобы ждать здесь?
Красная Шапка пожал плечами.
— Ну, думаю…
Он вскрикнул, когда кулак Логена врезался ему в лицо и размозжил нос, как орех — о наковальню. Обливаясь кровью, Красная Шапка тяжело упал на спину.
Логен обернулся к северянам, свесив голову набок, точно как Девять Смертей. Его лицо приняло холодное и мертвое выражение, такое знакомое и естественное, будто пара любимых сапог на ногах. Рука легла на эфес меча Делателя, и все попятились, забормотали и зашептались.
— Кто еще, суки, хочет высказаться?
Парень, что присел под деревом, выронил флягу и вскочил на ноги. Логен по очереди заглянул в глаза всем, кто выглядел суровей и круче других. Ни один не выдержал, все отвели взгляд — кто смотрел вниз, кто на деревья… куда угодно, только не на вождя. Все, кроме Трясучки. Этот патлатый ублюдок не отвел глаз. Логен прищурился.
— Может, ты?
Трясучка покачал головой, тряхнув сальными прядями.
— Ну нет. Не в этот раз.
— Скажешь, как будешь готов. Любой, как будет готов, пусть скажет. А пока у меня есть для вас работа. Оружие!
Все сразу же похватали секиры, копья, щиты. Люди засуетились, спеша занять место в строю. Красная Шапка встал, морщась и зажимая рукой расквашенный нос. Логен взглянул на него.
— Если считаешь, что это слишком, вспомни прежние времена. Ты бы сейчас потроха с земли собирал.
— Да, — буркнул Красная Шапка, утирая рот. — Ты прав.
Сплевывая кровь, он отправился к своим парням. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что у него талант обращать друзей во врагов.
— По-другому было никак? — спросил Ищейка.
Логен пожал плечами. Он не хотел бить Красную Шапку, однако теперь он предводитель. Доля несладкая, но ничего не попишешь: во время атаки вождь не должен терпеть сомнений других. Не должен, и все тут. Сначала сомнения, потом — нож в спину.
— Не видел другого выхода. Да вроде все на моем месте так поступали?
— Я думал, времена изменились.
— Ничто не меняется. Надо смотреть правде в глаза, Ищейка.
— Да, печально, что так.
Сожалений заслуживало многое, но Логен давно перестал пытаться хоть что-то исправить. Он достал меч Делателя и поднял его над головой.
— Вперед! Время доказать, что нам не насрать!
Он первым покинул рощу, остальные — за ним. Через открытое поле к стене Адуи. Утыканная круглыми башнями, она маячила впереди подобно серому горному склону. Тут и там среди сломанного и брошенного оружия валялись втоптанные копытами в землю трупы. Взглянешь на них, и боевой пыл остынет даже у бывалого карла. В основном, судя по цвету кожи, это были гурки.
— Держать строй! — крикнул Логен, обегая мертвые тела. — Строй держать!
Впереди он заметил барьер из заостренных кольев, на которых висел конский труп, а за кольями — людей. Лучников.
— Щиты вверх!
Засвистели стрелы. Одна попала в щит Трясучки, еще две вонзились в землю, чуть не ранив Логена в ноги. Рядом карл получил стрелу в грудь и упал.
Логен бежал вперед. Забор, покачиваясь, приближался. Приближался медленнее, чем ему хотелось бы. В прореху между двух кольев он заметил смуглого воина в сверкающем нагруднике и остроконечном шлеме с красным плюмажем. Размахивая саблей, тот что-то приказывал толпе других. Возможно, гуркхульский офицер. Хорошая цель для атаки. Ноги скользили на взрытой земле. Стрелы жужжали мимо — гурки даже не целились. Офицер выпучил глаза и, подняв саблю, неуклюже попятился.
Логен вильнул влево, и кривое гуркхульское лезвие вошло в землю. Он зарычал, раскрутил меч Делателя и ударил смуглого офицера по нагруднику, оставив глубокую вмятину в начищенной стали. Гурок согнулся пополам, не в силах вздохнуть, выронил саблю, и Логен добил его ударом по затылку. Офицер рухнул в грязь.
Он увидел других, но никто из них даже не шевельнулся. Больше всего эти оборванцы напоминали слабейших из трэлей, а не тех беспощадных выродков, которым так рвалась отомстить Ферро. Ощетинившись копьями, смуглые доходяги липли друг к дружке. Кто-то из них еще сжимал в руках лук с наложенной на тетиву стрелой. Если Логен бросится на них, то лучники скорее всего выстрелят… Логен успел в свое время словить парочку стрел. Больше ему не хотелось.
Он выпрямился во весь рост и зарычал. Как когда-то, когда несся вниз по склону холма, к Карлеону, когда у него были все десять пальцев, когда он на что-то надеялся. Он услышал, как рядом встал Ищейка и, подняв меч, тоже издал боевой клич. Трясучка остановился неподалеку и, колотя в щит секирой, взревел как бык. К ним присоединились остальные: Красная Шапка, Молчун и прочие…
Они выстроились в длинную цепочку, потрясая клинками и колотя оружием в щиты, визжали и вопили, словно демоны на пороге разверстых врат ада. Смуглые смотрели на них и тряслись, раззявив рты и округлив глаза. Логен подумал, что такого они прежде не видели.
Один гурок — скорее всего невольно — выронил копье. Может, у него сами собой разжались пальцы из-за крика и внешнего вида этих сумасшедших парней? Хотел он того или нет, однако вслед за ним побросали оружие остальные. Орать дальше смысла не было, и северяне смолкли. Две группы воинов уставились друг на друга через усеянную кольями и трупами полосу земли.
— Странно они сражаются, — пробормотал Трясучка.
Ищейка наклонился к Логену и тихо спросил:
— Что с ними делать-то?
— Не сторожить же.
— Угу, — сказал Молчун.
Логен пожевал губу и раскрутил над головой меч, судорожно пытаясь найти выход. И не нашел.
— Может, отпустить их?
Он мотнул головой в сторону севера и, когда гурки не шевельнулись, мотнул еще раз, указав для верности мечом направление. Гурки скукожились, забормотали что-то на своем языке. Стоило Логену поднять меч, как один из них хлопнулся в грязь.
— Да валите вон в ту сторону, — сказал Логен. — Мы вас не тронем. Валите… в ту… сторону!
Он еще раз ткнул мечом в направлении севера.
Наконец до одного из смуглых дошло. Он робко отделился от группы своих и пошел прочь, а осознав, что никто не станет его убивать, сорвался на бег. Вскоре и остальные последовали его примеру. Глядя им вслед, Ищейка пожал плечами.
— Что ж, удачи им.
— Да, — буркнул Логен. — Удачи. — И тихо-тихо, чтобы никто не слышал, пробормотал себе под нос: — Я все еще жив, все еще жив…
В зловонном мраке Глокта хромал по узкой дорожке не более полушага в ширину. От усилий он аж ворочал языком во рту; морщился от боли в ноге, что становилась все сильней и сильней; старался не дышать носом.
«Вернувшись из гуркхульского плена, я думал, что ниже не опущусь. То же я думал, когда меня отправили руководить самой вонючей и звеской тюрьмой в Инглии. Убив клерка на бойне, я думал, что достиг дна… Какая наивность!»
Глокта хромал точно посередине колонны, которую образовали шедшие гуськом наемники Коски. Их ругань и ворчание эхом отражались от сводов подземелья; на мокром камне, в свете покачивающихся фонарей, плясали тени. Тухлая черная вода стекала с потолка по замшелым стенам, пузырилась в заплесневелых бороздах и бурным потоком неслась по смердящему каналу сбоку. Позади Глокты шла Арди, под мышкой сжимая коробку с инструментами. Она уже давно перестала подбирать подол платья, края которого покрывали пятна черной жижи. Взглянув на Глокту сквозь липнущие к потному лицу пряди волос, она слабенько улыбнулась.
— Умеете вы найти место для свидания.
— А как же. Умение создать романтическую обстановку объясняет мою неизменную популярность у прекрасного пола. — Глокта поморщился от прострела боли. — Не говоря уже про немощность и неприглядный вид. И куда же мы теперь?
Длинноногий ковылял впереди колонны, связанный веревкой с одним из наемников.
— На север! Строго на север, с небольшими, может быть, отклонениями. Мы совсем рядом с Прямым проспектом.
— Хех.
«В каких-то десяти шагах над нами самые престижные места города. Сияющие дворцы и потоки дерьма, кто бы там что ни говорил, соседи довольно близкие. У всего прекрасного есть темная сторона, и кое-кто из нас живет во тьме, чтобы другие могли радоваться свету».
Он насмешливо фыркнул и тут же вскрикнул в ужасе, когда беспалой ногой он поскользнулся в луже слизи и завалился на стену, выронив трость. Арди успела подхватить его под локоть и помогла выпрямиться. Он зашипел, по-девчоночьи всхлипнув от боли.
— Сегодня явно не ваш день.
— Да, бывали деньки получше. — Он затылком уперся в стену, тогда как Арди наклонилась поднять его трость. — Меня предали сразу оба, — невольно пробормотал он. — Это больно. Даже для меня. Одного я ожидал. Один — еще куда ни шло, но оба… Почему?
— Может, все потому, что вы безжалостный, преисполненный горечи и жалости к себе злодей? — Под пристальным взглядом Глокты Арди пожала плечами. — Вы сами спросили.
И они пошли дальше сквозь тьму, наполненную тошнотворным смрадом.
— Это был риторический вопрос.
— Риторический? В канализации?
— Всем стоять! — Коска поднял руку, и колонна с ворчанием остановилась. Сверху просочился какой-то звук — вначале тихий и неразборчивый, он набирал силу, превращаясь в ритмичный топот множества ног. Казалось, он доносится отовсюду, что не давало сориентироваться. Коска приник к стене и глянул вверх; на лицо ему легли полосы света из решетки в мостовой; с длинного пера в его шляпе капала слизь. Послышались голоса, кантийская речь. Ухмыльнувшись, Коска ткнул большим пальцем вверх. — Наши старые приятели гурки. Вот сволочи, не сдаются.
— Они прошли быстро, — пропыхтел, задыхаясь, Глокта.
— На улицах города, мне кажется, боев больше нет. Защитников оттеснили к Агрионту или они сдались.
«Сдаться в плен к гуркам? — Глокта поморщился, вытянув ногу. — Изумительная мысль! Вряд ли кому она приходит в голову дважды».
— Значит, надо поторапливаться. Эй, брат Длинноногий, ведите нас дальше!
Навигатор захромал вперед.
— Недолго осталось! Я веду вас верным путем! Не подумайте, я не мог заплутать! Мои пути всегда правильные! Мы уже близко, недалеко ото рва. Если за стены можно попасть, я найду способ, положитесь на меня. Я проведу вас за стены…
— Закрой рот и иди вперед, — прорычал Глокта.
Один рабочий вытряхнул из бочки опилки, другой разровнял их граблями, и все было готово. Площадь Маршалов — от высоченных белых стен Палаты военной славы справа до позолоченных ворот Круга лордов слева — покрылась стружками. Как будто внезапно и только здесь выпал снег, засыпав гладкие плиты… а заодно черный камень и яркий металл.
— Хорошо, — кивнул Байяз, необычайно довольный. — Замечательно!
— Мы свободны, милорд? — спросил старший мастер из середины боязливо сжавшейся толпы рабочих.
— Если только не хотите задержаться и узреть падение несокрушимой Сотни Слов.
Мастер смущенно переглянулся с одним из своих.
— Не. Мы, пожалуй, того… этого…
Рабочие дружно подхватили бочки, попятились и торопливо скрылись между белых дворцовых зданий. Ферро и Байяз остались вдвоем посреди усыпанной стружкой площади.
Их двое да шкатулка Делателя с тем, что внутри.
— Итак, ловушка готова. Надо лишь подождать, пока явится дичь.
Байяз изобразил свою обычную хитрую улыбку, но этим не одурачил Ферро. Она видела, как маг сучит руками, как ходят у него на скулах желваки. Он не знал, сработает ли его план. Мудрый, хитрый, искусный в своем деле, он все же не был уверен. Он почти ничего не знал о том, что лежало внутри шкатулки, о том холодном тяжелом камне, до которого ей так не терпелось дотронуться. Единственный раз его применили на равнинах Старой империи. Там, где сейчас руины Аулкуса.
Ферро нахмурилась и слегка вытащила меч из ножен.
— Если они придут, тебя это не спасет.
— Лишних ножей не бывает, — огрызнулась она в ответ. — Откуда тебе знать, что они вообще пойдут этим путем?
— Что им остается? Едоки придут за мной, ибо я — их цель. — Байяз судорожно вздохнул и резко выдохнул. — И вот он я, здесь.
Ищейка протиснулся в городские ворота вместе с кучкой северян и толпой солдат Союза, после — стыдно сказать — боя снаружи. На стене, над сводчатым проходом еще оставались защитники, они кричали и радовались, будто гости на свадьбе. В конце тоннеля толстяк в кожаном фартуке хлопал по спине пробегавших мимо, не уставая благодарить их:
— Спасибо, друг! Спасибо тебе! — Улыбаясь, будто сумасшедший, он сунул Ищейке в руки… ковригу хлеба.
— Хлеб. — Ищейка принюхался. Коврига пахла как настоящий, всамделишний хлеб. — Что за черт? — Толстяк в фартуке приволок с собой целую телегу хлеба и раздавал его входящим в город. — Кто он вообще?
Молчун пожал плечами.
— Пекарь?
Думать времени не было. Их тесной толпой собирали на площади, где уже толкалось и ворчало множество людей; по краю стояли солдаты всех мастей, старики и женщины, уже уставшие радоваться и выкрикивать приветствия. Посреди этого безумия на перевернутую телегу взобрался пухлый офицер в черной форме и блеял, как потерявшийся козлик:
— Восьмой полк, к Четырем углам! Девятый, к Агрионту! Если вы из десятого, то, черт вас задери, ошиблись воротами!
— Я думал, нам в порт, майор!
— В порту подразделения Поулдера! За нами — северная часть города! Восьмой полк, в Четыре угла!
— Я из четвертого!
— Из четвертого? Где твоя лошадь?
— Погибла!
— А мы? — прокричал Логен. — Северяне?
Офицер выпучил на него глаза и всплеснул руками.
— Просто идите туда. Встретите гурков — убивайте! — Он ткнул себе за спину большим пальцем. — Девятый полк, к Агрионту!
Логен нахмурился.
— Тут нам делать нечего.
Он указал на башню, что высилась над зданиями за широкой, заполненной солдатами улицы. Огромное здание, должно быть, построенное на холме.
— Разделимся и встретимся там.
Он устремился вперед, за ним — Ищейка, Молчун и Трясучка со своими парнями; позади — Красная Шапка и его отряд. Вскоре народу стало совсем мало, и они уже топали по пустой улице. Только заливались радостной песней птицы, не печалясь о битве, что кипела в городе, и даже не думая о той, что грядет следом.
Не думал о ней и Ищейка, хоть и сжимал в руках лук. Он всматривался в окна домов по бокам от дороги. Домов, каких прежде не видывал. Построенных из красных квадратных камней и черного дерева, покрытого белой штукатуркой. И в каждом из них, таких крупных, со стеклянными окнами, не стыдно было бы поселиться вождю.
— Гребаные дворцы, да?
Логен фыркнул.
— Это ты еще Агрионта не видел. Как раз к нему мы и идем. Чего там понастроили… ты такое и не придумаешь. Карлеон по сравнению с ними — жалкий свинарник.
Ищейка всегда считал, что Карлеон застроен плотно, даже может чересчур. Это было глупо… Он чуть приотстал, увидел рядом Трясучку и, разломив ковригу хлеба, протянул ему половину.
— Спасибо. — Трясучка надкусил хлеб, потом еще раз. — Неплохо.
— Особенный вкус, да? Вкус свежеиспеченного хлеба. Это вкус… мира, что ли?
— Тебе виднее.
Какое-то время они молча ели хлеб. Наконец Ищейка взглянул на Трясучку и посоветовал:
— Оставь ты эту свою кровную вражду.
— Какую еще вражду?
— Сколько их у тебя на уме? Ту, что ты припас для нашего нового короля. Девятипалого.
— Думаешь, я не пытался? — Трясучка хмуро посмотрел Логену в спину. — Но как ни обернусь, она все еще со мной, не отпускает.
— Ты хороший человек, Трясучка. Ты мне нравишься. Всем нравишься. У тебя и мужество, и мозги, люди с радостью пойдут за тобой. Если не погибнешь, то высоко взлетишь. Если не погибнешь. Не хотелось бы видеть, как ты берешься за то, чему не будет конца.
— И не увидишь. Я любое дело, за какое возьмусь, завершаю.
Ищейка покачал головой.
— Нет-нет, я о другом. Может, ты своего добьешься, может, нет. Я не о победе. Кровь порождает кровь и больше ничего. Тебе еще не поздно остановиться, стать выше этого.
Хмуро взглянув на него, Трясучка отбросил недоеденную краюху и зашагал прочь. Ищейка тяжело вздохнул. Некоторые дела разговорами не уладишь. Некоторые не уладишь вообще.
Из лабиринта улочек вышли к реке, широкой, почти как Белая. Только каждый берег ее был сложен из камня, а над нею тянулся самый большой мост, какой Ищейка видел. По нему, между перилами из кованого железа, могли проехать две телеги в ряд. На дальнем берегу возвышалась еще стена, даже больше той, через которую они прошли в город. Разинув рот, Ищейка подошел ближе, оглядел сверкающие воды реки и увидел, что через нее переброшено множество других мостов разной величины, и все они тянулись от настоящего леса стен и башен, высоченных домов.
Остальные тоже дивились этакому чуду, словно ступили на луну. Даже Молчун и тот изобразил на лице удивление.
— Гребаные мертвые, — вымолвил Трясучка. — Вы когда-нибудь такое видели?
У Ищейки заболела шея, так долго он вертел головой по сторонам.
— Здесь столько всего всякого… На кой ляд им Инглия? Она же — просто дерьмовая дыра.
Логен пожал плечами.
— Кто знает? Некоторым всегда мало.
— Некоторым всегда мало, ведь так, брат Длинноногий? — Глокта укоризненно покачал головой. — Я сохранил вам вторую ногу, оставил жизнь. Теперь свободу подавай?
— Наставник, — раболепно произнес навигатор, — позвольте напомнить, что вы обещали освободить меня… Я свои обязательства выполнил. Эта дверь выводит на площадь недалеко от Допросного дома…
— Посмотрим.
Татуированный наемник последний раз ударил по двери топором, и та слетела с ржавых петель. В тесный подвал хлынул солнечный свет. Наемник отступил в сторону, пропуская Глокту наружу.
«Ах, свежий воздух. Дар, который все принимают как должное».
Короткая лесенка вела на мощеный двор, огороженный грязными спинами серых домов. Глокта моментально узнал это место.
«Прямо тут, за поворотом — Допросный дом, как и было обещано».
— Наставник? — робко напомнил о себе Длинноногий.
Глокта поджал губы.
«Кому от этого плохо? Шансов, что хоть кто-то из нас переживет этот день, считай, нет, а мертвые могут позволить себе щедрость. Только они и могут ее себе позволить».
— Что ж, ладно, отпустите его. — Одноглазый наемник длинным ножом перерезал путы на руках навигатора. — Будет разумно с вашей стороны больше не попадаться мне на глаза.
На губах Длинноногого мелькнула тень улыбки.
— Не беспокойтесь, наставник. Я как раз думал о том же. — Сказав это, он спустился назад, в вонючий мрак и исчез за углом.
— Скажи, что ты озаботился всем необходимым, — обратился Глокта к Коске.
— Наставник, я, может быть, и ненадежный человек, но свое дело знаю. — Коска сделал знак рукой головорезам. — Время, друзья мои. Сменим обличье.
Наемники дружно нацепили на лица черные маски, сбросили ветхие плащи и куртки. Под рваньем у них обнаружилась опрятная черная форма, оружие они спрятали, после чего толпа преступников превратилась в организованный отряд практиков инквизиции его величества.
«Не то чтобы первые сильно отличались от вторых».
Сам Коска снял куртку и вывернул ее наизнанку. Изнутри она была чернильно-черной.
— Очень полезно иметь выбор цвета, — пояснил стириец. — При необходимости можно просто поменять сторону.
«Отличное определение для перебежчика».
Сняв шляпу, Коска щелкнул пальцем по перу.
— Можно мне ее оставить?
— Нет.
— Злой вы, наставник. — Коска ухмыльнулся и швырнул шляпу в темноту. — За это я вас и люблю. — Надев маску, он с сомнением глянул на Арди. Сбитая с толку и усталая, та притаилась в темном углу. — А с ней как быть?
— С ней? Она пленник, практик Коска! Гуркхульская шпионка. Его преосвященство выразил желание допросить ее лично. — Арди недоуменно захлопала ресницами. — Все просто — выглядите испуганной.
Арди сглотнула.
— Ну, с этим-то проблем не будет.
«Войти в Допросный дом, найти и арестовать архилектора? Что-то я не уверен».
— Выдвигаемся, — щелкнул пальцами Глокта.
— Выдвигаемся, — сказал Вест. — Порт зачищен? Где носит этого Поулдера?
— Никто не знает, сэр. — Бринт попытался проехать дальше, но дорогу перегородила толпа, размахивающая копьями в опасной близости. Солдаты матерились, сержанты орали, офицеры кудахтали, словно старые курицы. Узкие улочки за портом стали кошмаром для армии, вдобавок навстречу ей устремился поток раненых.
— Дорогу лорду-маршалу! — прокричал Пайк. — Лорд-маршал едет!
Он поднял меч с таким видом, будто изготовился раздавать удары плашмя направо и налево. Копейщики мигом расступились, образуя аллею из поднятых копий. Из самой гущи солдат выехал всадник. Челенгорм, с порезом на лбу.
— Ты ранен?
Здоровяк только усмехнулся.
— Пустяки, сэр. Ударился головой о проклятую балку.
— Успехи?
— Мы вытесняем их к западной части города. Кавалерия Кроя, насколько мне известно, пробилась в Четыре угла, но Агрионт по-прежнему в плотном кольце гурков. Они перегруппировались и теперь контратакуют с запада. Бо́льшая часть пехоты Кроя застряла на улицах по ту сторону реки. Если срочно не перебросить туда подкрепление…
— Нужно переговорить с генералом Поулдером, — резко произнес Вест. — Где он, проклятье! Где?! Бринт!
— Сэр?
— Возьми пару человек и найди Поулдера, быстро! — Он пронзил пальцем воздух. — Приведи его сюда, одного, лично!
— Да, сэр! — Бринт кое-как развернул лошадь.
— Что в море? Ройтцер здесь?
— Насколько я знаю, он вступил бой с гуркхульским флотом, но… — Запах соли и горелого дерева постепенно усиливался, и они наконец выехали в порт. — Проклятье.
Вест не мог не согласиться.
Изящная дуга набережной превратилась в окровавленный и почерневший серп. Тут и там валялось сломанное и брошенное оружие, лежали мертвые тела. Чуть дальше дрались разрозненные группы людей, что щетинились кольями, будто ежи, и воздух полнился их криками. На ветру, словно пугала на шестах, реяли флаги Союза и Гуркхула. Грандиозная битва заняла практически весь берег. Воздух над пылающими складами дрожал, и крики людей, что бились позади них, звучали подобно голосам призраков. В сторону бухты тянулись длинные полосы удушливого черного, серого и белого дыма. В самой же переполненной гавани сошлись в битве корабли.
Суда лавировали и маневрировали на полных парусах, поднимая сверкающие фонтаны водяных брызг. Катапульты швыряли горящие снаряды, лучники посылали во врага пылающие стрелы, матросы ползали по снастям. Где-то корабли, подобно бойцовым псам, сцепились крючьями и тросами, команды яростно шли на абордаж; мелькала и блестела на солнце сталь. Кренились набок побежденные суда; их порванные паруса и оснастка колыхались на ветру. От подожженных палуб и мачт в небо тянулись клубы бурого дыма, превращая низкое солнце в размытое пятно.
На волнах среди пенных гребней покачивались обломки, бочки, ящики и мертвые тела.
Вест узнал корабли Союза по форме и золотым солнцам на парусах, но кроме них и гуркских судов, в гавани он заметил и другие: длинные, узкие, черные, хищные с виду, на белых парусах они несли черный крест. Впрочем, один из них, самый большой, намного превосходящий любое судно в гавани, стоял у едва ли не единственного уцелевшего причала.
— От талинов добра не жди, — пробормотал Пайк.
— Какого черта здесь делают стирийские корабли?
Бывший каторжник указал, как в этот самый момент один из них протаранил гуркхульский корабль.
— Похоже, бьются с гурками.
— Сэр, — спросил кто-то. — Что нам делать?
Извечный вопрос. Вест открыл было рот, собираясь ответить, и тут же закрыл его. Может ли один человек разобраться в творящемся хаосе и совладать с ним? Он вспомнил, как в пустыне Варуз расхаживал кругами, а за ним по пятам таскался весь его штаб. Вспомнил, как Берр молотил кулаком по столу с картами и грозил невидимому противнику пальцем. Самая большая ответственность командующего — не командовать, а делать вид, будто знаешь, как быть. Он спешился, сойдя на скользкую мостовую.
— Организуем здесь временный штаб. Майор Челенгорм!
— Сэр?
— Найдите генерала Кроя и скажите: пусть наступает в сторону Агрионта — на север и на запад.
— Да, сэр.
— Пусть кто-нибудь организует людей. Расчистите завалы. Нужно, чтобы наши люди могли быстрее проходить через порт.
— Да, сэр.
— И найдите уже мне генерала Поулдера, черт подери! Каждый должен исполнить свой долг!
— А это еще что?.. — пробормотал Пайк.
По разрушенной набережной к ним направлялась необычайная процессия, настолько неуместная, что на фоне разрухи она казалась миражом. В сопровождении дюжины бдительных стражей в черных доспехах по берегу шел человек: черные волосы с проседью, остренькая, безупречно ухоженная бородка; черные сапоги, черный нагрудник с желобками; с одного плеча изящно свисал плащ черного бархата. Нарядом он напоминал богатейшего в мире купца, а вот гордой осанкой и каменным, надменным выражением лица — истинного аристократа. Он шел прямо к Весту, не глядя ни влево, ни вправо. Его величественная аура была такова, что обескураженные стражи и свита Веста расступались перед ним, как железные опилки отодвигаются в сторону под воздействием магнита.
Он остановился и протянул Весту руку в черной латной перчатке.
— Я великий герцог Орсо Талинский.
Похоже, от Веста требовалось припасть на колено и поцеловать перчатку герцога. Вместо этого лорд-маршал просто пожал ему руку.
— Это честь для меня, ваше превосходительство. — Он даже не знал, верную ли форму обращения выбрал, но так ведь он и не думал увидеть одного из самых влиятельных людей посреди кровавой битвы за порт Адуи. — Я лорд-маршал Вест, командующий армией его величества. Не хочу показаться неблагодарным, но вы далеко от дома…
— Моя дочь — ваша королева, народ Талина готов ради нее на любые жертвы. Как только я узнал о… — выгнув смоляную бровь, он глянул на полыхающую бухту, — ваших неприятностях, сразу велел собираться в поход. Мой флот, так же как и десять тысяч лучших солдат, в вашем распоряжении.
Вест не знал, что и сказать.
— Правда?
— Я взял на себя смелость дать приказ о высадке. Мои войска зачищают от гурков юго-западный район города. Три Фермы, так он называется?
— Э-э… да.
Герцог Орсо позволил себе легчайшую из улыбок.
— Довольно живописное название для городского района. Можете больше не волноваться насчет западного фланга. Желаю вам удачи, лорд-маршал. Если судьба улыбнется нам, то мы еще встретимся. Триумфаторами.
Не теряя величественного вида, он слегка поклонился и ушел прочь.
Вест тупо смотрел ему вслед. Да, стоило быть благодарным судьбе за внезапное прибытие и помощь десяти тысяч стирийских воинов, однако его не отпускало гаденькое ощущение, что ему было бы лучше, если бы великий герцог Орсо вообще не появлялся. Впрочем, сейчас следовало думать о другом.
— Лорд-маршал!
Бринт спешил к Весту во главе группы офицеров. Половина его лица почернела от сажи.
— Лорд-маршал, генерал Поулдер…
— Наконец-то! — рявкнул Вест. — Возможно, теперь мы получим ответы. Где этот ублюдок?
Протиснувшись мимо Бринта, Вест замер. Поулдер лежал на носилках, которые держали четверо офицеров жалкого вида. Генерал как будто безмятежно уснул. Впечатление портила большая рваная рана в груди.
— Генерал Поулдер возглавлял атаку, — сказал один из офицеров, глотая слезы. — Благородная жертва…
Вест только и мог, что смотреть на труп. Сколько раз он желал Поулдеру сдохнуть… Его вдруг замутило, и он прикрыл рот ладонью.
— Проклятье, — прошептал Вест.
— Проклятье! — прошипел Глокта, подвернув на последней ступеньке лодыжку и чуть не упав. Костлявый инквизитор, что спускался навстречу, пристально взглянул на него. Глокта зарычал в ответ.
— Проблемы?
Человек потупил взор и поспешил прочь.
«Щелк, клац, боль».
Стены полутемного коридора ползли мимо до невозможности медленно. Каждый шаг становился пыткой: ноги горели, стопа пульсировала, шея болела, пот стекал по кривой спине, но Глокта шел, широко и беззаботно раскрыв беззубый рот. С каждым вздохом, с каждым всхрипом он ожидал нападения. Вот-вот его скрутит очередной спазм, или в спине прострелит боль, и из всех дверей выбегут практики, накинутся на него, на паршиво замаскированных наемников и забьют всех, будто свиней…
Однако по пути им встретились всего лишь несколько встревоженных инквизиторов, да и те едва ли обратили внимание на Глокту и его спутников.
«Страх ослабил их бдительность. Мир балансирует на краю пропасти. Все боятся сделать шаг, думают, что под ногой окажется пустота. Инстинкт самосохранения. Как эффективно он убивает».
Глокта шагнул в приемную при кабинете Сульта. Секретарь резко и злобно посмотрел на вошедшего.
— Наставник Глокта! Нельзя так просто… — Он запнулся, стоило наемникам набиться в тесное помещение. — В смысле… нельзя же…
— Молчать! Я действую по срочному поручению самого короля!
«Все врут. Разница между героем и злодеем лишь в том, кому верят».
— Прочь с дороги! — зашипел он на двух практиков, что стояли по бокам от двери в кабинет архилектора. — Или ответите за непослушание.
Люди Коски заполнили приемную. Практики, переглянувшись, подняли руки и позволили себя разоружить.
«Инстинкт самосохранения. Бесспорный недостаток».
Перед дверью в кабинет Глокта замер.
«Сколько раз за этим порогом я подобострастно сгибался, лишь бы ублажить его преосвященство».
Он коснулся деревянной панели, ощущая, как покалывает в кончиках пальцев.
«Вот так просто? Средь бела дня войти в кабинет одного из самых могущественных людей Союза и арестовать его?»
Глокта подавил усмешку.
«Как я раньше до этого не додумался?»
Повернув ручку, он открыл дверь и перешагнул порог.
Кабинет Сульта ни капли не изменился: большие окна с видом на Университет, огромный круглый стол с картой Союза, украшенной самоцветами, резные кресла и картины на стенах — все было на месте, никуда не делось. Однако в высоком кресле восседал вовсе не Сульт, а не кто иной, как его любимая шавка, наставник Гойл.
«Примеряемся к большому креслу? А жопка-то не маловата?»
Поначалу Гойла обуял гнев.
«Кто смеет врываться сюда?!»
Затем смущение.
«Кто-то смеет врываться сюда!»
Затем потрясение.
«Калека? Но как?..»
При виде Коски и четырех его парней, что вошли следом за Глоктой, он пришел в ужас.
«Тесновато становится».
— Ты! — зашипел Гойл. — Тебя же…
— Прикончили? Боюсь, планы поменялись. Где Сульт?
Гойл взглядом пробежался по спутникам Глокты: по наемнику-карлику, по наемнику с крюком вместо руки, по бандиту с ужасными чирьями и, наконец, по Коске, что с важным видом, положив руку на эфес шпаги, прохаживался вдоль стен кабинета.
— Я заплачу́! Вдвое больше, чем он!
Коска упредительно поднял руку.
— Принимаю только наличные. Расчет на месте.
— У меня нет… с собой нет!
— Жаль, но мои принципы похожи на те, что у шлюх. За обещания радости не купишь.
— Стойте!
Гойл неуклюже поднялся с кресла и, выставив перед собой трясущиеся руки, попятился.
«А бежать-то и некуда, разве что в окно. Сплошные беды от этих амбиций: поднимаясь, смотришь вверх и забываешь, что с большой высоты и падать больно».
— Сядь, Гойл, — рыкнул Глокта.
Коска заломил Гойлу правую руку, отчего наставник взвизгнул. Его силой усадили за стол и лицом впечатали в прекрасную карту Союза. Резко хрустнуло, кровь из разбитого носа залила запад Срединных земель.
«Да, время для эстетства прошло. Признание архилектора или кого-то приближенного к нему… Сульт был бы лучше, но за неимением мозга придется поработать с жопой».
— Где девушка с моими инструментами?
Арди осторожно вошла в кабинет, медленно приблизилась и поставила на стол ларец.
Щелкнув пальцами, Глокта указал на Гойла. Жирный наемник схватил пленного наставника за свободную руку и резко вытянул ее на столе.
— Ты наверняка воображаешь себя знатоком пыток, Гойл. Уж поверь, по-настоящему это дело можно познать, лишь побывав по обе стороны стола.
— Ты свихнулся! — Наставник извивался, размазывая кровь по карте. — Перешел все границы!
— Границы? — Глокта прыснул от смеха. — Не далее как этой ночью я одному другу отрубил пальцы, а другого заколол насмерть, так что не говори мне о границах. — Он откинул крышку ларца, и лотки с инструментами поднялись ему навстречу. — Значение имеет лишь одна граница — между слабым и сильным. Между задающим вопросы и отвечающим. Больше границ нет.
Глокта наклонился и ткнул пальцем Гойлу в висок.
— Они все вот тут, у тебя в голове! Кандалы, будьте добры.
— А? — Коска взглянул на жирного наемника, и тот пожал плечами, отчего татуировки у него на шее пошли волнами.
— Пффт, — фыркнул карлик. Прыщавый молчал. Однорукий занимался тем, что, стянув маску, увлеченно ковырял в носу крюком.
Выгнув спину, Глокта удрученно вздохнул.
«Опытного ассистента никто не заменит».
— Ладно, будем импровизировать. — Достав из ларца пригоршню гвоздей, Глокта высыпал их на стол. Потом вынул молоток с блестящей головкой. — Полагаю, ты догадался, для чего мне все это?
— Нет. Нет! Можно что-то придумать, можно… — Глокта приставил гвоздь острием к запястью Гойла. — Ай! Подожди! Подожди…
— Будь так добр, подержи. У меня лишь одна свободная рука.
Коска зажал гвоздь двумя пальцами, указательным и большим.
— Только поаккуратней, цельтесь точнее.
— Не волнуйся, я сама точность.
«Опыта мне не занимать».
— Подожди! — визжал Гойл.
Молот трижды — до обидного тихо — ударил по шляпке гвоздя, вгоняя его меж двух костей Гойлова предплечья в столешницу. Тот рычал от боли, брызжа слюной вперемешку с кровью.
— Ах бросьте, наставник. По сравнению с тем, что вы делали с пленниками в Инглии, это просто детский лепет. Берегите силы. Будете так орать сейчас, на потом ничего не останется.
Жирный схватил коротенькими пальцами Гойла за другую руку и тоже вытянул ее на карте Союза.
— Гвоздь? — выгнул бровь Коска.
— Быстро учишься.
— Стойте! А-а-а, стойте!
— С чего бы? Впервые за шесть лет я начинаю получать удовольствие от работы. Не артачься и не порть чудесный момент, у меня их и так чересчур мало.
Глокта занес молоток.
— Стой!
Удар. Гойл зарычал от боли. Удар. Опять зарычал. Удар. Гвоздь вошел в дерево, и бич инглийских исправительных колоний оказался прибит к столу.
«Вот куда бесталанных заводят амбиции. Смирению научить куда проще, чем можно подумать. Хватит молотка и пары гвоздей, чтобы вернуть выскочку на место».
Впиваясь ногтями в столешницу, Гойл шипел сквозь окровавленные стиснутые зубы. Глокта укоризненно покачал головой.
— На твоем месте я бы оставил борьбу. Еще больше изуродуешь себе руки.
— Ты заплатишь за это, кривой ублюдок! Не отвертишься!
— О, я уже заплатил. — Глокта медленно повращал головой из стороны в сторону, пытаясь хоть немного расслабить недовольные мускулы плеч. — Я долго, точно не скажу сколько — примерно, несколько месяцев, — провел в клетке размером с комод. Ни встать, ни сесть, не повернуться. Сотни часов, задыхаясь в кромешной тьме, коленями в собственных экскрементах, извиваясь и корчась, хватая ртом воздух. Умолял дать попить, а тюремщики лили на меня воду сквозь прутья решетки. Порой они мочились на меня сверху, но я и за это был благодарен. С тех пор я ни разу не стоял прямо. Сам себе удивляюсь, как сохранил рассудок. — Подумав немного, Глокта пожал плечами. — Или не сохранил… Как бы там ни было, свою жертву я принес. А на какие жертвы пойдешь ты, чтобы не раскрыть секреты Сульта?
Гойл не ответил. Из ран у него на руках сочилась кровь, собираясь карминовой лужицей вокруг сверкающего камня, что обозначал Допросный дом в Колоне.
— Уф. — Сжав посильнее рукоять трости, Глокта наклонился и прошептал в самое ухо Гойлу: — Между яйцами и анусом есть небольшой участок плоти. Видят его только акробаты и помешанные на зеркалах, но ты понимаешь, о чем я. Мужчины часами думают, что перед ним и за ним, но вот об этом коротеньком отрезке… несправедливо забывают. — Он набрал пригоршню гвоздей и позвенел ею перед носом у Гойла. — Сегодня я намерен это исправить. Начну с упомянутого мною места и захвачу прилегающие к нему области, а когда закончу — уж поверь, — ты весь остаток жизни только и будешь думать, что об этом небольшом участке плоти. По крайней мере о том, что от него останется. Практик Коска, не поможешь наставнику освободиться от штанов?
— Университет! — взвыл Гойл. Его плешь блестела от пота. — Сульт! Он в Университете!
«Так быстро? Я почти разочарован. Хотя редко кто из задир умеет держать удар».
— Что он там делает? В такое-то время?
— Я… я не…
— Это уже плохо. Штаны, пожалуйста.
— Зильбер! Они там с Зильбером!
Глокта нахмурился.
— С распорядителем Университета?
Взгляд Гойла метался между Глоктой и Коской.
— Адепт-демонолог! — зажмурившись, произнес он.
Повисла длинная пауза.
— Кто-кто?
— Зильбер… он не просто распорядитель Университета! Он проводит… эксперименты.
— Какого рода эксперименты? — Глокта ткнул молотком Гойлу в нос. — Говори, пока не прибил язык к столу.
— Оккультные эксперименты! Сульт уже давно дает ему деньги! С тех пор, как объявился первый из магов! Если не дольше!
«Оккультные эксперименты? На деньги архилектора? Это совсем не в духе Сульта, зато теперь ясно, почему эти чертовы адепты ждали от меня денег, когда я первый раз к ним наведался. И почему Витари со своим балаганом обосновала лавочку в Университете».
— Что за эксперименты?
— Зильбер… он может установить связь… с Другой стороной!
— Что-о?
— Правда! Я сам видел! Он добывает сведения, узнает такие секреты, которые нельзя раскрыть другим способом, и теперь…
— Да?
— Он говорит, что нашел способ, как привести их сюда!
— Их?
— Рассказчиков Тайн, так он их называет!
Глокта облизнул пересохшие губы.
— Демонов?
«Мне казалось, его преосвященство нетерпим к суевериям, а на деле… Ну и выдержка у него!»
— Он говорит, что сумеет наслать их на врагов. На врагов архилектора! Все уже готово!
Глокта прижал тыльной стороной ладони подергивающийся левый глаз.
«Год назад я бы животик надорвал со смеху и пригвоздил Гойла к потолку, но сегодня все иначе. Мы входили в Дом Делателя. Видели, как улыбалась во время пыток Шикель. Раз существуют едоки и маги, то почему бы не существовать демонам? Куда ж без них?»
— Кто эти враги?
— Верховный судья! Первый из магов! — Гойл снова зажмурился. — Король, — прохныкал он.
«Оооо… Король. Это слово станет моим волшебством».
Обернувшись к Арди, Глокта беззубо ощерился.
— Будьте столь любезны, приготовьте чистый лист бумаги — записать признание.
— Лист бумаги?.. — Некоторое время побледневшая Арди тупо смотрела на Глокту большими глазами, потом бросилась к столу архилектора, схватила лист бумаги и трясущейся рукой обмакнула перо в чернильницу. Замерев, она спросила: — Что писать?
— О, что-нибудь вроде: «Я, наставник Гойл, сознаюсь, что стал соучастником в заговоре архилектора Сульта с целью…»
«Как бы это сказать?»
Глокта выгнул брови.
«Как-нибудь иносказательно, не прямо».
— «…С целью использовать демоническое искусство против его величества короля и членов его закрытого совета».
Перо заскребло по бумаге, разбрызгивая капли чернил. Закончив писать, Арди вручила Глокте хрустящий лист пергамента.
— Так сойдет?
Глядя на мазню в брызгах чернил, Глокта с тоской вспомнил, как замечательно готовил документы практик Иней: красивый, изящный почерк, точные фразы.
«Произведения искусства, а не признания».
— Как курица лапой писала, но прочесть можно. — Он положил бумагу под руку Гойлу и сунул ему в пальцы перо. — Подписывай.
Всхлипнув и шмыгнув, Гойл кое-как накарябал свою подпись внизу документа.
«Я победил, и первый раз победа почти что сладка».
— Отлично, — сказал Глокта. — Выдерните гвозди и перевяжите ему раны. Печально, если он истечет кровью прежде, чем дать показания. Да, и кляп ему в рот вставить не забудьте. Я сыт по горло его хныканьем. Отведем наставника к верховному судье.
— Стойте! Стойте! Стомгмфф!..
Речь Гойла резко оборвалась, когда наемник с чирьями сунул ему в рот грязную тряпку. Карлик достал из ларца клещи.
«Мы до сих пор живы. Надолго ли?»
Отойдя к окну, Глокта размял болящие ноги. Раздался сдавленный, приглушенный крик — вырвали первый гвоздь. Впрочем, мыслями Глокта был далеко отсюда. Он смотрел на Университет, на шпили, что подобно когтям пронзали дымный сумрак.
«Оккультные эксперименты? Призыв и подчинение демонов».
Он кисло облизнул пустые десны.
«Что там вообще происходит?»
— Что там вообще происходит? — Джезаль расхаживал взад-вперед по обзорной площадке Цепной башни, словно тигр в клетке — так он по крайней мере надеялся, хотя больше походил на смертника в ночь перед утром казни.
Дым висел над городом плотной пеленой сажи и не позволял видеть далее, чем на полмили. Члены штаба Варуза рассредоточились вдоль парапета и время от времени громко сообщали бесполезные и противоречивые новости: бои шли в Четырех углах, на Прямом проспекте, по всему центру города; бои шли на море и на суше. Надежда то полностью исчезала, то возрождалась с новой силой. Несомненным оставалось одно: внизу, у рва гурки с прежним устрашающим напором продолжали штурм Агрионта.
Арбалетчики поливали площадь дождем стрел, но на каждого убитого гурка, на каждого раненого, которого оттаскивали прочь, из горящих зданий, будто пчелы из разоренного улья, выбегали пятеро новых. Сотни и сотни гурков сжимали кольцо из плоти и стали вокруг стен Агрионта. Укрываясь за деревянными щитами, они отстреливались из луков и били в барабаны, мерный ритм которых приближался, эхом разносясь по всему городу. Глядя вниз в подзорную трубу, Джезаль изо всех сил сдерживал дрожь в руках. Постепенно он стал замечать в толпе захватчиков странные фигуры.
Высокие и стройные, изящные, они сразу бросались в глаза в белоснежной броне с золотой чеканкой. Они ходили среди простых гурков, раздавая им указания, тыча пальцами в сторону моста, ведущего к западным вратам Агрионта. В голове у Джезаля закопошились мрачные мысли. Сотня Слов Кхалюля? Взращенная на знаниях из темных закоулков истории, дабы привести первого из магов к суду?
— Если бы я не знал, что это невозможно, то сказал бы, что они готовятся штурмом взять Агрионт.
— Бояться нечего, — прокаркал Варуз. — Крепость неприступна.
На последнем слове его слабый голос надломился, заставляя всех еще больше усомниться в собственной безопасности. Еще каких-то несколько недель назад никто и мысли бы не допустил, что Агрионт может пасть. С другой стороны, никто не думал, что он окажется в осаде гуркхульских легионов.
Внезапно низко затрубили рога.
— Вон там, — пробормотал кто-то из штаба.
Джезаль поднес к глазу позаимствованную подзорную трубу. Гурки катили через площадь большую телегу вроде избы на колесах, обитой листами мятого металла. На ходу, под руководством людей в белом, они набивали эту колымагу бочками.
— Взрывчатый порошок, — упавшим голосом произнес кто-то.
— Ваше величество, — Маровия взял Джезаля за руку. — вам лучше уйти отсюда.
— Если мне здесь грозит опасность, то где она мне не грозит?!
— Уверен, до победы маршала Веста осталось недолго. Однако сейчас вам безопаснее всего быть во дворце. Я провожу вас. — Маровия виновато улыбнулся. — От человека моего возраста на стене проку мало.
Горст указал путь к лестнице закованной в перчатку рукой.
— Сюда.
— Сюда, — прорычал Глокта, быстро — насколько позволяла нога — хромая по коридору. Коска семенил следом.
«Щелк, клац, боль».
Единственный секретарь в приемной верховного судьи укоризненно взглянул на вошедших поверх мерцающих стекол очков.
«Его коллеги, определенно, похватали разномастную броню и защищают стены. Или — что куда вероятнее — заперлись в подвалах. Вот бы и мне к ним».
— Боюсь, его милость сейчас занят.
— О, меня-то он примет, не беспокойтесь.
Глокта подошел к двери и, схватившись за медную ручку, тут же отдернул руку. Металл был ледяным.
«Адски ледяным».
Глокта повернул ее кончиками пальцев и открыл дверь. В приемную вырвалось белое облако пара, будто морозная дымка, что средь зимы окутывает заснеженные долины Инглии.
В кабинете царил жуткий мороз. Тяжелая деревянная мебель, старые дубовые панели на стенах, грязные оконные рамы — все это поблескивало под слоем инея. Изморозь, словно мехом, укутала стопки документов. На столике у двери среди стеклянных осколков стояла розовая ледяная фигурка в форме бутылки — все, что осталось от сосуда с вином.
— Какого черта… — Дыхание вырвалось изо рта клубом пара. По всей комнате были разбросаны загадочные предметы. К стене, словно связка сосисок, примерзла длинная извилистая трубка черного цвета. На книгах и на хрустящем под ногами ковре поблескивали лужицы черного льда. К потолку лепились клочки чего-то розового, а в полу застряли белые щепки…
«Человеческие останки?»
На середине стола, чуть покрытый изморозью, лежал кусок обледенелой плоти. Глокта огляделся повнимательнее и заметил оторванную челюсть с немногими зубами, ухо, глаз, пряди из длинной бороды. Достаточно, чтобы догадаться, кому принадлежали разбросанные по замерзшему кабинету останки.
«Кому, как не моей последней надежде, третьему жениху, верховному судье Маровии?»
Коска откашлялся.
— Сдается мне, ваш приятель Зильбер не такой уж пустозвон.
«Демоническое преуменьшение».
Быстро и болезненно задергался левый глаз. Секретарь Маровии заглянул в кабинет, ахнул и попятился. Глокта услышал, как его смачно вырвало.
— Вряд ли верховный судья сможет уделить нам хоть немного внимания.
— И правда. Но все равно, не поздновато ли возиться с бумажками? — Коска указал на забрызганное замерзшей кровью окно. — Не забыли, гурки наступают? Если у вас к кому есть счет, закройте его скорее, не то наши кантийские друзья обесценят чеки. Когда планы рушатся, нужно торопиться, наставник. — Он расстегнул ремешки маски и бросил ее на пол. — Время рассмеяться в лицо врагам! Рискнуть, поставить на карту все, один, последний рывок! Кусочки соберете позже, и не беда, если они не сойдутся. Завтра мы будем жить в другом мире.
«Или помрем в этом. Все вышло не так, как хотелось бы, но он прав. Пожалуй, стоит последний раз обратиться к тому, что еще осталось во мне от полковника Глокты».
— Я по-прежнему могу рассчитывать на твою помощь?
Коска хлопнул его по плечу, чем вызвал прострел боли в спине.
— В благородном последнем рывке? Конечно! Только хочу предупредить: если в деле замешаны демонические искусства, то я беру вдвое больше.
— Как тебе тройная цена?
«В конце концов карманы у Валинта и Балка бездонные».
Коска заулыбался еще шире.
— По мне, так предложение отличное.
— А твои люди? Им доверять можно?
— Они все еще рассчитывают на четыре пятых платы. И пока они не получили денег, я бы смело доверил им свою жизнь.
— Славно. Тогда мы готовы. — Глокта пошевелил изуродованной ногой.
«Еще чуть-чуть, красавица ты моя беспалая. Еще немного ходьбы и боли, и мы — так или иначе — сможем отдохнуть».
Он разжал пальцы, позволив признанию Гойла упасть на замерзший пол.
— Вперед, в Университет! Его преосвященство не любит, когда его заставляют ждать.
Логен оглядел своих спутников, заметил неуверенность, с которой они сжимали оружие, тревогу и сомнение на лицах. Винить их было не за что: одно дело, бесстрашно сражаться на родине, воевать с привычными и понятными врагами… а на дальнем берегу соленого моря, в неведомом краю, опасность скрывалась за любой дверью. И дверей здесь было много. Слишком много.
Город белых башен, куда Логен отправился вслед за первым из магов, некогда поражал множеством огромных зданий и толпами странных жителей. Теперь от былого величия остались опаленные руины. Отряд пробирался лабиринтами пустынных улиц, вдоль которых высились остовы сожженных домов; обугленные стропила подпирали небосвод. На безлюдных площадях громоздились груды обломков, запорошенные слоем пепла. Вокруг — то вблизи, то где-то вдали — витали призрачные звуки битвы.
Казалось, отряд шел через ад.
— Как здесь сражаться? — прошептал Ищейка.
Логен хотел бы знать ответ. Битвы в лесах, горах и долинах велись по привычным и знакомым правилам, но здесь — он подозрительно косился на проемы разбитых окон, вышибленных дверей и горы щебня — враг мог укрыться за каждым углом.
Как бы то ни было, надо идти к Дому Делателя и надеяться на лучшее. Что их там ожидало — неясно, однако без крови не обойдется. Похоже, что ничего хорошего не выйдет, но они уже идут туда по его слову. Единственное, что не может предводитель, так это менять свои решения.
Звуки боя становились все громче и громче. Запах дыма и ярости щекотал ноздри, царапал горло. Шершавая рукоять меча Делателя скользила в потной руке. Логен припал к земле, прополз через груду щебня и замер у полуразрушенной стены, предостерегающе покачав ладонью, — осторожнее, мол. Он медленно пододвинулся к краю и выглянул за стену.
Вдали вздымался Агрионт, стены и башни грозно чернели на фоне белесого неба, отражаясь в водах крепостного рва. Берег, вымощенный брусчаткой, насколько его видел Логен, заполонили солдаты. Без сомнений, гурки. К зубчатым парапетам летели тучи стрел.
Шагах в тридцати от стены, лицом к городу, щетинилась копьями стройная шеренга гурков. В обоих концах шеренги высились штандарты, покрытые золотыми письменами. Опытные воины, закаленные в битвах и хорошо вооруженные, не то что сброд, с которыми пришлось столкнуться под стенами города. Похоже, криком этих бойцов не запугаешь. Разве что побежать прямо на них.
— Ничего себе, — выдохнул Ищейка, подползая к стене.
Северяне подобрались следом, заняли позицию в конце улицы, недоуменно огляделись.
Логен замахал им — прячьтесь.
— Лучше не попадаться на глаза…
Командир гурков ткнул изогнутой саблей в их сторону, отрывисто отдал какой-то приказ шеренге солдат. Солдаты дружно взяли наперевес острые копья.
— Дерьмо! — прошипел Логен.
Гурки быстро и слаженно двинулась к указанной цели. Множество воинов, с поблескивающим ярким, острым, несущим смерть оружием.
Если на тебя напали, есть три выхода: отступить, принять бой или самим пойти в атаку. Отступление — неплохой способ выжить, но, судя по настроению спутников Логена, бежать они будут до самого моря. Ошеломленно стоять на месте после марша через город тоже не стоило: удержать позицию вряд ли удастся, да и мало кто уцелеет. Оставалось одно — наступать, хотя выбором это не назовешь.
Две атаки в один день. Проклятое невезение! Впрочем, сокрушаться бесполезно, надо смотреть правде в глаза.
Логен бросился бежать — не в ту сторону, куда хотелось, а вперед, из-под прикрытия разрушенных зданий, по булыжной мостовой к крепостному рву, не задумываясь, бегут ли его спутники следом. Он был слишком занят тем, что истошно вопил и размахивал мечом. Как всегда, он шел в атаку первым. Вот она, славная гибель для Девяти Смертей. Может, кто-нибудь об этом песню сложит, если, конечно, мотивчик правильный подобрать. Логен, сжав зубы, приготовился встретить смертоносный удар.
Неожиданно откуда-то из-за развалин слева с безумным криком выскочили солдаты армии Союза. Строй гурков замер, солдаты заметались, размахивая копьями, развернулись навстречу неожиданной угрозе. Неожиданная подмога, то, что нужно.
Отряд союзников врезался в конец шеренги. Воины неслись с визгом и воплями, металл со скрежетом ударял о металл, сверкали клинки, падали наземь тела… Логен ворвался в самую середину битвы и, скользнув под дрогнувшим наконечником копья, рубанул мечом гурка. Промахнулся, ударил другого. Тот взвыл, по кольчуге заструилась кровь. Плечом он врезался в третьего солдата, отбросил его навзничь, в прыжке наступил поверженному бойцу на челюсть и почувствовал, как хрустнула кость под тяжелым сапогом.
Неподалеку, с саблей на изготовку, возник командир, возглавлявший атаку гурков. Где-то за спиной зазвенела тетива, стрела вонзилась офицеру под ключицу. Полуобернувшись, раненый вскрикнул, с присвистом втягивая в легкие воздух. Логен полоснул его по плечу, разрубив пластину доспеха. Плеснула кровь. Солдаты Союза смяли остатки строя противника. Древко копья треснуло и раскололось, щепки полетели в лицо. Рядом раздался чей-то рев, в ушах зазвенело. Он помотал головой. Какой-то карл беспомощно вскинул руку в попытке отвести удар изогнутого клинка. Подставленную ладонь рассекло надвое, отрубленный палец отлетел в сторону. Он рубанул гуркхульского солдата, замахнувшегося саблей. Тяжелый меч Делателя располосовал щеку, расколол кости черепа.
Совсем рядом мелькнул наконечник копья. Логен попытался увернуться и вскрикнул — острие прокололо кольчугу и скользнуло в правый бок, холодом окатив ребра. Копейщик, не в силах остановиться, подался вперед. Он пырнул его под нагрудный доспех, растерянно сморгнул, оказавшись лицом к лицу с солдатом Союза. Щеки солдата покрывала редкая рыжая щетина.
Солдат недоуменно сощурился, заметив бледную кожу противника.
— Ты кто… — прохрипел он.
Логен выдернул меч из раны, прижал руку к вспоротому боку, чувствуя липкую влагу. Интересно, зацепило или насквозь пропороло, равнодушно подумал он, размышляя, не настал ли его последний час.
По затылку стукнуло, голова закружилась, и он взревел, не понимая, что произошло. Руки и ноги словно налились жидкой глиной, мир вокруг закачался, перед глазами мелькали комья грязи и острые клинки. Он кого-то рубанул, кого-то лягнул, сцепился с кем-то, оскалился, зарычал, высвободил руку и, неловко выхватив нож, пырнул кого-то в шею. Брызнула черная кровь. В ушах гудела битва. Рядом повалился боец с наполовину разрубленным лицом. Мелькнул рассеченный обезображенный рот, раздробленные зубы.
Рана в боку обжигала огнем, мешала дышать. От удара по голове в висках гремел молот, перед глазами все плыло, рот обволокло соленым, металлическим привкусом крови. Кто-то хлопнул его по плечу. Он резко повернулся, скаля зубы, цепко перехватил рукоять меча Делателя.
Ищейка отдернул руку, успокаивающе вскинул ладони.
— Да я это, я!
Логен видел, кто стоит перед ним. Однако меч держала не его рука, а Девять Смертей видел только дело, которое надо закончить.
«Странной паствой обзавелся калека-пастырь».
Два десятка лжепрактиков следовали за Глоктой по пустынным улицам Агрионта. Во главе отряда горделиво вышагивал Никомо Коска, прославленный солдат удачи.
«Все мои надежды возложены на самого ненадежного человека».
Один из наемников волок на веревке связанного наставника Гойла с кляпом во рту, словно упирающегося щенка на прогулке. Остальные окружили Арди Вест: белое платье изгажено грязью и кровью, покрытое синяками лицо помертвело, взгляд отрешенный.
«Да, она сегодня ужасов навидалась… Все вприпрыжку идут по Агрионту следом за единственным и неповторимым калекой-наставником инквизиции. Веселое путешествие в ад под музыку отдаленной битвы».
Он резко остановился. Одна из арок вела на площадь Маршалов. По какой-то неясной причине вся площадь была засыпана слоем опилок. Посреди этого бледно-желтого пространства стоял первый из магов — узнать его можно было даже на расстоянии. Рядом с ним замерла темнокожая женщина, та самая, что едва не утопила Глокту в ванне.
«Воистину, два моих самых любимых человека».
— Байяз, — прошипел Глокта.
— Некогда! — Коска схватил его за локоть и оттащил от входа в арку.
Первый из магов и его насупленная спутница скрылись из виду. Глокта заковылял по узкому переулку, сморщился от боли, огибая угол, и оказался лицом к лицу со старинным знакомым, Джезалем дан Луфаром.
«Или правильнее сказать верховным королем Союза. Какая невыносимая честь!»
— Ваше величество, — произнес он, склоняя голову. Почтительный жест вызвал пронзительную боль в мышцах шеи.
Рядом возник Коска, отвесил экстравагантный поклон, потянулся к шляпе. Шляпы на голове не оказалось. Он смущенно пожал плечами и потянул себя за сальный вихор.
Луфар мрачно оглядел его, обвел непонимающим взглядом подошедших следом спутников. Кто-то жался позади королевской свиты — черно-золотое одеяние мелькало среди сверкающего начищенного металла лат.
«Неужели… наш старинный приятель верховный судья? Его же разорвали и заморозили».
Тут послышалось шарканье подошв, и из-за угла появилась Арди.
Луфар изумленно распахнул глаза.
— Арди…
— Джезаль… — ошеломленно промолвила она. — Я хотела…
И тут воздух разорвало в клочья огромным взрывом.
Прямой проспект было не узнать.
В отрешенном молчании Вест со свитой ехали на север, и копыта лошадей дробно стучали по растрескавшейся дороге. Какая-то птица печально чирикала с обугленных стропил сожженного дома. В переулке кто-то визгливо звал на помощь. С запада доносились еле слышные звуки битвы, похожие на шум состязания, вот только победителей в нем не было. Пожар прокатился по центру города, превратил целые кварталы в опаленные развалины, повсюду торчали серые остовы обугленных деревьев, на месте садов чернели склизкие пятна гари. И трупы.
Четыре угла напоминали скотобойню, доверху заваленную уродливыми отбросами войны. Площадь окружали руины величественных зданий. На пыльную землю длинными рядами уложили раненых; они стонали, кашляли, просили воды. Среди них беспомощно бродили лекари в заляпанных кровью одеждах.
Несколько угрюмых солдат стаскивали трупы гурков в кучи — беспорядочное нагромождение рук, ног, лиц. За ними наблюдал, заложив руки за спину, высокий военный — генерал Крой, любитель порядка. Его черную форму пятнали серые полосы пепла, у запястья болталась полуоторванная манжета. Похоже, битва и впрямь была жаркая, если оставила отметину на идеальном облике генерала. Тем не менее честь он отдал с почти щегольской четкостью, безукоризненно, как на параде.
— Докладывайте, генерал.
— В центральном районе ведутся ожесточенные бои, лорд-маршал! Сегодня утром туда прорвалась наша кавалерия и захватила противника врасплох. Чуть позже, пока мы дожидались подхода пехоты, гурки пошли в контратаку. Клянусь честью, этот клочок земли раз десять переходил из рук в руки. Но Четыре угла мы отстояли! Хотя враг ожесточенно сопротивляется, мы заставляем его отступать к стене Арнольта. Вот, взгляните! — Генерал указал на гуркхульские штандарты, прислоненные к полуразрушенной стене дома. Золотые письмена тускло сияли на фоне сожженных руин. — Эти трофеи послужат прекрасным украшением любой гостиной.
Вест не мог отвести взгляд от раненых солдат.
— Поздравляю вас. А что Агрионт?
— К сожалению, там дела обстоят хуже. Мы давим на них, но гурков еще слишком много. Крепость по-прежнему окружена.
— Давите сильнее, генерал!
Крой еще раз отдал честь.
— Слушаюсь, лорд-маршал! Приказ будет выполнен, мы прорвемся, не беспокойтесь. Позвольте узнать, как обстоят дела у генерала Поулдера?
— Порт в наших руках, но генерал Поулдер… мертв.
Воцарилось молчание.
— Мертв? — Лицо Кроя помертвело. — Но как…
Издалека донесся глухой грохот, словно раскат грома. Лошади вздрогнули, нервно переступили копытами. Вест, Крой и все офицеры свиты одновременно повернулись к северу. Поверх опаленных пламенем руин на краю площади, над Агрионтом взметнулся огромный столб пыли.
Яркий мир звенел чарующими переливами музыки боя, полнился восхитительным вкусом крови, наливался урожайным угаром смерти. А посреди этой красоты — совсем близко, только руку протяни — стоял какой-то коротышка.
Подойти так близко к Девяти Смертям? Значит искать смерти, броситься в обжигающее пламы. Желать смерти. Требовать её прихода.
Человечек с острыми зубами… Где-то он видел их, эти острые зубы. Смутное воспоминание, очень давнее. Но Девять Смертей отбросил воспоминание, стряхнул, утопил в бездонном море. Кто эти люди, что они сделали — не имеет значения. Он — великий уравнитель, перед ним все равны. Его главная забота — превращать живых в мертвых. Давно пора заняться привычным делом. Он поднял меч.
Земля вздрогнула.
Неимоверный рокот окатил его, словно волной, вклинился между мертвыми и живыми, расколол мир надвое. В голове что-то сдвинулось, сорвалось. Он взревел, выпрямился, занес меч над головой…
Рука не поднималась.
— Ублюдок! — прорычал Девять Смертей, но пламя внутри уже потухло. На шум обернулся Логен.
Громадное облако серого дыма расползалось над стенами Агрионта, в сотне шагов отсюда. Высоко в небо взлетали осколки, вздымая бурые шлейфы пыли, будто щупальца гигантского морского чудовища. Один завис прямо над ними. Логен провожал взглядом его падение. Вначале он решил, что это мелкий камешек, однако вскоре понял, что это кусок кладки размером с телегу.
— Дерьмо, — сказал Молчун.
Больше сказать было нечего. Обломок снес стену здания в самой гуще битвы. Дом развалился на части, изувеченные тела разлетелись в стороны. Балка, вывороченная ударом, просвистела мимо Ищейки и рухнула в крепостной ров. Логен бросился на землю, острые песчинки процарапали затылок.
Над дорогой взметнулась удушающая пыль. Логен поперхнулся, закрыл лицо ладонью и встал, опираясь на меч, как на костыль, не зная, ни кто он, ни где он. Песчаный вихрь не унимался, в ушах звенело от взрыва.
Сражение у крепостного рва прекратилось. Солдаты бесцельно бродили в тусклом полумраке, кашляли, протирали глаза. Повсюду лежали тела: северяне, гурки, союзники — все вперемешку. Какой-то темнокожий боец слепо смотрел перед собой, из раны у него на лбу, заливая глаза, текла кровь.
Логен занес меч над головой, гортанно зарычал и попытался броситься в атаку, но не устоял на ногах и едва не завалился набок. Гуркхульский воин отшвырнул копье и скрылся в пыльной мгле.
Второй оглушительный взрыв раздался ближе, где-то на западе. Внезапный порыв ветра взъерошил Джезалю волосы, ущипнул глаза. Клинки со звоном вылетели из ножен. Воины буравили небо неверящими взглядами.
— Нам пора, — напомнил Горст, крепко ухватив подопечного за локоть.
Глокта и его головорезы уже спускались по вымощенной булыжником улочке — наставник двигался быстро, несмотря на хромоту. Арди на ходу оглянулась, посмотрела на короля широко раскрытыми, удивленными глазами.
— Погодите… — Джезаль взглянул на нее с внезапной мучительной тоской, терзаясь мыслью об Арди во власти этого отвратительного калеки, но Горст прервал его размышления.
— Во дворец, ваше величество. — Не оглядываясь, он повел Джезаля к парку.
Королевские телохранители последовали за ними. Обломки камней стучали по крышам, отскакивали от мостовой, со звоном ударяли в рыцарские доспехи.
— Они идут… — пробормотал Маровия, бросив угрюмый взгляд в сторону площади Маршалов.
Ферро, присев на корточки, прикрыла голову руками. Эхо чудовищных взрывов металось меж высоких белых стен. В нескольких шагах от нее с высоты упал камень, размером с человеческую голову, разлетелся черным щебнем по светлым опилкам. Еще один громадный валун пробил крышу соседнего дома, зазвенели осколки выбитых оконных стекол. С улиц на площадь ворвались облака серой пыли. Постепенно шум стих. Рукотворный камнепад прекратился, воцарилась гнетущая тишина.
— И что теперь? — спросила Ферро у Байяза.
— А теперь они придут.
Откуда-то с улицы донесся звук схватки, крики. Пронзительный вопль внезапно оборвался. Байяз повернулся к Ферро, сжал зубы.
— Как начнем, с места не сходи. Ни на шаг. Круги наведены тщательно…
— Пекись о себе, маг.
— Так я и сделаю. Пора открыть ларец, Ферро.
Она встала, нерешительно потерла пальцы, чувствуя, что, как только ларец откроют, пути назад не будет.
— Ну же! — не выдержал Байяз. — Не медли, если жаждешь мести!
— С-с-с! — выдохнула она.
Отступать было поздно. Она присела на корточки, прикоснулась к холодному металлу крышки. Выбора не осталось — ее всегда ждали темные пути. Она нашла потайную защелку и нажала на нее. Крышка беззвучно откинулась. Знакомое чарующее ощущение коснулось сознания, у нее перехватило горло.
Семя покоилось внутри — неприметный серый камень, лежащий на металлических кольцах. Она накрыла его ладонью, сомкнула пальцы и извлекла из ларца тяжелый холодный булыжник.
— Хорошо! — произнес Байяз с искаженным страхом и отвращением лицом.
Она протянула ему камень. Маг отшатнулся. На лбу у него выступили капельки пота.
— Ближе не подходи!
Ферро со стуком опустила крышку ларца. Два рыцаря Союза в полной броне отступали на площадь, выставив перед собой тяжелые мечи. Солдаты пятились в страхе, словно под напором огромной армии. Из-за угла неторопливо вышел прекрасный смуглый юноша в белых доспехах, изукрашенных замысловатой чеканкой. В его взгляде сквозила вечность. Ферро уже видела такой взгляд в пустыне под Дагоской.
Едок.
Оба рыцаря разом бросились на юношу, один издал устрашающий боевой клич. Едок без видимого усилия обошел их клинки, стремительно протянул руку и небрежно коснулся одного из рыцарей раскрытой ладонью. С гулким бряцанием щит прогнулся, ударил о нагрудную пластину солдатского доспеха, металл вдавился в плоть. Рыцарь пролетел по воздуху шагов двадцать, рухнул и тяжело перекатился, оставляя на опилках темный след. Содрогающееся тело сотряс приступ тяжелого кашля, струя крови окропила землю рядом с Ферро. Воин дернулся и затих.
Второй рыцарь отступил. Едок печально взглянул на него. Солдата обволокла дрожащая, струящаяся дымка. Он с воплем выпустил меч из рук и схватился за голову. Внезапно его череп взорвался, обломки костей и кровавые ошметки плоти разметало по белым стенам дома. Безголовое тело рухнуло наземь. Воцарилось молчание.
— Добро пожаловать в Агрионт! — прокричал Байяз.
Краем глаза Ферро заметила движение. Кто-то в белом доспехе пронесся по крыше, легким прыжком перелетел через площадь на крышу соседнего здания и исчез из виду. Из теней в переулке выскользнула прекрасная девушка в сверкающей кольчуге, неторопливой походкой, плавно покачивая бедрами, вступила на площадь. Счастливая улыбка озаряла ее безупречный лик, в руке подрагивало длинное копье. Ферро нервно сглотнула, покрепче сжала в ладонях Семя.
Стена за спиной Ферро обрушилась, каменные плиты рассыпались по площади. В проломе возник гигант с деревянной дубиной, утыканной железными шипами. Пыль толстым слоем покрывала его длинную бороду и латы. За ним проследовали двое — мужчина и женщина, — оба гладкокожие, с юными лицами и древними черными глазами. Ферро, оскалившись, выхватила из ножен меч. Металл тускло блеснул. Может, и не поможет, но клинок в руке придавал уверенности.
— Добро пожаловать всем! — произнес Байяз. — Я заждался вас, Мамун.
Первый из едоков недоуменно нахмурился, осторожно переступил через обезглавленное тело.
— А мы тебя, — ответил он.
Люди в белом спрыгнули с крыш на площадь и гордо выпрямились. Четверо. По одному в каждом углу.
— А где эта крадущаяся тень, Юлвей?
— Он не смог к нам присоединиться.
— Захарус?
— Прозябает в руинах запада, лечит труп припарками.
— Конейл?
— Не может забыть, кем она была, и думать не желает о том, что придет.
— Значит, ты остался в одиночестве, если не считать вот эту… — Мамун обратил пустой взгляд на Ферро. — Странная она.
— Да, странная. С ней непросто, однако кое-что она умеет.
Ферро оскалилась, но промолчала. Если дойдет до разговоров, за нее все скажет меч.
— И, да, — пожал плечами Байяз, — я сам себе лучший компаньон.
— А что тебе еще остается? Орден свой ты сам уничтожил — из-за гордыни, гонора и жажды власти.
Из переулков и дверных проемов на площадь вступали люди в белом — кто неторопливо, кто величаво, поодиночке и парами, держась за руки, как влюбленные.
— Тебя всегда прельщала только власть, а теперь у тебя ее не осталось. Первый из магов — и последний.
— Похоже, что так. Ты доволен?
— Я не нахожу в этом удовольствия, Байяз. Это необходимость.
— Ах, так это праведная битва? Священный долг? Крестовый поход? По-твоему, Господь благоволит твоему подходу?
Мамун пожал плечами.
— Господь благоволит исходу.
Люди в белом заполонили площадь, выстраиваясь по периметру. Они двигались с небрежной грацией и силой, уверенные в собственном превосходстве, невозмутимые в своем величии. Ферро хмуро следила за ними, одной рукой крепко ухватив Семя, а другой — меч.
— Если у тебя есть план, — прошипела она сквозь зубы, — самое время приступать.
Но первый из магов смотрел на фигуры в белом, дергая щекой, нервно сжимая и разжимая кулаки.
— Жаль, что сам Кхалюль не смог пожаловать. Хотя, как я погляжу, нескольких друзей привел.
— Сотню, как и обещал. Некоторые заняты делами в городе и сожалеют, что не смогут прийти. Но большинство явились — ради тебя. Не беспокойся, их более чем достаточно.
Едоки молчаливым кольцом окружили центр площади, где стоял первый из магов. Ферро Малджин, конечно, не знала, что такое страх.
Однако силы были неравны.
— Ответь мне, — сказал Мамун, — раз уж мы дошли до конца. Почему ты убил Иувина?
— Иувина? Ха! Он хотел изменить мир к лучшему — улыбочками и благими намерениями. Благие намерения ни к чему не приводят, а без боя мир изменить невозможно. Уверяю тебя, я никого не убивал. — Байяз покосился на Ферро. В глазах мага горел лихорадочный блеск, на голом черепе сверкали капли пота. — Какая разница, кто кого убил тысячу лет назад? Все дело в том, кто умрет сегодня.
— Верно. А теперь ты наконец судим будешь.
Медленно, очень медленно круг едоков начал сжиматься. Люди в белом медленно двигались вперед, все как один, смыкая кольцо.
Первый из магов хмуро улыбнулся.
— Да, Мамун, поверь мне, суд свершится. Магия покинула мир. Мое искусство — бледная тень того, чем оно когда-то было. Но ты, насыщаясь человечиной, позабыл, что знание — корень силы. Высокому искусству меня научил Иувин, а Делание я почерпнул у Канедиаса.
— Этого недостаточно, чтобы нас одолеть.
— Разумеется. Потребуется что-то более зловещее.
Воздух замерцал над плечами Байяза. Едоки замерли, вскинули руки, закрывая лица. Ферро сощурилась, но не ощутила ничего, кроме робкого дуновения ветерка. Ленивая волна воздуха пробежала от первого из магов, подняла с земли опилки и белым облаком сдула их к самому краю площади Маршалов.
Мамун взглянул под ноги и недоуменно свел брови. Среди каменных плит тускло мерцали под неярким солнцем полосы металла. Искусно сплетенный гигантский узор: пересекающиеся круги, линии и символы — покрывал всю площадь.
— Одиннадцать оберегов обычных и одиннадцать оберегов обратных, — пояснил Байяз. — Железо, закаленное в соленой воде. Открытие Канедиаса. Гластрод воспользовался простой солью — и это была ошибка.
Черные глаза Мамуна заметались, лицо утратило невозмутимое спокойствие.
— Не может быть… — Он уставился на Ферро, перевел взгляд на Семя, зажатое в кулаке. — Нет! Первый закон…
— Первый закон? — осклабился маг. — Только дети играют по правилам. А по законам войны единственное преступление — проиграть. Слово Эуса? — Байяз презрительно скривил губы. — Ха! Пусть явится сам и остановит меня.
— Хватит!
Один из едоков бросился в центр площади, перепрыгнув металлический узор на плитах. Семя жутким холодом обожгло ладонь, Ферро вскрикнула от неожиданной боли. Воздух вокруг Байяза свернулся жгутами, заплясал, словно круги, расходящиеся по глади пруда.
Едок завис в прыжке, раскрыв рот в беззвучном крике, занеся для удара сияющий клинок, — и исчез. Вместе с ним исчезли два его соплеменника, стоявшие рядом. На их месте осталась только размазанная по камням кровь. Ферро непонимающе взглянула на кровавый след и разинула рот от изумления.
Громадный дом у нее за спиной располосовало от фундамента до самой крыши. Пролом зиял, словно горное ущелье, штукатурка пластами свисала с каменной кладки, разломанные балки щетинились осколками стекла. Клубы пыли слетали в проем, в воздухе кружили обрывки бумаги. Над площадью раздавался пронзительный вой раненых, надрывные рыдания, стоны и вопли умирающих. Жители города искали в доме спасения.
А нашли гибель.
По лицу Байяза расплылась улыбка.
— Работает, — выдохнул он.
В окружении своих рыцарей Джезаль торопливо прошел под высокую арку и оказался в дворцовом саду. Королевская процессия пересекла Агрионт в неподобающей для высочайшей особы спешке, однако верховный судья Маровия ухитрился не отстать и, как ни странно, даже не запыхался.
— Ворота! Закрывайте ворота! — рявкнул он.
Тяжелые створки с грохотом захлопнули, задвинули в пазы деревянные брусья засовов толщиной с корабельную мачту. Джезаль облегченно вздохнул. Надежная, успокаивающая тяжесть ворот, незыблемая мощь дворцовых стен и хорошо вооруженные опытные рыцари внушали уверенность.
Маровия легонько коснулся плеча, направляя Джезаля по вымощенной садовой дорожке ко входу во дворец.
— Ваше величество, мы отыщем для вас самое безопасное место…
— Вы запрете меня в спальне? — раздраженно отмахнулся от него Джезаль. — Или мне спрятаться в подвале?.. Я останусь здесь и буду руководить обороной…
Из-за стены донесся жуткий вопль, заметался по пустому саду. Звук пронзил Джезаля насквозь, вся его уверенность испарилась. Тяжелые створки ворот дрогнули, сдерживаемые могучим засовом, и мысль о подвале тут же стала весьма привлекательной.
— Шеренга! — визгливо крикнул Горст. — К королю!
Вокруг Джезаля мгновенно выросла стена вооруженных до зубов телохранителей. Сомкнулись щиты, клинки вырвались из ножен, арбалетные стрелы легли на тетиву. Никто не отводил глаз от ворот. Створки опять стукнули о засов, слегка прогнулись под напором извне.
— Внизу! — послышалось с парапета. — Там!
С протяжным стоном стражник в доспехах свалился с дворцовой стены. Тело гулко стукнуло о землю, содрогнулось и затихло.
— Что… — начал кто-то.
Откуда-то сверху грациозно слетел человек в белом, приземлился на корточки напротив телохранителей и выпрямился. Смуглое, юношеское лицо, белые с золотом латы, копье на древке черного дерева с длинным изогнутым клинком. Джезаль встретил невозмутимый взгляд черных глаз. В них было что-то… точнее, в них чего-то не было. Джезаль понял, что это не человек. Едок. Нарушитель Второго закона, один из Сотни Слов Кхалюля, явился, чтобы положить конец древней распре с первым из магов. Было несправедливым, что каким-то образом в этой распре оказался замешан и Джезаль. Едок воздел руку, будто осеняя всех благословлением.
— Да приимет Господь всех нас на небесах!
— Давай! — взвизгнул Горст.
Раздались глухие щелчки арбалетов. Стрелы скользнули по латам едока, несколько вонзились в тело — одна под нагрудную пластину, вторая в плечо. Еще одна стрела пронзила глазницу, глубоко ушла под глаз. Любой другой умер бы на месте. Едок стремительно бросился вперед.
Один из рыцарей поднял арбалет в неловкой попытке защититься. Удар копья разрубил арбалет, чисто подсек телохранителя в поясе и поразил еще одного рыцаря, отбросив его на десять шагов к ближайшему дереву. На землю посыпалась древесная щепа, со звоном упали куски разрубленных лат. Первый рыцарь всхлипнул со странным присвистом и как будто сложился пополам. Верхняя часть его тела сползла наземь. Фонтан крови окатил замерших в ужасе телохранителей.
Джезаля бесцеремонно отпихнули назад. Он не видел ничего, кроме суматошных движений рыцарей, блеска мечей и кровавых брызг. Вокруг раздавались крики и стоны, перемежаемые глухим звоном металла. Над толпой тряпичной куклой взмыло чье-то тело и, пролетев через весь сад, ударилось о стену в противоположном конце.
Ряды королевских телохранителей разомкнулись. Едок, окруженный плотным кольцом рыцарей, с невероятной скоростью вращал копьем. Изогнутый клинок впился в чье-то плечо, воин с воплем упал наземь. От удара черное древко треснуло, клинок, крутясь, вонзился в траву. Рыцарь подобрался к едоку со спины, пронзил его алебардой насквозь. Сверкающее острие пропороло белый нагрудный доспех и вышло наружу. Крови не было. Еще один телохранитель рубанул боевым топором по руке едока. Из обрубка посыпалась пыль. Едок взвыл и наотмашь ударил рыцаря в грудь. Латная пластина смяла ребра, воин со вздохом повалился на дерн.
Клинок меча проскрежетал по белому доспеху. Столбом взвилась пыль, словно выбивали старый ковер. Джезаль замер, глядя на неотвратимо приближающегося к нему едока. Горст оттолкнул Джезаля и, гортанно зарычав, изо всех сил рубанул секирой. Лезвие вошло в плоть с мягким чавкающим звуком. Тело едока задергалось, отрубленная голова свисала на тонком лоскуте кожи и жил, из разверстых ран сыпалась тонкими струйками бурая пыль. Уцелевшей рукой едок вцепился в Горста. Лицо рыцаря исказила гримаса боли, он покачнулся и упал на колени, пытаясь вырваться из захвата.
— Вот тебе небеса, ублюдок! — закричал Джезаль и взмахом меча перерубил лоскут кожи.
Голова едока скатилась в траву. Горст с усилием высвободился и прижал к себе искалеченную руку. В латный наруч глубоко впечатались следы пальцев едока. Обезглавленное тело медленно завалилось набок.
— Проклятая тварь!
Джезаль ударом ноги отбросил голову через сад. Голова, подскакивая, упала на клумбу и покатилась, оставляя за собой пыльный след. Три рыцаря, тяжело дыша, сосредоточенно разрубали на мелкие куски поверженное тело. Пальцы едока все еще подрагивали.
— Они из пыли! — ошеломленно прошептал кто-то.
Маровия хмуро взглянул на останки.
— Некоторые из пыли, — поправил он. — А некоторые из плоти и крови. Они все разные… — и тут же торопливо распорядился: — Нам нужно попасть во дворец! Скорее, пока не подтянулись другие.
— Другие?
В схватке погибли двенадцать рыцарей-телохранителей. Джезаль судорожно сглотнул, пересчитывая окровавленные, изувеченные тела. Лучшие воины Союза недвижными грудами металла лежали среди коричневых листьев.
— Другие?! Но как же мы тогда…
Ворота содрогнулись под ударом. Джезаль резко обернулся, слепящую смелость боевого угара сменила тошнотворная паника.
— Сюда! — взревел Маровия, придерживая распахнутую дверь.
Выбора не было. Джезаль метнулся к нему, на бегу зацепился за что-то золоченым сапогом и с размаху ничком рухнул на ступени лестницы. За спиной раздался невыносимо громкий треск, стон разрываемого дерева и металла. Джезаль извернулся и увидел, как ворота разбиваются в щепки. Обломки брусьев летели во все стороны, гнутые гвозди отскакивали от мощеных садовых дорожек, мелкая щепа усеивала газоны.
В проеме ворот возникла женская фигура, окруженная мерцающим воздухом. Высокая стройная девушка с бледным лицом и длинными золотистыми волосами неторопливо вошла в сад. Рядом с ней шла вторая, точное отражение первой, с головы до пят покрытая кровавыми потеками. На безупречно прекрасных лицах играли безмятежные, счастливые улыбки. Одна из девушек небрежно взмахнула ладонью, словно отгоняя приближающегося к ней рыцаря. Крылатый шлем с проломленной головы взвился в небо. Вторая обратила черные пустые глаза на Джезаля. Он с трудом поднялся и побежал, задыхаясь от страха, скользнул в распахнутую Маровией дверь и ворвался в темный коридор, уставленный древними доспехами и старинным оружием.
Следом ввалились несколько телохранителей и Горст. В саду за их спинами продолжалось побоище. Какой-то рыцарь поднял арбалет и тут же взорвался фонтаном крови. Труп стражника в тяжелых латах ударил в бок уже собравшегося бежать рыцаря и выкинул его в оконный проем. Выбитый из руки клинок покатился по земле. Еще один рыцарь помчался к двери, но пробежав несколько шагов, повалился навзничь. Из-под латных пластин вырывались языки пламени.
— Помогите! — донесся чей-то истошный вопль. — Помогиии…
Горст с усилием захлопнул тяжелую дверь неискалеченной рукой. Один из телохранителей опустил в пазы массивный брус засова. Проход заложили старинными алебардами, бесцеремонно сорванными с дворцовых стен.
Джезаль испуганно пятился в глубь коридора, отчаянно сжимая рукоять меча в напрасной попытке набраться если не смелости, то хотя бы уверенности. Холодные липкие струйки пота щекотали кожу под латами. Жалкие остатки королевской свиты последовали за ним — Горст, Маровия и еще пятеро. Громкое, натужное дыхание шумно отдавалось в полумраке коридора. Все не спускали глаз с двери.
— Ворота не устояли, — прошептал Джезаль. — И эта дверь их не задержит.
Никто ему не возразил.
— Не расслабляйтесь, господа, — сказал Глокта. — Дверь, пожалуйста.
Толстый наемник рубанул топором по университетской двери. Полетели щепки. Дверь зашаталась от первого же удара, подалась под вторым и проломилась под третьим. Одноглазый карлик скользнул в проем, зажав в кулаках ножи. Следом протиснулся Коска с обнаженной шпагой.
— Все чисто, — протянул стириец. — Только душновато.
— Отлично, — сказал Глокта и поглядел на Арди. — Пожалуй, вам лучше держаться позади.
— Вот и я так считаю, — устало кивнула она.
Глокта с видимым усилием перевалился через порог. Наемники в черных одеяниях последовали за ним, втолкнули в проем упирающегося Гойла.
«И в своих прежних странствиях я навещал эти пыльные завалы. Давным-давно. Еще до выборов. Даже прежде, чем побывал в Дагоске. Ах, как славно возвращаться…»
Древние доски пола стонали под сапогами наемников. Пройдя темными коридорами мимо закопченных картин кисти давно забытых адептов, Глокта свернул в огромный обеденный зал.
В полумраке его встретил тот же парад уродов, что и в прошлый раз. Близнецы из Сулджука с изогнутыми мечами. Высокий и тощий тип. Троица смуглых практиков с топориками. Здоровенный северянин с разбитым лицом.
«И так далее».
Не меньше дюжины.
«Интересно, они что, так и сидели все это время, запугивая друг друга?»
Витари уже поднялась со стула и подошла к Глокте.
— По-моему, я вас просила здесь больше не появляться, калека.
— Я очень старался, поверьте, но память о вашей улыбке оказалась сильнее.
Тут из коридора вразвалочку вышел Коска, подкручивая навощенные кончики усов и небрежно помахивая шпагой.
— Ха! Шайло!
— Коска?! Ты до сих по жив? — Витари выпустила из рук крестообразный кинжал на длинной цепочке. Он глухо стукнул о половицу. — Похоже, сегодня день тех, кого я надеялась больше не увидеть.
Практики окружили Витари, ощетинившись мечами, булавами, копьями и топорами. Глокта деликатно кашлянул.
— Пожалуй, лучше обсудить ситуацию в цивилизованной манере…
— А кто здесь цивилизованный? — огрызнулась Витари.
«Верно подмечено».
Какой-то практик вскочил на обеденный стол. Зазвенели приборы. Однорукий наемник размахивал крюком. Две группы головорезов, вооруженные до зубов, подбирались друг к другу. Похоже было, что Коске и его бандитам придется поработать.
«Судя по всему, малой кровью не обойтись, а исход схватки в таких случаях непредсказуем. Нет, лучше не рисковать».
— Ах, как не повезло вашим детям! Стыд и позор, ни одного цивилизованного человека в округе.
Рыжие брови Витари грозно сошлись на переносице.
— Они уже далеко.
— Боюсь вас разочаровать. У вас же трое, две девочки и мальчик? Роскошные рыжие кудри, совсем как у матери, так?
«Через какие ворота они прошли? Гурки пришли с запада, значит…»
— Видите ли, их остановили у восточных ворот и взяли под опеку. — Глокта задумчиво выпятил нижнюю губу. — Надежные, проверенные попечители. В нынешние времена детям без присмотра оставаться опасно.
Под недвижной маской Глокта заметил первые признаки ужаса.
— Когда? — прошипела Витари.
«А когда же любящая мать отправит своих драгоценных детей в безопасное место?»
— Разумеется, в тот же день, как явились гурки.
Остановившийся взгляд Витари подтвердил догадку Глокты.
«Прекрасно, дальше режем по живому».
— Не беспокойтесь, они в полной безопасности. За ними практик Секутор присматривает. Но если я не вернусь…
— Вы их не тронете!
— Ох, что за день сегодня такой?! Границы, которые не перейду. Люди, которых не трону? — Глокта изобразил свой самый жуткий оскал. — Дети? Надежда на светлое будущее, вся жизнь впереди, восторженные ожидания… Мелкие ублюдки! Ненавижу! — Он с гримасой пожал искалеченными плечами. — Или вы считаете, что вам лучше известно мое истинное лицо? Что ж, если угодно, можно поставить на кон жизнь ваших отпрысков. А там посмотрим. Или все-таки придем к определенному соглашению, как в Дагоске.
— Да обосрись! — рявкнул один из практиков, замахиваясь топором.
«И атмосфера жестокости накалилась еще больше, доходя до предела…»
Витари предостерегающе выставила раскрытую ладонь.
— Не двигаться!
— А насрать мне на твоих детей! Плюнуть и растереть. И Сульту тооооо…
Блеснул металл, звякнула цепь. Практик покачнулся и упал. Из распоротого горла хлестала кровь.
Крестообразный кинжал вернулся в ладонь хозяйки.
— К определенному соглашению? — переспросила Витари, переведя взгляд на Глокту.
— Разумеется. Вы остаетесь здесь, мы идем дальше. Вы ничего видом не видели, слыхом не слыхивали, как говорят в старом городе. Сами знаете, Сульту доверять нельзя. Он же вас в Дагоске бросил. Вдобавок, с ним все кончено. Гурки у порога. Пожалуй, самое время заняться чем-то новеньким.
Под маской Витари закусила губу.
«Думай, думай».
Глаза ее практиков горели голодным блеском, холодно сверкали обнаженные клинки.
«И не смей раскусить обман, сука, не то…»
— Договорились!
По знаку Витари практики неохотно разошлись, злобно поглядывая на наемников. Она кивнула на дверь в противоположной стене зала.
— Оттуда по коридору, вниз по лестнице, а там есть дверца. С заклепками из черного железа.
— Превосходно.
«Слова доходчивее клинков даже в наше непростое время».
Глокта захромал к выходу, Коска с наемниками двинулись следом.
Витари, угрожающе сузив глаза, глядела им в спину.
— Если вы коснетесь волоска на головах моих…
— Да, да, конечно, — отмахнулся Глокта. — Я не в силах вообразить весь ужас того, что случится.
Развороченный дом на площади Маршалов обвалился в жуткой, мертвенной тишине. Едоки ошеломленно застыли, потрясенная Ферро замерла. Только Байяз не выглядел пораженным масштабами разрушений. Сухой смешок разнесся по площади.
— Работает! — повторил Байяз.
— Неееет! — выкрикнул Мамун, и Сотня Слов устремились вперед.
Они стремительно приближались, сверкая начищенными клинками, обнажив блестящие белые зубы, изливая свою ненависть в нечеловеческом крике, от которого даже у Ферро кровь стыла в жилах.
Но Байяз только расхохотался.
— И да судимы будете!
Ферро, застонав, сжала зубы — Семя вновь обожгло ладонь холодом. Порыв ветра взметнулся в центре площади, отбросил едоков к стенам, будто пригоршню палой листвы, вышиб все окна, выбил все двери, снес черепицу с крыш.
Вихрь распахнул массивные инкрустированные ворота Круга лордов, сорвал их с петель и протащил через площадь, крутя в воздухе, словно стопку бумаги. Многотонные створки обрушились на беспомощных едоков, давя и разрывая их на части. По площади разлетелись ошметки тел и куски белых доспехов, брызги крови и бурая пыль.
Руку Ферро до локтя окружило мерцающее сияние. Она дышала мелко и часто, а холод, проникнув в кровь, выжигал ее изнутри. Семя, словно живое, трепетало в руке, обретая смутные очертания и как будто растворяясь в бурном потоке. Глаза слезились от ветра, фигуры в белом носились в воздухе, словно тряпичные куклы, кружили в вихре битого стекла, щебня и щепок. Не больше дюжины устоявших на ногах едоков отчаянно прижимались к земле, их блестящие длинные волосы вздымались под ветром.
Одна из уцелевших оскалилась и потянулась к Ферро, царапая скрюченными пальцами визжащие, плотные потоки воздуха. Вихрь дергал ее сверкающую кольчугу, но женщина настойчиво подбиралась все ближе и ближе. Юное горделивое лицо исказила презрительная гримаса.
С такой же презрительной гримасой глядели на Ферро едоки в Дагоске. Такое же презрение читалось в глазах работорговцев, лишивших ее жизни. С такой же презрительной улыбкой Уфман-уль-Дошт смотрел на ее бессильный гнев.
Яростный вопль Ферро смешался с воем ветра. Она и не подозревала, что способна с такой силой рубить мечом. Презрительная гримаса на безупречно прекрасном лице сменилась невероятным, невозможным удивлением, и в этот миг изогнутый клинок отсек протянутую руку и снес голову с плеч. Вихрь подхватил разрубленное тело и унес, рассеивая пыль, струящуюся из ран.
В воздухе мелькали странные, невообразимые силуэты. Ферро замерла, боясь шелохнуться. Мимо пролетела балка, насквозь пронзила едока, точно булавка — бабочку, и унеслась куда-то ввысь. Еще один едок внезапно взорвался фонтаном плоти и крови, останки вертящимся столбом взметнулись в дрожащее небо.
Великан-бородач, с трудом держась на ногах, занес над головой громадную дубину и что-то заорал, словно пытался перекричать ветер. Байяз удивленно посмотрел на него и произнес одно-единственное слово:
— Гори.
Гигант тут же вспыхнул необычайно ярким пламенем. Его сияние обожгло Ферро глаза. Порыв ветра подхватил и унес обугленные кости.
Остался только Мамун. Он изо всех сил противостоял беспощадным порывам ветра и медленно, но неотвратимо двигался по направлению к Байязу — по каменным плитам площади, по магическим символам из черного железа. Ветер сорвал с него наголенник, будто играючи, перебросил через всю площадь. Очередной порыв сдернул доспех с плеча Мамуна. Захлопала разорванная ветром ткань. Гладкая кожа на совершенном лице, обезображенном злобой, собралась в складки, растянулась и обвисла.
— Нет! — Скрюченные, цепкие пальцы тянулись к первому из магов.
— Да, — возразил Байяз.
Воздух вокруг него дрожал и струился, будто от жара пустыни. Ветер выдернул ногти из пальцев Мамуна, выгнул назад локоть, вывернул плечо. Треснула кость, рука оторвалась от плеча. Кожа слезала лоскутами, парусом трепеща на ветру; бурая пыль сыпалась из разверстых ран, будто песок, гонимый бурей по пустыне.
Смерч подбросил Мамуна в воздух, под самую крышу высоченного дома, ударил тело о стену, расколол кладку. В зазубренный пролом устремились осколки кирпича, оконные рамы, массивные балки, искореженные трупы. Все это кружило над площадью, повторяя круги, выложенные черным железом на плитах площади. Вихрь поднялся над самым высоким зданием в городе и устремился еще выше, разрушая все на своем пути — стекло и дерево, металл и плоть. Ветер завывал все громче. Смерч набирал силу.
Сквозь слепую, безумную ярость вихря пробился голос Байяза:
— Господь благоволит исходу.
Ищейка встал, отряхнулся от песка и пыли. Голова гудела. По руке текла струйка крови, тревожно алея на светлой коже. Похоже, мир уцелел и на этот раз.
Хотя было похоже на то, что он стоял на самой грани.
Мост и сторожевая башня исчезли. Вместо них образовалась громадная куча камней и широкий пролом в стене. Ну и пыль, куда ж без нее. Кое-где схватка продолжалась, но в основном бойцы корчились на земле, надрывно кашляли, стонали, бесцельно бродили среди развалин. Сражаться им больше не хотелось. Ищейке было знакомо это чувство.
Кто-то упрямо пробирался к пролому, карабкаясь по груде мусора, заполнившего крепостной ров. Кто-то косматый, с длинным мечом в руке.
Конечно же, Логен Девятипалый.
— Вот дерьмо! — в сердцах выдохнул Ищейка.
Логен, видать, снова задумал очередную глупость, но это было полбеды. Следом за ним по груде мусора лез еще кто-то. Трясучка. Секира в одной руке, щит в другой. На грязном лице — мрачное выражение, как у того, кто замыслил другое.
— Вот дерьмо!
Молчун пожал плечами.
— Лучше пойти за ними.
— Да. — Ищейка наставил палец на Красную Шапку, деловито смахивающего мелкий щебень с куртки. — Собери парней вместе! Мы туда, — сказал он, махнув мечом в сторону проема.
Проклятие, ему снова хотелось отлить. Все как всегда.
Отступая по полутемному коридору, Джезаль боялся вздохнуть. От пота чесались ладони, шея, поясница.
— Чего они ждут? — проворчал кто-то.
С высоты донеслось тихое потрескивание. Джезаль взглянул вверх, на потемневшие от времени стропила.
— Вы слышали?
В потолке возникла дыра, сквозь проем стремительно влетела фигура в белом, ударив ногами одного из телохранителей. Рыцарь упал, на нагруднике остались две большие вмятины. Из-под забрала хлынула кровь.
Прекрасная девушка одарила Джезаля безмятежной улыбкой.
— Пророк Кхалюль приветствует вас!
— Союз! — взревел другой телохранитель, бросаясь в атаку.
В мгновение ока она оказалась на противоположной стороне коридора. Клинок звякнул о камень, рыцарь покачнулся. Девушка схватила его под мышку, слегка напружинила колени и подбросила к потолку. Посыпалась штукатурка. Девушка вцепилась в горло следующему рыцарю и впечатала его голову в стену с такой силой, что он застрял в каменной кладке, подергивая ногами, закованными в латы. Старинные мечи со звоном упали со стен.
— Сюда!
Верховный судья потянул ошарашенного Джезаля к позолоченным дверям. Горст пнул створки сапогом. За дверью простирался пустынный Зеркальный зал. Сверкали навощенные плиты пола — все столы с королевского свадебного пира куда-то убрали.
Он бросился бежать к двери в противоположной стороне зала. Звук шагов гулким эхом отдавался под сводами, из груди несся натужный хрип, от ужаса перехватывало дыхание. Зеркальные стены издевательски множили бесчисленные отражения. Жалкое зрелище. Король-шут, сбегающий из собственного дворца: корона сползла набок, по исцарапанному лицу струится пот, рот перекошен гримасой страха. Он резко остановился. Горст, бегущий следом, едва не врезался в спину.
Одна из близняшек сидела на полу у дальних дверей зала. Она прислонилась к зеркальной стене, словно опираясь на спину сестры. Девушка томно подняла руку, запятнанную алой кровью, и приветственно помахала королю.
Джезаль бросился к окнам. Стекло взорвалось каскадом осколков, вторая сестра влетела в зал сквозь оконный проем, скользнула по гладким плитам пола и замерла.
Вздохнув, она пригладила длинные золотистые волосы и причмокнула.
— У тебя бывало такое чувство, что все веселье достается кому-то другому?
Красная Шапка был прав. Умирать никому не хотелось. Никому, кроме Девяти Смертей. Пора бы ублюдку свое получить.
— Я еще жив, — прошептал Логен. — Еще жив.
Он обогнул угол белого дома и прокрался в парк.
Когда-то здесь гуляли толпы народа, смеялись, ели, разговаривали. Сейчас было не до смеха: на широких лужайках лежали трупы воинов и мирных жителей. Издалека доносился гул битвы. Ветер свистел в голых кронах, под ногами шуршал гравий. Логен двинулся к высокой дворцовой стене. По коже побежали мурашки.
От дворцовых ворот остались только искореженные петли в арке проема. На садовых дорожках за стеной валялись изувеченные тела. У самых ворот кучей громоздились трупы, будто расплющенные гигантским молотом. В луже темной вязкой крови лежал рыцарь, рассеченный надвое.
Посреди сада стоял смуглый юноша в белом доспехе, забрызганном кровью. Ветер ерошил его черные волосы. Юноша посмотрел на тело, распростертое на дорожке, затем невозмутимо перевел взгляд на Логена, ступившего под арку ворот. В черных глазах не было ни страха, ни злобы, ни радости, ни печали. В них была пустота.
— Ты далеко от дома, — сказал он на северном наречии.
— Ты тоже, — ответил Логен, глядя на безупречное лицо. — Едок, да?
— Виновен, признаю.
— Мы все в чем-то виновны. — Логен перехватил рукоять меча. — Ну что, приступим?
— Я пришел убить Байяза. Его одного.
Логен оглядел горы трупов.
— Хм… Удалось?
— С убийством на уме число смертей неведомо.
— Что верно, то верно. Как говаривал отец, кровь не дает тебе ничего, кроме новой крови.
— Мудрый человек.
— Зря я его не слушал.
— Иногда трудно понять, что есть истина. — Едок поднес к лицу окровавленную правую руку, недоуменно посмотрел на нее. — Праведнику положено… сомневаться.
— Как скажешь. Я с праведниками не знаком.
— А я знаком… был. Кажется. Не знаю. Мы должны сражаться?
— Похоже на то, — вздохнул Логен.
— Так тому и быть.
Он налетел стремительно, и Логен не успел поднять меч, а только неуклюже увернулся, но все равно получил пинок под ребра — то ли коленом, то ли локтем, то ли плечом. Кувырком покатился по траве, так что разбираться было некогда. Попытался встать на ноги, но тело не слушалось. Сил хватало только чуть приподнять голову, дышать было больно. Он перекатился на спину, уставился в белесое небо. Наверное, не стоило лезть за стену. Парни отдыхали бы в тенечке, дожидались бы, чем дело кончится.
Тучи заслонил черный, расплывчатый силуэт едока.
— Прости меня. Я помолюсь за тебя. За нас обоих, — сказал юноша, занося тяжелый бронированный сапог.
В безупречное лицо вонзился боевой топор. Едок отшатнулся. Логен помотал головой, разгоняя туман, прерывисто вдохнул и приподнялся на локте, свободной рукой ощупал бок. Кулак в белой латной перчатке пробил щит Трясучки, отколов кусок. Сам Трясучка упал на колени. Стрела со звоном отскочила от доспеха едока. Он обернулся, открыв рассеченную топором голову. Вторая стрела вонзилась в шею. Под аркой ворот, вскинув луки, стояли Молчун и Ищейка.
Едок вихрем устремился к ним.
— Гм, — сказал Молчун.
Удар локтем отбросил его к дереву в десяти шагах от ворот. Молчун сполз по стволу и упал в траву. Едок занес меч над Ищейкой, но один из карлов пронзил юношу копьем, отпихнув его назад. Северяне толпой вбежали в сад и с воплями окружили едока, размахивая топорами и мечами.
Логен перекатился на живот, пополз по лужайке и вцепился в рукоять меча, вырывая клочья мокрой травы. Рядом упал окровавленный карл с пробитой головой. Логен стиснул зубы и ринулся в атаку, обеими руками перехватив меч.
Клинок вонзился едоку в плечо, располосовал доспех до самой грудины. Кровь струей окатила лицо Ищейки. Один из карлов молотом разбил едоку руку. Тяжелая головка оставила вмятину на нагрудной пластине.
Юноша пошатнулся. Красная Шапка подрубил ему ногу. Едок упал на колени. Кровь хлестала из ран, заливала белый доспех, скапливалась на вымощенной булыжником дорожке. На обезображенном лице сияла безмятежная улыбка.
— Свободен… — прошептал он.
Логен взмахнул мечом Делателя и снес ему голову с плеч.
Внезапно поднялся ветер, пронесся по залитым кровью улицам, завывая в руинах сожженных домов, бросая клубы пепла и пыли в лицо Веста, скачущего к Агрионту.
— Что происходит? — крикнул он, перекрывая вой ветра.
— Все кончено! Противник отступает, — проорал Бринт, его волосы разлетелись в стороны от нового порыва ветра. — Они все силы бросили на осаду Агрионта, а нас не ждали! Теперь, мешая друг другу, уходят на запад. У стены Арнольта еще идет бой, но Орсо уже выдавил их из Трех Ферм.
Знакомый силуэт Цепной башни высился над руинами. Вест пришпорил коня.
— Отлично! Вот отгоним их от Агрионта, и дело сделано. Можно будет…
Он свернул за угол, к западным воротам крепости. Точнее, туда, где когда-то были западные ворота.
Он ошарашенно глядел на Цепную башню, нависшую над гигантским проломом в крепостной стене. Мост и сторожевая башня исчезли вместе с массивными частями стен с обеих сторон. Обломки каменной кладки завалили крепостной ров доверху, рассыпались по прилегающим улицам.
Гурки вошли в Агрионт, проникли в сердце Союза.
Неподалеку, у крепости, все еще продолжалось беспорядочное сражение. Вест двинулся к крепостной стене через толпу раненых. Строй арбалетчиков обстреливал гурков, успешно прорежая ряды противника. Неподалеку истошно вопил и корчился от боли солдат Союза — ему пытались остановить кровь и перевязать обрубок ноги.
— Нам бы отъехать подальше, сэр, — угрюмо заметил Пайк. — Тут небезопасно.
Вест не обратил на него внимания. Каждый должен исполнить свой долг. Каждый, без исключений.
— Нужно выстроить солдат. Где генерал Крой?
Сержант его не слушал, ошеломленно уставившись в небо. Вест повернулся в седле.
Над западной частью цитадели вздымался черный столб смерча. Поначалу Вест решил, что это взвихренные клубы дыма, однако, присмотревшись, понял: в небе кружит масса обломков дерева, металла и камня. Столб вознесся в невообразимую высь, стягивая вокруг себя тучи, медленно кружившие вокруг центральной спирали ужасающего вихря. Битва у крепостных стен стихала, противники в ужасе глядели на громадную вертящуюся колонну, на фоне которой Цепная башня казалась черным пальцем, а Дом Делателя — крошечной точкой.
С высоты посыпалась пыль, листья, щепки, обрывки бумаги. Потом рухнул обломок балки, ударился о мостовую, подскочил и развалился от удара. Булыжник размером с кулак ударил солдата в плечо. Люди разбегались в поисках укрытия, припадали к земле, прикрывались щитами. Буря набирала силу, срывая одежду и сбивая с ног. Солдаты, сжав зубы и сощурив слезящиеся глаза, боролись с порывами ветра. Вращающаяся колонна росла, темнела, тянулась к небу. Там, в невообразимой высоте, по краям смерча мелькали какие-то крошечные точки, чернея на фоне туч. Рой мошкары в жаркий летний день.
Не считая того, что каждая точка была громадным обломком камня, дерева или металла, по странной прихоти природы поднятая в небо. Он не отрывал глаз от вихря, совершенно не понимая, что происходит. Все, что он мог, — это смотреть.
— Сэр! Уходим! — завопил Пайк у самого уха, выхватив поводья из рук Веста.
Неподалеку рухнул огромный валун. Лошадь испуганно заржала, встала на дыбы. Мир покачнулся, в глазах потемнело.
Он очнулся, лежа лицом вниз. На зубах хрустел песок, в ушах завывал ветер, швыряя в лицо колючую пыль. Казалось, спустились сумерки. В воздухе со свистом носились обломки, ударяя о землю, задевая стены, сбивая с ног солдат, которые, будто стадо овец, сгрудились у руин крепости. О сражении все позабыли, оставшиеся в живых жались к земле рядом с телами погибших. Вихрь налетел на Цепную башню, содрал с крыши черепицу, выломал стропила и унес в высоту. Огромная балка свалилась на булыжники мостовой, кубарем покатилась по улице, разметая трупы, ударилась о стену дома и проломила ее насквозь, мимоходом снеся крышу.
Вест дрожал мелкой дрожью. Глаза слезились, буря хлестала по щекам. Он беспомощно озирался. Неужели это конец? Значит, он умрет вот так — не израненный, не увенчанный славой? Не как генерал Поулдер — во главе безумной атаки? Не как маршал Берр, в своей постели? Даже не на плахе — за убийство принца Ладислава?
Умрет, придавленный рухнувшим с неба обломком.
— Прости…
Он смотрел, как качается силуэт Цепной башни. Как куски кладки дождем осыпаются в мутную воду крепостного рва. Башня выгнулась, сдвинулась и медленно сквозь бушующую бурю упала на город.
Башня раскололась на громадные куски, в падении круша массивные здания. Обломки давили жителей, как муравьев, разлетались во все стороны.
И на этом все закончилось.
Вокруг того, что еще недавно было площадью Маршалов, не осталось ни одного здания. Исчезли изящные фонтаны, величественные скульптуры аллеи Королей, дворцы, полные мягкотелых розовых.
Смерч смел все.
Ветер сорвал золоченый купол, венчавший Круг лордов, расколол его на части и разорвал в клочья. Высокие стены Палаты военной славы превратились в руины. Некогда величавые здания лежали в развалинах, снесенные почти до самого основания. На глазах Ферро яростно воющий вихрь сровнял с землей город, кружа вокруг первого из магов, пожирая все на своем пути.
— Да! — Довольный смех Байяза перекрывал шум бури. — Я превзошел Иувина! Я превзошел самого Эуса!
И это — возмездие? И сколько раз такое надо повторить, чтобы заполнить пустоту внутри? Ферро, задумалась, сколько людей искали спасения в стенах уничтоженных зданий. Мерцающее сияние Семени обволокло руку до плеча, поднялось к шее, окутало Ферро с головы до ног.
Мир затих.
Разрушение продолжалось, но звуки доносились приглушенно, будто через толщу воды. Холод уже не обжигал, рука занемела. Порывы ветра накатывали непрекращающимися волнами.
Но среди вязкого воздуха появлялись расплывчатые тени.
Мир вокруг Ферро тоже расплывался, терял отчетливость, а силуэты приобретали очертания и форму, собираясь у внешнего круга. Тени. Призраки. Жадная, голодная толпа призраков.
— Ферро… — шептали призрачные голоса.
На сад вихрь налетел внезапно и стремительно, словно метель в горах. С темного неба градом посыпались обломки. Ищейка понятия не имел, откуда они взялись, да и не задумывался об этом. Его заботило другое.
Под высокие своды дворца втащили раненых: стонущих, орущих или — хуже всего — молчаливых. Трупы оставили снаружи — незачем тратить силы на тех, кому уже не помочь.
Логен подхватил Молчуна за плечи, Ищейка взялся за ноги. Его лицо было мертвенно-бледным, на губах запеклась кровь. Было видно, что дело плохо, но Молчун не жаловался. Хардинг Молчун никогда не жаловался. Ищейка не поверил бы в такое никогда.
Молчуна уложили на полу, неподалеку от входа. Падающие с неба обломки били в стекла, стучали по стенам, колотили по крыше. В зал втаскивали пострадавших с переломами, ушибленных и придавленных. Появился Трясучка с окровавленным топором и без щита — руку ему изувечило.
Такого зала Ищейка никогда в жизни не видел: пол устлан зеленой и белой каменной плиткой, отполированной до стеклянного блеска. По стенам развешаны громадные картины. Потолок изукрашен цветами и листьями, почти как настоящими, только из золота — вон как сверкают в тусклом свете, что проникает сквозь окна.
Раненым дали воды, перевязали, кого могли, утешили добрым словом. Логен и Трясучка обменялись взглядами — не то чтобы полными ненависти, но и без уважения. Ищейка так и не понял, что это было, да и ни к чему это.
— Ты что, спятил? — буркнул он. — Смыться в одиночку, как ты любишь, решил? Куда тебя понесло? Ты ж вроде как вождь теперь, а башкой не думаешь.
Логен обернулся к нему, сверкнул глазами в полумраке.
— Ферро помочь. И Джезалю.
— Кому-кому помочь? — недоуменно уставился на него Ищейка. — Тут наши парни помощи ждут, а ты…
— Да не умею я с ранеными!
— Ага, ты только калечить горазд. Ну тогда вали, Девять Смертей, если должен. Иди.
Ищейка видел, что лицо Логена исказилось, когда он услышал свое прозвище. Он отступил, зажимая бок рукой. Затем покрепче ухватил окровавленный меч, повернулся и захромал по сверкающему коридору.
— Больно, — сказал Молчун.
Ищейка опустился на корточки рядом с ним.
— Где болит?
— Везде, — улыбнулся Молчун окровавленным ртом.
— Ну… — Ищейка задрал ему рубаху. На вдавленной груди смоляным пятном расплылся громадный синяк. Вот оно как. С таким ранением не дышат.
— Думаю… со мной все.
— Чего? — Ищейка попытался улыбнуться, но не вышло. — Это же царапина.
— Царапина, да? — Молчун с усилием приподнял голову, застонал и мелко, часто задышал, широко раскрыв глаза. — Потолок… красота охренительная.
— Ага, согласен. — Ищейка тяжело сглотнул.
— По уму, так я помер давным-давно, в драке с Девятипалым. После этого жил в долг. Но я рад этому, Ищейка. Я всегда любил… наши разговоры.
Он закрыл глаза. Дыхание прервалось. Он всегда мало говорил, Хардинг Молчун. Потому и прозвище такое. А теперь и вовсе ничего не скажет. Пустая смерть, далеко от дома. Умер не за веру, не за славу, не за добычу. Без толку погиб. Ищейка на своем веку видел множество тех, кто вернулся в грязь, но хорошего в том не было ни разу. Он вздохнул и уставился в пол.
Косые тени метались по затхлому коридору, по грубым камням и облезлой штукатурке. Тусклый свет фонаря превратил наемников в жуткие силуэты, лица Коски и Арди казались странными масками. Мгла затаилась в каменной кладке арки, скопилась у древней двери, сбитой из узловатых досок с заклепками черного железа.
— Чему вы улыбаетесь, наставник?
— Я тут стоял, на этом самом месте. С Зильбером, — прошептал Глокта, кончиками пальцев поглаживая железную ручку. — Руку держал на задвижке… и прошел мимо.
«Какая ирония! Мы долго и упорно ищем ответы, а они у нас под рукой».
Глокта склонился к двери. По искореженному позвоночнику пробежала дрожь. Из-за двери доносилось невнятное бормотание на неизвестном языке.
«Адепт-демонолог призывает обитателей бездны?»
Он облизал губы, вспомнив о замерзших останках верховного судьи Маровии.
«Наверное, торопиться не следует даже в поисках насущных ответов. Совсем не следует…»
— Наставник Гойл, раз уж вы нас сюда привели, вам первому и за порог ступить.
Гойл неразборчиво замычал сквозь кляп, испуганно раскрыв и без того выпученные глаза. Коска сгреб наставника Адуи за шиворот, взялся за дверную ручку, рывком распахнул дверь и пинком отправил Гойла в дверной проем. Тот взвыл и перевалился через порог. За дверью послышалось металлическое клацанье арбалета. Невнятное бормотание стало громче.
«А что бы сказал полковник Глокта? Вперед, к победе, парни!»
Глокта дохромал до двери, подволакивая ноющую ногу, шагнул за порог и огляделся. Перед ним простирался большой круглый зал с куполом, украшенным искусными фресками.
«До боли знакомые фрески».
На одной половине сводчатого потолка Канедиас, Делатель, широко распростер руки. Позади него полыхали яркие языки пламени — алые, багряные, золотые. Напротив, под купой цветущих деревьев, на траве лежал его брат, Иувин, истекая кровью. Посередине два ряда магов шли творить возмездие: шесть с одной стороны, пять с другой, лысый Байяз во главе.
«Кровь, огонь, смерть, возмездие. Весьма подходящий набор, особенно в нынешних обстоятельствах».
На полу белые линии складывались в сложный запутанный узор: концентрические круги, символы, геометрические фигуры.
«Соль, если я не ошибаюсь».
Гойл лежал ничком, в шаге от двери, у самого края внешнего круга: руки по-прежнему связаны за спиной, между лопаток торчит наконечник стрелы. По каменным плитам расползалась лужа крови.
«Надо же, никогда бы не подумал, что это его слабое место. У людей там находится сердце».
Четыре университетских адепта замерли от неожиданности. Канделау, Чейл и Денка держали зажженные свечи. Толстые фитили чадили и потрескивали, источая удушающий смрад мертвой плоти. Сауризин, адепт-химик, сжимал разряженный арбалет. Лица стариков, подсвеченные гнилостным желтым пламенем, напоминали гротескные маски страха.
У дальней стены, в неровном сиянии светильника, Зильбер напряженно изучал толстый том, лежащий перед ним на кафедре. Скрюченный палец шуршал по страницам, тонкие губы безостановочно шевелились. В зале стоял невыносимый холод, но по впалым щекам Зильбера струился пот. Рядом с ним, прямой как палка, стоял архилектор Сульт в белоснежном одеянии. Его глаза голубыми молниями метнулись через всю комнату.
— Глокта, увечный ублюдок! — прошипел он. — Что тебе здесь понадобилось?!
— Мне бы хотелось задать тот же вопрос и вам, ваше преосвященство. — Он обвел тростью зал. — Впрочем, свечи, древние манускрипты, заклинания и соляные круги говорят сами за себя.
«Как дети, право слово. Что за игры? Пока я разбирался с гильдией торговцев шелком, рисковал жизнью в Дагоске, всеми правдами и неправдами собирал для него голоса, он занимался… вот этим?»
Судя по всему, Сульт свое занятие игрой не считал.
— Убирайся, глупец! Это наш последний шанс.
— Вот это? Вы шутите! — заявил Коска, шагая за порог.
В зал вошли наемники в масках. Зильбер по-прежнему не отрывал взгляда от страницы, шевелил губами. Пот лился с него ручьями.
— Кто-нибудь, заткните его! — хмуро приказал Глокта.
— Не смейте! — Сморщенное личико Чейла перекосилось от страха. — Заклинания нельзя прерывать ни в коем случае. Это невероятно опасно. Последствия могут быть…
— Последствия будут катастрофическими, — взвизгнул Канделау.
Один из наемников шагнул к центру зала.
— Не наступите на соль! — заверещал Денка. Свечи у него в руках накренились, воск пролился на пол. — Что бы вы ни делали!
— Стоять! — приказал Глокта.
Наемник замер у соляной черты, вопросительно посмотрел на него поверх маски. Холод в зале усилился. В середине концентрических кругов что-то происходило. По воздуху пробежала зыбь, будто от пламени костра. Зильбер продолжал хрипло читать заклинания. Глокта замер, переводя взгляд с одного дряхлого адепта на другого.
«Что делать? Остановить его или нет? Остановить или…»
— Позвольте мне! — Коска выступил вперед, сунул левую руку в карман черной куртки.
«Но ты не…»
Стремительный замысловатый жест отправил метательный нож через весь зал. Клинок, сверкнув в пламени свечей, пролетел через мерцающий воздух и с глухим стуком по самую рукоять вонзился в лоб Зильберу.
— Ха! Я же вам говорил! — Стириец ухватил Глокту за плечо. — Мастерский бросок, а?
Алая струйка крови поползла по щеке Зильбера. Глаза его закатились, он замигал, завалился набок и, опрокинув кафедру, рухнул на пол. Древний манускрипт, хлопая страницами, шлепнулся на упавшее тело. Светильник опрокинулся, горящее масло залило плиты пола.
— Неет! — пронзительно завизжал Сульт.
Чейл охнул и замер с раскрытым ртом. Канделау отбросил свечу и распростерся на полу. Денка испуганно пискнул и закрыл лицо ладонями, выглядывая из-за растопыренных пальцев. В наступившей тишине все, кроме Коски, уставились на труп адепта-демонолога. Глокта оскалил редкие зубы и сощурился.
«И — вот она. Это ужасная, восхитительная, бесконечная секунда между мгновением, когда ты споткнулся, и мгновением, когда приходит боль. Вот сейчас… сейчас… сейчас она придет».
Но никто не пришел. Не произошло ничего. Под гулкими сводами зала не раздался демонический хохот. Пол не провалился, врата в преисподнюю не распахнулись. Мерцающее сияние исчезло, в зале стало теплее. Глокта недоуменно, почти разочарованно изогнул бровь.
— Похоже, демонические искусства оставляют желать лучшего.
— Нет! — снова взвизгнул Сульт.
— Да-да, ваше преосвященство, именно так. Подумать только, было время, когда я питал к вам почтение. — Глокта с ухмылкой взглянул на адепта-химика, вцепившегося в арбалет. — Прекрасный выстрел, поздравляю. И мне работы меньше. — Он дал знак наемникам. — Взять его!
Сауризин отшвырнул арбалет.
— Я не виноват! Меня заставили! Вот он… — Адепт ткнул толстым пальцем в недвижное тело Зильбера. — И он! — указал на Сульта.
— Правильно мыслите, адепт. Однако лучше об этом рассказать на допросе. А пока не будете ли вы так любезны позаботиться о его преосвященстве?
— С удовольствием, — заявил Коска и уверенно направился через зал, небрежно ступая по тщательно вычерченным символам.
— Глокта, ты редкий глупец! — завопил Сульт, гневно тряся седой шевелюрой. — Байяз чрезвычайно опасен. Первый из магов и его король-бастард!.. Ты не имеешь права! Ты…
Коска заломил ему руки за спину и поставил на колени.
— У вас будет время для подробных объяснений. Если, конечно, гурки нас всех не перережут. — Глокта осклабился, блеснув остатками зубов.
Коска стянул запястья Сульта веревкой.
«Ах, если бы ты только знал, как я мечтал произнести эти слова!»
— Архилектор Сульт, именем его величества короля вы арестованы за государственную измену.
Джезаль стоял, не шевелясь, не сводя глаз с близняшек. Та, что была заляпана кровью, томно потянулась. Ее сестра изогнула бровь.
— Как ты желаешь умереть? — спросила она.
— Ваше величество, встаньте за мной. — Горст поудобнее перехватил меч здоровой рукой.
— Нет. Не в этот раз. — Джезаль сорвал с головы корону — ту самую, которую так долго выбирал Байяз, — и отбросил ее в сторону. Он устал быть королем. Если должен умереть, он умрет, как обычный человек вместе со всеми. Только сейчас он осознал, как ему повезло в жизни. Большинство о таком не могли и мечтать. Он столько добрых дел мог совершить, но вместо этого ныл и думал исключительно о себе, любимом. А теперь поздно.
— Я всю жизнь прожил, шествуя по чужим головам и прячась за чужими спинами. Хватит. Не сейчас.
Одна из сестер медленно захлопала в ладоши. Звук раскатился по залу гулким эхом, умноженный зеркалами. Вторая сестра захихикала. Горст взял меч на изготовку. Джезаль повторил его жест, бросая едокам бессмысленный, последний вызов.
Верховный судья Маровия метнулся наперерез, двигаясь с невообразимой для старика скоростью. Полы темного одеяния развевались, в руке он держал длинный металлический жезл с крюком на конце.
— Что… — пробормотал Джезаль.
Внезапно крюк вспыхнул ослепительным белым светом, будто солнце в летний полдень. Зеркальные стены засияли сотнями огней. Бесчисленные крюки, полыхая, уходили в темную глубь стекол. Джезаль охнул, зажмурился и закрыл лицо рукой, ослепленный ярким сполохом.
Проморгавшись, он отвел руку от глаз. Близнецы замерли рядом с верховным судьей, неподвижные, точно статуи. Из отверстий на конце крюка вырвались струйки белого дыма, обвились вокруг руки Маровии. Никто не шевелился.
Затем дюжина зеркал на противоположной стене зала раскололись пополам, точно посередине, будто листы бумаги, разрезанные острым лезвием. Нижние и верхние половины медленно выскользнули из рам на пол, разбившись на тысячи осколков.
Одна из сестер резко выдохнула. Из-под белого доспеха брызнула кровь. Девушка подняла руку, и отсеченная кисть гулко стукнула о плитки пола. Кровь хлынула алой струей, а сама девушка завалилась набок — точнее, ее торс отделился от ног, и обе части упали в разные стороны. Голова отлетела и покатилась по гладким плитам. Лужа крови ширилась. Золотистые волосы, аккуратно обрезанные вровень с шеей, накрыли останки пушистым облачком.
Доспехи, плоть, кости — все было нарезано аккуратными кусочками. Вторая сестра непонимающе свела брови и, качнувшись, шагнула к Маровии. Колени подогнулись, ноги остались лежать на полу, а верхняя половина, ровно рассеченная в талии, скользнула чуть дальше по навощенным плиткам. Из разрезов сыпалась бурая пыль. Подтягиваясь на руках, царапая пол скрюченными пальцами, девушка подняла голову и зашипела.
Воздух вокруг Маровии замерцал. Языки пламени охватили разрубленное тело, которое содрогалось и визжало до тех пор, пока от него не осталась лишь дымящаяся горка черного пепла.
Маровия поднял странное оружие и негромко присвистнул, с улыбкой разглядывая крюк.
— Канедиас знал толк в оружии. Воистину мастер Делатель, не правда ли, ваше величество?
— Что-что? — пробормотал сбитый с толку Джезаль.
Черты лица Маровии начали расплываться, а потом и вовсе исчезли. Прежними остались только глаза — разного цвета, со смешливыми морщинками в уголках.
Йору Сульфур отвесил почтительный поклон и посмотрел на Джезаля, как старый друг.
— Никакого покоя, да, ваше величество? Никакого покоя!
Одна из дверей с грохотом распахнулась. Джезаль испуганно выставил перед собой меч. Сульфур обернулся, сжимая Разделитель. В зал ввалился крупный мужчина с лицом, обезображенным шрамами и перекошенным жуткой гримасой. Тяжело дыша, он прижимал одну руку к боку, а во второй держал тяжелый меч.
Джезаль заморгал, не веря собственным глазам.
— Логен Девятипалый. Какого черта ты здесь делаешь?
Северянин на мгновение уставился на него, а затем прислонился к зеркалу около двери, выпустив меч из рук. Медленно скользнул вниз, пока не оказался на полу, и сел, откинув голову на стекло.
— Долгая история, — сказал он.
— Прислушайся к нам…
В вихре кружили сотни теней. Они толпились у внешнего круга, сверкающие железом символы затуманились и мокро, холодно поблескивали.
— … у нас есть что тебе рассказать, Ферро…
— Тайны…
— Что мы можем тебе дать?
— Мы знаем… все…
— Тебе лишь нужно впустить нас…
Так много голосов. Она услышала голос Аруфа, ее старого учителя. Услышала Сусмана, работорговца. Услышала голоса отца и матери. Услышала Юлвея и принца Уфмана. Сотни голосов, тысячи. Знакомые и полузабытые. Голоса мертвых и голоса живых. Крики, бормотание, вопли. Шепот над самым ухом. Ближе. Еще ближе. Ближе, чем ее мысли.
— Ты жаждешь мести?
— Мы можем помочь тебе.
— Что только пожелаешь.
— Что только захочешь.
— Только впусти нас…
— Та пустота внутри…
— Мы — то, что тебе не хватает!
Железные кольца покрылись белым инеем. Ферро стояла на коленях в одном конце огромной воронки неистового смерча, уходившего за пределы темного неба. В ушах звенел безумный смех первого из магов. Воздух скрутился в тугие канаты, дрожал, мерцал, переливался, гудел, наполненный неведомой силой.
— Тебе не придется ничего делать…
— Байяз.
— Он все сделает.
— Глупец!
— Лжец!
— Впусти нас…
— Он не понимает…
— Он использует тебя…
— Он смеется…
— Недолго осталось.
— Врата не выдержат…
— Впусти нас…
Байяз, похоже, голосов не слышал. А может, слышал, но не подавал виду. Из-под его ног по мостовой разбегались трещины, вокруг водоворотом кружили щепки. Железные символы и круги стали смещаться, со скрежетом вырывались из камней, рассыпающихся в щебень.
— Печати сломаны…
— Одиннадцать оберегов обычных…
— И одиннадцать оберегов обратных…
— Дверь открыта…
— Да, — голоса говорили одновременно.
Тени подкрадывались ближе. Дыхание Ферро прерывалось, зубы стучали, все тело дрожало. Холод подбирался к самому сердцу. Она застыла на краю пропасти — безмерной, бездонной, полной теней и голосов.
— Мы скоро будем с тобой.
— Очень скоро.
— Время пришло.
— Обе стороны станут одной.
— Как и должно быть. Как и было.
— Прежде чем Эус огласил Первый закон…
— Впусти нас…
Ей нужно только еще чуть-чуть удержать Семя, и голоса даруют ей желанную месть. Байяз — лгун, она с самого начала это знала. Она ничем ему не обязана. Веки дрогнули, опустились и смежились. Завывания ветра отдалялись, она не слышала ничего, кроме голосов.
Шепот, слова утешения, праведные слова.
— Мы исправим мир.
— Вместе.
— Впусти нас.
— Ты поможешь нам.
— Освободишь нас.
— Ты можешь нам доверять.
— Верь нам.
Доверять?
Любимое слово лжецов. Ферро вспомнила разрушенный Аулкус, выжженные руины, опустошенную, мертвую землю. Порождения Другой стороны сотканы из лжи. Пусть лучше в Ферро зияет пустота, чем заполнять ее ложью. Она изо всей силы прикусила язык, ощутила во рту соленый вкус крови, вдохнула полной грудью и заставила себя открыть глаза.
— Верь нам…
— Впусти нас!
Оглядевшись, она заметила расплывчатые, смутные очертания ларца Делателя. Порывы ветра мешали, дергали, отталкивали, но она онемевшими пальцами вцепилась в крышку. Она не будет рабыней. Ничьей. Ни Байяза, ни Рассказчиков Тайн. Она найдет свой путь. Пусть темный, но свой.
Крышка ларца распахнулась.
— Нет, — голоса шипели ей в ухо. — Нет!
Ферро, оскалив окровавленные зубы, яростно зарычала, заставляя онемевшие пальцы разжаться. Вокруг бесновалась ревущая, бесформенная мгла. Медленно, очень медленно, омертвелая ладонь раскрылась. Вот оно, ее возмездие. Месть лжецам, ворам, месть тем, кто использует ее. Мир содрогнулся, рассыпаясь, разваливаясь на части, тонкий и хрупкий, как лист стекла. Под ней простиралась бездна. Ферро вытянула дрожащую руку и опустила Семя в ларец.
Голоса хрипло, протестующе взвыли, как один.
— Нееет!
Она вслепую нащупала крышку ларца.
— Пошли вы! — прошипела Ферро.
И, собрав последние силы, захлопнула ларец.
Логен стоял на высокой башне дворца, облокотившись о парапет и подставив лицо ветру. Точно так же — давным-давно — он когда-то стоял на вершине Цепной башни, ошеломленно глядя на простиравшиеся внизу бесконечные просторы Адуи. Невозможно было представить, что этот прекрасный, гордый, неуязвимый город — творение рук человеческих.
Мертвые, как все изменилось!
Зеленые парковые лужайки завалены мусором, деревья искорежены, куски дерна вырваны из земли, озеро обмельчало, превратилось в топкое болото. На западном краю парка чудом уцелел стройный ряд белых зданий, зияющих черными проемами выбитых окон. Чуть дальше к западу с домов сорвало крыши, от совсем дальних построек остались только обугленные стены, заваленные обломками.
А потом — ничего. Пустошь. Величественный дворец с золотым куполом разрушен. Не стало и площади, где Логен следил за игрой в поединок. Цепная башня, крепостная стена под ней и грандиозные здания, где Логен бежал вместе с Ферро, исчезли, словно их и не было.
Всю западную часть Агрионта поглотил огромный круг разрушения. Выжженный дотла город рассекали черные шрамы пожарищ. В заливе виднелись обугленные остовы кораблей. Над искалеченным городом высился Дом Делателя, не затронутый хаосом разрухи, — четкий черный силуэт, неприступный и равнодушный.
Логен стоял у парапета, почесывая обезображенную щеку. Надрывно ныли раны. Сколько их? Избитое, исколотое, разрубленное, разорванное тело болело. Вот этот рубец остался от схватки с едоком, это — памятки о битве у крепостного рва, о семидневном побоище в Высокогорье, о поединке с Ужасающим. Бесчисленные напоминания о сотнях сражений, о драках и давних битвах. Все не упомнить.
Он хмуро поглядел на свои руки. На месте обрубленного среднего пальца серел камень парапета. Он все еще Девятипалый. Девять Смертей. Человек, сотканный из смерти, как сказал Бетод. Вчера он чуть не убил Ищейку, своего старинного друга. Своего единственного друга. Он занес меч, и, если бы судьба не вмешалась, разрубил бы приятеля на части.
Он вспомнил, как стоял высоко на балконе Великой Северной библиотеки и глядел на долину, где зеркалом блестела водная гладь тихого озера. Он вспомнил легкое прикосновение ветра к чисто выбритым скулам, свои размышления о том, может ли человек измениться.
Теперь он знал ответ на свой вопрос.
— Мастер Девятипалый!
Логен резко повернулся и шумно втянул воздух — заживающую рану в боку пронзила острая боль. На парапет вышел первый из магов. Он изменился. Стал моложе. Он выглядел даже моложе, чем при самой первой встрече с Логеном. Движения его стали уверенными, глаза оживленно блестели. В седой бороде появились черные волоски. Байяз дружелюбно улыбался. Логен давно не видел таких улыбок.
— Болит?
Логен угрюмо хмыкнул.
— Мне не впервой.
— Да, но ведь легче не становится. — Байяз, опершись внушительными кулаками на парапет, радостно озирал окрестности, будто перед ним простирался цветущий луг, а не опаленные пожаром руины. — Я и не думал, что мы с тобой так скоро встретимся. И что ты так высоко поднимешься. Значит, вражда окончена. Бетод повержен. Говорят, с его же собственной крепостной стены и сбросил. Замечательная подробность, прекрасно ляжет в песню. И ты занял его место. Девять Смертей, король Севера. Кто бы мог подумать!
— Все было не так, — хмуро буркнул Логен.
— А, какая разница! Главное — исход. Наконец-то Север живет мирно. Поздравляю!
— Бетод рассказал пару вещей.
— Правда? — беспечно осведомился Байяз. — Помнится, его беседы отличались унылым однообразием, все о себе да о себе — чего достиг, к чему стремится. Такое отсутствие хороших манер весьма утомительно.
— Он сказал, что не убил меня из-за тебя. Что ты мою жизнь у него выменял.
— Что правда, то правда. За ним числился должок, вот он твоей жизнью и расплатился. Понимаешь, я всегда пекусь о будущем. Я догадывался, что мне пригодится человек, способный разговаривать с ду́хами, а ты вдобавок был прекрасным спутником в моих странствиях.
— Было бы хорошо, если бы ты об этом сказал, — процедил Логен, едва не скрипнув зубами.
— А ты не спрашивал, мастер Девятипалый. Помнится, тебя мои планы не интересовали, да и я не желал тебя обязывать. Не слишком хорошее начало для будущей дружбы начать с «я тут недавно спас твою жизнь».
Байяз, как обычно, все очень толково объяснил, но дурное настроение не улучшилось. Логен чувствовал себя боровом, которого выменяли на ярмарке.
— А где Ки? Хорошо бы с ним…
— Умер, — отрывисто сказал Байяз, словно ножом пырнул. — Нам его очень не хватает.
— Значит, вернулся в грязь …
Логен вспомнил, как пытался спасти жизнь ученику мага, вспомнил долгий путь под дождем, желание совершить правильный поступок… Впрочем, особой жалости он не чувствовал. Да и где ей взяться, сколько смертей кругом. Логен словно онемел внутри.
— Вернулся в грязь… — задумчиво пробормотал он. — А ты все такой же, да.
— Конечно.
— Вот она, цена выживания: помянуть погибших, произнести нужные речи, а потом жить дальше и надеяться на лучшее.
— Разумеется.
— Надо смотреть правде в глаза.
— Тоже верно.
Логен размял ноющий бок, чтобы хоть что-то почувствовать. Боль не принесла облегчения.
— Я вчера потерял друга.
— Кровавый был день. Но мы победили.
— Да неужели? Ради кого?
Среди руин суетились люди, словно муравьи в разворошенном муравейнике. Искали уцелевших, находили трупы. Вряд ли они сейчас чувствуют себя победителями. Его победа не радовала вовсе.
— Мне к моим надо, — пробормотал он, не двигаясь с места. — Помочь с похоронами, с ранеными.
— Однако ты стоишь здесь, и смотришь вниз… — заметил Байяз.
Зеленые глаза первого из магов стали тверды, как камень. Логен с самого начала знал за ним эту суровую твердость, однако все время о ней забывал. Привык не замечать.
— Я прекрасно понимаю твои чувства. Исцеление — для молодых. С возрастом терпеливое отношение к раненым медленно, но неумолимо исчезает, — продолжил маг, приподняв брови и поворачиваясь к изуродованной панораме города. — Я очень стар.
Он поднес кулак к двери, готовясь постучать, но замер, нервно почесывая ладонь.
Он помнил ее запах — сладковатый, с кислинкой. Помнил силу ее рук, хмурое лицо, освещенное огнем костра. Помнил тепло ее тела, прижимавшееся к нему в ночи. Он сознавал, что между ними происходило что-то хорошее, несмотря на все резкие слова. Есть люди, которым добрые слова не подвластны. Надежды у него особой не было; такому, как он, без надежды легче. Но если ничего не вложить, то ничего и не получишь.
Логен сжал зубы и постучал в дверь. Тишина. Он закусил губу и снова постучал. Потом насупился и, внезапно потеряв терпение, толчком распахнул дверь.
Ферро обернулась: одежда мятая, замызганная, в широко раскрытых глазах сквозит волнение, кулаки сжаты. При виде Логена на ее лице отразилось разочарование, и сердце Девятипалого глухо стукнуло.
— Это я, Логен.
Ферро хмыкнула и склонила голову набок, угрюмо глядя в окно. Прищурилась, подошла к подоконнику — и резко свернула в сторону.
— Вот!
— Что? — недоуменно пробормотал Логен.
— Слышишь?
— Что?
— Их слышишь? — Она подошла к стене и прижала к ней ухо.
Логен не представлял себе, что произойдет. С ней всегда было непросто, но такого он не ожидал. Придется идти напролом, другого выхода не оставалось.
— Я теперь король… — Он фыркнул. — Король Севера, представляешь? — Он ждал, что она рассмеется ему в лицо, однако Ферро замерла, прислушиваясь к чему-то в стене. — Мы с Луфаром теперь короли. Можешь представить менее подходящих для этого ублюдков, а?
Нет ответа.
Логен облизнул губы. Ладно, пойдем напрямую.
— Ферро… Так случилось… Ну, что мы с тобой… — Он шагнул к ней. — Я не хотел… Я не знал… — Он положил руку ей на плечо. — Ферро, я вот что хочу сказать…
Она резко обернулась и зажала ему рот рукой.
— С-с-с!
Схватила за рубаху, заставила опуститься на колени, а сама прижала ухо к плиткам, напряженно прислушиваясь.
— Вот, слышишь? Там! Слушай! Ты их слышишь?
Он осторожно протянул руку к Ферро, коснулся ее шеи, провел шершавыми пальцами по ее коже. Она передернула плечами, отмахнулась, и он нахмурился. Может быть, он просто вообразил себе что-то хорошее, а она о нем и не помышляла? Ему так сильно этого хотелось, что он все придумал.
Он поднялся с колен, сухо кашлянул.
— Не важно. Может, я потом еще зайду.
Она не шелохнулась, прижав ухо к плиткам. Даже не взглянула в его сторону.
Логен Девятипалый не чурался смерти. Он с ней всю жизнь был близок. Он видел, как сжигали тысячи тел после битвы при Карлеоне. Он помнил братские могилы в безымянной долине в Высокогорье. Он прошел по грудам человечьих костей на месте уничтоженного Аулкуса.
Но даже Девять Смертей, человек, которого боялся весь Север, никогда прежде не видел такого зрелища.
Вдоль широкой дороги тянулись груды трупов. Тела уложили штабелями высотой по грудь. Сотни, тысячи трупов — не сосчитать. Похоже, их пытались прикрыть, но тел было слишком много, а мертвым все равно. Ветер трепал рваную холстину, кое-где придавленную обломками балок.
В начале дороги уцелели несколько статуй. Какие-то древние короли скорбно взирали с пьедесталов на трупы, сваленные к их ногам. Тут Логен сообразил, что это не страна мертвых, а аллея Королей.
Шагов через сто статуи исчезли, остались только постаменты; на одном торчал обломок каменного сапога. К ним жались какие-то страдальцы — полуживые, истерзанные. Кто-то, сидя на камне, равнодушно выдирал клочья волос с головы, глядя в пустоту. Кто-то надрывно заходился кашлем, прижимая ко рту окровавленную тряпицу. На земле скорчились мужчина и женщина, иссохшие, будто скелеты, обтянутые сморщенной кожей. Из груди женщины вырывалось надсадное, хриплое дыхание. Мужчина не дышал.
Еще сто шагов, и Логен словно попал в преисподнюю. Все вокруг лежало в развалинах. От построек и статуй не осталось ни следа — только горы странного мусора. Расколотый камень, расщепленное дерево, искореженный металл, обрывки бумаги, осколки стекла — все перемешано с песком и пылью, спрессовано до неузнаваемости. Изредка попадались непонятно как уцелевшие вещи: дверь, стул, ковер, разрисованное блюдо, улыбающееся лицо статуи.
Повсюду бродили люди, прокладывали тропинки среди развалин. Спасатели? Рабочие? Воры? Кто знает… Логен миновал огромный костер, и щеки коснулся жар пламени. Неподалеку стоял солдат в опаленном доспехе.
— Если вы нашли хоть что-то из белого металла, — повторял он, — сожгите! Куски плоти под белым металом — немедленно сжигайте! Приказ закрытого совета!
Чуть поодаль, на вершине самой большой груды мусора кто-то возился с огромной деревянной балкой. Нагнулся, ухватил поудобнее… Джезаль дан Луфар. Лицо перемазано, вместо одежды — грязные лохмотья. Он походил на короля не больше, чем сам Логен.
У подножия свалки стоял массивный мужчина с рукой на перевязи.
— Ваше величество, здесь небезопасно! — молил он тоненьким, девчачьим голоском. — Вам надо…
— Мое место здесь!
Джезаль напрягся, упрямо, изо всех сил потянул на себя балку. Похоже, отступать он не собирался, хотя без помощи ему было не обойтись.
— Давно он здесь? — спросил Логен.
— Как с ночи начал, так и не останавливался, — ответил человек с поломанной рукой. — Горстку уцелевших удалось отыскать, но их какой-то недуг гложет. — Он кивнул в сторону страдальцев у постаментов. — Волосы выпадают, ногти, зубы. Они сохнут. Несколько человек уже умерли, другие умирают. — Он сокрушенно покачал головой. — Чем мы заслужили такую кару?
— Карают не только виноватых.
— Девятипалый! — Джезаль смотрел вниз, бледное солнце светило за его спиной. — Вот и помощник нашелся. Давай, ухвати эту балку с другого конца!
Убирать балку смысла не было, но великие дела начинаются с малого, как говорил отец Логена. Так что он взобрался на кучу мусора. Под сапогами трещало дерево, скользили обломки камня.
— Мертвые… — ошеломленно оглядевшись, пробормотал он.
С места, где он стоял, казалось, что до самого горизонта вокруг все в руинах. В развалинах копошились люди, что-то искали, суетились или стояли неподвижно, потрясенные масштабом катастрофы. Разрушения простирались на целую милю, если не дальше.
— Логен, помогай!
— Ага, ладно.
Логен нагнулся, ухватил конец массивной обгорелой балки. Два короля потянули бревно. Короли грязи.
— Ну, тяни!
Логен напрягся, рана в боку заныла. Мало-помалу бревно поддалось. Джезаль натужно захрипел. Вдвоем они высвободили балку, оттащили ее в сторону. Джезаль отбросил из-под ног обломанную ветку, отогнул разорванный лист металла. Под ним, неловко вывернув шею, лежала женщина. Искалеченной рукой она прижимала к груди ребенка. Светлые детские кудри потемнели от крови.
Джезаль утер пот грязной ладонью.
— Ну что, их туда… К мертвым. — Он вскарабкался повыше и крикнул: — Эй, ты! Принеси лом! И кирку, здесь завал надо расчистить. А камень вон там складывай — пригодится, как строить начнем.
Логен положил руку ему на плечо.
— Джезаль, подожди. Подожди. Ты же меня знаешь.
— Знаю, конечно. Хочется в это верить…
— Так вот, скажи мне… Как по-твоему, я… — Логен замялся, с трудом подбирая слова. — Я… плохой человек?
— Ты? — удивленно переспросил Джезаль. — Да я лучше тебя человека не встречал.
Они собрались под сломанным деревом в парке, похожие на тени. Неподвижные черные силуэты четко выделялись на фоне золотисто-алого заката. До Логена донеслись тихие голоса, неторопливые речи. Слова для мертвых, добрые и печальные. Круг из двух дюжин холмиков свежевырытой земли у могил — мертвые все равны. Великий уравнитель, как говорят горцы. Люди вернутся в грязь. Над ними другие люди скажут слова. Как в стародавние времена, на Севере, при Скарлинге Простоволосом.
— … Хардинг Молчун. Лучше лучника не было. Никогда. Он мне сто раз жизнь спас, а благодарности не ждал. Ну разве что думал, может, и я его когда спасу. Да только мне не удалось. И никому не удалось бы…
Голос Ищейки умолк. Щебень хрустнул под сапогом Логена. Все повернулись на звук.
— Да это же король Севера.
— Сам Девять Смертей.
— Нам поклониться, или как?
Они уставились на него блестящими глазами. В спустившихся сумерках лиц было не различить, только черные силуэты. Горстка теней. Горстка недобрых призраков.
— Тебе есть что сказать, Девять Смертей? — спросил кто-то.
— Вроде как и нечего, — ответил он. — Вы и сами справляетесь.
— Нас не должно быть здесь.
Все согласно забормотали.
— Не наша битва.
— Напрасные смерти.
Бормотание усилилось.
— Лучше бы тебя закопали.
— Да, может, и так. — Логену впору было зарыдать, но вместо этого он улыбнулся. Улыбкой Девяти Смертей. Оскалом черепа, когда внутри ничего, кроме смерти, не осталось. — Может, и так. Только не вам выбирать, кому помереть. Пока кишка тонка сделать это собственными руками. У вас хватит? Что, хватит?
Тишина.
— Ну что же… Добром помянем Хардинга Молчуна. Добром помянем остальных, вернувшихся в грязь. — Логен сплюнул в траву. — А вам — дерьмо.
Он повернулся и ушел, откуда пришел.
В темноту.
«Столько дел».
Допросный дом остался без хозяина.
«Кто этим займется? Наставник Гойл? Увы, ему не позволяет арбалетная стрела, пронзившая сердце».
Кому-то придется руководить размещением и допросом сотен гуркхульских пленников. С каждым днем их становилось все больше и больше по мере того, как Союзная армия вытесняла захватчиков обратно к Колону.
«Кто еще остался? Практик Витари? Она сгребла в охапку детей и сбежала из Союза».
Кому-то придется расследовать измену лорда Брока. Найти его, выявить сообщников. Произвести аресты, добиться признаний.
«Кто? Архилектор Сульт? Только не он!»
Глокта проковылял к двери, обнажил редкие зубы в мученическом оскале — боль в ногах не проходила.
«Хорошо, что я переехал в восточную часть Агрионта. Очень удачно сложилось. Следует благодарить судьбу за маленькие радости жизни, за место преклонить измученную голову. Мое прежнее обиталище наверняка покоится под горами мусора, как и…»
Дверь была неплотно прикрыта. Он осторожно толкнул створку, она со скрипом качнулась. Полоска неверного света упала на пыльные доски пола, на трость, на заляпанный грязью сапог.
«Я дверь закрыл и ламп не зажигал».
Он нервно облизнул пустые десны.
«У меня гость. Незваный. Войти и пригласить?»
Он покосился на темный коридор.
«Или лучше сбежать?»
Почти улыбаясь, он перебрался через порог: вначале трость, потом правая нога, потом подволочь левую, искалеченную ногу.
Незваный гость сидел у окна, в свете единственной лампы. Яркий свет озарил суровые черты его лица, в глубоких морщинах собралась холодная мгла. Перед ним лежала доска для игры в квадраты. От расставленных Глоктой фигур на доску падали длинные тени.
— Наставник Глокта, я ждал вас.
«А я — вас».
Глокта заковылял к столу, царапая тростью доски пола.
«С такой же охотой преступник плетется на виселицу. Эх, от палача никому не уйти. Зато, возможно, кое-что прояснится. Всегда хотел умереть, владея полной информацией».
Медленно, осторожно, покряхтывая, он уселся в свободное кресло.
— Я рад оказать гостеприимство господину Валинту или господину Балку?
— Обоим, — улыбнулся Байяз.
Глокта облизнул один из немногих оставшихся зубов, цыкнул.
— Чему я обязан такой незаслуженной честью?
— В тот день, когда мы посетили Дом Делателя, я сказал, если помните, что мы с вами должны побеседовать. О моих желаниях и о ваших желаниях. Так вот, настало время для этой беседы.
— Прекрасный день!
Первый из магов наблюдал за Глоктой с тем же выражением, с каким мальчишка разглядывает забавного жука.
— Должен признаться, наставник, вы мне крайне интересны. Ваша жизнь представляется совершенно невыносимой. Однако же вы очень, очень крепко за нее цепляетесь, применяя для этого любые доступные вам средства. Вы просто отказываетесь умирать.
— К смерти я готов. — Глокта не сводил глаз с Байяза. — Я отказываюсь проигрывать.
— Ах, значит, победа любой ценой? Мы с вами — одного склада люди. Такие, как мы, встречаются редко. Мы понимаем, что надо сделать, и не чураемся исполнить необходимое, без жалости и без пощады. Вы, конечно же, помните лорда-канцлера Феекта?
«Придется припоминать давнее…»
— Золотого канцлера? Говорят, он сорок лет руководил закрытым советом. Говорят, управлял всем Союзом.
«Сульт так считал. Говорил, что со смертью Феекта образовалась дыра. А заполнить ее стремились и Маровия, и сам Сульт. Вот с чего начался этот жуткий фарс — для меня, во всяком случае. С визита архилектора, с признания Салема Реуса, с ареста Сеппа дан Тойфеля, мастера-распорядителя монетного двора…»
Байяз коснулся толстым пальцем одной из фигур на доске, будто раздумывая над ходом.
— Мы с Феектом заключили соглашение. Феект и я. Я дал ему власть, а он мне служил. Преданно.
«Феект… основание, на котором покоилось королевство… служил тебе? Я, конечно, ожидал проявлений мании величия, но такое…»
— То есть вы намекаете, что все это время Союз находился под вашим контролем?
Байяз фыркнул.
— Союз находился под моим контролем с тех самых пор, как я его сколотил во времена так называемого Гарода Великого. Разумеется, иногда, в критические минуты, приходилось вмешиваться — вот как сейчас, например. Но в основном я занимаю позицию стороннего наблюдателя. Стою за кулисами, если можно так выразиться.
— Там, наверное, душно и пыльно.
— К сожалению, приходится мириться с некоторыми неудобствами, вызванными необходимостью. — Первый из магов сверкнул белозубой улыбкой. — Публике нравятся красивые марионетки, а кукловода стараются не замечать. Его вид напоминает людям о ниточках на их собственных запястьях. Вот Сульт заметил что-то за занавесом, и для всех начались неприятности.
Байяз щелчком сбил с доски фигуру. Она упала и тихонько закачалась на столешнице.
— Что ж, предположим, вы и впрямь великий архитектор, сотворивший для нас… — Глокта повел рукой в сторону окна. — «… Очаровательную панораму разрушения». — Все это. За что такая щедрость?
— Позвольте мне сознаться в личной заинтересованности, наставник. У Кхалюля были гурки, готовые сражаться за него. Мне понадобилась своя армия. Даже самым лучшим генералам нужны солдаты. — Он небрежно двинул вперед пешку. — Даже самым лучшим бойцам нужна броня.
Глокта выпятил губу.
— А со смертью Феекта вы остались без защиты.
— Именно. Голый, как младенец. В мои-то годы! — Байяз сокрушенно вздохнул. — И не в самом лучшем положении. Кхалюль готовился к войне. Мне следовало раньше озаботиться выбором подходящего преемника, но я увлекся книжной премудростью. С возрастом годы убыстряют свой бег, легко забыть, как недолговечна жизнь человека.
«И как легко ее прервать».
— Со смертью Золотого канцлера образовался вакуум, — пробормотал Глокта, размышляя вслух. — Сульт и Маровия увидели возможность захватить власть и управлять народом сообразно своим представлениям.
— Весьма бредовым представлениям, должен заметить. Сульт мечтал вернуть страну в воображаемое прошлое, где каждый знал свое место и поступал, как приказано. А Маровия… Ха! Маровия хотел передать власть народу. Голосования? Выборы? Мнение простого люда?
— Да, он об этом упоминал.
— Надеюсь, вы не преминули выразить должное презрение. Власть народу? — осклабился Байяз. — Ему она не нужна. Он ее не понимает. Что он будет с ней делать, если получит? Люди как дети. Они и есть дети. Им нужен тот, кто скажет, что надо делать.
— Полагаю, кто-то похожий на вас?
— А кто подходит лучше? Маровия попытался втянуть меня в свои жалкие планы, но я его опередил, использовал его для своих целей. Пока они с Сультом дрались за объедки, я их обоих обыграл. Заранее просчитал победный ход.
Глокта медленно кивнул.
— Джезаль дан Луфар.
«Наш маленький бастард».
— Наш общий друг.
«Однако от бастарда нет толку, если только не…»
— Мешал кронпринц Рейнольт.
Первый из магов щелчком сбил с доски еще одну фигуру. Она покатилась по столу.
— Речь идет о великих событиях. К сожалению, потери неизбежны.
— Вы заставили всех поверить в то, что его убил едок.
— О, его действительно убил едок. — Байяз довольно откинулся в тень кресла. — Не все, кто преступил Второй закон, служат Кхалюлю. Мой ученик, Йору Сульфур, издавна не гнушается лакомым кусочком. — Первый из магов щелкнул ровными белыми зубами.
— Понятно.
— Наставник, на войне оружия не выбирают. Сдерживать себя — безумие, и даже хуже. Трусость. Впрочем, вам об этом рассказывать не нужно. Жестокости вам не занимать.
— Вы правы.
«Уроки жестокости мне преподали в императорских тюрьмах, заставили затвердить их намертво. С тех самых пор я в этой премудрости и практикуюсь».
Байяз передвинул одну из фигур на доске.
— Сульфур был мне очень полезен. Он давно смирился с требованиями насущной необходимости и в совершенстве овладел искусством принятия облика.
«Он и был телохранителем, рыдавшим у двери в покои принца Рейнольта! Тем самым пропавшим без следа рыцарем…»
— Обрывок ткани из посольских покоев, — прошептал Глокта. — Пятна крови на одеянии посла.
«Невинного отправили на виселицу, создали повод для войны между Гуркхулом и Союзом. Два препятствия смели одним взмахом».
— Мир с Гуркхулом меня не устраивал. Разумеется, Сульфур просчитался, оставив такие явные улики. Впрочем, он предполагал, что вы предпочтете удобное объяснение, лежащее на поверхности, и не станете докапываться до истины.
Глокта кивнул, осознавая, что именно произошло.
— Он узнал о моих изысканиях от Секутора. А потом меня навестил ваш очаровательный ходячий труп, Мофис, настоятельно рекомендуя свернуть расследование.
— Совершенно верно. Чуть позже Йору, уже под личиной Дубильщика, раззадорил крестьян, и они слегка увлеклись, — заметил Байяз, лениво разглядывая ногти. — И заметьте, наставник, все это — ради благой цели.
— Разумеется, очередную марионетку надо было приукрасить, сделать любимцем публики, представить знати и закрытому совету. А еще вы распространяли слухи.
— О героических подвигах на западе? — Байяз фыркнул. — Джезаль дан Луфар всю дорогу ныл, что ему не по нраву дождь.
— Удивительно, но глупцы поверят в любую нелепицу, если о ней громко кричать. Кстати, победу в турнире тоже вы подстроили.
— Вы заметили? — с довольной улыбкой произнес Байяз. — Я впечатлен, наставник. Великолепно! Вы очень близко подобрались к истине…
«И все-таки блуждал далеко от нее».
— Меня это ничуть не расстраивает, — продолжал первый из магов. — У меня в запасе было много преимуществ. Сульт пытался отыскать ответы, но слишком поздно. Я с самого начала догадывался, в чем заключались его планы.
— И потому попросили меня начать расследование?
— А вы до самого последнего момента отказывались. Признаюсь, это несколько раздражало.
— Надо было просить повежливее. — «Хотя бы для разнообразия». — К сожалению, ваша просьба ставила меня в сложное положение. Слшком много хозяев.
— Но ведь теперь положение изменилось? Меня несколько разочаровала ограниченность Сульта: заклинания, соль, свечи. Очень по-детски. Разумеется, вполне достаточно для того, чтобы положить конец нелепым демократическим устремлениям Маровии. Однако для меня это не представляло ни малейшей угрозы.
Глокта хмуро разглядывал фигуры на доске.
«Сульт и Маровия… При всем их уме, при всех их возможностях, они так и не поняли, что вся их борьба за власть — пустая, бессмысленная возня. Они были пешками, не понимающими даже, на какой доске идет игра. А кто же я в ней? Песчинка, невидимая пылинка, упавшая в щель между квадратами».
— Скажите, что за таинственный гость приходил к вам в тот день, когда мы с вами впервые повстречались?
«Может, гость и меня навестил… Женщина, холод…»
Байяз нахмурился, лоб прорезали сердитые морщины.
— Ошибка моей юности. Не смейте больше об этом упоминать.
— Слушаю и повинуюсь. А что великий пророк Кхалюль?
— Война продолжится. На иных полях сражений, с иными бойцами. Но это была последняя битва, где использовали оружие прошлого. Магия исчезает из мира. Уроки Старых времен растворятся во мгле истории. Мы живем на заре новой эпохи.
Первый из магов небрежно повел рукой. Что-то сверкнуло в воздухе, звонко ударило о доску и, покрутившись на ребре, упало плашмя. Золотая монета, достоинством в пятьдесят марок, призывно поблескивала в свете лампы. Глокта едва не рассмеялся.
«И, как обычно, даже сейчас все сводится к деньгам. У всего есть цена».
— Деньги купили победу короля Гуслава в бессмысленной войне с гурками, — сказал Байяз. — Деньги заставили членов открытого совета поддержать короля-бастарда. Деньги вынудили герцога Орсо броситься на защиту своей дочери, что нам очень помогло. Мои деньги.
— Деньги позволили мне удержать Дагоску.
— А теперь вам известно, чьи они.
«Кто бы мог подумать… Не первый из магов, а первый из ростовщиков. Всех оплел своей золотой паутиной: открытый совет, закрытый совет, простолюдинов и королей, торговцев и инквизиторов. Паутина долгов, лжи, тайн, каждая ниточка на своем месте, каждая марионетка подчиняется искусным пальцам кукловода. А как же наставник Глокта, жалкий клоун? Место ли его брюзжанию в сладкоголосом хоре? Или сейчас придется возвращать долг?»
— Полагаю, вас можно поздравить с прекрасно разыгранной партией, — горько пробормотал Глокта.
— Полно! — небрежно отмахнулся Байяз. — Вот когда я собрал примитивных варваров под началом придурка Гарода и сделал из них цивилизованных людей… Или когда сохранил Союз во время гражданской войны и усадил на трон Арнольта, редкого глупца… Или когда сподвигнул трусишку Казамира на завоевание Инглии… Вот где прекрасно разыгранные партии! А это так, пустяк. Все карты у меня на руках, и по-другому никогда не будет. У меня…
«Как утомительно».
— Да-да-да, у вас и то, у вас и это… Ваше самодовольство очень дурно пахнет. Если желаете меня убить, сожгите меня дотла прямо сейчас, только умоляю, избавьте от необходимости выслушивать ваше бесконечное хвастовство.
Долгое время они сидели в молчании, глядя друг на друга. Изувеченная нога Глокты начала подрагивать, глаз задергался, беззубый рот пересох.
«Ах, сладостное предвкушение! Вот сейчас… Сейчас…»
— Убить вас? — невинно осведомился Байяз. — И лишить себя удовольствия наслаждаться вашим чувством юмора?
«Не сейчас».
— Тогда… зачем вы мне все это рассказывали?
— Видите ли, я вскоре покину Адую. — Маг подался вперед, к свету лампы. — Вам следует уяснить, в чьих руках есть и будет истинная власть. Вам необходима верная точка зрения… если вы хотите служить мне.
— Служить вам?
«Уж лучше бы я два года просидел в вонючей темной яме. Уж лучше бы мне изрубили ногу в куски. Уж лучше бы мне по одному вырвали все зубы. Но раз все это уже было…»
— Вы займетесь тем, чем когда-то занимались Феект и целый ряд великих людей до него. Вы станете моим представителем в Союзе, будете управлять открытым советом, закрытым советом и нашим общим другом королем. Обеспечите ему наследников. Будете охранять незыблемость Союза. В общем, будете следить за доской во время моего отсутствия.
— Члены закрытого совета никогда не…
— С уцелевшими уже побеседовали. Они все призна́ют ваши полномочия. От моего имени и по моему поручению, разумеется.
— А как же я…
— Мы с вами будем поддерживать связь. Тесную. Через моих людей в банке. Через моего ученика Сульфура. Есть множество способов, вас с ними ознакомят.
— Полагаю, у меня нет выбора…
— Почему же? Верните полученную ссуду в миллион марок. С процентами, конечно.
Глокта похлопал себя по груди.
— Проклятье! Кошелек забыл захватить.
— Тогда, боюсь, выбора у вас и впрямь нет. Но какой резон вам отказываться? Я предлагаю возможность помочь мне создать новую эпоху.
«По локоть зарыться в твои грязные делишки».
— Стать великим человеком. Величайшим из людей.
«Нависать над закрытым советом увечным колоссом».
— Ваша статуя займет почетное место на аллее Королей.
«Пугая детей своим ужасающим видом. Но для начала, конечно, аллею надо очистить от трупов и мусора».
— Вы будете определять ход истории.
— Под вашим руководством.
— Разумеется. За все надо платить.
Маг снова повел рукой. Что-то со звоном прокатилось по доске и замерло перед Глоктой. Перстень архилектора.
«Сколько раз мне приходилось целовать его. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду его носить».
Глокта взял перстень, задумчиво покрутил его в руках.
«Только я избавился от одного злобного хозяина, как выяснилось, что мой поводок попал в руки другого, еще более страшного и более могущественного. Но есть ли у меня выбор? У кого из нас вообще есть выбор?»
Он надел перстень на палец. Громадный камень сверкал багровыми искрами в свете лампы.
«От мертвеца до величайшего человека королевства, и все за один вечер».
— Подходит, — пробормотал Глокта.
— Конечно, ваше преосвященство. Я знал, что он вам подойдет.
Вест очнулся и рывком попытался сесть. Боль пронзила ногу, пробежала по груди и прочно обосновалась в правой руке. Он упал на спину и уставился в потолок. Сводчатый каменный потолок, где сгустились тени.
Со всех сторон раздавались хрипы и стоны, кашель и всхлипы, частые вздохи, низкое рычание, перемежаемые криками боли. Сразу и не понять, люди это или звери. Откуда-то слева звучал непрекращающийся гортанный шепот, словно крыса скреблась за стеной.
— Не вижу. Ничего не вижу. Проклятый ветер. Не вижу. Где я? Кто-нибудь, отзовитесь. Не вижу.
Вест сглотнул, чувствуя, как боль становится сильнее. Такие же звуки он слышал в гуркхульских госпиталях, куда приезжал навещать раненых. Он вспомнил жуткие палатки, вонь, шум и страдания искалеченных солдат, но больше всего — свое отчаянное желание поскорее уехать, вернуться к здоровым, крепким солдатам. Похоже, на этот раз выбраться отсюда будет непросто.
Он был одним из раненых — недочеловеком, отвратительным и презренным существом. К боли примешивался страх. Как тяжелы его ранения? Не пострадали ли руки и ноги? Сжав зубы, он попробовал шевельнуть пальцами, повернуть ступню. Боль в руке и ноге усилилась. Он поднял дрожащую левую руку, поднес к лицу, повертел перед глазами. Похоже, рука цела, но больше он ничего не чувствовал. Цепкие пальцы страха сдавили горло.
— Не вижу. Ничего не вижу. Проклятый ветер. Где я? Кто-нибудь, отзовитесь…
— Да заткнись ты! — не выдержал Вест, однако слова застряли в пересохшей глотке. Он закашлялся. Грудь словно обожгло огнем.
— Ш-ш-ш! Лежите смирно.
Над ним склонилось чье-то лицо. Женщина, светловолосая. Черты не разобрать, все покрыто расплывчатой дымкой. Вест устало закрыл глаза. В сущности, какая разница. Что-то коснулось его губ. Горлышко бутылки. Он жадно глотнул, поперхнулся, холодная вода пролилась на шею.
— Что случилось? — прохрипел он.
— Вы ранены.
— Это понятно! А в городе что? Ветер…
— Не знаю. Мне кажется, никто не знает.
— Мы победили?
— Наверное… Гурков вытеснили, да. Но раненых очень много. И мертвых.
Он сделал еще глоток, на этот раз — не поперхнувшись.
— Как тебя зовут?
— Арисс. Арисс дан Каспа.
— Арисс… — Вест задумался, припоминая имя. — Я знал вашего кузена. Отличный офицер. Все рассказывал, какая вы красивая. И богатая, — пробормотал он, смутно сознавая, что говорить этого не следует, но остановиться не мог. — Очень богатая. Он погиб. В горах.
— Я знаю.
— А что вы здесь делаете?
— Помогаю ухаживать за ранеными. Вам лучше поспать, если…
— Я цел?
Молчание. И немного погодя:
— Да. Поспите, если получится.
Ее лицо дрожало и расплывалось. Вест закрыл глаза. Шум и крики вокруг постепенно стихали. Он цел. Все будет хорошо.
Близ его койки кто-то сидел. Арди. Его сестра. Он заморгал и сглотнул кислую слюну, пытаясь сообразить, где находится.
— Ты мне снишься?
Арди потянулась и вцепилась ногтями в руку брата. Он вскрикнул от боли.
— Страшный сон, да?
— Нет, — признал Вест. — Не сон.
Она выглядела неплохо. Гораздо лучше, чем в их последнюю встречу. Лицо чистое, не окровавленное, не искаженное ненавистью. Только задумчивое. Он попытался сесть. Безуспешно. Арди не предложила ему помочь, да он и не ожидал.
— Насколько все плохо?
— Ничего серьезного. Говорят, рука и пара ребер сломаны, нога помята. Лицо рассечено, могут шрамы остаться, но это не страшно. Вся семейная красота все равно досталась мне.
Он насмешливо фыркнул и поморщился от боли в груди.
— Что верно, то верно. И ум тоже.
— Не расстраивайся. Красота и ум помогли мне добиться такого успеха в жизни, какого тебе, лорду-маршалу Союза, в жизни не достичь.
— Не надо, — прижимая здоровую руку к ребрам, процедил он. — Больно.
— Ты это заслужил.
Они помолчали, глядя друг на друга. Даже это давалось Весту с трудом.
— Арди, — начал он. — Ты сможешь простить меня?
— Я уже простила. Когда первый раз услышала, что ты умер.
Она говорила с усмешкой, но в уголке губ еще гнездилась злость. Наверняка она с большим удовольствием расцарапала бы ему лицо, а не руку. На миг он обрадовался, что ранен, и ей приходится о нем заботиться.
— Хорошо, что ты живой. Смерть…
Она, нахмурившись, взглянула через плечо. В конце длинного зала послышался какой-то шум. До Веста донеслись громкие голоса, звон доспехов, стук шагов.
— Король! — обрадованно воскликнул кто-то. — Король снова пришел!
Раненые на койках поворачивали головы, приподнимались на локтях. Всех охватило радостное возбуждение, на лицах появилось выражение трепетного ожидания, словно к ним явился посланник самого Господа.
— Король? — звучало изо всех углов.
В дальнем конце зала двигались темные силуэты. Вест вгляделся, но увидел только блеск доспехов. Кто-то склонился над одной из коек.
— С вами хорошо обращаются? — прозвучал знакомый, хотя и странно изменившийся голос.
— Да, сэр.
— Вам что-нибудь нужно?
— Поцелуй красотки!
— Я бы счастлив был вам услужить, но, к сожалению, я всего лишь король. Королей гораздо больше, чем красавиц, щедрых на поцелуи.
Все вокруг рассмеялись, хотя шутка была так себе. Вест подумал, что это одна из королевских привилегий — люди смеются даже над твоими неудачными шутками.
— Что-то еще?
— А… можно мне еще одно одеяло, сэр? Тут по ночам холодно.
— Разумеется. — Король дал знак одному из спутников, державшемуся на почтительном расстоянии. Лорд Хофф, сообразил Вест. — Принесите всем одеял.
Некогда грозный лорд-камергер послушно склонил голову, будто робкое дитя. Король шагнул из тени на свет.
Джезаль дан Луфар выглядел совсем другим человеком, и не потому, что плечи его покрывала богатая, отороченная мехом мантия, а на голове поблескивал золотой обруч. Он словно стал выше ростом, утратил юношескую смазливость, но сохранил привлекательность. Бородка прикрывала глубокий шрам, пересекающий челюсть, придавая королю мужественности. Дерзкое выражение лица сменила уверенная властность, расхлябанная походка превратилась в решительный шаг. Он неторопливо переходил от одной койки к другой, беседовал с ранеными, пожимал им руки, благодарил, обещал помочь, оделял всех вниманием и заботой.
— Да здравствует король! — крикнул кто-то.
— Нет, это вы здравствуйте, мои смельчаки! Это вы ради меня пошли на жертвы. Я вам всем обязан. С вашей помощью мы одержали победу над гурками. Вы спасли Союз. Я у вас в долгу, и об этом не забуду, клянусь!
Вест не верил своим глазам. Кто бы ни был этот странный призрак, так похожий на Джезаля дан Луфара, говорил он, как истинный монарх. Весту даже захотелось сползти с койки и преклонить колена. Одному из раненых пришла в голову та же мысль. Джезаль мягко удержал его, улыбнулся и дружески хлопнул по плечу, словно всю жизнь провел среди раненых, а не пьянствовал с беспутными дружками-офицерами и жаловался на тяготы воинской службы.
Он подошел ближе и увидел лежащего Веста. Лицо его озарила радостная улыбка, слегка подпорченная выбитым передним зубом.
— Коллем Вест! Честно скажу, никогда в своей жизни я не был рад тебя видеть, как сейчас!
Вест замялся и беспомощно шевелил губами, не зная, что сказать.
Джезаль обернулся к Арди.
— Арди, — перешел он на официальный тон, — надеюсь, у вас все хорошо?
— Да, — коротко ответила она.
Они смотрели друг на друга, ни говоря ни слова. Неловкое молчание затянулось.
Лорд Хофф недоуменно перевел взгляд с короля на Веста, подозрительно уставился на Арди и, наконец, вмешался.
— Ваше величество, мы должны…
Джезаль повелительно воздел ладонь, заставив его замолчать.
— Вест, надеюсь, вы присоединитесь к нам на заседании закрытого совета. Если честно, то мне не хватает дружеской поддержки. И разумных предложений тоже. Помнится, вы были кладезем разумных предложений, а я все никак не удосуживался вас поблагодарить. Хорошо, что сейчас случай представился.
— Джезаль… то есть, ваше величество…
— Нет, нет! Надеюсь, для вас я останусь просто Джезалем. Вам отведут покои во дворце. Королевский медик вас осмотрит. Хофф, займитесь.
Лорд-камергер склонился в почтительном поклоне.
— Слушаюсь, ваше величество. Все будет сделано.
— Отлично. Рад, что с вами все в порядке, Вест. Вы мне очень нужны.
Благосклонно кивнув Весту и Арди, король двинулся дальше. Он пожимал руки раненым, произносил негромкие слова ободрения. Казалось, монарх приближался, окруженный сиянием надежды, а после ухода королевской особы подступало отчаяние — улыбки с лиц раненых исчезали, искажались болью.
— Ответственность пошла ему на пользу, — пробормотал Вест. — Его не узнать.
— Думаешь, это надолго?
— Хочется верить… Впрочем, я всегда был оптимистом.
— Хорошо, — Арди смотрела на величаво шествующего короля. Раненые старались коснуться его мантии. — Хоть один из нас на это способен.
— Маршал Вест!
— Рад тебя видеть, Челенгорм. — Здоровой рукой Вест откинул одеяло, свесил ноги через край кровати и, морщась, уселся.
Майор импульсивно пожал ему руку и хлопнул по плечу.
— Вы хорошо выглядите.
— Дела идут на поправку, майор, — слабо улыбнулся Вест. — Как моя армия?
— Справляемся потихоньку. Вас не хватает. Крой взял все в свои руки. Не такой уж и плохой генерал, но к нему, конечно, привыкнуть надо.
— Отрадно слышать. Наши потери?
— Трудно сказать. Вокруг полный хаос, целые подразделения пропали без вести. Часть солдат выбивает отряды гурков из провинций. Вряд ли мы быстро подсчитаем потери. И не уверен, что вообще сможем это сделать. Девятый полк держал оборону западной части Агрионта, им пришлось… — он замялся, подыскивая слово, — туго.
Вест поморщился, вспомнив жуткий черный смерч, поднявшийся от земли до самых небес, вой ветра, мечущиеся обломки.
— Что это было?
— Не знаю, будь я проклят, — Челенгорм покачал головой. — Никто не знает. По слухам, это дело рук Байяза. Половина Агрионта лежит в руинах, к расчистке завалов только-только приступили. Невиданные разрушения… горы трупов, их складывают под открытым небом. — Он вздохнул. — И люди продолжают умирать каждый день. Очень много больных. Какая-то зараза…
— Болезни часть войны.
— Не такие. Сотни больных. Некоторые умирают прямо на глазах, некоторые мучаются дольше, усыхают, съеживаются… Все залы забиты больными. Зловонные места, безнадежные. Но вы не беспокойтесь… Мне пора.
— Как, уже?
— Я на минутку к вам заглянул, сэр. Надо помочь с организацией похорон Поулдера. Король приказал похоронить его со всеми возможными почестями. Король… то есть Джезаль. Джезаль дан Луфар. Странно все это…
— Странно, конечно.
— Да, кто бы мог подумать, что мы сидели бок о бок с королевским сыном! Я подозревал, что ему неспроста так везет в картах. — Майор с улыбкой хлопнул Веста по спине и поднялся. — Рад видеть вас в добром здравии, сэр. Я знал, что им не удастся надолго вывести вас из строя!
— Ты поосторожнее там, — напутствовал Вест.
— А как же иначе! — с улыбкой ответил Челенгорм, подходя к двери.
Вест взял трость, прислоненную к койке, и, сжав зубы, встал. Медленно переставляя ноги, он подковылял к окну и замер, глядя на залитый солнцем дворцовый сад.
С трудом верилось, что где-то прошла война. Лужайки были аккуратно подстрижены, гравий на дорожках — разровнен. С деревьев облетела листва, черные кроны четко выделялись на фоне голубого неба.
Прошлой осенью он отправился в Инглию. Неужели всего год прошел? Он пережил четыре битвы, осаду, внезапное нападение и кровавую схватку. Был свидетелем смертельного поединка. Оказался в центре событий. Перенес тяжелый зимний переход по инглийским дорогам. В самых неподходящих местах нашел новых друзей. Но и потерял многих. Берр, Каспа, Тридуба, Катиль… все они вернулись в грязь, как говорят северяне. Он глядел смерти в лицо, сам нес смерть… Вест неловко обхватил ноющую руку на перевязи. Он своими руками убил наследника Союза. По невероятной случайности занял один из самых высоких постов в государстве.
Тяжелый был год.
А теперь все закончилось. Воцарился мир — хоть какой-то. Город лежит в развалинах, каждый должен принять посильное участие в его восстановлении, но он, Вест, заслужил отдых. Уж в этом ему никто не откажет. Интересно, можно попросить, чтобы за ним Арисс дан Каспа поухаживала? Красивая и богатая сиделка — как раз то, что ему сейчас нужно…
— Кто тебе разрешил встать с постели?! — спросила Арди, входя в комнату.
Вест радостно улыбнулся. Отношения между ними в последнее время наладились, опять стали дружескими, почти как в детстве.
— Не волнуйся, я поправляюсь с каждым днем.
Она подошла к окну.
— Еще бы! Через несколько недель станешь могучим, прямо как… девчонка. Марш в кровать!
Арди взяла брата под руку, отобрала трость и повела к постели. Он не сопротивлялся. Если быть честным, он уже устал.
— Не хочу рисковать, — пояснила сестра. — Кроме тебя, у меня никого не осталось. Ну, если не считать второго калеки, моего доброго приятеля Занда дан Глокты.
Вест насмешливо фыркнул.
— Вы с ним нашли общий язык?
— Он, конечно, совершенно невыносимый человек — одновременно и жалкий, и ужасающий. Однако за время, когда у меня не было возможности общаться с кем-то еще, я прониклась к нему странной привязанностью.
— Хм, когда-то он был невыносим по другим причинам, но я тоже хорошо к нему отношусь. Не могу понять, почему именно, хотя, наверное…
Внезапно желудок пронзила резкая боль. Вест споткнулся, упал на кровать, неловко вытянув поломанную ногу. В глазах потемнело, голова закружилась. Он закрыл лицо руками, заскрежетал зубами. Рот наполнился слюной. Арди коснулась плеча брата.
— Ты в порядке?
— А, да, меня просто иногда подташнивает…
Он потер пульсирующие виски, помассировал ноющий затылок, поднял голову и улыбнулся.
— Ничего страшного.
— Коллем…
Между пальцами Веста остался клок волос. Его собственных. Вест удивленно поморгал и недоуменно расхохотался, стараясь скрыть надрывный кашель, рвущийся из груди.
— Я знал, что с годами полысею. Но это уже перебор.
Арди не засмеялась. Она с ужасом смотрела на его руки.
Поморщившись, Глокта осторожно опустился на стул. Когда его зад коснулся твердого дерева, фанфар не прозвучало. Аплодисментов тоже. Только громко щелкнуло налившееся болью колено.
«Однако же это очень знаменательный миг — и не только для меня».
Судя по всему, те, кто обставлял Белый зал, приложили невероятные усилия для создания не просто аскетичной, а нарочито неудобной мебели.
«Для самых могущественных людей государства могли бы и обивку предусмотреть. Наверное, это должно служить напоминанием, что на вершине власти удобного места не бывает?»
Глокта заметил, что за ним наблюдает Байяз.
«Что ж, все неудобства достаются мне. Не слишком ли часто я это говорю?»
Он снова поморщился, подавшись вперед. Ножки стула с визгом проехали по полу.
«Давным-давно, когда я был юным красавцем, полным возвышенных устремлений, я мечтал о том, что однажды займу место за этим столом как благородный лорд-маршал или уважаемый верховный судья, или даже как достопочтенный лорд-камергер. Никто и в самом кошмарном сне не мог себе представить, что Занд дан Глокта в один прекрасный день станет ужасающим и всемогущим архилектором инквизиции…»
Он с трудом согнал улыбку с беззубого рта и откинулся на твердую спинку стула.
Не все с восторгом приняли его неожиданное возвышение. В частности, король Джезаль встретил Глокту с презрительной гримасой.
— Поразительно, с какой скоростью утвердили ваше назначение, — бросил он.
— При необходимости все происходит быстро, ваше величество, — вмешался Байяз.
— К сожалению, — меланхолично заметил Хофф, на мгновение оторвавшись от своего кубка, — наши ряды поредели.
«Печальная правда».
Количество свободных мест вокруг стола угнетало. Маршал Варуз пропал без вести, возможно, погиб.
«Наверняка погиб. Он обеспечивал защиту Цепной башни, обломки которой разбросало по всему городу. Прощай, мой учитель фехтования, прощай».
Пустовало и место верховного судьи Маровии.
«Наверняка замороженные останки еще не отскребли со стен его комнаты. Прощай, мой третий жених…»
Отсутствовал и лорд Валдис, командующий рыцарей-герольдов.
«Говорят, он охранял южные ворота, которые гурки взорвали. Тело не обнаружили, и вряд ли его когда-нибудь найдут».
Не было и лорда-адмирала Ройтцера.
«Получил саблей в живот во время морского сражения. По слухам, не выживет. Да, на вершине власти уже не так тесно, как прежде».
— А маршал Вест к нам не присоединится? — спросил лорд-канцлер Халлек.
— К сожалению, нет, — отрывисто сказал генерал Крой. — Он попросил меня занять его место и говорить от лица армии.
— Как он себя чувствует?
— Ранен.
— И страдает от иссушающего недуга, с недавних пор поразившего Агрионт, — добавил король, угрюмо глядя на первого из магов.
— Прискорбно. — На лице Байяза не было ни малейших признаков сожаления.
— Ужасная болезнь, — печально воскликнул Хофф. — Медики в полной растерянности.
— Выживают единицы, — сказал Джезаль, буравя Байяза взглядом.
— Мы все надеемся, — с наигранным воодушевлением воскликнул Торлихорм, — что маршал Вест окажется в числе тех, кому повезет.
«Хорошо бы. Только одной надежды мало».
— Что ж, займемся делами, — буркнул Хофф, второй раз наполняя свой кубок вином. — Как проходят кампания, генерал Крой?
— Гуркхульская армия разгромлена. Мы оттеснили их к Колону, часть пыталась уйти на оставшихся судах их флота, но корабли герцога Орсо пустились в погоню и вскоре с ними покончат. Вторжение остановлено. Победа за нами.
«И все это он говорит с таким выражением лица, словно мы потерпели поражение».
— Отлично.
— Страна благодарна своим героическим защитникам.
— Наши поздравления, генерал.
Крой не отрывал взгляда от столешницы.
— Поздравления заслужил маршал Вест, который командовал армией. И генерал Поулдер, и многие другие, отдавшие жизнь, защищая родину. Я — всего лишь наблюдатель.
— Но вы выполнили свою часть общего дела, генерал. — Хофф поднял кубок. — Принимая во внимание прискорбное отсутствие маршала Варуза, я уверен, что его августейшее величество дарует вам заслуженное повышение.
Джезаль неохотно кивнул.
— Сочту за честь служить вашему величеству в любом звании, — ответил Крой. — Однако прошу вас безотлагательно принять решение о том, как поступить с пленными. Их многие тысячи, нам нечем их кормить.
— Да, провизии не хватает ни нашим солдатам, ни раненым, ни мирному населению, — заявил Хофф, промокнув губы салфеткой.
— Можно потребовать выкуп у императора за высокопоставленных пленников, — предложил Торлихорм.
— На всю гуркхульскую армию таких найдется всего ничего.
Байяз нахмурился.
— Если пленники не представляют ценности для императора, то и для нас они бесполезны. Пусть умирают с голоду.
Члены закрытого совета смущенно переглянулись.
— Мы говорим о тысячах жизней… — начал Крой.
Первый из магов одним взглядом уничтожил возможные возражения.
— Генерал, мы говорим о враге. О захватчиках, покусившихся на нашу территорию.
— Наверное, можно что-то придумать? — вмешался король. — Отправить их назад. Будет позорным эпилогом к нашей победе, если…
— Каждый накормленный пленник означает, что житель Союза будет голодать. Такова жуткая арифметика власти. Всем сидящим за этим столом приходится принимать очень непростые решения. А что вы думаете, архилектор?
Король и члены закрытого совета посмотрели на Глокту.
«Да-да, мы знаем, что надо предпринять, и не отказываемся от возложенной на нас ответственности… и так далее, и тому подобное. Но пусть приговор вынесет чудовище, а мы останемся добропорядочными людьми».
— Я никогда не питал особой любви к гуркам. — Глокта пожал плечами. — Пусть помирают с голоду.
Король Джезаль угрюмо заерзал на троне.
«Возможно ли, что первый из магов несколько переоценил степень послушания нашего новоявленного монарха?»
Лорд-канцлер Халлек нервно откашлялся.
— Победа за нами, это несомненно, и нашей первой заботой должна стать расчистка руин и восстановление того, что было разрушено… — он испуганно покосился на Байяза, — хм, гуркхульскими захватчиками.
— Верно!
— Восстановление, конечно же!
— Затраты… — Халлек болезненно поморщился. — Только расчистка руин Агрионта обойдется в десятки тысяч марок, а восстановление будет стоить миллионы. Принимая во внимание разрушения в Адуе, затраты… — Он с гримасой отвращения потер небритый подбородок. — Трудно представить даже приблизительно.
— Мы сделаем все возможное, — Хофф сокрушенно покачал головой. — Будем собирать по марке.
— Предлагаю обратиться к знати, — вмешался Глокта.
Некоторые из присутствующих согласно кивнули.
— Его преосвященство правильно заметил.
— Следует ограничить полномочия открытого совета, — заявил Халлек.
— Необходимо обложить налогом тех, кто воздержался от материальной поддержки военных действий.
— Великолепное предложение! Подрежем дворянам крылья. Паразиты проклятые!
— Пора провести реформы: вернуть земли короне, ввести налог на наследство…
— Да, на наследство! Вдохновляющая мысль!
— И лордов-губернаторов приструнить.
— Скальда и Мида! Давно пора. Они слишком кичатся своей независимостью.
— Нет, Мид не виноват. У него и так провинция нищая…
— Дело не в том, кто виноват, — веско обронил Байяз.
«Разумеется. Нам прекрасно известно, кто именно виноват».
— Необходим должный надзор и руководство, — продолжил первый из магов. — Победа дала нам возможность провести реформы.
— Нам нужна централизация!
— И с Вестпортом надо разобраться. Слишком долго они заигрывали с Гуркхулом.
— А сейчас им без нас не обойтись.
— Может быть, стоит послать к ним инквизиторов? — предложил Глокта.
— Надо обосноваться в Стирии!
— Необходимо поднять страну из руин! — Первый из магов стукнул по столу массивным кулаком. — Отстроить все заново, величественнее и грандиознее. А на место разрушенных статуй в аллее Королей поставить новые.
— Новая эпоха благоденствия! — воскликнул Халлек, восторженно сверкнув глазами.
— Новая эпоха могущества, — сказал Хофф, поднимая кубок.
— Золотой век? — Байяз взглянул на Глокту.
— Эпоха единства и равных возможностей для всех! — заявил король.
Особого энтузиазма его предложение не встретило. Присутствующие искоса посматривали на Джезаля.
«Будто он не сказал, а громко пукнул».
— Конечно, ваше величество, — кивнул Хофф. — Возможности.
«Для тех, кому повезло получить место в закрытом совете».
— Может быть, стоит увеличить налоги для торговых гильдий? — предложил Халлек. — Наш предыдущий архилектор об этом подумывал. И банки тоже обложить налогом. Это увеличит приток денег в казну…
— Нет, — небрежно промолвил Байяз. — Ни гильдии, ни банки трогать нельзя. Свободная деятельность этих благородных учреждений приносит пользу всем. Будущее страны — в развитии свободной торговли.
Халлек покорно кивнул.
«Да я погляжу, он испугался».
— Да-да, лорд Байяз, вы правы. Признаю свою ошибку.
— Может, банки согласятся предоставить короне заем, — задумчиво произнес первый из магов.
— Отличная мысль! — ввернул Глокта. — Банкирский дом «Валинт и Балк» — надежное заведение с прекрасной репутацией. Они оказали мне неоценимую услугу при обороне Дагоски и наверняка не откажутся помочь сейчас.
Байяз едва заметно улыбнулся.
— Более того, — продолжил Глокта, — земли, имущество и титулы изменника лорда Брока будут переданы в государственную казну. Их продажа принесет значительную сумму.
— А что слышно о самом Броке, архилектор?
— По слухам, ему удалось сбежать в Гуркхул, где он сейчас и пребывает, как… гость.
— Как марионетка Гуркхула… — Байяз раздраженно цыкнул. — Жаль. Он продолжит раздувать недовольство.
— Его дети находятся в Допросном доме: дочь и один из сыновей. Может быть, удастся организовать обмен заложников…
— С Броком? — хохотнул Хофф. — Он своей жизнью дорожит и не променяет ее ни за что на свете.
Глокта поднял бровь.
— Возможно, тогда устроить ему демонстрацию наших намерений? Ясное послание, что измена не прощается ни при каких условиях?
— Послание — это всегда хорошо, — буркнул Байяз.
Присутствующие одобрительно зашептались.
— Мы во всеуслышание объявим Брока предателем, виновным в разрушении Адуи. И тут же устроим публичное одновременное повешение.
«Жаль, что они родились в семье с таким амбициозным родителем, но ведь все обожают публичные убийства».
— У кого есть особые соображения о дне казни или…
— Никаких повешений! — вмешался король, хмуро глядя на Байяза.
Хофф заморгал.
— Ваше величество, не следует позволять…
— Крови и так пролилось достаточно. Больше чем достаточно. Освободите детей лорда Брока!
Было слышно, как кто-то ахнул.
— Пусть присоединяются к отцу или остаются жителями Союза, как пожелают.
Байяз буравил короля взглядом.
— Война окончена. Мы победили.
«Война никогда не окончится, любая победа — всего лишь на время».
— Настала пора залечивать раны, а не бередить старые или наносить новые.
«Раненого врага убивать легче».
— Иногда милостью можно добиться большего, чем жестокостью.
Глокта кашлянул.
— Иногда.
«Только я пока не сталкивался с подобными обстоятельствами».
— Прекрасно, — заявил король непреклонным тоном. — Тогда решено. Еще вопросы для обсуждения есть? Мне пора навестить раненых и помочь на расчистке завалов.
— Да-да, ваше величество, — залебезил Хофф. — Вы неустанны в своих заботах о подданных!
Джезаль взглянул на него, фыркнул и вскочил с трона. К тому времени, пока дряхлые члены закрытого совета встали со своих мест, король уже покинул зал.
«Я поднимаюсь самым последним».
Глокта, привычно морщась, с усилием выкарабкался из кресла. К нему подошел Хофф, застыл с угрюмой миной на разрумянившемся лице.
— У нас небольшая проблема, — пробормотал он.
— Которую не следует обсуждать в присутствии членов закрытого совета?
— К сожалению. И особенно не следует — в присутствии его величества. — Хофф подозрительно оглянулся, выжидая, пока последний из старцев покинет зал. Тяжелая дверь захлопнулась.
«Тайны? Как неожиданно…»
— Дело касается сестры нашего отсутствующего лорда-маршала.
Глокта нахмурился.
«Этого еще не хватало».
— Арди Вест? Что с ней?
— Мне донесли, что она… в деликатном положении.
Левая сторона лица Глокты привычно задергалась.
— Неужели?
«Как досадно».
— Вы так хорошо осведомлены о ее самочувствии?
— Это мой долг. — Хофф склонился к Глокте, дыша перегаром в лицо. — Особенно учитывая, кто отец ребенка.
— И кто же?
«Впрочем, мы оба уже знаем ответ».
— Конечно же, король, — прошипел Хофф с паникой в голосе. — Вам наверняка известно, что до коронации у них была… интрижка. Еще один бастард! И это при том, что право его величества на престол далеко не безупречно. В открытом совете у него много врагов! Если о ребенке узнают, а о нем обязательно узнают, то его используют против нас. — Он наклонился еще ближе к Глокте. — Это прямая угроза государству!
— Вы правы, — холодно заметил Глокта.
«Как ни прискорбно, это действительно так. Как же чертовски досадно».
Хофф нервно сцепил заплывшие жиром пальцы.
— По моим сведениям, вы поддерживаете отношения и с ней самой, и с ее семьей. Я прекрасно понимаю, что вам не захочется возлагать на себя ответственность за… Если позволите, то я организую…
Глокта одарил его кривой улыбкой.
— По-вашему, у меня не хватит смелости убить беременную женщину, лорд-камергер? — громко спросил он. Слова, безжалостные, как удар клинка, эхом заметались под белыми сводами зала.
Хофф поморщился, нервно взглянул на дверь.
— Нет-нет, вы, несомненно, исполните долг перед отчизной…
— Вот и прекрасно. Не беспокойтесь. Наш общий друг остановил свой выбор на мне вовсе не из-за моего доброго сердца. — «За все, кроме этого». — Я разберусь, не волнуйтесь.
Глокта приблизился к небольшому кирпичному дому на неприметной улице.
«Здесь я провел много приятных минут. Пожалуй, мое единственное удовольствие после того, как меня выпустили из императорских застенков».
Он засунул правую руку в карман, коснулся холодного металла.
«Зачем я делаю это? Зачем? Чтобы пьяный ублюдок Хофф утер пот с чела и успокоился? Чтобы Джезаль дан Луфар на волосок плотнее уселся на свой марионеточный трон?»
Он с усилием поворочал бедрами. Хрустнули позвонки.
«Она этого не заслуживает. Однако жуткая арифметика власти…»
Глокта толкнул калитку, проковылял к двери и отрывисто постучал. Через миг служанка подобострастно распахнула дверь.
«Та самая, что донесла придворному пьянице лорду Хоффу об интересном развитии событий?»
Служанка провела его в гостиную, тесно уставленную мебелью. Он прошаркал к камину, замер, глядя в огонь. Над каминной полкой висело зеркало. Он взглянул на свое отражение и угрюмо подумал:
«Кто этот человек? Калека? Увечный? Живой труп? Можно ли это вообще лицом назвать? Морщинистое, гримасничающее, искаженное болью. Кто этот отвратительный, жалкий тип? О, если ты там есть, Господь, охрани меня от этого создания!»
Он попытался улыбнуться. По мертвенно-бледной коже пролегли глубокие морщины, в деснах торчали редкие выщербленные зубы. Угол рта подрагивал, левый глаз с красными воспаленными веками мелко дергался.
«Моя улыбка наводит ужас похлеще любого злобного оскала. Вид совершенно злодейский. Чудовище, да и только. Под этой маской вряд ли сохранилось что-то человеческое. Как красавчик Занд дан Глокта превратился в… это? Зеркала… они хуже лестниц».
Он с отвращением скривил губы и отвернулся.
Арди безмолвно стояла в дверях.
«Хм, живот уже немного вздулся. Три месяца? Четыре? Вскоре скрыть беременность будет невозможно».
— Ваше преосвященство, — сказала она, входя в гостиную. — Белое вам идет.
— Правда? Вам не кажется, что это делает темнее круги у меня под глазами?
— Нет, что вы, это прекрасно оттеняет ваш мертвенный цвет лица.
Глокта беззубо ухмыльнулся.
— На это я и рассчитывал.
— Пришли пригласить меня в очередное путешествие по сточным канавам, где нас ждут смертельная опасность и пытки?
— Увы, боюсь, повторить наше приключение больше не удастся. Я, похоже, одним махом расправился и с друзьями, и с врагами.
— Ах, какая жалость. Мне будет так недоставать гуркхульской армии!
— Полагаю, они озаботились делами поважнее.
Арди подошла к столу, выглянула из окна. Луч света упал на ее темные пряди, коснулся скулы.
— У вас все хорошо? — спросила она.
— Слишком много дел, прямо как у гурков. А как ваш брат? Я все собираюсь его навестить, но…
«…боюсь, не вынесу собственного лицемерия. Я приношу боль, а не облегчаю ее».
Арди уставилась в пол.
— Он очень болен. Худеет на глазах. Зубы выпадают. — Она пожала плечами. — При мне один выпал… Он что-то откусил и едва не подавился. Но что мне делать? Никто не знает, что делать.
— Мне искренне жаль это слышать.
«Но это все равно ничего не изменит».
— Уверен, для него очень важна ваша помощь.
«Уверен, ничего ему не поможет».
— А сами вы как?
— Лучше, чем многие. — Она вздохнула и попыталась улыбнуться. — Хотите вина?
— Нет, спасибо, но пусть вас это не смущает.
«Я знаю, что никогда и не смущало».
Она опустила бутылку на поднос.
— Я последнее время стараюсь меньше пить.
— Я всегда считал, что это вам пошло бы на пользу. — Он медленно шагнул к ней. — По утрам подташнивает?
Она резко покосилась на него, на шее забилась жилка.
— Откуда вы знаете?
— Я — архилектор, — заявил он, подходя ближе. — Мне положено все знать.
Она опустила плечи, свесила голову, оперлась ладонями о стол, замерла, подрагивая ресницами.
«Пытается сморгнуть слезы. Ни ее ум, ни ее злость спасения не принесут. А спасать ее некому. Остался только я».
— Похоже, мне грозят неприятности. Брат меня об этом предупреждал. И вы предупреждали. Я вас разочаровала.
Лицо Глокты исказила гримаса.
«Что-то вроде улыбки. Только безрадостная».
— Я разочарован жизнью, а не вами. Мир жесток. Никто не получает того, что заслуживает.
«Нет, затягивать разговор нельзя. Легче не станет. Пора набраться смелости и… Прямо сейчас».
— Арди… — хрипло начал он и шагнул к ней, подволакивая ногу, крепко зажав набалдашник трости в кулаке.
Арди Вест посмотрела на него мокрыми от слез глазами и прижала руку к животу, отшатываясь назад.
«Что это, страх? Может быть, она догадалась, что сейчас последует?»
— Знаете, я всегда очень любил и уважал вашего брата. — Во рту пересохло, язык цеплялся за пустые десны.
«Время настало».
— А с недавних пор проникся симпатией и уважением и к вам. — По его лицу пробежала дрожь, щека задергалась, из воспаленного глаза скатилась слеза.
«Сейчас, сейчас».
— То есть по мере моих скромных способностей испытывать подобные чувства. — Он засунул руку в карман, коснулся холодного металла, ощутил под пальцами острые грани. Сердце бешено колотилось, горло сжималось.
«Вот уже сейчас».
— Мне очень тяжело. Простите…
— За что? — недоуменно спросила она.
«Сейчас».
Он качнулся к ней, выхватив руку из кармана. Она отшатнулась, схватилась за стол, широко распахнула глаза. И оба замерли.
Между ними блестело кольцо. Огромный, сверкающий бриллиант на тоненьком золотом ободке.
«Настолько большой, что похож на розыгрыш. Подделку. Абсурдно невероятный. Самый большой камень из коллекции Валинта и Балка».
— Я прошу вашей руки, — прохрипел Глокта. Ладонь, держащая кольцо, подрагивала, словно сухой лист под ветром.
«Режь меня ножом, и я останусь тверд, как камень. Но это крохотное колечко меня подкосило. Смелее, Занд, смелее!»
Она уставилась на кольцо, раскрыв рот.
«От изумления? От ужаса? Выйти замуж за чудовище? Лучше смерть…»
— А… э-э… — забормотала Арди.
— Знаю, знаю. Я сам себе отвратителен… Умоляю, позвольте мне продолжить. — Он опустил глаза, скривил губы. — Я не собираюсь притворяться, что вы когда-нибудь сможете полюбить такого… человека, как я. Или что вы когда-нибудь взглянете на меня не с жалостью, а с каким-либо иным, более теплым чувством. Мое предложение вызвано необходимостью. Пусть вас не отталкивает мое… моя внешность и сущность. Дело в том, что им известно о вашей беременности. Известно, что вы носите под сердцем ребенка короля.
— Им?
— Да, им. Ребенок представляет для них угрозу. Вы представляете для них угрозу. Если я на вас женюсь, я смогу вас защитить. Этот ребенок будет законнорожденным. Это будет наш с вами ребенок, отныне и навсегда.
Она не сводила глаз с кольца.
«Так испуганный узник разглядывает пыточные орудия и думает, признавать ли свою вину. Ужасный выбор, но другого нет».
— Я смогу обеспечить вашу безопасность, положение в обществе, состояние. Никто к вам и пальцем прикоснуться не посмеет. Никто вам слова дурного не скажет. Разумеется, поползут и слухи, и сплетни — о вашем уме, о вашей красоте, о вашей несравненной добродетели. — Глокта сощурился. — Других слухов не будет.
Она посмотрела на него и сглотнула.
«И вот сейчас она откажет. Благодарю вас, но лучше умереть».
— Я буду честна с вами. Когда я была моложе, я натворила немало глупостей… — ее губы искривила горькая складка. — И это не первая моя беременность. В тот раз отец в ярости спустил меня с лестницы, и ребенка я потеряла, а сама еле выжила. После того случая я думала, что никогда больше не забеременею.
— Что ж, мы все совершали неприглядные поступки. — «Тебе бы мое признание послушать. Хотя нет, лучше бы его никому не слышать». — Однако это ничего не меняет. Я обещал, что позабочусь о вас, и другого выхода не нахожу.
— Ну, в таком случае — да, конечно. — Она бесцеремонно взяла кольцо с его дрожащей ладони и надела на палец. — Нечего и раздумывать.
«Не очень похоже на восторженное, взволнованное и радостное согласие, о котором пишут в романах. Скорее — вынужденная сделка, повод для печальных размышлений о том, что могло бы быть, однако никогда не произойдет».
— Когда-то я очень любила смотреть, как вы с братом фехтуете. Кто бы мог подумать в те дни, что мы с вами обручимся? — прошептала Арди, разглядывая кольцо. — Вы всегда были мужчиной моей мечты.
«А теперь твоего кошмара».
— Жизнь вообще странная штука. Такой поворот событий предугадать было невозможно.
«Итак, я спас две жизни. Насколько это перевесит совершенное зло? Хорошо хоть, этот поступок падет на нужную чашу весов. У каждого должно быть хоть что-то на правой чаше весов».
Она посмотрела на Глокту темными глазами и спросила:
— А на камень побольше денег не хватило?
— Пришлось бы ограбить казну, — хрипло выдавил он.
«По традиции, здесь должен быть поцелуй, но, принимая во внимание обстоятельства…»
Она шагнула к нему, подняла руку. Он отшатнулся, поморщился от резкой боли в бедре.
— Простите… Я несколько не в форме.
— Уж если я согласилась, то сделаю это, как полагается.
— Получите максимум возможного, вы имеете в виду?
— Получу что-то так или иначе…
Арди подступила еще ближе. Он заставил себя остаться на месте. Она посмотрела ему в глаза, медленно потянулась и коснулась его щеки. Его веко задергалось.
«Какая глупость. Меня и прежде касались десятки женщин. В другой жизни… В другой…»
Ее рука легко погладила его лицо, кончики пальцев пробежались по скуле. Арди притянула его к себе. Громко щелкнул шейный позвонок. Ее теплое дыхание овевало подбородок. Ее губы ласково коснулись его рта, отстранились. Она негромко застонала, и от этого у него перехватило дыхание.
«Сплошное притворство. Кому захочется приласкать это изувеченное тело? Поцеловать изуродованное лицо? Меня самого тошнит от отвращения. И все же я должен ценить ее старания…»
Левая нога дрожала. Глокта изо всех сил вцепился в трость, шумно засопел. Арди, наклонив голову, жарко впилась ему в губы. Кончик ее языка коснулся голой десны.
«Сплошное притворство. Но как у нее хорошо получается…»
Ферро села и уставилась на свою ладонь. Эта самая ладонь недавно держала Семя. Ладонь выглядела как обычно, однако что-то в ней изменилось. Она все еще оставалась холодной. Очень холодной. Ферро пыталась согреть ее под одеялом, держала в горячей воде, подносила к огню…
Ничего не помогало.
— Ферро… — раздался шепот, тихий, словно ветер за окном.
Она вскочила, сжимая нож в кулаке, оглядела углы комнаты. Пусто. Она посмотрела под кровать, проверила узкую щель под шкафом, сорвала с окна занавеси. Никого. Она знала, что никого нет.
Но все равно слышала голоса.
Мощный стук в дверь. Ферро обернулась, рассерженно зашипела. Еще один сон? Еще один призрак? Стук не прекращался.
— Входи! — крикнула она.
Дверь отворилась. Байяз. Он удивленно приподнял бровь, завидев нож.
— Похоже, твоя любовь к клинкам перешла все границы, Ферро. Здесь нет врагов.
Она презрительно сощурила глаза, недоверчиво поглядела на мага.
— Что случилось, на ветру?
— Что случилось? — переспросил Байяз и пожал плечами. — Мы победили.
— Что это были за силуэты? Те тени?
— Я не видел ничего, кроме заслуженного наказания Мамуна и Сотни Слов.
— И голосов не слышал?
— Над громовыми раскатами нашей победы? Нет, ничего.
— А я слышала. До сих пор слышу. — Ферро опустила нож, заткнула его за пояс. Размяла пальцы — с виду такие же, но странно изменившиеся.
— И что они говорят, Ферро?
— Говорят о замка́х. О вратах и дверях. О том, что их надо открыть. Твердят о том, что их надо открыть. Спрашивают про Семя. Где оно?
— В безопасном месте. — Байяз невозмутимо поглядел на нее. — Если ты и впрямь слышишь голоса порождений Другой стороны, то помни: они сотканы из лжи.
— Не они одни. Они просят меня нарушить Первый закон. Совсем как ты.
— Ну, это зависит от толкования, — заметил Байяз, горделиво усмехнувшись, будто совершил нечто восхитительное. — Я совместил принципы Гластрода с техникой Делателя и использовал энергию Семени, чтобы мое искусство сработало. Что из этого вышло… — Он удовлетворенно вздохнул. — Ну, ты была там. Но прежде всего это был триумф воли.
— Ты исказил печати. Ты рисковал, поставил мир на грань гибели. Рассказчики Тайн…
— Первый закон — парадокс. Каждый раз, когда ты что-то меняешь, ты касаешься нижнего мира, а это всегда рискованно. Если я и перешел черту, то только на определенной шкале. Мир в безопасности, не так ли? Я не намерен просить прощения за размах своих устремлений.
— В ямах хоронят сотни людей… мужчин, женщин, детей. Как в Аулкусе. Этот недуг — он из-за того, что мы сделали. В этом размах твоих устремлений? В размерах могил?
Байяз пренебрежительно мотнул головой.
— Нежелательный побочный эффект. Цена победы, боюсь, всегда одинакова — что в Старые времена, что сейчас, и так же будет и впредь. — Он поглядел на нее с угрозой. С вызовом. — А даже если я и нарушил Первый закон, что с того? Кто посмеет меня судить? Освободишь из тьмы Толомею, чтобы она свидетельствовала против меня? Отыщешь Захаруса, чтобы он выдвинул обвинения? Притащишь с края света Конейл, чтобы она вынесла вердикт? Или вернешь Иувина из страны мертвых, чтобы огласить приговор? Вряд ли. Я — первый из магов. Я — последний из судей, и мой вердикт… Я поступил справедливо.
— Ты? Нет.
— Да, Ферро. У кого сила, тот и праведен, тот и вершит справедливость. Это мой первый и последний закон. Единственный закон, который я признаю.
— Захарус меня предупреждал, — прошептала она, вспоминая бесконечную степь, старика с безумным взором, птиц, кружащих над головой. — Он советовал мне бежать, не останавливаясь. Зря я его не послушала.
— Ха! Захарус — самодовольный надутый бурдюк! — фыркнул Байяз. — Может, конечно, и зря ты к нему не прислушалась, но теперь уже поздно. Ты хотела утолить свою ярость — и ты ее утолила, не надо притворяться, будто тебя обманули. Ты знала, что нам предстояло вступить на темную тропу.
Она сжала ледяные пальцы в кулак.
— Я не ожидала… такого.
— Чего же ты ожидала? Должен признаться, я считал, что ты сильнее. Знаешь, давай оставим пустые умствования тем, у кого времени много, оттого что счеты сводить не с кем. Вина? Сожаления? Рассуждения о справедливости? Я словно говорю с Джезалем, нашим великим монархом. — Он повернулся к двери. — Тебе стоит быть неподалеку. Возможно, со временем Кхалюль пришлет кого-нибудь еще, вот тогда мне снова понадобятся твои таланты.
— А до тех пор что мне делать? Сидеть тут в обществе теней?
— Вспомни, как улыбаться, Ферро. — Байяз одарил ее белозубой улыбкой. — Свое отмщение ты получила.
Вокруг нее метался ветер, полный теней. Она стояла на коленях в одном конце гудящей воронки, взметнувшего до самого неба. Мир стал тонким и хрупким, словно лист стекла, готовый расколоться. Под ним простиралась бездна, наполненная голосами.
— Впусти нас…
— Нет! — Она дернулась, высвободилась и встала на пол у кровати. Ныли напряженные мускулы. Драться было не с кем. Очередной сон.
Она сама виновата — засыпа́ть нельзя.
Лунный луч протянулся к ней по полу. В полураскрытое окно ворвался холодный ночной ветерок, высушил пот на разгоряченной коже. Она подошла к окну, угрюмо закрыла створку ставня, задвинула засов и повернулась.
В густых тенях у двери кто-то стоял. Однорукий, в лохмотьях. На теле чудом держатся обломки лат — обшарпанные, исцарапанные, покрытые вмятинами и пробоинами. Вместо лица — пыльное месиво, ободранная кожа висит обрывками, открывая белую кость. Ферро узнала его.
Мамун.
— Мы снова встретились, демонова кровь, — прошелестел сухой голос.
— Это сон, — прошипела она.
— Об этом ты можешь только мечтать, — прошептал он и вмиг пересек комнату. Цепкие пальцы сомкнулись на ее горле. — Я очень проголодался, пока откапывал себя из-под руин. Из твоей плоти я сотворю себе новую руку и уничтожу ею Байяза. Отомщу за великого Иувина. Пророк это предсказал, и я воплощу предсказанное в жизнь. — Он с легкостью поднял ее и прижал к стене. Ферро беспомощно колотила пятками по деревянной обшивке.
Рука сдавила шею. Ее грудь вздымалась, но воздух не попадал в легкие. Она царапала ногтями твердые — будто железные или каменные — пальцы, сдавившее ей горло петлей палача. Пыталась извернуться, пиналась и отпихивала противника. Он не сдвинулся ни на волосок. Она вцепилась в его изувеченное лицо, рванула прореху на щеке, расковыряла пыльную плоть, но Мамун даже не моргнул. Комнату охватил холод.
— Молись, дитя, — прошептал едок сквозь разбитые зубы. — И уповай на милость Божию.
Силы покидали ее, легкие разрывались на части. Она все еще сопротивлялась, но все слабее. Руки обвисли плетями, ноги слабо дергались, глаза закрывались. Ее сковал холод.
— Пора, — прошептал Мамун.
Он опустил ее на пол и разинул рот. Обрывки губ открыли разбитые зубы.
— Пора.
Она вонзила палец в его шею, прорвав кожу. Палец по костяшку погрузился в пыльную плоть. Мамун отдернул голову назад. Свободной рукой она впилась в пальцы, сжимавшие ей горло, заломила их, почувствовала, как треснули, ломаясь, кости. Оторванные пальцы упали на пол. Черные оконные рамы заиндевели, изморозь покрыла пол, иней хрустел под ногами. Она скрутила Мамуна и вдавила его в стену, проломив деревянную обшивку. На пол осыпалась штукатурка — и пыль из зияющих ран едока.
Она глубже засунула палец в горло Мамуна, приподнимая его вверх. Это было легко. Ее сила была беспредельна. И исходила она из Другой стороны. Семя изменило ее, как некогда оно изменило Толомею, и пути назад не было.
Ферро улыбнулась.
— Ты хотел моей плоти? Твоя последняя трапеза окончена, Мамун.
Кончик ее указательного пальца скользнул наружу, между расколотых зубов, сомкнулся в кольцо с большим пальцем. Мамун повис, как рыба на крючке. Ферро рывком вырвала челюсть и отбросила в сторону. Язык трепыхался среди ошметок пыльной плоти.
— Молись, едок, — прошипела она. — И уповай на милость Божию.
Она сжала ладонями голову Мамуна. Из его носа вырвался длинный визгливый стон. Изуродованная рука безвольно подрагивала. Череп выгнулся, сплющился и раскололся, разлетевшись мелкими осколками. Тело упало на пол, пыль разлетелась по комнате, собралась кучками у ног Ферро.
— Да…
Она не вздрогнула, не обвела комнату взглядом. Она знала, откуда доносился голос — отовсюду и ниоткуда.
Она подошла к окну, распахнула его, спрыгнула в траву. Ночь полнилась звуками. Она молча прошла по лужайке, залитой лунным светом. Травинки замерзали под ее босыми ступнями. Она поднялась по длинной лестнице на парапет. Голоса следовали за ней.
— Подожди.
— Семя!
— Ферро.
— Впусти нас.
Она не обращала на них внимания. Вооруженный стражник глядел в ночь, в сторону Дома Делателя. Черный силуэт четко выделялся на фоне темного неба. Над Агрионтом повисла мгла — ни звезд, ни лунного света, ни сияющих облаков. Ферро подумала, что, может быть, там, в кромешной мгле, мечется Толомея, бьется в ворота, пытается вырваться наружу. Она упустила свой шанс на отмщение.
Ферро своего не упустит.
Она скользнула по парапету. Словно почувствовав ее приближение, стражник зябко закутался в плащ. Взобравшись на крепостную стену, она прыгнула, и порыв ветра ринулся ей навстречу. Она перелетела дворцовый ров. Вода внизу покрылась пленкой льда. Ноги ударили о булыжники мостовой, она откатилась к стене здания. Одежда висела лохмотьями, но на коже не осталось ни ссадин, ни царапин. Ни капли крови.
— Нет, Ферро.
— Ступай назад, найди Семя!
— Оно у него.
— Оно у Байяза.
Байяз… Быть может, она вернется после того, как закончит все на Юге. После того, как похоронит Уфмана-уль-Дошта в развалинах его собственного дворца. После того, как отправит в ад Кхалюля вместе с его едоками и жрецами. Быть может, она вернется и преподаст первому из магов заслуженный урок. Тот самый, который собиралась преподать ему Толомея. Впрочем, каким бы лжецом он ни был, слово, данное Ферро, он в конце концов сдержал. Он дал ей способ отомстить.
И она им воспользуется.
Стремительная, словно ночной ветер, Ферро пробиралась по безмолвным развалинам города. На юг, к порту. Она найдет дорогу. На юг, через море, в Гуркхул, а потом…
Голоса шептали ей. Тысячи голосов. Они говорили о закрытых Эусом вратах, о наложенных им печатях. Умоляли ее сломать замки, открыть врата. Рассказали ей, как это сделать. Велели повиноваться.
Ферро улыбнулась. Пусть себе говорят.
У нее нет хозяев.
Логен хмурился.
Он хмуро смотрел на просторный зал, на сверкающие зеркала, на важных вельмож, собравшихся в зале. Он хмуро смотрел на лордов Союза, сидящих перед ним, — человек двести, не меньше. Фальшивые улыбки, фальшивые речи, фальшивые лица — от их медовой сладости мутило. Впрочем, он был не лучшего мнения и о тех, кто сидел на помосте рядом с ним и королем Джезалем.
Тут был и глумливый калека, который приставал с вопросами в башне, — сейчас он вырядился в белое с головы до ног. Тут были и красноносый толстяк, который, похоже, не расставался с бутылкой, и высокий тощий ублюдок в черных золоченых доспехах — улыбка ласковая, а глаза жестокие. Все — лгуны, один хлеще другого. Но один самый большой лгун — хуже всех остальных, вместе взятых.
Байяз сидел, непринужденно улыбаясь, словно все обернулось именно так, как он хотел. Может, так оно и было. Проклятый колдун. Логену надо было сразу не доверять человеку, у которого нет волос. Не зря духи остерегали, что маги лукавы, у них свои цели. А он не стал их слушать и, как обычно, попер напролом, надеясь на лучшее. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он никого не слушает. Еще одна ошибка среди прочих.
Он покосился на Джезаля. Вот уж кому любо сидеть в королевской мантии и в золотой короне. А трон у него даже больше, чем кресло Логена, и тоже весь раззолоченный. И жена рядом сидит — гордая красавица, холодная, будто морозное зимнее утро. А на Джезаля глядит так страстно, словно хочет укусить. Ну отчего ему, ублюдку, такое везение?! Если б на Логена эта красотка так же смотрела, он бы не возражал. Да только кто ж на него позарится…
Но больше всего он хмурился, разглядывая свое отражение в зеркалах на противоположной стене зала. Угрюмый, насупленный, весь в шрамах… Рядом со сказочными королем и королевой он выглядит настоящим чудовищем. Вот он сидит, человек, сотворенный из убийств. Его обрядили в богатые одежды и белые меха, нацепили блестящие побрякушки и яркие пряжки, повесили на шею тяжелую золотую цепь — ту самую, которую носил Бетод. В подлокотники золоченого кресла вцепились громадные ручищи — грубые, шершавые, одного пальца не хватает. Одежды королевские, а руки злодейские. Злобная рожа убийцы, такой только детей пугать. Безжалостный воин, проложил себе дорогу к власти огнем и мечом. Вскарабкался на трон по горе трупов. Кто знает, может, он и вправду такой.
Он поерзал в кресле. Новая жесткая ткань царапала вспотевшую кожу. Да, он высоко взлетел. Кажется, совсем недавно выполз на берег реки, босой, без сапог. И через все Высокогорье прошел один-одинешенек, с котелком за компанию. Высоко взлетел, спору нет, но прежний Логен нравился ему больше. Тот Логен рассмеялся, когда Бетод объявил себя королем. А сейчас он делает то же самое, хотя толку от него еще меньше, чем от Бетода. Хочешь сказать про Логена Девятипалого — скажи, что он полная дрянь. Так-то вот. Что верно, то верно. А признаваться в этом никому не по нраву.
Пьяница Хофф все говорил и говорил.
— Увы, Круг лордов разрушен до основания. За неимением помещения, подходящего для проведения заседаний благороднейшего из собраний, в деятельности открытого совета объявляется временный перерыв — до тех пор, пока не будет возведен новый Круг лордов, прекраснее и величавее прежнего.
Воцарилось молчание.
— Перерыв? — прошептал кто-то.
— Но как нас тогда услышат?
— Дворяне имеют право голоса!
— От вашего имени выступит закрытый совет, — наставительно произнес Хофф, словно обращаясь к неразумным детям. — При необходимости любой из вас может обратиться к моему секретарю, который ведает расписанием аудиенций, и король вас обязательно выслушает.
— Но это же может сделать любой крестьянин!
— Совершенно верно, — невозмутимо подтвердил Хофф.
Лорды Союза возмущенно загудели. Логен в политике не особо разбирался, но понимал, когда одна сторона берет над другой верх. Обычно добром это не кончается. Хорошо хоть, сейчас он оказался среди тех, кто взял верх.
— Король и страна — одно! — воскликнул Байяз, перекрывая гам. — Ваши земли принадлежат королю, он милостиво ссужает их вам. К великому сожалению, сейчас возникла острая необходимость вернуть часть этих земель.
— Четверть. — Калека облизнул пустые десны. — От каждого из вас.
— Вы не имеете права! — крикнул сердитый старик в первом ряду.
— Вы уверены, лорд Ишер? — с улыбкой осведомился Байяз. — В таком случае вы можете присоединиться к лорду Броку в его изгнании, вернув короне все земли, а не их часть.
— Это произвол! — воскликнул еще один лорд. — Король всегда был первым среди равных, величайшим среди дворян, но не выше. Наши голоса посадили его на трон, и мы отказываемся…
— Лорд Хайген, еще немного — и вы переступите границу. — Лицо калеки перекосилось от спазма. — Подумайте, не остаться ли вам с той стороны, где тепло, уютно и безопасно. Боюсь, другая сторона вам придется не по нраву. — Из дергающегося левого глаза выкатилась слеза и поползла по впалой щеке. — Достопочтенные господа, генеральный инспектор в самое ближайшее время займется оценкой ваших имений. В ваших интересах оказать ему полнейшее содействие.
Теперь уже множество людей вскочили, крича и потрясая кулаками.
— Возмутительно!
— Оскорбительно!
— Неслыханная наглость!
— Нас не запугаешь!
Джезаль поднялся с трона, воздел меч, украшенный самоцветными каменьями, и ударил рукоятью о возвышение. Зал наполнился гудящим эхом. Еще удар, и еще.
— Я король! — рявкнул он.
Собрание умолкло.
— Вас не ставят перед выбором. Вас ознакомили с королевским эдиктом: Адуя будет восстановлена. Город станет еще прекраснее и величественнее, чем прежде. И цена восстановления — четверть ваших владений. Вы слишком привыкли пользоваться тем, что корона слаба, господа. Поверьте мне, это время прошло.
Байяз чуть наклонился и доверительно прошептал Логену на ухо:
— На удивление хорош, не так ли?
Дворяне, недовольно бурча, расселись по местам. Джезаль вложил меч в ножны, однако эфеса из рук не выпустил и продолжил говорить четко и уверенно.
— От этой повинности освобождаются те, кто оказывал посильную помощь в последних событиях. К сожалению, список этих лиц постыдно краток. В самое трудное для Союза время помощь нам оказали наши зарубежные друзья, а не вы, господа.
Тип в черном поднялся и заявил:
— Я, Орсо Талинский, поддерживаю моего названого сына, короля Джезаля, супруга моей дочери. — Он ухватил Джезаля за щеки и звонко расцеловал. Потом проделал то же самое с королевой. — Их друзья — мои друзья, — с улыбкой продолжил он. — А их враги… Все вы умные люди, и поймете недосказанное.
— Примите нашу глубокую благодарность, — произнес Джезаль. — Мы вам чрезвычайно признательны. Война между Союзом и Севером завершена. Тиран Бетод повержен. Позвольте мне представить вам человека, который положил конец деспотическому угнетению Севера. Я горжусь тем, что могу назвать этого храбреца своим другом. Логен Девятипалый, король Севера! — воскликнул он, протягивая руку к Логену. — Как братья мы стоим на пороге новой, счастливой эпохи.
— Ага, — буркнул Логен, неловко поднимаясь с кресла. — Хорошо. — Он неуклюже обнял Джезаля, гулко хлопнул его по спине. — Полагаю, теперь нам за Белую реку ходить незачем. Ну, конечно, если только моему брату не понадобится наша помощь. — Он обвел угрюмым взглядом насупленных вельмож. — Не заставляйте, мать вашу, меня возвращаться. — Он сел и грозно нахмурился. Девять Смертей не особо разбирался в политике, но застращать умел.
— Мы победили в войне! Мы справились! — Джезаль взмахнул золоченым мечом и ловко вложил его в ножны на поясе. — А теперь время воевать за мир!
— Отлично сказано, ваше величество! — Красноносый пьяница встал, не позволяя никому и слова вымолвить. — Итак, на повестке дня остался необсужденным только один вопрос, прежде чем открытый совет временно прервет свою деятельность. — Он слащаво улыбнулся и отвесил подобострастный поклон. — Позвольте выразить нашу глубочайшую благодарность лорду Байязу, первому из магов, который благодаря мудрости своих советов и непревзойденной силе своего искусства изгнал врага с нашей земли и спас Союз!
Толстяк воодушевленно захлопал. К нему присоединился увечный Глокта и герцог Орсо.
Коренастый вельможа в первом ряду вскочил и заорал:
— Лорд Байяз!
Через минуту все в зале хлопали в ладоши. Даже Хайген. Даже Ишер, хотя он стоял с таким видом, будто присутствовал на своих похоронах. Логен со злостью вцепился в подлокотники. Его мутило от этого зрелища. Он откинулся на спинку кресла и насупился еще сильнее.
Джезаль наблюдал, как вельможи Союза один за другим покидали Зеркальный зал. Ишер, Барезин, Хайген и прочие важные лорды. Еще недавно он трепетал от одной мысли о встрече с ними. А теперь они покорно внимали ему. Он с трудом удержался от улыбки, слушая их беспомощное брюзжание. И чувствовал себя настоящим королем… до тех пор, пока не взглянул на свою королеву.
Тереза и ее отец, великий герцог Орсо, что-то разгоряченно обсуждали. По-стирийски. Беседа сопровождалась выразительными жестами. Джезаль искренне надеялся, что он — не единственный, кого презирает Тереза, но подозревал, что именно его персона является предметом оживленного обсуждения. За спиной короля послышалось тихое поскребывание. Он обернулся и с некоторым отвращением посмотрел на изувеченное лицо нового архилектора.
— Ваше величество, — Глокта говорил негромко, словно собираясь обсуждать какие-то тайные дела, исподлобья поглядывая на Терезу и герцога Орсо. — Могу ли я поинтересоваться… как обстоят дела между вами и ее величеством? — Он снизил голос до шепота. — Говорят, вы редко вместе проводите ночи.
Невероятная наглость! Джезаль с трудом подавил желание дать калеке пощечину, но тут заметил, что Тереза искоса следит за ним. Презрительное выражение не сходило с ее лица. Он обреченно вздохнул.
— Она меня терпеть не может. Ей противно находиться со мной в одной стране, не то что в одной спальне. Редкая сука! — озлобленно процедил Джезаль и уставился в пол. — Что мне делать?
Глокта медленно склонил шею в одну сторону, потом в другую. Громко щелкнули позвонки.
— Позвольте мне побеседовать с королевой, ваше величество. В некоторых случаях я могу быть очень убедительным. Я отлично понимаю ваши затруднения, будучи сам недавно женат.
Джезаль боялся даже представить, что это за чудовище, согласившееся принять такого монстра в качестве мужа.
— Правда? — спросил он с фальшивым участием. — И кто же стал вашей спутницей жизни?
— Если помнится, вы с ней мельком встречались, ваше августейшее величество. Ее зовут Арди. Арди дан Глокта. — Калека растянул губы в жуткой улыбке, обнажив голые десны с редкими пеньками расщепленных зубов.
— Неужели…
— Да-да, сестра моего давнего приятеля Коллема Веста.
Джезаль ошеломленно смотрел на него.
Глокта отвесил неуклюжий поклон.
— Благодарю за поздравления, ваше величество, — произнес он, проковылял к краю подиума и начал сползать по ступенькам, тяжело опираясь на трость.
Джезаль растерянно смотрел ему вслед, подавленный и разбитый, сокрушенный ужасающим, горьким разочарованием. В какую коварную ловушку заманил Арди этот ковыляющий урод? Быть может, на этот поступок Арди толкнуло отчаяние, после того, как Джезаль ее бросил? Или после того, как ее брата сразил иссушающий недуг, Арди было некуда податься? В госпитале, когда он столкнулся с ней у койки Веста, сердце Джезаля сжалось и забилось быстрее, как когда-то… Тогда он подумал, что, возможно, когда-нибудь… чуть позже…
А теперь эти мимолетные мечты разбиты вдребезги. Арди вышла замуж — за человека, которого Джезаль презирал. За человека, который возглавлял его собственный закрытый совет. И, пожалуй, самое отвратительное, за человека, которому Джезаль зачем-то поведал о полной несостоятельности своего брака. Минутная слабость… нелепое, глупое признание. Он вполголоса выругался.
Теперь ему казалось, что он испытывал невероятную, всепоглощающую любовь к Арди. Что между ними было высокое, трепетное чувство. Отчего он прежде этого не понимал? Почему отринул страстное влечение, променяв его на… вот на это? Как ни печально, приходилось признать, что одной любви недостаточно.
Логен распахнул дверь и разочарованно вздохнул. В комнате было пусто и чисто, словно здесь никто не жил. Ферро ушла.
Все шло наперекосяк. Пора бы уж к этому привыкнуть. Ему никогда не везло, а он, болван, упрямо продолжал ссать против ветра, с размаху биться лбом о низкую притолоку… Нет, чтобы научиться наклонять голову! И жалеть себя не стоит. По заслуге и награда. Столько всего натворил, что нечего и надеяться на счастливый конец.
Он сжал зубы и прошел по коридору к следующей двери, толкнул ее плечом. В раскрытые окна лился солнечный свет, занавеси покачивались под легким ветерком. Байяз сидел в резном кресле у окна, держа в руке чашку. Слуга в бархатном камзоле наливал чай из серебряного чайника, держа в руке поднос.
— О, король Севера! — воскликнул Байяз. — Как де…
— Где Ферро?
— Ушла. Натворила тут, пришлось мне за ней прибрать, потому что я…
— Куда ушла?
Маг пожал плечами.
— На Юг, наверное. Полагаю, в поисках отмщения. Она беспрестанно говорила об отмщении, возмездии и прочем… Очень озлобленная женщина.
— Она изменилась.
— Мой друг, знаменательные события изменили нас всех. Чашечку чаю?
Слуга с поклоном выставил поднос. Логен сгреб полу бархатного камзола и отшвырнул слугу к стене. Чашки со звоном разлетелись по полу.
— Достаточно было просто сказать нет, — заметил Байяз, слегка выгнув бровь.
— Обосрись, старый хрыч.
Первый из магов нахмурился.
— Мастер Девятипалый, — строго проговорил он, — похоже, вы с утра в дурном настроении. Вы теперь король, а монархам не пристало потакать своим низменным инстинктам в подобной манере. Такие владыки на троне долго не задерживаются. Ваши враги на Севере еще сильны. Полагаю, Кальдер и Скейл долго не успокоятся. А хорошие манеры я ценю, ты же помнишь. Вот, к примеру, ты мне помог, и я, в свою очередь, отплачу тебе добром.
— Как Бетоду?
— Совершенно верно.
— Не слишком на пользу она ему пошла.
— Я ему помогал, и он благоденствовал, пока не возгордился. А как захотел поступать по-своему, так без моей помощи и… Ну, ты знаешь.
— Не суйся в мои дела, колдун. — Логен небрежно опустил руку на эфес меча Делателя. Если у мечей есть голос, как Маг однажды сказал, сейчас в нем звучала мрачная угроза.
Байяз чуть заметно поморщился.
— Гм, другой бы на моем месте расстроился. Не я ли выкупил у Бетода твою жизнь? Не я ли дал тебе новую цель, когда ты был потерян? Не я ли взял тебя с собой на край мира, показал чудеса, какие видели немногие из людей. У тебя дурные манеры. Да даже меч, которым ты мне грозишь, это мой подарок тебе. Я думал, мы с тобой придем к…
— Нет.
— Ах, вот как. Даже не…
— С меня хватит. Лучше человека из меня не сделаешь, а хуже я и сам постараюсь не стать. Сильно постараюсь.
Байяз сощурился.
— Да, мастер Девятипалый, ты удивил меня под конец. Я считал тебя храбрым, но разумным человеком, расчетливым, но сострадательным. И превыше всего — смотрящим правде в глаза. Однако вы, северяне, по натуре обидчивы и переменчивы. И сейчас я вижу в тебе упрямство и склонность к разрушению. Я вижу Девять Смертей.
— Если я тебя и обидел, прощения просить не буду. Похоже, мы друг друга переоценили. Я думал, ты великий человек, да, видно, ошибся. — Логен покачал головой. — Что ты здесь устроил?
— Что я устроил? — Байяз недоверчиво усмехнулся. — Я объединил три чистых аспекта магии и создал новый! Тебе, мастер Девятипалый, этого не понять, но я тебя прощаю. Книжная премудрость тебе не дается. О том, что я сделал, никто и помыслить не мог с тех самых пор, как в Древние Времена Эус разделил свой дар между сыновьями. — Байяз вздохнул. — Так что оценить мои достижения некому. Разве что Кхалюль меня поймет, да только вряд ли поздравит. Никому в Земном круге прежде не удавалось достичь такого могущества… с тех самых пор, как… с тех самых пор…
— С тех самых пор, как Гластрод сровнял с землей Аулкус и погиб сам?
Маг изогнул бровь.
— Ну, в общем-то, верно.
— Значит, вы оба добились одинакового исхода, только ты бойню устроил опрятнее, сровнял с землей часть города поменьше… так ведь и время измельчало. И в чем между вами разница?
— По-моему, разница вполне очевидна. — Байяз невозмутимо поднес к губам чашку. — Гластрод проиграл.
Логен постоял в задумчивом молчании, повернулся и ступил за порог комнаты. Слуга испуганно дрожал в углу. Девятипалый тяжелыми шагами прошел по раззолоченному коридору. Тяжелая цепь Бетода позвякивала на груди. Звон тихим смехом отдавался в ушах.
Зря Логен рассорился со старым ублюдком. Глядишь, и пригодился бы еще. На Севере наверняка все будет не просто, без помощи не обойтись. Подумаешь, выпил бы этого дрянного чаю, вонючего, что твоя моча, оскалился бы притворной улыбочкой. Надо было хлопнуть Байяза по плечу, назвать старым другом, а потом, если нужда возникнет, вернулся бы Логен в Великую Северную библиотеку за подмогой. Умный так и поступил бы. Тот, кто смотрит правде в глаза так и поступил бы. Но, как говорил отец…
Не быть ему таким.
Скрипнула, отворяясь, дверь. Джезаль сразу догадался, кто пришел, и даже не обернулся. У кого еще хватит смелости без стука войти в королевские покои? Он тихо выругался.
Это мог быть только Байяз. Его тюремщик, его палач, его вездесущая, неотвязная тень. Человек, который разрушил половину Агрионта и превратил в руины Адую, с улыбкой принимал благодарности, словно был спасителем страны. Уже этого было достаточно, чтобы от его общества тошнило. Джезаль скрипнул зубами и продолжал смотреть в окно на ужасающую панораму.
Новые требования, новые компромиссы, разговоры о том, что надо сделать. Оказывается, быть во главе страны, когда за спиной неотступно присутствует первый из магов, — очень нудное и утомительное занятие. Приходится вести бесконечную, выматывающую борьбу за самые незначительные мелочи. Любое предложение Байяз встречал укоризненным взглядом. Джезаль чувствовал себя марионеткой — золоченой деревяшкой, творением искусного мастера, великолепной, но бесполезной куклой. Впрочем, от куклы, наверное, больше толку.
— Ваше величество, — прозвучал старческий голос. Под напускным уважением сквозила пренебрежительная надменность.
— Что на этот раз? — Джезаль наконец обернулся.
Первый из магов сменил свое официальное одеяние на скромные одежды путника: заляпанный грязью плащ, тяжелые сапоги. Наряд, знакомый по злосчастному путешествию на разрушенный запад.
— Вы куда-то собрались? — спросил Джезаль, затаив дыхание.
— Я покидаю Адую. Сегодня.
— Сегодня?
Джезалю стоило немалых усилий сдержаться и не завопить от радости. Внезапно он понял, что ощущает узник, которого выпустили на свободу из темного подвала. Наконец-то он сможет поднять из руин Агрионт. Сможет расформировать закрытый совет, назначит доверенных людей… Возможно, даже избавится от ведьмы, которую ему Байяз навязал в жены. Он все сделает правильно. По справедливости. Ну, или хотя бы попытается. В конце концов, он верхновный король Союза. Ему никто не станет перечить.
— Нам будет вас не хватать.
— Разумеется. А потому давайте кое-что обсудим и придем к определенным соглашениям.
— Да-да, конечно. — Все, что угодно, лишь бы старый ублюдок поскорее убрался из города.
— Я побеседовал с вашим новым архилектором, Глоктой.
При звуке этого имени Джезаля передернуло.
— И как он вам?
— Человек острого ума. Произвел на меня прекрасное впечатление. Я попросил его на время моего отсутствия представлять мои интересы в закрытом совете.
— Неужели? — вежливо осведомился Джезаль, лихорадочно соображая: сразу избавиться от присутствия Глокты в закрытом совете или подождать несколько дней.
— Я бы рекомендовал, — тон Байяза больше походил на приказ, — вам прислушиваться к его мнению.
— Не беспокойтесь, я так и поступлю. Позвольте пожелать вам удачного возвращения в…
— Точнее, я настаиваю, чтобы вы делали то, что он говорит.
Горло сдавила холодная ярость.
— По сути, вы хотите, чтобы я ему… повиновался?
— По сути, да, — ответил Байяз, не отводя взгляда.
Джезаль на мгновение потерял дар речи. Похоже, первый из магов считает, что ему приходить и уходить, как вздумается, оставив своего увечного прихвостня во главе? Выше самого короля в его собственном королевстве? Какая невероятная наглость!
— В последнее время вы слишком много себе позволяете! — воскликнул Джезаль. — Я не намерен больше терпеть ни докучливых советников, ни их самонадеянные советы.
— Этот человек будет очень полезен для вас. Для нас. Требуется принять ряд решений, которые вы можете счесть неприятными. И совершить некоторые действия, которые королю совершать нежелательно. Обитателям сияющих дворцов нужны те, кто будет убирать нечистоты, иначе дерьмо, скапливающееся по углам, в один прекрасный день вас под собой похоронит. Все это простые и очевидные истины. Похоже, вы меня не слушали.
— Нет, это вы меня не слушали! Занд дан Глокта? Этот искалеченный ублюдок… — он тут же пожалел о неудачно выбранном оскорблении, но озлобленно продолжил: — Должен сидеть рядом со мной на заседаниях закрытого совета? Постоянно торчать у меня за спиной? Указывать мне, что и как делать? Это невыносимо. Недопустимо! Невозможно! Я вам не Гарод Великий. С чего вы взяли, что ко мне можно обращаться в подобной манере? Я король и никому не позволю собой командовать.
Байяз закрыл глаза и медленно втянул в себя воздух, как будто пытался набраться терпения в беседе с недоумком.
— Вам не дано понять, что такое по-настоящему долгая жизнь, как моя. Знать все то, что известно мне. Ваши человеческие жизни — краткий миг, и потому вам приходится снова и снова учиться одному и тому же. Тем же старым истинам, которые Иувин рассказывал Столикусу тысячу лет назад. Это очень утомляет.
Ярость Джезаля нарастала.
— Ах, извините, я вас утомил!
— Ваши извинения принимаются.
— Это был сарказм!
— Да неужели? Вы так остры на язык, что я и не заметил, как вы меня отбрили.
— Вы надо мной издеваетесь?!
— С легкостью. Все люди для меня — как дети. Если бы вы могли дожить до моих лет, то увидели бы, что история движется по кругу. Я неоднократно спасал эту страну от неминуемого разрушения, направлял ее к величию и славе. И что я прошу взамен? Да, приходится кое-что принести в жертву, чем-то поступиться. Но в сравнении с тем, что я принес в жертву ради вашего тупого стада…
Джезаль раздраженно ткнул пальцем в окно.
— А все эти смерти? Обездоленные жители? Тупое стадо, как вы изволили выразиться… Они счастливы принести в жертву свои жизни? А те, кого поразил недуг? По-вашему, их страдания — пустяк? Мой друг лежит на смертном одре… И кстати, эта хворь подозрительно напоминает ту самую болезнь, о которой вы нам рассказывали в развалинах Аулкуса. По-моему, это влияние вашей магии!
Маг даже не пытался ничего отрицать.
— Меня интересует только важное и значимое. Участь отдельного крестьянина меня не волнует. Как не должна волновать и вас. Я старался научить вас этому, но вы, похоже, не способны выучить урок.
— Ошибаетесь, я отказываюсь его учить! — Вот он, его шанс. Сейчас, пока он в порыве ярости, он навсегда выйдет из тени первого из магов и станет свободен. Байяз — отрава, гнойный нарыв. Его надо уничтожить. — Вы помогли мне занять трон, и я вам благодарен. Однако ваши методы правления меня не устраивают. Это тирания!
— Любое правление — тирания, — заметил Байяз, сощурив глаза. — В лучшем случае, облеченная в нарядные одежды.
— Я не потерплю грубого пренебрежения жизнями моих подданных! Вы мне больше не нужны. Вам здесь не место. Я найду собственный путь. — Джезаль махнул рукой, отчаянно надеясь, что ему удалось вложить в жест воистину королевское презрение. — Можете идти.
— Могу… вот как…
Первый из магов умолк и застыл посреди королевских покоев, грозно нахмурившись. Ярость Джезаля постепенно улетучивалась, во рту пересохло, колени задрожали.
— Похоже, своей добротой, ваше величество, я избаловал вас, как любимого внука, — произнес Байяз. Каждое слово впивалось в Джезаля острым клинком. — Подобной ошибки я больше не допущу. Хороший опекун знает цену розге.
— Я королевский сын! — оскалился Джезаль. — Я не позво…
Внезапно его внутренности пронзила резкая боль. Он согнулся, мелко переступил нетвердыми ногами, и его тут же стошнило. Рвота обожгла гортань, вонючим потоком выплеснулась изо рта. Он задохнулся и упал ничком. Корона слетела с головы и, подскакивая, откатилась в угол. Он никогда в жизни не испытывал подобной боли. Даже не представлял, что такое возможно.
— С чего вы взяли… что со мной можно обращаться… в подобной манере? Со мной, первым из магов! — медленно, с расстановкой произнес Байяз.
Джезаль скорчился в луже собственной блевотины, напряженно прислушиваясь к тяжелым шагам мага.
— Королевский сын? Меня крайне огорчает, что после того, как мы столько вместе прошли, вы с такой готовностью поверили выдумкам, распространяемым, ради вашей же пользы, среди глупцов на улицах. Судя по всему, глупцы во дворцах так же легковерны. Я купил вас у шлюхи. За шесть марок. Она просила двадцать, но я умею торговаться.
Безжалостные слова ранили душу, но боль, скрутившая позвоночник, была поистине нестерпимой. Кожа горела, глаза щипало, корни волос обжигало огнем. Он дергался и бился, словно лягушка в кипятке.
— Мне было, из кого выбирать. В претендентах недостатка не ощущалось, я все подготовил заранее. Дети неизвестных родителей, готовые сыграть свою роль… Семейство Бринт, например… да много их было. Но ты, Джезаль, всплыл на самый верх, как говно в проруби. Когда я вошел в Агрионт и увидел тебя повзрослевшим, то сразу же понял — вот он, самый подходящий кандидат. Вид у тебя был соответствующий, такому научить невозможно. Вдобавок, ты даже говорил по-королевски, чего я никак не ожидал, и это меня весьма обрадовало.
Джезаль слабо застонал, не в силах даже крикнуть от боли. Байяз носком сапога перевернул скорчившееся тело и склонился над ним.
— Но если ты так желаешь все усложнить… так желаешь идти своим путем… что ж, мы найдем выход. Даже короли неожиданно умирают. Кто под копыта коня попадет, кто косточкой подавится, кто свалится из дворцового окна на булыжники мостовой, а то и просто заснет — и не проснется… Жизнь человеческая и без того чуть длиннее комариной. А уж те, от кого нет никакой пользы, вообще долго не живут. Я тебя из ничего сотворил. Из воздуха. И уничтожу тебя одним словом.
Байяз прищелкнул пальцами, и Джезаль забился в агонии, обхватив руками живот.
— Запомни, заменить тебя легче легкого, — продолжил маг. — А теперь, ублюдок, сын шлюхи, жалкий болван, хорошенько подумай, прежде чем ответить. Будешь следовать советам архилектора?
Боль на секунду отпустила.
— Да.
— Будешь ему во всем послушен?
— Да.
— Будешь исполнять его приказания? Абсолютно все, без исключения?
— Да, — выдохнул он. — Да, да!
— Отлично, — сказал маг, возвышаясь над Джезалем, словно статуя в аллее Королей. — Иного я от тебя и не ожидал. Мне слишком хорошо известно, что ты спесивый, невежественный и неблагодарный юнец… А еще ты трус. Запомни этот урок хорошенько. И постарайся никогда больше не забывать.
Боль исчезла так же внезапно, как и появилась. Джезаль приподнял голову с плиток пола.
— Ненавижу! — прохрипел он.
Байяз расхохотался.
— Ты? Ненавидишь меня? Какая самонадеянность! По-твоему, меня это волнует? Меня, Байяза, первого ученика великого Иувина?! Я сверг Делателя, я создал Союз, я уничтожил Сотню Слов! — Маг медленно придавил сапогом скулу Джезаля. — Мне дела нет до твоей ненависти, глупец! Меня волнует одно — беспрекословное послушание. Ты понял?
— Да! — всхлипнул Джезаль.
— В таком случае, ваше величество, позвольте откланяться. И молитесь, чтобы у меня не было причин вернуться.
Байяз снял ногу с дрожащей щеки Джезаля, тяжело ступая, пересек королевские покои. Скрипнула, открываясь, дверь — и со щелчком захлопнулась.
Он лежал навзничь, глядя в потолок, и тяжело дышал. Потом, набравшись смелости, перевернулся на живот и встал на четвереньки. В комнате стояла невыносимая вонь — запах рвоты и нечистот. Он, сгорая от стыда, запоздало сообразил, что обделался. Он обессиленно подполз к окну, с трудом встал на колени и выглянул в сад.
Через миг на садовой дорожке показался Байяз. Лысый череп поблескивал в неярком свете. Следом шествовал Йору Сульфур с посохом в руке, зажав под мышкой ларец темного металла. Тот самый ларец, что путешествовал вместе с Джезалем, Логеном и Ферро в их странствиях по Земному кругу. Хорошее было время.
Вдруг Байяз остановился и, обернувшись, взглянул на дворец. Прямо на окна королевских покоев.
Джезаль задрожал от ужаса, испустил сдавленный стон и вцепился в занавеси. Все тело пронзила боль — слабый отзвук той невыносимой агонии, что отпечатался в самой глубине его существа. Первый из магов еще мгновение постоял, глядя на окна, улыбнулся и пошел прочь. Рыцари-телохранители у ворот почтительно отсалютовали ему, он шагнул под арку и скрылся из виду.
Дрожащий Джезаль стоял на коленях, не выпуская из рук занавеси, словно материнскую юбку. Он вспомнил, как еще совсем недавно был счастлив — и не понимал своего счастья. Карточные игры, добрые друзья, светлое будущее… Он тяжело вздохнул. Горло сжималось от стыда, глаза наполнились слезами. Одиночество сдавило грудь. Королевский сын? Он никто. Никчемный дурак. Он всхлипнул и зашмыгал носом. Слезы градом покатились по щекам. Губы задрожали. Он не выдержал и горько, взахлеб заплакал.
Он рыдал от боли и страха, от стыда и злости, от разочарования и беспомощности. Но Байяз был прав. Он — трус. Поэтому больше всего он рыдал от облегчения.
Наступило серое утро, в саду было холодно и мокро. Ищейка стоял и думал о том, что раньше все было лучше, чем сейчас. Он стоял в самой середине круга могил, глядя на горку коричневой земли, под которой лежало тело Хардинга Молчуна. Странно, что такого немногословного человека так недоставало.
За последние два года Ищейка прошел долгий путь — из ниоткуда в никуда. Многих друзей потерял. Он вспомнил тех, кто вернулся в грязь. Хардинг Молчун. Тул Дуру Грозовая Туча. Рудда Тридуба. Форли Слабейший. И чего ради? Кому от этого стало лучше? Все впустую. Эта мысль страшила так, что дрожь пробирала до самых подошв. Пугала даже тех, кто отличался невозмутимым нравом. Все ушли, оставили Ищейку в одиночестве. Мир без них поблек.
Он услышал, как по мокрой траве зашуршали шаги. В туманной дымке дождя показался Логен. Дыхание белым облачком вилось у лица, исполосованного шрамами. Ищейка вспомнил, как обрадовался, когда Логен вышел к костру. Живой. Тогда казалось, что все начинается заново — жизнь обещает стать лучше. Да только не вышло. Странно, что сейчас Ищейка не обрадовался, завидев Логена Девятипалого.
— Король Севера, — пробормотал он. — Девять Смертей. Как тебе день?
— Мокро, вот как. Год идет к концу.
— Ага. Новая зима скоро. — Ищейка почесал заскорузлую ладонь. — Они приходят все быстрее и быстрее.
— Пора бы мне назад, на Север, как думаешь? Кальдер и Скейл все никак не успокоятся. И видят мертвые, чего еще Доу затеял.
— Ага, пора нам. Так и думаю.
— Я хочу, чтобы ты остался.
Ищейка поднял голову.
— Чего?
— С южанами надо договориться. А лучше тебя никто уговаривать не умеет. Разве что Бетод умел, но… от него теперь толку нет.
— О чем договариваться?
— Ну, вдруг нам их помощь понадобится. На Севере много найдется тех, кому не по нраву, как дела повернулись. Народ короля не захочет, а если захочет, то не этого. Уговори Союз встать на нашу сторону, вот и будет подмога. Может, оружия с собой позже привезешь.
Ищейка поморщился.
— Оружие, говоришь?
— Лучше иметь оружие, не желая того, чем желать, не имея. Даже если…
— Я знаю, как там дальше. А говорил, что последний бой. Говорил, что выращивать что-нибудь будем.
— Вырастят пока и без нас. Слушай, Ищейка, ты же знаешь, я сам в бой не полезу, но тебе…
— Даже. Не. Начинай.
— Я стараюсь стать лучше, понимаешь?
— Правда? Плохо стараешься, значит. Тула ты убил?
Логен сощурился.
— Доу чего наболтал?
— Неважно, кто чего наболтал. Ты убил Грозовую Тучу или нет? Вопрос простой, ответить не трудно: да или нет.
Логен фыркнул — не поймешь, то ли вот-вот рассмеется, то ли расплачется.
— Я не знаю, что я сделал.
— Не знаешь? Что это за ответ такой? Ты мне так ответишь, если в спину пырнешь, когда я твою бестолковую голову спасать буду?
Логен поморщился, уставился на мокрую траву.
— Все может быть. Не знаю я. — Он посмотрел на Ищейку тяжелым взглядом. — Если такая цена, да? Ты знаешь, кто я. Ты мог пойти за другими.
Повернулся и пошел.
Ищейка поглядел ему вслед, не зная, что сказать. Не зная даже, что подумать. Так и стоял среди могил, мок под дождем. Кто-то подошел, встал рядом. Красная Шапка всматривался в дождь, где расплывался черный силуэт уходящего Логена. Потом потряс головой, сжал губы.
— Никогда не верил слухам. О нем чего только не говорили, о Девяти Смертях. Я все думал, врут. А теперь верю. Говорят, он тогда сына Круммоха убил, в горах. Без всякой причины пропорол, будто жука раздавил. По мне, так хуже человека на Севере нет. Он даже хуже Бетода. Злобный ублюдок, как есть.
— Точно знаешь? — рявкнул Ищейка, злобно уставившись на Красную Шапку. — А мне на тебя нассать, жопа ты! Тоже мне, гребаный судья выискался!
— Да я же так просто сказал… — Красная Шапка уставился на него. — Ну, это… Я думал, мы с тобой об одном подумали.
— Значит, не об одном. У тебя в голове мозги с горошину, больше одной мысли не помещается. Думал он! Да ты хорошего человека от плохого не отличишь, хоть бы тебя всего обоссали.
Красная Шапка заморгал.
— Ага, верно. Это я неправильно подумал.
Он отступил на шаг и ушел под дождем, качая головой.
Ищейка смотрел ему вслед, сжав зубы. Ему хотелось кому-нибудь врезать. Знать бы только кому. А больше никого рядом и не было, один он. И мертвые. Наверное, так всегда бывает, когда битва заканчивается, а тот, кто выжил, ничего, кроме битвы, не знает. Он дерется сам с собой.
Он втянул в легкие холодный сырой воздух, хмуро поглядел на могильный холмик Молчуна. Задумался, а сможет ли он сам отличить хорошего человека от плохого? И в чем между ними разница.
Наступило серое утро, в саду было холодно и мокро. Ищейка стоял и думал о том, что раньше все было лучше, чем сейчас.
Тонкий солнечный луч прокрался сквозь занавеси и осветил смятую постель. В луче плясали пылинки. Глокта попробовал перевернуться и поморщился от боли. В шее привычно щелкнул позвонок.
«А вот и первый спазм».
За первым последовал второй. Боль пронзила левое бедро, едва он улегся на спину. Дыхание перехватило. Боль проползла вниз по позвоночнику и прочно обосновалась в ноге.
Он застонал и осторожно попытался двинуть щиколоткой, а потом разработать колено. Боль немедленно усилилась.
— Барнам! — позвал он.
Он сдвинул простыню и учуял привычную вонь.
«Ничто так не повышает работоспособность, как собственное говно с утра пораньше».
— Барнам!
Он стонал и скулил, разминая иссохшее бедро, но все без толку. Боль росла и ширилась. Судорогой свело жилы в изувеченной плоти, изуродованная ступня без пальцев жутко трепыхалась.
— Барнам! — заорал он. — Барнам, ублюдок! Дверь!
Из беззубого рта капала слюна, слезы заливали дергающееся лицо, пальцы впились в измазанную простыню.
В коридоре послышались быстрые шаги. Дверную ручку подергали.
— Заперто, придурок! — процедил он сквозь сжатые десны, сотрясаясь от гнева и боли.
Но, к его большому удивлению, ручка повернулась, и дверь открылась.
«Что за…»
Арди бросилась к кровати.
— Убирайся, — прошипел он, закрывая лицо и отпихивая вонючую простыню в бурых пятнах. — Убирайся отсюда.
— Нет.
Она вырвала простыню у него из рук. Глокта сморщился, ожидая, что сейчас она побледнеет, отшатнется, приложит ладонь ко рту, сдерживая крик отвращения, глаза широко распахнутся от ужаса.
«Я вышла замуж за это… перемазанное дерьмом чудовище?»
Арди угрюмо посмотрела на него, взялась за изувеченное бедро и что было сил надавила большими пальцами.
Он охнул, забился и попытался вырваться из цепкой хватки. Два очага острой боли жгли огнем в самом центре судорожно натянутых жил.
— А, твою мать… ты…
Вдруг напряженные мышцы обмякли. Глокта бессильно растянулся на кровати.
«И теперь почти не стыдно, что я весь в говне».
Он лежал так некоторое время, совершенно беспомощный.
— Я не хотел, чтобы ты меня видела… таким.
— Поздно. Ты на мне женился, помнишь? Мы одно целое.
— По-моему, от этой сделки я получаю больше.
— Ты мне жизнь сохранил.
— Ну, девушки не о такой жизни мечтают. — Он смотрел, как солнечный луч касается ее смуглого лица. — Я знаю, что не такого мужа ты себе желала…
— Я всегда хотела замуж за человека, с которым смогу танцевать. — Арди пристально посмотрела на него. — Но, думаю, что ты мне больше подходишь. Мечты — занятие детское. Мы с тобой оба взрослые.
— Как видишь, дело не только в отсутствии танцев. Не нужно тебе было это делать.
— Я хочу это делать. — Она взяла его лицо в ладони, резко повернула к себе. — Я хочу быть полезной. Хочу быть кому-то нужной. Ты это понимаешь?
Он судорожно сглотнул.
— Да.
«Чуть лучше».
— Где Барнам?
— Я его отпустила. Теперь он по утрам свободен, а тобой займусь я. Да, и мою кровать я ему сказала перенести сюда.
— Но…
— Ты хочешь сказать, что мне не позволено спать в одной комнате с мужем? — Ее ладони медленно скользнули по иссохшей ноге, ласково и твердо, растирая иссеченную шрамами кожу, массируя изувеченные мышцы.
«Когда в последний раз женщина смотрела на меня без ужаса и жалости? Прикасалась не для того, чтобы причинить боль?»
Он лежал на спине, закрыв глаза и раскрыв рот. Из дергающегося глаза бежали слезы, заливали подушку.
«Почти удобно… Почти…»
— Я этого не заслужил, — выдохнул он.
— Никто не получает то, что заслуживает.
Королева Тереза, совершенно не скрывая отвращения, презрительно и надменно глядела, как Глокта ковылял в ее залитые солнечным светом покои.
«С таким же видом она разглядывала бы таракана, дерзнувшего предстать ее королевским очам. Что ж, посмотрим. Дорога нам известна, мы ее исходили вдоль и поперек, и других по своим стопам направили. Сначала гордыня. Потом боль. Затем смирение. И под конец — послушание».
— Меня зовут Глокта. Я — новый архилектор инквизиции его величества.
— А, калека, — фыркнула она.
«Освежающая прямота!»
— Чего ради вы решили нарушить мой покой? Преступников здесь нет.
«Только стирийские ведьмы».
Глокта покосился на вторую женщину, застывшую у окна.
— Пожалуй, нам это лучше обсудить наедине.
— Графиня Шалере — моя подруга детства. При ней можно говорить все.
Графиня уставилась на Глокту с почти королевским отвращением.
— Как пожелаете.
«Деликатного разговора не получится. К тому же, деликатность здесь ничем не поможет».
— Ваше величество, мне стало известно, что вы избегаете супружеского ложа.
От возмущения длинная, тонкая шея Терезы вытянулась еще больше.
— Что вы себе позволяете! Это не ваше дело!
— Боюсь, что имеет и самое прямое. Речь идет о наследниках престола. Будущем страны, и так далее.
— Это невыносимо! — Лицо королевы побелело от гнева.
«Жемчужина Талина и впрямь опаляет огнем».
— Мне приходится есть вашу отвратительную еду, терпеть вашу мерзкую погоду, улыбаться бредовым речам вашего придурка-короля! А теперь еще и держать ответ перед его увечным слугой? Я здесь как в тюрьме!
Глокта оглядел роскошный королевский покой. Золоченая мебель, картины, пышные шторы. Две прекрасные дамы в великолепных нарядах. Он прикусил язык поломанным зубом.
— Поверьте мне, это совсем не похоже на тюрьму.
— Тюрьмы бывают разные.
— Я научился жить в наихудшей. И многие другие тоже.
«Видела бы ты, с чем приходится иметь дело моей жене».
— Делить ложе с отвратительным бастардом, неизвестно чьим сыном, вдобавок изуродованным шрамом? Чтобы меня по ночам лапал вонючий, волосатый мужлан?! — Королеву передернуло от отвращения.
Глаза ее наполнились слезами. Фрейлина кинулась к ней, шурша юбками, упала на колени, нежно погладила руку. Тереза накрыла ее пальцы своей ладонью. Королевская компаньонка с откровенной ненавистью поглядела на Глокту.
— Убирайтесь! Подите вон, калека, и никогда больше не возвращайтесь! Вы расстроили ее величество!
— У меня это хорошо получается, — пробормотал Глокта. — Поэтому меня все так ненавидят… — Он задержал взгляд на сомкнутых руках женщин. В этом что-то было…
«Защита, утешение, увещевание. Ласковое прикосновение подруги, доверенной наперсницы, почти сестры. Здесь что-то большее. Слишком теплое, нежное… Словно… А!»
— Вас не интересуют мужчины, ведь так?
Женщины одновременно взглянули на него, Шалере отдернула руку.
— Что вы имеете в виду? — визгливо, в панике вскрикнула Тереза.
— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.
«И это сильно упрощает мою задачу».
Он повернулся к дверям.
— Эй, кто-нибудь!
Два громадных практика ввалились в королевский покой.
«И все моментально изменилось. Поразительно, как присутствие двух громил придает пикантность напряженному разговору. Игры нашего разума воистину непостижимы. Этому меня научили в императорских тюрьмах, а мой новый хозяин заставил меня закрепить пройденный материал».
— Вы не посмеете! — взвизгнула Тереза, в ужасе глядя на громил в масках. — Не смейте ко мне прикасаться!
— К счастью, мне кажется, этого и не потребуется. Но все возможно… — Он махнул рукой в сторону фрейлины. — Взять ее!
Два здоровенных практика в черном резво двинулись по толстому ковру. Один аккуратно убрал с пути резное кресло.
— Не смейте! — Королева вскочила, схватила Шалере за руку. — Нет!
— Да! — возразил Глокта.
Женщины попятились, поддерживая друг друга. Тереза закрыла графиню своим телом, оскалила зубы. Практики неумолимо приближались.
«Они так пекутся друг о друге, даже трогательно. Я бы даже посочувствовал, но сочувствия не осталось ни капли».
— Взять ее! Но с королевой аккуратнее. Чтобы и следа не осталось, я вас попрошу.
— Я вас на плаху отправлю! Мой отец… мой отец…
— Ваш отец возвращается в Талин, и вряд ли он пойдет на нас войной из-за вашей подруги детства. Вас купили, ваше величество. За вас уплачено сполна. Герцог Орсо не показался мне человеком, нарушающим условия сделки.
В дальнем конце комнаты двое мужчин и две женщины топтались словно в неуклюжем танце. Один из практиков выдернул графиню из рук королевы и насильно поставил на колени, потом заломил ей руки за спину и защелкнул на запястьях тяжелые кандалы. Тереза визжала, лягалась, царапалась и колотила второго практика, но с тем же успехом она могла биться о ствол дерева. Громила не сдвинулся с места, глаза под маской оставались невозмутимы.
Глокта поймал себя на том, что с трудом сдерживает ухмылку, глядя на эту безобразную сцену.
«Да, пусть я отвратительный калека, однако же, несмотря на постоянную боль, мне до сих пор доставляет удовольствие унижать красавиц. Правда, теперь я добиваюсь этого не льстивыми словами и уговорами, а угрозами и грубой силой. Но все равно… Это радует, как и прежде».
Один из практиков надел мешок на голову Шалере и поволок свою жертву к дверям. Ее крики перешли в сдавленные рыдания. Второй не двигался с места, удерживая королеву в углу, а после отошел к дверям. По пути он подхватил отставленное в сторону кресло и осторожно опустил его точно на прежнее место.
— Будь ты проклят, мерзкий калека! — завизжала Тереза, сжав кулаки.
Практики вывели графиню из королевских покоев и захлопнули дверь. Глокта и королева остались вдвоем.
— Ублюдок! Если ты посмеешь к ней пальцем прикоснуться…
— До этого дело вряд ли дойдет. Все средства для ее освобождения — в ваших руках.
— Что я должна делать? — спросила королева, с усилием сглотнув.
— Раздвигать ноги. — В роскошной обстановке королевских покоев вульгарные слова прозвучали зловеще. — И рожать детей. Графиня проведет в темнице семь суток. Никто ее не тронет. Если к концу недели выяснится, что вы не пожелали каждую ночь провести в королевской опочивальне, ублажая его величество, я познакомлю графиню со своими практиками. Бедняги, у них так мало развлечений. Пожалуй, каждому хватит и десяти минут, но в Допросном доме их так много, что вашей подруге детства придется работать днем и ночью.
По лицу Терезы пробежала судорога страха.
«Понятная реакция. Это низко даже по моим меркам».
— И если я сделаю, как вы говорите…
— То графиня окажется в полной безопасности. Когда вы забеременеете, вам ее вернут. И все будет как прежде. Итак, как только вы обеспечите двух мальчиков-наследников и двух девочек, которых можно будет выдать замуж, мы с вами сможем забыть друг о друге, а король найдет развлечения на стороне.
— Но ведь на это уйдут годы!
— Если вы хорошенько его оседлаете, то вполне можно уложиться в три или четыре года. И вы всем сильно упростите жизнь, если хотя бы попробуете притвориться, что все это вам доставляет удовольствие.
— Притвориться?
— Чем лучше будете притворяться, что вам нравится, тем быстрее все закончится. Любая портовая шлюха отрабатывает свои медяки, визжа в экстазе наслаждения. Неужто вы не сможете изобразить восторг ради короля Союза? Вы оскорбляете мои патриотические чувства. О! — закатив глаза, он издал издевательский стон. — А-а! Да! Еще! Быстрее! Не останавливайся!
Он презрительно скривил губы.
— Видите? Даже я на это способен, а с вашим опытом лжи, никаких затруднений возникнуть не должно.
Королева испуганно озиралась, словно ища выход.
«А выхода-то и нет. Благородный архилектор Глокта, защитник Союза, душа закрытого совета, образец рыцарской учтивости и галантности, демонстрирует свои непревзойденные способности в области политики и дипломатии».
Он почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри при виде сокрушительного отчаяния Терезы.
«Чувство вины? Или несварение желудка? Впрочем, неважно. Свой урок я усвоил. Жалость мне неведома».
Он шагнул вперед, подволакивая ногу.
— Ваше величество, надеюсь, вам понятны последствия неповиновения?
Она молча кивнула, утерла слезы и гордо вздернула подбородок.
— Я сделаю все, как вы сказали. Но умоляю вас, не троньте ее… пожалуйста…
«Пожалуйста, пожалуйста. Ваше преосвященство, примите мои поздравления».
— Я дал вам слово. С графиней будут обращаться наилучшим образом. — Он осторожно облизнул ноющие десны. — А вы таким же образом будете обращаться с супругом.
Джезаль сидел в темноте у камина, смотрел на огонь и раздумывал об упущенных возможностях. Мысли были горькие. Из всех возможных путей он выбрал этот и остался в одиночестве.
Скрипнула дверца, ведущая в опочивальню королевы. Он не запирал ее на засов, хотя не надеялся, что Тереза когда-нибудь захочет ей воспользоваться. Что он на этот раз натворил? Как нарушил этикет? Должно быть, его проступок столь ужасен, что ей не терпится ждать до утра.
Он вскочил, глупо нервничая.
Тереза стояла на пороге. Джезаль не сразу сообразил, что это она — в одной ночной сорочке, волосы распущены по плечам, взгляд опущен долу, лицо скрыто мглой. Босые ступни прошлепали по доскам пола, по толстым коврам. Она подошла к камину. Блики пламени делали ее лицо совсем юным. Тереза выглядела слабой, одинокой и растерянной. Джезаль ошеломленно смотрел на нее. Сквозь тонкую ткань сорочки просвечивали контуры тела. Изумление сменилось желанием.
— Тереза… — Он запнулся, подыскивая слова. «Дорогая» звучало банально. «Любимая» — фальшиво. «Мой худший враг» — правдиво, но вряд ли подходило к сложившейся ситуации. — Чем я могу…
Она, как обычно, резко оборвала его, однако вместо привычной отповеди он услышал совсем другое.
— Прости меня… за то, что я так плохо с тобой обошлась. Прости за все, что я наговорила… Ты, наверное, думал, что я…
В ее глазах блеснули слезы. Настоящие слезы. Прежде Джезаль ни за что бы не поверил, что она способна плакать. Он подошел к ней, протянул руку, не зная, что делать дальше. Он не мог поверить, что Тереза пришла с извинениями — с самой настоящей, искренней попыткой примирения.
— Да, да, конечно… — сбивчиво начал он. — Тебе хотелось совсем другого мужа. Прости меня. Я, как и ты, заключен в этот дворец, как в тюрьму. Быть может, мы как-нибудь привыкнем друг к другу, а со временем научимся уважать… У нас ведь больше никого нет… Прошу тебя, скажи, что я должен сделать…
— Ш-ш-ш!
Она приложила палец к его губам, заглянула в глаза. Огонь камина освещал половину ее лица оранжевым сиянием, а половина скрывалась в черной тени. Тереза запустила пальцы в шевелюру Джезаля, притянула его к себе и нежно поцеловала, неловко прижав губы к его губам. Он обхватил ее шею, погладил за ухом, провел пальцем по нежной щеке. Их рты двигались словно машинально. Поцелуй сопровождался тихим, напряженным сопением, негромким причмокиванием и хлюпаньем слюны. Не самый страстный поцелуй на свете, но Джезаль и такого не ожидал. Он осторожно просунул язык в рот Терезе и ощутил приятное напряжение в паху.
Свободной рукой он погладил ее по спине, ощутил бугорки позвонков, провел по округлой ягодице, просунул пальцы между бедер. Подол ее сорочки обмотался вокруг запястья Джезаля. Тереза вздрогнула, отшатнулась и закусила губу. Кажется, от отвращения. Он быстро отдернул руку. Оба отступили друг от друга и смущенно потупили взоры.
— Прости… — шепнул Джезаль, проклиная свою торопливость. — Я…
— Нет, это ты меня прости… Я… У меня не было мужчин…
Джезаль недоуменно заморгал и тихонько вздохнул, едва не рассмеявшись от облегчения. Все встало на свои места. Тереза всегда держала себя так уверенно, с апломбом… Ему и в голову не пришло, что она девственница. Она дрожала от страха. Боялась его разочаровать. Его охватило сочувствие…
— Не волнуйся, — шепнул Джезаль и нежно обнял ее. Она испуганно напряглась, и он ласково пригладил ей волосы. — Я подожду… если ты не хочешь, мы можем…
— Нет, — решительно заявила она, глядя ему в глаза. — Ждать мы не будем.
Она сняла сорочку, бросила ее на пол. Подошла к Джезалю, взяла его за руку, вложила себе между бедер.
— А-а! — застонала она. Ее губы коснулись его щеки, жаркое дыхание обдавало ухо. — Да! Не останавливайся… Еще…
Она повела его к постели.
— Еще вопросы есть? — Глокта оглядел сидящих за столом старцев, но все молчали.
«Ждут, что я скажу».
Короля снова не было, поэтому Глокта мог заставить всех ждать сколько угодно.
«Пусть знают, кто здесь главный. Почему бы и нет? Власть дана не для того, чтобы любезничать».
— В таком случае, заседание закрытого совета окончено.
Все торопливо встали и потянулись к выходу — Торлихорм, Халлек, Крой и остальные. Глокта неуклюже поднялся со стула. В ноге все еще отдавались отголоски утренних судорог. Лорд-камергер задержался в зале.
«Как-то он недовольно выглядит».
Хофф дождался, пока за последним вельможей закрылась дверь.
— Представьте себе мое изумление, — отрывисто проговорил он, — когда я услышал о вашей недавней женитьбе.
— Краткая, скромная церемония, — пояснил Глокта, демонстрируя лорду-камергеру дыру от выбитых передних зубов. — Видите ли, юная любовь ждать не желает, и все такое. Приношу искренние извинения, если вас обидело отсутствие приглашения на свадьбу.
— Приглашение? — угрюмо процедил Хофф. — Нет! Мы с вами обсуждали не это!
— Обсуждали? По-моему, мы друг друга не так поняли. Наш общий друг… — Глокта многозначительно поглядел на пустующий тринадцатый стул в дальнем конце стола, — передал мне свои полномочия. Мне. И никому другому. Он считает, что мнение закрытого совета должен выражать единственный голос. И голос этот с недавних пор очень похож на мой собственный.
Румяные щеки Хоффа побледнели.
— Разумеется, но…
— Вам наверняка известно, что я пережил два года пыток. Провел два года в аду, а теперь стою перед вами. Точнее, горблюсь перед вами, скрученный, как жгут. Увечный, искалеченный, изуродованный — жуткая пародия на человека. Признаюсь честно, часто меня не слушается нога. И глаза не слушаются. И лицо. — Он фыркнул. — Если это можно назвать лицом. А кишечник вообще отказывается подчиняться. По утрам я просыпаюсь весь в говне. Боль не отпускает ни на миг, непрерывно напоминая о том, что я утратил. — Его левый глаз задергался.
«Пусть себе дергается».
— Надеюсь, вы понимаете, — продолжил Глокта, — что, несмотря на отчаянное стремление сохранить хорошее расположение духа и добросердечный нрав, мне не удается удержаться от ненависти — к миру, к окружающим и даже к самому себе. К сожалению, исправить положение не представляется возможным.
Лорд-камергер неуверенно облизнул губы.
— Я вам искренне сочувствую, но не понимаю, какое отношение это имеет к делу.
Глокта приблизился к Хоффу, не обращая внимания на очередную судорогу в ноге, и оттеснил его к столу.
— Ваше сочувствие значит для меня меньше, чем ничего. И к делу это имеет самое непосредственное отношение. Вы знаете, кто я такой, что я испытал, и что до сих пор испытываю ежесекундно. Как, по-вашему, существует ли нечто такое, что может меня испугать? Для меня не осталось ничего невозможного. Самые невыносимые страдания окружающих представляются мне… мелким раздражением. — Глокта склонился к лорду-камергеру, оскалил остатки зубов. По лицу пробегали судороги, глаз слезился. — И, зная все это… как, по-вашему, разумно ли вам, в вашей ситуации… угрожать. Угрожать моей жене? Угрожать моему будущему ребенку?
— Что вы, какие угрозы?! Я никогда бы не…
— Это совершенно недопустимо! Недопустимо. Малейший намек на возможную опасность, грозящую моим близким, вызовет непредсказуемую реакцию с моей стороны… Вы даже не представляете, как я могу быть бесчеловечен. — Он придвинулся еще ближе к Хоффу, обдавая брызгами слюны дрожащие щеки лорда-камергера. — Я не могу допустить никаких дальнейших обсуждений по этому поводу. Никаких слухов или намеков на его существование. В противном случае, лорд Хофф, на вашем месте за столом закрытого совета окажется безглазый и безъязыкий выхолощенный кусок мяса с обрубками пальцев. — Отступив на шаг, Глокта одарил Хоффа своей самой жуткой улыбкой. — Кто же тогда, досточтимый лорд-камергер, выпьет ваше вино?
В Адуе стоял восхитительный осенний день. Солнце сияло сквозь ветви благоухающих фруктовых деревьев, отбрасывающих пятнистую тень на траву. То и дело налетал ласковый ветерок, раздувая малиновую мантию короля, величественно вышагивавшего вокруг лужайки, и белоснежный плащ архилектора, опиравшегося на трость, и хромавшего сзади на почтительном расстоянии. На деревьях щебетали птицы, а под начищенными сапогами его величества был слышен скрип гравия, отражавшийся тихим благозвучным эхом между белых зданий дворца.
Из-за стен, услаждая слух Джезаля, доносились звуки восстановительных работ: звон кирок, стук топоров, шорох расчищаемой земли, гулкие удары падающих камней, крики плотников и каменотесов.
— Конечно, потребуется время.
— Конечно, ваше величество.
— Наверное, годы. Однако завалы уже почти расчищены, строительство и ремонтные работы идут полным ходом. Агрионт будет восстановлен в его прежней, величавой красе. Это для меня первоочередная задача.
Глокта почтительно склонил голову.
— Значит, и для меня, ваше величество. Для вашего закрытого совета, — пробормотал он. — Могу я спросить, как здоровье ее величества?
Джезаль закусил губу. Ему не хотелось обсуждать свою личную жизнь ни с кем, а тем более — с Глоктой, но приходилось признать, что вмешательство калеки привело к весьма неожиданному и удовлетворительному повороту событий.
— Все так изменилось… — Джезаль покачал головой. — Моя жена оказалась неутомимой… я бы даже сказал, ненасытной женщиной.
— Я польщен, ваше величество, что мои скромные усилия привели к желаемым результатам.
— Да, да, и еще как! Вот только… — Джезаль замялся, подыскивая нужные слова. — Королеву что-то печалит. Иногда, по ночам, она плачет. Стоит у окна и тихо рыдает.
— Плачет? Ваше величество, быть может, она тоскует по дому? Смею предположить, что за ее напускной резкостью скрывается тонкая, ранимая душа.
— О, да! Душа у нее… нежная, — Джезаль задумался. — Знаете, наверное, вы правы. Она тоскует по дому. — Внезапно его осенило. — Пожалуй, дворцовый сад можно превратить в некое подобие Талина. Изменим русло ручья, проложим каналы и все такое…
Глокта скривил губы в беззубой улыбке.
— Великолепная мысль. Я поговорю с королевским садовником. И может быть, мне стоит еще раз навестить королеву, побеседовать с ней, постараться утешить.
— Благодарю вас. А как ваша жена? — бросил Джезаль через плечо, желая сменить тему, и с ужасом сообразил, что это не самый лучший предмет для обсуждения.
Архилектор невозмутимо улыбнулся.
— Прекрасно, ваше величество. Не представляю, как я прежде без нее обходился.
В неловком молчании они пошли дальше.
Джезаль откашлялся.
— Знаете, Глокта, я тут все думаю о моем плане. Помните, налог для банков? На эти деньги можно построить больницу в порту. Для простого народа. Для бедняков. Они ведь нам помогли — поддержали нашу власть, столько выстрадали ради наших общих целей. По-моему, правительство должно заботиться о людях. О бедных, об убогих, об угнетенных. Ведь, если вдуматься, король не богаче своих бедняков. Как вы полагаете? Не попросить ли верховного судью набросать для нас эдикт? Начнем с малого — к примеру, бесплатное жилье для неимущих. Можно еще…
— Ваше величество, я обсудил это с нашим общим другом.
Джезаль умолк и похолодел.
— Правда?
— К сожалению, это моя обязанность, — подобострастно произнес калека, не отрывая взгляда от Джезаля. — Наш друг не проникся этим предложением.
— Кто правит Союзом, он или я? — вскинулся король.
Оба собеседника прекрасно знали ответ на этот вопрос.
— Вы — король, ваше величество.
— Вот именно.
— И все-таки не хочется расстраивать нашего общего друга. — Глокта шагнул, подволакивая ногу. Левый глаз отвратительно задергался. — Никто из нас, уверен, не хочет давать ему повод для возвращения в Адую.
Колени Джезаля задрожали. Отголосок жуткой, невыносимой боли пронзил живот.
— Нет, нет, конечно, — прохрипел он.
— Надеюсь, со временем мы сумеем отыскать средства для небольшого проекта… — прошептал Глокта. — Нашему общему другу неизвестны все мелочи, а то, чего он не знает, вреда не принесет. Уверен, что мы с вами… не привлекая внимания… сможем кое-что сделать. Только не сейчас.
— Да-да, вы правы, Глокта. Вам в чутье не откажешь. Ни в коем случае нельзя давать ни малейшего повода для раздражения. Прошу вас, заверьте нашего общего друга, что мы ценим его мнение и во всем следуем его советам. На нас можно положиться. Вы ему так и скажете, правда?
— Разумеется, ваше величество. Это его очень обрадует.
— Хорошо, — выдохнул Джезаль.
Похолодало. Король поежился, завернулся в мантию и отправился назад, во дворец. Прекрасный день не оправдал ожиданий.
Неуютная белая коробка с двумя дверями напротив друг друга. Потолок слишком низкий, а пылающие светильники освещают комнату слишком ярко. Из одного угла ползла сырость, и штукатурка в том месте вздулась облезающими пузырями, присыпанными черной плесенью. Кто-то когда-то пытался отскоблить продолговатое кровавое пятно на одной из стен, но, очевидно, приложил недостаточно усердия.
Два громадных практика стояли у стены, сложив руки. У стола, болтами прикрепленного к полу, пустовал один из стульев. На втором сидела Карлота дан Эйдер.
«Говорят, история движется по кругу. Как все изменилось. И в то же время, осталось неизменным».
Ее лицо побледнело от волнения, под глазами залегли темные круги бессонницы, но все же она была по-прежнему прекрасна.
«В каком-то смысле даже прекраснее, чем прежде. Красота почти догоревшей свечи. Вновь».
Глокта неуклюже опустился на свободный стул, слушая ее испуганное дыхание, прислонил трость к исцарапанной столешнице и хмуро уставился на Карлоту.
— Интересно, получу ли я в ближайшее время письмо. Вы понимаете, о чем я. То, предназначенное Сульту. То, в котором рассказывается о милосердии, беспечно проявленном мной по отношению к вам. То самое, которое должно было быть отправлено архилектору… в случае вашей смерти. Как вы думаете, попадет оно в мои руки? Какая ирония.
Наступило молчание.
— Я понимаю, что мое возвращение было серьезной ошибкой, — начала Карлота.
«И куда более серьезной было то, что ты задержалась».
— Надеюсь, вы примите мои извинения, — продолжила она. — Я хотела предупредить вас о гурках. Если у вас сохранилась частица милосердия…
— В первый раз вы тоже ожидали от меня милосердия?
— Нет, — прошептала она.
— Тогда с чего вы решили, что я повторю свою ошибку? Вам было сказано, что вы никогда не вернетесь назад. Никогда в жизни.
Он махнул рукой. Один из практиков подошел к столу, поднял крышку ларца.
— Нет… нет! — Ее взгляд скользнул по инструментам, вернулся к Глокте. — Вы победили. Вы победили. Я должна была быть преисполнена благодарности за первый раз. Прошу вас, пожалуйста… — Она подалась вперед, заглянула ему в глаза, произнесла низким, прерывающимся голосом: — Умоляю вас… я готова на все… может быть, я могу как-то загладить свою глупость…
«Необычное сочетание напускного желания и глубокого отвращения. Фальшивое вожделение и настоящее омерзение. И все это обволакивает жуткий, засасывающий страх. Удивительно, а с чего я решил проявить милосердие в прошлый раз?»
Глокта фыркнул.
— Это было бы болезненно и крайне неловко.
Попытка соблазнения мгновенно закончилась.
«А вот страх никуда не делся».
Теперь к нему примешивалось отчаяние.
— Да, я просчиталась… Я хотела помочь… прошу вас… я не представляю для вас ни малейшей угрозы… я никогда не желала вам зла, вы же знаете!
Он медленно потянулся к ларцу. Ее полные ужаса глаза следили за движением руки, затянутой в белую перчатку.
— Скажите мне, что сделать! — ee голос превратился в панический визг. — Умоляю вас! Я могу вам помочь. Я буду вам полезна! Скажите, что мне сделать, прошу вас!
Рука Глокты остановила безжалостное движение по столешнице. Палец стукнул по доске. Камень в перстне архилектора багрово блеснул.
— Возможно, есть одно дело…
— Все, что угодно, — прохрипела Карлота. По щеке скатилась слеза. — Только скажите.
— У вас есть связи в Талине?
Она сглотнула слюну.
— В Талине? Да. Да, конечно.
— Отлично. Меня и моих коллег по закрытому совету весьма волнует роль, которую герцог Орсо намерен сыграть в политике Союза. И у нас сложилось мнение — очень убедительное мнение — что ему лучше продолжить свои стирийские разборки и не лезть в наши дела. — Он многозначительно помолчал.
— Но как…
— Вы поедете в Талин. Станете моими глазами в городе. Одинокая, преследуемая и всеми покинутая изменница ищет безопасного пристанища, жаждет начать новую жизнь. Безутешная красавица отчаянно ищет надежного защитника. Ну, вы понимаете…
— Да-да… Я, наверное, смогу…
Глокта фыркнул.
— Вы уж постарайтесь.
— Мне будут нужны деньги…
— Ваше имущество конфисковала инквизиция.
— Как, все без остатка?
— Возможно, вы заметили, что страна лежит в руинах. Королю необходимы значительные средства для борьбы с разрухой, а имущество изменников — прекрасный источник пополнения казны. Для вашего путешествия все подготовлено. По прибытии в Талин вы свяжетесь с банкирским домом «Валинт и Балк». Вам предоставят ссуду, на первое время хватит.
— «Валинт и Балк?» — Эйдер казалась еще более испуганной, чем прежде. — Я бы предпочла быть должна кому угодно, но не им…
— Знакомое чувство. Но либо так, либо никак.
— А как я…
— Ну, вы же такая изобретательная женщина! Изыщете возможности. — Он поморщился, поднимаясь со стула. — Я рассчитываю, что вы завалите меня письмами. Что происходит в городе, чем занимается Орсо, с кем воюет, с кем дружит. Расскажите мне про его врагов и союзников. Ваш корабль уходит со следующим приливом.
В дверях он на мгновение обернулся.
— Я не спущу с вас глаз.
Она поспешно кивнула, вытирая слезы облегчения дрожащей рукой.
«Сначала так поступают с нами, потом мы поступаем так с другими, а потом отдаем приказы так поступать. Так все и работает».
— Ты всегда пьян с утра пораньше?
— Ваше преосвященство, обижаете, — ухмыльнулся Никомо Коска. — Я с ночи не просыхаю.
«Гм, у каждого свой способ пережить день».
— Я хотел поблагодарить тебя за помощь.
Стириец небрежно махнул рукой, на которой, как Глокта заметил, сверкали тяжелые перстни.
— К чему мне благодарности? Я взял деньгами.
— Да, каждый медяк окупился сторицей. Надеюсь, ты останешься в городе и насладишься гостеприимством Союза…
— Пожалуй, так и сделаю. — Наемник задумчиво почесал шелудивую шею, оставив на воспаленной коже алые царапины. — По крайней мере, пока золото не закончится.
— И как быстро ты способен промотать то, что я тебе заплатил?
— О, вы удивитесь! Я уже растратил с десяток состояний и с радостью спущу еще столько же. — Коска хлопнул себя по бедрам, поднялся, нетвердыми шагами подошел к двери, резко обернулся. — Не забудьте меня позвать, когда снова надо будет организовать последнее отчаянное сопротивление.
— Я тебе первому приглашение отправлю.
— Что ж, тогда позвольте откланяться. — Он сдернул с головы огромную шляпу, отвесил изысканный поклон и с многозначительной ухмылкой скрылся за дверью.
Глокта перенес кабинет архилектора в большой зал на первом этаже Допросного дома.
«Поближе к основному занятию инквизиции — к узникам. Поближе к вопросам и ответам. Поближе к правде. И, конечно, самое главное — никаких лестниц».
Из широких окон открывался вид на ухоженный сад, откуда доносилось негромкое журчание фонтана. Но в комнате не было никаких уродливых атрибутов власти. Белые оштукатуренные стены, простая, грубая мебель.
«Точильный камень неудобств сделал меня таким. И нет смысла тупить свои лезвия только потому, что врагов у меня не осталось. Очень скоро появятся новые».
У стен стояли массивные книжные шкафы темного дерева. На обитых кожей столах уже высились стопки документов, требующих его внимания. Кроме большого круглого стола с картой Союза и двумя кровавыми отметинами гвоздей из кабинета Сульта Глокта позаимствовал только одну вещь — портрет лысого Цоллера. Картина висела над камином.
«Очень напоминает одного знакомого мага. В конце концов, всегда надо помнить о тех, перед кем держишь ответ».
В дверь постучали. В кабинет заглянул секретарь Глокты.
— Ваше преосвященство, прибыли лорд-маршалы.
— Пригласи.
При встрече старых друзей жизнь иногда словно возвращается в прошлое. Дружеские отношения продолжаются, будто никогда не прерывались.
«Иногда, но не сейчас».
Коллема Веста было не узнать. Голову покрывали уродливые проплешины, лицо высохло, пожелтело. Китель болтался на костлявом, изможденном теле. Сгорбившись, тяжело опираясь на трость, Вест, больше похожий на живой труп, медленно проковылял в кабинет.
Глокта мог ожидать чего-то такого после рассказов Арди. Но горестное разочарование и страх, которые он почувствовал при виде Веста, застали его врасплох.
«Словно возвращаешься в места счастливой юности и находишь там одни руины. Смерть. Люди умирают каждый день. Сколько жизней я разрушил своими руками? Почему же так больно видеть это?»
Он подался вперед, словно желая помочь.
— Ваше преосвященство, — хрипло произнес Вест и слабо улыбнулся. — Или… можно назвать вас братом?
— Вест… Коллем… Я так рад вас видеть…
«Так радостно… и горько».
Следом за Вестом в кабинет вошли офицеры.
«Весьма способного лейтенанта Челенгорма я помню, теперь он майор. И Бринт стал капитаном благодаря повышению друзей. Маршала Кроя мы знаем и ценим по закрытому совету. Поздравляю всех с повышением».
Позади всех шел худощавый человек с жутко обожженным лицом.
«Но мы, в отличие от остальных, не чувствуем к нему инстинктивного отвращения».
Присутствующие с тревогой следили за Вестом, готовые в любой момент поддержать его, если он не устоит на ногах. Вест прошаркал вокруг стола и обессиленно опустился на стул.
— Надо было собраться у вас, — сказал Глокта.
«Надо было навестить тебя раньше».
Вест изобразил жалкое подобие улыбки. Мелькнули пустые десны.
— Глупости! Вы очень заняты, ваше преосвященство. А я сегодня чувствую себя гораздо лучше.
— Превосходно. Очень… хорошо. Я чем-то могу помочь вам? — «А что тут поможет?» — Хоть чем-то?
— Не думаю, — покачал головой Вест. — С этими джентльменами, вы, без сомнения, знакомы, кроме сержанта Пайка.
Человек с обожженным лицом кивнул.
— Приятно познакомиться.
«Всегда приятно встретить того, кто уродливее тебя».
— Моя сестра сообщила мне… радостную новость.
Глокта поморщился, боясь взглянуть на старого друга.
— Простите, мне следовало просить вашего разрешения, Вест. Но дела, заботы, времени в обрез…
— Да, конечно. — Вест пристально посмотрел на него. — Она мне объяснила. Я рад, что о ней будет кому позаботиться.
— Не беспокойтесь, я пригляжу за ней. Ее больше никто не обидит.
— Вот и славно. — Впалые щеки Веста дрогнули, он потер скулу. Под ногтями черной каймой запеклась кровь. — За все надо платить. За все наши поступки, да, Занд?
Глаз Глокты задергался.
— Похоже на то.
— У меня зубы выпали.
— Вижу. Сочувствую. Впрочем, суп…
«Совершенно ужасен».
— И хожу я с трудом…
— Как я тебя понимаю! Ничего, трость станет твоим лучшим другом.
«Как вскоре стала моим».
— Я превратился в жалкого калеку.
— Мне больно за тебя.
«По-настоящему больно. Больнее, чем за себя».
— И как ты это терпишь?
— Понемногу, дружище. Понемногу. Держусь подальше от лестниц — и от зеркал.
— Разумный совет, — сказал Вест и гулко закашлялся. — Похоже, мне уже недолго осталось.
— Да что ты!..
Глокта протянул руку, будто хотел похлопать друга по плечу, ободрить и утешить, но тут же неловко отдернул ее.
«Не получится».
Вест облизнул пустые десны.
— Так мы и умираем — не в атаке, не в ореоле славы. Мы просто разваливаемся на куски, рассыпаемся в прах.
Глокта хотел сказать что-то жизнеутверждающее.
«Мне этого не дано. Такие слова должны звучать из юных уст, изо рта, полного зубов».
— На поле боя погибают счастливчики. Они остаются в памяти вечно юными, осененными славой.
— Это для счастливчиков, — прошептал Вест. Глаза его закатились, он покачнулся и накренился вбок.
К нему подскочил Челенгорм, подхватил на руки, не дал упасть на пол. Веста стошнило.
— Быстро назад, во дворец! — приказал Крой.
Бринт распахнул дверь, Челенгорм и Крой вынесли Веста в коридор. Обмякшие ноги волочились по полу, плешивая голова безвольно свисала на грудь. Глокта ошарашенно глядел им вслед, разинув беззубый рот, словно пытаясь что-то пожелать напоследок своему другу. Удачи, доброго здоровья, хорошего дня.
«Ни одно из них не подходит».
Дверь захлопнулась. По лицу Глокты пробежала судорога, веко задергалось, по щеке сползла слеза.
«Это не слезы сожаления, не слезы скорби, не слезы сочувствия. Я ничего не чувствую, ничего не боюсь, ни о чем не пекусь. Той части меня, что была способна плакать, я лишился в императорских тюрьмах. Это просто соленая водица — инстинктивная реакция изувеченного организма. Прощай, брат. Прощай, мой единственный друг. Прощай, призрак юного красавца Занда дан Глокты. От тебя ничего не осталось. Да оно и к лучшему. Человек в моем положении не может позволить себе такие излишества».
Он вздохнул и утер лицо рукой. Доковылял до стола, сел и собрался с мыслями. В изувеченной ноге вспыхнула боль. Он решил заняться документами.
«Признания, поручения, скучные отчеты о положении дел в стране…»
Из-за книжного шкафа вышел высокий худощавый человек с обожженным лицом и встал перед Глоктой, скрестив руки на груди. Похоже, он отстал, когда все в суматохе покинули кабинет.
— Сержант Пайк, да? — пробормотал Глокта.
— Меня знают под этим именем.
— Под этим именем?
Изуродованное лицо скорчилось в подобии улыбки.
«Пожалуй, пострашнее моей».
— Неудивительно, что вы меня не узнаете. В кузнице произошел несчастный случай в самую первую неделю. В Инглии часто подобное случается.
«Инглия? Этот голос… Знакомый голос…»
— Еще не признали? А если я поближе подойду?
Он стремительно метнулся к столу. Глокта не успел даже приподняться с места, как Пайк налетел на него и сбил на пол. Бумаги разлетелись по кабинету. Глокта ударился затылком о каменные плиты пола, сипло застонал.
Холодная сталь клинка коснулась шеи архилектора. Пайк склонился над Глоктой; месиво жутких шрамов вблизи выглядело еще отвратительнее.
— А теперь? Узнаешь?
Левый глаз Глокты задергался.
«Изменился, полностью изменился. Но я его знаю».
Внезапно его словно ледяной водой окатило.
— Реус, — выдохнул он.
— Ну наконец-то, — удовлетворенно кивнул тот.
— Ты выжил, — прошептал Глокта. Первоначальное изумление сменилось восторженным удивлением. — Ты выжил. Нет, надо же, какой живучий! Я и не предполагал…
Он расхохотался, по щеке ручьем текли слезы.
— Чего смешного-то?
— Да все! Оцени юмор ситуации: я одержал победу над могущественными противниками, а мне самому приставил нож к шее Салем Реус! Самым опасным оказывается клинок, о котором не подозреваешь.
— От этого клинка тебе не уйти.
— Тогда давай. Я готов. — Глокта откинул голову, вытянул шею, прижал ее к холодному металлу. — Я давно готов.
Реус зажал рукоять ножа в кулаке. Обожженное лицо задрожало, воспаленные щелки глаз почти сомкнулись от напряжения.
«Вот… сейчас».
Обезображенные губы Реуса кривились. Жилы на шее вздулись. Он приготовился нанести удар.
«Ну же!»
Глокта часто, коротко задышал, в горле першило. Он замер в предвкушении…
«Вот сейчас… наконец-то…»
Рука Реуса не двигалась.
— Что-то тебя удерживает, — с присвистом прошептал Глокта сквозь сомкнутые пустые десны. — Не жалость. Не слабость. Все это из тебя выморозили в Инглии. Ты ни разу прежде не задумывался, что будет после того, как ты меня убьешь. Это тебя и удерживает. Вся твоя выносливость, вся твоя хитрость, все твои невероятные усилия — неужели это все было напрасно? Что тебе остается? Тебя отыщут, отправят назад… А у меня есть что тебе предложить.
Изуродованное лицо Реуса напряглось.
— Что ты можешь мне предложить? После этого?
— О, это пустяки. Я каждое утро вставая с постели вдвое больше страдаю от боли и в десять раз — от унижения. А такой человек, как ты, мне может быть очень полезен. Ты доказал свою способность к выживанию, утратил все — и совесть, и жалость, и страх. Мы с тобой оба все потеряли — и выжили. Я понимаю тебя, Реус, понимаю, как никто другой.
— Меня зовут Пайк.
— Разумеется. Подними меня, Пайк.
Нож медленно соскользнул с шеи. Тот, кто некогда был Салемом Реусом, встал над Глоктой, угрюмо глядя на него.
«Кто бы мог предугадать такой поворот судьбы?»
— Ну, вставай.
— Тебе легко говорить. — Глокта напряженно вздохнул, с усилием застонал и перекатился на живот. Медленно, мучительно поднялся на четвереньки.
«Воистину героическое достижение».
Он осторожно проверил вывернутые суставы, поморщился. Кости с громким щелканьем встали на места.
«Ничего не сломано. То есть сломано, но не больше, чем прежде».
Он протянул руку и, вцепившись двумя пальцами в набалдашник, подтащил к себе трость. Острие ножа оцарапало ему позвоночник.
— Не делай глупостей, Глокта. Не то я…
Он вцепился в край стола и подтянулся, вставая на ноги.
— Да, да, ты вырежешь мне печень и все такое… Не беспокойся. С моими увечьями я могу только срать самостоятельно. Кстати, хочу тебе кое-что показать. Думаю, что ты оценишь. А если нет… Ну, тогда перережешь мне горло.
Глокта доковылял до тяжелой двери кабинета, прошаркал в приемную. Пайк шел рядом, словно тень, пряча нож в рукаве.
— Ждите здесь, — бросил он двум практикам в приемной и захромал к выходу, мимо громадного стола, где сидел хмурый секретарь.
По широкому коридору в центре Допросного дома Глокта двигался быстрее. Трость цокала по плиткам пола. Голова ныла, но он гордо вздернул подбородок и презрительно скривил губы. Клерки, практики, инквизиторы с поклонами отступали, спешили убраться с дороги.
«Как же они меня боятся. Я теперь — самый страшный человек в Адуе. И тому есть веские причины. Как все изменилось. И в то же время осталось прежним».
Нога, шея, десны. Такие же, как всегда.
«И всегда такими останутся. Если, конечно, меня снова не начнут пытать».
— Ты хорошо выглядишь, — бросил Глокта через плечо. — Ну, если не считать ожогов. Ты похудел.
— С голодухи.
— Разумеется. Я и сам похудел в Гуркхуле. Не только потому, что из меня отбивных нарезали. Нам сюда.
Он распахнул тяжелую дверь, охраняемую угрюмыми практиками, провел Пайка сквозь железные ворота и устремился вниз по длинному коридору без окон. Кое-где горели редкие светильники, пахло сыростью.
«Все как всегда».
Щелканье трости, хриплый свист дыхания, шуршание белых одежд. Мертвенный, холодный, влажный воздух.
— Моя смерть не принесет тебе удовлетворения.
— Посмотрим.
— Уверен в этом. Не я один виновен в твоем путешествии на Север. Да, дело вершил я, однако приказы отдавали другие.
— Они не были моими друзьями.
Глокта фыркнул.
— Ой, не смеши! Друзья — это люди, которые терпят друг друга, чтобы жизнь казалась краше. Нам с тобой эти излишества ни к чему. Нас оценивают другими мерками — по нашим врагам.
«Вот здесь — мои».
Он остановился перед лестницей в шестнадцать ступенек.
«Знакомый лестничный пролет».
Гладкий камень, источенное временем и шагами углубление в центре ступеней.
— Ступеньки… Проклятые ступеньки. Если бы я мог пытать только одного, знаешь кто бы это был?
Лицо Пайка представляло собой сплошной ничего не выражающий шрам.
— А, неважно. — Глокта с мучительной осторожностью преодолел препятствие и доковылял к тяжелой, обитой железом двери. — Мы на месте.
Глокта вытащил связку ключей из кармана белого одеяния, нашел нужный, отпер дверь и вошел внутрь.
Архилектор Сульт изменился.
«Все мы меняемся».
Некогда пышные седые волосы прилипли к узкому черепу, с одной стороны темнела бурая корка запекшейся крови. Голубые глаза под воспаленными веками утратили повелительный блеск, впали в почерневшие глазницы. Одежду у него отобрали. Жилистое старческое тело было перемазано тюремной копотью. Больше всего он походил на безумного попрошайку.
«Неужто совсем недавно это был один из самых могущественных людей Земного круга? Никогда бы не подумал. Какой примерный урок для нас всех! Чем выше взлетишь, тем больнее падать».
— Глокта! — прохрипел Сульт и беспомощно забился в цепях, приковывавших его к стулу. — Подлый изменник! Увечный выродок!
Глокта воздел руку в белой перчатке. Под резким светом лампы багрово сверкнул камень в перстне.
— Полагаю, «ваше преосвященство» больше соответствует моему положению.
— Ты? Архилектор? — расхохотался Сульт. — Жалкий, убогий калека? Ты мне отвратителен.
— Не говорите так. — Глокта, поморщившись, уселся на свободный стул. — Отвращение — привилегия невиновных.
Сульт уставился на Пайка, который замер у стола. Длинная тень упала на блестящий ларец с инструментами.
— А это еще кто?
— Наш старый знакомец. Недавно вернулся с Севера и ищет чем себя занять.
— Поздравляю, ты взял себе в помощники невероятного урода. А я-то думал, что уродливее тебя не бывает.
— Фу, как грубо. Впрочем, мы не обидчивые. Будем считать, что мы равны в своем уродстве.
«Как и в жестокости».
— Когда состоится мой суд?
— Суд? А зачем? Ты числишься погибшим, и я не собираюсь исправлять это ошибочное мнение.
— У меня есть право обратиться к открытому совету, — завопил Сульт, гремя цепями. — Я требую… Проклятье! Я требую слушаний!
Глокта фыркнул.
— Отбросим требования, но взгляни вокруг. Некому вас слушать, даже мне некогда. У нас слишком много дел. Заседания открытого совета прекращены на неопредленное время. В закрытом совете все поменялось. О тебе забыли. Теперь всем распоряжаюсь я. Вы и мечтать о таком не могли.
— Ты — шавка на поводке у Байяза!
— Совершенно верно. И возможно, со временем я смогу ослабить его поводок, как сумел ослабить твой. Не сильно, но достаточно, чтобы дела шли по-моему.
— И не надейся! Тебе никогда от него не избавиться.
— Посмотрим. — Глокта пожал плечами. — Место главного раба — не самая страшная участь. Есть и пострашнее. Я сам видел.
«И пережил».
— Глупец! Мы могли получить свободу!
— Нет, не могли. Между прочим, свобода — весьма переоцененное понятие. У каждого есть обязанности и обязательства, каждый перед кем-то в ответе. По-настоящему свободны только никчемные людишки. Отребье. И мертвые.
— К чему теперь все это? — Сульт покосился на стол. — Зачем? Задавай свои вопросы.
— О, мы не ради этого сюда пришли. Не в этот раз. Не ради ответов, не ради правды, не ради признаний. Все ответы мне уже известны.
«Тогда зачем я делаю это? Зачем?»
Глокта медленно подался вперед.
— Мы здесь ради удовольствия.
Сульт пристально посмотрел на него и зашелся безумным хохотом.
— Удовольствия? Зубов ты себе все равно не вернешь! И ногу не вернешь! И прежнюю жизнь не вернешь!
— Конечно, нет. Но я могу забрать их у тебя.
Глокта напряженно, медленно, мучительно повернулся и оскалился в беззубой улыбке.
— Практик Пайк, будь добр, покажи нашему пленнику инструменты.
Пайк мрачно взглянул на Глокту. Потом мрачно взглянул на Сульта. На долгое мгновение замер без движения.
Затем сделал шаг вперед и поднял крышку ларца.
«Знает ли дьявол о том, что он — дьявол?»
Склоны долины старым шрамом прорезала черная дорога, что спускалась к мосту, шла через реку и вела к воротам Карлеона. Среди белоснежного покрова там и сям торчали острые черные стебли осоки, черные пучки травы, черные валуны. Снег присыпал черные ветви деревьев. Город казался скоплением белых крыш и черных стен, вдавленных в развилину черной реки под тяжелым серым небом.
Логен задумался. Не так ли видит мир Ферро Малджин? Черное и белое — а больше никаких цветов. Интересно, где она сейчас? Как она? Вспоминает ли Логена?
Нет, наверное.
— Вернулись.
— Ага, — сказал Трясучка. — Вернулись.
Всю долгую дорогу от Уфриса он молчал. Да, они не раз спасали друг другу жизнь, но беседа — это другое дело. Похоже, Логена Трясучка все еще недолюбливал. И это вряд ли изменится.
Ехали в молчании, длинной цепью вытянувшись по берегу черного полузамерзшего ручья. Дыхание людей и коней вырывалось облачками пара. Упряжь резко позвякивала на морозе. Копыта гулко постукивали по бревнам моста. Всадники подъехали к воротам, где Логен когда-то говорил с Бетодом. Отсюда, с крепостной стены, Логен его и сбросил. Круг, в котором он убил Ужасающего, наверняка давно зарос травой, а потом его скрыл выпавший снег. Так и с людскими поступками — их сначала скрывают, а после придают забвению.
Никто не вышел навстречу, да Логен этого и не ждал. Появление Девяти Смертей — не повод для радости, особенно в Карлеоне. В первый приезд никому не поздоровилось, да и потом лучше не стало. Народ по домам попрятался, ждут, что их сейчас жечь живьем будут.
Он соскочил с коня, оставил Красную Шапку с парнями и вместе с Трясучкой поднялся вверх по крутому мощеному проходу к воротам внутренней стены. За ними во все глаза следили какие-то карлы. Похоже, приспешники Доу, с виду суровые ублюдки. Один ухмыльнулся. Половины зубов во рту не было.
— Король пожаловал!
— Девять Смертей! — заорал второй, застучал по щиту. — Король Севера!
Он прошел через заснеженный двор, подошел к дверям большого зала, толкнул створки. Внутри царил такой же холод, как и снаружи. Высокие окна в конце зала были распахнуты, из ущелья доносился грохот и рев холодной реки. Трон Скарлинга стоял на помосте, отбрасывая длинную тень на грубо обтесанные половицы.
На троне кто-то сидел. Логен понял это, когда его глаза привыкли к полумраку. Черный Доу. Тускло блеснул металл боевого топора и меча, прислоненных к подлокотнику. Всегда привык держать оружие под боком. Как и он сам.
Логен ухмыльнулся.
— Ну как, удобно, Доу?
— Заднице твердо, правду сказать. Но все лучше, чем в грязи.
— Нашел Кальдера и Скейла?
— Ага, нашел.
— И что, покойники теперь?
— Нет пока. Я решил другой подход попробовать. Мы с ними поговорили.
— Поговорили? С этими ублюдками?
— Ну, бывают и похуже. А где Ищейка?
— На юге остался, с Союзом разговоры ведет. Глядишь, договоримся о чем.
— А Молчун?
Логен покачал головой.
— Вернулся в грязь.
— Эх! Что ж, ничего не поделаешь. Все легче будет. — Доу отвел взгляд.
— Что будет легче?
Логен огляделся. Трясучка стоял чуть поодаль, угрюмо хмурился, будто замыслил убийство. Понятно чье. Во тьме блеснула сталь — обнаженный клинок, взятый на изготовку. Трясучка мог ударить Логена в спину, времени хватало. Но не ударил. И теперь не ударит. Так они и стояли, застыв, будто замерзли в холодной долине за окном.
— Да обосритесь вы! — Трясучка отбросил нож. Сталь глухо звякнула на половицах. — Я не лучше чем ты, Девять Смертей. Лучше, чем вы оба. Лучше. Делай свое дело сам, Черный Доу. С меня хватит.
Он повернулся и вышел, толкнув двух карлов — тех, что стояли у ворот, а теперь сунулись в тронный зал. Один покачал в руке щит, прищурился на Логена. Второй захлопнул двери, заложил засовом.
Логен выхватил меч Делателя из ножен, повернул голову и сплюнул.
— Так, значит?
— А то, — сказал Доу, не вставая с трона Скарлинга. — Если б ты видел дальше своего носа, догадался бы.
— А как же стародавние обычаи? Как же твое слово?
— Стародавние обычаи ты сам и порушил. Ты и Бетод. А словам сейчас веры нет. Ну что? — бросил он через плечо. — Теперь ваш черед.
Логен все понял. Логену всегда везло — хорошо ли, плохо ли. Свезло и в этот раз. Он услышал щелчок арбалета, отпрыгнул в сторону, перекатился по полу и присел на корточки. Арбалетная стрела гулко стукнула в стену. В темном дальнем конце зала Кальдер привстал с колен, выругался, нащупывая новую стрелу.
— Девять Смертей! Шелудивый пес! — рявкнул Скейл и выскочил из сумрака, размахивая огромным боевым топором размером с тележное колесо. — Умри!
Логен замер, готовый к прыжку. На лице заиграла улыбка. Похоже, попал в западню. Что ж, дело привычное. Хорошо, что думать больше не надо. Красивые слова, политика — в них он не разбирался. Но это? В этом он знал толк.
Лезвие секиры обрушилось на половицы, полетели щепки. Логен откатился в сторону, отпрянул, заметался, следя за тем, как Скейл рассекает топором воздух. А что ему, воздуху, сделается? Очередной удар пришелся плашмя. Логен присел, лезвие вонзилось в стену, откололо кусок штукатурки. Скейл зарычал, гневно выпучил глаза, размахнулся, того и гляди разнесет мир на куски.
Логен подступил к нему поближе и саданул рукоятью меча Делателя в оскаленный рот. Голова Скейла запрокинулась, брызнула черная кровь, вылетели белые зубы. Он попятился, Логен подобрался следом. Скейл закатил глаза, занес топор, разинул окровавленный рот для очередного вопля. Логен сапогом врезал по колену. С хрустом треснула кость, колено вывернулось, и Скейл рухнул на пол, выпустив из рук топор. Вместо рева изо рта вырвался визг.
— А-а! Колено! Мать твою, колено! — Он катался по полу, стараясь подняться на здоровую ногу. Кровь заливала подбородок.
Логен рассмеялся.
— Боров ты жирный! Я тебя предупреждал.
— Гребаные мертвые! — заорал Доу. Он соскочил с трона Скарлинга, сжимая в руках секиру и меч. — Никакого толку! Пока сам за гребаное дело не возьмешся, хрен чего получишь.
Логену очень хотелось пробить Скейлу его жирную голову, но противников было достаточно. Два карла еще стояли у дверей. Кальдер заряжал арбалет. Логен двинулся бочком, наблюдая за всеми сразу — и особенно за Доу.
— Эй, ты, вероломный ублюдок! — крикнул он. — Давай, выходи.
— Это я-то вероломный? — фыркнул Доу, медленно сходя с помоста. — Ублюдок я и есть, что верно, то верно. Но с тобой не сравнюсь. Я друзей от врагов отличаю. Я своих никогда не убивал. Бетод был прав в одном, Девять Смертей. Ты соткан из смерти. Знаешь, если я тебя прикончу, что будет? Это будет лучшее, что я сделал в жизни.
— Все сказал?
Доу оскалился.
— А еще мне надоели твои гребаные разговоры.
Доу змеёй метнулся вперед, сделал отвлекающий выпад вправо и рубанул слева — одновременно и мечом, и топором. Логен уклонился от топора, отбил меч своим клинком и с рычанием подступил ближе. Доу отшатнулся от меча Делателя, просвистевшего у лица, отступил на шаг. Глаз задергался, алая струйка поползла по щеке — под глазом набух порез. Логен ухмыльнулся, крутанул меч.
— Ну что, кровь разогналась?
— Ага, — осклабился Доу. — Как в старину.
— Зря я тебя тогда не убил.
— Это точно. — Доу кружил возле Логена, ни на миг не останавливаясь, сверкая металлом острых клинков. — Ты же любишь хорошим притворяться. А знаешь, что хуже всякого злодея? Злодей, который считает себя героем. Такой на все способен и всегда найдет ответ, почему не виноват. Один злобный ублюдок уже объявлял себя королем Севера, второго нам не надо. — Он сделал выпад, и Логен отшатнулся.
Щелкнул арбалет, стрела пролетела между противниками.
— Ты в кого стреляешь? — ощерился Доу. — Еще один такой выстрел, и я сам тебя насквозь пропорю.
— Хватит ссать уже, кончай его! — огрызнулся Кальдер, снова заряжая арбалет.
— Кончай! — взвыл Скейл откуда-то из темного угла.
— А я чем занят, боров?! — Доу кивнул двум карлам у дверей. — Эй вы, помогать будете или как?
Карлы вступили в зал, прикрываясь круглыми щитами, стали теснить Логена в угол.
Логен оскалился.
— Значит, вот оно как, по-новому?
— Я бы рад тебя в равном бою убить. Но и в неравном… — Доу пожал плечами, — тоже неплохо. Ну-ка, тесни его!
Карлы настороженно приблизились. Доу отступил в сторону. Логен отскочил назад, притворился испуганным и ждал удобного случая. Случай не замедлил представиться. Один из карлов подступил слишком близко и неуклюже занес топор, опустив щит. С негромким треском меч Делателя снес ему руку по локоть. Обрубок закачался на остатке кольчуги. Кровь струей брызнула из раны. Карл споткнулся, с присвистом вздохнул, собираясь закричать, и тут Логен рассек ему шлем пополам.
Карл рухнул на колени, кровь залила лицо, глаза закатились, он упал на бок. Второй карл перепрыгнул через тело и с ревом бросился вперед. Логен с легкостью отбил клинок, врезался плечом в щит противника и отбросил его. Карл упал на задницу и завопил, неловко подвернув ногу. Логен одним взмахом разрубил торчащую ступню пополам.
Вой карла почти скрыл быстрые шаги за спиной Логена. Девятипалый обернулся. Черный Доу стремительно несся к нему, яростно оскалившись.
— Умри! — прошипел он.
Логен отшатнулся. Клинок скользнул мимо с одной стороны, лезвие секиры — с другой. Он попытался замахнуться мечом Делателя, но Доу пнул тяжелым сапогом, и Логен покачнулся.
— Умри, Девять Смертей!
Логен уворачивался и отбивался изо всех сил. Доу нападал без остановки, безжалостно и неукротимо. В темноте сверкала сталь, удары сыпались один за другим, и каждый нес смерть.
— Да умри же, злобный ублюдок!
Доу рубанул мечом, и Логен едва успел подставить свой клинок, отражая удар. Откуда-то снизу мелькнуло лезвие топора, ударило в крестовину и выбило меч из его онемевшей руки. Он отступил на несколько шагов и замер, тяжело дыша. Струйки пота щекотали шею.
Похоже, на этот раз он влип. Прежде он выбирался из переделок и похуже, но тут дело было совсем плохо. Меч Делателя лежал рядом с сапогом Доу.
— Не думаю, что ты мне вернешь меч и мы продолжим честный бой.
Доу улыбнулся шире, чем прежде.
— Меня зовут Белым Доу.
У Логена, конечно же, был нож в запасе. И не один. Он перевел взгляд с клинка в руке Доу на сверкающее лезвие его топора. Против этого ножи не помогут. А там еще Кальдер со своим арбалетом. Кто знает, может, и попадет. Карл с разрубленной ногой, визжа, полз к дверям, звать подмогу. Если Логен продолжит бой, смерти не миновать — даром что Девять Смертей. Выбор один — возможность выжить или верная смерть. И это и не выбор вовсе.
Если знаешь, что нужно сделать, то лучше делать, чем жить в страхе. Так говорил отец Логена. Поэтому он повернулся к высоким окнам — высоким распахнутым окнам, через которые лился холодный белый свет и врывался холодный ветер — и побежал.
Он слышал крики сзади, но не обращал на них внимания. Он бежал и бежал. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Длинные полосы света приближались. Он прыжком перелетел ступени, пронесся мимо трона Скарлинга, все быстрее и быстрее. Правая нога оттолкнулась от досок настила, левая уперлась в камень подоконника. Логен из последних сил подпрыгнул и взлетел в пустоту, ощутил краткий миг свободы.
А потом начал падать. Быстро. Мимо проносились стены замка и отвесные утесы: серый камень, зеленый мох, клочки белого снега. Все вертелось и кружилось.
Он перевернулся в воздухе, бесцельно молотя руками и ногами, слишком испуганный, чтобы кричать. Ветер хлестал в глаза, рвал одежду, мешал дышать. Он это выбрал? Сейчас, когда он падал в реку, выбор не казался таким уж разумным. Хочешь сказать о Логене Девятипалом — скажи…
Вода поднялась навстречу Логену. Она ударила его в бок, словно нападающий бык, выбила воздух из легких, сознание из головы и втянула в себя, вниз, в холодную тьму.
Верная четверка:
Брен Аберкромби, чьи глаза болели, читая это,
Ник Аберкромби, чьи уши болели, слушая про это,
Роб Аберкромби, чьи пальцы болели, переворачивая страницы,
Лу Аберкромби, чьи руки болели, поддерживая меня.
И все те в Допросном доме, кто принимал участие в инквизиции, но особенно:
наставник Спэнтон, практик Уир и, конечно же, инквизитор Редферн.
Уберите инструменты.
Я сознаюсь.
Восход был цвета запекшейся крови. Он растекался по черному небу красными струями, метил золотом перья облаков. На фоне раненых небес казались черными как сажа остроконечные башни крепости Фонтезармо на вершине горы, куда вела дорога.
Красный, черный, золотой. Цвета их профессии.
— Сегодня ты прекрасна как никогда, Монца.
Она вздохнула, словно ничего не знала об этом и не провела битый час, прихорашиваясь перед зеркалом.
— Что есть, то есть. Признание факта — еще не подарок. Ты подтверждаешь только, что не слепой. — Она зевнула, потянулась в седле, давая ему полюбоваться собой. — Надеюсь услышать больше.
Он откашлялся, вскинул руку, как плохой актер перед началом главного монолога.
— Твои волосы… подобны накидке из сияющего собольего меха!
— Индюк напыщенный. Как ты вчера их назвал? Завесой полуночи? Это мне нравилось больше. Хоть какая-то поэзия. Пусть и плохая.
— Дерьмо. — Он прищурился, глядя на облака. — Глаза твои блещут, как лучистые сапфиры, коим нет цены!
— Так у меня камни вместо глаз?
— Губы — лепестки роз!
Она плюнула в него, но он, будучи настороже, увернулся, и плевок угодил в камень на обочине дороги.
— Вот тебе, болван, чтобы выросли твои розы. Придумай что-нибудь получше.
— С каждым днем это все труднее… — проворчал он. — Камушек, что я купил, смотрится на тебе замечательно.
Подняв правую руку, она взглянула на кольцо, которое украшал рубин размером с миндальный орех. В первых проблесках солнца камень кроваво засверкал, как открытая рана.
— Да, дарили мне и похуже.
— Он под стать твоему бешеному темпераменту.
— И кровавой репутации, — фыркнула она.
— К черту репутацию! Все это байки идиотов! Ты — мечта. Видение. Ты… — он щелкнул пальцами, — …сама богиня войны!
— Хм… богиня?
— Войны. Нравится?
— Сойдет. Сумеешь с тем же пылом целовать в задницу герцога Орсо, может, нам и вознаграждение прибавят.
Бенна выпятил губы, как для поцелуя.
— Ничто мне так не мило с утра, как лицезренье пышных, круглых ягодиц его превосходительства. На вкус они напоминают… власть.
Цокали по пыльной тропе копыта, поскрипывали седла, позвякивала сбруя. Один поворот, другой, и мир остался внизу. Кровавый разлив на востоке выцвел до розовой сукровицы. Взору явилась река, неторопливо несущая свои воды по осеннему лесу в долине у подножия горы. Блистая, как армия на марше, она неуклонно стремилась к морю. К Талину.
— Я жду, — сказал Бенна.
— Чего?
— Своей доли комплиментов, конечно.
— И так уже раздулся от гордости, вот-вот лопнешь. — Она поддернула шелковые манжеты. — Мне ни к чему на новой рубашке твои потроха.
— Сразила! — Бенна схватился рукой за грудь. — Насмерть! Так-то ты платишь мне за преданность, сучка бессердечная?
— Ты всерьез считаешь, смерд, что ты мне предан? Клещ, преданный тигру!
— Тигру? Ха! Обычно тебя сравнивают со змеей.
— Лучше, чем с червяком.
— Шлюха.
— Трус.
— Убийца.
С последним она не могла не согласиться. Оба снова умолкли. Тишину нарушали лишь птичьи трели, доносившиеся с засохшего дерева у дороги. Потом Бенна потихоньку подъехал ближе и нежно сказал:
— Сегодня ты прекрасна как никогда, Монца.
Она улыбнулась краешком рта, тем, который был ему не виден.
— Что есть, то есть. — И пришпорила коня.
За следующим крутым поворотом глазам открылась внешняя стена цитадели Фонтезармо, глубокое ущелье перед нею, на дне которого искрилась вода, узкий мост, перекинутый к воротам. И зияющая арка в конце — приветливая, как могила.
— Успели укрепить стены с прошлого года, — проворчал Бенна. — Не хотелось бы мне их штурмовать.
— Скажи еще, что у тебя хватает духу карабкаться по лестницам.
— Не хотелось бы мне приказывать идти на штурм кому-то другому.
— Скажи еще, что у тебя хватает духу отдавать приказы.
— Не хотелось бы мне видеть, как ты приказываешь идти на штурм.
— Согласна. — Осторожно свесившись с седла, она хмуро всмотрелась в крутой обрыв слева, потом подняла взгляд на отвесную стену справа, увенчанную зубцами, казавшимися черными на фоне посветлевшего неба. — Выглядит так, словно Орсо опасается, что его хотят убить.
— У него есть враги? — Бенна вытаращил в притворном изумлении глаза.
— Половина Стирии.
— Значит… и у нас есть враги?
— Больше половины Стирии.
— А я так старался завоевать любовь… — Они проскакали рысью меж двумя суровыми стражами, чьи копья и стальные шлемы были отполированы до зеркального блеска, въехали в темный длинный тоннель, отлого поднимавшийся вверх, и под его сводами заметалось эхо цокота копыт. — Опять у тебя этот вид.
— Какой?
— «Хватит шуток на сегодня».
— Хм. — Она почувствовала, что лицо ее и впрямь застыло в привычном хмуром выражении. — Что же, будешь улыбаться за двоих. В этом ты силен.
За воротами открылся другой мир — благоухающий лавандой, ослепительно зеленый, в отличие от серых горных склонов. Мир выкошенных лужаек, подстриженных изгородей самых причудливых форм, сверкающих фонтанных струй. Красоту портили лишь торчавшие у каждой двери угрюмые стражники в белых плащах с черным крестом Талина, накинутых поверх доспехов.
— Монца…
— Что?
— Пусть это будет наша последняя кампания, — просительно сказал Бенна. — Последнее лето в пыли. Давай найдем какое-нибудь занятие поприятней. Пока мы молоды…
— А как же Тысяча Мечей? Вернее, почти десять тысяч… и все смотрят на нас и ждут приказа.
— Пускай смотрят, куда хотят. Примкнули к нам наживы ради, получили ее сполна. Они верны, только пока им это выгодно.
Она и сама знала, что Тысяча Мечей отнюдь не лучшая часть человечества. И даже не лучшая часть племени наемников. Большинство их бойцов стояли лишь на ступеньку выше обычных преступников. Остальные — ниже. Но дело было в другом…
— Решил что-то, так держись этого, — буркнула она.
— Чего ради? Не понимаю.
— Как обычно… Еще один поход — и Виссерин падет, Рогонт сдастся. Лига Восьми станет всего лишь дурным воспоминанием. Орсо объявит себя королем Стирии, а мы исчезнем, и нас забудут.
— Мы заслуживаем того, чтобы нас помнили. Могли бы владеть собственным городом. Ты стала бы благородной герцогиней Монцкарро… чего-нибудь…
— А ты — бесстрашным герцогом Бенной? — Она засмеялась. — Осел безмозглый. Ты же без меня и задницу подтереть не можешь. Война — дело достаточно темное, что уж говорить о политике? Орсо будет коронован, и мы уйдем в отставку.
Бенна вздохнул.
— Я думал, мы наемники… Коска таких хозяев, как этот, никогда не держался.
— Я — не Коска. И в любом случае, не больно-то будет умно отказать властителю Талина.
— Ты просто любишь сражаться.
— Нет. Я люблю побеждать. Еще один поход, и мы сможем увидеть мир: побывать в Старой империи, объехать Тысячу островов, посетить Адую и постоять в тени Дома Делателя. Все, о чем мечтали.
Бенна надул губы, как всегда, когда не получал своего. Надул, но «нет» не сказал. Выбор вечно оставался за ней, и порой ее это задевало.
— Слушай, у нас на двоих всего пара яиц. Тебе никогда не хотелось их поносить?
— При тебе они смотрятся лучше. Да и мозги ты все прибрала. Полезней держать их вместе.
— Что ж тебе-то остается?
Бенна ухмыльнулся.
— Обаятельная улыбка.
— Тогда улыбайся. Весь следующий, последний поход.
Соскочив с седла, она оправила пояс с мечом, бросила поводья конюху и зашагала к внутренним воротам. Бенне пришлось догонять ее бегом, поскольку он, слезая с коня, запутался в амуниции. Редкостное неумение обращаться с оружием для человека, зарабатывающего на жизнь войной.
Внутренний двор являл собою ряд террас, выбитых в склоне горы. Он был засажен экзотическими пальмами и охранялся еще усердней, чем наружный. В самом центре его высился древний столп, привезенный, по слухам, из дворца Скарпиуса, и отражение его колыхалось в круглом пруду, где плескались серебряные рыбки. С трех сторон столп окружало, словно исполинская кошка, зажавшая в лапах мышь, нагромождение стекла, бронзы и мрамора — дворец герцога Орсо. С весны здесь успело появиться огромное новое крыло вдоль северной стены, изукрашенное резьбой, но наполовину скрытое еще строительными лесами.
— Все строятся, — сказала она.
— Конечно. Разве принцу Арио хватит десяти комнат под башмаки?
— Да уж, нынче настоящему щеголю без двенадцати никак.
Бенна хмуро глянул на собственные сапоги с золотыми пряжками.
— А у меня всего тридцать пар. Так вот и чувствуешь свое убожество.
— Не ты один, — буркнула она.
Вдоль края крыши тянулась вереница статуй, явно еще не завершенная: герцог Орсо, раздающий милостыню бедным, герцог Орсо, дарующий знания невежественным, герцог Орсо, защищающий от опасности слабых.
— Где же главная — Стирия, вылизывающая ему задницу? — шепнул ей на ухо Бенна.
Она указала на глыбу мрамора, которую только начали обрабатывать.
— Вот.
— Бенна!
Огибая пруд, топча со скрипом свежий гравий и сияя всем своим веснушчатым лицом, к ним спешил с резвостью обрадованного щенка граф Фоскар, младший сын Орсо. Он успел обзавестись хилой бороденкой с тех пор, как Монца видела его в последний раз. Что делу не помогло — песочная эта поросль придавала его лицу еще более мальчишеский вид, чем прежде. Всю семейную честь он, может, и унаследовал, но красота, увы, досталась кому-то другому.
Бенна, улыбаясь, обнял Фоскара за плечи одной рукой и взъерошил ему волосы. Оскорбительный жест со стороны любого другого, но у Бенны это получалось пленительно непринужденно. Умел он делать людей счастливыми, что ей казалось чуть ли не волшебством. Сама она отличалась прямо противоположными талантами.
— Ваш отец здесь? — спросила Монца.
— Да, и брат тоже. Беседуют со своим банкиром.
— В каком он расположении духа?
— Весел, насколько я могу судить, но вы же знаете отца. Впрочем, на вас двоих он никогда не сердится. Вы обычно приносите хорошие вести. И сегодня принесли, верно?
— Монца, ты скажешь или… — начал Бенна.
— Борлетта пала. Кантейн мертв.
Фоскар не возликовал. Кровожадностью отца он не отличался.
— Кантейн был хорошим человеком.
Что отнюдь не соответствовало истине, насколько знала Монца.
— Врагом вашего отца.
— Но человеком, которого можно уважать. Их в Стирии осталось немного. Он и правда мертв?
Бенна надул щеки.
— Голова отрублена, насажена на пику над воротами. Поэтому, если вы не знаете, конечно, особо искусного лекаря…
Они прошли через высокую арку в зал, огромный, как императорская гробница, и отзывавшийся эхом на каждый звук. Полутьму прорезали тут и там пыльные световые лучи, пятная мраморный пол, тускло отсвечивали стоявшие вдоль стен старинные рыцарские доспехи в рост, с зажатым в латных рукавицах столь же древним оружием.
— Дерьмо, — шепнул ей на ухо Бенна. — Гадюка Ганмарк тоже здесь.
— Уймись.
— Не может быть, чтобы этот бесчувственный ублюдок владел мечом так хорошо, как говорят…
— Владеет.
— Будь я хоть наполовину мужчиной, я бы…
— Ты не таков. Поэтому — уймись.
Лицо у генерала Ганмарка было до странности кротким. Усы безвольно свисали, светло-серые глаза постоянно слезились, что придавало ему выражение бесконечной печали. Ходили слухи, будто из армии Союза Ганмарка вышвырнули за любовную нескромность, допущенную в отношении другого офицера, после чего он переплыл море в поисках хозяина с более широкими взглядами. Широта же взглядов герцога Орсо по отношению к слугам являлась воистину безграничной, лишь бы те служили, как следует. Монца с Бенной были достаточным тому доказательством.
Ганмарк чопорно кивнул ей:
— Здравствуйте, генерал Меркатто. — Чопорно кивнул Бенне: — Здравствуйте, генерал Меркатто. — И обратился к Фоскару: — Граф, вы не забросили свои упражнения, надеюсь?
— Сражаюсь каждый день.
— Тогда, пожалуй, мы еще сделаем из вас фехтовальщика.
Бенна фыркнул.
— Или тупого вояку.
— И то, и это неплохо, — пробубнил Ганмарк с отрывистым союзным акцентом. — Человек без дисциплины не лучше собаки. Солдат без дисциплины не лучше трупа. А то и хуже. Труп хоть не является угрозой для собственных товарищей.
Бенна открыл было рот, но Монца его опередила. Успеет еще выставить себя олухом, коли ему так хочется.
— Как прошел ваш поход?
— Свою роль я сыграл — не подпустил к вашим флангам Рогонта с осприанцами.
— Придержали герцога проволочек? — усмехнулся Бенна. — Да, это было нелегко.
— Роль всего лишь вспомогательная — маленький комический эпизод в великой трагедии. Но публике, надеюсь, понравился.
Эхо шагов зазвучало громче, когда они проследовали через другую арку в ротонду, расположенную в самом центре дворца. Ее круглые стены были сплошь заставлены скульптурами, изображавшими сцены из глубокой древности — войны между демонами и магами и прочий вздор. Высокий купол над головой украшала фреска — средь грозовых туч семь крылатых женщин с гневными лицами, в доспехах и при оружии. Парки, вершительницы судеб земли. Величайшая работа Аропеллы, занявшая у него восемь лет, как слышала Монца, и неизменно заставлявшая ее чувствовать себя хрупкой, слабой и совершенно ничтожной. Ощущение, к которому не привыкнуть. Таков и был замысел мастера…
Оттуда они вчетвером начали подниматься по лестнице, столь широкой, что в ряд по ней пройти могло вдвое больше человек.
— И где же вам пригодились ваши комические таланты? — спросила Монца у Ганмарка.
— По дороге к воротам Пуранти и обратно, с огнем и мечом.
Бенна криво усмехнулся.
— Неужто сражались по-настоящему?
— Зачем бы я стал это делать? Вы не читали Столикуса? «Животное прокладывает с боем путь к победе…»
— «Генерал идет к ней маршем», — закончила Монца. — Смеха много вызвали?
— Не у врага, полагаю. Смеялся мало кто, но это война.
— Я так нахожу время повеселиться, — вставил Бенна.
— Некоторые смеются легко. Чем завоевывают сотрапезников. — Ганмарк устремил кроткий взгляд на Монцу. — Вы, как посмотрю, даже не улыбаетесь.
— Еще успею. Когда придет конец Лиге Восьми и Орсо станет королем Стирии. И все мы расстанемся с мечами.
— Мой опыт говорит, что на покое они обычно не задерживаются. Так и норовят вернуться обратно в руки.
— Смею предположить, вас Орсо оставит при себе, — сказал Бенна. — Хотя бы для того, чтобы полировать полы.
Ганмарк и бровью не повел.
— В таком случае у его превосходительства будут самые чистые полы во всей Стирии.
Лестница вывела их к высоким дверям из инкрустированного дерева, украшенным резными львиными мордами. Где расхаживал взад-вперед, подобно старому преданному псу под дверью хозяйской спальни, коренастый вояка — капитан Карпи Верный, один из первых бойцов, вступивших в Тысячу Мечей. Его широкое, обветренное, честное лицо было все исполосовано шрамами.
— Верный! — Бенна схватил старого наемника за огромную как лопата руку. — Карабкаться на гору, в твоем-то возрасте! Разве ты не должен сейчас развлекаться с девками?
— Развлекался бы, — Карпи пожал плечами. — Да за мной послал его светлость.
— И ты, как верный слуга… послушался.
— Почему меня и кличут Верным.
— Как дела в Борлетте? — спросила Монца.
— Все спокойно. Большинство наших встало лагерем за стенами города, с Эндишем и Виктусом. Так я решил, чтобы не спалили город ненароком. Во дворце Кантейна оставил лишь самых надежных, под присмотром Сезарии. Все старики, вроде меня, еще со времен Коски. Люди бывалые, попусту не дергающиеся.
Бенна хихикнул:
— Медленно соображающие, хочешь сказать?
— Медленно, да верно. Мы своего всегда добьемся.
— Что ж, пошли? — Фоскар навалился плечом на одну из створок и не без труда открыл дверь.
Ганмарк и Верный последовали за ним. Монца чуть замешкалась, пытаясь принять свой самый суровый вид, но встретилась глазами с Бенной, который ей улыбнулся, и невольно улыбнулась в ответ. Придвинулась, шепнула ему на ухо:
— Люблю тебя.
— Конечно, любишь.
Он переступил порог. Монца шагнула следом.
Личный кабинет герцога Орсо являл собою мраморный зал величиной с торговую площадь. По одной его стене располагался горделивый ряд высоких окон, которые были открыты, и ветер, залетая внутрь, шелестел яркими портьерами. Длинный балкон под окнами выходил на крутой обрыв и потому казался висящим в воздухе.
Противоположную стену сплошь покрывали картины, писанные лучшими художниками, на коих под слоем предохраняющих от разрушения масел были изображены величайшие в истории битвы: победы Столикуса, Гарода Великого, Фаранса и Вертурио, призванные дать понять всем и каждому, что Орсо — последний в ряду королей-победителей. Пусть даже прадед его был узурпатором и обычным преступником в придачу.
Самая большая картина, высотой не менее десяти шагов, бросалась в глаза с порога. Портрет великого герцога Орсо, разумеется. Он сидел верхом на скакуне, вставшем на дыбы, и, высоко подняв сверкающий меч, пронзительным взглядом уставился на далекий горизонт, как бы призывая своих людей к победе в битве при Итрии. Словно художник знать не знал, что Орсо в том сражении оставался во главе войска недолго.
Но — как сам герцог частенько говаривал Монце — что такое скучная правда против прекрасной лжи?..
Герцог Талина во плоти восседал за письменным столом, держа в руке вместо меча ручку. Рядом стоял высокий сухопарый господин с крючковатым носом, глядя на лежавшие перед герцогом бумаги с пристальным вниманием грифа, дожидающегося смерти истомленного жаждой путника. Позади них стену подпирало огромное тулово — Гобба, телохранитель Орсо, с шеей толстой, как у борова. В раззолоченном кресле близ стола сидел, небрежно развалясь и закинув ногу на ногу, Арио — старший сын и наследник герцога. В руке у него был бокал с вином, по красивому изнеженному лицу блуждала расслабленная улыбка.
— Я нашел этих бродяжек во дворе! — сообщил Фоскар. — И решил предоставить их вашему милосердию, отец!
— Милосердию? — Резкий голос Орсо отозвался в просторном кабинете эхом. — Я не слишком-то к нему склонен. Располагайтесь поудобней, друзья, скоро я к вам присоединюсь.
— Никак это Палач Каприле, — пробормотал Арио, — и с ней ее малыш Бенна.
— Здравствуйте, ваше высочество. Прекрасно выглядите. — О том, что выглядит он, по ее мнению, как пустая мошонка, Монца умолчала.
— Вы тоже, как всегда. Будь так хороши все солдаты, мне, пожалуй, даже захотелось бы повоевать. Новая безделушка? — Арио вяло махнул унизанной драгоценными кольцами рукой в сторону рубина Монцы.
— Так, первое, что попалось на глаза, когда я одевалась.
— Жаль, меня там не было. Хотите вина?
— С утра пораньше?
Он бросил взгляд из-под тяжелых век на окна.
— По мне, так еще ночь.
Судя по его тону, бдение до утра было героическим деянием.
— А я не откажусь. — Бенна, не желавший никому и ни в чем уступать, уже наливал себе бокал.
Будет пьян через час, подумала Монца, и начнет нести околесицу. Впрочем, ей надоело изображать из себя его маменьку.
Она неторопливо миновала монументальный камин, который поддерживали резные статуи Иувина и Канедиаса, и приблизилась к столу Орсо.
— Подпишите здесь, здесь и здесь, — сказал сухопарый, тыча костлявым пальцем в документ.
— Вы знакомы с Мофисом? — спросил Орсо, бросив на него кислый взгляд. — Это мой надсмотрщик.
— Ваш покорный слуга, ваша светлость. Банкирский дом Валинта и Балка согласен на дополнительную ссуду сроком на один год, после чего, к великому их сожалению, они вынуждены будут начислять проценты.
Орсо фыркнул.
— Чума жалеет мертвецов… я обречен. — Выведя последнюю завитушку последней подписи, он бросил ручку. — Всем приходится стоять перед кем-то на коленях, не так ли? Непременно передайте вашему начальству мою безграничную благодарность за понимание и снисходительность.
— Передам. — Мофис собрал документы. — Что ж, вот и делу конец, ваша светлость. Я должен покинуть вас немедленно, если хочу успеть с вечерним приливом в Вестпорт…
— Нет, задержитесь немного. Нам нужно еще кое-что обсудить.
Безжизненные глаза Мофиса глянули на Монцу и вернулись к Орсо.
— Как пожелаете, ваша светлость.
Герцог неторопливо поднялся из-за стола.
— Займемся делом повеселей. Вы с хорошими вестями, Монцкарро?
— Да, ваша светлость.
— И что бы я без вас делал?
В черных волосах герцога со времени их последней встречи появились прядки стального цвета, сделались чуть глубже морщинки вокруг глаз, но властный вид его был все так же убедителен. Нагнувшись, Орсо поцеловал ее в обе щеки, затем шепнул на ухо:
— Ганмарк неплох как командир, но для человека, ублажающего мужчин, чувства юмора у него маловато. Пойдемте, расскажете мне о своих победах на открытом воздухе.
Приобняв Монцу за плечи, он провел ее мимо насмешливо ухмыльнувшегося принца Арио на высокий балкон.
Солнце уже встало, мир был полон света и красок. Кровь стекла с небес, и они ярко голубели теперь, увенчанные белыми облаками. Внизу, под головокружительным обрывом, вилась среди осеннего леса, играя сизо-зелеными, огненно-оранжевыми, блекло-желтыми и жарко-красными красками, быстрая, сверкающая серебром река. Лес на востоке сменялся лоскутным одеялом полей — квадратиками озимой зелени, распаханной черной земли, золотых колосьев. Далее река разветвлялась, спеша навстречу серому морю и огибая множество заполонивших дельту островов. Отсюда Монца могла различить лишь намек на крошечные мосты, что их соединяли, дома, башни, стены. Великий Талин, размером с ноготь большого пальца.
Щурясь от ветра, она откинула с лица разметавшиеся волосы.
— Не устаю любоваться этим видом.
— Как можно? Я потому и строю этот чертов дворец, чтобы всегда присматривать за своими подданными, как заботливый родитель за детьми. Для того лишь, конечно, чтобы они, играя, не поранили сами себя.
— Счастлив ваш народ, имея столь справедливого и любящего отца, — без запинки солгала Монца.
— Справедливого и любящего. — Орсо устремил задумчивый взор на далекое море. — Думаете, таким меня запомнит история?
Монца считала это абсолютно невероятным.
— Что говорит Бьяловельд? «Историю пишут победители».
Герцог легонько сжал ее плечо.
— Так хороша… и образованна к тому же. Арио честолюбив, но не сообразителен. Удивлюсь, если он способен прочитать без запинки хотя бы указатель на дорожном столбе. Его интересуют только шлюхи. И башмаки. Дочь моя, Тереза, льет горькие слезы из-за того, что я выдал ее замуж за короля. Предложи я ей в женихи самого великого Эуса, она и тогда рыдала бы, клянусь, требуя мужа, более подходящего по положению. — Он тяжело вздохнул. — Никто из детей меня не понимает. Мой прадед был наемником, как вы знаете. О чем не хочется лишний раз упоминать. — Упоминал он об этом при каждой встрече с Монцей. — Солдатом, который в жизни слезы не уронил и на ноги обувал что придется, человеком низкого происхождения, который захватил власть в Талине благодаря остроте своего ума и меча. — Как Монца слышала, благодаря скорей бессмысленной жестокости и зверским расправам. — Мы с вами одного племени. Сделали себя сами из ничего.
Орсо родился в богатейшем герцогстве Стирии и тяжелой работой не занимался ни дня в своей жизни, но Монца прикусила язычок.
— Вы оказываете мне слишком много чести, ваша светлость.
— Меньше, чем вы заслуживаете. Что ж, расскажите о Борлетте.
— О битве на Высоком берегу вы уже слышали?
— Слышал, что вы разогнали армию Лиги, точь-в-точь, как при Душистых соснах. Ганмарк сказал, числом люди герцога Сальера превосходили вас втрое.
— Излишек людей — помеха, когда они ленивы, плохо подготовлены и командуют ими идиоты. Войско фермеров из Борлетты, сапожников из Аффойи и стеклодувов из Виссерина. Дилетанты. Встали лагерем у реки, думая, что мы далеко, и даже караульных почти не выставили. Ночью мы прошли через лес и застали их на рассвете врасплох, безоружными.
— Так и вижу, как эта жирная свинья, Сальер, прямо из кровати бросается наутек!
— Возглавлял атаку Верный. Разогнали мы их быстро, захватили все снаряжение.
— Выкрасили золотые нивы кровью, как я слышал.
— Они почти не сопротивлялись. Пытаясь переплыть реку, утонуло в десять раз больше народу, чем погибло, сражаясь. Пленных было четыре тысячи. Часть из них выкупили, часть — нет. Часть мы повесили.
— Без всякой жалости, а, Монца?
— Только не с моей стороны. Могли бы сдаться, если хотели жить.
— Как в Каприле?
Взгляд черных глаз Орсо она встретила не дрогнув.
— Как в Каприле.
— Значит, Борлетта осаждена?
— Уже пала.
Герцог просиял, как ребенок, получивший подарок на день рождения.
— Пала! И Кантейн сдался?
— Услышав о поражении Сальера, его люди потеряли надежду.
— А люди без надежды — опасная толпа, даже в республике.
— Особенно в республике. Горожане выволокли Кантейна из дворца, повесили его на самой высокой башне, открыли ворота и сдались на милость Тысячи Мечей.
— Ха! Убит теми самыми людьми, чью свободу пытался защитить. Вот какова благодарность черни, а, Монца? Лучше бы Кантейн взял деньги, когда я предлагал. Обоим это обошлось бы дешевле.
— Они готовы были немедленно стать вашими подданными. Я отдала приказ не убивать без надобности.
— Проявили милосердие?
— Милосердие и трусость — одно и то же, — огрызнулась она. — Но вам ведь нужна земля, а не жизнь этих людей? Мертвецы не могут повиноваться.
Орсо улыбнулся.
— И почему мои сыновья, в отличие от вас, не помнят моих уроков? Полностью одобряю. Повесьте только вождей. И выставьте голову Кантейна над воротами. К повиновению ничто так не подталкивает, как хороший пример.
— Уже гниет, вместе с головами его сыновей.
— Отличная работа! — Властитель Талина захлопал в ладоши, словно весть о гниющих головах звучала для него слаще всякой музыки. — Каковы доходы?
Подсчеты были делом Бенны, поэтому теперь вперед выступил он и вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги.
— Город прочесан, ваша светлость. Все дома разграблены, полы вскрыты, люди выловлены. Раздел — согласно обычным правилам, по условиям нашего договора. Четверть тому, кто нашел, четверть — его капитану, четверть — генералам и… — он низко поклонился и протянул герцогу уже развернутый лист, — четверть нашему благородному нанимателю.
Улыбка Орсо, пока он пробегал глазами цифры, сделалась шире.
— Благословенно будь правило четвертей! Смогу, пожалуй, еще немного продержать вас на службе.
Он шагнул между ними, приобнял обоих за плечи и повел через открытое высокое окно обратно в кабинет к круглому столу черного мрамора, стоявшему в центре, и разложенной на нем карте, вокруг которой уже собрались Ганмарк, Арио и Верный. Гобба по-прежнему стоял, прислонясь к стене, скрестив толстые руки на груди.
— Как поживают наши бывшие друзья, а ныне злейшие враги, вероломные жители Виссерина?
— Почти все поля вокруг города сожжены. — Монца очертила на карте пальцем масштабы разорения. — Фермеры разогнаны, скот перерезан. Голодная ждет зима жирного герцога Сальера, а весна — и того хуже.
— Придется ему положиться на герцога Рогонта с осприанцами, — сказал Ганмарк со слащавой улыбкой.
Принц Арио захихикал:
— От которых много обещаний, да мало помощи.
— В будущем году Виссерин падет к вашим ногам, ваша светлость.
— И у Лиги Восьми будет вырвано сердце.
— Корона Стирии станет вашей.
При упоминании о короне улыбка Орсо расплылась еще шире.
— И благодарить мы должны вас, Монцкарро. Я этого не забуду.
— Не только меня.
— К дьяволу вашу скромность. Свою роль сыграли и Бенна, и наш добрый друг генерал Ганмарк, и Верный. Но невозможно отрицать, что это результат вашей работы — вашей неутомимости, решительности, целеустремленности! Вас ждут великие чествования, как некогда героев древнего Аулкуса. Вы поскачете по улицам Талина, и мои подданные в честь ваших многочисленных побед будут осыпать вас цветочными лепестками. — Бенна разулыбался, но Монца осталась серьезной. Почести ее никогда не привлекали. — Вас будут приветствовать громче, думаю, чем моих сыновей. Громче даже, чем меня самого, своего законного господина, которому они обязаны столь многим. — Улыбка Орсо угасла, и без нее лицо его разом постарело, сделалось печальным и усталым. — Пожалуй, слишком громко… на мой вкус.
Краем глаза Монца заметила движение, едва уловимое, но успела инстинктивно вскинуть руку.
Тихий свист — и рука оказалась накрепко прижатой к ее собственному горлу удавкой.
Бенна метнулся к ней.
— Мон…
Сверкнул металл — принц Арио вонзил кинжал ему в шею. Метил в горло, но промахнулся и угодил за ухо.
Кровь брызнула на мраморные плиты пола, и Орсо сделал шаг назад, дабы не замараться. Фоскар открыл рот. Бокал с вином выпал у него из рук и разбился.
Монца попыталась закричать и, не в силах вздохнуть, лишь сдавленно пискнула. Схватилась свободной рукою за кинжал, но кто-то поймал ее за запястье и крепко сжал. Карпи Верный, подошедший слева.
— Прости, — буркнул он Монце в ухо, выдернул из ножен ее меч, отбросил, и тот с лязгом закувыркался по полу.
Бенна, булькая кровавой слюной, зажал рану одной рукой, и между белых его пальцев засочилась черная кровь. Другой рукой он нашарил рукоять меча на поясе. Принц Арио таращился на него оцепенело, и Бенна успел вытянуть клинок на фут, когда вперед шагнул генерал Ганмарк и сам нанес удар — один, второй, третий… разя без промаха. Бенна лишь тихо охнул. Снова брызнула на пол кровь, по белой рубахе расплылись темные пятна. Бенна сделал еще несколько шатких шагов, но ноги заплелись, и он упал лицом вниз, придавив телом собственный полуобнаженный меч, лязгнувший о мрамор.
Монца напряглась так, что все мускулы сотрясались, но она была беспомощна, как муха, угодившая в мед. Гобба, кряхтя от натуги, царапал ей щеку своим заросшим щетиной лицом, горячо привалившись к ней всем огромным телом. Удавка, глубоко врезавшись в руку, с которой, щекоча, уже бежала на ворот рубашки струйка крови, медленно сдавливала в шею.
Бенна шевельнулся, заскреб одной рукой по полу, пытаясь подползти к Монце, чуть приподнялся со вздувшимися от усилия жилами на шее. Но генерал Ганмарк, наклонившись, спокойно нанес последний удар — со спины в сердце. Предсмертная дрожь сотрясла тело Бенны. Он обмяк и затих, обратив к Монце белую щеку, вымазанную кровью, которая начала растекаться вокруг него по щелям между мраморными плитами.
— Ну вот. — Ганмарк обтер клинок о рубаху Бенны. — С этим кончено.
Мофис, стоя в стороне, наблюдал за происходящим: немного озадаченно, отчасти раздраженно и несколько скучающе. Словно пересчитывал цифры, и что-то в них никак не сходилось.
Орсо указал на тело.
— Избавься от него, Арио.
— Я? — Принц скривился.
— Да, ты. Тебе поможет Фоскар. Вам обоим пора учиться делать то, что необходимо для удержания власти в нашей семье.
— Нет! — Фоскар отшатнулся. — Я в этом участвовать не буду! — После чего развернулся и выбежал, стуча по полу каблуками, из кабинета.
— Размазня, — буркнул ему в спину Орсо. — Ганмарк, помогите.
Монца могла только провожать их глазами, когда они выволакивали тело Бенны на балкон. Хладнокровный и аккуратный Ганмарк подхватил его под плечи, Арио, выругавшись, брезгливо приподнял одну ногу за сапог. Вторая тащилась по полу, оставляя за собой красный след. Взвалив Бенну на перила, они столкнули его вниз. Похоже, с ним и впрямь было кончено.
— Ай! — взвизгнул Арио. — Проклятье, вы меня оцарапали!
Ганмарк повернулся к нему:
— Прощу прощения, ваше высочество. Убивая, можно и пораниться.
Принц огляделся, ища, чем бы вытереть окровавленные руки. Потянулся к роскошной портьере.
— Не этим! — рявкнул Орсо. — Кантийский шелк, пятьдесят скелов штука!
— Чем же тогда?
— Найди что-нибудь другое или ходи так! Порой я сомневаюсь, парень, вправду ли от меня родила тебя твоя мать.
Монца, задыхаясь, смотрела, как принц угрюмо вытирает руки о собственную рубашку. Сквозь волосы, упавшие на лицо, сквозь пелену слез, выступивших на глазах, увидела размытую черную фигуру Орсо, повернувшуюся к ней.
— Она еще жива? Чем ты там занимаешься, Гобба?
— Клятая удавка руку захватила, — прохрипел телохранитель.
— Так добей ее чем-нибудь другим, недоумок!
— Я добью. — Верный, по-прежнему крепко удерживая Монцу за запястье, свободной рукой снял у нее с пояса кинжал. — Мне жаль, правда, жаль…
— Давай уже! — прорычал Гобба.
Лезвие взметнулось, блеснула сталь в солнечном луче. Монца со всей силой отчаяния топнула по ноге Гоббы. Телохранитель хрюкнул, на миг ослабил хватку, и Монца, с рычанием оттянув удавку, принялась неистово извиваться, пытаясь вырваться. В этот миг Карпи нанес удар.
Промахнулся изрядно — клинок вошел под нижнее ребро. Металл, хоть был холодным, пронзил ее палящей струей огня от живота до спины, пробил насквозь, и кончик, выйдя наружу, уколол Гоббу.
Охнув, тот выпустил удавку. Монца втянула воздух в грудь, отчаянно завизжала, пнула его локтем, и Гобба отшатнулся. Верный от неожиданности уронил кинжал, едва успев его выдернуть, и тот, упав, завертелся на полу. Монца лягнула Карпи ногой, метя в пах, попала в бедро и, когда он сложился пополам, выхватила кинжал из ножен на его собственном поясе. Но порезанная рука двигалась без прежнего проворства, и Карпи поймал ее за запястье раньше, чем Монца нанесла удар. Он попытался вырвать кинжал, и они начали бороться за него, оскалив зубы и брызгая друг другу в лицо слюной. Руки у обоих были липкими от ее крови.
— Убейте ее!
Раздался треск, из глаз Монцы посыпались искры. Пол вздыбился, ударил ее по спине и затылку. Сплюнув кровь, она заскребла ногтями по гладким мраморным плитам, пытаясь подняться, снова закричала, но из горла вырвался лишь хрип.
— Мерзкая сука!
На правую руку ее обрушился огромный сапог Гоббы, боль пронзила до плеча, и Монца задушенно охнула. Сапог поднялся, опустился снова — на пальцы, потом на запястье. Одновременно по ребрам заходила нога Верного, вызвав у нее судорожный кашель. Разбитая кисть руки вывернулась боком. Сапог Гоббы опустился в очередной раз, вдавливая ее в холодный мрамор, дробя кости. Комната завертелась перед глазами задохнувшейся от боли Монцы, и дружно ухмыльнулись со стен короли-победители.
— Ты кольнул меня, скотина тупая! Кольнул!
— Да у тебя и царапины не осталось, олух! Держать ее надо было!
— Заколоть заранее вашу никчемную парочку — вот что надо было! — прошипел голос Орсо. — Кончайте с ней уже!
Лапища Гоббы приблизилась, схватила Монцу за горло, вздернула на ноги. Она хотела было вцепиться ему в лицо левой рукой, но силы все вытекли — через дыру в боку, порез на шее. Достала лишь кончиками пальцев, вымазав кровью щетину. Затем ее руку оттянули и заломили за спину.
— Где золото Хермона? — проревел голос Гоббы. — А, Меркатто? Куда вы дели золото?
Она с трудом подняла голову.
— Поцелуй меня в зад, говнюк.
Не слишком умно, пожалуй, зато от сердца.
— Не было там никакого золота! — рявкнул Верный. — Я же говорил тебе, свинья!
— Зато здесь хватает. — Гобба принялся одно за другим сдирать кольца с ее пальцев, уже распухших, ставших багровыми и свисавших с кисти, как гнилые сосиски. — Вот этот камушек ничего, хорош, — сказал он, разглядывая рубин. — Жаль, тело недурное пропадет понапрасну. Может, дадите мне с ней минутку? Больше не понадобится.
Принц Арио захихикал.
— В некоторых случаях скоростью не гордятся.
— Умоляю вас! — Голос Орсо. — Мы не животные. Тащите на балкон, и покончим уже с этим. Мне пора завтракать.
Монцу подхватили и поволокли. Голова безвольно закачалась из стороны в сторону. В лицо ударил солнечный свет. Сапоги с шорохом проехались по камню — ее подняли. Опустили на перила. Завертелось вверху голубое небо. Дыхание перехватило, в носу защипало, свело судорогой грудь. Монца напряглась, брыкнула ногами. Вернее, не сама она, а ее тело, в тщетной борьбе за жизнь.
— Позвольте мне добить… чтобы наверняка. — Голос Ганмарка.
— Куда уж вернее? — Сквозь путаницу окровавленных волос перед глазами она увидела над собой морщинистое лицо Орсо. — Надеюсь, вы понимаете. Мой прадед был наемником, человеком низкого происхождения, который захватил власть благодаря остроте своего ума и меча. Я не могу позволить захватить власть в Талине другому наемнику.
Она хотела плюнуть ему в лицо, но лишь выдула кровавую слюну изо рта на подбородок.
— Ублю…
В следующий миг она полетела.
Порванная рубашка раздулась, захлопала на ветру. Монца перевернулась раз, другой, и мир вокруг закувыркался тоже. Пронеслись мимо голубое небо с перьями облаков, черные башни на вершине горы, серый каменный склон, желто-зеленые деревья, искрящаяся река… и снова — голубое небо с перьями облаков… и снова… и снова… все быстрей и быстрей.
Холодный ветер трепал волосы, ревел в ушах, забивал рот, не давая выдохнуть. Она различала уже каждое дерево внизу, каждую ветку, каждый листок, которые стремительно неслись навстречу. Хотела закричать… и тут лиственное море схватило ее, заглотнуло, безжалостно хлестнув ветвями. Монца, наткнувшись на торчавший сук, снова завертелась в воздухе. Ветви с треском расступились под ней, она долетела до подножия дерева и рухнула на горный склон. Удар был так силен, что подломились ноги, в плече при столкновении с камнем что-то хрустнуло. Но вместо того, чтобы разбрызгать по земле мозги, она всего лишь раздробила челюсть… об окровавленную грудь брата, чье изувеченное тело лежало, распластавшись под деревом.
Так Бенна Меркатто спас жизнь своей сестре.
Перевалившись через его труп, Монца, почти уже без сознания, покатилась, как сломанная кукла, вниз по крутому склону — по камням и корням, что впивались в тело и нещадно молотили его, подобно сотне молотов.
Она пронеслась сквозь заросли колючих кустов. Исхлестанная и исцарапанная, заскользила дальше, в облаке листвы и пыли. Наткнулась на древесный корень, потом на замшелый валун. Остановилась, медленно перевернулась на спину и застыла неподвижно.
— Ы-ых-х-х…
Вокруг еще шуршали, перекатываясь, потревоженные ее падением мелкие камни. Медленно оседала пыль. Монца услышала, как скрипит ветвями и шелестит листвой ветер. А может, то шелестело и хрипело ее собственное дыхание в израненном горле. Сквозь ветви подмигивало солнце, слепя один глаз. Второй видел только тьму. Жужжали мухи, кружа в прогретом утреннем воздухе над нею, над отбросами из кухни Орсо — гнилыми овощами, вонючими потрохами, объедками, оставшимися от роскошных пиров, среди которых лежала она… вышвырнутая, как мусор.
— Ы-ых-х-х…
Утробный, бессмысленный звук. Он пугал саму Монцу, но перестать его издавать она была не в силах. Животный ужас. Безумное отчаяние. Стон мертвецов в аду. Она безнадежно скосила глаз в сторону. Увидела то, что осталось от ее правой руки, — бесформенную фиолетовую перчатку с красным разрезом сбоку. Один палец слегка дрожал. Кончик его касался ободранного локтя той же руки, сложившейся пополам. Прорвав окровавленный шелк рукава, торчал наружу обломок сероватой кости. Все это выглядело каким-то ненастоящим. Театральным реквизитом.
— Ы-ых-х-х…
Ужас усиливался с каждым вздохом. Она не могла шевельнуть головой. Не могла шевельнуть языком. Могла лишь чувствовать боль, которая постепенно нарастала, распространяясь по всему телу, завладевая каждой его клеточкой.
— Ы-ых… ы-ых…
Бенна мертв. Из уцелевшего глаза выбежала слеза, медленно покатилась по щеке. Почему она не умерла? Как случилось, что она жива?
Скорей… пожалуйста. Пока боль не стала еще сильней. Пожалуйста, пусть это произойдет поскорее.
— Ы-ых… ых… ых…
Поторопись, смерть.
Чтобы иметь хорошего врага, выбери друга — он знает, куда нанести удар.
Первое, в чем убедился Трясучка, пока корабль медленно подходил к пристани, — никакого обещанного тепла тут не было и в помине. Говорили, будто в Стирии всегда светит солнце. В море можно мыться круглый год. Предложи ему кто сейчас такую ванну, Трясучка остался бы грязным. И не удержался бы, поди, от крепкого словца. В сером небе над Талином громоздились тучи, с моря задувал холодный ветер, то и дело принимался моросить дождь, и это напоминало о доме. Не самым приятным образом. Тем не менее Трясучка решил смотреть на солнечную сторону дела. Ну, выдался дерьмовый денек. Где не бывает?..
Впрочем, берег, который он разглядывал, покуда моряки суетились, швартуя судно, тоже своим видом не радовал. Куда ни глянь — осклизлые булыжные мостовые, кирпичные домишки с узкими оконцами, просевшими крышами, облезшей штукатуркой и выцветшей краской, стоящие друг к другу впритык. Сизые от соли, зеленые от мха, черные от плесени. Стены понизу были сплошь заклеены большими листами бумаги, налепленными вкривь и вкось, местами оборванными, трепыхавшимися под порывами ветра. На бумагах виднелись какие-то лица и буквы. Объявления, видать, но в чтении Трясучка был не силен. Особенно по-стирийски. Для его целей хватало и умения говорить на этом языке.
Народу в порту было видимо-невидимо, но мало кто выглядел счастливым. Или здоровым. Или богатым. А еще там попахивало. Верней сказать, прямо-таки воняло: гниющей рыбой, дохлятиной, угольным дымом и отхожими местами — всем сразу. И, представив это место в качестве дома для того великого нового человека, которым он собирался стать, Трясучка вынужден был признать, что малость — да и не малость вовсе — разочарован. На миг мелькнула даже мысль отдать все оставшиеся деньги и уплыть с ближайшим судном обратно на Север. Но Трясучка ее прогнал. Он жил войной, вел людей на смерть, убивал и чего только ни делал плохого. Теперь же решил исправиться. Начать новую, достойную жизнь, и здесь было то самое место, где он решил ее начать.
— Что ж, — он бодро кивнул ближайшему моряку, — пойду-ка я, пожалуй.
Ответом было лишь невнятное ворчание. Но брат когда-то говорил Трясучке, что человека делает то, что он отдает, а не то, что получает. Поэтому он улыбнулся, словно услышал веселое дружеское напутствие, и зашагал по громыхающим сходням вниз, в свою прекрасную новую жизнь в Стирии.
Не успел он сделать и дюжины шагов, глазея то на высокие дома с одной стороны, то на раскачивающиеся мачты с другой, как его пихнули, отталкивая с дороги.
— Мои извинения, — сказал, как приличный человек, Трясучка по-стирийски. — Не заметил тебя, друг.
Толкнувший пошел себе дальше, даже не оглянувшись. Это несколько задело гордость Трясучки, которая еще имелась у него в избытке — единственное наследство, оставшееся от отца. Семь лет он провел, воюя, дерясь, ночуя на одном одеяле на снегу, питаясь дерьмовой едой, слушая не менее дерьмовое пение, и приехал сюда не для того, чтобы его отталкивали с дороги.
Однако быть ублюдком — одновременно и преступление, и наказание. «Плюнь ты на это», — сказал бы брат. И сам Трясучка намерен был смотреть на солнечную сторону. Поэтому он выбрался из доков и зашагал по широкой дороге в город. Миновал стайку попрошаек, сидевших на одеялах, выставив напоказ культи и язвы. Пересек площадь, где стояла здоровенная статуя хмурого мужчины, указующего рукой в никуда. Кто бы это мог быть, Трясучка понятия не имел, но вид у него был чертовски самодовольный. Тут донесся откуда-то запах стряпни, и кишки у Трясучки заурчали, веля подойти к жестяному ящику, где горел огонь, над которым жарилось нанизанное на металлические прутки мясо.
— Один, — сказал Трясучка, ткнув в пруток пальцем. Казалось, все и так понятно, поэтому он тем и ограничился. Меньше слов — меньше возможности ошибиться.
Когда же продавец назвал цену, он и вовсе чуть не проглотил язык. На Севере за эти деньги ему дали бы целую овцу. А то и парочку. Мясо оказалось наполовину жиром, наполовину хрящами. Вкус — куда хуже запаха. Но это Трясучку уже не удивило. Похоже, здесь, в Стирии, далеко не все было таким, как рассказывали.
Когда он начал есть, снова заморосил дождь. Не грозовой ливень, конечно, над которыми Трясучка смеялся на Севере. Но упорный достаточно, чтобы подпортить настроение и заставить задуматься, где, черт возьми, приклонить нынче ночью голову. С крыш на мостовую потекла по дырявым желобам вода, закапала с замшелых карнизов на головы прохожим, заставляя их ежиться и браниться. Улица тем временем вывела Трясучку из скопления домов на широкий речной берег, весь отделанный камнем. Там он сбавил шаг, размышляя, в какую сторону двинуться.
Городу, куда ни глянь, не было конца: вверх и вниз по течению — мосты, на другом берегу — дома, еще выше, чем на этом. Крыши, башни, купола, призрачно-серые в дождевой завесе, уходили в необозримую даль, исчезая в тумане. Хлопали на ветру рваные листы бумаги, тоже все измалеванные рядами букв и яркими разноцветными рисунками. Кое-где буквы были в рост человека. Трясучка принялся разглядывать их, надеясь уловить смысл.
Тут его толкнули снова, чье-то плечо прошлось по ребрам. На сей раз Трясучка взревел и мгновенно развернулся, сжав в кулаке мясной пруток, как клинок.
И сделал глубокий вдох. Разве не позволил он уйти свободно Девяти Смертям? То утро ему помнилось, словно оно было вчера. Снег за окнами, нож в руке, стук, с которым этот нож упал на пол, когда он разжал пальцы. Он позволил жить человеку, который убил его брата, отринул месть — все для того только, чтобы стать лучше. Уйти от крови.
Уйти от плеча нахального человека из толпы — невелик подвиг. Петь не о чем.
Трясучка выдавил улыбку и пошел в другую сторону, на мост. Из-за такой чепухи, как толчок плечом, можно целый день яриться, а ему не хотелось портить начало новой жизни, не успела та толком и начаться. Вдоль перил на мосту, пуча глаза на воду, стояли статуи — чудища из белого камня, усеянного птичьим пометом. Людей там тоже хватало. Они текли мимо, как одна река над другой. Всех видов и мастей. Так много, что он почувствовал себя никем среди них. Как тут не получить пару-тройку толчков плечом…
Его руки коснулось что-то. И Трясучка, не успев понять даже, что делает, схватил кого-то за глотку, опрокинул спиной на перила — в двенадцати шагах над пенящейся водой — и придушил слегка, как цыпленка.
— Бить меня, скотина? — прорычал он на северном наречии. — Глаза выколю!
В руках у него оказался какой-то хиляк, насмерть перепуганный, не меньше, чем на голову ниже Трясучки и вдвое легче. Как только красная пелена перед глазами растаяла, Трясучка сообразил, что этот несчастный его едва задел. Без всякого злого умысла. И как же в таком случае прощать настоящие обиды, если теряешь голову из-за пустяка? Он всегда был себе худшим врагом.
— Прости, друг, — сказал Трясучка по-стирийски, раскаиваясь всем сердцем. Снял бедолагу с перил, поставил на ноги, расправил неловкой рукою его куртку. — Правда, прости. Маленькая… как это, по-вашему… ошибка вышла. Хочешь?..
И протянул ему пруток, на котором еще оставался кусочек жирного мяса. Хиляк выпучил глаза. Трясучка помрачнел. Не хочет, проклятье… Он и сам-то этого мяса уже не хотел.
— Прости…
Хиляк развернулся и ринулся в толпу. Оглянулся испуганно через плечо, словно вырвался из рук опасного безумца. Может, так оно и было. Трясучка хмуро посмотрел на пенящуюся внизу бурую воду. Точь-в-точь такую, надо сказать, как у них на Севере.
Похоже, стать хорошим человеком было делом посложней, чем казалось.
Открыв глаза, она увидела кости.
Длинные и короткие, толстые и тонкие, белые, желтые, коричневые, покрывавшие облезлую стену от пола до потолка. Сотни костей. Образующих узоры — мозаику, выложенную сумасшедшим.
Она перевела глаза, воспаленные, со слипшимися ресницами, в другую сторону, на огонек, весело пляшущий в закопченном очаге. С полки над ним ей улыбнулись безглазые черепа, искусно составленные друг на друга в три ряда.
Кости, стало быть, человеческие. Монцу прошиб холодный пот.
Она попыталась сесть. Ощущение тупой одеревенелости во всем теле сменилось болью так внезапно, что ее затошнило. Темная комната накренилась и поплыла. Монцу что-то крепко удерживало на ее твердом ложе. Но в голове стоял вязкий туман, и вспомнить, где она и как сюда попала, ей не удавалось.
Повернув голову, она увидела стол. На столе — металлический поднос. На подносе — аккуратно разложенные инструменты. Щипцы, пинцеты, иглы, ножницы. Маленькая, но острая с виду пила. Дюжина ножей, не меньше, всех видов и размеров. Глаза ее расширились, взгляд обежал полированные лезвия — прямые, кривые, зазубренные, поблескивавшие в свете очага холодно и безжалостно. Инструменты хирурга?
Или палача?
— Бенна?
Вместо голоса раздался невнятный хрип. Язык, горло, ноздри, внутренности казались чувствительными, как лишенная кожи плоть. Монца снова попыталась сесть, но смогла только слегка приподнять голову. Даже это ничтожное движение вызвало острую боль в шее и плече, отдалось сильной коликой в ребрах, правой руке и ногах. Вслед за болью явился страх, от страха стало еще больнее. Дыхание участилось, воспаленные ноздри судорожно раздулись.
Шлеп, шлеп.
Монца замерла, прислушиваясь. От тишины закололо в ушах.
Скрежет — повернулся ключ в замке.
Съежившись, с бешено колотящейся в висках кровью, терзаемая болью в каждом суставе и каждой мышце, она прикусила язык, чтобы не закричать.
Скрип — открылась дверь. Стук — закрылась. Раздались шаги — чуть слышные, но горло у нее сдавило страхом. На пол упала тень — кого-то огромного, горбатого, жуткого. Взгляд Монцы беспомощно заметался по углам. Ничего не сделаешь, остается только ждать… худшего.
В дверном проеме появился человек, прошел мимо нее к высокому шкафу. Мужчина — всего лишь среднего роста на самом деле, с короткими светлыми волосами. Горбатой тень его казалась из-за холщового мешка на плече. Фальшиво напевая что-то себе под нос, он принялся освобождать мешок, каждый вынутый предмет ставя бережно на соответствующую полку и вертя его так и сяк, чтобы добиться нужного положения.
Если хозяин этого странного места и был чудовищем, то весьма дотошным, ценящим мелкие детали.
Бесшумно прикрыв дверцы, он аккуратно свернул пустой мешок и сунул его под шкаф. Снял куртку, повесил на крюк, отряхнул с нее рукою какой-то мусор, повернулся и застыл, обратив к Монце бледное худое лицо, не старое еще, но изрезанное глубокими морщинами, с выпирающими скулами, с темными кругами под глазами, в которых мелькнуло изумление.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом его бледные губы искривила неприятная улыбочка.
— Очнулась?
— Ты кто? — вырвался из пересохшего горла Монцы испуганный шепот.
— Мое имя значения не имеет, — ответил он с едва заметным союзным акцентом. — Достаточно сказать, что я занимаюсь естественными науками.
— Лекарь?
— Среди прочего. Как ты могла уже заметить, главная моя страсть — кости. Поэтому я весьма доволен тем, что ты… мне встретилась. — Он снова улыбнулся — улыбкой черепа, не затронувшей глаз.
— Как я… — Монце, говоря, приходилось сражаться с челюстью, неповоротливой, как ржавая петля. Чувство было такое, что рот забит дерьмом. И вкус в нем — ничуть не лучше. — Как я к тебе попала?
— Для работы мне нужны трупы. Порой я нахожу их там, где нашел тебя. Но живые еще ни разу не попадались. Я бы сказал, тебе неслыханно повезло. — Он призадумался на миг. — Повезло бы еще больше, конечно, если бы ты вообще не падала, но… поскольку упала…
— Где мой брат? Где Бенна?
— Бенна?
И тут она вспомнила все разом. Кровь, сочащуюся меж скрюченных пальцев брата. Клинок, пронзающий его грудь. Собственную беспомощность. Белое лицо Бенны, вымазанное кровью.
Издав каркающий вопль, Монца рванулась со своего ложа, выгнулась, задергалась. В руках и ногах вспыхнула нестерпимая боль, от которой вновь затошнило. Но подняться не удалось — что-то ее по-прежнему удерживало. Хозяин, с пустым и белым, как чистый лист бумаги, лицом, молча наблюдал за тщетными усилиями Монцы. И, сдавшись, перестав дергаться, она застонала от боли, которая все сильней сдавливала огромными тисками тело.
— Гнев ничему не помогает.
В ответ Монца смогла лишь захрипеть, с трудом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.
— Думаю, тебе сейчас немножко больно. — Он выдвинул из шкафа ящик, вынул оттуда трубку с почерневшей чашечкой. — Я бы на твоем месте привыкал. — Нагнулся, выловил щипцами из очага уголек. — Боюсь, отныне боль станет твоим постоянным спутником.
Перед глазами у нее замаячил обгрызанный мундштук. Монце вспомнились не раз виденные курильщики хаски — неподвижные, словно трупы, высохшие, как шелуха, безразличные ко всему, кроме очередной трубки. Хаска — последнее милосердие. Для слабаков. Для трусов.
Хозяин подбодрил ее своей мертвецкой улыбкой.
— Это поможет.
Такая боль любого сделает трусом.
Легкие обожгло дымом, ноющие ребра содрогнулись, кашель сотряс все тело до кончиков пальцев ног. Монца застонала, сморщилась, задергалась на постели снова, но уже слабее. Кашлянув еще раз, обмякла. Боль утратила остроту. Страх утратил остроту. Они начали таять. Стало мягко, тепло, уютно. Кто-то испустил долгий, хриплый стон. Возможно, она сама. По лицу, щекоча, скатилась слезинка.
— Еще?
На этот раз ей удалось задержать жгучий дым в груди и выдохнуть его тонкой струйкой. Дыхание замедлилось, шум прибоя в голове сменился тихим плеском.
— Еще?
Его голос омыл ее, как теплая волна — берег. Кости на стене расплылись, окруженные радужным сиянием. Угли в очаге заискрились, обратившись в драгоценные каменья. От боли осталось лишь воспоминание, которое не имело значения. Значение утратило все. Взгляд лениво поблуждал по сторонам, потом, столь же лениво, глаза закрылись. Под веками заплясали мозаичные узоры. Монца поплыла по теплому морю, сладкому, как мед…
— Снова с нами? — Над ней нависло белое, как флаг капитулянта, лицо с размытыми чертами. — Я уже беспокоился, признаться. Не думал, что ты вообще очнешься, но раз уж очнулась, обидно будет, если…
— Бенна?
В голове по-прежнему стоял туман. Монца собралась было спустить ногу с кровати, но пронзившая лодыжку боль мгновенно вернула ее к действительности. Лицо исказилось страдальческой гримасой.
— Все еще болит? Ничего, сейчас я тебя порадую. — Он потер руки. — Швы уже сняты.
— Долго я была без сознания?
— Несколько часов.
— А… до этого?
— Больше трех месяцев. — Она вытаращила глаза. — Всю осень и начало зимы. Скоро новый год. Прекрасное время для новых начинаний. То, что ты вообще пришла в себя, — уже чудо. Твои раны… ну, думается мне, моей работой ты останешься довольна. Что умею, то умею.
Он вытащил из-под скамьи засаленную подушку и подсунул ей под голову, обращаясь с Монцей столь же небрежно, как мясник с куском мяса. Теперь, с приподнятой головой, она могла посмотреть на свое тело. Выбора не было, пришлось смотреть на бугристую выпуклость под грубым серым одеялом, перехваченную поверх груди, бедер и лодыжек тремя кожаными ремнями.
— Ремни — для того, чтобы защитить тебя же. От падения со скамьи, пока спишь. — Он вдруг издал кудахтающий смешок. — Не хотелось бы, чтобы ты себе что-нибудь сломала, правда? Ха… ха!
Отвязав ремни, он взялся двумя пальцами за край одеяла. Монца смотрела, отчаянно желая увидеть и отчаянно этого страшась.
Он сдернул одеяло, как балаганщик, показывающий главный приз.
Глазам ее открылось тело, которое она не узнала: голое, изможденное, с выпирающими из-под кожи костями, сплошь усеянное черными, фиолетовыми, желтыми пятнами огромных синяков. Глаза заметались по безобразной плоти, делаясь все шире, покуда Монца силилась осознать увиденное. Помимо синяков, тело покрывали еще и красные рубцы, воспаленные, с розовой полоской молодой кожи посередине, окаймленные темными точками от снятых швов. Только на груди вдоль ребер их было четыре. Остальных — на бедрах, ляжках, левой ступне и правой руке — было не сосчитать.
Монцу начало трясти. Не может эта дохлая туша из мясницкой лавки быть ее телом. Стуча зубами, она втянула в грудь воздух, и в тот же миг испещренная синяками, усохшая грудная клетка слегка приподнялась.
— Ох… — выдохнула Монца. — Ох…
— Впечатляет, да? Понимаю! — Склонившись над ней, он отметил быстрым взмахом руки каждую из ступеней красной лесенки на груди. — Эти ребра и грудинная кость были раздроблены. Чтобы их восстановить, пришлось резать. Я старался делать разрезы как можно меньше, но…
— Ох…
— Особенно я доволен левым бедром. — Он показал на красный зигзаг, шедший от низа впалого живота до ляжки и окруженный с обеих сторон рядами точек. — Бедренная кость сломалась так, что вошла внутрь себя самой, увы. — Прищелкнул языком, ткнул пальцем в свой сжатый кулак. — Нога стала короче, но, на удачу, в другой ноге была раздроблена голень, и, удалив осколок, я сгладил разницу. — Он свел вместе ее колени, отпустил и, глядя, как они расходятся, нахмурился. Ступни лежали мертвым грузом. — Одно колено теперь немного выше другого, и такой высокой, как прежде, тебе уже не быть, но учитывая…
— Ох…
— Все срослось. — Он с улыбкой провел рукою по иссохшим ногам от бедер до лодыжек, словно кухарка, щупающая цыпленка. Монца смотрела, как он ее трогает, но прикосновений почти не ощущала. — Срослось, и стягивающие тиски сняты. Это настоящее чудо, поверь. Видели бы скептики из академии, забыли бы, как смеяться. Видел бы мой старик-учитель, он бы…
— Ох…
Монца медленно подняла правую кисть. Верней, трясущуюся пародию на кисть, которой заканчивалась ее рука, со сморщенной высохшей ладонью и уродливым шрамом сбоку, куда врезалась удавка Гоббы, с пальцами, узловатыми, как древесные корни, слипшимися вместе, с оттопыренным под странным углом мизинцем. Она попыталась сжать кулак, дыша с присвистом от натуги. Пальцы чуть шевельнулись, но боль прострелила руку до плеча. Во рту стало горько.
— Сделал все, что мог. Мелкие кости пострадали слишком сильно, сухожилия мизинца порваны. — Добрый хозяин выглядел разочарованным. — Жаль, конечно. Рубцы потом сойдут… отчасти. Но на самом деле, учитывая падение… ладно, держи.
Ко рту ее приблизился мундштук, и Монца вцепилась в него зубами. Присосалась к трубке с жадностью, как к единственной своей надежде.
Каковой та и была.
Он отломил от каравая кусочек, такой крохотный, словно птичку собрался покормить. Рот у Монцы, следившей за его движениями, наполнился кислой слюной. То ли от голода, то ли от тошноты, не разберешь. Молча взяв этот кусочек трясущейся от слабости левой рукой, она поднесла его к губам и протолкнула меж зубов в горло.
Словно битое стекло проглотила.
— Помедленней, — проворчал он. — Ты со времени падения ничего не ела, молоко только пила да сладкую воду.
Хлеб застрял на полпути к желудку. Монца, ощутив рвотный спазм, натужилась, и внутренности там, куда нанес ножевую рану Верный, завязались узлом.
— Погоди. — Хозяин подсунул руку ей под голову, приподнял осторожно, но уверенно, и поднес к губам бутылку с водой.
Монца сделала несколько глотков, потом скосила глаза на его руку. Под нею на голове ощущались какие-то странноватые выпуклости.
— Мне пришлось удалить из твоего черепа несколько осколков. И вставить вместо них монеты.
— Монеты?!
— Ты предпочла бы, чтобы я оставил мозги открытыми? Золото не ржавеет. Золото не гниет. Дороговатое медицинское средство, разумеется, но если бы ты умерла, я вернул бы свои вложения, а поскольку не умерла… что ж, я считаю, денежки потрачены с толком. Бугорки на ощупь будут чувствоваться, конечно, но волосы отрастут. Они у тебя очень красивые. Черные, как ночь.
Он осторожно опустил голову Монцы обратно на скамью, но руку убрал не сразу. Прикосновение его казалось бережным. Почти лаской.
— Вообще-то я все больше молчу. Слишком много времени провожу в одиночестве, наверное. — Блеснула его мертвенная улыбка. — Но ты… заставляешь меня открываться с лучших сторон. Как и мать моих детей. Вы с ней похожи… отчасти.
Монца выдавила в ответ улыбку, ощутив в глубине души отвращение, примешавшееся к тошнотной жажде, которая мучила ее теперь все чаще, требуя немедленного утоления.
Она сглотнула.
— Можно мне…
— Конечно. — Он уже протягивал трубку.
— Сжимай.
— Не сжимается! — прошипела Монца, глядя на три скрюченных пальца и упорно торчащий в сторону мизинец. Вспоминая, какими ловкими они были прежде, какими проворными и сильными, она испытывала такую ярость и такое разочарование, что даже боль отступала. — Не сжимается!
— Ты лежишь тут которую неделю. Я латал тебя не для того, чтобы ты курила хаску и бездельничала. Старайся усерднее.
— Сам бы постарался, дерьмо!
— Ладно.
Он обхватил ее руку своей и безжалостно сдавил. Скрюченные пальцы с хрустом сложились в кулак. От боли глаза полезли на лоб, и дух занялся — не вскрикнуть.
— Ты, кажется, не понимаешь, как много я тебе помогаю. — Он еще сильней сдавил ей пальцы. — Без боли человек не растет. Без нее он не совершенствуется. Страдание заставляет нас совершать великие дела. — Здоровой рукой в это время она бессильно скребла его кулак. — Любовь прекрасная подушка для отдыха. Но только ненависть способна сделать нас сильней и лучше. Так-то.
Он отпустил ее, и Монца заскулила, глядя на свои несчастные, дрожащие, покрытые фиолетовыми шрамами пальцы, которые медленно разжимались.
Ей хотелось его убить, осыпать всеми проклятиями, какие только знала. Но она слишком нуждалась в его помощи, и поэтому придерживала язык, покуда, задыхаясь и скрипя зубами от боли, стучала затылком о скамью.
— Давай, сожми снова.
Монца уставилась ему в лицо, пустое, как свежевырытая могила.
— Давай, или это сделаю я.
Она зарычала. От напряжения руку прострелило болью до плеча. Пальцы медленно начали сгибаться, лишь мизинец по-прежнему торчал вбок.
— На, ублюдок недоношеный!
Монца сунула ему в нос узловатый, кривой, сцепленный намертво кулак.
— На!
— Видишь, не так уж это и трудно. — Он протянул трубку, и Монца выхватила ее у него из рук. — Можешь не благодарить.
— Посмотрим, сумеешь ли ты…
Монца взвизгнула. Колени подогнулись, и ему пришлось подхватить ее, чтобы не упала.
— Опять? — Он нахмурился. — Тебе пора уже ходить. Кости срослись. Больно, конечно, но… Впрочем, где-то мог остаться осколок. В каком месте болит?
— Во всех! — огрызнулась она.
— Что ж, видно, дело не только в твоем упрямстве. Но так не хочется заново вскрывать швы… — Подхватив Монцу одной рукой под колени, он без особого усилия поднял ее и уложил на скамью. — Мне нужно отлучиться.
Она схватила его за руку.
— Вернешься скоро?
— Скоро.
Шаги затихли в коридоре. Монца услышала, как хлопнула входная дверь и заскрежетал ключ в замке.
— Сукин сын.
Она спустила ноги на пол. Поморщилась, когда ступни коснулись половиц, оскалила зубы, когда села, и тихо зарычала, когда, оттолкнувшись от скамьи, встала на ноги.
Больно было адски, но это только придало ей решимости.
Глубоко вздохнув, она сосредоточилась и заковыляла в другой конец комнаты, терпя жгучую боль в лодыжках, коленях, бедрах, спине, в руках, широко расставленных для равновесия. Доплелась до шкафа, вцепилась в дверцы. Вытянула ящик, в котором лежали трубка и кувшинчик зеленого пузырчатого стекла с несколькими черными комками хаски на дне. Как же ей хотелось покурить… во рту пересохло, ладони стали липкими от пота. Монца задвинула ящик и заковыляла к скамье, терзаемая по-прежнему болью, но крепнущая, тем не менее, с каждым днем. Скоро она будет готова. Пока же — нет.
«Терпение — отец успеха», — писал Столикус.
До шкафа и обратно, рыча и скрежеща зубами. До шкафа и обратно, шатаясь и кусая губы. До шкафа и обратно, скуля, чуть не падая, плюясь. Она оперлась на скамью, постояла некоторое время, переводя дух.
И снова — до шкафа и обратно.
На зеркале была трещина от угла до угла. Но ей хотелось разбить его вовсе.
«Твои волосы — завеса полуночи!»
Обритые слева, отросшие до щетины, сквозь которую проглядывают струпья, свисающие справа спутанными, грязными, сухими водорослями.
«Глаза твои блещут, как лучистые сапфиры, коим нет цены!»
Желтые, налитые кровью, со слипшимися ресницами и воспаленными веками в черных и ввалившихся от пережитых страданий глазницах.
«Губы — лепестки роз!»
Пересохшие, потрескавшиеся, покрытые желто-серой коркой в углах. На белой восковой щеке три длинных, гнойно-коричневых струпа.
«Сегодня ты прекрасна как никогда, Монца…»
Шея — пучок иссохших жил. С обеих сторон красные шрамы, оставленные удавкой Гоббы. Вид такой, словно она уже умерла — от чумы. Немногим лучше, чем у черепов на полке.
Держа перед нею зеркало, ее добрый хозяин улыбался.
— Ну, что я говорил? Выглядишь чудесно.
«Сама богиня войны!»
— Да уж, как чертова ярмарочная диковинка! — Она мрачно усмехнулась, и старая развалина в зеркале усмехнулась в ответ.
— Лучше, чем когда я тебя нашел. Учись во всем видеть хорошую сторону. — Он отложил зеркало, встал и натянул куртку. — Я должен отлучиться на некоторое время, но вернусь, как всегда. Тренируй руку. Но береги силы. Мне нужно еще разрезать тебе ляжки и выяснить, почему ты не можешь стоять.
Она выдавила страдальческую улыбку.
— Да. Понимаю.
— Что ж, тогда вскоре и займусь.
Он накинул на плечо мешок. Простучали по коридору шаги, закрылся замок. Монца медленно сосчитала до десяти.
Потом она встала, прихватила с подноса нож и пару иголок. Дохромала до шкафа, выдернула ящик, сунула трубку и кувшинчик в карман штанов, позаимствованных у хозяина и висевших на ее тощих бедрах мешком. Добрела босиком по скрипучим половицам коридора до спальни, там выудила, морщась, из-под кровати поношенные сапоги. Постанывая, натянула их.
Снова выбралась в коридор, задыхаясь от напряжения, боли и страха. Встала на колени перед входной дверью — вернее, медленно, хрустя суставами, присела так, что колени коснулись, в конце концов, пола. Давно ей не приходилось вскрывать замки… Монца, зажав в искалеченной руке иглы, принялась неуклюже орудовать ими.
— Поворачивайся, гадина. Поворачивайся…
Замок, по счастью, был плохонький. Издал вскоре приятный слуху щелчок и открылся. Схватившись за ручку, Монца с усилием отворила дверь.
Ночь поздняя. Дождь поливает обильно поросший бурьяном двор и покосившуюся изгородь, за которой торчат голые деревья. Дальше — тьма. Не лучшее время и погода для калеки, решившей прогуляться. Но чистый воздух, холодный ветер в лицо… Монца почувствовала себя чуть ли не родившейся заново. Уж лучше она замерзнет на свободе, чем просидит еще хотя бы ночь в компании костей.
Без размышлений она нырнула под дождь, проковыляла сквозь заросли крапивы. И, оказавшись среди деревьев, чьи стволы влажно блеснули при свете проглянувшей на миг луны, решительно свернула с тропинки в сторону и зашагала, не оглядываясь, вперед.
Вверх по крутому склону, закусив губу, согнувшись, хватаясь здоровой рукой за землю. Рыча от боли, которая пронзала каждый мускул при каждом неверном движении. С черных ветвей капал черный дождь, барабанил по палой листве, стекал по волосам, липшим к лицу, лился за шиворот украденной рубахи, липшей к воспаленному телу.
— Еще шаг.
Убраться как можно дальше от скамьи, ножей, белого, пустого лица. И лица, увиденного в зеркале.
— Еще шаг… еще шаг… еще…
Цепляясь рукой за влажную землю, за корни деревьев. Она идет за отцом, направляющим плуг, шарит во вспаханной земле, выискивая камни.
«Что бы я без тебя делал, Монца?»
Она стоит на коленях рядом с Коской в лесной засаде, вдыхая бодрящие запахи осенней листвы и земли, и сердце трепещет от страха и возбуждения.
«Черт в тебе сидит».
Воспоминания рождались одно за другим, обгоняя неповоротливые ноги, давая силу идти.
«…На балкон, и покончим уже с этим».
Монца остановилась. Немного постояла, согнувшись, выдыхая в сырую мглу облачка пара, не думая о том, куда идет, откуда вышла и много ли удалось пройти. Сейчас это значения не имело.
Потом, прислонившись к скользкому стволу дерева спиной, она взялась за пояс здоровой рукой, подсунула под него увечную. На то, чтобы расстегнуть проклятую пряжку, сил и времени ушло немало. Но хоть штаны стаскивать не пришлось. Они свалились с ее костлявой задницы сами, соскользнули с изрытых шрамами ног. На мгновенье Монца призадумалась, как будет натягивать их обратно.
«Каждой битве — свой час», — писал Столикус.
Держась за скользкую от дождя ветку, она присела, подобрала правой рукой промокшую насквозь рубаху. Голые колени затряслись от напряжения.
— Давай, — зашептала Монца, пытаясь расслабить завязавшийся узлом мочевой пузырь. — Коль надо, так давай. Ну же. Ну… — И вздохнула с облегчением, когда моча брызнула, наконец, и заструилась вниз по склону, смешиваясь с дождевой водой.
Правую ляжку заломило сильней обычного, истощенные мускулы свело судорогой. Морщась, она попыталась перенести вес тела на другую ногу и упустила ветку, за которую держалась. В тот же миг нога поехала в сторону, и Монца шлепнулась на спину. Дыхание перехватило, нахлынул, едва не лишив ее рассудка, ужас прошлого падения. Ударившись головой о землю, она прикусила язык, проскользив по склону несколько шагов, свалилась в ямину, полную сырых гниющих листьев. И там, валяясь под дождем со спущенными штанами, стреножившими ее лодыжки, она расплакалась.
Скверный был момент, ничего не скажешь.
Она ревела, как ребенок — беспомощный, брошенный, отчаявшийся. Захлебываясь слезами, сотрясаясь от рыданий всем искалеченным телом. Монца и не помнила, когда ей случалось плакать. Возможно, никогда. За них обоих плакал Бенна. Но сейчас из глаз ее лились все страхи, все страдания последних двенадцати черных лет. Лежа в грязи, она пытала себя своими потерями.
Бенна умер, и с ним умерло все хорошее, что у нее было — возможность смеяться от души, близость, понимание. Он был ее семьей, домом, другом и даже больше… все было уничтожено в один миг. Словно задули свечу. У нее больше нет руки. То, что она прижимает сейчас к груди, ноющее, изувеченное, рукой не назовешь. Возможность взмахнуть мечом, написать письмо, обменяться рукопожатием с другом растоптана сапогом Гоббы. Возможность ходить, бегать, скакать верхом разбита вдребезги о камни горного склона под балконом Орсо. Ее место в мире, плод десятилетних трудов, заработанное потом и кровью, добытое в борьбе, выстраданное, — исчезло как дым.
Все, ради чего она старалась, на что надеялась, о чем мечтала, мертво.
Монца натянула штаны, загребая вместе с ними гнилые листья, кое-как застегнула пояс, всхлипнула в последний раз, высморкалась, утерла холодной рукою нос. Жизнь, которая у нее была, — в прошлом. Женщина, которой она была, — в прошлом. Сломанного не починишь.
Но плакать о былом смысла нет.
Вся дрожа, она поднялась на колени. Жизнь, которая у нее была, не просто осталась в прошлом — ее украли. Брат не просто умер — его убили. Закололи, как свинью. Монца с усилием сжала изувеченные пальцы, и те сложились в трясущийся кулак.
— Убью.
Представила их себе, одного за другим.
Гобба, жирный хряк, привалившийся к стене. «Тело недурное пропадет понапрасну». Передернулась, вспомнив сапог, топчущий руку, хруст ломающихся костей.
Мофис, банкир, холодно разглядывающий труп Бенны, как досадную помеху.
Карпи Верный. Человек, который столько лет был рядом, ел рядом, сражался рядом. «Мне жаль, правда, жаль». Монца снова увидела его руку, отводящую нож перед ударом, нащупала сквозь мокрую рубаху рану, ничтожную по сравнению с остальными, и принялась давить ее и мять, пока та не запылала огнем.
— Убью.
Ганмарк. Кроткое, усталое лицо. Меч, вонзающийся в спину Бенны. Монца снова содрогнулась. «Ну вот… с этим кончено».
Принц Арио, поигрывающий бокалом, развалясь в кресле. Кинжал, вонзающийся в шею Бенны. Кровь, сочащаяся меж белых пальцев.
Она заставила себя вспомнить каждую деталь, каждое слово.
Фоскар. «Я в этом участвовать не буду». Есть ли разница?
— Всех убью.
И Орсо — последний. Орсо, для которого она сражалась и убивала. Великий герцог Орсо, властитель Талина, который вдруг испугался народной молвы. Убил ее брата, изуродовал ее саму ни за что, вообразив, что они займут его место.
Монца стиснула зубы так, что заломило челюсти. Ощутила отеческое прикосновение его руки к своему плечу, и по телу пробежали мурашки. Увидела его улыбку, услышала голос, отозвавшийся эхом в расколотом черепе.
«Что бы я без вас делал?»
Семь человек.
Она с трудом поднялась на ноги и, кусая губы, побрела дальше. Дождь все лил, с волос на лицо текла вода. Боль грызла каждую косточку в теле, но Монца не собиралась останавливаться.
— Убью… убью… убью…
Больше не было места сомнениям. Отныне она разучилась плакать.
Старая тропа заросла — не узнать. Измученное тело Монцы исхлестали ветви. Стоптанные ноги изжалила ежевика. Пробравшись сквозь дыру в изгороди, она окинула хмурым взглядом место своего рождения. Ни разу эта упрямая земля не приносила столько хлеба, сколько было на ней сейчас терний и крапивы. Верхнее поле — мертвый сухостой. Нижнее — вересковая пустошь. С опушки леса тоскливо глянул на Монцу остов дома, и она ответила ему таким же тоскливым взглядом.
Похоже, время прошлось по обоим глубокой бороздой.
Она присела на корточки, заскрежетав зубами, когда дряблые мышцы натянулись на кривых костях, и некоторое время слушала, как каркают на закат вороны, и смотрела, как пригибает траву и треплет крапиву ветер, пока не уверилась, что здесь и в самом деле ни души. Тогда она кое-как поднялась на ноги и заковыляла к развалинам дома, где умер ее отец, к полуразвалившимся стенам и паре гнилых балок, занимавших так мало места, что трудно представить, как здесь когда-то можно было жить. Да еще и втроем. С отцом и Бенной… Монца отвернулась и сплюнула. Она пришла сюда не ради сладко-горьких воспоминаний.
Ради мести.
Лопата нашлась там, где ее оставили две зимы назад. И даже не слишком заржавела под прикрытием кое-какого хлама в углу сарая без крыши. Тридцать шагов в лес. Трудно представить, как легко она проделывала когда-то эти широкие, ровные, бодрые шаги. Монца, волоча за собой лопату, пробралась сквозь заросли сорняков. Вошла, морщась при каждом шаге, в тихий лес, пронизанный косыми солнечными лучами, рисовавшими причудливые узоры на палой листве. Вечер угасал.
Тридцатый шаг. Она обрубила лопатой ветви ежевики, кряхтя, оттащила в сторону трухлявый древесный ствол и начала копать. В прежние времена — немалое испытание для ее рук и ног. Нынче — мука адская, скрежет зубовный, кошмар наяву. Но Монца никогда не сдавалась на полпути. Чего бы это ни стоило. «Черт в тебе сидит», — говаривал ей Коска. И был прав. Что подтвердил его собственный печальный опыт.
Смеркалось, когда послышался, наконец, глухой стук металла о дерево. Монца отгребла остатки земли, взялась за железное кольцо. Потянула вверх, выпрямляясь и рыча от натуги. Ворованная одежда прилипла к потному телу. Со скрежетом открылся люк, явив взору черную дыру и верх уходящей в темноту лестницы.
Спускалась Монца очень медленно и осторожно, не имея ни малейшего желания ломать кости заново. Внизу пошарила по сторонам, нащупала полку, повоевала с кремнем, не желавшим подчиняться недоразумению, которое звалось рукой, зажгла фонарь. Тусклый его свет озарил своды погреба, блеснул на металлических деталях ловушек Бенны, оставшихся с прошлого раза в полной неприкосновенности.
Ему всегда нравилось предугадывать ходы противника.
Высветились ржавые крюки, увешанные ключами — от пустующих домов в самых разных уголках Стирии, мест для укрытия. Стойка у стены по левую руку, щетинившаяся клинками, длинными и короткими. Монца открыла стоявший рядом сундук. Одежда, аккуратно сложенная, ни разу не ношенная, которая сейчас ей вряд ли пришлась бы впору, с усохшим-то телом. Она дотронулась до одной из рубашек Бенны, вспоминая, как он выбирал этот шелк, и взгляд упал на правую руку, освещенную фонарем. Монца быстро откопала в сундуке пару перчаток, одну бросила обратно, вторую, морщась, натянула на уродливые, непослушные пальцы. Мизинец и в перчатке упрямо торчал вбок.
В глубине погреба были составлены деревянные ящики, числом — двадцать. Монца похромала к ближайшему и откинула крышку. Свет фонаря озарил золото Хермона. Груду монет. Целое состояние — в одном только этом ящике. Она осторожно пощупала бугорки под кожей на голове. Золото… С его помощью можно сделать куда больше, чем залатать череп.
Зарыв в золотые монетки руку, Монца пропустила их между пальцами. Как делают почему-то все, пребывая наедине с ящиком денег.
Они станут ее оружием. Они и…
Монца двинулась вдоль стойки с клинками, проводя по эфесам рукой в перчатке. Перед одним остановилась. Длинный меч из великолепной стали, без всяких декоративных завитушек, но наделенный, на ее взгляд, грозной красотой. Той, что отличает вещь, точно отвечающую своему назначению. Он звался Кальвец, этот меч, выкованный лучшим кузнецом Стирии. Ее подарок Бенне… пусть брат и не видел разницы между хорошим клинком и морковкой. Проходил с ним неделю и сменил на негодный кусок металла с дурацким золоченым плетением, отнюдь не стоивший отданных за него денег.
Тот самый, который он пытался вытащить, когда его убивали.
Взявшись за холодную рукоять левой рукой — непривычное ощущение, — она на несколько дюймов вытянула меч из ножен. Блеснула светло и хищно в свете фонаря сталь.
Хорошая сталь гнется, но не ломается. Хорошая сталь всегда остра и готова к действию. Хорошая сталь не знает боли и жалости, а пуще того — раскаяния.
Монца поймала себя на том, что улыбается. Впервые за все эти месяцы. Впервые с того дня, когда удавка Гоббы обвила ее шею.
Итак… месть.
Холодный ветер с моря устроил в доках Талина дьявольски хорошую продувку. Или дьявольски скверную — в зависимости от того, как человек одет. Трясучка, считай, был не одет вовсе. Он поплотнее запахнул тонкую куртку, хотя мог бы и не трудиться — теплей от этого не стало, — сощурил глаза и горестно съежился под очередным порывом леденящего ветра. Сегодня он вполне оправдывал свое имя. Как, впрочем, и всю последнюю неделю.
В который раз вспомнились посиделки у теплого очага в добротном доме, там, на Севере, в Уффрифе, с животом, полным мяса, и головой, полной грез, разговоры с Воссулой о чудесном городе Талине. Вспомнились не без горечи, ибо этот чертов торговец с влажными глазами и убедил его сладкими рассказами о своей родине отправиться в чертову Стирию.
Воссула говорил, что в Талине всегда светит солнце. Потому-то Трясучка и продал перед отплытием теплую куртку. Вспотеть, понимаешь ли, боялся. Сейчас, когда он трясся, как осенний лист, цепляющийся из последних сил за ветку, казалось, что Воссула несколько погрешил против правды.
Трясучка посмотрел на волны, без устали лизавшие набережную, раскачивая и обдавая стылой водяной пылью гнилые лодки на гнилых причалах. Прислушался к скрипу стальных тросов, унылой перекличке чаек, громыханию расхлябанных ставней на ветру, бормотанию толпившихся вокруг людей, которые все до единого искали в доках хоть какой-то работы. И нигде, пожалуй, не услышать было за раз столько печальных историй, как здесь. Грязные лохмотья, исхудалые лица. Люди — отчаявшиеся. Такие, как Трясучка, другими словами. С той лишь разницей, что они тут родились. А он приперся сюда по глупости.
Трясучка вытащил из внутреннего кармана последний ломоть хлеба, бережно, как скряга сокровища из тайника. Куснул, стараясь не уронить ни крошки. Увидел, что на него смотрит, облизывая бледные губы, какой-то бедолага. Поежился, отломил кусочек и дал ему.
— Спасибо, друг. — Тот с жадностью проглотил все до крошки.
— Не за что, — сказал Трясучка, хотя, чтобы заработать этот хлеб, колол дрова несколько часов кряду. Было за что, на самом деле.
На него уставились и другие, стоявшие поблизости, тоскливыми, как у голодных щенят, глазами. Он поднял руки.
— Будь у меня хлеба на всех, чего бы я тут торчал?
Отвернулись, недовольные… Трясучка втянул в себя скопившиеся в носу холодные сопли и выплюнул. Вот и все, что прошло нынче утром через его рот, кроме ломтя черствого хлеба, да и то не туда, куда надо. Когда он прибыл в Стирию, карман был полон серебра, с лица не сходила улыбка, грудь распирало от радостных надежд. Прошло десять недель, и опустело все, остался лишь горький осадок.
Воссула говорил, что люди в Талине дружелюбны, как овечки, и чужеземцев встречают, как дорогих гостей. Его встретили насмешками и с редким усердием поспешили избавить от денег, пуская в ход самые бесчестные уловки. Удача не валилась в руки сама собой на каждом углу. Не чаще, во всяком случае, чем на Севере.
К пристани тем временем подошел рыбачий баркас, пришвартовался. Забегали по палубе рыбаки, натягивая канаты и кляня какую-то парусину. Толпа вокруг Трясучки заволновалась — вдруг работа перепадет? Он и сам ощутил робкую вспышку надежды и, как ни уговаривал себя не суетиться, все же привстал на цыпочки, чтобы лучше видеть.
Из сетей на пристань полилась потоком рыба, сверкая серебром в лучах водянистого солнца. Хорошее, честное занятие — ловить рыбу, плавать по соленому морю с людьми, которые не говорят лишних слов и плечом к плечу борются с ветром, выбирая из моря его щедрые дары… Благородное дело. Так, во всяком случае, убеждал себя Трясучка, стараясь не замечать вони. Сейчас ему показалось бы благородным любое дело, только предложи.
С баркаса сошел мужчина, обветренный, как старый воротный столб, и с важным видом зашагал к толпе, в которой тут же началась толкотня. Все спешили попасться ему на глаза первыми. Капитан, понял Трясучка.
— Нужны двое, — сказал тот, сдвигая на затылок потрепанную шапку и обводя взглядом исполненные надежды лица отчаявшихся людей. — Ты и ты.
Стоит ли говорить, что в число их Трясучка не попал? Как все остальные, он понурился, глядя на двоих счастливчиков, поспешивших вслед за капитаном к баркасу. Одним из них был ублюдок, которому он дал хлеба и который даже не оглянулся, не то чтобы словечко за него замолвить. Может, конечно, человека делает то, что он отдает, а не то, что получает, как говорил брат, но неплохо бы иногда и получать в ответ, чтобы не подохнуть с голоду.
— Дерьмо, — сказал Трясучка и решительно двинулся за ними.
Протолкался меж рыбаками, что раскладывали по корзинам и тележкам еще трепещущую добычу, поднялся на палубу и подошел, изобразив само дружелюбие, к капитану.
— Прекрасный у вас корабль, — так он начал, хотя поганей этой старой галоши не видал.
— И что?
— Может, наймете меня?
— Тебя? Что ты знаешь о рыбе?
Трясучка был мастером топора, меча, копья и щита, прошел весь Север, то атакуя, то обороняясь. Получил несколько скверных ран и с лихвой за них расплатился. Но понял, что это плохая жизнь, и решил стать лучше. И уцепился за свое намерение, как тонущий за бревно.
— Ловил ее частенько, в детстве. Ходил на озеро с отцом.
Галька под босыми ногами. Свет, блещущий на воде. Улыбки отца и брата…
Но капитан его тоски по родине не понял.
— Озеро? Мы вообще-то ходим по морю, парень.
— В море я, по правде говоря, рыбу не ловил.
— Какого же черта время у меня отнимаешь? Коль надо, я могу нанять стирийских рыбаков, умельцев, которые полжизни провели в море. Вон они стоят, на выбор, — капитан махнул в сторону пристани, где в праздном ожидании толпились люди, которые полжизни провели, судя по виду, скорее за пивной кружкой. — На кой мне давать работу какому-то северному нищеброду?
— Я буду хорошо работать. Мне просто не везло до сих пор. Но кабы кто помог…
— Все так говорят. Только я не понял, почему именно я должен тебе помочь.
— Так ведь помогать — это…
— Катись отсюда, засранец! — Капитан подхватил с палубы дубинку и замахнулся на него, как на собаку. — Проваливай вместе со своим невезением!
— Я, может, не рыбак, но что умею, так это кровь пускать. Положи-ка ты палку, говнюк, пока я не воткнул ее тебе в глотку. — Трясучка разом преобразился. Стал грозен ликом, как истинный северянин.
Капитан дрогнул, попятился, что-то проворчал себе под нос. Бросил палку и принялся орать на кого-то из своих людей.
Ушел Трясучка без оглядки. Покинув пристань, сгорбился, побрел устало мимо рваных объявлений на стенах по узкому переулку, ведущему в город. Шум доков за спиной затих.
Тот же самый разговор происходил у него и с кузнецами, и с пекарями, и со всеми прочими проклятыми мастеровыми в этом проклятом городе — даже с сапожником, который поначалу казался добродушным, пока не предложил Трясучке трахнуть самого себя.
Воссула говорил, что работы в Стирии навалом, стоит только попросить. Похоже, Воссула, неведомо по каким причинам, бессовестно врал. Всю дорогу. Трясучка задавал ему много разных вопросов. Но только сейчас, когда он присел на чье-то крыльцо, едва не угодив стоптанными сапогами в сточную канаву, где валялись рыбьи головы, в голову ему пришло, что он не задал одного, главного вопроса, который был очевиден с первого же дня в этом городе.
«Скажи мне, Воссула, если Стирия — такое чудо неземное, какого дьявола ты торчишь на Севере?»
— Долбаная Стирия, — прошипел Трясучка на северном наречии. В носу защипало — это значило, что он готов расплакаться. И так паршиво ему было, что он не устыдился бы слез. Он — Кол Трясучка. Сын Гремучей Шеи. Названный, всегда готовый идти на смерть. Сражавшийся рядом с величайшими воителями Севера — Руддой Тридубой, Черным Доу, Ищейкой, Молчуном Хардингом. Возглавлявший атаку против Союза у реки Камнур. Державший оборону против тысячи шанка под крепостью Дунбрек. Продержавшийся семь дней смертоубийства в Высокогорье. Вспомнив эти славные, отчаянные битвы, из которых он вышел живым, Трясучка почувствовал, как на губах заиграла улыбка. Да, конечно, то не жизнь была, а дерьмо, но какими же счастливыми казались сейчас эти дни… Когда рядом были хотя бы друзья.
Послышался топот, и Трясучка поднял голову. По переулку со стороны пристани, откуда пришел он сам, крадущимся шагом приближались четверо с тем вороватым видом, какой бывает у людей, замысливших недоброе. Надеясь, что это «недоброе» не касается его, Трясучка, дабы стать незаметнее, втянул голову в плечи.
Но они, подойдя, остановились, выстроились полукругом, и сердце у него упало. Один — с разбухшим красным носом, как у пьяниц. Другой — с голой, как носок сапога, головою и с деревянной палкой вместо ноги. Третий — с жидкой бороденкой и гнилыми зубами. Каков вид, решил Трясучка, таковы, поди, и намерения.
Четвертый, мерзкого вида ублюдок с крысиной мордочкой, ухмыльнулся.
— Не найдется ли у тебя для нас чего ценного?
— Хотелось бы, чтобы было. Да нету. Так что можете себе идти дальше.
Крысенок, раздосадованный, метнул взгляд на лысого.
— Тогда гони сапоги.
— Холодно же. Я замерзну.
— Мерзни, мне-то что. Сапоги, живо, пока не дали для сугреву пинка.
— Провались, Талин, — проворчал Трясучка, и недотлевшая жалость к себе вдруг вспыхнула в нем с новой силой, нашептывая, что лучше уступить. Мерзавцам ни к чему его сапоги, все, что им нужно, — выглядеть в своих глазах сильными. Но глупо драться одному против четверых, да еще без всякого оружия. И помирать за дырявую обувку, как бы холодно на улице ни было, тоже глупо.
Он наклонился со вздохом и начал стаскивать сапог. В следующий миг его колено ударило красноносого в пах, заставив того крякнуть и сложиться пополам. Это удивило самого Трясучку не меньше, чем грабителей. Видать, мысли о хождении босиком его гордость не снесла. Следом он двинул в челюсть крысенку, схватил его за грудки и швырнул на дружков, отчего те сбились в кучу и заверещали, как девки, застигнутые градом.
Лысый попер на него с палкой, Трясучка увел плечо. Палка просвистела мимо. Лысый потерял равновесие и разинул рот, который Трясучка тут же захлопнул, поддав снизу кулаком, после чего подсек ублюдка под ноги и швырнул наземь. Лысый пронзительно завопил. Кулак Трясучки врезался ему в лицо — один, два, три, четыре раза. Кровь брызнула из сотворенного месива на рукав и без того грязной куртки.
Трясучка молниеносно выпрямился, оставив лысого выплевывать зубы в сточную канаву. Красноносый все еще корчился, завывая и держась за пах. Но остальные двое выхватили ножи. Блеснули острые лезвия. Трясучка, тяжело дыша, пригнулся, сжал кулаки. Взгляд его заметался между двумя противниками. Гнев быстро остывал. Лучше бы он отдал сапоги. Поскольку их все равно снимут с его коченеющих мертвых ног через весьма короткое, но неприятное для него время. Чертова гордость… от нее один только вред.
Крысенок утер кровь под носом.
— Считай, ты сдох, вонючий северянин! Ты…
Одна нога под ним внезапно подломилась, и с диким визгом он упал, выронив нож.
Из-за его спины появился некто. Высокий, прячущий лицо под капюшоном, держащий в левой руке небрежно опущенный меч, чей длинный тонкий клинок вобрал в себя, казалось, весь свет, что был в переулке, и кровожадно запылал. Последний из похитителей сапог, гнилозубый, выпучил на него большие, как у коровы, глаза, напрочь позабыв о собственном ноже, который стал вдруг выглядеть никчемной безделушкой.
— Беги, пока можешь.
Трясучка от неожиданности тоже выпучил глаза. Голос был женский.
Предложение дважды повторять не потребовалось. Гнилозубый развернулся и ринулся вон из переулка.
— Нога! — вопил крысенок, держась окровавленной рукой за внутреннюю сторону колена. — Моя нога!
— Не скули, не то вторую подрежу.
Лысый лежал молча. Красноносый, сумевший к этому времени опуститься на колени, стенал.
— Сапог моих захотелось? Держи! — Трясучка шагнул к нему, пнул в то же место, вздернул на ноги и отпустил. Мерзавец с воем повалился ничком.
А Трясучка повернулся к пришелице. В ушах его еще шумела кровь, и не верилось, что драка позади и кишки целы. И что они так и останутся целы, тоже не верилось. Вид этой женщины добра не сулил.
— Чего тебе надо? — прорычал он.
— Ничего такого, с чем ты не справишься. — В тени капюшона как будто мелькнула улыбка. — Возможно, у меня найдется для тебя работа.
Большое блюдо мяса с овощами в подливе, ломоть плохо пропеченного хлеба. Вкусно или нет, разбирать Трясучке было некогда, покуда он засовывал все это в рот. Как дикий зверь, которым по сути и выглядел. Не брившийся две недели, жалкий, грязный из-за ночевок в подворотнях, а то и вовсе на улице. Но наплевать ему было, как он выглядит, при том даже, что на него смотрела женщина.
Они сидели сейчас под крышей, однако капюшона она не сняла. Держалась у стены, где было потемнее. И, когда кто-нибудь подходил близко, наклоняла голову так, что на щеку падала прядь смоляных волос. Трясучка все же сумел кое-что разглядеть в те редкие моменты, когда удавалось оторвать глаза от еды, и увиденное ему понравилось.
Твердое, решительное лицо с волевым подбородком. Жилистая, худая шея. Опасная женщина, пришел он к выводу, для которого, прямо скажем, большого ума не требовалось, поскольку он своими глазами видел, как она без всякой жалости подрезала человеку подколенную жилу. И неотрывный взгляд ее заставлял его нервничать. Такой спокойный и холодный взгляд, словно она уже все про него поняла и точно знала, что он скажет и сделает в следующую минуту. Лучше, чем он сам.
Три длинных пореза на щеке, старых, уже заживших. Перчатка на правой руке, лежавшей без дела. Хромота, которую он заметил еще по пути в харчевню. Похоже, темными делами занималась эта женщина. Но не так уж много было у Трясучки друзей, чтобы ими разбрасываться. И сейчас его верность принадлежала тому, кто кормит.
Он ел, а она смотрела.
— Долго голодал?
— Не очень.
— Давно из дому?
— Не очень.
— Не повезло?
— Больше, чем хотелось бы. Но я сам выбрал, чего не следовало.
— Обычно одно вытекает из другого.
— Это точно. — Он бросил нож и ложку на пустое блюдо. — Надо было прежде крепко подумать. — Подобрал остатки подливы последним кусочком хлеба. — Но я всегда был себе худшим врагом. — Помолчал, дожевывая. — Вы не сказали своего имени.
— И не скажу.
— Вот как?
— Я плачу. И будет по-моему.
— А почему платите? Один мой друг… — Трясучка прочистил горло, засомневавшись, был ли Воссула ему другом, — один знакомый говорил мне, чтоб я ничего не ждал в Стирии за так.
— Хороший совет. Мне от тебя кое-что нужно.
Трясучка ощутил во рту кислый привкус. Теперь он в долгу перед этой женщиной, и чем придется расплачиваться — неизвестно. Судя по ее виду, обед может обойтись ему дорого.
— И что же вам нужно?
— Чтобы ты вымылся для начала. В таком виде — ничего.
Голод и холод, удалившись, освободили место для стыда.
— Мне самому приятней не вонять, уж поверьте. Кой-какая чертова гордость еще осталась.
— Тем лучше для тебя. Спорим, ты не чаешь дождаться чертовой чистоты.
Трясучке сделалось еще неуютней. Такое чувство возникло, словно он собирается прыгнуть в омут, понятия не имея о глубине.
— И что потом?
— Ничего особенного. Пойдешь в курильню, спросишь человека по имени Саджам. Скажешь ему, что Никомо требует прийти в обычное место. И приведешь его ко мне.
— Почему вы сами этого не сделаете?
— Потому что плачу тебе, дурак. — Рука в перчатке раскрылась, показала монету. Сверкнуло изображение весов, вычеканенное на серебре. — Приведешь Саджама, получишь скел. Если не расхочешь рыбы к тому времени — купишь целую бочку.
Трясучка нахмурился. Невесть откуда является красотка, спасает, по всей видимости, парню жизнь, после чего делает золотое предложение?.. Таких удач судьба ему еще не подбрасывала. Но съеденное мясо всего лишь напомнило, сколько радости он, бывало, получал от еды.
— Ладно, это я сделаю.
— Вот и хорошо. А если сделаешь еще кое-что, получишь пятьдесят.
— Пятьдесят? — Трясучка аж охрип. — Шутите?
— Я что, похожа на шутницу? Пятьдесят, сказала, и, если аппетит к рыбе не потеряешь, купишь собственную лодку. И приоденешься у приличного портного. Как тебе это?
Трясучка стыдливо одернул обтрепанные рукава куртки. С такими деньгами он мог бы запрыгнуть на первый же корабль до Уффрифа и прогнать пинками по тощей заднице Воссулу из одного конца города в другой. Мечта, которая только и согревала его в последнее время.
— Чего вы хотите за пятьдесят?
— Ничего особенного. Ты пойдешь в курильню, спросишь Саджама. Скажешь, что Никомо требует прийти в обычное место. Приведешь его ко мне. — Она сделала паузу. — Потом поможешь мне убить человека.
Удивления это у него не вызвало, если уж быть честным до конца. Мастером он был лишь в одном деле. И лишь за одно дело ему могли заплатить пятьдесят скелов. Он приехал сюда, чтобы исправиться. Но вышло так, как сказал Ищейка. Раз испачкал руки в крови, отмыть их не слишком-то просто.
Что-то толкнуло его в бедро, и Трясучка чуть не слетел со стула. Глянул под стол и увидел промеж своих ног рукоять длинного ножа. Боевого. Клинок, одетый в ножны, держала рука в перчатке.
— Возьми-ка.
— Я не сказал, что готов убить.
— Я помню. Это для того только, чтобы показать Саджаму, что ты настроен серьезно.
Приязнь Трясучки к женщине, заставшей его врасплох с ножом промеж ног, несколько ослабела.
— Я не сказал, что готов убить.
— Я не говорю, что ты это сказал.
— Ладно. Просто чтобы вы знали.
Он быстро выхватил у нее оружие и спрятал под куртку.
Нож льнул к его груди, как потерянная и вновь обретенная возлюбленная. Трясучка понимал, что гордиться тут нечем. Ходить с ножом всякий дурак может. И все равно тяжесть оружия казалась приятной, создавая такое чувство, будто он больше не пустое место.
Он приехал в Стирию в поисках честной работы. Но когда мошна пуста, решишься и на бесчестную. И, добравшись, куда было велено, Трясучка подумал, что менее честного с виду заведения он, пожалуй, не встречал. Грязная голая стена без окон, прочная дверь, рядом — двое громил на страже. По тому, в каких позах они стояли, смело можно было предположить — вооружены и готовы без промедления пустить оружие в ход.
Один, чернокожий южанин с длинными черными волосами, спросил:
— Тебе чего? — а второй обшарил Трясучку взглядом с головы до ног.
— Саджама повидать.
— Оружие есть?
Трясучка вытащил нож, протянул вперед рукоятью. Стражник, забрав его, кивнул.
— Иди за мной.
Дверь со скрипом отворилась.
Внутри было не продохнуть. В воздухе клубами плавал густой, пряный дым. В горле у Трясучки запершило, в груди заскребло, в глазах защипало, аж слезы выступили. Еще там было темно, тихо и жарко — слишком жарко, до духоты, после свежего уличного ветра. Фонарики из цветного стекла, не разгоняя мрака, бросали на облупленные стены зеленые, желтые и красные отсветы. Кошмарный сон, а не местечко.
Всюду шелковые шелестящие занавеси. Подушки на полу, на которых раскинулись полураздетые, сонные люди. В глаза Трясучке бросился лежавший на спине, широко разинув рот, мужчина, в безвольной руке которого еще дымилась трубка. К нему прижималась женщина. Лица у обоих были в поту, бессмысленные, выражавшие разом удовольствие и отчаяние, и последнего, пожалуй, больше.
— Сюда.
Сквозь дымные облака Трясучка последовал за провожатым в темный коридор. Привалившаяся к дверному косяку женщина смерила его, слова не сказав, равнодушным взглядом. Откуда-то донеслось равномерное постанывание:
— Ох… ох… ох… — звучавшее как-то вяло.
Раздвинув занавес из гремучих бусин, стражник завел Трясучку в другую комнату, где дыму было поменьше, а жизни побольше. Народ тут собрался всех цветов кожи. И самого недоброго вида. Восемь человек сидели за столом, уставленным бутылками и стаканами, играли в карты. Еще несколько стояли, привалясь к стене и наблюдая за игрой. Взгляд Трясучки сразу же упал на чей-то неприятного вида тесак, не единственное, надо думать, оружие, имевшееся здесь. На стене висели часы, и маятник их раскачивался из стороны в сторону с громким стуком, от которого Трясучке сделалось еще больше не по себе.
Во главе стола, на месте вождя, будь это Север, восседал высокий, крепкий старик с изрезанным морщинами лицом. Черная кожа его маслянисто блестела, борода и короткие волосы были припорошены сединой. Он поигрывал золотой монеткой, подбрасывая ее и ловя то на ладонь, то на тыльную сторону руки. Стражник, нагнувшись, сказал ему что-то на ухо и вручил нож. Все взгляды немедленно устремились на Трясучку. И один скел внезапно стал казаться слишком маленьким вознаграждением за эту работу.
— Ты — Саджам? — спросил Трясучка громче, чем намеревался, охрипшим от дыма голосом.
Черное лицо старика украсилось желтой дугой улыбки.
— Да, Саджам мое имя, и это могут подтвердить собравшиеся здесь друзья. Знаешь ли ты, что по оружию, которое носит человек, можно многое сказать о нем самом?
— Что именно?
Саджам вытащил нож из ножен, поднял, и на лезвии заиграл свет свечей.
— Клинок не дешевый, но и не дорогой. В дело годен, никаких лишних украшений. Острый, прочный, настроен серьезно. Я угадал?
— Почти.
Трясучка понял, что перед ним любитель поболтать, поэтому не стал говорить, что это не его нож. Чем меньше слов, тем скорее он отсюда выберется.
— А как твое имя, друг?
Уж и друг…
— Кол Трясучка.
— Бр-р-р. — Саджам поежился, словно бы от холода, и люди его загоготали. Видать, легко их было насмешить. — Далековато ты забрался от дома, дорогой.
— Чхал я на это. Мне велено кое-чего передать. Никомо требует, чтобы ты пришел.
Веселье мигом схлынуло из комнаты, как кровь из перерезанного горла.
— Куда?
— В обычное место.
— Требует, говоришь? — Двое из людей Саджама оттолкнулись от стены, зашарили руками по поясам. — Экая наглость. И почему мой старый друг Никомо прислал ко мне громилу-северянина с ножом?
Тут только до Трясучки дошло, что женщина, по неизвестной причине, могла отправить его прямиком в дерьмо. Уж конечно, она действовала не от имени Никомо. Но за последнее время он проглотил столько насмешек, что легче было сдохнуть, чем снести еще одну.
— Спроси его самого. Я тут не для того, чтобы на вопросы отвечать, старик. Никомо требует тебя в обычное место. Вот и все. Поэтому давай-ка, поднимай свою жирную черную задницу, покуда я не осерчал.
Повисла долгая, неприятная пауза. Все обдумывали услышанное.
— Мне это нравится, — хрюкнул наконец Саджам. — А тебе? — обратился он к одному из своих головорезов.
— Да ниче, думаю, если оно кому по вкусу.
— Коль изредка, то да. Хвастливые слова, угрозы, грудь колесом. В больших количествах утомляет, конечно, но в малых способно позабавить. Значит, говоришь, Никомо требует, чтобы я пришел?
— Да, — ответил Трясучка. Ничего не оставалось, кроме как плыть по течению и надеяться, что на берег вынесет живым.
— Что ж, пошли. — Старик бросил карты на стол, медленно поднялся. — И да не скажут никогда, что старый Саджам не отдал долга. Раз Никомо зовет… идем в обычное место. — Нож, принесенный Трясучкой, он сунул за пояс. — Это я, однако, подержу пока у себя. Ладно?..
Близилась ночь, когда они добрались до места, указанного женщиной, и в облетевшем саду темно было, как в погребе. И так же пусто, насколько мог судить Трясучка. Лишь рваные объявления шуршали в тишине на ветру.
— Ну! — рявкнул Саджам. — Где Коска?
— Она сказала, что будет здесь, — пробурчал Трясучка — скорей себе, чем ему.
— Она? — Старик схватился за рукоять ножа. — Какого дьявола…
— Здесь я, здесь, старый хрыч. — И из-за дерева в скудный свет выскользнула легкая тень.
Капюшон на сей раз был откинут, и Трясучка, наконец, разглядел ее как следует. Она оказалась еще красивей, чем он думал. И суровей. Очень красивая и очень суровая. На шее красный шрам, как у висельника. Вид самый решительный — брови сдвинуты, губы сжаты, глаза сощурены. Словно собралась головой пробить стену и плевать хотела, что из этого выйдет.
Лицо Саджама обмякло.
— Ты жива.
— Проницателен по-прежнему, как погляжу?
— Но я слышал…
— Это не так.
Старик собрался с духом на удивление быстро.
— Нечего тебе делать в Талине, Меркатто. Нечего делать в пределах ста миль от него. И уж совсем нечего — в пределах ста миль от меня. — Он выругался на каком-то неизвестном Трясучке языке, затем задрал голову к небу. — Боже, Боже, почему ты не позволил мне вести честную жизнь?
Женщина фыркнула.
— Потому что кишка у тебя тонка для такой жизни. А еще ты слишком любишь деньги.
— Чистая правда, увы. — Говорили они, как старые друзья, но рука Саджама оставалась на рукояти ножа. — Чего ты хочешь?
— Чтобы ты помог мне убить несколько человек.
— Палачу Каприле понадобилась моя помощь в убийстве? Что ж, если эти люди не слишком близки к герцогу Орсо…
— Он будет последним.
— Бешеная сука. — Саджам медленно покачал головой. — Нравится тебе испытывать меня, Монцкарро. Как всегда и всех нравилось испытывать. Ты не сможешь это сделать. Никогда, пока солнце не погаснет…
— А если смогу? И не говори мне, что все последние годы это не было твоим заветнейшим желанием.
— Годы, когда ты сеяла огонь и смерть в Стирии от его имени? С удовольствием принимала от него приказы и деньги и лизала ему задницу? Ты про эти годы говоришь? Не припомню, чтобы ты подставляла мне свое плечо в утешение.
— Он убил Бенну.
— Правда? А говорят, прикончили вас обоих убийцы, подосланные герцогом Рогонтом. — Саджам показал на обтрепанные объявления на стене у нее за спиной, на которых изображены были два лица — мужское и женское. Трясучка вздрогнул, сообразив, что женское принадлежит ей. — Лигой Восьми. Все очень горевали.
— Мне не до шуток, Саджам.
— А когда тебе до них было? Только это не шутки. Ты — настоящий герой… так называют тех, кто убил столько народу, что простыми убийцами их уже не назовешь. Орсо произнес большую речь, сказал, что всем нам нужно сражаться усерднее, чтобы отомстить за тебя. И все плакали. Бенну, конечно, жаль. Мальчик мне всегда нравился. Но я со своими дьяволами примирился. Советую и тебе сделать то же самое.
— Простить может мертвый. Простить можно мертвого. У остальных найдутся дела поинтересней. Мне нужна твоя помощь, и ты у меня в долгу. Плати, ублюдок.
Они смерили друг друга хмурыми взглядами. Потом старик испустил долгий вздох.
— Я всегда знал, что ты станешь моей погибелью. Какова плата?
— Адреса нужных людей. Рекомендации нужным людям. То, чем ты и занимаешься, не так ли?
— Что ж, кое с кем я знаком.
— Еще мне нужен человек с холодной головой и твердой рукой, который не побоится вида крови.
Саджам как будто призадумался. Потом, повернув голову, спросил через плечо:
— Ты не знаешь такого, Балагур?
Из темноты донесся шорох, с той стороны, откуда явились они с Трясучкой. Следом, оказывается, кто-то шел, и делал это умело. Женщина мгновенно приняла боевую стойку, опустив левую руку на рукоять меча. Трясучка тоже схватился бы за оружие, да только продал его еще в Уффрифе, а нож отдал Саджаму. Поэтому он лишь нервно пошевелил пальцами, в чем не было ни малейшего проку.
На свет вышел, сгорбившись и глядя в землю, еще один человек. Ниже Трясучки на полголовы, но телосложения куда как более мощного и грозного. С бычьей шеей, с увесистыми кулаками, торчавшими из рукавов куртки.
— Балагур, — Саджам разулыбался, радуясь тому, что сумел удивить своих собеседников, — это мой старый друг, Меркатто. Ты поработаешь на нее немного, коли не возражаешь. — Пришелец пожал могучими плечами. — А это… как твое имя, не скажешь ли еще раз?
— Трясучка.
Балагур поднял на миг глаза и снова уставился в землю. Глаза были печальные и странные.
Некоторое время все молчали.
— Он надежный человек? — спросила, наконец, Меркатто.
— Лучший из тех, кого я знаю. Или худший, когда сталкиваешься с его худшей стороной. Мы познакомились в Схроне.
— Что он сделал, чтобы попасть туда, в компанию тебе подобных?
— Все, и более того.
Снова помолчали.
— Не слишком-то он разговорчив для человека с таким именем.
— То же самое подумал и я при первой встрече, — сказал Саджам. — Подозреваю, прозвали его так не без иронии.
— Иронии? В тюрьме?
— В тюрьму всякие люди попадают. У некоторых даже есть чувство юмора.
— Похоже на то. Еще мне нужна хаска.
— Тебе? Я понял бы, если бы брату… а тебе она зачем?
— Старик, с каких пор ты спрашиваешь у покупателей, зачем им товар?
— И то правда.
Он вытащил что-то из кармана, кинул ей, и она поймала это на лету. Сказала:
— Понадобится еще, дам знать.
— Часы буду считать! Всегда был уверен, что ты станешь моей погибелью, Монцкарро. — Саджам развернулся, собираясь уйти. — Всегда…
Трясучка заступил ему дорогу.
— Нож верни.
Из того, что было сказано, понял он немногое, но сомневаться не приходилось — судьба втягивает его в какое-то темное, кровавое дело. И хороший клинок, скорей всего, не помешает.
— С удовольствием. — Саджам опустил тяжелый нож в его раскрытую ладонь. — Хотя советую обзавестись ножичком побольше, если уж связался с нею. — Качая головой, он медленно обвел взглядом всех троих. — Итак, вы, три героя, собрались покончить с герцогом Орсо? Когда вас будут убивать, окажите мне любезность: умрите быстро и придержите мое имя при себе.
С этим подбадривающим напутствием он канул в ночь.
Трясучка повернулся. И наткнулся на пристальный взгляд женщины по имени Меркатто.
— Что ты решил? Рыбу ловить препаршивое занятие. Легче, может быть, чем пахать землю, зато вони… — Она протянула к нему руку в перчатке. На ладони блеснуло серебро. — Я могу нанять и кого-нибудь другого. Берешь свой скел? Или хочешь на пятьдесят больше?
Трясучка угрюмо уставился на блестящую монетку. Случалось ему, если подумать, убивать людей и за меньшее. На войне, в междоусобных драках, в поединках. Где попало и чем придется. Но у него всегда имелись для этого причины. Хоть какое-то оправдание. Никогда он не убивал просто так, потому лишь, что кровь была куплена и оплачена.
— Тот человек, которого мы собираемся убить… что он сделал?
— Вынудил меня заплатить пятьдесят скелов за его труп. Этого достаточно?
— Для меня — нет.
Она все не сводила с него взгляда, который отчего-то вызывал у Трясучки беспокойство.
— Ты из этих, что ли?
— Из каких — этих?
— Из людей, которые шагу не ступят без причины. Которым требуются оправдания. Опасная компания. Трудно предсказуемая. — Она пожала плечами. — Но если тебе так легче… Он убил моего брата.
Трясучка заморгал. Услышанные из ее уст, слова эти неведомым образом мгновенно возродили в памяти скорбный день, ярче, чем тот обычно вспоминался. Серое лицо отца, страшная весть. Брат убит, хотя ему была обещана пощада. Клятва отомстить, принесенная со слезами на глазах над его останками.
Клятва, которую он нарушил ради того, чтобы уйти от крови и стать лучше.
Эта женщина, возникшая из ниоткуда, предлагала ему другую месть. «Он убил моего брата». Услышь он какое-то иное объяснение, Трясучка наверняка сказал бы «нет».
Но, может быть, ему просто слишком нужны были деньги.
— Дерьмо, — сказал он. — Давайте пятьдесят.
Кости выпали — шестерка и единица. Так бывает — разом самое большое и самое маленькое. Этим цифрам можно было уподобить жизнь Балагура. От адских бездн до триумфальных высот. И обратно.
Шесть и один — семь. Семи лет отроду Балагур совершил первое преступление. Но прошло еще шесть лет, прежде чем его поймали в первый раз и вынесли ему первый приговор. Впервые вписали его имя в большую книгу, и впервые он отсидел в Схроне. За воровство — это он помнил, но никак не мог припомнить, что именно украл. И зачем. Отец с матерью давали ему все, только попроси. А он, тем не менее, воровал. Видно, некоторые люди рождаются на свет, чтобы поступать неправильно. Так сказали судьи.
Он поднял кости, встряхнул в кулаке и снова бросил на мостовую, не сводя с них пристального взгляда. Ожидание — всегда приятное предвкушение. Покуда кости катятся, результат может оказаться любым. Они вращаются, и с ними вращаются возможности, вероятности, шансы, его жизнь и жизнь северянина. Жизни всех обитателей великого города Талина.
Шесть и один.
Балагур улыбнулся. Шансы выпадения шестерки и единицы второй раз кряду — один к восемнадцати. Неравные шансы, как сказали бы некоторые, глядя в будущее. Но он смотрел в прошлое, а там не было шанса ни для каких других цифр. Что есть грядущее? — изобилие возможностей. Что есть прошлое? — нечто уже готовое и затвердевшее, как тесто, превращенное в хлеб. Туда не вернуться.
— Что кости говорят?
Балагур, сгребая их ребром ладони, поднял взгляд. Высокий парень этот Трясучка, но не тощий, какими часто бывают верзилы. Сильный. Но сделал его таким не тяжкий труд фермера или каменщика. Проворный. И не новичок в работе, которая им предстоит. Имелись тому кое-какие приметы, хорошо известные Балагуру. В Схроне угрозу, которую представляет человек, ты должен оценивать мгновенно. Оценивать и не зевать.
Солдат, скорее всего, принявший участие не в одной битве, судя по шрамам и тому выражению лица и глаз, с каким он расхаживает в ожидании. Не спокоен, но сдержан. Бежать не бросится и голову не потеряет. Не часто встречаются такие люди — умеющие сохранять голову, когда случается непредвиденное. На левом запястье шрам, который, если взглянуть под определенным углом, похож на семерку.
Семь нынче хорошая цифра.
— Ничего не говорят. Это кости.
— Зачем же ты тогда их бросаешь?
— Это кости. Что с ними еще делать?
Балагур закрыл глаза, сжал кости в кулаке, приложил, ощущая в ладони их тепло и закругленные грани, кулак к лицу. Что собираются они открыть ему сейчас, какие цифры выпустить на свободу? Снова шесть и один?.. Он вздрогнул от возбуждения. Шансы выбросить шесть и один в третий раз — один к тремстам двадцати четырем. Триста двадцать четыре — число камер в Схроне. Добрый знак.
— Идут, — шепнул северянин.
Их было четверо. Трое мужчин и шлюха. Слух Балагура уловил звяканье ее ночного колокольчика, смех кого-то из мужчин. Все пьяные, бредут по темному переулку, шатаясь.
Кости подождут.
Вздохнув, он бережно завернул их в мягкий платок, сложил его в несколько раз и спрятал глубоко во тьму надежного внутреннего кармана. Хотелось бы ему самому быть спрятанным в глубокой надежной тьме, но чего нет, того нет. Назад не вернуться.
Встав, он стряхнул с колен дорожную пыль.
— Каков план? — спросил Трясучка.
Балагур пожал плечами:
— Шесть и один.
Накинул капюшон, сгорбился, сунув руки в карманы, и двинулся вперед.
Компания вошла в пятно света, падавшего из окна на верхнем этаже. Из тьмы выплыли четыре балаганных рыла, искаженных хмельным весельем. Дряблое лицо толстяка посередине, с маленькими колючими глазками и злобной ухмылкой. Размалеванное — женщины, ковыляющей рядом на высоких каблуках. Тощее и бородатое — мужчины слева. Бледное, с выступившими от смеха слезами на глазах — мужчины справа.
— И что потом? — вопросил, утирая слезы, последний, гораздо громче, чем требовалось.
— А ты как думаешь? Пинал его, пока он не обделался. — Снова раздался гогот. Басу толстяка вторил контрапунктом женский фальцет. — Герцогу Орсо, сказал я, нравятся люди, которые говорят «да». И ты, лживый…
— Гобба? — спросил Балагур.
Тот резко повернул голову, улыбка сползла с дряблого лица. Балагур остановился. От того места, где бросал кости, он сделал сорок один шаг. Шесть и один — семь. Семью шесть — сорок два. Один долой…
— Ты кто? — рыкнул Гобба.
— Шесть и один.
— Что? — Смешливый, шедший справа, попытался отпихнуть Балагура пьяной рукой. — Проваливай, недоумок убог…
Тесак разрубил ему голову до переносицы. Бородатый слева не успел рта открыть, как Балагур уже оказался рядом и нанес первый удар длинным ножом. Пять раз тот вошел в живот, затем Балагур отступил, хлестким ударом перерезал горло, подсек бородача под ноги и толчком опрокинул на мостовую.
После чего медленно выдохнул. У первого — одна огромная рана на голове. Выплеснулись черные мозги, залив съехавшиеся к носу глаза. У второго — пять ножевых ран в теле. Еще — перерезанное горло, из которого хлещет кровь.
— Хорошо, — сказал Балагур. — Шесть и один.
Девка, одна напудренная щека которой расцветилась брызгами крови, завизжала.
— Ты покойник! — заревел Гобба, попятившись и выхватив из-за пояса нож. — Убью! — Но вперед отчего-то не кинулся.
— Когда? — спросил Балагур, поигрывая двумя ножами. — Завтра?
— Я…
Тут по затылку толстяка треснула дубинка Трясучки. Хороший удар, в правильное место. Колени Гоббы подогнулись, как смятая бумага, и он повалился наземь без чувств. Влажно шмякнулась о булыжную мостовую дряблая щека. Выпал из разжавшейся руки нож.
— Не завтра. Никогда. — Девка все захлебывалась визгом, и Балагур повернулся к ней: — Что стоишь? Беги.
Та, шатаясь на высоких каблуках, оглашая завываниями темный переулок, побежала. Звон ночного колокольчика затих вдали.
Трясучка хмуро уставился на два трупа на мостовой. Две лужи крови растеклись по щелям меж булыжников, встретились, смешались и стали одной.
— Чтоб я сдох, — пробормотал он на своем языке.
Балагур пожал плечами.
— Добро пожаловать в Стирию.
Глядя на руку в перчатке, скалясь от напряжения, Монца снова и снова сгибала и разгибала три пальца, которые еще действовали, слушая щелчки и треск, раздававшиеся всякий раз, как она сжимала кулак. Она чувствовала странное спокойствие, хотя жизнь ее, если это можно было назвать жизнью, балансировала сейчас на лезвии бритвы.
«Не доверяй человеку в том, что выходит за рамки его собственных интересов», — писал Вертурио, а убийство великого герцога Орсо и его приближенных не показалось бы легкой работой никому. Доверять молчаливому уголовнику она могла не больше, чем Саджаму, которому веры не было никакой. Северянин как будто казался честным, но то же самое думала она в свое время об Орсо, и о последствиях говорить не приходилось. Поэтому ее не слишком удивило бы, войди сейчас эта парочка под руку с расплывшимся в улыбке Гоббой, готовым отволочь ее в Фонтезармо, чтобы сбросить с горы еще разок.
Она не верит никому. Но в одиночку ей не справиться…
С улицы донеслись торопливые шаги. Стукнула, распахнувшись, дверь, и вошли трое. Трясучка — справа, Балагур — слева. Гобба — посередине. Руки его были закинуты им на плечи, голова свешивалась на грудь, носки сапог волоклись по засыпанному опилками полу.
Похоже, доверия ее не обманули. На этот раз, во всяком случае.
Балагур подтащил Гоббу к наковальне — выщербленной глыбе черного железа в центре кузницы. Трясучка подхватил с пола концы обмотанной вокруг нее длинной цепи с болтавшимися на них наручниками. Вид у него был мрачный. Как у человека, терзаемого угрызениями совести. Неплохая штука — совесть, но вечно начинает зудеть в подобных случаях.
Вместе эти двое действовали неплохо для бродяги и уголовника. Без суеты и лишних движений. Без всякой нервозности, даром что готовились к убийству. Впрочем, Монца всегда умела подбирать для работы нужных людей. Балагур защелкнул наручники на толстых запястьях телохранителя. Трясучка, подкрутив фонарь, прибавил в захламленной кузнице света.
— Приведите его в чувство.
Балагур выплеснул в лицо Гоббе ведро воды. Тот захлебнулся, втянув воздух, закашлялся, затряс головой, разбрызгивая воду с волос. Попытался вскочить, но цепь, громыхнув, удержала его на месте. Маленькие глазки злобно зашарили по сторонам.
— Ублюдки! Считайте, вы покойники! Оба покойники! Не знаете, кто я такой? И на кого работаю?
— Я знаю.
Монца изо всех сил старалась идти ровно, как когда-то, но получалось плохо. Прихрамывая, она выступила на свет, откинула капюшон.
Жирное лицо Гоббы перекосилось.
— Нет. Не может быть… — Глазки выпучились. Полезли на лоб. Изумление в них сменилось страхом, страх — ужасом. Звеня цепью, Гобба попытался отползти от нее. — Нет!
— Да. — И, вопреки боли, она улыбнулась. — Как делишки, говнюк? Гляжу, ты прибавил в весе, Гобба. Больше, чем я потеряла. Вот ведь как забавно бывает. Что там у тебя за камушек, не мой ли?
На фоне черного железа пылала красная искорка — рубин на мизинце Гоббы. Балагур, нагнувшись, сорвал его и бросил Монце. Она поймала перстень на лету левой рукой. Последний подарок Бенны, которым они любовались вдвоем, поднимаясь в гору, чтобы встретиться с герцогом Орсо. Ободок был слегка погнут и поцарапан, но сам камень, цвета перерезанного горла, сверкал, как прежде, ярко.
— Пострадал немного, когда ты пытался меня убить, да, Гобба? Все мы пострадали… — Надеть перстень на средний палец левой руки удалось не сразу, но, в конце концов, она все же пропихнула в него кривой сустав. — По-прежнему впору. К счастью.
— Послушай! Мы ведь можем договориться! — Лицо Гоббы мелким бисером усеял пот. — Решим, как…
— Я уже решила. Жаль, горы нет поблизости. — Монца сняла с полки молот — короткая рукоять, массивный стальной боек. Крепко стиснула его рукой в перчатке и услышала, как хрустнули косточки. — И придется расколотить тебя этим. Не подержишь его? — обратилась она к Балагуру, и тот силком уложил на наковальню руку Гоббы, бледную на фоне черного металла. — Надо было тебе меня добить.
— Орсо узнает! Все узнает!
— Конечно, узнает. Когда я скину его с того самого балкона, если не раньше.
— Не доберешься! Он убьет тебя!
— Убивал уже, помнишь? Да не вышло.
Жилы вздулись на шее Гоббы — он изо всех сил пытался вырвать руку, но Балагур держал крепко.
— Тебе его не одолеть!
— Кто знает. Поживем — увидим. Наверняка я могу сказать лишь одно. — Монца высоко подняла молот. — Ты не увидишь ничего.
Боек обрушился на пальцы с металлическим стуком — раз, другой, третий. При каждом ударе ее руку до плеча простреливала боль. Куда слабее, правда, чем та, что пронзала руку Гоббы. Он задыхался, вопил и трясся. Отпрянул от наковальни, кисть развернулась боком. И Монца ухмыльнулась, когда молот, упавший вниз в очередной раз, ее раздробил. Следующий удар пришелся в запястье, которое мгновенно почернело.
— Выглядит похуже, пожалуй, чем у меня тогда. — Она пожала плечами. — Но возвращать долг с процентами — свидетельство хороших манер. Давай вторую.
— Нет! — завопил Гобба, пустив слюну. — Нет! Вспомни о моих детях!
— Вспомни о моем брате!
Вторую руку она крушила по частям. Тщательно, не спеша нацеливая каждый удар. Кончики пальцев. Пальцы. Костяшки. Большой палец. Ладонь. Запястье.
— Шесть и шесть, — пробормотал Балагур.
Гобба ревел, не переставая. В ушах у Монцы стучала кровь.
— Что? — спросила она, решив, что недослышала.
— Шесть раз, и еще шесть раз. — Он отпустил телохранителя Орсо, отряхнул ладони. — Молотом.
— И? — рявкнула она, так и не поняв, о чем он.
Гобба, брызгая слюной, уперся в наковальню ногами. Натянул цепь, тщетно пытаясь сдвинуть с места железную глыбу. Почерневшие кисти безвольно свисали из наручников.
Монца наклонилась над ним.
— Я разрешила тебе встать?
Молот с хрустом раздробил коленную чашечку. Гобба рухнул на спину и не успел еще заорать, когда второй удар в колено выбил ему ногу в обратную сторону.
— Нелегкая, однако, работа. — Монца стащила с себя куртку, морщась от боли в плече. — Правда, и я уже не так сильна, как прежде. — Закатала рукава черной рубахи, обнажив длинный шрам на одной руке. — Помню, ты говорил, Гобба, что умеешь заставить женщину вспотеть. А я смеялась над тобой, подумать только. — Утерла тыльной стороной руки лоб. — Теперь поверила. Раскуйте его.
— Стоит ли? — спросил Балагур.
— Боишься, укусит за ногу? Дай-ка я его погоняю.
Уголовник пожал плечами, нагнулся и снял с Гоббы наручники. Она перехватила хмурый взгляд Трясучки, стоявшего в стороне. Рявкнула:
— Что-то не так?
Он промолчал.
Гобба пополз неведомо куда, опираясь на локти, волоча за собой сломанную ногу. Издавая какие-то бессмысленные стоны. Вроде тех, что издавала она сама, лежа с размозженными костями у подножья горы под Фонтезармо.
— Ы-ы-ырх…
Удовольствия это доставляло куда меньше, чем надеялась Монца, и потому она разозлилась еще сильней. Стоны Гоббы раздражали. Руку сводило болью. Монца заставила себя улыбнуться, изображая радость, которой не испытывала, и, прихрамывая, подошла к нему.
— Должна сказать, я разочарована. Орсо так хвастался силой своего телохранителя… но сейчас мы проверим, насколько ты силен на самом деле. Я…
Нога вдруг подвернулась. Монца вскрикнула, отшатнулась к выложенной кирпичом стенке горна, схватилась за нее левой рукой, чтобы не упасть. Через мгновенье поняла, что раскаленный горн так и не остыл.
— Черт! — Отшатнулась в другую сторону, как клоун на арене, споткнулась о ведро, грязная вода из которого выплеснулась ей на ногу. — Дерьмо!
Нагнулась к Гоббе и нанесла удар молотом, обуянная внезапным, глупым гневом, которого тут же устыдилась сама.
— Ублюдок! Подонок!
Стальной боек прошелся по ребрам, Гобба хрюкнул и забулькал. Попытался свернуться клубком и, зацепив ее за ногу, чуть не уронил на себя.
От боли, скрутившей бедро, Монца завизжала. Саданула его по голове рукоятью молота, наполовину оторвав ухо. Трясучка двинулся было на помощь, но она уже высвободилась.
Гобба, каким-то образом сумев сесть и привалиться спиною к бочке с водой, зарыдал и завыл. Раздувшиеся кисти рук, багровые, мягкие, как перчатки, сделались вдвое больше, чем были.
— Проси пощады! — прошипела Монца. — Проси, жирный говнюк!
Но Гоббе было не до этого. Он пялился на котлеты вместо рук и выл. Хрипло и слезливо.
— Могут услышать. — Вид у Балагура был такой, словно больше его ничто не волновало.
— Ну, так заткни его.
Уголовник, зайдя сзади, перегнулся через бочку, подцепил Гоббу под подбородок удавкой и с силой вздернул его кверху. Вой сменился сипением.
Монца присела так, что лица их с Гоббой оказались на одном уровне. Не обращая внимания на боль в коленях, жадно уставилась на металлическую струну, что врезалась в жирную шею. Как некогда другая — в ее собственную. Шрамы, оставленные удавкой, зазудели.
— Каково тебе, а? — Она прошлась взглядом по его лицу, пытаясь ощутить хоть какое-то удовлетворение. — Каково? — спросила снова, хотя никто не знал этого лучше, чем она сама. Глаза Гоббы выпучились, брыли затряслись, из розовых стали красными, затем багровыми. Монца не без труда выпрямилась. — Сказала бы я, что тело недурное пропадет понапрасну. Но это не так.
Закрыв глаза, она запрокинула голову, с силой втянула носом воздух. Крепче сжала молот, подняла его.
— Предать меня и оставить в живых?
Боек ударил меж свинячьих глазок, раздался треск — словно раскололась каменная плита. Тело Гоббы выгнулось дугой, рот разинулся, но из него не вылетело ни звука.
— Лишить меня руки и оставить в живых?
Молот ударил в нос, продавив лицо, как яичную скорлупу. Тело Гоббы обмякло, сломанная нога мелко задергалась.
— Убить моего брата и оставить меня в живых?
От последнего удара раскололся череп. По багровой коже хлынула черная кровь. Балагур убрал удавку, и Гобба завалился на бок. Перекатился легко, почти изящно, лицом вниз и застыл.
Мертв. Проверять ни к чему, и так ясно. Монца, морщась, с трудом разжала ноющие пальцы. Молот грохнулся на пол, кроваво блеснул боек с приставшим клочком волос.
Один мертв. Осталось шесть.
— Шесть и один, — пробормотала она.
Балагур, невесть с чего, вдруг уставился на нее широко открытыми глазами.
— На что это похоже? — спросил Трясучка.
— Что — это?
— Месть. Приятное чувство?
Монца не чувствовала ничего, кроме боли в голове, ногах и руках — одной переломанной, другой обожженной. Бенна по-прежнему мертв, она по-прежнему калека. Нахмурившись, она не ответила.
— Убрать его отсюда? — Балагур указал тяжелым, блестящим тесаком на труп.
— Да, и постарайся, чтобы не нашли.
Ухватив Гоббу за лодыжку, Балагур подволок его к наковальне. На опилках остался кровавый след.
— Разрубить. Раскидать по сточным канавам. Крысы сожрут.
— Достойный конец. — Монцу, однако, слегка затошнило.
Ей требовалось покурить. Как всегда в это время. Расслабиться, успокоиться. Она вытащила маленький кошелек с пятьюдесятью скелами и бросила его Трясучке.
Тот поймал. Звякнули монетки.
— Расчет?
— Расчет.
— Хорошо. — Он сделал паузу, словно хотел сказать что-нибудь еще, но не мог придумать, что. — Мне жаль вашего брата.
Она взглянула ему в лицо, освещенное тусклым фонарем. Внимательно всмотрелась, пытаясь его понять. О ней и Орсо он практически ничего не знал. Вообще мало что знал, на первый взгляд. Но сражаться умел, это она видела сама. Пошел в притон Саджама один, что требовало мужества. Человек мужественный, наделенный совестью… возможно. Гордый. Такой мог оказаться еще и верным. А верные люди в Стирии редчайший товар.
Ей никогда не приходилось оставаться одной надолго. Бенна всегда был рядом. Или за спиной, на худой конец.
— Жаль?
— Да. И у меня был брат.
Он начал разворачиваться к двери.
— Тебе больше не нужна работа?
Монца, не сводя с него глаз, двинулась вперед. Нашарила на поясе за спиной рукоять ножа. Ему известно ее имя. Имена Орсо и Саджама. Этого достаточно, чтобы она не дожила до рассвета. По доброй воле или нет, но он должен остаться.
— Такая же? — Он угрюмо глянул на окровавленные опилки у нее под ногами.
— Убийство. Говори, не стесняйся. — Ударить в грудь, размышляла она тем временем, или в горло? Или подождать, пока повернется, и всадить нож в спину? — А ты что думал? Козу доить?
Он покачал головой. Длинные волосы всколыхнулись.
— Может, вам это покажется глупым, но я приехал сюда, чтобы исправиться. У вас есть свои причины, конечно, но мне сдается, неверный это шаг. В неверном направлении.
— Еще шесть человек.
— Нет. Нет. С меня хватит. — Казалось, он сам себя пытается убедить. — Все равно, сколько…
— Пять тысяч скелов.
Трясучка уже открыл рот, чтобы снова сказать «нет». Но не сказал. Уставился на нее. Сначала растерянно, потом задумчиво. Прикидывая, сколько же это денег на самом деле. И что на них можно купить. Монца всегда умела определить цену человека, которую имеет каждый.
Глядя ему в лицо, она шагнула вперед.
— Ты хороший человек, я вижу. И сильный. Такой, как нужен. — Скользнула взглядом по его губам, снова посмотрела в глаза. — Помоги мне. Я нуждаюсь в твоей помощи, а ты — в моих деньгах. Пять тысяч скелов. С такими деньгами тебе будет гораздо легче исправиться. Помоги мне. Потом ты сможешь купить хоть половину Севера. И стать королем.
— Кто сказал, что я хочу быть королем?
— Будь королевой, коль хочешь. Но я скажу, кем ты уже точно не будешь. — Она придвинулась к нему так близко, что дышала почти в лицо. — Нищим. По мне, не пристало гордому человеку вроде тебя унижаться в поисках работы. — И Монца отвела взгляд. — Решать, конечно, тебе.
Он еще молчал в раздумье. Но Монца уже убрала руку с рукояти ножа, зная, каким будет ответ. «Деньги для каждого человека значат свое, — писал Бьяловельд, — но всегда хорошее».
Наконец Трясучка поднял голову. Взгляд сделался жестким.
— Кто следующий?
В былые времена Монца усмехнулась бы брату, и тот ответил бы ей такой же усмешкой. «Мы опять победили». Но Бенна был мертв, и думать следовало о том, чья очередь настала к нему присоединиться.
— Банкир.
— Кто такой?
— Человек, который считает деньги.
— Зарабатывает деньги, считая деньги?
— Точно.
— Странные у вас обычаи, однако. И что он сделал?
— Убил моего брата.
— Снова месть?
— Снова месть.
Трясучка кивнул.
— Считайте, я нанят. Что теперь?
— Помоги Балагуру вынести мусор. Ночью мы уедем. В Талине нам пока делать нечего.
Трясучка посмотрел на наковальню, тяжело вздохнул. Затем вытащил нож, который она ему дала, и направился к Балагуру, уже принявшемуся за работу.
Монца взглянула на свою левую руку, вытерла с нее капельки крови. Пальцы слегка дрожали. Из-за того ли, что несколькими минутами раньше она убила человека, из-за того ли, что не убила человека сию минуту, из-за того ли, что попросту хотела курить… сказать было трудно.
Возможно, по всем трем причинам сразу.
Люди постепенно привыкают к яду.
Денек выдался из тех, что больше всего нравились Морвиру. Прохладный, даже холодный, но совершенно тихий и безупречно ясный. Сквозь нагие черные ветви фруктовых деревьев ярко светило солнце, превращая тусклую медь треножника в золото, высекая из дымчатого стекла посуды драгоценные искорки. Нет ничего лучше, чем работа в такой день на открытом воздухе, в котором смертоносные испарения рассеиваются, никому не причиняя вреда. Представители морвирова ремесла почти все погибали, рано или поздно, от своих же составов, и у него не было ни малейшего желания присоединяться к их числу. Помимо всего прочего, репутацию уже не восстановишь…
Глядя на зыбкий огонек, над которым кипятились реактивы, кивая головою в такт их прилежному побулькиванию, тихому дребезжанию конденсатора и реторты, умиротворяющему шипению пара, Морвир улыбался. Звуки эти для него были что лязг клинка для мастера мечей, звон монет для мастера торговли. Они означали, что работа успешно продвигается. И на сосредоточенное личико Дэй сквозь искажающее стекло заостренной накопительной колбы он поглядывал тоже с чувством глубокого удовлетворения.
Прелестное личико, ничего не скажешь, в форме сердечка, обрамленное светлыми кудряшками. Но в прелести его ничего приметного, ничего бросающегося в глаза. Одна обезоруживающая невинность. Такое лицо вызовет симпатию у каждого, но никому не запомнится. Мгновенно ускользнет из памяти. Морвир и выбрал-то ее, главным образом, из-за лица. Поскольку ничего не делал случайно.
На кончике трубки конденсатора заблистала драгоценная капля. Разбухла, вытянулась, оторвалась, наконец, и, прочертив сверкающей молнией пространство колбы, бесшумно канула на дно.
— Превосходно, — пробормотал Морвир.
За ней последовали торжественной вереницей, разбухая и падая, другие капли. Последняя отчего-то замешкалась на трубке, и Дэй легонько щелкнула по стеклу. Капля сорвалась, присоединилась к своим товаркам, выглядевшим на дне колбы точь-в-точь как обыкновенная вода, которой едва хватило бы смочить губы.
— А теперь, дорогая, действуй осторожно. Очень, очень осторожно. Твоя жизнь висит на волоске. И моя тоже.
Дэй, высунув от усердия язычок, с крайней бережностью сняла конденсатор, поставила его на поднос. Медленно разобрала на части весь аппарат. У нее были чудесные, ловкие ручки: нежные, но твердые, какие и требовались для ученицы Морвира. Заткнув колбу пробкой, Дэй подняла ее к свету. Солнечный луч превратил влагу на дне в жидкий бриллиант. Девушка улыбнулась невинной и прелестной, но совершенно не запоминающейся улыбкой.
— Так мало.
— Это наичистейшая суть. Без цвета, запаха, вкуса. Но достаточно проглотить бесконечно малую каплю, вдохнуть испарения, даже просто прикоснуться — и человек умрет через несколько минут. Противоядий нет, лекарств нет, невосприимчивости нет. Это воистину… король ядов.
— Король ядов, — с должным благоговением выдохнула она.
— Сбереги это знание в своем сердце, дорогая, чтобы использовать при крайней нужде. Только против самых опасных, недоверчивых и коварных клиентов. Тех, кто лично знаком с искусством отравления.
— Понимаю. Осторожность на первом месте, всегда.
— Очень хорошо. Это самый ценный из уроков. — Морвир уселся на стул, сложил пальцы домиком. — Теперь ты знаешь все мои секреты. Ученичество твое подошло к концу, но… надеюсь, ты останешься со мной как помощница.
— Служить вам — честь для меня. Мне еще многому предстоит учиться.
— Как всем нам, дорогая моя. — Морвир резко повернул голову на звук колокольчика, звякнувшего у ворот. — Как всем…
По длинной дорожке через сад к дому приближались двое. Мужчина и женщина. Морвир раскрыл подзорную трубу и принялся разглядывать через нее визитеров.
Мужчина был очень высок и выглядел из-за этого внушительно. Развевающиеся волосы, поношенная куртка. Северянин, судя по внешности.
— Дикарь, — проворчал Морвир себе под нос. Таких он заслуженно презирал за грубые повадки и склонность к суевериям.
Перевел подзорную трубу на женщину. Та, одетая почти как мужчина, смотрела, шагая по дорожке, прямо на дом. На самого Морвира, казалось. Угольно-черные волосы, очень красивое лицо, ничего не скажешь. Но жесткое в своей красоте и даже пугающее, чему способствует выражение непреклонной решимости. Лицо, выражающее вызов и угрозу одновременно. Лицо, которое, будучи раз увиденным, забудется нескоро.
Не так красива, конечно, как его мать, но с матушкой никто не сравнится. Та была наделена почти сверхъестественной красотой. Улыбка ее, непорочная, сияющая, как само солнце, навек запечатлелась в его памяти, словно…
— К нам гости? — спросила Дэй.
— Девица Меркатто. — Он щелкнул пальцами, показывая на стол. — Убери это. С наивеличайшей осторожностью, помни! Потом подай вино и пирожки.
— С чем?
— Всего лишь со сливами и абрикосами. Я собираюсь угостить посетителей, а не убить.
«Пока они не сказали, во всяком случае, с чем пришли», — подумал он.
Дэй проворно убрала со стола, застелила его скатертью, расставила вокруг стулья. Морвир тем временем предпринял кое-какие простенькие меры предосторожности. Затем, усевшись на стул, скрестил перед собою ноги в начищенных до блеска высоких сапогах, сложил руки на груди — ни дать ни взять сельский помещик, наслаждающийся свежим воздухом в своем именье. И разве он не заслужил этого, в конце концов?
Когда посетители приблизились, он поднялся на ноги с самой угодливой из своих улыбок. В походке женщины Меркатто ощущался слабый намек на хромоту, которую она умело скрывала. Но восприятие Морвира за долгие годы занятия опасным ремеслом отточено было до остроты бритвы, и ни одна деталь от него не ускользала. На правом боку у нее висел меч, по виду неплохой, но ему Морвир уделил мало внимания. Оружие уродливое и бесхитростное. Носить его еще можно, но в ход пускать — удел гневливых невежд. Перчатка на правой руке подсказывала, что женщине есть что прятать, ибо левая была обнажена и щеголяла кроваво-красным камнем величиною с ноготь большого пальца. Цены многообещающе немалой, коль он и впрямь являлся тем, чем выглядел.
— Я…
— Вы — Монцкарро Меркатто, в недавнем прошлом капитан-генерал Тысячи Мечей на службе у Орсо, герцога Талина. — Руки в перчатке Морвир решил не касаться, поэтому предложил гостье свою левую, ладонью вверх — жестом, исполненным скромности и смирения. — Наш общий знакомец, некто Саджам, предупредил меня о вашем визите. — Она ответила коротким рукопожатием, твердым и деловитым. — А ваше имя, мой друг?.. — Подобострастно наклонясь, Морвир взял большую правую руку северянина в обе свои.
— Кол Трясучка.
— О… да, ваши северные имена всегда казались мне восхитительно образными.
— Какими?
— Прелестными.
— А.
Морвир еще мгновение удерживал его руку, затем отпустил.
— Прошу, присаживайтесь, — улыбнулся он Меркатто, которая, подходя к стулу, едва заметно поморщилась. — Должен признаться, не ожидал, что вы окажетесь столь прекрасны.
Она нахмурилась.
— А я не ожидала, что вы окажетесь столь любезны.
— О, я могу быть крайне нелюбезен, поверьте, коль требуется. — Появилась Дэй, молча поставила на стол блюдо со сладкими пирожками и поднос с бутылкой вина и бокалами. — Но вряд ли это требуется сейчас, не так ли? Вина?
Посетители обменялись выразительными взглядами. Усмехнувшись, Морвир вынул из бутылки пробку, наполнил вином один бокал.
— Вы оба наемники, но, смею предположить, не нападаете с целью грабежа и вымогательства на каждого встречного. Так и я вовсе не травлю каждого из своих знакомых. — Он сделал большой глоток, словно демонстрируя безопасность напитка. — Иначе кто бы мне платил? Вам ничто не угрожает.
— Пусть так, но мы все же откажемся, уж простите.
Дэй потянулась за пирожком.
— Можно?..
— Полакомься, дорогая. — Он снова обратился к Меркатто: — Стало быть, вы пришли ко мне не ради того, чтобы выпить вина.
— Нет. У меня для вас есть работа.
Морвир проэкзаменовал состояние своих ногтей.
— Смерть великого герцога Орсо и еще кое-кого, полагаю. — Ответом было молчание, которое он счел достаточным поводом пуститься в объяснения. — Чтобы прийти к такому выводу, не требуется большого ума. Орсо объявляет, будто вас и вашего брата убили представители Лиги Восьми. Затем от моего и вашего друга Саджама я слышу, что вы куда более живы, чем объявлено. И поскольку не происходит трогательного воссоединения с Орсо и не разносится слух о вашем чудесном спасении, остается предположить, что осприанские наемные убийцы были на самом деле… игрой воображения. Герцог Талина наделен печально известным ревнивым нравом, а ваши многочисленные победы сделали вас, на вкус вашего хозяина, слишком уж популярными. Я близок к сути?
— Весьма.
— В таком случае, примите мои сердечные соболезнования. Ваш брат, судя по всему, не смог к вам присоединиться, вы же, как я слышал, были неразлучны. — Холодная голубизна глаз Меркатто совершенно заледенела. Да еще этот угрюмый молчаливый северянин рядом… Морвир со всем тщанием откашлялся. Меч, воткнутый в кишки, сколь бы ни был бесхитростен, убивает умного с той же легкостью, что и дурака. — Понимаете ли, я — лучший в своем ремесле.
— Факт, — сказала Дэй, оторвавшись на миг от блюда со сладостями. — Неоспоримый.
— Многие знатные люди, на которых я испробовал свое умение, подтвердили бы это, будь они в состоянии… но они, разумеется,
Дэй печально покачала головой:
— Ни один.
— К чему вы клоните? — спросила Меркатто.
— Лучшее стоит денег. Больше, возможно, чем вы можете позволить себе отдать, не имея нанимателя.
— Вы слышали о Сомену Хермоне?
— Знакомое имя.
— Мне — нет, — сказала Дэй.
Морвир вновь взял объяснения на себя.
— Хермон был нищим кантийским переселенцем, который сделался богатейшим, по слухам, купцом в Масселии. О роскоши, в которой он купался, и о его щедрости ходили легенды.
— И что?
— Увы, он находился в Масселии, когда город захватила Тысяча Мечей. И разграбила. Из жителей почти никто не пострадал, но о Хермоне с тех пор больше не слышали. И о его деньгах тоже. Решили, что торговец этот, как многие торговцы, изрядно преувеличивал размеры своего состояния и на самом деле, кроме пышных одежд и драгоценных украшений, не имел… ничего. — Морвир, глядя на Меркатто поверх бокала, неторопливо глотнул вина. — Но кое-кто должен знать об этом больше меня. Захват города возглавляли… как же их звали-то? Брат и сестра, кажется?..
Она устремила на него прямой, твердый взгляд.
— Хермон был гораздо богаче, чем прикидывался.
— Богаче? — Морвир заерзал на стуле. — Богаче?! Вот это да! Повезло же Меркатто! Смотрите, меня аж корчит при мысли о таком несметном, завораживающем количестве золота! Достаточном, чтобы выплатить мне мой скромный гонорар две дюжины раз, а то и больше, не сомневаюсь! Ах… от жадности неодолимой меня совсем… — он поднял руку, растопырил пальцы и шлепнул ладонью по столу… — парализовало.
Северянин медленно накренился вбок, соскользнул со стула и упал наземь, под дерево. Перекатился на спину — в той самой позе, в какой сидел, словно тело его обратилось вдруг в кусок камня. Ноги, согнутые в коленях, зависли в воздухе, глаза беспомощно уставились в древесную крону.
— О, — сказал Морвир, проводив его взглядом. — Повезло, похоже, и Морвиру.
Глаза Меркатто метнулись в сторону, вернулись к хозяину. По одной половине ее лица пробежала судорога. Вздрогнула едва заметно лежавшая на столе рука в перчатке и застыла.
— Получилось, — пробормотала Дэй.
— Неужели ты во мне сомневалась? — Морвир, более всего на свете любя не способных сопротивляться слушателей, не устоял перед искушением объяснить, как это было сделано. — Для начала я смазал руки желтосемянным маслом. — Он снова растопырил пальцы. — Чтобы защитить от воздействия себя самого, конечно. Не хотелось оказаться внезапно парализованным, знаете ли. Это было бы крайне неприятно! — Он захихикал, и Дэй, которая, зажав в зубах очередной пирожок, наклонилась над северянином, дабы проверить пульс, тоже тоненько хихикнула. — Главный ингредиент здесь — дистиллят паучьего яда. Чрезвычайно эффективный даже при касании. Поскольку за руку вашего друга я держал дольше, ему и доза досталась гораздо больше. Хорошо, если он сможет сегодня двигаться… если я, конечно, позволю ему двигаться. У вас же должна была сохраниться способность говорить.
— Мерзавец, — прорычала Меркатто. Губы ее при этом не шевельнулись.
— Сохранилась, вижу. — Он встал, обогнул стол и уселся рядом с нею. — Я должен извиниться, конечно, но вы же понимаете, что я, как и вы, достиг весьма рискованных вершин в своем ремесле. И экстраординарное искусство наше обязывает нас принимать экстраординарные меры предосторожности. Сейчас, когда ваша способность двигаться не служит нам помехой, мы можем побеседовать с предельной откровенностью о… великом герцоге Орсо.
Он сделал большой глоток вина, взглянул на птичку, перепорхнувшую с ветки на ветку. Меркатто не ответила, но значения это не имело. Морвир был только счастлив говорить за двоих.
— С вами поступили крайне несправедливо, признаю. Вас предал человек, который обязан вам очень многим. Убит ваш любимый брат, и сами вы… уже не та, что прежде. В моей жизни тоже хватало тягостных превратностей, поверьте, поэтому я искренне вам сочувствую. Но мир полон зла, и мы, люди маленькие, способны его менять… лишь в малой степени.
Дэй громко чавкнула, он бросил на нее неодобрительный взгляд.
— Что? — с полным ртом прошамкала она.
— Постарайся потише, я ведь разговариваю. — Дэй, пожав плечами, принялась смачно облизывать пальцы, и Морвир вздохнул. — Легкомыслие юности. Но ничего, она еще научится. Время всех нас ведет в одном-единственном направлении, не так ли, Меркатто?
— Избавьте меня от вашей вонючей философии, — процедила та сквозь непослушные губы.
— Что ж, ограничимся в таком случае деловой стороной вопроса. При вашем активном содействии Орсо стал самым могущественным человеком в Стирии. Мне далеко до вашей воинской сметки, но не нужно быть Столикусом, чтобы понять — после вашей славной победы на Высоком берегу Лига Восьми находится на грани развала. Когда наступит лето, Виссерин сможет спасти только чудо. Осприанцев либо вынудят договариваться о мире, либо уничтожат, в зависимости от расположения духа Орсо. Который, как вам известно лучше, чем многим, чаще расположен уничтожать. К концу года, если не случится никаких несчастий, Стирия в кои-то веки обретет короля. Конец Кровавым Годам. — Морвир осушил бокал и экспансивно помахал им. — Мир и процветание для всех и каждого! Жизнь станет лучше, не так ли? Если ты не наемник, конечно.
— И не отравитель.
— Напротив, для нас и в мирное время работы найдется больше, чем достаточно. Но к чему я клоню — убийство великого герцога Орсо… помимо явной невозможности его осуществления… не служит, кажется, ничьим интересам. Даже вашим. Оно не вернет вам брата. Руку и ноги — тоже. — Лицо ее не дрогнуло. Возможно, правда, всего лишь из-за временного паралича. — Попытка, скорей всего, закончится вашей смертью. А то и моей. И я хочу сказать — бросьте вы эту безумную затею, Меркатто. Остановитесь и больше не вспоминайте о ней.
Глаза ее были безжалостны, как две плошки с ядом.
— Меня остановит только смерть. Моя или Орсо.
— Цена вас не волнует? Боль не волнует? Не волнует, кто погибнет попутно?
— Не волнует, — прорычала Меркатто.
— Я должен абсолютно точно знать, на что вы готовы.
— На все, — лязгнула она зубами.
Морвир буквально просиял.
— Тогда мы можем договориться. На этой основе, и ни на какой другой. С чем я никогда не имею дела, Дэй?
— С полумерами, — ответила его помощница, поедая глазами оставшийся на блюде пирожок.
— Верно. Скольких человек мы убиваем?
— Шестерых, — сказала Меркатто, — включая герцога Орсо.
— Что ж, цена моя такова — десять тысяч скелов за каждого второстепенного, подлежащие выплате по получении доказательства кончины, и пятьдесят тысяч за самого герцога Талина.
Лицо ее слегка исказилось.
— Торговаться, когда клиент беспомощен, — свидетельство дурных манер.
— Манеры неуместны в разговоре об убийстве. И я в любом случае не торгуюсь.
— Значит, мы договорились.
— Очень рад. Противоядие, пожалуйста.
Дэй вынула пробку из стеклянного кувшинчика, окунула в густую выжимку на дне кончик тонкого лезвия и подала ему нож полированной рукоятью вперед. Морвир, глядя в холодные голубые глаза Меркатто, сделал паузу.
Осторожность — на первом месте, всегда. Эта женщина, прозванная Змеей Талина, была опасна крайне. Не знай Морвир ее репутации, не пойми он ничего из разговора, с которым она к нему пришла, ему сказал бы все один-единственный ее взгляд. И в этот миг он самым серьезным образом рассматривал возможность нанести ей другой, роковой укол, сбросить в реку ее дружка-северянина и забыть обо всем.
Но… убить герцога Орсо, самого могущественного человека в Стирии? Перекроить при помощи одной из хитростей своего ремесла ход истории? Оставить в памяти потомков если не имя свое, то деяние? Сделать венцом карьеры свершение невозможного — что может быть прекраснее? Одна лишь мысль об этом заставила его широко улыбнуться.
Он испустил долгий вздох:
— Надеюсь, мне не придется пожалеть, — и кольнул острием ножа тыльную сторону ее руки.
Из ранки выступила одинокая капелька темной крови. И через несколько мгновений противоядие начало действовать.
Меркатто, морщась, медленно повернула голову в одну сторону, потом в другую. Подвигала мускулами лица.
— Я удивлена, — сказала.
— Правда? Чем же?
— Готовилась к встрече с великим отравителем. — Она потерла оставленный ножом след. — Кто б мог подумать, что инструмент его окажется так мал?
Улыбка сползла с лица Морвира. Впрочем, на то, чтобы взять себя в руки, у него ушло всего мгновение. Дэй захихикала, но сердитым взглядом он заставил ее умолкнуть.
— Надеюсь, ваша временная беспомощность не причинила вам особого неудобства. Я прощен, не так ли? Раз уж мы собираемся сотрудничать, не хотелось бы, чтобы отношения наши что-то омрачало.
— Конечно. — Она улыбнулась уголком рта, двигая теперь плечами. — Мне нужно то, чем владеете вы, вам нужно то, чем владею я. Дело есть дело.
— Чудесно. Великолепно. Бес-по-доб-но. — И Морвир одарил ее самой обаятельной из своих улыбок.
Хотя не поверил ее словам ни на миг. Работа предстояла наиопаснейшая. С наиопаснейшим из нанимателей. Меркатто, печально прославленный Палач Каприле, была не из тех людей, которые легко прощают. Его не простили. Ни в малой степени. С этого момента и впредь осторожности надлежало быть на первом месте, а также на втором и на третьем.
На вершине холма Трясучка натянул поводья. Позади остались голые поля, деревушки, одинокие хутора, рощи облетевших деревьев. Впереди, не более чем в дюжине миль, раскинулось черное пространство воды с белесой коркой города вдоль берега широкой бухты, с кучками крохотных башенок на трех холмах, высившихся над холодным морем, под серо-стальными небесами.
— Вестпорт, — промолвил Балагур. Цокнул языком и послал коня вперед.
По мере того, как они приближались к этому проклятому месту, на душе у Трясучки делалось все тревожней. Все тяжелей и тоскливей. Он хмуро поглядывал на Меркатто, которая скакала во главе, укрывшись под капюшоном. Черная фигура на фоне черных полей. Громыхали по дороге колеса фургона. Стучали копытами и фыркали лошади. Каркали вороны. Люди же помалкивали.
Всю дорогу сюда они проделали в зловещем молчании. Правда, и намерения у них были зловещие. Убийство. И ничего другого. Трясучка гадал, что сказал бы по этому поводу его отец, державшийся старых путей, как держатся своего корабля морские волки, и всегда стремившийся поступать правильно. В таковые мерки, сколь ни крути, не вмещалось убийство за деньги человека, которого ты и в глаза не видал.
Дэй с недоеденным яблоком в руке, ехавшая с Морвиром на облучке фургона, вдруг громко расхохоталась. Давненько Трясучка не слышал смеха, и его повлекло на этот звук, как мотылька на огонь.
— Что смешного? — спросил он, готовясь уже расплыться в улыбке.
Дэй, раскачиваясь вместе с фургоном, повернулась к нему.
— Да вот, подумала, не обделался ли ты, когда шлепнулся со стула, как черепаха кверху лапками.
— А я предположил, что наверняка обделался, — сказал Морвир, — только вряд ли мы учуяли бы разницу.
Улыбка Трясучки умерла, не родившись. Он вспомнил, как сидел у них в саду, бросая через стол угрюмые взгляды, стараясь выглядеть опасным. Как ощутил судороги, потом головокружение. Попытался поднять руку, обнаружил, что не может. Попытался сказать об этом, и тоже не смог. А потом мир опрокинулся. И больше он ничего не помнил.
— Что вы сделали со мной? — Он понизил голос. — Заколдовали?
Дэй, снова зайдясь хохотом, брызнула во все стороны кусочками яблока.
— Ой, ну ты и скажешь.
— А я еще говорил, что от такого спутника веселья мало, — закудахтал Морвир. — Заколдовали. Чтоб мне провалиться. Прямо сказка какая-то.
— Из дурацких толстых книжек! Про волшебников, чертей и прочую нечисть! — выдавила Дэй сквозь смех. — Для детей!
— Ладно, — сказал Трясучка. — Кажись, я понял. Плаваю медленно, как чертова форель в патоке. Не колдовство это. А что?
Дэй ухмыльнулась.
— Наука.
Трясучка насторожился.
— А это что? Другой вид магии?
— Нет… вот уж абсолютно ничего общего, — насмешливо разулыбался Морвир. — Наука — это система рационального мышления, придуманная для того, чтобы исследовать мир и познавать законы, по которым он устроен. Ученые, пользуясь этими законами, достигают определенных результатов, каковые вполне могут показаться магией дикарю.
Смысл длинных стирийских слов остался для Трясучки загадкой. Морвир, считая себя умным человеком, изъяснялся совершенно по-дурацки, нарочно, казалось, делая простое сложным.
— А магия, напротив, — система лжи и абсурда, придуманная для идиотов, — закончил он.
— Ваша правда, — сказал Трясучка. — Видать, я последний идиот в Земном круге. Удивительно, что дерьмо в заднице могу удержать, когда хоть на минутку про него забываю.
— Достойная мысль.
— Но магия существует. Я сам видел, как одна женщина вызвала туман.
— Да? И чем он отличался от обычного тумана? Зеленый был? Или оранжевый?
Трясучка нахмурился.
— Обычный.
— Значит, женщина вызвала, и появился туман. — Морвир, глядя на свою ученицу, поднял бровь. — И вправду чудо.
Дэй, ухмыльнувшись, вгрызлась в яблоко.
— Еще я видел мужчину, у которого половина тела была в письменах, сделавших ее неуязвимой. Сам тыкал в него копьем. Другого убил бы, а на нем и следа не осталось.
— О-о-о! — Морвир вскинул руки, пошевелил пальцами, как делают дети, изображая привидение. — Магические письмена! Следа не осталось… не осталось следа?! Я отрекаюсь от своих слов! Чудес в мире — навалом.
Дэй снова засмеялась.
— Что я видел, то видел.
— Нет, мой заблуждающийся друг, ты только думаешь, что видел. Магии не существует. В Стирии уж точно.
— Здесь только предательство есть, — сказала Дэй нараспев, — война, чума и погоня за деньгами.
— А зачем ты вообще почтил Стирию своим присутствием? — спросил Морвир. — Почему не остался на Севере, под укрытием магических туманов?
Трясучка почесал в затылке. Причина уже и самому ему казалась странной, и он почувствовал себя полным дураком, сказав:
— Я приехал сюда, чтобы сделаться лучше.
— Что ж, думаю, в твоем случае это нетрудно.
Гордость у Трясучки по-прежнему имелась, и смешки этого поганца начинали ее задевать. Хотелось попросту сшибить его с облучка топором. Но надежду стать лучше Трясучка еще не оставил и потому, наклонясь с коня, любезно и обходительно сказал на северном:
— Похоже, в башке у тебя одно дерьмо, и неудивительно, что рожа — вылитая задница. Все вы такие — кто ростом не вышел. Вечно ум свой пытаетесь показать, потому как гордиться больше нечем. Но смейся, сколько хочешь, а я все равно в выигрыше. Высоким ты уже никогда не станешь. — Он ухмыльнулся Морвиру в лицо. — Только и остается мечтать, как бы поглядеть на остальных сверху вниз.
Морвир нахмурился.
— И что сия тарабарщина должна означать?
— Вы чертов ученый, не я. Сами понимайте.
Дэй захохотала было, но Морвир остановил ее сердитым взглядом.
Пряча улыбку, она доела, наконец, яблоко, выбросила огрызок.
Трясучка, выпрямившись, окинул взглядом голые поля вокруг, заиндевелые после утренних заморозков. Напоминавшие о доме. Вздохнул, и дыхание поднялось к серым небесам струйкой пара. Все прежние друзья Трясучки были воинами. И большинство их, карлов и Названных, собратьев по оружию, уже успело вернуться в грязь. Здесь, в Стирии, он встретил только одного человека, который был хоть сколько-то на них похож, — Балагура. К нему-то, понукая коня, Трясучка и подъехал.
— Здорово.
Балагур слова не ответил. Даже головы не повернул в знак того, что слышал. Глядя на эту застывшую маску вместо лица, трудно было представить себе уголовника сердечным другом, способным посмеяться над твоей шуткой. Но человек ведь цепляется и за самую малую надежду, правда?..
— Ты раньше был солдатом?
Балагур покачал головой.
— Но в битвах участвовал?
Тот же ответ.
Трясучка сделал вид, что понял это, как «да». Что еще оставалось?
— Я так повоевал. Ходил в атаку с карлами Бетода на севере Камнура. Держал под Дунбреком оборону с Руддой Тридубой. Семь дней сражался в горах с Ищейкой. То были тяжкие семь дней.
— Семь? — спросил Балагур с интересом, подняв бровь.
— Ну, — вздохнул Трясучка. — Семь.
Имена тех людей, названия тех мест здесь ни для кого ничего не значили. Он поглядел на вереницу крытых повозок, что ехали навстречу. Возницы их, в стальных шлемах, с луками в руках, ответили ему хмурыми взглядами.
— Где же ты научился драться? — спросил Трясучка, чувствуя, как тает последняя надежда хоть на какой-то дружеский разговор.
— В Схроне.
— Где?
— В месте, куда сажают за совершение преступления.
— А на кой сохранять тебя после этого?
— Схрон так называется не потому, что в нем сохраняют тебя. А потому, что сохраняют от тебя других людей. Назначают дни, месяцы, годы, которые ты должен там просидеть. После этого запирают глубоко внизу, куда не доходит свет, до тех пор, пока не иссякнут все эти дни, месяцы, годы и не будут сочтены все цифры до конца. Потом ты говоришь «спасибо», и тебя отпускают.
Трясучке это показалось сущим варварством.
— На Севере, коль совершишь преступление, ты платишь дань и откупаешься. Повесить могут, если вождь так решит. Еще могут вырезать на тебе кровавый крест — за убийство. Но в яму человека сажать?.. Это же само по себе преступление!
Балагур пожал плечами:
— Правила имеют свой смысл. За каждое дело — соответствующий срок. Соответствующие цифры на великих часах. Не таких, как здесь.
— А. Ну да. Цифры. — Трясучка уже жалел, что задал вопрос.
Балагур его словно и не слышал.
— Здесь слишком высокое небо, и каждый делает, что хочет и когда хочет, и нет ни для чего правильных цифр. — Он хмуро глянул в сторону Вестпорта, скопления домишек вокруг холодной бухты, все еще укрытой туманом. — Идиотский хаос.
До городской стены они добрались к полудню и обнаружили длинную очередь желающих за нее попасть. У ворот стояли солдаты, задавали всяческие вопросы, просматривали тюки и сундуки, тыкая тупыми концами копий в поклажу на телегах.
— Градоправитель нервничает с тех пор, как пала Борлетта, — сказал Морвир. — Проверяют всех входящих. Говорить буду я.
Трясучка ничего против не имел. Пусть уж, коль поганцу так нравится звук собственного голоса.
— Ваше имя? — спросил караульный, в глазах которого застыла безысходная скука.
— Ривром, — улыбаясь до ушей, ответил отравитель. — Скромный торговец из Пуранти. А это мои компаньоны…
— Что за дело привело вас в Вестпорт?
— Убийство. — Последовала недоуменная пауза. — Надеюсь, конкурентов хватит удар, когда я выставлю на продажу свои осприанские вина! Да-да, я очень на это рассчитываю. — Морвир захихикал над собственной шуткой, к нему присоединилась Дэй.
— Вроде этот не из тех, кто нам нужен. — Второй стражник смерил взглядом Трясучку.
Морвир все веселился.
— О, насчет него можете не беспокоиться. Практически слабоумный. Разум, как у младенца. Но бочки поднимать сил хватает. Держу его из сентиментальных побуждений, помимо прочего. Чем я отличаюсь, Дэй?
— Сентиментальностью.
— Слишком уж большое у меня сердце. С самого рождения. Матушка моя умерла, когда я был еще совсем маленьким, и эта прекрасная женщина, знаете ли…
— Двигайтесь уже! — крикнул кто-то сзади.
Морвир взялся за холщовый полог, прикрывавший задник фургона.
— Желаете взглянуть?..
— По мне видно, что желаю, когда пол-Стирии рвется в эти проклятые ворота? — Караульный устало махнул рукой. — Проезжайте.
Щелкнул кнут, фургон вкатился в город Вестпорт. За ним последовали Меркатто и Балагур. В хвосте, что стало, кажется, уже обычаем в последнее время, поплелся Трясучка.
За стеною оказалась давка, не хуже, чем на поле битвы, и за место на мощеной дороге меж высокими домами, обсаженной голыми деревьями, шло сражение почти столь же яростное. Народ толпился самого разнообразного вида. Мужчины, женщины, светлокожие, черные, узкоглазые, в обыденной одежде, в ярких шелках, в белоснежных платьях. Солдаты, наемники в кольчугах и латах. Слуги, рабочие, торговцы, господа, богатые и бедные, нарядные и оборванные, вельможи и попрошайки. Попрошаек было не счесть. Верховые и пешие, телеги и кареты пробивались по дороге в обе стороны. Слуги, обливаясь потом, несли раскачивающиеся высокие стулья, на которых восседали женщины, обремененные стогами волос на голове и тяжким грузом драгоценных украшений.
Трясучка думал, в Талине диковин с избытком. Вестпорт оказался много хуже. Сквозь толпу вели караван соединенных тонкими цепочками невиданных длинношеих зверей, чьи маленькие головки скорбно покачивались в высоте. Трясучка крепко зажмурился. Открыл глаза, но чудища никуда не делись. Головки так и качались над толпой, их словно вовсе не замечавшей. Город походил на сон. И не самый приятный.
Затем они свернули на другую улицу, поуже, по обеим сторонам которой тянулись лавки и торговые лотки. В нос начали сшибать один за другим запахи — рыбы, хлеба, краски, фруктов, масла, специй и много чего еще, Трясучке незнакомого. Дыхание у него сперло, желудок свело. Какой-то мальчишка, проезжавший мимо на телеге, пихнул ему в лицо плетеную корзину. Внутри сидела крохотная обезьянка, которая зашипела и плюнула в него, и Трясучка, изумившись, чуть не выпал из седла. Крик вокруг стоял на самых разных языках — двадцати, наверное. А потом вроде как песня зазвучала, делаясь все громче и громче, ни на что не похожая, но до того красивая, что у Трясучки даже встали дыбом волоски на руках.
На другой стороне площади стоял дом с огромным каменным куполом. Из передней стены его вырастало шесть высоких башенок, на крышах которых сверкали золотые шпили. Оттуда-то и доносилось пение. Сотен голосов — низких и высоких, сливавшихся в один.
— Это храм. — Рядом с Трясучкой придержала коня Меркатто, по-прежнему прятавшая лицо под капюшоном. Только хмурый взгляд и видать.
Если уж быть честным с собой, Трясучка ее побаивался. И не так чтобы чуточку. Видеть, как она убивает человека молотом и, судя по всему, получает от этого удовольствие, уже было неприятно. После же, когда они сговаривались, ему и вовсе казалось, что его она тоже собиралась прикончить. Еще и рука эта, с которой она не снимала перчатку… Никогда прежде ему не случалось бояться женщины. Трясучка стыдился своего страха и одновременно нервничал. Но не мог скрыть от себя самого, что как женщина, — коли отставить в сторону перчатку, молот и тошнотное чувство опасности, — она ему все-таки нравилась. Очень. Возможно, ему на самом деле и опасность нравилась, больше, чем дозволял разум. И в результате он, черт возьми, не очень-то понимал, как и о чем с нею разговаривать.
— Храм?
— Место, где южане молятся богу.
— Богу? — У него даже шея заболела, пока он таращился, задравши голову, на шпили — выше самых высоких деревьев в его родной долине. Слышал он и раньше, что некоторые люди на Юге верят, будто на небе живет человек, который создал мир и все видит. Мысль эта всегда казалась Трясучке полным бредом. Но, глядя на золотые шпили, он недалек был от того, чтобы и самому поверить. — Красивый дом.
— Лет сто тому назад, когда гурки завоевали Даву, оттуда бежало множество южан. Некоторые переплыли море и обосновались здесь. И в благодарность за свое спасение возвели храмы. Вестпорт — столько же часть Юга, сколько часть Стирии. И часть Союза к тому же, с тех пор как градоправитель выбрал, наконец, сторону, к которой примкнуть, и подкупил Высокого короля своей победой над гурками. Город этот называют Перекрестком миров. Те, кто не зовет его притоном лжецов, конечно. Здесь есть переселенцы с Тысячи островов, из Сулджука и Сиккура, из Тхонда и Старой империи. Даже северяне.
— Ох уж эти глупые ублюдки…
— Дикари все до единого. Некоторые, я слышала, носят длинные волосы, как женщины. Но здесь способны завлечь каждого. — Рукой в перчатке она показала в дальний конец площади, где на невысоких помостах в ряд стояло множество людей, казавшихся чертовски странным сборищем даже для этого города.
Средь них были молодые и старые, высокие и низенькие, худые и толстые, одни в причудливых одеяниях и головных уборах, другие полуголые, с разрисованными телами. На лице у одного Трясучка заметил костяные украшения. За спинами у некоторых — расписанные буквами самых разных видов вывески, на коих подвешены были бусины и еще какие-то безделушки. И все эти люди танцевали, прыгали, глазели в небо, падали на колени, плакали, смеялись, пели, кривлялись, завывали, пытаясь перекричать друг друга на таком количестве языков, какого он и представить себе не мог.
— Что за уроды, дьявол меня побери? — проворчал Трясучка.
— Святые люди. Или сумасшедшие — смотря кого спросишь. В Гуркхуле ты должен молиться так, как велит Пророк. А здесь каждый может поклоняться богу, как ему хочется.
— Так они молятся?
Меркатто пожала плечами:
— Похоже, они скорей пытаются убедить всех остальных, что знают истинный путь.
Перед помостами толпились зеваки. Некоторые слушали и кивали. Другие качали головами, смеялись и что-то выкрикивали в ответ. Третьи просто стояли со скучающим видом. Один из святых людей — или сумасшедших — вдруг обратился к Трясучке, проезжавшему мимо, с речью, из которой тот не понял ни слова. Бедняга даже встал на колени и простер к нему руки, моля о чем-то хриплым, сорванным голосом. И по глазам его с красными воспаленными веками видно было, что ничего важнее этого для него в мире нет.
— Прекрасное, наверно, чувство, — сказал Трясучка.
— Какое?
— Когда думаешь, что знаешь все ответы… — Он придержал коня, пропуская женщину, которая вела за собой на поводке мужчину, высокого, чернокожего, в блестящем ошейнике, тащившего, устремив глаза в землю, в каждой руке по мешку. — Вы видели это?..
— На Юге почти все люди или владеют кем-то или сами принадлежат кому-то.
— Ну и мерзкий обычай, — проворчал Трясучка. — Вы же вроде как сказали, что здесь — часть Союза.
— А в Союзе очень любят свободу, это правда. Там никто не может сделать человека рабом. — Она кивнула в сторону еще нескольких человек, которые смиренно следовали за хозяевами. — Но если ты уже раб, тебя никто не освободит, будь уверен.
— Чертов Союз. Этим ублюдкам, похоже, надобно все больше земли. Добрались уж и до Севера. Весь Уффрис заполонили, как войны начались. И для чего им земля? Видали бы вы тот город, который они уже заполучили. Стал деревня деревней.
Она бросила на него проницательный взгляд.
— Адуя?
— Она самая.
— Ты был там?
— Ну. Сражался с гурками. Заполучил вот это. — Трясучка задрал рукав, показал шрам на запястье. И, когда снова встретился с ней глазами, заметил, что теперь она смотрит на него иначе. Чуть ли не с уважением.
На душе у Трясучки потеплело. Давненько на него так не смотрели… все больше с презрением в последнее время.
— Ты стоял в тени Дома Делателя? — спросила она.
— Да эта тень весь город покрывает, где с утра, где вечером.
— И каково в ней?
— Темнее, чем снаружи. С тенями оно всегда так, по моему опыту.
— Хм. — На лице ее впервые появилось подобие улыбки, и Трясучка счел, что это ей идет. — Всегда мечтала там побывать.
— В Адуе? Что ж вам мешает?
— Шесть человек, которых нужно убить.
Трясучка надул щеки.
— А. Это. — Сердце беспокойно трепыхнулось, и вновь явилась мысль — какого черта он согласился? — Всегда был себе худшим врагом, — пробормотал он.
— Держись в таком случае меня. — Улыбка ее стала чуточку шире. — Обзаведешься вскоре куда худшими. Что ж, вот мы и на месте.
«Место» своим видом не радовало. Узкий переулок, темный, как нора. Нависшие над ним угрюмые дома с обвалившейся с сырых кирпичных стен штукатуркой. Гнилые ставни с облупившейся краской. Трясучка направил коня вслед за фургоном в темный арочный проход. Меркатто, ехавшая последней, закрыла за собой скрипучие двери и задвинула ржавый засов.
Во дворе, заросшем сорняками и усыпанном битой черепицей, Трясучка спешился, привязал коня к прогнившей коновязи. Поглядел на квадрат серого неба высоко вверху, на облезлые стены, окружавшие двор, перекошенные ставни, висевшие на одной петле.
— Дворец, — проворчал. — Сразу видно.
— Для нас расположение важно, — сказала Меркатто, — не красота.
За входом оказался темный коридор, из которого пустые дверные проемы вели в пустые комнаты.
— Эка сколько тут комнат! — сказал Трясучка.
Балагур кивнул.
— Двадцать две.
Все двинулись вверх по гнилой лестнице, отчаянно скрипевшей под сапогами.
— С чего вы собираетесь начать? — спросила Меркатто у Морвира.
— Уже начал. Рекомендательные письма отосланы. Завтра утром мы вверяем Валинту и Балку свои немалые средства. Столь солидные, что внимание главного служащего нам гарантировано. Я отправляюсь в банк со своей помощницей и вашим… Балагуром. Изображаю купца с компаньонами. Встречаюсь с Мофисом и ищу удобный случай его… убить.
— Так просто?
— От случая в нашем деле порой зависит все. Но если возможность не представится сама собой, я займусь закладкой фундамента для более… организованного подхода.
— А мы туда не пойдем? — спросил Трясучка.
— Нашу нанимательницу могут узнать. У нее запоминающаяся внешность. Что до тебя, — Морвир, оглянувшись, насмешливо ему улыбнулся, — в глаза ты бросаешься, как корова среди волков, и пользы от тебя не больше, чем от нее. Слишком высокий рост, слишком много шрамов, одет, как деревенщина. А уж волосы…
— Фи, — сказала Дэй, качая головой.
— Что это значит?
— Что слышишь. Просто от тебя так и веет… — Морвир повел рукою в воздухе, — …Севером.
Меркатто отперла облупившуюся дверь, к которой привел последний лестничный пролет, пинком распахнула ее. В глаза ударил солнечный свет, и Трясучка, щурясь, шагнул вслед за остальными через порог.
— Чтоб я сдох…
Кругом раскинулось беспорядочное нагромождение крыш разной высоты и самого многообразного вида. Красная черепица, серый сланец, беловатый свинец чередовались с гнилой соломой, позеленевшей медью в потеках грязи, деревянными балками, поросшими мхом, заплатами из холста и потертой кожи, прикрывавшими дыры. В глазах рябило от плоских крыш и двускатных, коньков, фронтонов, чердаков, водосточных желобов, паутины бельевых веревок, пересекавшихся под всеми мыслимыми углами. Бесчисленные трубы извергали дым, сквозь пелену которого солнце выглядело расплывчатым пятном. Кое-где из этого хаоса торчала одинокая башня, вздымался купол, высовывало ветку особо отважное дерево. Море вдалеке казалось грязным серым пятном, мачты кораблей в гавани — лесом, качавшимся на волнах, как на ветру.
Шум города на этой высоте слышался неумолкаемым шипением. Все звуки его — голоса людей и животных, крики продавцов и покупателей, громыхание колес, клацанье молотов, обрывки песен и музыки, возгласы радости и отчаяния — смешивались в единое целое, подобно вареву в огромном котле.
Трясучка подобрался к замшелому парапету крыши, встал рядом с Меркатто. Далеко внизу, по вымощенной камнем улице струился, как по дну каньона, людской поток. На другой же стороне высился огромный дом.
Фасадная стена его из гладкого светлого камня выглядела отвесной скалой. Через каждые двадцать шагов вдоль нее стояли колонны такой толщины, что Трясучке не обхватить и обеими руками. Венчали их вырезанные из камня листья и лики. В стене имелось два ряда маленьких окошек, от силы в половину человеческого роста, и один ряд, повыше, очень большых. Все они забраны были металлическими решетками. По краю плоской крыши, расположенной вровень с той, где стоял Трясучка, шла изгородь из черных железных кольев, похожих на колючки чертополоха.
Морвир, глядя на эти колья, скривил рот в улыбке.
— Дамы, господа и дикари, позвольте представить вам вестпортское отделение… банкирского дома… Валинта и Балка.
Трясучка покачал головой.
— Выглядит как крепость.
— Как тюрьма, — буркнул Балагур.
— Как банк, — глумливо ухмыльнулся Морвир.
Зал вестпортского отделения банка Валинта и Балка являл собою гулкую пещеру, отделанную красным порфиром и черным мрамором, и отличался мрачным великолепием императорского мавзолея. Свет проникал в него лишь через маленькие, расположенные на изрядной высоте окна, забранные толстыми прутьями, отбрасывавшими на блестящий пол решетчатые тени. На посетителей самодовольно взирали стоявшие в ряд большие мраморные бюсты, судя по всему, великих купцов и финансистов Стирии — преступников, ставших героями благодаря неслыханной удаче. Гадая, есть ли среди них Сомену Хермон, Морвир подумал о том, что заработок его окольным путем обеспечивают эти прославленные купцы, и улыбка его стала шире.
За шестьюдесятью одинаковыми конторками, на которых возлежали одинаковые кипы бумаг и открытые гроссбухи, переплетенные в кожу, сидели шестьдесят клерков, всех цветов кожи, щеголявшие кто ермолкой, кто тюрбаном, кто характерной для представителей различных кантийских сект прической. Их национальная принадлежность клиентов не волновала, важным было лишь, кто способен быстрее обменять деньги. Поскрипывали перья по бумаге, позвякивали ручки, окунаемые в чернильницы, шуршали переворачиваемые страницы. Переговаривались негромко стоявшие тут и там небольшими группами посетители. На виду не было ни единой монетки, ибо состояния здесь делались посредством слов, идей, слухов и лжи, слишком ценных, чтобы переводить их в скромное серебро или даже яркое золото.
Сим декорациям надлежало внушать клиентам благоговение, изумлять их и устрашать. Но Морвир был не из тех, кого легко устрашить. И чувствовал он себя здесь на месте точно так же, как всюду и нигде. Он хладнокровно миновал длинную очередь из хорошо одетых людей, имевших тот самодовольный вид, что свойствен свежеиспеченным богачам. За ним шагал, прижимая к себе сейф, Балагур. Последней с притворно застенчивым видом следовала Дэй.
Добравшись до ближайшего клерка, Морвир щелкнул пальцами.
— У меня договоренность о встрече с… — для пущего эффекта заглянул в письмо, которое держал в руке, — …неким Мофисом. На предмет значительного вклада.
— Разумеется. Соблаговолите подождать минутку.
— Одну, не больше. Время, как известно, деньги.
Между делом Морвир украдкой изучал меры безопасности, назвать которые устрашающими было бы преуменьшением. Он насчитал в зале двенадцать стражников, вооруженных не хуже, чем телохранители короля Союза. Еще дюжина караулила высокие двойные двери снаружи.
— Этот банк — настоящая крепость, — проворчала себе под нос Дэй.
— Но защищен куда лучше, — сказал Морвир.
— Мы долго здесь пробудем?
— А что?
— Я есть хочу.
— Уже? Помилосердствуй! Смерть от голода тебе не грозит, если… погоди-ка.
Из высокой арки вышел долговязый мужчина с крючковатым носом, впалыми щеками и редкими седыми волосами, облаченный в темное одеяние с пышным меховым воротником.
— Мофис, — пробормотал Морвир, узнав его благодаря подробному описанию Меркатто, — наш клиент.
Тот поспешал следом за мужчиной помоложе с кудрявыми волосами и приятной улыбкой, имевшим самую что ни на есть подходящую внешность для отравителя и одетым весьма скромно. На него Мофис, отвечавший предположительно за весь банк, взирал почему-то с видом подчиненного.
Морвир шагнул ближе, прислушался к разговору.
— …Надеюсь, мастер Сульфур, вы проинформируете начальство, что все под полным контролем. — В голосе банкира как будто слышалась слабая нотка паники. — Полным и абсолютным…
— Разумеется, — непринужденно ответил тот, кого звали Сульфуром. — Хотя я редко замечаю, чтобы наши начальники нуждались в какой-то информации относительно состояния дел. Они наблюдают. И, если все под полным контролем, уже удовлетворены, я уверен. А если нет, что ж… — Он широко улыбнулся Мофису, потом Морвиру, и тот заметил, что у него разноцветные глаза. Один зеленый, другой голубой. — Добрый день. — И Сульфур, двинувшись прочь, затерялся в толпе посетителей.
— Могу ли я быть полезен? — прохрипел Мофис с таким видом, словно никогда в жизни не смеялся. И начинать было уже поздно.
— Безусловно, можете, полагаю. Мое имя Ривром. Купец из Пуранти. — Про себя Морвир хихикнул, как всегда, когда пользовался вымышленными именами, но на лице его, когда он протянул банкиру руку, не отразилось ничего, кроме сердечнейшего дружелюбия.
— Ривром. Я слышал о вашем торговом доме. Знакомство с вами честь для меня. — Ответить рукопожатием Мофис счел ниже своего достоинства, держась на тщательно выверенном расстоянии.
Весьма осторожный человек. Не менее, чем сам Морвир. Крошечный шип с внутренней стороны кольца на среднем пальце отравителя наполнен был раствором леопардового цветка с ядом скорпиона. Банкир благополучно продержался бы в течение встречи, затем в течение часа скончался бы.
— Это — моя племянница. — Неудавшаяся попытка ничуть не обескуражила Морвира. — Мне доверили сопроводить ее для знакомства с потенциальным женихом.
Дэй бросила на банкира из-под ресниц точно рассчитанный застенчивый взгляд.
— А это — мой компаньон, — Морвир посмотрел на Балагура, который в ответ нахмурился. — Телохранитель, которому я всецело доверяю… мастер Душка. Он не слишком-то разговорчив, но в деле охраны… тоже, прямо скажем, не слишком. Однако я обещал его старушке-матери взять мальчика под свое…
— Вы пришли по деловому вопросу? — недовольно перебил Мофис.
Морвир отвесил поклон.
— Весьма значительный вклад.
— Сожалею, но ваши спутники должны остаться здесь. И, если вас не затруднит пройти со мной, мы, разумеется, будем счастливы принять ваш вклад и вручить расписку в получении.
— Но моей племяннице-то…
— Поймите, мы ни для кого не делаем исключений — в интересах безопасности. Вашей племяннице тут будет вполне удобно.
— Конечно, конечно. Милая, не скучай. Мастер Душка! Сейф!
Балагур передал металлический ящик клерку в очках, который под его тяжестью пошатнулся.
— Ждите меня здесь, и без шалостей! — Морвир испустил тяжелый вздох, словно опасаясь оставить без присмотра собственного охранника, и направился вслед за Мофисом в глубины банка. — Мои деньги будут здесь в безопасности?
— Толщина стен банка около двенадцати футов. Вход всего один. Днем он охраняется дюжиной вооруженных стражников, ночью запирается на три замка, изготовленных тремя разными слесарями, ключи от замков хранятся у трех разных служащих. До утра вокруг банка патрулируют два отряда солдат. Внутри караулит самый бдительный и опытный стражник. — Мофис показал на мужчину в кожаной куртке, сидевшего со скучающим видом за столом в коридоре.
— Он заперт здесь и не выходит?
— Всю ночь.
Морвир скривил рот.
— Весьма обстоятельные меры.
Затем вытащил носовой платок и деликатно в него откашлялся. Шелк вымочен был в горчичном корне, одном из множества составов, к которым сам он давно выработал у себя невосприимчивость. Всего-то и требовалось, что остаться хотя бы на миг без наблюдения и прижать платок к лицу банкира. Один-единственный вдох — и кашель довел бы того до почти мгновенной жестокой смерти. Но между Мофисом и Морвиром тащился клерк с сейфом, и удобного случая не предвиделось. Пришлось сунуть смертоносную тряпочку обратно в карман.
Они свернули в другой коридор, увешанный большими картинами, и Морвир прищурил глаза. Сверху лился яркий свет — через крышу высоко над головой, которая сделана была из сотен тысяч ромбовидных стекол.
— Потолок из окон! — Морвир запрокинул голову и медленно повернулся кругом. — Истинное чудо архитектуры!
— Здание новейшей постройки. Ваши деньги нигде не будут в большей безопасности, поверьте.
— Разве что в руинах Аулкуса? — пошутил Морвир, увидев слева на стене картину с изображением этого древнего города.
— Даже там.
— А уж забрать их оттуда было бы весьма тяжелым испытанием, думается. Ха-ха-ха.
— Вы правы. — На лице банкира не появилось и намека на улыбку. — Дверь нашего подвала сделана из прочной союзной стали в фут толщиной. Мы не преувеличиваем, утверждая, что это — безопаснейшее место во всем Земном круге. Сюда, пожалуйста.
Морвира провели в просторный кабинет, отделанный панелями из темного дерева, вроде бы и роскошный, но неуютный и мрачный, где главенствовал стол размером с бедняцкую хижину. Над устрашающих размеров камином висела картина маслом, на коей изображен был лысый мужчина плотного сложения. На гостя он глядел сердито, словно подозревая его в недобрых умыслах. Какой-нибудь союзный бюрократ, решил Морвир, из замшелого прошлого. Цоллер, а может, Бьяловельд.
Мофис уселся на высокий твердый стул, Морвир устроился напротив. Клерк, открывши сейф, сноровисто принялся считать деньги при помощи устройства для складывания монет штабелями. Банкир следил за его действиями не моргая, даже и не думая прикасаться ни к сейфу, ни к деньгам. Осторожный человек. Дьявольски, раздражающе осторожный. Он медленно перевел взгляд на Морвира.
— Вина?
Тот покосился, вскинув бровь, на стеклянные бокалы за дверцами стоявшего здесь же шкафа.
— Нет, спасибо. Оно меня слишком возбуждает и, между нами говоря, не раз заставляло забыть о благоразумии. Поэтому я предпочитаю воздерживаться и продавать его другим. Это… отрава. — Он широко улыбнулся. — Но вам я препятствовать не смею. — Украдкой сунул руку в потайной карман куртки, где ждал своего часа пузырек ядовитой выжимки. Не потребуется особых усилий, чтобы отвлечь внимание и капнуть пару капель в бокал, покуда Мофис…
— Я тоже предпочитаю воздержание.
— А. — Вместо пузырька Морвир вытащил из кармана сложенный лист бумаги, словно именно его и собирался достать. Развернул и, делая вид, что читает, принялся незаметно оглядывать меж тем кабинет. — Я насчитал пять тысяч… — Оценил замок на двери, его устройство, тип крепления. — Двести… — Плитки, которыми был выложен пол, панели на стенах, оштукатуренный потолок, кожаную обивку стула Мофиса, остывшие угли в камине. — Двенадцать скелов. — Все казалось бесперспективным.
На лице Мофиса не отразилось ничего. Словно речь шла не о целом состоянии, а о какой-то мелочи. Он откинул тяжелый верхний переплет здоровенного гроссбуха, лежавшего на столе. Лизнул палец и начал перелистывать с тихим шелестом страницы. При виде этого удовлетворение захлестнуло Морвира, растекшись теплыми волнами от живота по рукам и ногам, и только усилием воли он сумел удержаться от победного возгласа. Ограничился самодовольной улыбкой.
— Барыши, которые принесла мне последняя поездка в Сипани. Осприанские вина всегда в цене, даже в эти непостоянные времена. Не все приверженцы трезвости, как мы с вами, господин Мофис, и это радует!
— Конечно. — Банкир, перевернув еще несколько страниц, снова облизнул палец.
— Пять тысяч двести одиннадцать, — сказал клерк.
Мофис быстро вскинул взгляд.
— Пытаетесь что-то выгадать?
— Я? — Морвир фальшиво рассмеялся. — Чертов Душка, вечно обсчитается! Клянусь, у него ни малейшего чутья на цифры!
Мофис принялся царапать пером по бумаге. Быстро, педантично, без всяких эмоций составил расписку. Клерк торопливо промокнул запись и передал ее вместе с пустым сейфом Морвиру.
— Расписка на всю сумму от имени банкирского дома Валинта и Балка, — сказал Мофис. — Подлежит погашению в любом почтенном коммерческом учреждении Стирии.
— Мне нужно где-то подписаться? — спросил с надеждой Морвир, берясь за ручку во внутреннем кармане, которая служила еще и трубкой для выдувания спрятанной внутри иглы, содержавшей смертельную дозу…
— Нет.
— Отлично. — Морвир, складывая расписку и пряча ее в карман так, чтобы не задеть смертоносное острие спрятанного там скальпеля, улыбнулся. — Это лучше, чем золото, и намного легче. Что ж, в таком случае я удаляюсь. Иметь с вами дело — истинное удовольствие. — Он снова протянул банкиру руку, блеснув отравленным кольцом. Попытка — не пытка.
Мофис не шелохнулся.
— С вами тоже.
То было любимое место Бенны в Вестпорте. Сюда он приводил ее по два раза в неделю, когда им случалось бывать в этом городе. Грот из зеркал, хрусталя, полированного дерева, блестящего мрамора. Храм, посвященный богу ухода за мужской внешностью. Верховный жрец его, цирюльник в ярком фартуке, маленький и тощий, стоял посреди комнаты лицом к двери, словно дожидаясь их прихода.
— Сударыня! Какая радость видеть вас снова! — Он захлопал глазами. — Вы нынче без мужа?
— Брата. — Монца сглотнула вставший в горле комок. — Да, он… не придет больше. Сегодня у меня для вас задача потруднее…
Порог переступил Трясучка, таращась по сторонам испуганно, как овца в загоне. Цирюльник не дал Монце договорить:
— Думаю, я понял, в чем дело, — и проворно обошел вокруг северянина. — Чу́дно, чу́дно. Снимаем все?
— Что? — хмуро спросил Трясучка.
— Все, — сказала Монца, беря цирюльника за локоть и вкладывая ему в руку четвертак. — Только действуйте осторожно. Боюсь, он не привык к этому и может испугаться. — Она вдруг сообразила, что говорит о северянине, как о лошади. Потому, возможно, что начала ему доверять?..
— Конечно.
Цирюльник повернулся к Трясучке и тихо охнул. Тот успел уже снять новую рубаху и расстегивал, светясь белым мускулистым телом, пояс.
— Дурачок, мы про волосы, — сказала Монца, — не про одежду.
— А. Я и подумал, что странно как-то… но у южан свои обычаи.
Он принялся натягивать рубаху обратно. По груди его от плеча тянулся розовый, кривой шрам. В былые времена Монца сочла бы это уродством, но теперь ее мнение о шрамах изменилось. Как и о многом другом.
Трясучка опустился в кресло.
— Всю жизнь проходил с этими волосами.
— Считайте, от их душных объятий вы уже избавлены. Голову вперед, пожалуйста. — Цирюльник взмахнул ножницами.
Трясучка в мгновение ока скатился с кресла.
— Ты думаешь, я подпущу к себе человека с чем-то острым, которого знать не знаю?
— Протестую! Я приводил в порядок головы самых утонченных вельмож Вестпорта!
— Ты… — Монца схватила попятившегося цирюльника за плечо. — Заткнись и стриги. — Сунула в карман его фартука еще четвертак, вперила взгляд в Трясучку. — А ты — заткнись и сиди смирно.
Северянин с опаской снова взгромоздился в кресло и вцепился в подлокотники с такой силой, что на руках вздулись жилы.
— Глаз с тебя не спущу, — прорычал цирюльнику.
Тот испустил долгий вздох, поджал губы и приступил к работе.
Монца, прислушиваясь к щелканью ножниц, прогуливалась по комнате. Остановилась возле полки с разноцветными бутылочками, перенюхала, вынимая пробки, все душистые масла. Мельком глянула на себя в зеркало. Жесткое лицо, однако. Худее, тоньше и резче, чем было прежде. Глаза запавшие — от грызущей боли в ногах, от грызущего желания покурить, чтобы прогнать боль.
«Сегодня ты прекрасна как никогда, Монца…»
Мысль о курении застряла в голове, как кость в горле. С каждым днем желание подкрадывалось все раньше. Все чаще приходилось отсчитывать тяжелые, мучительные, бесконечные минуты до того мгновения, когда она могла забиться, наконец, в тихий угол с трубкой и снова погрузиться в мягкое и теплое ничто. И сейчас у нее даже кончики пальцев закололо, и язык голодно загулял по пересохшему рту.
— Всегда ходил с длинными волосами. Всегда.
Она повернулась к Трясучке. Тот морщился, словно его пытали, глядя, как падают на полированный пол вокруг кресла клочья срезанных волос. Некоторые люди, когда нервничают, молчат. Другие трещат без умолку. Трясучка, похоже, принадлежал к последним.
— У брата были длинные волосы, вот и я отрастил. Во всем ему подражал. Хотел быть, как он. Младшие братья — они всегда так. А ваш брат, он какой был?
Монце вспомнилось улыбающееся лицо Бенны, свое — в зеркале. Задергалась щека.
— Он был хороший человек. Его все любили.
— И мой был хороший. Гораздо лучше меня. Так, во всяком случае, отец считал. И мне говорил при всяком случае. Я к чему это… там, откуда я приехал, длинные волосы обычное дело. По мне, так, когда воюешь, народу есть что резать, кроме волос. Черный Доу надо мной насмехался, бывало, потому как свои он подрубал, чтобы в бою не мешали. Но он, Черный Доу, вообще всех с дерьмом смешивал. Злой язык. Злой человек. Хуже его был только Девять Смертей. Думается мне…
— Для человека, неважно знающего стирийский, болтаешь ты многовато. Знаешь, что мне думается?
— Что?
— Много говорит тот, кому нечего сказать.
Трясучка тяжело вздохнул.
— Стараюсь просто… чтоб завтра было малость лучше, чем сегодня. Я из этих… как оно по-вашему будет?..
— Идиотов?
Он покосился на нее.
— Вообще-то я другое имел в виду.
— Оптимистов?
— Точно. Оптимист я.
— И как, помогает?
— Не очень. Но я все равно надеюсь.
— Как все оптимисты. Ничему вы не учитесь, ублюдки. — Монца всмотрелась в его лицо, не завешенное больше сальными волосами. Скуластое, остроносое, со шрамом на одной брови. Красивое… будь ей это интересно. Оказалось, впрочем, что это ей интересней, чем она думала. — Ты ведь был воином? Как их на Севере называют… карлом?
— Я был Названный. — В голосе его она услышала гордость.
— Молодец. И людьми командовал?
— Кое-кто ко мне прислушивался. Отец мой был известным человеком, брат тоже. Может, это малость сказалось.
— Почему же ты все бросил? И приехал сюда, чтобы стать никем?
Вокруг лица Трясучки порхали ножницы, и он взглянул на ее отражение в зеркале.
— Морвир сказал, вы сами были воином. Прославленным.
— Не таким уж и прославленным, — приврала Монца. Ибо правдой было бы сказать «прославленным печально».
— Это странное занятие для женщины — там, откуда я родом.
Она пожала плечами:
— Легче, чем пахать землю.
— Стало быть, вы знаете, что такое война.
— Да.
— В сражениях были. Видели убитых людей.
— Да.
— Значит, и остальное знаете — марши, ожидание, усталость. Люди насилуют, грабят, калечат и разоряют тех, кто ничего не сделал, чтобы это заслужить.
Монца вспомнила собственное поле, сожженное много лет назад.
— Кто сильней — тот и прав.
— Одно убийство тянет за собой другое. Сведение одного счета открывает новый. От войны человека может только тошнить, если он не сумасшедший. И все сильнее со временем.
Возразить ей было нечего.
— Думаю, теперь вы понимаете, почему я это все бросил. Вместо того, чтобы только разрушать, хочу построить что-то. Чем гордиться можно. И стать… хорошим человеком, наверно.
Щелк, щелк. Волосы все падали на пол, собирались грудами.
— Хорошим человеком?
— Ну да.
— А ты сам-то видел мертвых людей?
— Навидался.
— Сразу много видел? — спросила она. — Когда они кучами лежат, умершие от чумы, которая следует за войной?
— Случалось.
— Ты замечал, чтобы некоторые трупы светились? Или благоухали, как розы весенним утром?
Он нахмурился.
— Нет.
— Значит, хорошие и плохие люди не отличаются друг от друга? Для меня, признаюсь, никогда не отличались. — На этот раз промолчать пришлось Трясучке. — Допустим, ты хороший человек, всегда стараешься поступать правильно, строишь то, чем можно гордиться. И вот однажды приходят выродки, в единый миг все уничтожают, и ты смотришь и говоришь «спасибо», когда из тебя вырывают душу… Думаешь, после этого, когда ты сдохнешь и тебя закопают, ты станешь золотом?
— Чем?
— Или вонючим дерьмом, как все остальные?
Он медленно кивнул.
— Дерьмом, это верно. Но, может, после меня останется что-то хорошее.
Она холодно рассмеялась.
— Что остается после нас, кроме того, что мы так и не сделали, не сказали, не закончили? Кроме пустых костюмов, пустых домов, пустоты в душах тех, кто нас знал? Кроме неисправленных ошибок и истлевших надежд?
— Может, подаренные надежды. Добрые слова. Счастливые воспоминания, думается.
— И что, улыбки мертвецов, которые ты бережешь в своем сердце, согревали тебя, когда мы встретились? Кормили, когда ты был голоден? Утешали, когда отчаивался?
Трясучка надул щеки.
— Черт, только вы мне и блеснули, как солнце. Но, может, от них было что-то хорошее.
— Лучше, чем карман, полный серебра?
Он отвел взгляд.
— Может, и нет. Но я все равно буду стараться думать по-своему, как и раньше.
— Ха. Удачи, хороший человек. — Монца покачала головой, словно ничего глупее не слышала.
«В друзья мне подавайте только дурных людей, — писал Вертурио. — Их я понимаю».
Ножницы щелкнули в последний раз, и цирюльник, вытирая потный лоб рукавом, отступил на шаг.
— Вот и все.
Трясучка уставился в зеркало.
— Я выгляжу, как другой человек.
— Господин выглядит, как стирийский аристократ.
Монца фыркнула.
— Не как бродяга-северянин, во всяком случае.
— Может быть. — Счастливым Трясучка не казался. — Этот другой с виду вроде бы покрасивее. И поумней. — Хмуро глядя на свое отражение, он провел рукой по коротким темным волосам. — Но что-то я этому ублюдку не верю.
— И в завершение… — Цирюльник наклонился над креслом с хрустальной бутылочкой в руках, и голову Трясучки окутало душистое облачко.
Северянин подпрыгнул, как кошка на раскаленных углях.
— Это что за дрянь? — взревел он, сжав кулаки и наступая на цирюльника. Тот, взвизгнув, попятился.
Монца захохотала.
— Вид, может, как у стирийского дворянина… — Достала еще пару четвертаков и сунула их мастеру в оттопыренный карман фартука. — Но манеры, боюсь, появятся нескоро.
Темнело, когда они вернулись в разваливающийся особняк: Монца — прячась под капюшоном, Трясучка — вышагивая гордо в новенькой куртке. Внутренний двор мок под холодным дождем, в окне на первом этаже светился один-единственный фонарь. Монца, хмуро глянув на него, а потом на Трясучку, взялась левой рукой за рукоять ножа, висевшего сзади на поясе. Поскольку лучше быть готовым к любой неожиданности. Дверь на верху скрипучей лестницы оказалась чуть приоткрытой, за нею тоже виднелся свет. И Монца, шедшая первой, распахнула ее пинком ноги.
Комнату по ту сторону двери безуспешно силилась прогреть пара поленьев, пылавших в черном от копоти камине. У окна стоял Балагур, разглядывая сквозь щель меж ставнями здание банка. За старым расшатанным столом сидел Морвир, разложив перед собою несколько листов бумаги, и что-то чиркал на них вымазанной в чернилах рукой. Дэй, восседая на краешке стола, чистила ножом апельсин.
— Определенно лучше, — заметила она, взглянув на Трясучку.
— Не могу не согласиться, — ухмыльнулся Морвир. — Ушел от нас утром грязный, длинноволосый дурак. Вернулся дурак чистый и коротковолосый. Наверняка магия…
Трясучка что-то сердито пробурчал. Монца убрала руку с ножа.
— Поскольку вы не поете себе хвалу, работа, надо думать, не сделана.
— Мофис — человек крайне осторожный и основательно защищенный. Банк в течение дня охраняют весьма тщательно.
— Может, заняться им по дороге в банк?
— Он ездит в бронированном экипаже с дюжиной стражников. Попытка перехвата связана со слишком уж большим риском.
Трясучка подкинул в камин полено, протянул к огню руки.
— А дома у него?
Морвир насмешливо хмыкнул.
— Мы попытались проводить его до дому. Живет он на огороженном острове посреди бухты, где расположены поместья кое-кого из городской управы. Посторонние туда не допускаются. В дом не попасть, сумей мы даже выяснить, где именно он находится. И сколько там может оказаться слуг, стражников, домочадцев?.. Полная неизвестность. Исполнять столь сложную работу, основываясь на одних предположениях, я отказываюсь наотрез. На что я никогда не иду, Дэй?
— На риск.
— Правильно. Я действую только наверняка, Меркатто. Поэтому-то вы ко мне и пришли. Меня нанимают для того, чтобы определенный человек со всей несомненностью умер. Не для того, чтобы устраивать бойню и хаос, в котором цель может ускользнуть. Мы не в Каприле…
— Я знаю, где мы, мастер Морвир. Каков же в таком случае ваш план?
— Я собрал необходимую информацию и нашел средства для достижения необходимого результата. Все, что мне нужно, — это проникнуть в банк в течение ночи.
— И как вы собираетесь это сделать?
— Как я собираюсь это сделать, Дэй?
— Применив должным образом наблюдательность, логику и систему.
Морвир сверкнул самодовольной улыбочкой.
— Совершенно верно.
Монца покосилась на Бенну. То есть на Трясучку, занявшего его место, поскольку Бенна был мертв. Северянин поднял брови, вздохнул и снова уставился в огонь. «В друзья мне подавайте только дурных людей», — писал Вертурио. Но всему должен быть предел.
Кости выпали — две двойки. Дважды два будет четыре. Два плюс два будет четыре. Хоть умножай, хоть складывай — результат один. Мысль эта вызывала у Балагура ощущение беспомощности. И в то же время покоя. Люди вечно пытаются что-то сделать, но, что бы они ни делали, все заканчивается одинаково. Кости всегда чему-нибудь учат. Когда умеешь их читать.
Компания разделилась на две двойки. Одна пара — Морвир и Дэй. Мастер и ученица. Они изначально были вместе, оставались вместе и вместе смеялись над всеми прочими. Теперь еще, как заметил Балагур, парой стали Меркатто и Трясучка. Они стояли сейчас у парапета крыши — два темных силуэта на фоне темного ночного неба — и рассматривали банк напротив, огромный сгусток более плотной тьмы. Люди склонны образовывать пары, Балагур это часто замечал. Видно, такова их природа. Всех людей, кроме него. Он оставался один, в тени. Возможно, как сказали судьи, с ним и впрямь было что-то не так.
Саджам выбрал его себе в пару, там, в Схроне, однако Балагур иллюзий не питал. Саджам выбрал его, потому что он был полезен. И напуган. Как всякий будет напуган в темноте. Но Саджам и не притворялся, будто дело в чем-то другом. Он был единственным честным человеком, которого знал Балагур, поэтому и соглашение их было честным. И удачным — Саджам сделал столько денег в тюрьме, что сумел выкупить у судей свою свободу. Как честный человек, он не забыл потом Балагура. Вернулся и выкупил его свободу тоже.
Вне стен тюрьмы, где правил не существовало, все пошло по-другому. У Саджама имелись свои дела, и Балагур снова остался один. Против чего, правда, не возражал. Привык. К тому же компанию ему составляли кости. Вот и оказался теперь в Вестпорте, на темной крыше, в разгар зимы. С двумя парами нечестных людей, плохо сочетавшимися между собой.
Стражники ходили тоже двумя двойками, по четыре человека в отряде. Двумя отрядами, которые бесконечно, ночь напролет, следовали вокруг банка. С небес сеял дождь со снегом, а они все шагали, проделывая в темноте круг за кругом. И в этот миг на улочке внизу показался очередной отряд, хорошо вооруженный.
— Идут, — сказал Трясучка.
— Вижу, — усмехнулся Морвир. — Начинаем счет.
В темноте послышался тонкий, хрипловатый голосок Дэй:
— Один… два… три… четыре… пять…
Балагур открыл рот, забыв про кости в руке, уставился на ее двигающиеся губы. Беззвучно зашевелил собственными.
— Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…
— Как добраться до крыши? — задумчиво спросил Морвир. И повторил: — Как добраться до крыши?
— С помощью крюка и веревки? — предложила Меркатто.
— Слишком медленно, слишком шумно, слишком ненадежно. Допустим, крюком нам удастся зацепиться. Но веревка будет болтаться на виду. Нужен способ, который позволит избежать случайностей.
Балагуру хотелось, чтобы они заткнулись и не мешали слушать, как считает Дэй. От чего воспрянуло его мужское достоинство.
— Сто двенадцать… сто тринадцать…
Он закрыл глаза, прислонился головой к стене, пошевеливая в такт одним пальцем.
— Сто восемьдесят два… сто восемьдесят три…
— Без веревки туда не забраться, — раздался снова голос Меркатто. — Никому. Стена отвесная и гладкая. Да еще эти шипы наверху.
— Совершенно с вами согласен.
— Может, попробовать из банка, днем?..
— Невозможно. Слишком много глаз. Нет, забираться надо по стене, потом внутрь, через окна в крыше. Хорошо, прохожих ночью нет. Хоть что-то нам на руку.
— А по другим стенам никак?
— Улица с северной стороны более оживлена и лучше освещена. С восточной расположен главный вход, возле которого всю ночь дежурит еще один отряд стражников. Южная похожа на нашу, но лишена преимущества в виде крыши напротив. Нет. Единственная возможность — эта стена.
Балагур заметил на улице внизу слабый проблеск света. Следующий отряд, дважды два стражника… два плюс два стражника… четыре стражника, неуклонно совершающих обход вокруг банка.
— Они дежурят до самого утра?
— Их сменят другие два отряда. Которые до конца ночи и останутся.
— Двести девяносто один… двести девяносто два… и новый круг. — Дэй прицокнула языком. — Триста… чуть меньше, чуть больше.
— Триста, — прошипел Морвир и покачал головой. — Маловато времени.
— И что же нам делать? — прорычала Монца.
Балагур снова стиснул в кулаке кости, ощутил в ладони привычное давление граней. Как забраться в банк и возможно ли это вообще, его не слишком интересовало. Вот если бы Дэй снова начала считать…
— Должен быть какой-то способ… должен…
— Я могу залезть на крышу.
Все оглянулись на Трясучку, сидевшего на парапете.
— Ты? — фыркнул Морвир. — Каким образом?
Балагур и в темноте разглядел, как изогнулись в ухмылке губы северянина.
— Магическим.
До Трясучки донеслись голоса приближавшихся стражников. Блеснули в свете фонарей, которые они несли с собою, кирасы, стальные каски, лезвия алебард. Он вжался поглубже в тень, когда все четверо поравнялись с его укрытием, выждал мгновение, затем метнулся на другую сторону улицы и затаился за колонной, которую наметил заранее. Счет пошел. У него было меньше трехсот секунд на то, чтобы добраться до крыши. Трясучка посмотрел вверх. Отсюда колонна выглядела чертовски высокой. И на кой он вызвался на нее лезть? Потому лишь, что захотелось стереть ухмылку с лица этого дурака Морвира и доказать Меркатто, что он стоит ее денег?
— Худший враг сам себе, — пробормотал Трясучка. Похоже, не на шутку велика его гордость. А еще — слабость к красивым женщинам. Кто бы мог подумать?
Он приготовил веревку, длиною в два широких шага, с крюком на одном конце и петлей на другом. Бросил взгляд на окна домов, смотревших на улицу. Большинство было закрыто ставнями от ночного холода, но некоторые оставались открытыми. Два и вовсе еще светились. Трясучка задумался о том, какова вероятность, что кто-нибудь выглянет и увидит, как он карабкается по стене. Больше, чем хотелось бы, это точно.
— Чертов худший враг…
Трясучка только собрался встать на основание колонны, и тут…
— Где-то здесь.
— Где, болван?
Он замер с веревкою в руке.
Шаги, позвякивание лат. Стражники возвращались. Чего не делали ни разу за пятьдесят обходов. Вся болтовня чертова отравителя про науку обернулась-таки дерьмом, в котором оказался не кто-нибудь, а Трясучка.
Он вдавился в стену. По камню скрежетнул висевший за спиной лук. Проклятье… поди-ка объясни, что ты тут делаешь. Прогуляться среди ночи вышел, знаете ли, весь в черном, и старый лук проветриться вынес…
Бежать — увидят, погонятся, могут и продырявить. Всяко поймут, что он пытался забраться в банк, и на том, считай, конец всему делу. Остаться на месте — разницы никакой, разве что продырявят наверняка.
Голоса приблизились.
— Далеко не может быть, мы ходим-то, черт возьми, кругом да кругом.
Один из стражников, видать, что-то потерял. Трясучка проклял свою несчастную судьбину — не в первый раз. Бежать поздно. Шаги уже у самой колонны. Он взялся за рукоять ножа. На кой было брать у нее серебро? Похоже, слабость у него еще и к деньгам. Трясучка стиснул зубы. Вот-вот они…
— Простите! — послышался вдруг голос Меркатто. Откуда ни возьмись она появилась на улице с откинутым капюшоном, без меча. Без него Трясучка ее еще не видел. — Пожалуйста, извините за беспокойство. Мне всего-то и надо, что домой попасть, но я, похоже, заблудилась.
От колонны отступил один стражник, за ним другой. Оба встали спиной к Трясучке, на расстоянии вытянутой руки. При желании он мог бы потрогать латы.
— А где вы живете?
— У друзей, на улице лорда Сабелди. Но города я не знаю. И зашла, кажется, — у нее вырвался печальный смешок, — совершенно не туда.
Один из стражников сдвинул каску на затылок.
— Да уж, скажу я вам. Это другой конец города.
— Я и блуждаю не первый час. — Она неторопливо двинулась по улице прочь, вынудив тем самым стражников следовать за ней. К двум первым присоединились остальные. Все четверо — спиной к Трясучке.
Он затаил дыхание. Сердце колотилось так громко, что не услышали его, казалось, лишь чудом.
— Буду очень вам благодарна, господа, если укажете мне правильное направление. Я такая дурочка…
— Нет, нет, что вы. В Вестпорте кто хочешь заблудится.
— Особенно ночью.
— Я и сам тут плутаю иногда…
Стражники засмеялись, Монца тоже, по-прежнему увлекая их за собой. Она бросила короткий взгляд на Трясучку, глаза в глаза, затем свернула за следующую колонну. Скрылась вместе со стражниками из виду, и голоса их начали удаляться. Трясучка медленно выдохнул. По счастью, не он один питает слабость к красивым женщинам…
Запрыгнув на квадратное основание колонны, он обвил веревку вокруг и, пропустив ее под задницей, сделал петлю. Он понятия не имел, сколько времени осталось, знал только, что должен действовать быстро. И начал подъем, обхватывая колонну коленями и икрами, передвигая петлю вверх и туго ее натягивая в момент перемещения ног.
Этому способу добираться до птичьих гнезд на самых высоких деревьях долины научил его брат, еще в детстве. Трясучке вспомнилось, как смеялись они оба, когда он раз за разом отваливался от ствола близ подножия. Сейчас он пользовался наукой брата для того, чтобы убить человека. И, упав, убился бы сам. Смело можно было сказать, что жизнь складывается не совсем так, как хотелось бы.
Поднимался он, тем не менее, быстро и уверенно. В точности как на дерево, с той лишь разницей, что не за яйцами, и без страха насажать заноз куда не следует. Впрочем, легким подъем отнюдь не был. Трясучка весь вспотел, пока добрался до верху, а впереди еще оставалось самое трудное. Держась одной рукой за выступ в каменной резьбе, венчавшей колонну, другой он расцепил веревку, закинул ее себе на плечи. Затем начал подтягиваться, нащупывая, за что ухватиться среди резьбы, пальцами и носками сапог. Руки, содранные о пеньковую веревку, горели, дыхание вырывалось из груди со свистом. Наконец, упершись ногою в изображение женского лица, ухватившись за два каменных листка в надежде, что они окажутся покрепче тех, что произрастают на деревьях, он нашел, где присесть — на высоте в сорок шагов над улицей.
Случалось ему бывать в местах и получше. Но надобно всегда глядеть на солнечную сторону. Впервые за долгое время между ляжек у него оказалось женское лицо… Трясучка услышал свист, вскинул голову и увидел на противоположной крыше черную фигурку Дэй. Девушка показывала вниз. На улицу входил следующий отряд стражников.
— Дерьмо. — Трясучка замер среди каменной резьбы и вновь затаил дыхание, надеясь, что сам сойдет за камень, вздумай кто глянуть вверх. Сердце вновь забухало, еще громче, чем прежде.
Патруль протопал мимо. Трясучка выдохнул. И, дожидаясь, когда стражники свернут за угол, собрался с силами для последнего броска.
Шипы, наставленные вдоль края крыши, крепились к кольям, вокруг которых вращались. Так что перебраться через них было невозможно. Но на верхушках колонн их удерживал в неподвижности известковый раствор. Трясучка вынул из кармана перчатки, плотные, какими кузнецы пользуются, надел. Взялся за два шипа, сделал глубокий вдох. Соскользнул с каменной опоры под ногами, повис на руках, зорко поглядывая на железные острия, маячившие перед лицом. В точности как ветки, только куда опасней. Повезет, коли удастся уберечь оба глаза…
Качнувшись в одну сторону, потом в другую, он изловчился закинуть наверх ногу. После чего начал протискиваться между шипами, которые скребли толстую кожаную куртку, пытаясь впиться в грудь.
И оказался, наконец, на крыше.
— Семьдесят восемь… семьдесят девять… восемьдесят… — Губы Балагура двигались сами по себе, пока он смотрел, как Трясучка пролезает сквозь ограждение.
— Он сделал это, — пискнула, не веря своим глазам, Дэй.
— И очень вовремя. — Морвир тихонько хихикнул. — Кто бы мог подумать… вскарабкался, как обезьяна.
Северянин, казавшийся черным силуэтом на фоне чуть более светлого неба, поднялся на ноги, снял со спины лук и принялся его натягивать.
— Будем надеяться, что стреляет он не как обезьяна, — сказала Дэй.
Трясучка прицелился. Балагур услышал тихий свист. Мгновеньем позже в него ударила стрела. Поймав ее за древко, он хмуро глянул на свою грудь. Даже куртку не пробила.
— Какое счастье, что она без наконечника. — Морвир выпутал из оперения шнурок. — Нам ни к чему была бы ваша безвременная смерть и прочие осложнения.
Балагур бросил тупую стрелу и привязал к концу шнурка веревку.
— Она точно выдержит? — спросила Дэй.
— Сулджукский шелк, — самодовольно сказал Морвир. — Веревка легка, как пух, и прочна, как сталь. Выдержит всех нас троих одновременно, и снизу ее никто не заметит.
— Надеюсь.
— На что я никогда не иду, дорогая?
— Да, да…
Трясучка начал сматывать шнурок со своей стороны, и меж пальцев Балагура засвистела черная тень. Он следил за ее полетом с крыши на крышу, отсчитывая шаги. Пятнадцать… и вот уже веревка у Трясучки в руках. Оба туго натянули ее, после чего Балагур продел свой конец в железное кольцо, вбитое заранее в балку, и начал вязать узлы — один, второй, третий.
— Вы вполне уверены в этих узлах? — спросил Морвир. — В плане нет места для падений с высоты.
— С двадцати восьми шагов, — сказал Балагур.
— Что?
— Падение.
Последовала короткая пауза.
— Тоже немало.
Два здания соединила тонкая черная линия. Почти неразличимая в темноте, но Балагур знал, что она там есть.
Дэй, чьи кудряшки трепал ночной ветер, показала на нее:
— После вас.
Морвир, тяжело дыша, неуклюже перевалился через балюстраду. Прогулку по веревке, честно говоря, при любом воображении трудно назвать приятной. Порыв ветра на полпути вызвал у него сильнейшее сердцебиение. Были времена, в пору его ученичества у недоброй памяти Маймаха-йин-Бека, когда подобные акробатические упражнения он проделывал с кошачьей грацией, но они давно остались в прошлом, вместе с буйной копной волос, украшавшей голову. Переводя дух, Морвир вытер со лба холодный пот и лишь теперь заметил на лице Трясучки ухмылку.
— Смешное что-то случилось? — спросил.
— Зависит от того, что кажется человеку смешным. Вы долго там пробудете?
— Ровно столько, сколько нужно.
— Лучше бы вам тогда двигаться быстрее, чем по веревке. Не то до места еще не доберетесь, как банк откроют.
Все с той же ухмылкой северянин перемахнул через перила и, несмотря на свою громоздкость, легко и уверенно двинулся в обратную сторону.
— Если бог существует, он проклял меня теми, с кем приходится общаться, — пробормотал Морвир.
На краткий миг его посетила мысль обрезать веревку, когда дикарь будет на полпути, но, отмахнувшись от нее, он пополз по узкому свинцовому желобу между пологими шиферными скатами к центру здания. К огромной стеклянной крыше, сквозь тысячи оконных клеток которой просачивался наружу тусклый свет, горевший внутри. Возле нее сидел на корточках Балагур, уже разматывая с запястья очередную веревку.
— О, эти новые времена! — Морвир встал на колени рядом с Дэй, осторожно приложил руки к стеклянной глади. — Что, интересно, будет изобретено следующим?
— Я чувствую себя счастливой, живя в столь волнующее время.
— Как надлежит и всем нам, дорогая моя. — Он внимательно вгляделся вниз, в помещение банка. — Как надлежит всем нам… — Коридор был освещен скудно, всего лишь двумя фонарями, расположенными в разных концах. Только золоченые рамы громадных картин и поблескивали в полумраке, дверные же проемы утопали в глухой тени. — Банки, — промолвил Морвир с едва заметной улыбкой, — вечно стараются экономить.
Затем вытащил свои отполированные до блеска инструменты и принялся, отгибая щипчиками свинцовую окантовку, вынимать стекла при помощи шариков из оконной замазки. Блеск мастерства его с возрастом ничуть не поблек, и на то, чтобы вынуть девять стекол, перекусить клещами решетку и снять ее, ушло всего несколько мгновений. Получилось ромбовидное отверстие, которого вполне хватало для его целей.
— Расчет времени безупречен, — пробормотал Морвир.
По стенам коридора, выхватывая из мрака живописные полотна, заскользил свет еще одного фонаря. Послышались шаги, по мраморным плитам протянулась длинная тень. Стражник, зевая, плелся по коридору. И в тот миг, когда он оказался под отверстием в крыше, Морвир, легонько дунув в трубочку, пустил в него отравленную стрелку.
— Ой! — Тот шлепнул рукой по голове, и Морвир поспешно отпрянул от дыры.
Затем снизу донеслось шарканье, какой-то булькающий звук, грохот падения. И, заглянув в дыру снова, Морвир увидел распластанного на спине стражника и горящий фонарь рядом с его откинутой в сторону рукой.
— Потрясающе, — выдохнула Дэй.
— Все, как должно быть.
— Сколько ни говори о науке, выглядит это волшебством.
— Мы, можно сказать, чародеи своего времени. Веревку, мастер Балагур, будьте добры.
Тот вручил ему конец шелкового шнура, привязанного к запястью.
— Вы уверены, что выдержите мой вес?
— Да.
От молчаливого уголовника и впрямь исходило ощущение громадной силы, очевидное даже для Морвира. Обвязав руку веревкой и закрепив ее узлом собственного изобретения, он спустил в дыру одну ногу в мягкой туфле, потом другую. Погрузился в нее сначала по пояс, затем по плечи и наконец целиком оказался внутри банка.
— Опускайте.
Вниз он пошел так быстро и плавно, словно веревку разматывал какой-то механизм. Когда туфли коснулись пола, сбросил, дернув рукою, узел и бесшумно скользнул в ближайший дверной проем, держа трубку с отравленными стрелками наготове. В банке должен был караулить всего один стражник, но никогда не следует слепо доверяться предположениям.
Осторожность — на первом месте, всегда.
Окинул взглядом темный коридор. Не заметил никакого движения. Тишина стояла столь полная, что, казалось, даже давила на уши.
Вскинув голову к стеклянному потолку, он увидел в окошке Дэй и подал ей знак спускаться. Она скользнула в дыру с ловкостью циркачки и быстро поплыла вниз — в черном поясе с кармашками, куда упрятано было все необходимое для работы. Коснувшись ногами пола, освободилась от веревки, присела и улыбнулась ему.
Морвир едва не улыбнулся в ответ, но вовремя себя остановил. Ни к чему ей знать, как горячо восхищается он ее талантами, умом, твердостью характера, развившимися за проведенные вместе три года. О глубине его привязанности она и подозревать не должна. Ибо доверие его предавали все, перед кем он открывался. Жизнь являла собой череду горчайших измен — и в сиротском приюте, и в ученичестве, и в супружестве, и в работе. Сердце его воистину изранено. Поэтому общаться с ней он должен только на профессиональной основе, дабы защитить обоих. Себя — от нее, ее — от себя.
— Чисто? — прошипела она.
— Как в пустом кармане, — ответил он, подходя к поверженному стражнику, — и, главное, все идет по плану. Что нам с тобой всего противней?
— Горчица?
— А еще?
— Случайности?
— Верно. Счастливыми они не бывают. Бери его за ноги.
Им пришлось изрядно потрудиться, выволакивая стражника из коридора и усаживая за стол. После чего он свесил голову и захрапел, раздувая длинные усы.
— Спит, как дитя, — вздохнул Морвир. — Реквизит, пожалуйста.
Дэй вручила ему пустую винную бутылку, которую он поставил на пол у ног стражника. Затем протянула вторую, наполовину полную. Морвир вынул пробку и щедро плеснул вина стражнику на грудь. Потом аккуратно положил бутылку на бок под его свесившейся рукой, и по мраморным плитам растеклась пахучая винная лужица.
Затем Морвир отступил, сложил руки рамкой и полюбовался содеянным.
— Ну, вот… живая картина готова. Какой работодатель не подозревает сторожа в распитии бутылочки-другой среди ночи, вопреки строжайшему запрету? Беспробудный сон, запах алкоголя — свидетельств вполне достаточно, чтобы поутру уволить его без промедления. Конечно, он будет отрицать свою вину, но при отсутствии каких бы то ни было доказательств… — рукой в перчатке Морвир порылся в волосах стражника, выдернул использованную стрелку, — … иных подозрений не возникнет. Все выглядит совершенно естественным. Хотя ничего естественного в этом и нет. Но… молчаливые стены вестпортского отделения банкирского дома Валинта и Балка сохранят нашу страшную тайну навеки. — Он задул огонь в фонаре стражника, «живая картина» погрузилась во тьму. — Вперед, Дэй, и никаких колебаний.
Безмолвными тенями они проскользнули по коридору и остановились у двери в кабинет Мофиса. Блеснули в полумраке отмычки, когда Дэй наклонилась к замку. На то, чтобы справиться с ним, у девушки ушло всего мгновение, и дверь бесшумно отворилась.
— Для банка плохой замок, — заметила Дэй.
— Хорошие у них там, где хранятся деньги.
— Но мы пришли сюда не воровать.
— О, нет… мы редкие воры на самом деле. Оставляем подарки после себя. — Легко ступая, Морвир обошел огромный стол Мофиса кругом, открыл тяжелый гроссбух, стараясь не сдвинуть его с места и на волосок. — Состав, пожалуйста.
Дэй подала кувшинчик, почти доверху заполненный жидкой пастой. Морвир со всею аккуратностью вынул пробку. Взял в руки тонкую рисовальную кисточку — самое подходящее орудие труда для мастера, наделенного столь неисчислимыми талантами. И с тихим шелестом принялся переворачивать страницы, нанося на уголок каждой легкий мазок.
— Смотри, Дэй. Быстро, гладко, точно… а главное — осторожно. Предельно осторожно. Что убивает большинство представителей нашего ремесла?
— Их собственные составы.
— Совершенно верно.
В соответствии со своими словами он предельно осторожно закрыл гроссбух, страницы которого успели почти высохнуть, убрал кисточку и закупорил кувшинчик.
— Возвращаемся? — спросила Дэй. — Есть хочу.
— Возвращаемся? — Морвир расплылся в улыбке. — О, нет, моя дорогая, это далеко не конец. Ужин еще надо заслужить. Нам предстоит долгая ночная работа. Очень долгая…
— Ты цел?
Трясучка от неожиданности чуть не скакнул через парапет. Аж сердце в груди зашлось. Повернулся и увидел незаметно подкравшуюся со спины Меркатто. На лице ее, едва различимом в темноте, играла усмешка. В дыхании ощущался слабый привкус дыма.
— Чтоб я сдох… ну вы меня и напугали! — проворчал Трясучка.
— Стражники обошлись бы с тобой похуже. — Она потрогала узел веревки на железном кольце. — Ты таки влез туда? — спросила не без удивления.
— А вы сомневались?
— Уверена была, что голову свернешь… если сможешь, конечно, достаточно высоко забраться.
Он постучал по голове пальцем.
— Это мое самое крепкое место. Стряхнули наших приятелей?
— Да, на полпути к проклятой улице лорда Сабелди. Знала бы, что их так легко увести, подцепила бы на крючок заранее.
Трясучка усмехнулся.
— Хорошо, что после подцепили, не то быть бы мне у них на крючке.
— Этого нельзя было допустить. У нас еще много работы впереди.
Он невольно передернул плечами. Как-то забывалось порой, что работа, которая им предстояла, заключалась в убийстве.
— Замерз?
Трясучка фыркнул.
— На родине у меня это летний день. — Откупорил бутылку, протянул ей. — Нате, согрейтесь.
— Спасибо, не ожидала такой заботы с твоей стороны.
Она сделала несколько глотков. Трясучка следил за тем, как двигаются мелкие мышцы у нее на горле.
— Я вообще заботливый человек… для наемного убийцы.
— Должна сказать, некоторые из наемных убийц — очень милые люди. — Она отпила еще глоток, вернула бутылку. — Среди нас таких, правда, нет.
— Да уж, мы дерьмо все до единого. И до единой…
— Они в банке? Морвир со своим маленьким эхом?
— Давно уже.
— А Балагур?
— С ними.
— Морвир сказал, сколько времени там пробудет?
— Мне?.. Я думал, это я — оптимист.
Они стояли рядышком у парапета, в стылой тишине, глядя на темную громаду банка напротив. Трясучка неведомо почему нервничал. Сильнее, чем положено человеку, участвующему в убийстве. Украдкой покосился на Меркатто и не успел отвести взгляд, как она тоже посмотрела на него.
— Не много, однако, у нас дел, кроме как ждать и мерзнуть.
— Да уж. Если только вы не хотите подрезать мне волосы еще короче.
— Боюсь, ножницы не удержу, если тебе вздумается раздеться.
Трясучка засмеялся:
— Неплохо… Думаю, вы заслужили еще глоток, — и снова протянул ей бутылку.
— Я вообще веселый человек… для того, кто нанимает убийц.
Чтобы взять бутылку, она придвинулась ближе. Так близко, что у него внезапно загорелся бок, к ней повернутый. Так близко, что дыхание участилось. И Трясучка, не желая выглядеть еще большим дураком, чем выставлял себя все последние дни, отвернулся. Услышал, как она открыла бутылку. Услышал, как сделала глоток.
— И снова спасибо.
— Пустое. Может, еще что надо, начальник, все сделаю, только дайте знать.
Он повернул голову и обнаружил, что она смотрит на него, не отводя глаз, плотно стиснув губы, словно высчитывая, сколько он стоит.
— Есть кое-что еще…
Морвир с отточенной ловкостью приладил на место последнюю полоску свинцовой окантовки и принялся собирать сверкающие инструменты.
— Держаться будет? — спросила Дэй.
— Против ливня не выстоит, полагаю, но до завтра всяко продержится. А к тому времени, надо думать, у банковских служащих будет столько хлопот, что протекающего окна никто не заметит.
Он аккуратно стер со стекол следы замазки и последовал за своей помощницей к балюстраде. Балагур уже успел перебраться по веревке и поджидал их по другую сторону разделявшей два здания бездны. Морвир заглянул за перила. Увидел шипы, каменную резьбу, ниже отвесно уходящую вниз, к мощеной улице, гладкую колонну, мимо которой проходил сейчас, громко топая, отряд стражников с фонарями.
Едва они удалились, Дэй спросила:
— А как быть с веревкой? Когда рассветет, ее могут…
— Предусмотрена каждая деталь. — Усмехнувшись, Морвир вынул из внутреннего кармана маленький пузырек. — Несколько капель сожгут узлы вскоре после того, как мы переберемся. Останется только подождать немного и смотать веревку.
Девушку, насколько можно было понять в темноте по ее лицу, это не успокоило.
— А вдруг они сгорят быстрее, чем…
— Не сгорят.
— И все же рискованно…
— На что я никогда не иду, дорогая?
— На риск, но…
— Ты, разумеется, пойдешь первой.
— Можете не сомневаться.
Дэй, ухватившись за веревку, скользнула под нее и принялась быстро перебирать руками. Не прошло и тридцати секунд, как она оказалась уже на другой стороне.
Морвир открыл пузырек, уронил на узлы несколько капель. Подумав немного, добавил еще несколько, чтобы не ждать расползания чертова шелка до восхода. Затем, пропустив следующий патруль, перелез через перила с куда меньшим проворством, надо признаться, чем его юная помощница. Спешить не было никакой нужды. Осторожность на первом месте, всегда. Взявшись руками в перчатках за веревку, он двинулся вперед, закинул на нее одну ногу, потом другую.
Раздался треск рвущейся ткани, и колено внезапно обдало холодом.
Морвир скосил глаза на ногу. Увидел, что штанина зацепилась за шип, торчавший выше остальных, и разорвалась почти до самого зада. Подергал ногой, пытаясь высвободиться, но чертова штанина лишь крепче намоталась на острие.
— Проклятье.
В планы это, разумеется, никоим образом не входило. Тут еще над перилами, к которым была привязана веревка, заструился слабый дымок. Кислота, похоже, начала действовать намного быстрей, чем ожидалось.
— Черт.
Морвир вернулся на крышу банка и сел, придерживая веревку, рядом с дымящимися узлами. Свободной рукой вытащил из кармана скальпель, нагнулся и начал резать штанину, зацепившуюся за шип, орудуя с хирургической точностью. Один быстрый взмах, второй, третий. Последний… и…
— Ох! — Сначала с досадой, а потом с ужасом он сообразил, что задел скальпелем лодыжку. — Проклятье!
Лезвие было смазано настойкой ларинка, невосприимчивость к которой у Морвира ослабела, поскольку он перестал принимать ее из-за постоянной тошноты по утрам. Смертельным этот яд для него не был, отнюдь. Но слабость мог вызвать такую, что веревку в руках не удержать, а невосприимчивости против падения с высоты на камни Морвир у себя почему-то не развил.
Ирония положения была куда жесточе на самом деле. Ведь большинство представителей его профессии погибало от собственных составов…
Стянув зубами перчатку со свободной руки, он начал рыться в многочисленных карманах в поисках противоядия, перебирая пальцами крохотные стеклянные трубочки, на которых выгравированы были знаки, позволявшие понять на ощупь, где что находится. Ветер тем временем пытался сорвать с него куртку, голая нога от холода покрылась мурашками. Что изрядно затрудняло поиски.
Желудок внезапно свело, Морвира затошнило. Он рыгнул, и тут пальцы, наконец, нащупали нужную отметку. Вытащив дрожащей рукой склянку, он выпустил перчатку из зубов, выдернул ими пробку и торопливо высосал содержимое.
От горечи экстракта рот заполнился кислой слюной. Морвир сплюнул на далекую мостовую. Темная улица стремительно завертелась, и, борясь с головокружением, он еще крепче сжал в руке веревку. Заскулил, чувствуя себя ребенком, абсолютно беспомощным, ухватился за веревку и второй рукой — так безнадежно, как цеплялся за мертвое тело матери, когда ту собрались выносить.
Но вскоре противоядие все же оказало свое воздействие. Неистовое бурление в животе прекратилось, мир обрел устойчивость. Улица снова оказалась внизу, небо над головой, где им и положено быть. И Морвир испуганно глянул на узлы. Те дымились еще сильней, издавая слабый шипящий звук и испуская отчетливый запах сжигавшей их кислоты.
— Черт!
Он вновь закинул ноги на веревку и тронулся, наконец, в путь, чувствуя прискорбную слабость, вызванную нечаянной дозой яда, дыша с трудом, поскольку горло сдавил вполне закономерный страх. Вдруг узлы прогорят раньше, чем он доберется?.. Тут еще спазм в кишечнике вынудил его ненадолго остановиться, и Морвир, раскачиваясь вверх и вниз на веревке, заскрипел зубами.
Потом двинулся дальше, но силы, увы, убывали с каждым мгновением. Руки дрожали. Ту из них, что осталась без перчатки, и голую ногу жгло от скольжения по веревке немилосердно. Морвир, откинув голову, с усилием втянул воздух в грудь. Увидел Балагура, который уже протягивал ему руку — большую, сильную руку, всего-то в нескольких шагах. Увидел Дэй, внимательно следившую за его приближением. На лице помощницы, укрытом ночною тьмой, ему почудилась улыбка, и Морвир почувствовал некоторую досаду.
И тут… с оставленной им крыши донесся тихий щелчок. Веревка лопнула.
Внутри у него все похолодело, наружу вырвался безумный вопль — точь-в-точь такой, какой издал маленький Морвир, когда его оторвали от мертвого тела матери. Он полетел вниз, ветер засвистал в ушах. Потом его отнесло в сторону, и навстречу стремительно ринулась облупленная стена. Последовал удар, от которого из Морвира вышибло дух. Вопль оборвался, веревка выскользнула из рук.
Раздался треск ломающегося дерева. Морвир все падал, ничего не соображая от ужаса, пытаясь ухватиться за воздух, отчаянно размахивая руками и ногами. В лицо бил ветер, все вертелось перед слепо выпученными глазами. Он падал и падал… и вдруг упал. Проехался лицом по дощатому полу, и сверху на него посыпались какие-то щепки.
— Э… — только и сумел выдавить он.
И в следующий миг пережил новое потрясение. Его схватили за горло, вздернули на ноги и притиснули к стене с такой силой, что дух вышибло. Второй раз за несколько секунд.
— Ты! Какого черта?!
Трясучка. По неведомой причине совершенно голый.
Морвир обнаружил, что находится в темной, захламленной комнате, которую освещают лишь тлеющие в камине угли. Затем в глаза ему бросилась кровать. Где, приподнявшись на локтях, лежала Меркатто в расстегнутой и смятой рубашке, с обнаженной грудью. Она смотрела на него удивленно, но не слишком. Словно, открывши дверь, увидела перед собой гостя, которого ожидала несколько позже.
Все встало на свои места. И Морвир, несмотря на неловкость положения, на неостывший еще страх смерти и горевшие огнем ссадины на лице и руках, захихикал. Веревка таки порвалась раньше времени. Но каким-то чудом, немыслимым и благословенным, он, описав в полете дугу, вломился сквозь гнилые ставни в одну из комнат разваливающегося дома. Вот она, ирония судьбы…
— Похоже, случайности все-таки бывают счастливыми! — признал он, все еще хихикая.
Взгляд Меркатто, которая все еще смотрела на него, казался странно блуждающим. На ее боку виднелся ряд необычных параллельных шрамов.
— С чего это вы дымитесь? — спросила она.
На полу возле кровати валялась трубка для курения хаски, объяснившая Морвиру, почему его столь неординарное вторжение не слишком удивило нанимательницу.
— Вам чудится. По какой причине, сказать нетрудно. Вы курили, полагаю. А это натуральная отрава, знаете ли. Категорически…
Меркатто расслабленно ткнула в его сторону рукой.
— Дурак, от вас дым идет.
Он опустил глаза на грудь. От рубашки и впрямь исходили дымные струйки.
— Проклятье! — взвизгнул Морвир.
Изумленный Трясучка отпустил его и попятился. Морвир сорвал с себя куртку, из которой посыпались со звоном осколки разбившихся пузырьков с кислотой, стянул уже начавшую расползаться рубашку, швырнул ее на пол. Дым повалил гуще, наполняя комнату мерзостной вонью.
Теперь, в результате непредсказуемого поворота судьбы, голыми, или отчасти таковыми, оказались все трое. И все смотрели на злополучную рубашку.
— Мои извинения. — Морвир прочистил горло. — В планы это, разумеется, не входило.
Монца хмуро посмотрела на кровать, на Трясучку, привольно в ней раскинувшегося. Одеяло сбито на живот, рука, длинная и мощная, свешивается до полу, кисть беспомощно развернута белой ладонью вверх. Из-под одеяла торчит сильная нога, с черными полукружиями грязи под ногтями. Лицо мирное, как у ребенка, глаза закрыты, рот открыт. Грудь с протянувшимся поперек шрамом едва заметно вздымается и опускается.
При свете дня случившееся ночью казалось лишь досадной ошибкой.
Она бросила ему на грудь горстку серебряных монет, те звякнули и скатились на постель. Трясучка подскочил, растерянно заморгал глазами. Потом уставился тупо на монетку, прилипшую к груди.
— Чего это?
— Пять скелов. Более чем приличная плата за ночь.
— Да? — Он протер двумя пальцами глаза, прогоняя сон. — Вы мне платите? — Стряхнул монетку на одеяло. — Эдак и шлюхой себя почувствовать недолго.
— А ты еще не чувствуешь?
— Нет. У меня осталась кое-какая гордость.
— Значит, убить за деньги ты готов, а полизать между ног — нет? — Монца фыркнула. — Вот они, твои принципы. Хочешь совет? Бери пятерку и оставайся верен в будущем убийству. Тому, к чему имеешь талант.
Трясучка снова улегся, натянул одеяло до подбородка.
— Как выйдете, прикройте дверь, ладно? Здесь жутко холодно.
Клинок Кальвеца яростно полосовал воздух. Нанося удары, делая выпады слева, справа, сверху, снизу. Она вертелась на одном месте в дальнем уголке двора, шаркая подошвами по разбитой брусчатке. Тренируя левую руку. Рубаха липла к спине, несмотря на холод, от которого дыхание вырывалось изо рта белыми облачками.
Состояние ног понемногу улучшалось. При быстром движении они еще горели, по утрам были одеревеневшими, как сухие сучья, и адски болели по вечерам, и все-таки она могла уже ходить почти не морщась. В коленях даже появилась некоторая упругость, хотя они по-прежнему щелкали. Плечо и челюсть тоже обрели подвижность. Не чувствовалось никакой боли при нажатии на монетки под кожей головы.
Лишь правая рука была загублена безвозвратно. Сунув меч Бенны под мышку, Монца стянула перчатку. Даже это причиняло боль. Изувеченная кисть, слабая и бледная, с багровым шрамом на ребре, оставленным удавкой Гоббы, дрожала. Сжать скрюченные пальцы в кулак до сих пор удавалось с трудом. Мизинец упрямо продолжал торчать в сторону. И при мысли о том, что уродством этим она проклята до конца жизни, Монца испытала внезапный приступ бешенства.
— Ублюдок, — прошипела она сквозь стиснутые зубы и вернула перчатку на место.
Впервые отец дал ей подержать меч, когда Монце было лет восемь. Она помнила, каким странным, тяжелым и непокорным казался он тогда ее руке. Правой. Почти то же самое чувствовала она сейчас, беря его в левую. Но не было иного выбора, кроме как учиться.
Начать с азов, раз ничего другого не остается.
Она повернулась лицом к прогнившему ставню, направила в него клинок, держа запястье параллельно земле. Нанесла три удара, рассекших три дощатые планки, расположенные одна над другой. Повернула запястье, с рычанием ударила сверху вниз и разрубила ставень надвое. Брызнули щепки в разные стороны.
Лучше. С каждым днем хоть немного, но лучше.
— Великолепно. — В дверях появился Морвир со свежими ссадинами на щеке. — Нет ставня в Стирии, который осмелился бы нам противостоять. — Вышел легким шагом во двор, сложив руки за спиной. — Осмелюсь предположить, ваш удар был еще более впечатляющим, когда правая рука была в порядке.
— Все впереди.
— Не сомневаюсь. Пришли в себя после… ночных трудов с нашим северным приятелем?
— Моя постель — моя забота. А вы? Пришли в себя после падения ко мне в окошко?
— Пустое… пара царапин.
— Экая досада. — Она убрала Кальвец в ножны. — Дело сделано?
— Будет.
— Он мертв?
— Будет.
— Когда?
Морвир поднял глаза на квадрат серого неба над головою, ухмыльнулся.
— Первейшая из добродетелей — терпение, генерал Меркатто. Банк только что открылся, и состав, который я использовал, начнет действовать лишь через некоторое время. Хорошая работа быстро не делается.
— Но, все же, будет сделана?
— О, несомненно. Причем… мастерски.
— Я хочу это видеть.
— Увидите. Наука смерти даже в моих руках не гарантирует абсолютной точности, но ждать, насколько я могу судить, осталось не больше часа. — Он двинулся прочь, напоследок погрозив ей пальцем через плечо. — И позаботьтесь о том, чтобы вас там не узнали. Наша совместная работа только начинается.
В банковском зале царило оживление. Десятки клерков, склонившись над огромными гроссбухами, бесперебойно скрипели перьями, переговаривались с клиентами и снова скрипели. Вдоль стен стояли скучающие стражники, лениво поглядывая по сторонам. А то даже и не поглядывая. Монца, следом за которой проталкивался северянин, обходила стоявших отдельными группами нарядно одетых, увешанных драгоценностями, благоухавших духами мужчин и женщин. Пробиралась меж очередями, в которых томились богатые купцы и лавочники, их жены, телохранители, слуги с мешками денег и сейфами. Судя по всему, то был обычный, весьма доходный день для банкирского дома Валинта и Балка.
Вот он, источник, откуда герцог Орсо получал деньги.
И вдруг… она увидела сухопарого мужчину с крючковатым носом, стоявшего в окружении клерков с гроссбухами под мышкой и беседовавшего с несколькими укутанными в меха купцами. Хищное лицо его мелькнуло в толпе внезапно, как искра, вспыхнувшая в подвальной тьме, и Монцу опалило огнем. Мофис. Человек, убить которого она явилась в Вестпорт. И вряд ли требовалось комментировать, что выглядел он чертовски живым.
В углу зала раздался крик, но Монца не оглянулась. Крепко стиснула зубы и начала пробиваться между очередями к банкиру Орсо.
— Что вы делаете? — прошипел над ухом Трясучка, но она его оттолкнула. Оттолкнула с дороги и мужчину в цилиндре.
— Разойдитесь, дайте ему вздохнуть! — прокричал кто-то.
Люди начали оборачиваться и вытягивать шеи, пытаясь увидеть, что происходит. В очередях загомонили, стройные ряды их рассеялись. Монца, ни на что не обращая внимания, неуклонно продвигалась вперед. Все ближе и ближе к Мофису. Вопреки здравому смыслу, понятия не имея, что сделает, когда доберется до него. Вопьется зубами в глотку? Скажет «привет»?.. Оставалось уже меньше десяти шагов — примерно столько же, сколько разделяло их, когда он смотрел на ее умирающего брата.
И тут лицо банкира исказила болезненная гримаса. Монца притормозила, укрылась за чужими спинами. Увидела, как Мофис сложился вдвое, словно его ударили в живот. Закашлялся натужным, мучительным кашлем, походившим на рвотные спазмы. Шагнул, пошатываясь, к стене, оперся на нее. Толпа вокруг пришла в движение, послышались возбужденные шепотки. Издалека снова донеслись крики:
— Отойдите же!
— Что происходит?
— Переверните его!
Глаза у Мофиса заслезились, жилы на тощей шее набухли. Колени подогнулись, и он схватился за стоявшего рядом клерка. Тот пошатнулся, но придержал начальника и помог ему медленно опуститься на пол.
— Господин… что с вами?
Монца, завороженная и одновременно испуганная этим зрелищем, затаила дыхание. Придвинулась ближе, выглянула из-за чьего-то плеча и… неожиданно встретилась глазами с Мофисом. Мутный взор его застыл, лицо напряглось и побагровело. Подняв трясущуюся руку, банкир ткнул в нее костлявым пальцем.
— Ме… — выдавил он. — Ме… Ме…
Потом глаза его закатились, спина выгнулась, и Мофис, суча ногами, неистово забился на мраморных плитах пола, как вытащенная на берег рыба. Испуганные зеваки поначалу таращились на него молча. И вдруг один из них согнулся во внезапном приступе кашля. Тут закричали, казалось, все в банковском зале:
— Помогите!
— Сюда!
— Кто-нибудь!
— Отойдите, вам сказано!
Из-за стола, с грохотом уронив стул, поднялся клерк, схватился руками за горло. Сделал, пошатываясь, несколько шагов, затем, посинев лицом, рухнул. С брыкнувшей ноги слетел башмак. Один из сопровождавших Мофиса служащих упал, задыхаясь, на колени. Раздался пронзительный женский вопль.
— Чтоб я сдох… — услышала Монца голос Трясучки.
Из разинутого рта Мофиса хлынула розовая пена. Корчи его сменились подрагиванием. Затем и того не стало. Тело обмякло, пустые глаза уставились на ухмылявшиеся бюсты, что стояли вдоль стен.
Двое мертвы. Осталось пятеро.
— Чума! — завизжал кто-то. И, словно это был сигнал к атаке на поле битвы, в банке мгновенно началось истинное столпотворение.
Все ринулись к выходу, и Монцу чуть не сбил с ног один из купцов, с которыми несколько минут назад беседовал Мофис. Трясучка дал ему пинка, купец свалился на труп банкира. А на нее тотчас же налетел другой клиент в съехавших очках, его выпученные глаза казались на побелевшем лице неестественно большими. Она инстинктивно ударила его в лицо правым кулаком, задохнулась от боли, пронзившей руку до плеча, затем рубанула по шее ребром левой и отпихнула от себя, наконец.
«Чума распространяется медленней, чем паника, — писал Столикус, — и забирает меньше жизней».
Налет цивилизованности испарился молниеносно. Богатые, холеные люди превратились в диких зверей. Они отшвыривали с дороги всех, кто мешал пройти. Не замечали упавших. На глазах у Монцы разряженный толстяк ударил женщину с такой силой, что та с окровавленным лицом, на которое съехал парик, отлетела к стене. Бегущие безжалостно топтали сбитого с ног старика. Из выроненного кем-то сейфа пролился ручей серебряных монет, никого сейчас не интересовавший, и был немедленно разметен по сторонам башмаками. Происходившее напоминало бегство с поля брани. Крики, давка, зловоние пота и страха, спасающиеся люди и брошенный ненужный хлам.
Монцу толкнули, она ударила кого-то в ответ локтем. Услышала хруст, на щеку брызнула чужая кровь. Толпа захватила ее и понесла, как ветку по течению, вертя, пиная, сдавливая, дергая. Поток выволок ее, сколько ни отбивалась, рыча, сквозь двери на улицу. Ноги почти не касались земли, так плотен был водоворот людских тел. Там ее отпихнули в сторону. Она вырвалась из толпы, слетела со ступеней банковского крыльца и припала к стене.
Откуда-то взялся Трясучка, подхватил ее под локоть и то ли повел, то ли понес прочь. У входа два стражника тщетно пытались остановить паническое бегство, орудуя древками алебард. Толпа вдруг раздалась в стороны. Монцу толкнули в спину. Обернувшись, она увидела скорчившегося на мостовой мужчину, на губах которого пузырилась красная пена. Испуганные, обезумевшие люди спешили убраться от него подальше.
Голова у нее закружилась, во рту стало горько. Трясучка, тяжело дыша и то и дело оглядываясь через плечо, прибавил шагу. Они свернули за угол банка, направились к дому, и крики за спиной сделались тише. Тут Монца увидела Морвира, который стоял у высокого окна, словно наслаждающийся театральным представлением богатый меценат в собственной ложе. Он улыбнулся им сверху и помахал рукой.
Трясучка прорычал что-то на своем языке, распахнул дверь. Монца, едва войдя, схватилась за рукоять Кальвеца и понеслась вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, не обращая внимания на боль в коленях.
Когда она ворвалась в комнату, Морвир так и стоял у окна. Помощница его сидела на столе, скрестив ноги, и с аппетитом вгрызалась в ломоть хлеба.
— Похоже, там, на улице, небольшая суматоха? — Отравитель повернулся к Монце с улыбкой, которая пропала, как только он увидел ее лицо. — Что такое? Он жив?
— Умер. Умерли десятки человек.
Морвир слегка приподнял брови.
— В учреждениях подобного рода документы постоянно перемещаются из рук в руки. Я не мог рисковать тем, что они минуют банкира. На что я никогда не полагаюсь, Дэй?
— На случай. Осторожность на первом месте, всегда. — Та откусила еще хлеба и прочавкала: — Поэтому мы отравили их все. Каждый гроссбух.
— Мы так не договаривались, — прорычала Монца.
— Именно так и договаривались, по моему мнению. Любой ценой, сказали вы, и неважно, кто погибнет попутно. Это единственные условия, при которых я работаю. В любом другом случае остается место для недопонимания. — На лице Морвира появилось отчасти озадаченное, отчасти насмешливое выражение. — Я прекрасно знаю, что некоторым людям не по душе массовые убийства. Но никак не ожидал, что вы, Монцкарро Меркатто, Змея Талина, Палач Каприле, относитесь к их числу. Вопрос денег вас пусть не беспокоит. Мофис будет стоить вам десять тысяч, как мы и договаривались. Остальные — бесплатно…
— Это не вопрос денег!
— А чего же? Я выполнил часть заказанной вами работы и сделал это успешно, так в чем меня можно упрекнуть? Вы говорите, что на подобный результат не рассчитывали. Но работа проделана не вами, так в чем же можно упрекнуть вас? Ответственность, похоже, падает в пустоту между нами, как дерьмо из задницы — в сточную канаву. Скрывается из виду навеки и никому в дальнейшем не причиняет неудобств. Печальное недоразумение… назовем это так. Случайность. Все равно, что внезапно дунул ветер, повалил дерево, и оно, упав, раздавило кучу крошечных насекомых… насмерть.
— Ненароком, — прощебетала Дэй.
— Если вас мучает совесть…
Монца в гневе стиснула рукой в перчатке ножны. Хрустнули болезненно кривые суставы.
— Совесть — всего лишь предлог, позволяющий отказаться от дела. Мне не нужны лишние мертвецы. С этого дня мы убиваем только одного человека за раз.
— В самом деле?..
Она сделала быстрый шаг вперед. Отравитель попятился. Метнул нервный взгляд на меч, снова уставился на нее.
— Не испытывайте меня. Никогда. Одного за раз… я сказала.
Морвир осторожно кашлянул.
— Конечно… вы заказчик. Как прикажете, так и будет. Гневаться на самом деле ни к чему.
— О, в гневе вы меня еще не видали.
Он испустил страдальческий вздох.
— В чем трагедия нашего ремесла, Дэй?
— В полнейшем непонимании. — Помощница его закинула в рот последнюю корочку.
— Совершенно верно. Пойдем-ка, прогуляемся по городу, покуда наша нанимательница решает, какое следующее имя в ее небольшом списке требует нашего внимания. Здесь в атмосфере чувствуется запашок ханжества.
С видом оскорбленной невинности Морвир вышел из комнаты. Дэй, проводив его взглядом из-под песочных ресниц, пожала плечами, встала, стряхнула крошки с груди и последовала за учителем.
Монца подошла к окну. Перепуганные посетители банка, похоже, уже разбежались. Взамен подоспели любопытствующие горожане, старавшиеся не подходить близко к неподвижным телам на мостовой.
Что, интересно, сказал бы сейчас Бенна? Велел бы ей успокоиться, скорее всего. И хорошенько подумать.
Она вцепилась обеими руками в сундук, с рычанием отшвырнула его от себя. Он врезался в стену, с которой пластами посыпалась штукатурка, перевернулся. На пол вывалилась одежда.
Трясучка смотрел на нее, стоя в дверях.
— С меня довольно.
— Нет! — Она сглотнула. — Нет. Мне еще нужна твоя помощь.
— Выйти и сразиться с человеком — это одно. Но так…
— Такого больше не будет. Я прослежу.
— Чистенькие, аккуратные убийства? Плохо верится. Собравшись убивать, заранее мертвецов не подсчитаешь. — Он медленно покачал головой. — Скоты вроде Морвира еще могут после этого улыбаться. Я — не могу.
— И что дальше? — Она двинулась к нему осторожно, как к норовистой лошади, пытаясь удержать от побега взглядом. — Пятьдесят скелов и возвращение на Север? Снова длинные волосы, дрянная одежда, кровь на снегу? Я думала, у тебя есть гордость. Думала, ты хочешь стать лучше.
— Это верно. Хочу.
— Так попробуй. Останься. Кто знает, вдруг тебе в результате удастся спасти несколько жизней? — Монца мягко коснулась левой рукой его груди. — Или направить меня на праведный путь? Тогда ты станешь хорошим и богатым одновременно.
— Что-то я уже не верю, что такое бывает.
— Помоги мне. Я должна это сделать… в память о брате.
— Вы так считаете? Мертвым все равно. Мстят ради себя самих.
— Значит, ради меня самой! — Она смягчила голос. — Могу я как-нибудь заставить тебя передумать?
Трясучка поморщился.
— Собираетесь бросить еще пятерку?
— Я не должна была так поступать. — Пытаясь найти верные слова, предложить верную сделку, Монца скользнула рукою по его груди вверх, очертила пальцем линию упрямого подбородка. — Ты этого не заслужил. Я потеряла брата… а он был для меня всем. Не хочу больше терять… никого…
Она сделала многозначительную паузу.
В глазах Трясучки появилось странное выражение. Отчасти сердитое, отчасти жаждущее, отчасти пристыженное. Долгое мгновение он стоял молча, и Монца чувствовала, как под рукой ее, которую она так и не убрала с его лица, поигрывает желвак.
— Десять тысяч, — сказал он наконец.
— Пять.
— Восемь.
— Договорились. — Она опустила руку. Встретилась с ним глазами. — Собирайся. Через час уезжаем.
— Ладно.
Из комнаты он вышел, не оглянувшись на нее, виновато потупившись.
Нелегко иметь дело с хорошими людьми. Чертовски дорого они обходятся…
Вера в сверхъестественный источник зла не нужна; люди сами способны на любое злодейство.
Город Сипани пах гниющими морскими водорослями, угольным дымом, дерьмом и мочой. Короткой жизнью и долгим угасанием. Трясучку подташнивало, хотя с запахом он, может, и смирился бы, когда бы мог видеть собственную руку перед лицом. Вечер был таким темным, туман таким густым, что шедшая в паре шагов впереди Монца казалась чуть ли не призраком. Фонарь высвечивал из тьмы под ногами всего с десяток булыжников, блестевших от холодной росы. И несколько раз Трясучка едва не шагнул прямиком в воду. Что было нетрудно. Ибо в Сипани вода таилась за каждым углом.
Из тумана выплывали злобные великаны, превращались в угрюмые дома, прокрадывались мимо. Выныривали, как шанка во время битвы при Дунбреке, темные силуэты и оборачивались мостами, оградами, статуями, экипажами. На столбах горели фонари, у дверей — факелы. Светившиеся во мраке окна казались висящими в пустоте и были ненадежны, как болотные огоньки. Только он выбрал за ориентир ряд окошек, как дом куда-то поехал. Чувствуя, что земля уходит из-под ног, Трясучка заморгал, потряс головою. После чего понял, что то была баржа, проплывшая рядом с мостовой, унося свои огни в ночь. Никогда ему не нравились города, туманы и море. Вместе же взятые, они и вовсе походили на дурной сон.
— Чертов туман, — проворчал Трясучка, поднимая фонарь повыше, словно из этого мог выйти какой-то толк. — Ничего не видать.
— Это Сипани, — бросила через плечо Монца. — Город туманов. Город шепотов.
Холодная тьма вокруг и вправду полнилась неумолчными, приглушенными звуками: плеском и бульканьем воды в каналах, поскрипыванием тросов, удерживавших на месте лодки, звоном колоколов, собачьим лаем, кошачьими завываниями, крысиным топотком, вороньим карканьем. И человеческими голосами, конечно. Невидимые за туманом люди окликали друг друга, называли цены, торговались, сыпали предложениями, шутками, угрозами — всем вперемешку. Порой откуда-то доносились обрывки музыки. Вспыхивали на другой стороне канала призрачные огоньки и брели, раскачиваясь, сквозь тьму — то подвыпившие посетители покидали с фонарями в руках таверны, направляя нетвердые стопы кто в бордель, кто в игорный дом, кто в курильню. Голова у Трясучки от всего этого кружилась. Тошнота усиливалась. Казалось, его вообще тошнило не переставая. Давно, с самого Вестпорта.
Во тьме послышались быстрые, гулкие шаги, и Трясучка, схватившись за рукоять топора, спрятанного под курткой, прижался к стене. Из тумана возникли и снова скрылись в нем, промчавшись мимо, несколько мужчин и женщин, одна из которых придерживала на бегу шляпу на своих взбитых стогом волосах. Промелькнули искаженные пьяными, дьявольскими ухмылками лица и сгинули в ночи, лишь туман завился водоворотами вослед развевавшимся плащам.
— Ублюдки, — проворчал Трясучка, выпустив топор и отлепившись от склизкой стены. — Их счастье, что я никого не треснул.
— Привыкай. Это Сипани. Город пьяниц. Город полуночников.
Полуночников тут хватало, это верно. На каждом углу, у каждого моста ошивались сомнительного вида мужчины, провожая прохожих пристальными взглядами. В дверях караулили женщины, многие из которых, несмотря на холод, были едва одеты.
— Скел! — крикнула одна Трясучке. — Всего за скел — ночь всей твоей жизни! Ладно, десять медяков! Восемь!
— Собой торгуют, — буркнул он.
— Все собой торгуют, — донесся до него приглушенный голос Монцы. — Это…
— Да, да. Чертов Сипани.
Монца остановилась, и он чуть не налетел на нее. Она откинула капюшон и уставилась на узкую дверь в осыпающейся кирпичной стене.
— Пришли.
— Еще один дворец?
— В настоящих дворцах побываем позже. Пока же у нас работа. Сделай грозный вид.
— Как скажете, начальник. — Трясучка выпрямился, состроил самую мрачную мину. — Как скажете.
Она постучала, и вскоре дверь отворилась. На пороге встала женщина, высокая и худая, как паучиха. Прислонилась плечом к одной стороне дверного косяка, уперлась рукой в другую, загородив своим телом вход. Побарабанила по косяку пальцем с таким видом, словно и туман принадлежал ей, и ночь, и визитеры тоже. Трясучка поднес фонарь немного ближе. Высветил жесткое, хитрое лицо, усеянное веснушками, всепонимающую улыбку, короткие рыжие волосы, стоящие на голове торчком.
— Шайло Витари? — спросила Монца.
— А вы, стало быть, Меркатто.
— Она самая.
— Смерть вам к лицу. — Хозяйка, прищурясь, взглянула на Трясучку холодными глазами, в которых читалась готовность к жестокой шутке. — А кто ваш мужчина?
Ответил он сам:
— Зовут меня Кол Трясучка, и я — не ее.
— Вот как? — Хозяйка улыбнулась Монце. — Чей же, в таком случае?
— Свой собственный.
Она издала смешок. Язвительный. Хотя язвительным, казалось, было в ней все.
— Это Сипани, дружок. Здесь каждый кому-нибудь принадлежит. Северянин?
— Имеете что-то против?
— Сбросил меня один как-то с лестницы. С тех пор и недолюбливаю. Почему Трясучка?
Вопрос застал его врасплох.
— Чего?
— Я слышала, на Севере мужчина должен заслужить свое имя. Не то делами, не то еще чем-то. Так почему Трясучка?
— Э… — Меньше всего ему хотелось выглядеть дураком перед Монцей. Он еще надеялся однажды снова оказаться в ее постели. И потому соврал: — Враги трясутся при виде меня от страха, вот почему.
— Надо же. — Витари отступила от двери, пропуская гостей, и, когда Трясучка подныривал под низкую притолоку, одарила его насмешливой улыбкой. — Какие трусливые у тебя, однако, враги.
— Саджам говорит, вы многих здесь знаете, — сказала Монца, когда хозяйка ввела их в маленькую комнату, освещенную только пламенем очага.
— Я знаю всех. — Витари сняла с огня дымящийся котелок. — Супу?
— Не мне, — ответил Трясучка, прислоняясь к стене и складывая руки на груди. Ему еще хорошо помнилось гостеприимство Морвира.
— И не мне, — сказала Монца.
— Как хотите.
Витари, налив себе кружку, села, закинула одну длинную ногу на другую и принялась покачивать острым носком черного сапога.
Монца заняла единственный оставшийся стул, слегка поморщившись, когда на него садилась.
— Саджам говорит, вы многое можете.
— Зависит от того, что вам нужно.
Монца взглянула на Трясучку. Он пожал плечами в ответ.
— Я слышала, в Сипани собирается прибыть король Союза.
— Собирается. Возомнил себя, похоже, великим государственным деятелем. — Витари улыбнулась, показав два ряда ровных, острых зубов. — Хочет принести в Стирию мир.
— Сейчас?
— Таковы слухи. По его инициативе состоится совещание, на котором будут оговорены условия мира между великим герцогом Орсо и Лигой Восьми. Прибудут все главы — кто жив еще, во всяком случае, как Рогонт и Сальер. Роль хозяина сыграет старик Соториус, поскольку Сипани вроде бы нейтральная территория. От лица великого герцога выступят его сыновья, королевские шурины.
Монца нетерпеливо подалась вперед, напомнив Трясучке канюка над падалью.
— Оба… Арио и Фоскар?
— Оба. Арио и Фоскар.
— Так что, быть миру? — спросил Трясучка и тут же об этом пожалел. Женщины одарили его презрительными усмешками — каждая в своем духе.
— Это Сипани, — сказала Витари. — Единственное, что здесь бывает, — туман.
— И на совещании ничего другого не будет, можешь не сомневаться. — Монца откинулась на спинку стула, нахмурилась. — Кроме тумана и шепота.
— Лига Восьми трещит по швам. Борлетта пала. Кантейн мертв. Виссерину грозит осада, едва погода улучшится. Разговоры этого не изменят.
— Арио будет сидеть, глупо ухмыляться, слушать и кивать, руша все надежды на то, что отец его пойдет на мирное соглашение. До тех самых пор, пока солдаты Орсо не появятся под стенами Виссерина.
Витари отхлебнула из кружки, поглядела, щурясь, на Монцу.
— А с ними — Тысяча Мечей.
— Сальер и Рогонт, да и все остальные тоже, прекрасно это понимают. Они не дураки. Скряги и трусы, возможно, но не дураки. Поэтому будут просто тянуть время, маневрируя.
— Маневрируя? — переспросил Трясучка.
— Виляя, — объяснила незнакомое слово Витари, снова показав ему все зубы. — Орсо мир не нужен, да и Лига Восьми его не ищет. Единственный человек, который едет сюда, надеясь на нечто большее, чем туман, — это его августейшее величество. Но, говорят, у него талант к самообману.
— Приобретенный вместе с короной, — сказала Монца, — однако меня его величество не интересует. Арио и Фоскар… чем они еще будут заниматься, помимо скармливания лжи своему зятю?
— В первый вечер после совещания оба посетят бал-маскарад в честь короля и королевы, который состоится во дворце Соториуса.
— Дворец, поди, хорошо охраняют, — поддержал разговор Трясучка. Стараясь не обращать внимания на доносившийся откуда-то детский плач.
Витари фыркнула.
— В одном зале соберется дюжина злейших врагов, самых осторожных людей на свете… Народу с оружием там будет больше, чем в битве при Адуе. Уж и не знаю, в каком месте к братьям труднее подобраться.
— Есть другие предложения? — огрызнулась Монца.
— Посмотрим. Я Арио не друг, но с одним из его друзей знакома. Очень, очень близким.
Монца сдвинула брови.
— Тогда нам нужно…
Внезапно скрипнула, открываясь, дверь, и Трясучка мигом развернулся к ней, наполовину вытащив топор.
На пороге появился ребенок. Девочка лет восьми, с рыжими, всклокоченными волосами, в ночной рубашке, слишком для нее длинной. Из-под подола выглядывали только худенькие босые ступни.
Взгляд больших голубых глаз уперся в Трясучку. Потом — в Монцу. Потом метнулся к Витари.
— Мама, Кэс плачет.
Та опустилась перед малышкой на колени и пригладила ей волосы.
— Слышу, детка. Попробуй его успокоить. Скоро я приду и спою вам песенку.
— Ладно.
Девочка снова уставилась на Трясучку. Тот стыдливо запихал топор поглубже под куртку. Изобразил улыбку. Малышка попятилась и закрыла за собой дверь.
— Сыночек кашель подхватил, — сказала Витари прежним язвительным голосом. — Сперва один заболевает, за ним — все остальные, и, напоследок, — я. Знакомы с радостями материнства?
Трясучка поднял бровь.
— Как-то не довелось.
— С семейной жизнью мне не везет, — сказала Монца. — Так вы можете нам помочь?
Витари перевела взгляд с нее на Трясучку и обратно.
— Кто еще у вас в подручных?
— Есть один боец, Балагур.
— Хорошо дерется?
— Очень, — сказал Трясучка, вспомнив два окровавленных трупа в талинском переулке. — Правда, малость странноват.
— Северянин, надо думать, тоже по этой части. Еще кто?
— Отравитель с помощницей.
— Хороший?
— Да… по его словам. Зовут Морвир.
— Фу! — Витари скривилась, словно мочи хлебнула. — Кастор Морвир? Этот ублюдок не надежней скорпиона.
Монца ответила ей твердым, спокойным взглядом.
— И скорпион может быть полезен. Так вы поможете нам?
Глаза Витари превратились в щелки. Блеснули в свете очага.
— Помогу, но не бесплатно. Что-то подсказывает мне, что по окончании дела я перестану быть в Сипани желанной гостьей.
— О деньгах не беспокойтесь. Они будут, когда мы доберемся до принцев. Вы знаете людей, которые могут с этим помочь?
Витари глотнула еще супу, выплеснула остатки в очаг. Угли зашипели.
— Ох… кого я только не знаю.
Ранним утром на кривых улочках Сипани еще царила тишина. Монца поежилась, плотнее запахнула куртку, спрятала руки под мышки. На посту у двери она стояла уже около часа, все больше коченея и выдыхая в туманный воздух облачка пара. Уши и ноздри пощипывало от холода. Странно, что сопли в носу не замерзали. Но она терпела. Должна была терпеть.
«Девять десятых войны — это ожидание», — писал Столикус.
Все десять — казалось ей сейчас.
Мимо, посвистывая, прошел мужчина, прокатил тачку, груженную соломой. Монца смотрела ему вслед, пока черный силуэт не растворился в тумане.
Ей хотелось, чтобы рядом был Бенна.
И еще хотелось, чтобы при нем была трубка.
Мысль застряла в голове, как заноза под ногтем, — не избавиться. Монца облизала пересохшие губы. О, чудесное, покалывающее жжение в легких… вкус дыма во рту, тяжесть, разливающаяся по рукам и ногам, свет, заполняющий мир, когда следа не остается от сомнений, ярости, страхов…
Вновь послышались шаги. Из темноты вынырнули две фигуры. Монца напряглась, сжала кулаки, не обращая внимания на боль в искалеченной руке. Впереди шла женщина в ярко-красном плаще с золотой вышивкой. Сзади — мужчина… слуга, тащивший на плече тяжелый сундук.
— Пошевеливайся! — крикнула женщина с едва заметным союзным акцентом. — Если я опять опоздаю…
Тишину прорезал звонкий свист Витари. Из подворотни выскользнул Трясучка, догнал слугу, ухватил за руки. Из ниоткуда вышел Балагур, нанес ему четыре мощных удара в живот. Бедняга и вскрикнуть не успел. Повалился на мостовую, и его начало рвать.
Зато вскрикнула женщина. Вытаращила глаза, развернулась, собираясь бежать. Но из мрака впереди донесся голос Витари, зловеще вопросивший:
— Карлотта дан Эйдер, если не ошибаюсь?
Женщина, беспомощно вскинув руки, попятилась к двери, где поджидала Монца.
— У меня есть деньги! Я заплачу…
Витари непринужденной и развязной походкой выплыла из тумана, словно прогуливаясь по собственному саду.
— О, конечно, заплатишь. Должна сказать, я была удивлена, узнав, что фаворитка принца Арио явилась в Сипани. Говорят, тебя не вытащить из его спальни.
Подгоняемая Витари, женщина все пятилась к двери, и Монца начала отступать в глубь коридора, морщась от острой боли в затекших ногах.
— Сколько бы ни платила вам Лига Восьми, я…
— Обижаешь. Я не работаю на них. Ты не помнишь меня? Не помнишь Дагоску? Свою попытку продать город гуркам? И как тебя поймали? — Витари выронила что-то из руки, и Монца увидела запрыгавший по камням мостовой крестообразный клинок, свисавший на цепочке с ее запястья.
— Дагоска? — В голосе Эйдер зазвучал неподдельный ужас. — Нет! Я сделала все, как он сказал! Все! Зачем ему…
— О, на Калеку я тоже больше не работаю. — Витари шагнула ближе. — Только на себя.
Женщина, пятясь, переступила порог и оказалась в коридоре. Повернулась и увидела поджидавшую там Монцу, чья рука в перчатке небрежно лежала на рукояти меча. Эйдер застыла неподвижно, лишь грудь вздымалась от прерывистого дыхания.
Витари вошла тоже, захлопнула за собой дверь и задвинула со зловещим лязгом засов.
— Вперед. — Дала пинка пленнице, и та, запутавшись в полах собственного плаща, чуть не упала. — Будь так любезна. — Последовал второй пинок, и Эйдер, не успевшая толком удержаться на ногах, перелетела через порог в комнату и грохнулась на пол.
Витари одной рукой легко вздернула ее и поставила на ноги. Монца медленно двинулась следом за ними, прихрамывая и плотно сжимая челюсти.
Как челюсти ее, комната знавала лучшие дни. Полуобвалившаяся штукатурка на стенах пузырилась от сырости и была покрыта черными, страшными пятнами плесени. Спертый воздух благоухал гнилью и луком.
В углу, прислонясь к стене, стояла Дэй с беззаботной улыбкой на лице и начищала рукавом сливу цвета свежего синяка. Которую предложила Эйдер:
— Не желаете?
— Что?! Нет!
— Напрасно. Вкусные.
— Садись. — Витари подтолкнула пленницу к расшатанному стулу, единственному предмету мебели в комнате. В подобных случаях единственный стул — весьма хорошее средство. Только не для Монцы сейчас. — Говорят, история движется по кругу. Но кто бы мог подумать, что наша новая встреча будет так похожа на предыдущую? Расплакаться можно. Тебе, во всяком случае.
С виду, однако, Карлотта дан Эйдер не собиралась плакать. Она села прямо, сложила руки на коленях с редким самообладанием, учитывая обстоятельства. Можно сказать, даже с достоинством. Не первой молодости женщина, но очень хороша, тем более что все необходимые усилия к этому приложены. Тщательно напудрена, искусно подкрашена. На шее — сверкающее ожерелье из красных камней, на пальцах — золото. Похожа больше на графиню, чем на любовницу принца, и столь же к месту в этой прогнившей комнате, как в куче мусора — алмаз.
Витари медленно обошла ее кругом, наклонилась и прошипела в ухо:
— Прекрасно выглядишь. Всегда умела приземлиться на ноги. И все же это падение, не так ли? Из глав торговой гильдии — в подстилки принца Арио…
Эйдер и глазом не моргнула.
— Такова жизнь. Чего ты хочешь?
— Всего лишь поговорить. — Голос Витари стал вкрадчивым и мурлыкающим, словно перед ней был любовник. — Если ты, конечно, будешь отвечать на вопросы, которые нас интересуют. В противном случае мне придется причинить тебе боль.
— И получить от этого удовольствие, не сомневаюсь.
— Такова жизнь. — Витари вдруг ударила любовницу Арио по ребрам с такой силой, что чуть не сбросила ее со стула. Та задохнулась, скорчилась. Кулак взлетел над ней снова. — Еще?
— Нет! — Эйдер подняла руку. Взгляд ее, словно в поисках защиты, обежал комнату, вернулся к Витари. — Нет… я… готова отвечать… только… скажи, что нужно.
— Почему ты приехала раньше своего любовника?
— Чтобы подготовиться к балу. Костюмы, маски, все…
Кулак ударил в то же место, еще сильней. Эйдер вскрикнула, с исказившимся от боли лицом обхватила себя руками, судорожно втянула воздух в грудь и закашлялась.
Витари нависла над ней, как паук над залетевшей в паутину мухой.
— Я теряю терпение. Зачем ты здесь?
— Арио собирается устроить… праздник… для брата. В честь дня его рождения.
— Что за праздник?
— Из тех, которыми знаменит Сипани. — Эйдер снова закашлялась. Повернув голову, сплюнула и забрызгала свой красивый плащ.
— Где?
— В Доме досуга Кардотти. Он снял его на ночь целиком. Для себя с Фоскаром и… других своих друзей. И выслал меня вперед, чтобы все подготовить.
— Отправил любовницу выбирать шлюх?
Монца фыркнула.
— Похоже на Арио. Что именно подготовить?
— Найти лицедеев. Привести в порядок дом. Убедиться, что там будет безопасно. Он… мне доверяет.
— Ну и дурак, — усмехнулась Витари. — Интересно, как он поступит, если узнает, на кого ты работаешь на самом деле? Для кого шпионишь? Для нашего общего дружка из Допросного дома, да? Калеки из инквизиции его величества? Докладываешь Союзу, как обстоят дела в Стирии… нелегко тебе, наверное, помнить, кого уже предала, кого собираешься предать на неделе.
Эйдер, так и сидевшая, обхватив руками грудь, взглянула на нее сердито.
— Я жить хочу.
— Умрешь, коль Арио узнает правду. Все, что для этого требуется, — маленькая записочка.
— Чего вы от меня хотите?
Монца шагнула вперед.
— Хотим, чтобы вы помогли нам подобраться к Арио и Фоскару. Хотим, чтобы вы впустили нас в ночь праздника в Дом досуга Кардотти. Что до лицедеев… хотим, чтобы вы наняли тех, кого пришлем мы. И никаких других. Ясно?
Лицо Эйдер побелело.
— Вы собираетесь их убить? — Ей не ответили, но молчание было достаточно красноречивым. — Орсо догадается, что я его предала! Калека узнает, что я его предала… да врагов страшней, чем эти двое, не найти во всем Земном круге! Лучше убейте меня сразу, сейчас!
— Хорошо. — Монца со звоном выхватила из ножен Кальвец.
Глаза Эйдер расширились.
— Погодите…
Монца приставила блестящий кончик меча к ямке между ее ключицами и слегка надавила. Любовница Арио, беспомощно взмахнув руками, вжалась в спинку стула.
— Нет! Нет!
Монца принялась вертеть запястьем. Безупречное стальное лезвие засверкало, наклоняясь то в одну сторону, то в другую, медленно вжимаясь, ввинчиваясь, вгрызаясь острием в горло. Из ранки тонкой темной струйкой засочилась кровь, поползла по груди. Эйдер взвизгнула громче:
— Ай! Нет… не надо, пожалуйста!
— Не надо? — Монца еще немного подержала ее прижатой к спинке стула. — Значит, умереть все-таки не готова? Мало кто готов… когда подходит время.
Затем отвела Кальвец, и Эйдер, вся дрожа, задыхаясь, качнулась вперед и схватилась рукой за окровавленное горло.
— Вы не понимаете! Это же не просто Орсо! Не просто Союз! Обоих поддерживает банк. Валинта и Балка. Оба — собственность банка, для которого Кровавые Годы — не более чем интермедия. Мелкий эпизод. Вы понятия не имеете, в чьем саду собираетесь нагадить…
— Не так. — Монца наклонилась к ней, заставив отпрянуть. — Мне все равно. А это меняет дело.
— Пора? — спросила Дэй.
— Пора.
Девушка, молниеносно вытянув руку, блестящей иглой кольнула Эйдер в ухо.
— Ай!
Дэй зевнула, убрала иголку в карман.
— Не бойтесь, это действует медленно. У вас остается по меньшей мере неделя.
— До чего?
— До того, как заболеете. — Дэй куснула сливу, сок брызнул на подбородок. — Фу, черт, — буркнула она, вытираясь пальцем.
— Заболею? — переспросила Эйдер.
— Ну да. И через день будете мертвее Иувина.
— Поможете нам — получите противоядие. И возможность бежать. — Рукой в перчатке Монца стерла кровь с кончика меча Бенны. — Расскажете кому-нибудь о наших планах, здесь или в Союзе, Орсо или Арио, или нашему дружку Калеке, и… — Вогнала клинок обратно в ножны. — …Арио недосчитается одной из своих любовниц.
Эйдер, прижимая руку к горлу, обвела взглядом всех троих.
— Сучки злобные.
Дэй обсосала сливовую косточку и бросила ее на пол.
— Мы жить хотим.
— Дело сделано, — сказала Витари, поднимая за локоть любовницу Арио на ноги и подталкивая к двери.
Но на пути встала Монца.
— Что вы скажете слуге, когда очухается?
— Нас… ограбили?
Монца протянула руку в перчатке. Лицо у Эйдер перекосилось. Она расстегнула ожерелье, бросила в подставленную ладонь. Туда же полетели кольца.
— Достаточно для убедительности?
— Не знаю. Вообще-то вы похожи на женщину, которая будет защищаться. — С этими словами Монца двинула ей кулаком в лицо.
Эйдер вскрикнула, отшатнулась. Упала бы, если бы ее не подхватила Витари. Из носа и разбитых губ хлынула кровь. И, когда она снова подняла взгляд, в нем мелькнуло на миг необычное выражение. Несомненно, это было страдание. Страх, разумеется. Но и над тем и другим преобладала злоба.
Такой же взгляд, наверное, был у самой Монцы, когда ее сбрасывали с балкона.
— Вот теперь дело сделано, — сказала она.
Витари за локоть потащила Эйдер в коридор, к выходу. Заскрипели под ногами грязные половицы. Дэй вздохнула, отлепилась от стены, попыталась стряхнуть со спины следы штукатурки.
— Изящно и аккуратно.
— За что благодарить нужно не твоего хозяина. Где он?
— Мне больше нравится «нанимателя», а ушел он по каким-то неотложным делам.
— Делам?
— Что-то не так?
— Я плачу за мастера, не за щенка.
Дэй усмехнулась.
— Тяф, тяф. Да Морвир ничего такого не может, чего бы я не могла.
— Вот как?
— Он стареет. Слишком самонадеян. Там, в Вестпорте, чуть не погиб из-за лопнувшей веревки. Мне лично не хотелось бы, чтобы подобная неосторожность стала помехой вашему делу. Вы платите не за это. Нет ничего страшнее, чем иметь в компании неосторожного отравителя.
— Спорить не стану.
Дэй пожала плечами:
— В нашем ремесле всех случайностей не предусмотришь. Особенно в старости. Заниматься им на самом деле должны молодые.
Она неторопливо направилась к выходу, пропустив в дверях вернувшуюся Витари, на лице которой от выражения злой радости, как и от развязной походки, не осталось и следа. Черным сапогом она злобно отпихнула стул в угол. Сказала:
— Ну, лазейка найдена.
— Похоже на то.
— Как и было обещано.
— Как было обещано.
— Арио и Фоскар — в одном месте, и возможность до них добраться.
— Сработано славно.
Они посмотрели друг на друга, и Витари пробежала языком по губам, словно почувствовав на них горечь.
— Что ж, — пожала плечами. — Мне тоже хочется жить.
— Винца, винца, винца… Где доброму человеку добыть винца?
Привалившись к стене, Никомо Коска, знаменитый солдат удачи, вновь запустил трясущуюся руку в кошелек, где по-прежнему не было ничего, кроме свалявшейся в комок серой пыли. Никомо выудил его, сдул с пальцев и проводил взглядом. Свое последнее, улетающее по ветру достояние.
— Дрянь! — В бессильной ярости швырнул кошелек в сточную канаву. Но тут же пожалел об этом. Чтобы поднять его, пришлось наклониться. Ветеран закряхтел, как старик.
Старик он и был. Потерянный человек. Почти мертвец. При последнем издыхании. Никомо медленно опустился на колени, глядя на свое отражение в лужице черной воды, скопившейся меж булыжниками мостовой.
Все отдал бы сейчас за крохотный глоток вина. Вот только отдавать было нечего. У него осталось лишь собственное тело. Руки, которые возносили королей к вершинам власти и сбрасывали их оттуда. Глаза, которые наблюдали поворотные моменты истории. Губы, которые целовали первых красавиц разных стран. Зудящий член, ноющие кишки, гниющая шея… с какой бы радостью он отдал все это за одну-единственную чарочку виноградного спирта. Да пойди, найди покупателя…
— Сам… как пустой кошелек. — Никомо с мольбой воздел налитые свинцовой тяжестью руки к черным небесам и возопил: — Кто-нибудь, дайте же мне этого чертова вина!
— Заткни пасть, говнюк! — отозвался грубый голос. Хлопнули, закрывшись, ставни, переулок погрузился в глубокий мрак.
Он обедал за одним столом с герцогами. Кувыркался в одной постели с графинями. Имя Коски ввергало в трепет целые города.
— Почему все это кончилось… так?
С трудом, превозмогая тошноту, он поднялся на ноги.
Пригладил волосы на больной голове, подкрутил обвисшие кончики усов. Двинулся по узкой улочке почти прежней своей, знаменитой победительной походкой к расплывчатому пятну фонарного света в туманной дали, и печальное лицо его овеял сырой, холодный ветер. Тут послышались шаги, и Коска торопливо развернулся.
— Добрый господин! Я нечаянно остался без средств… не могли бы вы ссудить мне немного денег, покуда…
— Пшел вон, оборванец. — Прохожий оттолкнул его с пути.
От оскорбления кровь прилила к лицу, щеки запылали.
— К вам обратился не кто-нибудь, а Никомо Коска, знаменитый солдат удачи! — Эффект был несколько испорчен тем, что пропитой голос дал петуха. — Капитан-генерал Тысячи Мечей! Бывший капитан-генерал, то бишь… — Прохожий, исчезая в тумане, ответил непристойным жестом. — Я обедал… в одной постели… с герцогами! — Коска зашелся в приступе кашля, согнулся пополам, уперся трясущимися руками в трясущиеся колени. В груди, ходившей ходуном, как скрипучие кузнечные мехи, засаднило.
Вот она, жизнь пьяницы. Четверть проводишь сидя, четверть — лежа, четверть — на коленях, остальное время — раком. Наконец ему удалось отхаркнуть здоровенный ком мокроты, вылетевший изо рта, когда он кашлянул в последний раз. И это все, что после него останется? Расплеванное по сотням тысяч сточных канав? Да еще имя — символ предательства, алчности и расточительства?.. Со стоном крайнего отчаяния Коска выпрямился, устремил взор в пустые небеса. Где даже в звездах не мог найти сочувствия из-за скрывающего их вечного тумана Сипани.
— Один, последний шанс. Все, чего я прошу. — Он потерял уже счет последним шансам, которыми не воспользовался. — Всего один, Боже. — В бога он не верил ни дня. — Парки! — В них он тоже не верил. — Кто-нибудь! — Он ни во что не верил, кроме очередной выпивки. — Один… единственный… шанс.
— Ладно. Еще один.
Коска заморгал.
— Боже? Это… ты?
Кто-то захихикал. Издевательски, самым богомерзким образом. Женщина, судя по голосу.
— Может, на колени встанешь, Коска?
Он прищурился, вглядываясь в туман, и в нетрезвой голове началось некое подобие умственной деятельности. Появление человека, знающего его имя, добра не сулило. Врагов у него было гораздо больше, чем друзей, а кредиторов — гораздо больше, чем и тех, и других. Нетвердою рукой он поискал рукоять своего золоченого меча, но вспомнил, что заложил его еще в Осприи и купил другой, подешевле. Поискал рукоять дешевого, но вспомнил, что заложил его, едва прибыв в Сипани. И опустил трясущуюся руку. Невелика потеря. Сил не нашлось бы даже взмахнуть клинком, будь тот на месте.
— Кто здесь, черт тебя подери? Если я тебе должен, готовься… — к горлу подкатила тошнота, Коска длинно рыгнул, — … умереть.
Из тумана рядом с ним внезапно вынырнула темная фигура. Он резко повернулся, запутался в собственных ногах, упал и треснулся головой о стену. Аж искры из глаз посыпались.
— Так ты еще жив… Точно жив? — Над ним склонилась высокая худая женщина.
Лицо ее скрывала тень, но стоявшие торчком на голове волосы отливали в свете фонаря рыжим. Что-то знакомое…
— Шайло Витари. Вот уж кого не ждал увидеть. — Врагом она ему как будто не была. Но и другом тоже. Коска приподнялся на локте. На чем пришлось остановиться, поскольку улица тут же завертелась перед глазами. — Ты ведь не откажешься… утолить жажду умирающего, правда?
— Козьим молоком?
— Чем?
— Для желудка хорошо, говорят.
— Слыхал я, что у тебя кремень вместо сердца, но что его вовсе нет… ты думаешь, я пью молоко? Проклятье… мне бы всего чарочку. — Винца, винца, винца. — Всего одну, и с меня хватит.
— С тебя уже хватит. Давно на этот раз пьешь?
— Сдается, было лето, когда начал. А нынче что?
— Год точно другой. Сколько денег потратил?
— Все, что имел, и даже больше. Если найдется в мире монета, которая не прошла однажды через мой кошелек, я очень удивлюсь. Но именно сейчас я вовсе без средств, и если бы ты могла выделить мне какую-нибудь мелочь…
— Не разменивайся на мелочи. Пора меняться самому.
Коска кое-как поднялся на колени и ткнул себя трясущимся пальцем в грудь.
— Думаешь, лучшая часть моей души, усохшая, проссанная, в ужасе молящая избавить ее от пытки, не знает этого? — Беспомощно пожал плечами. — Чтобы измениться, человеку нужна помощь добрых друзей. Или врагов. Но друзья мои давно умерли, а враги… вынужден признаться, у них есть дела поинтересней.
— Не у всех, — послышался другой женский голос, от звука которого мурашки пробежали по телу Коски, так хорошо он был знаком старому солдату. И вслед за тем из мрака вынырнула еще одна фигура, в длинном плаще.
— Нет… — прохрипел Коска.
Он помнил, какой увидел ее впервые — растрепанной девчонкой девятнадцати лет, с мечом на боку, с прямым и ясным взглядом, в котором читались гнев, вызов и легкое презрение. Теперь лицо ее стало пустым, у рта появилась страдальческая складка. Меч висел на другом боку, правая рука в перчатке лежала на рукояти безжизненно. Взгляд оставался таким же непоколебимо прямым, но сейчас в нем было больше гнева, больше вызова и намного больше презрения. Кого винить?.. Он знал и сам, что ничего, кроме презрения, не заслуживает.
Тысячу раз он клялся ее убить, если, конечно, случится где-нибудь встретить. И брата ее убить, и Эндиша, Виктуса, Сезарию, Карпи Верного — всех вероломных ублюдков из Тысячи Мечей, которые его предали. Украли у него его место. Заставили бежать с поля битвы при Афьери в лохмотьях, оставшихся равно от одежд его и репутации.
Тысячу раз клялся… но Коска нарушал все клятвы, которые давал в своей жизни, и сейчас при виде ее не ощутил гнева. Вместо этого в душе вспыхнули разом поистершаяся уже жалость к себе, неожиданная глупая радость и жгучий стыд. Ибо по лицу ее было видно, насколько низко он пал. В носу у него защекотало, в глазах защипало от подкативших слез. И то, что глаза красны, как раны былых времен, его в кои-то веки порадовало. Расплачешься — никто не заметит.
— Монца… — Он попытался расправить на плечах грязный воротник, но руки так тряслись, что ничего не вышло. — Я слышал, тебя убили. Собирался отомстить, конечно…
— Мне? Или за меня?
Коска пожал плечами:
— Припомнить трудно… по дороге я остановился выпить.
— Пахнешь так, словно останавливался не однажды. — Разочарование в ее голосе кольнуло его не хуже стали. — А я слышала, что тебя, в конце концов, убили в Дагоске.
Не без труда он поднял руку, отмахнулся.
— По слухам, меня то и дело убивали. Врагам нравилось принимать желаемое за действительное. А где твой брат?
— Умер. — Лицо ее не дрогнуло.
— Жаль. Мальчик мне всегда нравился.
Лживая, бесхарактерная, подлая гнида — подумал он про себя.
— А ему всегда нравился ты.
Терпеть друг друга не могли, но какая теперь разница?..
— Если бы его сестра относилась ко мне получше, все могло бы быть по-другому.
— Нет смысла говорить о том, что могло бы быть. Нам обоим… есть в чем раскаяться.
Долгое мгновение они смотрели друг на друга молча. Она — сверху, он — снизу, стоя на коленях. Не так ему представлялась некогда эта встреча.
— Раскаяние… Издержки профессии, как говаривал Сазин.
— Возможно, нам стоит позабыть о прошлом.
— Я и вчерашнего-то дня не помню, — соврал Коска. Прошлое давило на него, как доспехи великана.
— Жить будущим в таком случае. У меня есть работа для тебя. Надеюсь, не откажешься?
— Что за работа?
— Сражаться.
Коска поморщился.
— До сих пор не можешь жить без сражений? Что я говорил тебе, и не раз? Наемнику не должно быть никакого дела до этого вздора.
— Меч — для бряцания, не для драки.
— Узнаю свою девочку. Мне тебя не хватало, — ляпнул он, не успев подумать, закашлялся, заглушая стыд, и чуть не выкашлял легкие.
— Помоги ему, Балагур.
Пока они разговаривали, откуда-то незаметно появился еще и мужчина. Невысокий, но крепкого сложения и недюжинной силы, судя по тому, как легко он подхватил Коску и поставил на ноги.
— Сильная рука и доброе сердце, — промычал тот, борясь с очередным приступом тошноты. — Ваше имя Балагур? Вы филантроп?
— Преступник.
— Не вижу причины, по которой нельзя быть обоими сразу. В любом случае примите мою благодарность. Если вы еще укажете, в какой стороне таверна…
— Тавернам тебя придется подождать, — сказала Витари. — От чего виноторговцы, безусловно, понесут большие убытки. Совещание начнется через неделю, и ты нам нужен трезвым.
— Трезвым я больше не бываю. Это вредно. Мне послышалось, кто-то сказал «совещание»?
В глазах Монцы, устремленных на него, по-прежнему застыло разочарование.
— Мне нужен надежный человек. Отважный и опытный. Который не прочь схлестнуться с герцогом Орсо. — Губы ее дрогнули. — Лучше тебя для этого никого за такой короткий срок не найти.
Туманная улица накренилась, Коска ухватился за Балагура.
— Что у меня есть из твоего списка? Опыт?
— Хватит и того, если человек нуждается в деньгах. А ты в них очень нуждаешься, не так ли, старик?
— Да, будь я проклят. Но больше в стаканчике.
— Сделаешь свое дело, там посмотрим.
— Согласен. — Он вдруг обнаружил, что стоит выпрямившись, гордо задрав подбородок, и смотрит на Монцу сверху вниз. — Мы должны заключить договор о найме — точно, как раньше делалось. Писанный круговым письмом, с перечислением всего снаряжения, какие составлял Саджам. Расписаться красными чернилами… да, кстати… где нам взять нотариуса среди ночи?
— Не волнуйся. Я поверю тебе на слово.
— Такого мне, пожалуй, еще никто не говорил во всей Стирии. Но как хочешь. — Коска решительно взмахнул рукой. — За мной, друзья, и постарайтесь не отставать. — Он отважно шагнул вперед и вскрикнул, поскольку нога внезапно подвернулась.
Кто-то подхватил его.
— Не туда, — послышался спокойный, низкий голос Балагура.
Преступник развернул его в другую сторону и скорее понес, чем повел за собою.
— Вы благородный человек, — пробормотал Коска.
— Я убийца.
— Не вижу причины, по которой нельзя быть сразу обоими…
Коска с усилием сосредоточил взгляд на Витари, шедшей впереди, потом перевел его на угрюмое лицо Балагура. Странная компания. Сплошь неудачники. Люди, которые по большому счету никому не нужны. Взглянул на Монцу, чья стремительная походка, хорошо ему памятная, была подпорчена хромотой.
И все они не прочь схлестнуться с великим герцогом Орсо. Безумцы. Или люди, лишенные выбора. Кто же, в таком случае, он?
За ответом далеко ходить не пришлось. Нет причины, по которой нельзя быть сразу обоими.
Нож опускался, легко касался точильного камня и вновь взлетал. На лезвии вспыхивал и угасал свет. Двадцать взмахов в одну сторону, двадцать в другую. В мире мало что бывает хуже тупого ножа и мало что лучше острого. Поэтому Балагур, проверив пальцем холодный шероховатый край, улыбнулся. Острый…
— Дом досуга Кардотти — купеческий особняк, — холодным, деловым голосом говорила Витари. — Деревянный, как большинство домов в Сипани. С трех сторон окружает внутренний двор. Позади дома — Восьмой канал.
В кухне при заброшенном товарном складе был установлен длинный стол, за которым сейчас сидели шестеро. Меркатто и Трясучка, Дэй и Морвир, Коска и Витари. На столе красовался деревянный макет дома, окружающего с трех сторон двор; по прикидкам Балагура — в одну тридцать шестую от величины настоящего Дома досуга Кардотти. Но прикидки вряд ли были точны, а неточность ему не нравилась.
Витари провела кончиком пальца по крошечным окошкам в стене дома.
— В цокольном этаже расположены кухни, кладовые, курильня и зал для игры в карты и кости.
Балагур прижал руку к карману, с приятным чувством нащупал собственные кости, приютившиеся на груди.
— Оттуда две лестницы в разных концах ведут наверх. На первом этаже — тринадцать комнат, где гости развлекаются…
— Сношаются, — сказал Коска. — Мы все здесь люди взрослые, так давайте называть вещи своими именами.
Его налитые кровью глаза метнулись к двум бутылкам вина, стоявшим на полке, и вернулись к собеседникам. Не в первый раз, как заметил Балагур.
Палец Витари двинулся в сторону крыши.
— На верхнем этаже — три больших номера для… спаривания самых дорогих гостей. Королевский номер, расположенный посередине, достоин, по слухам, императора.
— И Арио наверняка решит, что его он тоже достоин, — прорычала Меркатто.
Компания увеличилась с пяти до семи человек, поэтому две буханки хлеба Балагур, легко врезаясь острым лезвием в пыхающую мучной пылью корку, разделил на четырнадцать кусков. Всего — двадцать восемь, по четыре каждому. Меркатто столько не съесть, но с лишним управится Дэй. Балагур терпеть не мог недоеденных кусков.
— По словам Эйдер, гостей у Арио с Фоскаром будет три-четыре дюжины, кое-кто с оружием, но не любители драться. Еще шесть телохранителей.
— Она правду говорит? — спросил Трясучка с грубоватым северным акцентом.
— Нам лгать не станет. Но в дело всегда может вмешаться случай.
— На такую прорву народа… надо бы побольше бойцов.
— Убийц, — снова встрял Коска. — Назовем их своими именами.
— Человек двадцать, — раздался жесткий голос Меркатто, — да вы трое.
Двадцать три. Любопытное число. Балагур откинул крючок на печной дверце, со скрипом отворил ее, и в лицо дохнуло жаром. Двадцать три не делится ни на что, кроме единицы. Никаких дробей. Никаких полумер. Число, похожее на саму Меркатто. При помощи тряпок он вытянул из печи большой котелок. Числа не лгут. В отличие от людей.
— И как же мы сумеем незаметно провести туда двадцать человек?
— Ожидается пирушка, — сказала Витари. — С увеселениями. Которые мы и обеспечим.
— Увеселения?
— Мы в Сипани. Где каждый второй — лицедей или убийца. Думаю, не составит большого труда найти таких, кто будет и тем и другим одновременно.
Балагура держали в стороне от обсуждения, но он не имел ничего против. Саджам попросил его делать то, что скажет Меркатто. И только. Жизнь становится намного легче, когда не обращаешь внимания на несправедливое к себе отношение, это он понял давно. И сейчас главной его заботой было тушеное мясо.
Помешав свою стряпню деревянной ложкой, он попробовал ее и остался доволен. Оценил на сорок один из пятидесяти. Запах жаркого, вид курящегося над котелком пара, звук потрескивающих поленьев в печи — все это сладостно напоминало о Схроне. О тушеном мясе, овсяной каше и супах, которые готовили там огромными чанами. Давно, в те времена, когда над головой его нависал, защищая, огромный каменный массив, и числа складывались, и все имело смысл.
— Сперва Арио попьянствует, — сказала Меркатто, — поиграет в игры, покрасуется перед своими дружками-идиотами. Потом отправится в Королевский номер.
Потрескавшиеся губы Коски сложились в ухмылку.
— Где, как я понимаю, его будут поджидать женщины?
— Одна — черноволосая, другая — рыжая. — Меркатто обменялась твердым взглядом с Витари.
— Сюрприз, достойный императора, — хохотнул Коска.
— Когда Арио умрет, что произойдет быстро, мы заглянем в следующую дверь и нанесем визит того же рода Фоскару. — Меркатто перевела взгляд на Морвира. — Наверху, пока хозяева развлекаются, будут караулить стражники. Ими можете заняться вы с Дэй.
— Правда? — Отравитель оторвался на миг от созерцания своих ногтей. — Достойное применение для наших талантов, ничего не скажешь.
— Постарайтесь на этот раз не отравить полгорода. Братьев желательно убить, не привлекая ненужного внимания. Но если что-то пойдет не так… за дело примутся лицедеи.
Старый наемник ткнул трясущимся пальцем в макет.
— Занимаем сначала двор, потом игорный зал и курильню, потом лестницы. Гостей окружаем и разоружаем. Со всей вежливостью, разумеется, и деликатностью. Просто придерживаем.
— Придерживаем. — Меркатто постучала по столешнице обтянутым перчаткой указательным пальцем. — Хочу, чтобы все вы накрепко вбили это слово себе в головы. Мы убиваем Арио, убиваем Фоскара. Возникнут затруднения — разбирайтесь с ними должным образом, но лишней крови старайтесь не проливать. Хлопот нам потом и без того хватит. Все понятно?
Коска прочистил горло.
— Думаю, стаканчик помог бы мне уложить это в…
— Понятно, — перебил Трясучка. — Гостей придерживать, обходиться без лишней крови.
— Два убийства. — Балагур поставил котелок на середину стола. — Одно и еще одно, и все. Еда готова.
Он начал раскладывать жаркое по тарелкам, мечтая убедиться, что каждому досталось одинаковое количество кусочков мяса. И лука, и моркови. И одинаковое количество бобов. Но, пока он их сосчитает, еда остынет. К тому же Балагур знал, что такая точность многих раздражает. В Схроне как-то раз началась даже массовая драка, и Балагур убил двоих, а третьему отрезал руку. Сейчас ему не хотелось убивать. Хотелось есть. Поэтому он удовлетворился, выдав каждому одинаковое количество черпаков, и ощущение беспокойства его покинуло.
— Вкусно, — набив рот, прочавкала Дэй. — Потрясающе. А еще дадут?
— Где вы научились готовить, мой друг? — спросил Коска.
— В Схроне. Провел три года на кухне. Человек, который меня учил, был главным поваром герцога Борлетты.
— За что он попал в тюрьму?
— Убил жену. Разрубил ее на части, приготовил жаркое и съел.
За столом воцарилась тишина.
Нарушил ее Коска, откашлявшись:
— Надеюсь, в этом жарком нет ничьей жены?
— Мясник сказал — баранина, и я ему верю. — Балагур поднял вилку. — Человечину так дешево не продают.
И вновь наступило неловкое молчание — как всегда, когда Балагур произносил больше трех слов кряду. Потом Коска хохотнул:
— Зависит от обстоятельств. Помнишь, Монца, детей, которых мы нашли при осаде Муриса? — Взгляд у нее стал еще мрачнее обычного, но это его не остановило. — Хотели было продать их каким-нибудь работорговцам, но, думаете, смогли…
— Конечно! — возопил вдруг Морвир, чуть не сорвавшись на визг. — Весело вам! Что может быть смешней, чем дети-сироты, которых продают в рабство?
За столом снова стало тихо. Отравитель и наемник свирепо уставились друг на друга. Обмен такими взглядами Балагуру случалось видеть в Схроне, когда прибывало пополнение и люди вынуждены были сидеть вдвоем в одной камере. Порой они попросту не понимали друг друга. Порой проникались ненавистью с первого взгляда. Оказывались слишком разными. Или, наоборот, слишком похожими. Здесь предсказать развитие событий было, конечно, сложнее. Но в Схроне, если два человека смотрели друг на друга так, дело рано или поздно заканчивалось убийством.
Выпить, выпить, выпить… Взгляд Коски соскользнул с лица Морвира, этой расфуфыренной вши, вниз, на полный вина бокал отравителя, обласкал бокалы остальных, вернулся неохотно к собственной тошнотной кружке с водой. И приковался, наконец, словно схвачен был щипцами, к бутылке, стоявшей на столе. Один рывок — и она в руках. Интересно, сколько удастся выпить, прежде чем отнимут? Некоторые люди под давлением обстоятельств умеют пить очень быстро…
Тут он заметил, что за ним наблюдает Балагур. И увидел в печальных, мертвенных глазах бывшего арестанта нечто эдакое, отчего решил не спешить. В конце концов, он — Никомо Коска! Или был им, во всяком случае. Ввергал в трепет города… и так далее. Слишком много лет он не думал ни о чем, кроме очередной выпивки. Настало время задуматься о большем. Хотя бы о выпивке после очередной. Но меняться было нелегко.
Пот лил с него ручьями. Голова раскалывалась. Шея зудела и, стоило ее почесать, начинала зудеть еще сильнее. Он скалился, как череп, и слишком много говорил. Сам это понимал. Но оставалось лишь улыбаться и говорить… или же лечь и умереть.
— …Спасла мне жизнь при осаде Муриса, да, Монца? Это ведь в Мурисе было? — слышал он собственный сиплый голос. — Черт знает, откуда выскочил на меня этот гад. Мгновенный выпад! — Изобразив сей выпад неверным пальцем, он чуть не опрокинул кружку с водой. — И тут она проткнула его мечом. Попала прямо в сердце, клянусь. Спасла мне жизнь. В Мурисе. Спасла мне… жизнь…
Лучше бы не спасала. Кухня раскачивалась и кренилась, как корабельная каюта в сильнейший шторм. Вот-вот, казалось, выплеснется из бокалов вино, вылетит жаркое из тарелок и все попадает со стола. Коска сознавал, что шторм бушует лишь в голове, однако, когда качка усиливалась, невольно крепче цеплялся за стол.
— …Все бы ничего, если бы назавтра она не сделала это снова. В плечо мне угодила стрела, и я свалился в треклятый ров. Все видели… с обеих сторон. Одно дело — выставить меня дураком перед друзьями, но перед врагами…
— Ты все перепутал.
Коска взглянул на Монцу, прищурился.
— Да что ты? — Сказать по правде, он и последней своей фразы не помнил, не говоря уж об осаде, после которой пропьянствовал этак с дюжину лет.
— В ров упала я, а ты прыгнул туда за мной и вытащил. Рискуя жизнью и получив при этом стрелу в плечо.
— Неужели я мог такое сделать? — Сосредоточиться сил не было ни на чем, кроме отчаянного желания выпить. — Да… должен признаться, подробности теперь вспомнить трудновато. Возможно, если бы мне налили винца, я…
— Хватит, — сказала она с тем самым видом, с каким вытаскивала его раньше то из одной таверны, то из другой. Сейчас, пожалуй, даже еще более злым и разочарованным. — Я должна убить пять человек, и у меня нет времени кого-то спасать. Особенно от его собственной глупости. Пьяница для меня бесполезен.
Все сидевшие за столом молча наблюдали за его страданиями.
— Я не пьяница, — просипел Коска. — Просто люблю вкус вина. Так сильно, что мне необходимо время от времени выпивать немного, иначе делается нехорошо. — Комната снова накренилась, он крепче сжал в руке вилку.
Все захихикали, и он тоже выдавил улыбку. Пусть посмеются, пока могут. Поскольку Никомо Коска всегда смеется последним. Когда у него есть силы, конечно.
Морвир чувствовал себя отодвинутым в сторону. Один на один он был блистательным собеседником, само собой разумеется, но в больших компаниях обычно терял непринужденность. И то, что происходило сейчас, напоминало ему не самым приятным образом столовую в сиротском приюте, где старшие кидались в него едой. После чего, как правило, следовали шушуканье в дортуаре под покровом ночной темноты, побои, обливание холодной водой и прочие пытки.
Да и трудновато было бы испытывать непринужденность в присутствии двух новых помощников Меркатто, которых она наняла, даже не подумав спросить у него совета. Шайло Витари — женщина, торгующая информацией, весьма компетентная, безусловно, но крайне неприятная в общении. Палач. Как-то раз им довелось уже поработать вместе, и радости ему это не доставило. Сама мысль о том, что можно причинять кому-то боль собственными руками, казалась Морвиру омерзительной. Но Шайло знала Сипани, поэтому ее он еще мог терпеть. Временно.
Никомо Коска был бесконечно хуже. Печально знаменитый своим вероломством и непостоянством наемник, предатель без чести и совести, готовый на все ради собственной выгоды. Пьяница, бабник, мот, наделенный темпераментом бешеного пса. Бахвал с невероятно раздутым мнением о своих дарованиях. Полная противоположность Морвиру. И мало того, что этому опасно непредсказуемому человеку оказали доверие, посвятив во все планы, его трясущуюся оболочку еще и обхаживали. Над шутками его смеялась даже Дэй, помощница самого Морвира, если только рот у нее не был занят, что случалось, по общему мнению, нечасто.
— Компания злоумышленников, собравшая в заброшенном складе… — вещал между тем Коска, блуждая вокруг стола налитыми кровью глазами. — Разговоры о масках, переодеваниях и оружии… Не понимаю, как среди них мог оказаться столь благоразумный человек, как я. Судя по всему, тут затевается что-то нехорошее!
— В точности мои мысли! — визгливо вставил Морвир. — Такого пятна на своей совести я иметь не хочу! Поэтому и добавил вам в тарелки экстракт вдовьего цветка. Надеюсь, вы чувствуете себя вполне счастливыми в эти последние мгновенья перед агонией?
На него, мгновенно онемев, недобро уставились все шестеро.
— Шутка, разумеется, — хихикнул он, сообразив, что словесная эскапада его ни малейшего успеха не имела.
Трясучка медленно выдохнул. Меркатто кисло усмехнулась. Дэй хмуро уставилась в тарелку.
— Куда забавней, на мой взгляд, — сказала Витари, — было бы попросту съездить кому-нибудь по физиономии.
— Юмор отравителя. — Коска метнул в Морвира свирепый взгляд, впечатление от коего было несколько подпорчено дребезжанием вилки, зажатой в его трясущейся руке, о тарелку. — Мою возлюбленную убили ядом. С тех пор я не питаю ничего, кроме отвращения, к вашему ремеслу. И ко всем, естественно, кто им занимается.
— Вряд ли я должен нести ответственность за действия всех людей, работающих в одной со мной области. — Морвир счел за лучшее не упоминать о том, что в данном случае ответственность лежала лично на нем. Сефелина, великая герцогиня Осприйская, наняла его около четырнадцати лет назад, дабы убить Никомо Коску. В результате весьма досадного недоразумения он промахнулся и убил его любовницу.
— Ос я давлю, где вижу, не дожидаясь, пока меня ужалят. По мне, так презрения заслуживают все эти люди, если их вообще можно назвать людьми. Отравители — ничтожнейшие из трусов.
— Уступающие только пьяницам, — не замешкался с ответом Морвир, брезгливо оттопырив губу. — Эти отбросы человечества могли бы даже вызвать сострадание, не будь они столь мерзки. И предсказуемы, как животные. Пьяница, подобно ручному голубю, стремящемуся домой, всегда возвращается к бутылке. Не в силах измениться, выбрав для себя бегство единственным способом спасения от несчастий. Ибо в трезвом виде он задыхается в мире, который для него полон лишь боли старых неудач и страха новых. Вот истинная трусость. — Довольный собой, Морвир поднял бокал и сделал большой глоток вина. Пить много он не привык и чувствовал уже изрядную тошноту, но все же выдавил улыбочку.
Худая рука Коски, следившего за тем, как он глотает вино, стиснула край стола с такой силой, что костяшки побелели.
— Как мало вы меня понимаете! Я могу бросить, когда захочу. Собственно, уже бросил. Вот увидите. — Наемник поднял ходившую ходуном руку. — Мне бы только полстаканчика сейчас, чтобы перестать трястись, как паралитик!
Все засмеялись, напряжение схлынуло, но Морвир перехватил взгляд, брошенный на него Коской. Убийственно злой. Старый пропойца мог казаться безвредным, как деревенский дурачок, но некогда он считался одним из опаснейших людей в Стирии. Не принимать такого человека всерьез было бы верхом глупости. Морвир же глупостью не страдал. И давно не был тем маленьким сироткой, который, когда его били, плакал по матери.
Осторожность — на первом месте, всегда. И всюду.
Монца говорила мало, только по делу, и ела мало, с трудом управляясь с вилкой искалеченной рукой. Сидела во главе стола, но держалась, тем не менее, в стороне. На расстоянии, которое командир должен сохранять между собой и рядовыми, наниматель — между собой и наемниками, а женщина, которую ищут, — между собой и всеми остальными, если она наделена хоть крупицей разума. Держаться в стороне было нетрудно. Она занималась этим годами, предоставляя говорить, смеяться и очаровывать Бенне. Командиру очарование ни к чему. Женщине-командиру — тем более. И так приходилось все время отводить глаза от Трясучки, упорно поедавшего ее взглядом. То, что произошло в Вестпорте, было слабостью. И повторения допускать она не собиралась.
— Вы вроде как давно знакомы, — сказал Трясучка, переведя, наконец, взгляд с Монцы на Коску. — Старые друзья?
— Скорей, родственники. — Наемник взмахнул вилкой столь неистово, что только чудом не выколол никому глаз. — Мы сражались плечом к плечу, будучи благородными воинами Тысячи Мечей, самой знаменитой бригады наемников во всем Земном круге!
Монца нахмурилась. Воспоминания Коски о кровавом прошлом упорно возвращали ее к решениям, принятым когда-то, и свершенным в результате делам, которые хотелось бы навеки забыть.
— Мы прошли с боями всю Стирию вдоль и поперек, когда генералом был Сазин. Вот было времечко для наемников! Потом все стало как-то… сложнее.
Витари фыркнула.
— Хочешь сказать, опаснее?
— Один черт. Раньше люди были богаче, стены ниже, и раны заживали быстрее… А потом Сазин поимел стрелу в руку, потерял эту самую руку и умер. И меня выбрали капитан-генералом. — Коска потыкал вилкой мясо. — Хороня старого волка, я понял, что сражаться — слишком тяжелая работа. И захотел, подобно многим высокопоставленным людям, заниматься ею как можно реже. — Он одарил кривой ухмылкой Монцу. — Поэтому мы разделили бригаду пополам.
— Ты разделил ее пополам.
— Одну половину возглавил я, вторую — Монца со своим братом. После чего мы распустили слух о ссоре между нами. И начали наниматься на разные стороны при всяком разногласии, какое находилось — а найти их было нетрудно, — и… делали вид, что сражаемся.
— Делали вид? — пробормотал Трясучка.
Трясущиеся нож и вилка Коски с лязгом столкнулись над тарелкой.
— Мы неделями гонялись друг за другом, подчищая тем временем страну, устраивали изредка безобидные стычки и в конце каждого сезона становились богаче, не потеряв при этом ни одного человека. Гнильцой попахивает, конечно. Но так же выгодно, как война всерьез. Мы пару раз даже целое сражение изобразили, верно, Монца?
— Было дело.
— А потом она заключила договор с Орсо, великим герцогом Талина, и решила, что хватит с нее изображать. Решила, пора устроить настоящее сражение, с наточенными мечами и выпадами без промаха. Надумала взять верх, да, Монца? Позор на твою голову, ты ведь не сказала мне, что с притворством покончено. Я мог бы предупредить своих парней и спасти в тот день несколько жизней.
— Парней… — фыркнула она. — Признайся уже, что тебя никогда не волновала ничья жизнь, кроме собственной.
— Кое-кого я все-таки ценил выше. Правда, выгоды из этого никогда не извлекал, как и они сами. — Коска все сверлил налитыми кровью глазами лицо Монцы. — Кто из твоих людей пошел против тебя? Карпи Верный, да? Неверный, как оказалось?
— Был верным — лучше пожелать невозможно. Покуда не всадил в меня нож.
— И теперь, конечно, занимает кресло капитан-генерала?
— По слухам, втиснул-таки в него свою жирную задницу.
— Как ты — свою тощую… после меня. Но на то, чтобы он это сделал, должны были дать согласие кое-какие другие капитаны, не так ли? Милейшие парни… Эндиш, выродок. Сезария, жирная пиявка. Виктус, глумливый червяк. Они ведь оставались при тебе, эти прожорливые свиньи?
— Рыл из кормушки не вынимали. Но все трое предали меня, как тебя в свое время. Так что ничего нового ты мне сказать не можешь.
— Никто не бывает благодарен в конечном счете. Ни за победы, которые им приносишь. Ни за деньги, которые даешь. В какой-то миг ты им надоедаешь, и как только учуют что получше…
Терпение Монцы лопнуло. Командиру нельзя раскисать при подчиненных. Женщине-командиру — тем более.
— И как этакий знаток человеческой природы докатился до состояния одинокого нищего пропойцы, а, Коска? Не притворяйся, будто я не давала тебе шанса — тысячу раз. Ты профукал их, как все, что имел. И сейчас меня интересует один вопрос — этот ты тоже собираешься профукать? Сделаешь, о чем я прошу? Или останешься мне врагом?
Коска ответил ей печальной улыбкой.
— Для людей нашей профессии враги — предмет гордости. Если жизнь нас с тобой чему-то и научила, так это тому, что приглядывать нужно за друзьями. Мои поздравления повару.
Он бросил вилку в тарелку, встал и удалился из кухни почти по прямой линии.
Монца обвела взглядом угрюмые лица оставшихся за столом.
«Врагов своих не бойся, — писал Вертурио. — Бойся друзей».
По заброшенному складу гуляли сквозняки. Сквозь щели в ставнях внутрь пробивались тонкие лучи света, разрисовывая яркими полосками пыльные половицы, сваленные в углу пустые ящики, поверхность стола, стоявшего посреди комнаты. Трясучка рухнул на расшатанный стул рядом. В голень вдавилась рукоять ножа, который выдала ему Монца. Болезненно напомнив о том, для чего он нанят, о том, что жизнь становится еще опасней и страшней, чем дома, на Севере. И сам он не только не делается лучше, но, напротив, даже опускается. С каждым днем все ниже.
Так какого же дьявола он здесь торчит? Потому, что хочет Монцу?.. Это так, вынужден был признать Трясучка, и то, что после Вестпорта она держится с ним холодно, только усиливает его тягу. Потому, что ему нужны деньги? И это так. На деньги можно чертовски много всего купить. Потому, что ему нужна работа? Да. Потому, что он в этой работе силен? Да.
Потому, что работа его радует?..
Трясучка нахмурился. Некоторые люди не созданы для того, чтобы делать добро. Может, и он из таких?.. Уверенности в том, что бытие хорошим человеком стоит приложенных усилий, оставалось с каждым днем все меньше.
От этих мыслей его отвлекла хлопнувшая дверь. Из комнат наверху, где устроены были спальни, спустился по скрипучей деревянной лестнице Коска, почесывая красную сыпь на шее.
— Доброе утро.
Старый наемник зевнул.
— И вправду утро… Уж и не помню, когда видел его в последний раз. Красивая рубашка.
Трясучка поддернул рукава. Черный шелк, блестящие костяные пуговицы, богатая вышивка на манжетах. Сам он выбрал бы что попроще, конечно, но Монце понравилась именно эта рубашка.
— Не замечал.
— Когда-то и я любил красиво одеться. — Коска уселся на другой расшатанный стул, рядом с Трясучкой. — Брат Монцы тоже, между прочим… помнится, была у него рубашка, точь-в-точь такая.
На что пытается намекнуть старый ублюдок, Трясучка не понял. Но понял со всей уверенностью, что вряд ли ему доставит удовольствие это слышать.
— Да?
— Она, конечно, много рассказывала о брате? — Коска улыбнулся как-то странно, словно ему известно было что-то, чего Трясучка не знал.
— Говорила, он умер.
— Понятно.
— Еще говорила, что горюет по нему.
— Уж в этом не сомневайся.
— Мне следует знать больше?
— Побольше знать нам всем не мешало бы. Однако это ее дело, не мое.
— Где она? — рявкнул Трясучка, чье терпение подошло к концу.
— Монца?
— Кто ж еще?
— Она не хочет, чтобы ее видели раньше времени. Да ты не волнуйся. Я нанимал бойцов по всему Земному кругу. Лицедеи — тоже дело нехитрое. Или ты имеешь что-то против того, чтобы отбором занимался я?
Против Трясучка имел много чего, зная, что единственной заботой Коски очень долгое время была бутылка. Отец Трясучки, после того как Девять Смертей убил его старшего сына, отрезал ему голову и подвесил к штандарту, тоже начал пить. Пить, и буянить, и трястись с похмелья. Не в силах больше решать, что хорошо, что плохо, он потерял уважение своих людей, разрушил все, что построил, и умер, не оставив Трясучке ничего, кроме недоброй памяти.
— Не доверяю я пьющим людям, — брякнул он напрямик. — Человек начинает пить, потом становится слабым, потом теряет разум.
Коска скорбно покачал головой:
— Как раз наоборот. Сперва человек теряет разум, потом становится слабым, потом начинает пить. Бутылка — следствие, а не причина. Но, хотя я тронут твоей заботой до глубины души, прошу тебя обо мне не беспокоиться. Сегодня я чувствую себя гораздо лучше! — Наемник вытянул перед собой руки. Они и вправду почти уже не тряслись. Так, слегка подрагивали. — Оглянуться не успеешь, как буду в полном порядке.
— Жду не дождусь увидеть это. — Из кухни появилась Витари.
— Все ждут не дождутся, Шайло! Но хватит обо мне… Сколько негодяев, ворья и прочего людского мусора удалось тебе отрыть в гнусных помойках старого Сипани? Много ли воинственных фигляров ты собираешься представить на наш суд? Музыкантов-преступников? Танцоров-головорезов? Певцов-разбойников? Жонглеров… э-э-э…
— Убийц, — подсказал Трясучка.
Коска широко улыбнулся.
— Без экивоков и, как всегда, в точку.
— Экивоков?..
— Немало. — Витари уселась на последний свободный стул и развернула на столе лист бумаги. — Для начала уличный оркестрик, который я нашла близ гавани. Сдается мне, музыканты эти зарабатывают больше грабежом, чем исполнением серенад.
— Играют не по правилам, да? Самое то, что надо. — Коска вытянул тощую шею, как петух, собравшийся кукарекнуть. — Входите!
Дверь скрипнула, вошли пятеро. Такого вида, какой сочли бы сомнительным даже там, откуда прибыл Трясучка. Волосы сальные. Лица в оспинах. Глаза сощуренные, рыскающие с подозрением по сторонам. Вместо одежды лохмотья.
Сжимая в грязных руках обшарпанные инструменты, шаркая ногами по полу, все пятеро гуськом приблизились к столу. Один принялся почесывать пах. Другой — ковырять в носу барабанной палочкой.
— И кто вы такие? — вопросил Коска.
— Мы? Оркестр, — ответил тот, что стоял первым.
— И как ваш оркестр называется?
Они переглянулись.
— Никак. На кой это?
— Тогда — ваши собственные имена, если нетрудно. А еще — инструменты, которыми вы владеете, как музыканты и бойцы.
— Я — Солтер, — сказал первый. — С барабаном управляюсь и с булавой. — Откинул полу куртки, предъявил тусклый блеск железа. — С булавой — лучше, коли честно.
— Я — Морк, — представился следующий. — Труба и сабля.
— Олопин. Рожок и молот, — объявил третий.
— Тоже Олопин. Брат вот этому. — Четвертый ткнул большим пальцем в сторону третьего. — Скрипка и ножички. — Выметнул из рукавов пару длинных ножей, поиграл ими.
Последний, с перебитым носом, страшней которого Трясучка еще не видал, хотя ему случалось видеть сломанные носы, — сказал:
— Гурпи. Лютня и лютня.
— Ты бьешься лютней? — удивился Коска.
— Да запросто. — Тот изобразил, как наносит удар по голове, и, ухмыльнувшись, показал два ряда зубов цвета дерьма. — У меня топор в ней запрятан.
— А! Ну что ж, теперь сыграйте, ребятки. Хорошо бы что-нибудь веселенькое.
Трясучка не шибко разбирался в музыке, но даже он мог сказать, что оркестру этому далеко до совершенства. Барабан не попадал в ритм. Труба отчаянно хрипела. Лютня фальшивила — должно быть, из-за куска железа внутри. Коска, однако, закрыв глаза, кивал, словно никогда не слышал музыки слаще.
Через пару тактов он крикнул:
— Чудо, какие многоталанные ребятки! — Музыкальный тарарам начал заикаться и заглох. — Всех берем, платим за ночь сорок скелов каждому.
— Сорок… каждому? — разинул рот барабанщик.
— Плата по окончании. Но работа будет нелегкая. Драться придется наверняка, а, может быть, даже и играть. Ваша музыка станет последним, что услышат наши враги. Готовы на такой подвиг?
— За сорок скелов каждому? — Все пятеро разухмылялись. — А то. Конечно, господин. За этакие деньги на все готовы.
— Молодцы. Мы знаем, где вас искать.
Оркестр вышел вон.
— Жуткие уроды, — сказала Витари.
— Тем и хороша маскарадная пирушка, — ответил Коска. — Напялить шутовские костюмы, и кто там разглядит их рожи?
У Трясучки мысль доверить свою жизнь этой компании восторга не вызвала.
— Но игру-то услышат?
Коска фыркнул.
— В Дом Кардотти приходят не за музыкой.
— Может, надо было проверить, как они дерутся?
— Если так же, как играют, беспокоиться не о чем.
— Но играют они, как дерьмо!
— Как сумасшедшие. При удаче и дерутся так же.
— Но нам не…
— Вот уж каким тебя не считал, так это нервным. — Коска подмигнул Трясучке. — Не мешало бы тебе поучиться жизни, друг мой. Главное в достижении победы — натиск и кураж.
— Кураж?
— Безрассудство, — сказала Витари.
— Быстрота, — добавил Коска. — И умение поймать момент.
— И где они у нас? — спросил Трясучка у Витари. — Натиск и этот… как его…
— Если все пойдет по плану, Арио и Фоскар окажутся в своих номерах в одиночестве, и… — Она громко щелкнула пальцами. — Уже неважно будет, кто и как играет на лютне. Время истекает. Осталось четыре дня до того, как великие мира сего съедутся на совещание в Сипани. В идеальном мире я нашла бы людей получше. Но наш мир не таков.
Коска испустил тяжкий вздох.
— Это точно. Однако не будем падать духом — всего несколько секунд, и у нас уже есть пятеро человек! Мне бы сейчас стаканчик вина, и мы благополучно…
— Никакого вина, — прорычала Витари.
— До чего дошло — человеку уже и горло промочить нельзя. — Старый наемник придвинулся так близко, что Трясучка мог разглядеть каждую красную жилочку на его лице. — Жизнь — океан скорбей, мой друг… Входите!
Следующий едва протиснулся в складскую дверь, так он оказался огромен. Выше Трясучки на несколько пальцев и намного тяжелее. Массивный подбородок его покрывала густая щетина, голову венчала шапка седых кудрей, хотя с виду он еще не был стариком. Под громадными сапогами жалобно застонали половицы, когда верзила этот двинулся к столу, слегка ссутулившись, словно бы стесняясь своих гигантских размеров.
Коска присвистнул.
— Ну и великан!
— Нашла в таверне на Первом канале, — сказала Витари. — Пьян был как скотина, но гнать его оттуда боялись. По-стирийски, кажется, ни слова не знает.
Коска повернулся к Трясучке:
— Может, ты с ним побеседуешь? Как представитель северного братства?
Никакого особого братства там, среди пустынного пространства, покрытого снегами, Трясучка не помнил. Но попытаться стоило.
Давненько он не разговаривал на родном языке, и слова казались даже какими-то непривычными.
— Как тебя зовут, друг?
Великан, услышав северное наречие, вроде бы удивился.
— Седой. — И показал на свои кудри. — Они всегда были такого цвета.
— Что тебя сюда привело?
— Работу ищу.
— Какую?
— Да какую бы ни дали, пожалуй.
— А если это будет убийство?
— Оно, поди, и будет. Ты северянин?
— Да.
— А по виду — южанин.
Трясучка нахмурился. Одернул щегольские манжеты, потом и вовсе убрал руки под стол.
— Нет уж. Меня зовут Кол Трясучка.
Седой заморгал.
— Трясучка?
— Ага. — Приятно было понять, что человек этот знает его имя. Все-таки гордости у Трясучки оставалось еще в достатке. — Слышал обо мне?
— Ты ведь был в Уффрисе, с Ищейкой?
— Верно.
— И с Черным Доу, да? Чистая работенка, как я слыхал.
— Так и было. Взяли город, потеряв всего двоих человек.
— Всего двоих. — Верзила медленно кивнул, не сводя глаз с его лица. — Это и вправду здорово.
— Да. Он вообще был хороший командир, Ищейка. Лучший, думается мне, от кого я получал приказы.
— Что ж… раз самого Ищейки тут нет, для меня будет честью встать плечом к плечу с таким человеком, как ты.
— Дело говоришь. Я тоже рад, что ты с нами. Берем его, — добавил Трясучка по-стирийски.
— Уверен? — спросил Коска. — У него глаза какие-то… угрюмые, и мне это не нравится.
— Вам не мешало бы поучиться жизни, — рыкнул Трясучка. — Куража дерьмового набраться.
Витари смешливо фыркнула, а Коска схватился за грудь.
— Убит! Сражен своим же оружием! Ладно, берем твоего маленького друга. Итак… что мы можем сделать, имея парочку северян? — Он поднял палец. — Мы можем поставить сценку! Изобразить тот знаменитый северный поединок… ты знаешь, о чем я, — между Фенрисом Наводящим Ужас и… как его звали-то…
— Девять Смертей. — Спина у Трясучки похолодела, когда он произнес это имя.
— Слышал, значит?
— Я был там. Самолично. Держал щит на краю круга.
— Чудесно! Сможешь, стало быть, привнести в представление толику исторической точности.
— Толику?
— Чуточку, — буркнула Витари.
— Проклятье, отчего бы так и не сказать — «чуточку»?
Коска, увлеченный собственной выдумкой, его уже не слышал.
— Дух жестокости! Благородные господа будут в восторге от такого зрелища! И какой предлог может быть лучше для того, чтобы открыто пронести оружие!
Трясучке ничуть не хотелось участвовать в подобном представлении. Рядиться под человека, который убил его брата, человека, которого едва не убил он сам, делать вид, будто сражаешься… Единственное, что радовало, — хотя бы на лютне не придется бренчать.
— Что он говорит? — прорычал на северном Седой.
— Мы с тобой будем изображать поединок.
— Изображать?
— Я тебя понимаю. Но они тут какое только дерьмо ни изображают. Мы сделаем вид. Для увеселения.
— Круг дело не смешное. — Великан и впрямь смотрел невесело.
— Здесь — смешное. Сначала мы с тобой притворимся, потом, с другими, будем драться по-настоящему. Сорок скелов, если думаешь, что справишься.
— Ладно. Сначала притворяемся. Потом деремся по-настоящему. Я понял.
Седой смерил Трясучку долгим взглядом и вышел.
— Следующий! — крикнул Коска.
В дверь проскочил тощий, юркий человечек в оранжевом трико и ярко-красной куртке, с большой сумкой в руке.
— Ваше имя?
— Не кто иной, как… — человечек отвесил церемонный поклон, — …Ронко Невероятный!
Старый наемник вскинул брови. Сердце у Трясучки упало.
— И каковы ваши инструменты — как артиста и воина?
— Одни и те же, господа! — Тот снова поклонился им с Трясучкой. Затем — Витари. — Госпожа…
Он начал отворачиваться, незаметно пошарил при этом в сумке, потом быстро развернулся обратно, надул щеки…
Что-то затрещало, и с губ Ронко сорвалась ослепительная огненная струя. Трясучка ощутил на щеке жаркий укус, так близко она пролетела. Скатился бы со стула, если бы успел. Но остался вместо этого сидеть, как приклеенный, изумленно моргая, покуда глаза заново привыкали к полумраку склада.
На столе некоторое время еще плясали два огненных язычка, один — у самых дрожащих пальцев Коски. Потом они зашипели и погасли, испустив дымок, от запаха которого Трясучку чуть не вырвало.
Ронко Невероятный прочистил горло.
— Э… вышло несколько мощнее, чем я намеревался…
— Но чертовски впечатляюще! — Коска отогнал от лица дым. — Это — развлечение, без всяких сомнений, и, без всяких сомнений, убийственное. Вы наняты, господин Ронко. Сорок скелов за ночь.
Тот просиял.
— Рад служить! — Снова поклонился им, еще ниже. — Господа! Госпожа! Я… удаляюсь.
— Вы уверены? — спросил Трясучка, когда за Ронко закрылась дверь. — Чуточку опасно, не кажется? Огонь в деревянном доме…
Коска снова подмигнул ему.
— Я думал, у всех северян бешеный нрав и плохие зубы. Если дело повернется плохо, огонь в деревянном доме может послужить тем самым уравнителем, который нам нужен.
— Уравнителем? — переспросил Трясучка.
Плохое слово выбрал старый наемник… В горах Севера Великим Уравнителем называли смерть.
— Этак он и нас вместе с домом уравняет. Если вы не заметили, негодяй не слишком меток. Огонь — это опасно.
— Огонь — это прекрасно. Он нанят.
— Но он не…
— Ша. — Коска поднял руку, призывая к молчанию.
— Нам надо бы…
— Ша.
— Я только…
— Ша, я сказал! У тебя на родине не знают такого слова? Меркатто поручила мне подобрать артистов, и это означает, уж прости, что я решаю, кто будет нанят. Мы не голосуем. Ты готовишь зрелище, которое должно привести в восторг гостей Арио. Я занимаюсь планированием. Как тебе это?
— По мне, верный путь к беде, — сказал Трясучка.
— К беде! — Коска усмехнулся. — Что ж, поглядим. А пока, кто там у нас дальше?
Витари заглянула в список, подняла рыжую бровь.
— Барти и Кюммель — акробаты, гимнасты, метатели ножей и канатоходцы.
Коска подтолкнул Трясучку локтем.
— Канатоходцы… видал? Ну, разве это может кончиться плохо?
День выдался на редкость ясный для города туманов. Небо ярко голубело, холодный воздух бодрил. К благородным трудам своим по устроению мира предстояло приступить великим мира сего, созванным на совещание королем Союза. Жаждущие поглазеть на властителей Стирии повысовывались из всех окон и дверей, заполонили все крыши, растеклись разноцветными ручьями по обеим сторонам улицы, напирая на грязно-серые шеренги солдат, не пускавших зевак на мостовую. Шум толпы оглушал. Рокотание тысяч голосов, прорезаемое воплями уличных торговцев, бранью, возбужденными выкриками, походило на гомон войска перед сражением, когда каждый ожидает с трепетом начала кровопролития.
И никому, конечно, не было ни малейшего дела до пяти человек, которые тоже вышли посмотреть на процессию с крыши старого склада.
Трясучка облокотился на парапет и уставился вниз, на улицу. Коска, беспечно упершись сапогами в крошащуюся каменную резьбу, принялся почесывать воспаленную шею. Витари прислонилась к стене и скрестила длинные руки на груди. Балагур встал столбом чуть поодаль и ушел, судя по виду, в себя. Морвира с помощницей не было — они отправились куда-то по своим делам, что не очень-то понравилось Монце. К отравителю она с первой встречи не питала никакого доверия. А после Вестпорта он вообще вызывал у нее подозрение.
И это ее подручные… Глубоко вздохнув, она облизала губы и сплюнула в толпу. «Когда Бог хочет наказать человека, — говорится в кантийских священных писаниях, — он посылает ему глупых друзей и умных врагов».
— Ну и народу, — сказал Трясучка, щурясь с ошеломленным видом. Точь-в-точь таким, какого она от него и ожидала. — Жуть сколько.
— Да. — Взгляд Балагура прошелся по толпе, губы беззвучно задвигались, отчего у Монцы возникло тревожное ощущение, будто он пытается подсчитать, сколько именно.
— Это что! — небрежно отмахнулся Коска от половины Сипани. — Видели бы вы толпу на улицах Осприи после моей победы в Островной битве! В два раза больше, самое малое. Цветы сыпались, как дождь с небес!.. Жаль, вас там не было.
— Я была, — сказала Витари. — В два раза меньше, самое большее.
— Тебе доставляет нездоровое удовольствие обсирать мои мечты?
— Отчасти.
Витари усмехнулась, глядя на Монцу, но та ей улыбкой не ответила, думая о триумфальной встрече, которую устроили им в Талине после падения Каприле, вспоминая, как улыбался и рассылал по сторонам воздушные поцелуи Бенна, привстав на стременах. Как толпа выкрикивала ее имя, хотя сразу следом ехали плечом к плечу в задумчивом молчании Орсо и Арио. Ей бы тогда понять…
— Вот они! — Коска, опасно перевесившись через перила, приставил руку к глазам. — Поприветствуем наших великих вождей!
Толпа загомонила громче, едва на улицу въехали семь знаменосцев, возглавлявших процессию, державших копья с флагами, склоненными под одинаковым углом — в знак равенства сторон, иллюзии, без которой в мирных переговорах не обойтись. Раковина Сипани. Белая башня Осприи. Три пчелы Виссерина. Черный крест Талина. Рядом — эмблемы Пуранти, Аффойи и Никанте, слабо трепетавшие на ветру. Следом за ними всадник в раззолоченных доспехах вез золотое солнце Союза на черном древке.
Первым из великих и славных… или низких и подлых — смотря кого спросишь — толпе явился Соториус, канцлер Сипани. Дряхлый, как сама древность, с жидкими белыми волосами и бородой, клонившийся к земле под тяжестью толстой цепи, знака должности, которую носить он начал задолго до того, как Монца появилась на свет. Вперед он продвигался при помощи трости и старшего из множества своих сыновей, тоже немолодого, с виду лет шестидесяти. За ними, выстроившись в несколько рядов, шли именитые горожане Сипани в шелках и золотой парче, увешанные драгоценностями, ярко сверкавшими в солнечных лучах.
— Канцлер Соториус, — сообщил Коска Трясучке. — Хозяин, согласно обычаю, идет пешком. Жив еще, ублюдок старый.
— Но выглядит так, словно отдых ему не помешал бы, — проворчала Монца. — Мертвец ходячий.
— Не совсем… Хотя уже и слеп наполовину, однако видит до сих пор лучше многих. Всеми признанный хозяин Сипани. Сумел ведь как-то двадцать лет сохранять его нейтральность. Даже в Кровавые Годы. С тех самых пор, как я разгромил его в Островной битве!
Витари фыркнула.
— Насколько помню, деньги ты брать у него не перестал, когда протухли отношения с Сефелиной Осприйской.
— С какой стати? Наемнику разборчивость ни к чему. В нашем деле нужно плыть по течению. Для пловца же верность — доспехи, тянущие на дно.
Монца, заподозрив, что это сказано специально для нее, хмуро покосилась на Коску, но тот трещал себе дальше, словно никого из присутствующих в виду не имел.
— Правда, старик Соториус никогда меня особо не устраивал. То была женитьба по расчету, несчастливый брак. И на развод после победы мы оба согласились с радостью. У миролюбцев мало работы для наемников, а владетель Сипани и славу, и богатство добыл себе миром.
Витари, глядя на шествующих мимо состоятельных горожан, криво усмехнулась.
— И теперь, похоже, надеется торговать им навынос.
Монца покачала головой.
— Единственный товар, который никогда не купит Орсо.
За Соториусом следовали вожди Лиги Восьми. Злейшие враги Орсо, а следовательно, и ее, Монцы, до падения с горы. Сопровождал их целый полк прихлебателей, щеголявших нарядами всех цветов радуги. Впереди на черном скакуне ехал герцог Рогонт, небрежно держа поводья в одной руке и кивая толпе всякий раз, как его приветствовали. Человек он был известный, кивать приходилось часто и в разные стороны, отчего голова у него вертелась, как у болбочущего индюка. Рядом, на чалой приземистой лошадке восседал втиснутый неведомым образом в седло Сальер, чей розовый двойной подбородок сползал по золоченому вороту мундира то в одну, то в другую сторону в такт конскому шагу.
— Кто этот толстяк? — спросил Трясучка.
— Сальер, великий герцог Виссерина.
Витари хихикнула.
— Которым останется еще месяц-другой от силы. Войска у него кончились летом. Их разгромила на Высоком берегу Монца. Запасы продовольствия — осенью. Фермеров разогнала и поля сожгла вокруг города Монца. Союзники тоже быстро подходят к концу. Голову герцога Кантейна выставила у ворот Борлетты Монца. Даже отсюда видно, как ему не по себе, выродку.
— Стыдись, — сказал Коска. — Мне этот человек всегда нравился. Видела бы ты картинную галерею у него во дворце! Величайшая коллекция живописи в мире… по его словам. Истинный знаток. А какой у него был стол в свое время, лучший в Стирии!..
— Это видно, — вставила Монца.
— Непонятно только, как ему удалось забраться в седло?
— Подняли на веревках и опустили, — съязвила Витари.
Монца фыркнула.
— Или вырыли траншею и загнали под него лошадь.
— А второй кто? — спросил Трясучка.
— Рогонт, великий герцог Осприи.
— Ну, этот хоть похож на герцога.
Трудно не согласиться, подумала Монца. Высокий, широкоплечий, лицо красивое, кудри черные и густые…
— Похож. — Она снова сплюнула. — Но не более того.
— Он племянник одной из моих бывших нанимательниц, ныне, к счастью, покойной, герцогини Сефелины. — Коска дочесался до того, что на шее выступила кровь. — Его называют принцем благоразумия. Графом осторожности. Герцогом проволочек. Прекрасный полководец, по общим отзывам, только вот рисковать не любит.
— Я бы выразилась жестче, — сказала Монца.
— Мало кто способен выразиться жестче, чем ты.
— Сражаться он не любит.
— Ни один хороший полководец не любит сражаться.
— Но должен время от времени. Рогонт же, выступая противником Орсо все Кровавые Годы, отделывался мелкими стычками. Мастер отводить войска, лучший в Стирии.
— Отступление — труднейшая наука. Может, он просто так и не поймал свой момент.
Трясучка грустно вздохнул:
— Все мы ждем своего момента.
— Шансов у него больше нет, — сказала Монца. — Когда падет Виссерин, дорога на Пуранти откроется, и дальше… ничего, кроме самой Осприи и коронации Орсо. Никаких проволочек. Время осторожности истекло.
Они поравнялись со старым складом — Рогонт и Сальер. Два человека, которые вместе с честнейшим и почтеннейшим, ныне мертвым герцогом Кантейном, организовали Лигу Восьми, дабы защитить Стирию от ненасытного честолюбия Орсо. Или чтобы вторгнуться на его законные земли и сразиться уже между собой за то, что останется. Смотря кого спросишь… Коска смотрел, как они проезжают мимо, с меланхоличной улыбкой на губах.
— Когда долго живешь, видишь, как все рушится… Каприле — где его былая слава?
Витари смешливо поглядела на Монцу.
— Ваша работа, не так ли?
— Масселия, позорно сдавшаяся Орсо, — где ее неприступные стены?
Улыбка Витари стала шире.
— И это ваша?..
— Борлетта пала, — все сокрушался Коска, — отважный герцог Кантейн погиб.
— Да, — рявкнула Монца, не дожидаясь, пока Витари снова откроет рот.
— Из восьми участников непобедимой Лиги осталось пятеро, а скоро будет четверо, и трое из них, как всем известно, не отличаются остротой ума.
Монца отчетливо расслышала шепот Балагура:
— Восемь… пять… четыре… три…
К складу как раз подъехали последние трое, за которыми, словно след по воде за тремя утками, тянулись разодетые приближенные. Младшие компаньоны Лиги Восьми. Лирозио и герцог Пуранти, вида весьма воинственного, благодаря великолепным доспехам и еще более великолепным усам. Юная графиня Котарда из Аффойи — бледненькая девица, казавшаяся еще бледнее в светло-желтых шелках, от которой ни на шаг не отставал ее дядя и первый советник. Первый любовник, по словам некоторых. Последним ехал Патин, Первый Гражданин Никанте — с нечесаными волосами, одетый в рубище и подпоясанный веревкой, дабы показать, что он ничем не лучше последнего крестьянина на его попечении. По слухам, Патин носил шелковое нижнее белье и спал в золотой кровати, причем отнюдь не в одиночестве. И это скромнейший из влиятельных…
Парад величия продолжался, и Коска уже разглядывал следующих его участников.
— Силы небесные! Кто эти юные божества?
Смотрелась парочка изумительно, ничего не скажешь. Они восседали на одинаковых серых скакунах, держались с одинаковой горделивостью. Облачены были в белое и золотое — цвета, безупречно гармонирующие между собой. Белоснежное платье девушки плотно облегало ее неправдоподобно стройную и высокую фигуру, сзади тянулся длинный шлейф, расшитый сверкающей нитью. Золоченая кираса юноши сияла, как зеркало, скромную корону его украшал единственный камень. Такой огромный, что Монца могла разглядеть грани на расстоянии в сто шагов.
— Экая невероятная царственность, сдохнуть можно, — усмехнулась она.
— Я прямо-таки носом чую запах величия, — подхватил Коска. — Встал бы на колени, если бы не боялся, что они подломятся.
— Его августейшее величество, Высокий король Союза. — Голос Витари был сама язвительность. — И его королева, разумеется.
— Тереза, Бриллиант Талина. Ох и сверкает…
— Дочь Орсо, — процедила сквозь зубы Монца. — Сестра Арио и Фоскара. Королева Союза и… потаскух в придачу.
Толпа при виде короля — пусть он был чужестранцем на стирийской земле, пусть к амбициям Союза здесь относились с величайшей подозрительностью, пусть жена его была дочерью Орсо — разразилась приветственными криками куда громче, чем при виде собственного престарелого канцлера.
«Люди чаще отдают предпочтение вождю, который выглядит великим, — писал Бьяловельд, — нежели тому, кто таковым является».
— Не сказал бы я, что он самый нейтральный из посредников. — Коска задумчиво выпятил нижнюю губу. — Связан с Орсо и его выводком так крепко, что пальца не просунешь. Муж, брат и зять в одном лице…
— Разумеется, он считает себя выше подобных низменных соображений. — Монца скривилась, глядя на приближавшуюся королевскую чету.
Казалось, в этот серый и грязный город они случайно съехали прямо со страниц какой-нибудь героической сказки. Для полноты картины не хватало лишь крыльев у скакунов. И как только прицепить не догадались?.. На шее у Терезы красовалось великолепное длинное ожерелье из огромных камней, сверкавших на солнце так ярко, что смотреть было больно.
Витари покачала головой.
— Сколько драгоценностей можно навешать на одну женщину?
— Еще чуть-чуть — и задохнется под ними, сучка, — прошипела Монца. Рубин, подаренный Бенной, казался в сравнении с этими камнями детской безделушкой.
— Зависть препаршивая штука, дамы. — Коска подтолкнул локтем Балагура. — По мне, так она очень даже ничего, правда, друг мой? — Тот не ответил, и наемник пристал к Трясучке: — Правда?
Северянин коротко покосился на Монцу.
— По мне, не очень.
— Что вы за люди! В жизни не встречал таких бездушных парней. Моя весна, быть может, давно и миновала, но сердце по-прежнему молодо, не то что у вас. Оно еще способно дрогнуть при виде юной влюбленной парочки.
Монце, однако, в пылкие чувства между королем и королевой не верилось, сколько бы те ни улыбались друг другу.
— Несколько лет назад, до того, как она стала королевой… всего, кроме собственного ума… Бенна поспорил со мною, что уложит ее в постель.
Коска поднял бровь.
— Любил твой брат сеять свое семя где ни попадя. Ну и?..
— Оказалось, что он не в ее вкусе.
На самом деле оказалось, что Монца интересовала ее куда больше…
За королевской четой почтительно следовала свита, превосходившая своим великолепием сопровождение всей Лиги Восьми. Не менее двух десятков фрейлин, тоже обвешанных драгоценностями с головы до ног. Дворяне из Срединных земель, Англанда Инглии и Старикланда, в мехах, с тяжелыми золотыми цепями на плечах. Сзади тащились тяжеловооруженные всадники, чьи доспехи покрывала пыль. Каждому приходится глотать ее за вышестоящими. Уродливая правда власти.
— Король Союза… — задумчиво вымолвил Трясучка, глядя вослед проехавшей чете. — Это же самый могущественный человек во всем Земном круге, да?
Витари фыркнула.
— Это человек, за которым он прячется. Ты, похоже, не слишком-то разбираешься в политике?
— В чем?
— Во лжи. Союзом управляет Калека. А этот мальчик со всем своим блеском — лишь маска, которую он носит.
Коска вздохнул.
— Осмелюсь предположить, и ты наденешь маску, если будешь выглядеть, как Калека…
Ликующие крики удалились вслед за королем и королевой, и на смену им пришло угрюмое молчание. Сделалось так тихо, что Монца услышала поскрипывание колес, когда по улице тронулся золоченый экипаж. По бокам от него двигались колонны грозного вида стражников, чье оружие сверкало не так ярко, как у союзных, зато выглядело пригодным к делу. Следом ехала толпа разряженных и непригодных ни для какого дела господ.
Монца крепко сжала правый кулак, потревожив искалеченные косточки. Боль пронзила кисть, отдалась в плечо, и губы девушки тронула мрачная улыбка.
— Они, — сказал Коска.
Арио восседал справа, обложившись подушками, слегка раскачиваясь вместе с коляской. На лице его застыло обычное выражение ленивого презрения. Фоскар, сидевший рядом, был бледен и настороженно поворачивал голову на каждый звук. Самодовольный кот и нетерпеливый щенок в одной корзинке…
Гобба был никто. Мофис — всего лишь банкир. Когда места их заняли другие люди, Орсо вряд ли даже заметил это. Но Арио и Фоскар — его сыновья. Его драгоценная плоть и кровь. Его будущее. Убить их — почти то же самое, что воткнуть кинжал в брюхо самому Орсо.
Улыбка Монцы сделалась шире, когда она представила себе его лицо в момент получения вести.
«Ваша светлость! Ваши сыновья… мертвы…»
Тишину вдруг расколол пронзительный вопль:
— Убийцы! Подонки! Орсово отродье!
Отчаянно размахивая руками, кто-то пытался пробиться через заслон.
— Проклятье Стирии!
Толпа пришла в движение, недобро загомонила. Соториус мог сколько угодно называть себя нейтральным, но жители Сипани не питали ни малейшей любви к Орсо и его выводку. Знали, что, покончив с Лигой Восьми, он примется за них. Некоторым людям всегда и всего мало.
Двое из нарядных господ обнажили мечи. Блеснула сталь, послышался слабый вскрик. Фоскар, пытаясь разглядеть, что происходит, начал подниматься на ноги. Но Арио потянул его вниз и усадил на место, не отрывая при этом взгляда от собственных ногтей.
Спокойствие было восстановлено. Коляска проехала, свита — тоже. Последними проскакали солдаты в форме войск Талина, миновали старый склад и скрылись с улицы.
— Представление окончено, — вздохнул Коска, отталкиваясь от перил и направляясь к двери на лестницу.
— Жаль… я бы любовалась им вечно, — усмехнулась Витари и двинулась за ним.
— Одна тысяча восемьсот двенадцать, — сказал Балагур.
Монца взглянула на него с удивлением.
— Чего?
— Людей. В процессии.
— И что?
— Сто пять камней в ожерелье королевы.
— Черт… я спрашивала, сколько их?
— Нет.
Балагур последовал за остальными.
Она осталась одна. По-прежнему крепко, до боли, сжимая правый кулак и плотно сомкнув челюсти, сердито поглядела вниз, на улицу, с которой уже расходились зрители, поежилась под порывом начавшего крепчать ветра.
— Монца…
Не одна. Повернув голову, она встретилась глазами с Трясучкой, стоявшим куда ближе, чем хотелось бы.
Вид был такой, словно поиск слов был тяжелейшей работой. Он заговорил:
— Это все так… как будто мы не… не знаю. После Вестпорта… я только хотел спросить…
— Лучше не спрашивай.
Она обошла его и тоже скрылась в дверях.
Никомо Коска с улыбкой на губах прикрыл глаза, облизнулся, глубоко втянул носом воздух и поднес ко рту бутылку. Выпить, выпить, выпить… Стук стеклянного горлышка о зубы, столь много обещающий, прохладная влага на языке, сладостно скользящая в горло, когда глотаешь… если только это не вода, конечно.
Он поднялся с постели, влажной от пота, и в одной ночной рубахе, такой же сырой и липкой, прокрался в кухню в поисках вина. Или любой паршивой кислятины, которая дарует человеку хмель. Чего угодно, лишь бы спальня перестала раскачиваться, как телега на бездорожье, разбежались муравьи, ползающие по телу, и унялась проклятая головная боль. Пропади все пропадом. И попытка измениться, и Меркатто с ее местью тоже.
Надеясь, что остальные еще в постели, он испытал ужасное разочарование и неловкость, когда увидел у печки Балагура, уже варившего к завтраку овсянку. Правда, через некоторое время вдруг понял, что странным образом рад встрече с бывшим арестантом. В неизменном спокойствии Балагура ему чудилось нечто почти магическое. В этой абсолютной уверенности, позволяющей молчать часами, не беспокоясь, кто что подумает… Коска как будто и сам делал первый шаг к необычному для себя спокойствию. Но не к молчанию. Болтал он не останавливаясь, покуда сумрачный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, становился ярче, предвещая восход.
— …какого черта я пошел на это, а, Балагур? Сражаться, в моем возрасте!.. Сражаться… вот уж чего никогда не любил. Да еще и на одной стороне с этим хвастливым клопом, Морвиром! Отравителем! Гнуснейшим из убийц!.. Прекрасно сознавая к тому же, что я нарушаю первое правило солдата…
Балагур, помешивая овсянку, приподнял бровь. Коска был почти уверен, что бывший арестант знает, зачем он сюда пришел, но никогда не скажет об этом вслух. Уголовники в большинстве своем удивительно тактичны. Поскольку в тюрьме бестактность может оказаться роковой.
— Первое? — спросил Балагур.
— Никогда не воюй за слабую сторону. И вообще… я тоже всегда терпеть не мог герцога Орсо, но понимаю, тем не менее, что между ненавистью к человеку и попыткой эту ненависть воплотить пролегает пропасть, бездонная и весьма опасная. — Коска стукнул кулаком по столу, отчего макет Дома Кардотти подпрыгнул. — Особенно когда действуешь в интересах женщины, которая уже предала тебя однажды…
Мысли его, подобно ручным голубям, неизменно возвращающимся в любимую и ненавистную клетку, устремились, минуя девять пролетевших лет, в Афьери. Он вспомнил скачущих навстречу лошадей, солнце, встающее над горизонтом, как вспоминал это бесконечное множество раз, напиваясь в грязных дешевых тавернах, ночуя на дрянных постоялых дворах всего Земного круга. Отличная игра, думал он тогда в пьяном угаре, любуясь умело организованной притворной атакой. Вспомнил теперь первый холодок страха, когда всадники не сбавили хода. Леденящий ужас, когда они смяли строй его ничего не подозревавших солдат. Смесь ярости, отчаяния, тошноты, пьяного головокружения, когда он мчался прочь с поля боя, где разносили в клочья его бесшабашное войско и его воинскую репутацию. Эта смесь ярости, отчаяния, тошноты, пьяного головокружения преследовала Коску неотступно с тех пор, подобно собственной тени.
Он хмуро поглядел на свое кривое отражение в стекле бутылки с водой.
— Память о победах растаяла, — сказал тихо, — умерла, растворившись в болтовне, не более убедительной, чем иная ложь. О неудачах, разочарованиях, раскаянии — жива, словно все случилось вчера. Улыбки девушек не помнятся так… Только обиды, в которых мы обвиняем других. Толчок неведомо чьего плеча в толпе, заставляющий нас злобствовать целый день. Месяц. Вечно. — Он скривил рот. — Из этого-то и состоит прошлое. Из поганых моментов, которые сделали нас теми, кто мы есть.
Балагур все молчал, что подзуживало Коску к откровениям похлеще всяких расспросов.
— И самый горький в моей жизни момент, когда против меня пошла Монцкарро Меркатто… Мне бы отомстить ей вместо того, чтобы помогать мстить самой. Мне бы убить ее, а заодно Эндиша, Сезарию, Виктуса и прочих моих бывших друзей-ублюдков из Тысячи Мечей. Так какого же черта я тут делаю, Балагур?
— Говорите.
Коска фыркнул.
— Как обычно. Мне всегда отказывает здравый смысл, если дело касается женщин. — И разразился вдруг лающим смехом. — По правде говоря, он отказывает напрочь в любом затруднительном положении. Потому-то жизнь моя и полна треволнений. — Он со стуком поставил бутылку на стол. — Довольно грошовой философии! Суть в том, что мне нужно измениться. И, что еще важнее, отчаянно нужны деньги. — Поднялся из-за стола. — Чертово прошлое. Я — Никомо Коска, черт подери! Я смеялся врагам в лицо! — Сделал паузу. — И я возвращаюсь в постель. Премного благодарен вам, мастер Балагур, вы прекрасный собеседник.
Бывший арестант на мгновение оторвал взгляд от котелка с кашей.
— Я едва ли слово сказал.
— Вот именно.
Утреннюю трапезу Морвир сервировал для себя на маленьком столике в маленькой спаленке, служившей, вероятно, когда-то верхней кладовой в заброшенном складе, расположенном во вредном для здоровья районе Сипани, города, который он всегда терпеть не мог. Сервировка состояла из кривоватой миски с холодной овсянкой, помятой кружки с горячим чаем и надколотого стакана с теплой водой. Рядом стройной шеренгой выстроились семнадцать флакончиков, бутылочек и кувшинчиков с разнообразными пастами, жидкостями и порошками — прозрачными, белыми и желтыми, в основном, не считая зеленовато-синей выжимки скорпионьего яда.
Морвир сунул в рот ложку каши и, прожевывая ее без особого удовольствия, откупорил четыре ближних сосудика. Вынул из связки игл одну, окунул ее в первый пузырек, кольнул себя в тыльную сторону руки. Окунул во второй, сделал то же самое. Затем — в третий и в четвертый, после чего брезгливо бросил иглу. Поморщился, увидев крохотную бисеринку крови, выступившую на месте укола. Проглотил еще ложку каши и откинулся на спинку стула, пережидая нахлынувшую волну головокружения.
— Чертов ларинк!
И все же стоило принимать каждое утро маленькую дозу и претерпевать легкое недомогание, чем получить однажды большую по злому умыслу или случайно и скончаться от разрыва кровяных сосудов мозга.
Заставив себя проглотить еще порцию соленой слизи, он открыл следующую склянку в ряду, взял оттуда щепотку горчичного корня, заткнул одну ноздрю и втянул порошок через другую. Содрогнулся, ощутив жжение в носу, поводил языком по мгновенно онемевшему рту. Глотнул чаю, но тот неожиданно оказался кипятком, и Морвир, захлебнувшись, выкашлял его обратно.
— Чертов горчичный корень!
Восхитительная действенность порошка на его клиентов приятности его употребления саму Морвиру не прибавляла. Как раз наоборот. В тщетной надежде смыть едкую горечь он прополоскал рот водой, прекрасно зная, что будет чувствовать ее еще несколько часов.
Затем он поставил перед собою в ряд следующие шесть склянок. Сковырнул крышечки, вынул пробочки. Содержимое их можно было бы принять по очереди, но долгие годы подобных завтраков научили Морвира тому, что лучше уж отделаться разом. Поэтому он набрызгал, накапал и насыпал необходимое количество в стакан с водой, тщательно перемешал ложкой и выпил тремя большими, судорожными глотками.
Поставил стакан на стол, вытер слезы, выступившие на глазах. Почувствовал было приступ тошноты, но тут же все и прошло. В конце концов, он проделывал это каждое утро в течение двадцати лет. А если бы не приучил себя…
Морвир ринулся к окну, распахнул ставни и успел высунуть голову наружу как раз вовремя, чтобы скудный завтрак его угодил в грязный переулок под складом. С тяжким стоном выпрямился, высморкал из носа едкие сопли и побрел, пошатываясь, к умывальнику. Зачерпнул из тазика воды, омыл лицо, глядя на себя в зеркало. Неприятнее всего было то, что в бунтующий желудок следовало запихнуть еще каши. Очередная жертва, которую никто не оценит, одна из многих, на которые он шел ради совершенства.
Приютские дети его талантов не ценили. Как и учитель, недоброй памяти Маймах-йин-Бек. Как и жена. И многочисленные подмастерья. Похоже было, что нынешняя нанимательница тоже не в состоянии оценить его самоотверженность, его терпение, его героические — без всякого преувеличения! — усилия, совершаемые в интересах ее дела. Никомо Коске, этому распутному старому пьянице, оказывали уважения куда больше, чем ему.
— Я обречен, — безутешно пробормотал он. — Обречен только давать и давать, ничего не получая взамен.
В дверь постучали, голосок Дэй спросил:
— Вы позавтракали?
— Почти.
— Всем велено собраться внизу. Идем к Кардотти. Фундамент закладывать. Необходимую подготовку производить… — Похоже, говорила она с набитым ртом. И удивительно, коль это было не так.
— Я догоню!
Он услышал удаляющиеся шаги.
Все-таки есть один человек, по меньшей мере, который восхищается его профессиональным уменьем. Относится к нему с надлежащим уважением. Оправдывает самые высокие ожидания. Дэй… он начинает ей доверять, понял Морвир, и как помощнику, и как человеку. Гораздо больше, чем дозволяет осторожность на самом деле.
Но даже он, наделенный столь экстраординарными талантами, не в состоянии справиться со всем в одиночку. Морвир испустил глубокий вздох и отвернулся от зеркала.
Лицедеи, или убийцы, а вернее, и те, и другие, заполонили весь первый этаж склада. Двадцать пять человек, считая самого Балагура. Возле стола сидели, вытянув ноги, три черноволосые танцовщицы-гурчанки в затейливых масках в виде кошачьих мордочек. У двоих маски были подняты, у третьей, которая заботливо полировала кривой кинжал, опущена, и сквозь раскосые прорези недобро поблескивали глаза. Рядом расположились музыканты, тоже в масках, только серебряных и в виде нот, одетые в черные щеголеватые курточки и трико в желто-серую полоску, и наигрывали джигу, наловчившись уже исполнять ее более или менее сносно.
Здесь же был и Трясучка в потертой кожаной тунике и облезлой меховой накидке на плечах, с круглым деревянным щитом на одной руке и тяжелым мечом в другой. И Седой с дубиной в руках, усеянной гвоздями, лицо которого полностью скрывала железная маска. Трясучка что-то быстро говорил на северном, показывая, как именно он будет махать мечом и как на это должно отвечать Седому.
Барти и Кюммель, акробаты, одетые в шутовские костюмы в обтяжку, спорили между собой на союзном языке. Один пылко размахивал при этом коротким мечом. К их разговору прислушивался Ронко Невероятный, поглядывая по сторонам из-под маски, расписанной красными, желтыми и оранжевыми язычками пламени. Перебрасывались у него за спиной ножами, казавшимися вспышками света в полутьме, трое жонглеров. Остальные… кто праздно стоял, привалившись к стене, кто сидел на полу, подобрав под себя ноги, кто выделывал антраша, кто костюм подгонял на скорую руку.
Коску Балагур узнал не сразу. Старый наемник вырядился в бархатный плащ, расшитый серебром сверху донизу, на голове у него был цилиндр, в руках — длинная черная трость с толстым золотым набалдашником. Сыпь на шее запудрена, напомаженные седые усы торчат пиками, сапоги начищены до блеска. Маска усеяна искрящейся зеркальной пылью.
Но глаза Коски искрились еще ярче. И к Балагуру он подошел торжественной поступью циркового распорядителя.
— Друг мой, надеюсь, вы в порядке. Спасибо, что выслушали утром.
Тот, сдерживая улыбку, кивнул. В добродушном юморе Коски ему чудилось нечто почти магическое — в этой абсолютной уверенности, позволяющей говорить и говорить, не сомневаясь, что его будут слушать и смеяться… Балагур как будто и сам начинал чувствовать желание говорить.
Коска протянул ему маску в виде пары костей. Там вместо точек были прорези для глаз. Две единицы.
— Надеюсь, вы окажете мне честь присмотреть нынче вечером за игровым столом?
Балагур дрогнувшей рукой принял маску.
— Буду очень рад.
Вся безумная компания тронулась, наконец, в путь по кривым улицам, тесным переулочкам, узким мостикам через каналы, гнилым садам, укрытым туманами, сквозь серый и сырой сумрак, приглушавший шаги и вонявший солью — предательская вода здесь всегда была где-то рядом. Поэтому Трясучка то и дело недовольно морщил нос.
Полгорода, казалось, нацепило маски и карнавальные костюмы, будто праздник какой случился. Все, кто не был приглашен на бал в честь царственных гостей Сипани, решили повеселиться сами и занялись этим основательно, с раннего утра. Одни оделись без причуд, в обычные выходные наряды и скромные полумаски. Другие расстарались вовсю — напялили широченные шаровары, обувь на высоких каблуках, лица закрыли золотыми и серебряными масками со звериными оскалами и безумными улыбками. Они живо напоминали Трясучке окровавленное лицо Девяти Смертей, когда тот бился в кругу, и его дьявольскую ухмылку. Отчего на душе спокойней не становилось. Пусть он и одет был сейчас, как некогда на Севере, в кожу и мех, и оружие при себе имел почти такое же, как тогда, — щит и тяжелый меч.
Мимо пронеслось несколько человек, разряженных в желтые перья и маски с огромными клювами, визжа, как стая спятивших чаек. Что спокойствия тоже не прибавило. Вдали, в тумане, мельтешили, выпрыгивая с гиканьем из-за углов, перебегая с песнями площади, другие странные фигуры. Чудовища и великаны. И ладони у Трясучки покрылись липким потом при воспоминании о том, как под Дунбреком вышел из такого же тумана Фенрис Наводящий Ужас, неся с собою смерть. Здесь, конечно, всего лишь скакало на ходулях всякое дурачье… и тем не менее. Происходит что-то странное, когда человек надевает маску. Вместе с внешним видом меняется его поведение. Порой он и на человека-то становится не похож. Словно превращается в кого-то другого…
Все это не нравилось бы Трясучке, даже если бы вечером не предстояло совершить убийство. Казалось, город Сипани построен на границе с преисподней, откуда набежали черти и перемешались с людьми, а те и внимания не обращают, будто так и надо. Ему пришлось даже напомнить себе, что самой странной и по-настоящему опасной из всех странных и опасных с виду компаний, шляющихся здесь по улицам, является его собственная персона. Если по городу и ходят черти, наистрашнейший из них — он сам. Мысль эта лишила его последнего спокойствия.
— Сюда, друзья мои!
Коска повел всех через площадь, где сквозь туман виднелись четыре облетевших дерева и большой дом, деревянный, с внутренним двором. Точно такой стоял несколько последних дней в складской кухне на столе.
У железных решетчатых ворот караулили четверо вооруженных стражников. Коска, звонко цокая каблуками, проворно взбежал по лестнице.
— С добрым утром вас, господа!
— У Кардотти нынче днем закрыто, — прорычал в ответ ближайший стражник, — и вечером тоже.
— Не для нас. — Коска взмахом трости очертил всю свою разномастную труппу. — Мы — актеры, которых специально для сегодняшнего торжества выбрала и наняла супруга принца Арио, Карлотта дан Эйдер. Так что открывайте, да поживее, у нас полно дел, надо подготовиться. За мной, дети мои, выше голову! Люди жаждут развлечений, и они их получат!
Двор оказался больше, чем ожидал Трясучка, и одновременно сильно его разочаровал. И это лучший бордель Земного круга?.. Булыжники поросли мхом. Меж верхними окнами натянуты веревки, на которых сушатся, развеваясь на ветру, простыни. Составлены в одном углу вкривь и вкось винные бочонки. Бродит, помахивая стершейся метлой, сгорбленный старикашка. Свирепо треплет о стиральную доску нечто, подозрительно смахивающее на нижнее белье, неопрятная толстуха…
Еще здесь стояли стол и несколько стульев, позолоченных некогда, но давно облезших, где сидели со скучающим видом три худосочные девицы. Одна держала в руке раскрытую книгу. Вторая не сводила глаз с ногтей, которые подпиливала. Третья без всякого интереса поглядывала на фигляров, расслабленно откинувшись на спинку стула и попыхивая глиняной трубочкой для курения чаги.
Коска вздохнул.
— Нет на свете ничего более прозаичного и менее возбуждающего, чем бордель при свете дня.
— Похоже на то. — Трясучка проводил взглядом жонглеров, которые уже нашли для себя уголок и принялись распаковывать орудия труда — в том числе ножи.
— Я всегда считал, что у шлюх замечательная жизнь. У тех, что пользуются спросом, во всяком случае. Бездельничаешь целыми днями, а когда тебя призывают к работе, наконец, занимаешься ею лежа.
— Маловато чести в этом, — сказал Трясучка.
— От дерьма хоть цветы лучше растут. От чести и такой пользы нету.
— Но что потом, когда состаришься и никто тебя больше не хочет? Остается лишь отчаяние, думается мне, да раскаяние.
Коска печально улыбнулся.
— Как у каждого из нас, друг мой. Чем бы мы ни занимались — все едино. Хоть солдатом будь, хоть наемным убийцей… никто тебя не хочет, когда состаришься. — Он двинулся мимо Трясучки в глубь двора, постукивая на ходу тростью. — В каком-то смысле все мы шлюхи. — Выхватил из кармана пестрый платок, помахал девицам и поклонился. — Мое глубокое почтение, дамы.
— Старый козел, — буркнула в ответ на родном языке Трясучки та, которая курила, и снова запыхтела трубкой.
Оркестр начал настраивать инструменты, извлекая из них хрипы и скрипы, мало чем отличавшиеся от того, что считалось у этих исполнителей настоящей музыкой.
В дом из двора вели две двери. Слева — в игорный зал, справа — в курильню. Оттуда имелся выход к лестницам на второй этаж. Трясучка окинул взглядом увитую плющом, обшитую потемневшими от сырости досками стену, посмотрел на узкие окошки первого этажа. Комнаты для гостей. Выше, на втором этаже, большие окна из разноцветного стекла. Королевский номер — для самых дорогих гостей. Там будут развлекаться братья Арио и Фоскар…
— Эй.
Кто-то тронул его за плечо, Трясучка повернулся и заморгал.
Перед ним стояла высокая женщина в великолепных черных мехах, в длинных черных перчатках, с черными волосами, подобранными с одной стороны и ниспадавшими мягкой волной на белое лицо. Сквозь прорези маски, усеянной мелкими хрусталиками, на Трясучку смотрели блестящие глаза.
— Э… — Он с трудом сумел оторвать взгляд от ее грудей, ложбинка меж которыми влекла неодолимо, как улей медведя. — Я могу вам чем-нибудь… э…
— Уж и не знаю, можешь ли.
Накрашенные губы чуть изогнулись не то в улыбке, не то в усмешке. Голос показался Трясучке знакомым. И в разрезе юбки он заметил вдруг розовый шрам на ноге красавицы.
— Монца? — спросил тихо.
— Кто же еще отважится к тебе подойти? — Она смерила его взглядом с головы до ног. — Выглядишь почти таким же дикарем, как при нашей первой встрече.
— Так и задумано, поди. А вы выглядите… — Он замешкался, подбирая слово.
— Шлюхой?
— Ну, если только очень дорогой.
— Дешевки не терплю. Что ж, я отправляюсь наверх дожидаться гостей. Если все пойдет хорошо, увидимся на складе.
— Ладно. Если пойдет… — Хорошо в жизни Трясучки уже давно ничего не шло. Он бросил хмурый взгляд на разноцветные окна. — Справитесь?
— С Арио-то? Конечно. Трепещу в предвкушении этого момента.
— Знаю, просто… может, я вам понадоблюсь…
— Ты бы лучше сосредоточил свой куцый умишко на собственных делах. О себе я сама побеспокоюсь.
— Я так уже беспокоюсь. На двоих хватит…
— Мне казалось, ты оптимист, — бросила она через плечо, направившись к дому.
— Может, вы меня разубедили, — проворчал он вслед.
Не нравилось ему, когда она с ним так разговаривала. Правда, когда совсем не разговаривала, было еще хуже.
Трясучка повернулся, увидел, что на него таращится Седой, и сердито топнул ногою.
— Чего стоишь без дела? Давай уже разметим этот чертов круг, пока не состарились!
Монца, вышагивая на высоких каблуках рядом с Коской по игорному залу, чувствовала себя крайне неуютно. К каблукам она не привыкла. Не привыкла к ощущению сквозняка, овевающего ноги. Корсеты были пыткой и в лучшие времена. И то обстоятельство, что в надетом на нее сейчас лифе вместо двух вынутых косточек таились длинные, тонкие ножи, острием торчавшие вверх, рукоятью упиравшиеся в поясницу, удобней его отнюдь не делало. Лодыжки, колени и бедра уже дрожали от напряжения. Подкрадывалось то и дело желание покурить, но Монца усердно его отгоняла. За последнее время ей пришлось вытерпеть столько боли, что нынешние муки казались ничтожной платой за возможность оказаться рядом с Арио. И полоснуть кинжалом по его насмешливому лицу. Только эта мысль и придавала ее походке кое-какую бойкость.
В конце зала, между карточными столами, застланными до времени зелеными покрывалами, стояла в горделивой позе, поджидая их, Карлотта дан Эйдер в красном платье, достойном императрицы.
— Кто бы на нас поглядел, — усмехнулась, подойдя, Монца. — Генерал в одежде шлюхи и шлюха в одежде королевы. Нынче вечером все рядятся в чужое обличье.
— Это политика. — Любовница Арио хмуро поглядела на Коску. — Кто с вами?
— Магистр Эйдер, какая нечаянная радость! — Старый наемник в поклоне сорвал с себя цилиндр, обнажив потную лысину. — Я и не мечтал увидеть вас когда-нибудь снова.
— Вы!.. — Взгляд ее похолодел. — Тоже замешаны… вообще-то я могла бы догадаться. Если бы не думала, что вас убили в Дагоске.
— Все так думали, но оказалось, что я был просто… мертвецки пьян.
— Не настолько, однако, чтобы не найти способ меня предать.
Коска пожал плечами:
— Предавать честных людей — стыд и срам. Но предателей… трудно отделаться от мысли о некоей… вселенской справедливости. — Он улыбнулся ей, потом Монце и снова повернулся к Эйдер: — Три таких верных человека, как мы, на одной стороне?.. Жду не дождусь увидеть, чем это обернется.
Ничем хорошим, подозревала Монца.
— Когда приедут Арио с Фоскаром?
— Когда закончится бал у Соториуса. Около полуночи.
— Что ж, подождем.
— Противоядие, — холодно напомнила Эйдер. — Я сделала свое дело.
— Получите его, когда я получу голову Арио на блюде. Не раньше.
— А если что-то пойдет не так?
— Умрете вместе с нами. Поэтому давайте надеяться, что все сложится гладко.
— Что вас удержит от того, чтобы дать мне умереть в любом случае?
— Моя блистательная репутация честного игрока и порядочного человека.
Эйдер, что никого не удивило, не засмеялась.
— Я пыталась сделать доброе дело в Дагоске! — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Доброе! Пыталась спасти людей! И посмотрите, чем все для меня кончилось!
— Возможно, это урок для любителей добрых дел. — Монца пожала плечами. — Я лично с такими проблемами не сталкивалась.
— Вы еще шутите! Знаете ли вы, на что это похоже — жить в страхе каждую минуту?
Монца резко шагнула вперед, заставив ее отпрянуть к стене.
— Жить в страхе? — прорычала она, едва не царапнув маску Эйдер своей. — Поздравляю со вступлением в мое братство ужаса! Хватит ныть… сегодня на балу вы должны улыбаться Арио и прочим подонкам! — Она понизила голос до шепота. — А потом привести его сюда. И братца его тоже. Делайте, что я говорю, и для вас все еще может кончиться хорошо.
Ей самой в это плохо верилось, как и Эйдер. Ибо нынешние празднества мало для кого могли кончиться хорошо.
Дэй в последний раз провернула сверло, скрежетнувшее по дереву, затем легко высвободила его. Тьму чердака прорезал тонкий луч света, лег ярким круглым пятном ей на щеку. Девушка улыбнулась Морвиру, и он застыл на миг, пронзенный внезапным горько-сладким воспоминанием — мать улыбается ему при свете свечи…
— Готово.
Не время для ностальгии… Он подавил нахлынувшие чувства и осторожно двинулся вперед, всецело сосредоточась на том, чтобы не шагнуть мимо балки. Если потолок пробьет вдруг дрыгающаяся черная нога, это, несомненно, послужит некоторым поводом для беспокойства сыновей Орсо и их стражников… Добравшись до своей помощницы, Морвир заглянул в дырочку, которую, конечно, невозможно было заметить снизу среди обильных лепных украшений потолка. Увидел часть богато украшенного, отделанного деревянными панелями и устланного дорогими гуркскими коврами коридора. И две высокие двери, над ближней из которых красовалась резная корона.
— Место угадано безупречно, дорогая моя. Королевский номер.
Отсюда будут видны все стражники, которые встанут у дверей… Морвир полез в карман куртки, нахмурился. Похлопал по остальным карманам. И похолодел.
— Проклятье! Я забыл запасную трубку со стрелами! А вдруг…
— Я захватила две. На всякий случай.
Морвир прижал руку к груди.
— Слава судьбе… нет! К черту ее! Слава твоей запасливости и предусмотрительности! Что бы я без тебя делал?
Дэй одарила его своей невинной улыбкой.
— Примерно то же, что и сейчас, только в одиночестве. Осторожность — на первом месте, всегда.
— Как это верно! — Он понизил голос. — Идут. — В коридоре появились Меркатто и Витари, обе в масках, напудренные, разодетые, или, вернее сказать, раздетые, как и подобает служительницам подобных заведений. Витари открыла дверь под короной, шагнула в номер. Меркатто бросила быстрый взгляд на потолок, кивнула и последовала за ней. — Вошли. Пока все идет по плану. — Впрочем, для неприятных неожиданностей времени оставалось предостаточно. — Как дела во дворе?
Дэй проползла на животе в дальний конец чердака, где крыша спускалась к балкам, и выглянула через заранее просверленные дырки во двор.
— Похоже, к приему гостей все готово. Что теперь?
Морвир, осторожно ступая, подошел к маленькому запыленному оконцу, смахнул ребром ладони паутину со стекла. Солнце почти уже скрылось за рваной линией крыш, и в городе шепотов сгущались синие сумерки.
— Маскарад во дворце Соториуса должен близиться к концу. — По другую сторону канала, расположенного позади Дома досуга Кардотти, начали загораться первые окна и первые факелы. Морвир брезгливо стряхнул с руки паутину. — Теперь мы сидим на этом гнусном чердаке и ждем, когда прибудет его высочество принц Арио.
К ночи Дом досуга Кардотти преобразился. Стал похож на волшебную страну, столь же далекую от серой реальности, как луна от земли. Игорный зал озарили триста семнадцать свечей. Балагур сосчитал их, покуда их водружали на тихонько позвякивавшие люстры и втыкали в ослепительно сверкавшие подсвечники и канделябры.
Покрывала с игровых столов были убраны. Один из банкометов тасовал карты, второй сидел, глядя в пространство, третий считал и аккуратно складывал фишки. Балагур вел счет вместе с ним, только про себя. В дальнем конце зала пожилой служитель смазывал колесо фортуны. Оно было не слишком благосклонно к тем, кто с ней играет, насколько мог судить Балагур. Он давно заметил нечто необъяснимое в играх со случаем. Случай всегда против игрока. Вроде бы сначала ты побеждаешь цифры, но в конечном счете они побеждают тебя.
Все вокруг сияло и мерцало, как спрятанные в пещерном мраке сокровища, а ярче всего женщины — принарядившиеся к этому времени, надевшие маски и казавшиеся при теплом свете свечей какими-то нереальными со своими длинными, изящными руками и ногами, умащенными и присыпанными блестками, с глазами, загадочно блещущими сквозь прорези золоченых масок, с губами и ногтями, красными, как свежая кровь…
В воздухе витали непривычные, будоражащие запахи. В Схроне женщин не было, и Балагур с трудом сдерживал возбуждение, успокаивал себя, бросая кости снова и снова и складывая выпавшие цифры. Дошел уже до четырех тысяч двухсот…
Мимо проплыла очередная женщина, с шорохом волоча по гуркскому ковру подол юбки, в разрезе которой показывалась при каждом шаге голая нога. Двухсот… Взгляд его приклеился к этой ноге, сердце ускорило свой бег. Двухсот… двадцати шести. Балагур вновь взял себя в руки, перевел взгляд на кости.
Тройка и двойка. Все как обычно, беспокоиться не о чем. Он услышал шум за окном, выпрямился и выглянул во двор. Начали прибывать гости.
— Добро пожаловать, друзья, добро пожаловать к Кардотти! У нас есть все, чего только могут пожелать взрослые мальчики! Карты и кости, игры, требующие удачи и мастерства, — сюда, пожалуйста! А эта дверь для тех, кто предпочитает нежные объятья матушки-хаски! Вино и любые напитки по требованию. Пейте вволю, друзья мои! Всю ночь во дворе вас ждут самые разнообразные развлечения! Жонглеры, танцовщицы, музыканты… и даже, может быть, немного крови для тех, кто жаждет драки! Что же до женского общества… ну, этого у нас предостаточно…
В ворота вливался поток напудренных мужчин в масках. Среди костюмов от дорогих портных было уже не протолкаться, сквозь оживленное перекрикивание с трудом пробивалась веселая музыка, которую наяривал оркестр, расположившийся в одном углу двора. В другом перебрасывались сверкающей струей стеклянных бокалов жонглеры. Замелькали женщины в толпе, перешептываясь с гостями. Кое-кого уже повели в дом. По лесенке на второй этаж, конечно… Коска поневоле задумался, не перепадет ли нынче и ему несколько мгновений радости?..
— Вы само очарование, — обратился он, приподняв цилиндр, к проплывавшей мимо стройной блондинке.
— Гостями займись! — рявкнула та злобно в ответ.
— Я всего лишь подбодрить вас пытаюсь. Помочь хочу.
— Помочь хочешь — ублажи кого-нибудь! У меня и так работы хватает.
Ее тронули за плечо, она с лучезарной улыбкой повернулась, взяла желающего под руку и скрылась с глаз.
— Откуда их столько? — прошипел Коске на ухо Трясучка. — Говорили, три-четыре дюжины будет, кое-кто с оружием, но не мастера драться! А их тут уже в два раза больше!
Коска улыбнулся и хлопнул северянина по плечу.
— Вижу! Но это же так приятно, когда устраиваешь пирушку и гостей приходит больше, чем ждешь! Значит, кто-то пользуется любовью…
Трясучку шутка не позабавила.
— Не мы, уж точно. И как мы их всех придержим?
— С чего ты взял, что я знаю? По моему опыту, жизнь полна неожиданностей. Остается только покоряться обстоятельствам и делать, что можешь.
— Говорили, шесть стражников от силы. А это кто тогда? — Трясучка мотнул головой в сторону кучки мужчин сурового вида, в кирасах поверх стеганых курток, в масках из обычной стали, при мечах и длинных ножах, с угрюмо выдвинутыми вперед чеканными подбородками. Глаза их так и шарили по двору, высматривая угрозу.
— Хм-м, — промычал Коска, — вот и я о том же думаю.
— Думаете? — Мощная длань северянина крепко обхватила его руку. — Когда без башки вот-вот останетесь?
— Я вообще частенько думаю. — Коска высвободился. — И знаешь, что забавно? При этом попросту не боюсь.
Оставив Трясучку, он затесался в толпу. Принялся бродить среди гостей, похлопывая их по плечам, сыпля шутками, призывами выпить и полюбоваться представлением. Чувствуя себя в своей стихии — порока и разгула. И, конечно, опасности…
Его страшили старость, неудачи, предательство. Возможность показаться дураком. Но никогда не страшило предстоявшее сражение. Самые счастливые мгновения своей жизни Коска пережил, дожидаясь начала боя — глядя, как приближаются маршем бесчисленные гурки к Дагоске, следя за тем, как разворачиваются войска Сипани перед Островной битвой, вскакивая в седло при свете луны, чтобы отбить вылазку врага из-за стен Муриса. Опасность его только радовала. Ибо исчезало беспокойство о будущем. Забывались промахи прошлого. Оставалось лишь прекрасное настоящее.
Он зажмурился, прислушиваясь к оживленной болтовне гостей, втянул носом воздух так глубоко, что в груди закололо. Сейчас ему даже выпить не хотелось.
И, открыв глаза, он увидел, что в ворота вошли еще двое человек. Толпа подобострастно расступилась, освобождая дорогу принцу Арио, одетому в алую куртку с расшитыми рукавами, из которых свисали шелковые манжеты такой длины, что возникало сомнение, сумеет ли принц при желании взять что-нибудь в руки. Золотую маску его венчал султан из разноцветных перьев, похожий на павлиний хвост, заколыхавшийся, когда Арио без всякого воодушевления огляделся по сторонам.
— Ваше высочество! — Коска, сорвав с головы цилиндр, низко поклонился. — Ваш приход воистину… воистину честь для нас.
— Да, да, — сказал Арио. — Как и приход моего брата. — Он вяло повел рукой в сторону стоявшего рядом человека в белоснежном наряде и маске в виде половинки солнца, которому, судя по тому, как нерешительно он топтался на месте, идти сюда не слишком хотелось. То был Фоскар, без сомнения, хотя с бородой Коска его еще не видел. — Не говоря уж о нашем общем друге, мастере Сульфуре, — закончил Арио.
— Увы, я остаться не могу. — Вперед выступил еще один человек, таившийся за спинами братьев. Кудрявый, неприметной внешности, скромно одетый. — Дел слишком много. Ни минутки покоя… — Он улыбнулся Коске, и тот заметил, что глаза у него разного цвета — один зеленый, другой голубой. — Этой же ночью я должен быть в Талине и говорить с вашим отцом. Нельзя предоставлять гуркам свободу действий.
— Конечно. Будь они прокляты, эти твари. Счастливого вам пути, Сульфур. — Арио едва заметно кивнул.
— Счастливого пути, — буркнул и Фоскар, когда спутник их шагнул обратно за ворота.
Коска снова нахлобучил цилиндр на голову.
— Что ж, из всех почтенных гостей вы самые желанные! Прошу вас, насладитесь представлением! К вашим услугам любые развлечения. — Он чуть придвинулся, сверкнул озорной улыбкой. — И верхний этаж. Осмелюсь сказать, там, в Королевском номере, ваши высочества поджидает нечто необыкновенное.
— Идем, брат. Посмотрим, может, нам и вправду удастся отвлечь тебя от забот. — Арио бросил недовольный взгляд на оркестр. — О, небеса, неужели эта женщина не могла найти музыкантов получше?
Толпа расступилась перед братьями. Следом за ними двинулись несколько веселых господ. И еще четверо — суровых, в доспехах и при оружии. Все они скрылись за дверью игорного зала, и Коска слегка нахмурился.
Страха он по-прежнему не испытывал. Но такое количество вооруженного народа вызывало, тем не менее, вполне разумное беспокойство. Попробуй, действительно, усторожи всех…
Коска метнулся к воротам, тронул караульного, стоявшего снаружи, за плечо.
— Никого больше не впускать. У нас битком, — сказал он, затем, захлопнув ворота прямо перед удивленным лицом стражника, запер их на замок и ключ спрятал в жилетный карман.
На долю друга принца Арио, мастера Сульфура, выпала честь быть последним человеком, который прошел сюда через парадный вход этой ночью.
Коска махнул рукой оркестру.
— Гряньте-ка что-нибудь повеселей, ребятки! Мы здесь для того, чтобы развлекать!
Морвир, стоя на коленях во тьме чердака, смотрел сквозь просверленные в стене под скатом крыши дырки вниз, во двор, по которому непрерывно сновали гости в ярких маскарадных костюмах, то исчезая в доме, то выходя обратно, то собираясь кучками, то рассеиваясь, сверкая и искрясь в свете фонарей. До слуха Морвира доносились громкие непристойные восклицания и приглушенная неразборчивая болтовня, нестройная музыка и веселый смех. Но самому ему было не до веселья.
— Почему их так много? — прошептал он себе под нос. — Мы ждали меньше половины. Похоже, что-то пошло наперекосяк…
К темным холодным небесам взметнулась струя белого пламени, последовал взрыв аплодисментов. Морвир покачал головой. Ронко… полный идиот, подвергающий опасности и собственную жизнь и жизнь любого, кто окажется рядом. Если нанять его было разумной мыслью, тогда он, Морвир, император…
Дэй издала сдавленное шипение. Он осторожно подполз к ней по тихо поскрипывавшим балкам и приложил глаз к дырке в полу.
— Кто-то идет.
С лестницы в коридор вошли восемь человек в масках. Четверо из которых явно были стражниками, судя по начищенным до блеска кирасам. Двое — в чем уж вовсе сомневаться не приходилось — девицами, служившими у Кардотти. Но ни те, ни другие Морвира не интересовали. А вот последние двое…
— Арио и Фоскар, — шепнула Дэй.
— Они, должно быть… кто же еще?
Покуда стражники занимали места по сторонам дверей, сыновья Орсо перебросились несколькими короткими фразами. Затем Арио, хохотнув, низко поклонился, подхватил под руки обеих девиц и двинулся к дальней двери. А брат его шагнул к Королевскому номеру.
Морвир нахмурился.
— Похоже, все пошло наперекосяк…
Номер был воплощением чьего-то нелепейшего представления о том, как может выглядеть королевская опочивальня. В глазах рябило от изобилия всевозможных узоров, золотых и серебряных вышивок, малинового шелка, которым была застелена чудовищной величины кровать под пологом, заваленная подушками. Пузатый шкафчик ломился от разноцветных бутылок с напитками. С потолка, сплошь покрытого лепниной, свисала огромная люстра. Передняя стенка камина являла собой двух вырезанных из зеленого мрамора обнаженных женщин, державших блюдо с фруктами.
На стене висела картина с изображением еще одной гурии с нечеловечески большой грудью. Красавица купалась в ручье, отчего счастлива была, судя по выражению лица, неимоверно.
— От этой кошмарной музыки у меня голова разболелась, — проворчала Витари, подсовывая палец под корсет и почесываясь.
— А у меня — от этой дурацкой кровати. — Монца кивнула в сторону устрашающего ложа. — Особенно на фоне обоев.
Обои были в ядовито-голубую и бирюзовую полоску, с золотыми звездами…
— Не хочешь, да закуришь. — Витари ткнула пальцем в мраморный столик возле кровати, где лежала трубка из слоновой кости и стоял граненый стеклянный кувшинчик с хаской.
Монца на все это и без того посматривала. Весь последний час.
— О деле думайте, — резко сказала она, переводя взгляд на дверь.
— Думаю. — Витари поддернула юбку. — Мучение с этими чертовыми тряпками. И как только некоторые…
— Тс-с.
В коридоре послышались шаги.
— Они, — кивнула Витари. — Вы готовы?
Монца переступила с ноги на ногу, и в поясницу больно ткнулись рукояти ножей.
— Поздновато вроде отказываться.
— Ну, если только мы не решим покувыркаться с ними вместо этого…
— Нет уж, останемся верны убийству.
Надеясь, что поза ее выглядит достаточно соблазнительной, Монца уперлась правой рукой в оконную раму. Сердце пустилось вскачь, кровь зашумела в ушах.
Дверь медленно, со скрипом, отворилась, через порог переступил мужчина. Высокий, с головы до ног в белом, в золотой маске в виде половинки солнца. С безупречно подстриженной бородой… сквозь которую просвечивал неровный шрам на подбородке.
Монца захлопала глазами.
Не Арио. И даже не Фоскар.
— Дерьмо, — чуть слышно выдохнула Витари.
Тут Монца узнала гостя, и ее бросило в жар. Не сын Орсо, но зять. Не кто иной, как сам великий миротворец, его августейшее величество, Высокий король Союза.
— Готов? — спросил Коска.
Трясучка откашлялся еще разок. В горле словно застряло что-то с того самого мгновения, как он пришел в это проклятое место.
— Поздновато вроде отказываться.
Безумная ухмылка старого наемника сделалась еще шире.
— Ну, если только ты не решишь покувыркаться с ними вместо этого… Дамы! Господа! Прошу внимания!
Оркестр умолк, лишь скрипка зазудела на одной ноте. Отчего легче на душе у Трясучки не стало.
Коска замахал тростью, отгоняя зрителей от круга, размеченного в середине двора.
— Подальше, друзья мои, подальше, ибо вы вот-вот окажетесь в ужасной опасности! Перед вашими изумленными и недоверчивыми глазами будет разыгран один из интереснейших моментов истории!
— Как я трахаюсь? — вопросил кто-то, вызвав буйный смех у окружающих.
Очередным взмахом трости Коска чуть не выколол гостю глаз.
— Как кое-кого убивают!
К скрипке присоединился барабан. Бум, бум, бум… По сторонам озаренного факельным светом круга образовался еще один — из масок птиц, зверей, солдат, клоунов, скалящихся черепов, ухмыляющихся чертей, из-под которых выглядывали пьяные, скучающие, злые, исполненные любопытства лица. Не то Барти, не то Кюммель вознесся над толпой, запрыгнув на плечи собрату, и начал хлопать в ладоши в такт барабанному бою.
— Ради увеселения вашего и просвещения, а также в назидание…
Что бы это могло значить, Трясучка понятия не имел.
— …Дом досуга Кардотти представляет…
Глубоко вздохнув, он поднял щит и меч, шагнул в круг.
— …приснопамятный поединок между Фенрисом Наводящим Ужас, — Коска тростью указал на Седого, ввалившегося в круг с другой стороны, — и Логеном Девятипалым!
— Но у него десять пальцев! — крикнул кто-то, снова вызвав смех у толпы.
Лишь Трясучке было не до смеха. Выглядел Седой, конечно, далеко не так жутко, как настоящий Фенрис, однако видом своим отнюдь не успокаивал. Здоровенный детина с лицом, закрытым черной железной маской, с выкрашенной в синий цвет левой рукой и выбритой левой половиной головы… Дубина, зажатая в его могучих кулаках, казалась таким суровым и опасным оружием, что Трясучке пришлось даже напомнить себе, что они на самом деле в одном лагере. Это всего лишь притворство. Притворство…
— С вашей стороны разумней будет, господа, отодвинуться! — прокричал Коска, и вдоль круга пробежались танцовщицы-гурчанки с черными кошачьими мордочками на черных лицах, оттесняя зрителей от края. — Здесь может пролиться кровь!
— Тем лучше! — Новый взрыв смеха. — Что мы, пришли смотреть, как эти два болвана танцуют друг с другом?
Толпа разразилась улюлюканьем, гиканьем и свистом. Явно неодобрительными. И Трясучка засомневался вдруг, что задуманное ими действо помахаться впустую несколько минут, потом проткнуть мечом пузырь со свиной кровью, припрятанный под мышкой у Седого, заставит этих недоносков хлопать. Ему вспомнился настоящий поединок под стенами Карлеона, от исхода которого зависела судьба всего Севера. Вспомнились холодное утро, пар от дыхания в воздухе, кровь на снегу. Карлы, стоящие вдоль круга и с ревом потрясающие щитами. Как отнеслись бы к этому дурацкому представлению они?.. Жизнь порою водит человека странными тропами, что правда, то правда.
— Начали! — крикнул Коска, выскакивая из круга.
Седой испустил зычный рев и, замахнувшись дубиной, ринулся в атаку. Замахнулся нешуточно. И ударил нешуточно. Трясучка успел вскинуть щит, но сила удара была такова, что на ногах он не устоял, грохнулся на задницу, и левая рука разом онемела. При этом собственным мечом он зацепил бровь… хорошо, глаз не выколол. Перекатился на четвереньки, и в тот же миг на булыжники, где он только что сидел, обрушилась дубина — аж каменная крошка брызнула во все стороны. И на ноги-то встать не успел, когда Седой вновь бросился в атаку, столь яростно, словно и впрямь замыслил смертоубийство. Уворачиваясь, Трясучка заметался по кругу, как кошка, брошенная в клетку с волками. Что-то не помнил он такого уговора… похоже, великан решил устроить этим ублюдкам представление, которое запомнится им надолго.
— Убей его! — со смехом выкрикнул кто-то.
— Крови, крови нам, болваны!
Трясучка крепче стиснул рукоять меча. Его охватило вдруг дурное предчувствие. Сильное, как никогда.
Бросание костей обычно успокаивало Балагура. Только не этой ночью. Его охватило вдруг дурное предчувствие. Сильное, как никогда. Он смотрел, как они катятся по столу, подскакивая и переворачиваясь, и пощелкивание их отдавалось в его вспотевшей коже покалыванием.
Остановились.
— Двойка и четверка, — сказал он.
— Вижу! — огрызнулся гость в маске-полумесяце. — Они меня ненавидят, эти чертовы кости! — И швырнул их на стол так, что те запрыгали.
Балагур, нахмурясь, потянулся за ними, бережно подгреб к себе.
— Пятерка и тройка. Дом выигрывает.
— Кажется, это уже становится обычным делом, — прорычал другой гость, в маске-кораблике, и друзья поддержали его недовольным ропотом.
Все они были пьяны. Пьяны и глупы. Выигрыш для дома и есть обычное дело, по этой причине в нем всегда приветствуются азартные игры. Но объяснять это гостям в обязанности Балагура не входило.
В дальнем конце зала кто-то радостно завопил — колесо фортуны выкинуло загаданное число. Кое-кто из игроков в карты снисходительно зааплодировал.
— Проклятые кости… — «Полумесяц» схватился за бокал с вином.
Балагур начал собирать фишки и аккуратно складывать их поверх собственных растущих пирамидок. Дышать было трудно, столько непривычных запахов витало в воздухе — духов, пота, вина, табачного дыма. Он вдруг осознал, что стоит с открытым ртом. И поспешно его закрыл.
Король Союза посмотрел на Монцу, потом на Витари. Красивый, величавый… и совершенно ненужный и нежеланный. Монца вдруг осознала, что стоит с открытым ртом. И поспешно его закрыла.
— Не сочти за непочтительность, — сказал он Витари, — но одной девушки мне более чем достаточно, и слабость я питаю… всегда питал… к темноволосым. — Повел рукою в сторону двери. — Надеюсь, я не обижу тебя, если попрошу нас оставить. Тебе заплатят, я прослежу за этим.
— Вы очень добры.
Витари покосилась на Монцу, и та в ответ почти незаметно пожала плечами, лихорадочно и безуспешно пытаясь сообразить, как выбраться из собственноручно сооруженной ловушки.
Оттолкнувшись от стены, Витари направилась к двери. Проходя мимо короля, нежно коснулась рукой его груди.
— Будь проклята моя рыжая мамаша…
Дверь за ней закрылась.
— Весьма… — король деликатно откашлялся, — приятная комната.
— Вам легко угодить.
Он смешливо фыркнул.
— Моя жена так не сказала бы.
— Жены редко отзываются о мужьях хорошо. Поэтому-то вы к нам и приходите.
— В данном случае не совсем так. Я получил ее благословение. Жена моя ожидает третьего ребенка и… впрочем, вряд ли тебе это интересно.
— Я выслушаю с интересом все, что вы скажете. За это мне и платят.
— Разумеется. — Король несколько нервно потер руки. — Наверное, стоит выпить.
Она кивнула в сторону шкафчика.
— Все — там.
— Хочешь чего-нибудь?
— Нет.
— Нет… ну, конечно. — Вино с бульканьем полилось из бутылки. — Ведь для тебя в этом нету никакой новизны.
— Никакой, — согласилась Монца, хотя не могла припомнить, когда в последний раз изображала шлюху и проводила время с королем.
Выбор у нее был невелик. Переспать с ним или убить его. Но ни то, ни другое не привлекало. Убийство Арио уже означало большой скандал. Об убийстве же короля и говорить нечего… пусть он и зять Орсо.
«Когда перед полководцем два темных пути, — писал Столикус, — ему следует выбрать тот, что посветлее». Вряд ли он имел в виду обстоятельства, в которых очутилась Монца, но дела это не меняло. Скользя рукою по одному из столбиков, поддерживавших полог кровати, она медленно, осторожно опустилась на малиновое покрывало. И тут взгляд ее упал на трубку.
«Когда перед полководцем два темных пути, — писал Фаранс, — ему следует найти третий».
— Вы, похоже, волнуетесь, — сказала она.
Король приблизился к изножью кровати.
— Должен признаться, я очень давно не бывал… в подобных местах.
— Есть кое-что, что поможет вам успокоиться. — И, не дожидаясь, пока он скажет «нет», Монца, повернувшись к нему спиной, принялась набивать трубку. С чем справилась быстро, поскольку делала это каждый вечер.
— Хаска? Боюсь, я…
— На нее вам тоже требуется благословение жены? — Монца вручила ему трубку.
— Нет, разумеется.
Она поднялась на ноги, взяла свечу, поднесла огонек к чашечке.
Первую затяжку он выкашлял сразу. Вторую — чуть позже. Затянувшись в третий раз, сумел удержаться от кашля, после чего выдохнул белую струйку дыма.
— Твой черед, — сказал хрипло, передавая трубку Монце и садясь на кровать.
Из чашечки еще курился дымок, щекоча ноздри.
— Я… — О, как же ей хотелось покурить, до дрожи. — Я… — И трубка уже в руке. Но не время для удовольствий. Она должна оставаться в здравом уме.
Губы короля тронула глуповатая улыбка.
— А тебя кто должен благословить? — прошептал он. — Обещаю, что не скажу… о-о-о…
Монца снова поднесла свечу к чашечке, глубоко втянула дым, почувствовала, как загорелись легкие.
— Чертовы сапоги, — забормотал король, пытаясь стащить с себя начищенную до блеска обувь. — Страшно неудобные. Платишь… сто марок… и, кажется, вправе ожидать, что… — Один сапог слетел с ноги, сверкнув, как молния, ударился со стуком в стену.
Монце вдруг стало трудно стоять.
— Еще. — Она передала трубку королю. — Ну… что плохого в этом? — Уставилась на ярко вспыхнувший огонек свечи. Бурые крупинки в чашечке заискрились радужно, словно россыпь драгоценных камней, запылали оранжевым пламенем, потом ослепительно красным и, обратившись в серый пепел, погасли.
Король выпустил ей в лицо длинную струю дыма, она закрыла глаза, вдохнула его всей грудью. Дым заклубился в голове облаком.
— О-о-о…
— Что это? — Король огляделся по сторонам. — Мне кажется или…
— Да. Да… все так.
Комната светилась. Боль в ногах стала ласковым щекотанием. Все тело слегка пощипывало. Монца присела на тихо скрипнувший матрац. Никого… лишь они вдвоем с Королем Союза сидят в борделе на безобразной кровати. Что может быть чудесней?
Король медленно облизнул губы.
— Моя жена. Королева, как ты знаешь. Я уже говорил это? Она — королева. И не всегда…
— Ваша жена любит женщин, — услышала Монца собственный голос. Фыркнула, брызнув слюной, утерлась. — Очень любит.
Глаза короля в прорезях маски были розовыми. Взгляд лениво блуждал по ее лицу.
— Женщин? О чем мы говорили? — Он слегка подался вперед. — Я больше… не волнуюсь… совсем. — Провел непослушной рукой по ее ноге. — Думаю… — пробормотал, снова облизывая губы, — думаю…
Глаза его закатились, и он опрокинулся на спину, разбросав руки. Медленно повернул голову, отчего маска съехала набок, и затих, посапывая носом.
От него веяло таким покоем… Монце тоже захотелось прилечь. Все-то она бегает, все тревожится… Нужно отдохнуть. Она это заслужила. Но какая-то мысль все же не давала покоя… сначала она должна что-то сделать. Что?.. Монца поднялась на ноги, постояла, раскачиваясь взад и вперед.
Арио.
— А. Вот что.
Оставив его величество лежать на кровати, она побрела к двери. Комната накренилась в одну сторону, пытаясь ее опрокинуть, потом в другую. Хитрая тварь… Монца нагнулась, стащила с ноги туфлю на высоком каблуке, оступилась и чуть не упала. Скинула вторую, и та полетела прочь медленно, словно якорь, погружающийся в воду. Поглядев после этого на дверь, Монца с трудом удержалась от того, чтобы не зажмуриться. Потому что между нею и выходом встала мозаичная стена из голубого стекла, огоньки свечей за которой превратились в сияющие столбы, слепившие глаза.
Морвир кивнул своей помощнице — черной скрюченной фигурке, которую не разглядеть было бы во тьме чердака, если бы на улыбающемся личике не лежала наискосок тонкая световая полоска. Дэй кивнула в ответ.
— Я займусь стражниками возле Королевского номера, — прошептал он. — Ты — остальными.
— Ясно. Когда?
«Когда» — это был наиважнейший вопрос. Морвир снова заглянул в дырку, нервно пошевеливая пальцами одной руки, в другой сжимая трубку с отравленными иглами. Дверь в Королевский номер открылась, оттуда вышла Витари. Миновала стражников, хмуро глянула на потолок и удалилась. Что с Меркатто, что с Фоскаром? — ни намека. Морвир точно знал, что уход Витари в планы не входил. Тем не менее он все равно должен был убить стражников, поскольку получил за это плату и вообще всегда строго следовал договору. Чем и отличался среди многого прочего от отребья вроде Никомо Коски.
Но когда? Когда, когда?..
Морвир нахмурился. До слуха донеслось вдруг тихое, но отчетливое чавканье.
— Ты что, ешь?
— Всего лишь маленькую булочку…
— Прекрати сейчас же! Мы на работе, черт побери, и я пытаюсь думать! Йота профессионализма… неужели я прошу слишком многого?
Время шло под невнятный аккомпанемент бездарных музыкантов, но внизу не происходило никакого движения, если не считать переминания с ноги на ногу стражников. Морвир медленно покачал головой. Похоже, в данном случае, как уже бывало не раз, не имело смысла ждать какого-то особо подходящего момента. Он набрал в грудь воздуха, поднес трубку к губам, прицелился в того стражника, что подальше…
Дверь в номер Арио со стуком распахнулась. В коридор вышли две женщины, одна поправляла на ходу юбки. Морвир, с раздутыми уже щеками, задержал дыхание. Девицы прикрыли за собою дверь и упорхнули. Один из стражников что-то сказал другому, тот засмеялся. Послышался тишайший в мире свист — Морвир разрядил трубку — и смех оборвался.
— Ой! — Стражник хлопнул себя рукой по голове.
— Что такое?
— Не знаю… вроде кто-то ужалил.
— Ужалил? И кто же… — Настал черед второго стражника схватиться за голову. — Черт!
Первый нащупал в волосах иглу, поднес ее к свету.
— Иголка. — Он потянулся за мечом, но в следующий миг привалился к стене и сполз на пол. — Что-то мне…
Второй шагнул вперед, качнулся, потянулся неведомо за чем и рухнул ничком. Морвир удовлетворенно кивнул и повернулся к Дэй, стоявшей на коленях возле своей дырки, просверленной неподалеку.
— Порядок? — спросил он.
— Конечно. — В одной руке у нее была трубка с отравленными иглами, в другой булочка, от которой она тут же и откусила.
Морвир вновь посмотрел на двух неподвижных стражников возле Королевского номера.
— Прекрасная работа, дорогая моя. Но, увы, вся… которую нам доверили.
Он начал собирать снаряжение.
— Мы не останемся посмотреть, что будет?
— Зачем? Увидеть мы можем только, как умрут люди, а это лично я уже видел. Не раз. И можешь мне поверить, одна смерть мало чем отличается от другой. У тебя есть веревка?
— Конечно.
— Побеспокоиться о безопасном отступлении никогда не рано.
— Осторожность — на первом месте, всегда.
— Именно так.
Дэй размотала припасенную веревку, привязала один конец к стропилу. Затем, подняв ногу, выбила из рамы окошко. Морвир услышал, как оно с плеском шлепнулось в канал под домом.
— Безупречно. И что бы я без тебя делал?
— Умри! — И Седой снова ринулся на него, вознеся над головой свое гигантское бревно.
Трясучка ахнул вместе с толпою и еле успел увернуться. Ветер от пролетевшей мимо дубины овеял лицо. Кое-как поймал Седого в захват и прошипел на ухо, покуда тот пытался вырваться:
— Какая навозная муха тебя укусила?
— Месть!
Седой пихнул его коленом, стряхнул с себя. Трясучка попятился, спешно пытаясь сообразить, как успокоить разбушевавшегося великана.
— Месть? За что, ублюдок хренов?
— За Уффриф! — Огромный сапог Седого поднялся, норовя опуститься Трясучке на ногу, и тот поспешно отпрыгнул.
Выглянул из-за щита.
— Уффрис? Но там же никого не убили!
— Точно?
— Двух человек на пристани, но…
— Моего брата! Всего двенадцати годков!
— Я тут ни при чем, мразь ты этакая! Их Черный Доу убил!
— Черного Доу тут нету, а я матери своей поклялся, что заставлю кого-нибудь заплатить! И ты достаточно «при чем», чтобы выбить плату из тебя, дерьмо!
Уворачиваясь от очередного свирепого замаха, Трясучка взвизгнул по-бабьи, что, конечно, услышали зрители, жаждавшие крови не меньше, чем если бы смотрели на настоящий поединок, и радостно завопили.
Месть, стало быть. Обоюдоострый клинок, который настигает тебя, когда не ждешь. Трясучка чувствовал, как по лицу течет кровь от предыдущего, пропущенного удара, и в голове вертелась лишь одна мысль — до чего же несправедливо все складывается. Он попытался жить правильно, как советовал ему некогда брат. Попытался стать лучше. И вот… гляньте-ка, куда заводят человека добрые намерения. Прямиком в дерьмо.
— Но ведь я… ничего худого не сделал! — прорычал он на северном.
Седой сплюнул сквозь дырку для рта.
— Как и мой брат!
Дубина вновь взлетела и понеслась вниз с устрашающей скоростью. Трясучка метнулся в сторону, отбил удар, резко вздернув щит, и краем его изо всех сил саданул Седому под челюсть. Брызнула кровь, тот отшатнулся.
У Трясучки все еще была гордость. Единственное, что он сумел сохранить. И ярость вскипела в груди волной, как это бывало дома, на Севере, когда он оказывался в гуще схватки. Будь он проклят, если позволит отправить себя в грязь какому-то здоровенному ублюдку, который не может отличить хорошего человека от плохого.
— Месть, говоришь? — взревел Трясучка. — Будет тебе месть, погоди!
Коска вздрогнул, когда Трясучка, приняв удар на щит, отскочил в сторону. Потом молодой северянин что-то прорычал на северном, весьма злобно, и полоснул мечом воздух, лишь на палец не достав Седого, зато в замахе едва не зацепив зрителей, которые поспешно отпрянули.
— Потрясающе, — залепетал кто-то, — дерутся почти по-настоящему! Я непременно найму их на свадьбу дочери…
Он был прав — северяне устроили славное представление. Пожалуй, даже слишком. Сейчас они кружили настороженно, не сводя друг с друга глаз, пытаясь время от времени достать противника ногой или оружием, с той напряженной сосредоточенностью, которая свойственна людям, знающим, что малейший промах будет означать смерть. У Трясучки были в крови волосы, падавшие на лоб. У Седого — горло, от пореза, нанесенного краем щита. Еще на кожаной куртке его, на груди, виднелась длинная царапина, оставленная мечом.
Зрители перестали выкрикивать непристойности, разинули рты, приковавшись взглядом к бойцам, то подаваясь вперед, чтобы лучше видеть, то назад при каждом взмахе оружия. Почуяли нечто, сгустившееся в воздухе, как гнетущее затишье перед грозой. Истинную, смертоубийственную ярость.
У Коски уже не было сомнений, что они и впрямь пытаются убить друг друга, и как их остановить, он не имел ни малейшего понятия. Снова вздрогнул, когда очередной удар дубины по щиту едва не свалил Трясучку с ног. Метнул встревоженный взгляд на разноцветные окна верхнего этажа.
Что-то говорило ему, что этой ночью здесь будет больше, чем два трупа.
За дверью Монца обнаружила трупы двух стражников. Один сидел, привалясь к стене и глядя в потолок. Второй лежал на полу ничком. И казались они не мертвыми, а попросту спящими.
Она похлопала себя по щекам, пытаясь выбить из головы дурман. Навстречу качнулась другая дверь, за ручку ухватилась чья-то рука в черной перчатке. Проклятье. Ей ведь нужно войти. Монца постояла немного, пошатываясь, в ожидании, когда рука уберется и пропустит ее.
— Ох.
Рука, оказывается, была ее собственная. Монца повернула ручку, дверь внезапно открылась, и она чуть не упала внутрь комнаты, стены которой поплыли вокруг, плавясь на глазах и струясь водопадами. В камине потрескивало пламя — искрящийся кристалл. В открытое окно лилась музыка. Звуки ее, как и звуки воплей во дворе, были видимыми — вились веселыми искорками у окна, ныряли в него, устремлялись к Монце и щекотали ей уши.
На кровати, широко раскинув руки и ноги, лежал принц Арио, совершенно голый. Тело его на фоне смятого покрывала казалось белым. Он лениво повернул голову, и на светящейся стене за кроватью заиграли длинные тени от перьев, украшавших маску.
— Еще одна? — пробормотал принц и сделал глоток вина из бокала, зажатого в руке.
— Надеюсь… мы вас… не окончательно утомили. — Голос Монцы прозвучал гулко, словно в пустом ведре.
Она двинулась к кровати, чувствуя себя беспомощным кораблем в разбушевавшемся красном море мягкого ковра.
— Смею думать, я еще могу быть на высоте, — сказал Арио, нашаривая свой член. — Но ты, похоже, имеешь передо мной преимущество. — Он погрозил ей пальцем. — Слишком много одежды.
— Да. — Она повела плечами, и меховая накидка соскользнула на пол.
— Перчатки сними. — Он похлопал себя по руке. — Ни к чему они мне.
— Мне тоже.
Она стянула длинные, щекочущие кожу перчатки, и Арио уставился на ее правую руку. Монца поднесла ее к глазам и растерянно заморгала. От локтя до кисти тянулся длинный розовый шрам, сама кисть выглядела, как клешня. Ладонь расплющена, пальцы скрючены, мизинец упрямо торчит в сторону.
— Ох. — Она и забыла об этом.
— Изуродованная рука. — Арио встрепенулся, стал подползать к ней, извиваясь на кровати, раскачивая перьями на маске и членом. — Как это… экзотично.
— Правда? — Вспыхнуло воспоминание о сапоге Гоббы, топчущем руку, и Монцу на мгновенье обдало холодом. На губах ее появилась усмешка. — Это нам тоже не нужно. — Взявшись за султан из перьев, она сдернула с принца маску и бросила в угол.
Арио улыбнулся. Вокруг глаз его виднелись оставленные маской розовые круги. И, глядя принцу в лицо, Монца ощутила, что сияние хаски в голове затухает. Вспомнила, как он вонзал кинжал в шею ее брата. Как сбрасывал его с балкона. Как ныл, что поранился при этом.
Вот он, перед ней. Наследник Орсо.
— Ты груба. — Он сполз с кровати, встал на ноги. — Я должен преподать тебе урок.
— Может, лучше я вам преподам?
Он подошел так близко, что Монца учуяла запах его пота.
— Храбрая… дразнит меня. Очень храбрая. — Провел по ее руке пальцем. — Среди женщин мало настолько храбрых. — Придвинулся еще ближе, сунул руку в разрез юбки, огладил ляжку, сжал ягодицы. — У меня такое ощущение, будто я тебя знаю.
Монца, когда он притянул ее к себе, взялась искалеченной рукой за край своей маски.
— Знаешь? — Другую руку плавно завела за спину, нащупала рукоять одного из ножей. — Конечно, знаешь. — И сдернула маску.
Арио еще улыбался мгновение, шаря глазами по ее лицу. Потом в ужасе вытаращился.
— Эй, кто-нибудь!..
— Сто скелов на этот бросок! — рявкнул игрок в маске-полумесяце, высоко подняв руку с костями. Публика в зале повернулась к нему, притихла.
— Сто скелов.
Для Балагура ставка не имела значения. То были не его деньги, и названная сумма представляла интерес лишь в той степени, в какой касалась счета. Проигрыш и выигрыш ничем друг от друга не отличались.
«Полумесяц» погремел костями в кулаке.
— Давайте, дряни вы этакие! — Швырнул их на стол. Кости покувыркались, подскакивая, замерли.
— Пятерка и шестерка.
— Ха! — Приятели «полумесяца» возрадовались, зашумели, принялись хлопать его по спине, словно, выбросив одни цифры вместо других, он совершил нечто выдающееся.
Гость в маске-кораблике потряс кулаками в воздухе.
— Победа!
Другой, в маске лисы, сделал непристойный жест.
Свечи как будто разгорелись ярче. Так ярко, что счета не разглядеть. Слишком уж душно было в этой комнате, закрытой со всех сторон и битком набитой людьми. Рубашка Балагура прилипла к потному телу, когда он наклонился за костями.
Поднял их и снова бросил.
Несколько зевак у стола ахнули.
— Пятерка и шестерка. Дом выигрывает.
Люди вечно забывают, что вероятность выпадения любого счета столь же велика, как и всякого другого, даже уже выпавшего. Вот и «полумесяц» забыл, поэтому следующие его слова не слишком потрясли Балагура.
— Ты жульничаешь, мерзавец!
Бывший арестант лишь нахмурился. Услышь он такое в Схроне, зарезал бы… попросту обязан был бы это сделать, чтобы впредь никому не пришло в голову его оскорблять. И задумываться не стал бы, резать или не резать. Но сейчас он не в Схроне. На воле. И ему велено сдерживаться… Он заставил себя забыть о рукояти ножа, нагретого его телом. И только пожал плечами.
— Пятерка и шестерка. Кости не лгут.
Начал пододвигать к себе фишки, но «полумесяц» схватил его за руку. Подался вперед и пьяно ткнул пальцем ему в грудь.
— Да они у тебя наверняка со свинцом.
Челюсти у Балагура окаменели, горло сдавило так, что стало трудно дышать. По спине, с висков заструился, щекоча, пот. Холодный гнев поднялся неудержимо и завладел им без остатка.
— С чем? — почти шепотом спросил он.
Еще тычок в грудь, и еще.
— Врут твои кости.
— Мои кости… что?
Тесак Балагура разрубил пополам маску-полумесяц и раскроил череп под ней. Затем вошел в разинутый рот под маской-корабликом. Острие вышло через затылок. Балагур выдернул нож и снова вонзил его. И снова…
Раздался пронзительный женский вопль. Балагур смутно сознавал, что на него уставились все, кто был в зале, четыре дюжины человек… может, больше, может, меньше. Он опрокинул стол. Посыпались бокалы, фишки, деньги. Гость в лисьей маске, с брызгами крови на бледной щеке, вытаращился на него так, что глаза чуть не вылезли из орбит.
Балагур навис над ним.
— Извинись! — проревел во всю мощь легких. — Извинись перед моими чертовыми костями!
— Эй, кто-нибудь!..
Крик Арио захлебнулся на вдохе, перешел в хрип. Принц уставился вниз. Монца — тоже. Рукоять ножа торчала во впадине между его бедром и пахом, совсем рядом с обвисшим членом, и по руке ее текла кровь. Арио испустил пронзительный, тонкий, жуткий визг, который оборвался через секунду, когда нож вонзился ему ниже уха и пробил насквозь шею.
Принц, вытаращив глаза, одной рукой беспомощно уцепился за ее нагое плечо. Другой, трясущейся, нащупал рукоять ножа. Меж пальцев его засочилась густая, черная кровь. Текла она и по ногам, пятная красным бледную кожу. Он вновь разинул рот, но вместо крика вырвался лишь тихий хлюпающий звук — вдохнуть мешал стальной клинок в горле. Затем он начал, пятясь, заваливаться на спину, и Монца завороженно следила за тем, как руки его бессильно ловят что-то в воздухе и белое лицо превращается в размытую сияющую полосу.
— Трое мертвы, — прошептала она. — Осталось четверо.
Он допятился до окна, ударился, падая, головой в разноцветное стекло. Створки распахнулись. И, кувыркнувшись через подоконник, Арио полетел в ночь.
Дубина обрушилась на Трясучку снова, грозя расколоть голову, как яйцо. Но притомившийся уже, как видно, Седой открыл при этом левый бок. Трясучка, уходя от удара, развернулся кругом, одновременно вскидывая меч, и опустил его, рыча, на выкрашенную в синий цвет руку великана. Меч с чавкающим звуком прорубил плоть, отсек руку и глубоко вошел с левой стороны в живот. Кровь из обрубка брызнула фонтаном в лица зрителям. Дубина, которую еще сжимала отрубленная рука, покатилась, гремя, по булыжникам. Кто-то взвизгнул. Кто-то, ничего еще не поняв, засмеялся.
— И как они это делают?
А потом Седой заверещал — словно прищемив дверью ногу.
— Черт! Больно! А-а-а!.. Что с моей… где…
Уцелевшей рукой он дотянулся до левого бока, схватился за рану. Рухнул на одно колено, запрокинул голову и завыл. Вой оборвался, когда меч Трясучки ударил с лязгом меж глазных прорезей железной маски и проломил ее. Великан опрокинулся на спину, огромные сапоги взметнулись в воздух и глухо стукнулись оземь.
На этом праздничное представление кончилось.
Оркестр издал еще несколько хрипов и стонов, музыка смолкла. Двор погрузился в тишину, лишь из игорного зала доносились какие-то крики. Трясучка уставился на труп Седого, на кровь, что вытекала из-под проломленной маски. Вся ярость его разом угасла. Теперь он чувствовал лишь боль в руке, холодок испарины на лбу и медленно подкрадывающийся ужас.
— И почему со мной вечно случается такое?
— Потому что ты плохой… плохой человек, — сказал Коска, стоявший у него за плечом.
На лицо Трясучки упала тень. Он только успел поднять глаза, как сверху в круг свалилось вниз головой чье-то нагое тело, обрызгав и без того не успевших прийти в себя зрителей кровью.
Мгновенно началась полная сумятица.
— Король! — взвизгнул кто-то, неведомо с чего.
И по залитому кровью двору внезапно заметались люди, не знающие, куда бежать. Завыли, завопили, запричитали… Гвалт поднялся такой, что и мертвый оглох бы. Трясучку пихнули в щит, он инстинктивно пихнул щитом в ответ и опрокинул кого-то на труп Седого.
— Это Арио!
— Убили! — Гость схватился было за меч, но один из музыкантов шагнул вперед и невозмутимо раскроил ему голову булавой.
Крики стали громче. К ним присоединились лязг и скрежет стали. Трясучка увидел, как одна из танцовщиц-гурчанок вспорола кривым ножом живот гостю. Тот, блюя кровью, вытащил меч и нечаянно ткнул им в ногу пробегавшего сзади человека. Зазвенело, разбиваясь, стекло, из окна игорного зала вылетел кто-то, отчаянно размахивая руками. Паника и безумие распространялись стремительно, как огонь по сухой траве.
Один из жонглеров принялся метать ножи — с равной угрозой для жизни как врагов, так и друзей. Кто-то схватил Трясучку за правую руку. Он, не глядя, ударил этого человека локтем в лицо, вскинул меч, собираясь рубануть, и лишь тогда разглядел, что то был Морк, трубач, у которого из разбитого носа текла кровь. Меж темными мечущимися фигурами показалось вдруг оранжевое сияние. И вопли слились в нестройный оглушающий хор:
— Горит!
— Воды!
— Прочь с дороги!
— Фокусник! Дайте что-нибудь…
— Помогите! Помогите!
— Рыцари Тела, ко мне! Сюда!
— Где принц? Где Арио?
— Кто-нибудь, помогите!
— Назад! — крикнул Коска.
— А? — Трясучка уставился на него, не будучи уверен, к кому это относится. Мимо пролетел, сверкнув во мраке, нож, с лязгом закувыркался по булыжникам под ногами.
— Назад! — Коска уклонился от удара мечом, взмахнул тростью, высвободив из нее длинный, тонкий клинок, и вонзил его в горло напавшему. Затем пырнул кого-то еще, но промахнулся и чуть не проткнул Трясучку, когда тот попытался отступить.
Старого наемника едва не достал мечом один из приятелей Арио в маске, походившей на квадратный ящик. Но из-за спины его вынырнул Гурпи и треснул по этому ящику лютней. Деревянный корпус инструмента разлетелся в щепки, топор, таившийся внутри, прорубил плечо до груди, и кровавые останки рухнули наземь.
Вновь полыхнуло пламя, по толпе пробежала рябь, когда люди, отчаянно толкаясь, ринулись прочь. Стена их вдруг расступилась, и прямо на Трясучку выбежал Ронко Невероятный, объятый с ног до головы белым пламенем, подобно дьяволу, вырвавшемуся из ада. Трясучка отпрянул, толкнул его что было силы щитом. Ронко ударился в стену, отлетел от нее, разбрызгивая капли жидкого огня, и окружающие бросились врассыпную, разя клинками кого попало, не глядя. Огонь пополз, потрескивая, по высохшему плющу, затем взревел и перекинулся на деревянную стену, озарив трепещущим светом запруженный двор. Разбилось со звоном окно. Загромыхали ворота, в которые начали колотиться люди, требуя выпустить их отсюда. Трясучка сбил огонь со щита о стену. Ронко, по-прежнему объятый пламенем, катался по земле, издавая невнятное клокотание, как кипящая в котле вода. Неверный, пляшущий свет, отбрасываемый огнем, выхватывал из темноты, куда ни глянь, чудовищные хари — маски гостей и фигляров.
Пытаться понять, что происходит, не было ни времени, ни смысла. Теперь значение имело лишь, кто выживет, кто погибнет. Трясучка гибнуть не желал. И начал пятиться вдоль стены, отпихивая обгорелым щитом всех, кто подбегал слишком близко.
Сквозь толпу пробивались два стражника в доспехах. Один рубанул на ходу мечом Барти — или Кюммеля, не разберешь — и на отмахе снес часть черепа кому-то из гостей Арио. Тот, схватившись рукой за голову, с визгом завертелся на месте. Между пальцев его и из-под золотой маски хлынула темными струйками кровь. Уцелевший акробат — Барти или Кюммель, неведомо, — вонзил этому стражнику в затылок длинный нож, по самую рукоять, и заулюлюкал, увидев острие, выглянувшее из груди.
Второй стражник пробился к Трясучке, вскинул меч и яростно проорал что-то, вроде как на союзном языке. В намерениях его сомневаться не приходилось, кем бы и откуда он ни был, и уступать ему право первого удара Трясучка не собирался. Он взмахнул, рыча, собственным клинком, но стражник тут же шмыгнул в сторону, и меч вошел в чью-то грудь — женщины, нечаянно занявшей его место. Та с воплем, перешедшим в хрипы, отлетела к стене, начала сползать по ней наземь, цепляясь за плющ. Из носа ее хлынула кровь, потекла по белому горлу. Из-под съехавшей набок маски на Трясучку уставился один глаз.
Двор, освещенный пламенем, разгоравшимся все ярче, походил на сумасшедший дом. На поле битвы в ночи… но битвы без противника, без цели, без победителей. Толпа безжалостно топтала тела упавших — живых и мертвых, израненных, окровавленных. Дергался запутавшийся в остатках лютни — деревянных обломках и порванных струнах — Гурпи, не в состоянии даже взмахнуть топором. И в тот миг, когда Трясучка увидел его, еще какой-то стражник рубанул музыканта мечом, и черная в свете пожара кровь брызнула фонтаном.
— В курильню! — прошипел Коска, сметая кого-то с дороги своей тростью-клинком. Возможно, одного из жонглеров — не разберешь…
Трясучка ринулся вслед за старым наемником в открытую дверь, и вместе они навалились на нее с обратной стороны, пытаясь закрыть. В щель всунулась рука, схватилась за косяк, и Трясучке пришлось бить по ней рукоятью меча, пока она не убралась. Коска с силой захлопнул дверь, повернул ключ в замке и, выдернув его, швырнул на пол.
— Что дальше? — спросил Трясучка.
Наемник вытаращил на него глаза.
— С чего ты взял, черт побери, что я знаю?
Шум свалки во дворе сделался тише. Зал для курения, длинный, с низким потолком, пропахший сладким дымом хаски, весь усеян был подушками, увешан колышущимися занавесями, уставлен тусклыми светильниками. Кто-то похрапывал. Кто-то бессмысленно хихикал. У противоположной стены сидел на полу мужчина в сдвинувшейся маске с длинным клювом, с широкой ухмылкой на лице и едва удерживал в расслабленной руке трубку.
— А как же остальные? — спросил Трясучка, вглядываясь в полумрак прищуренными глазами.
— По-моему, дошло уж до того, что каждый сам за себя, тебе не кажется? — Коска, пыхтя, поволок большой сундук к двери, сотрясавшейся от ударов снаружи. — Где Монца?
— Они смогут сюда пробраться через игорный зал? Или… — Тут с грохотом разлетелось вдребезги окно, осколки стекла звонко застучали по полу. Трясучка попятился в глубь зала, чувствуя, как сердце молотом бухает в груди. — Коска?
Ничего не разглядеть было, кроме дыма, тьмы, трепещущего за окном зарева, тусклого мерцания светильников… Он запутался в занавеси, дернул за нее, сорвал с перекладины под потолком. В горле запершило. Дым хаски мешался с дымом пожара, висел в воздухе туманной пеленой.
Затем откуда-то слева донеслись вопли и такой грохот, словно в горящий дом ворвался бешеный бык.
— Кости! Мои кости! Мерзавцы!
— Помогите!
— Кто-нибудь, позовите… кто-нибудь!
— Наверху! Король наверху!
В дверь начали колотить чем-то тяжелым, Трясучка услышал, как затрещало под ударами дерево. Откуда ни возьмись перед ним появился человек.
— Простите, вы не могли бы…
Он ударил его щитом, отшвырнул от себя и начал пробираться туда, где, как ему помнилось, должна была находиться лестница. Монца наверху. На последнем этаже. Дверь за спиной с грохотом распахнулась, в курильню ворвались неверные отсветы пожара, бурый дым, толпа людей с обнаженными клинками. Бежавший впереди показал на Трясучку.
— Вот он! Вот!
Трясучка левой рукой схватил светильник, метнул в него, но промахнулся и попал в стену. Светильник разбился, вспыхнувшее масло выплеснулось на занавесь. Толпа бросилась врассыпную, кто-то, с загоревшимся рукавом, завизжал. Трясучка ринулся в глубь дома, спотыкаясь то и дело о разбросанные повсюду подушки и налетая на столики. Чья-то рука схватила его за лодыжку, он рубанул по ней мечом. Прорвался сквозь удушливую дымную пелену к двери, которую угадал по тонкой полоске света, очерчивавшей проем, открыл ее пинком, ожидая каждое мгновение смертельного удара промеж лопаток.
И, тяжело дыша, перепрыгивая через две ступеньки, понесся по винтовой лестнице наверх, к комнатам, где гости развлекались. Или трахались — кому что больше нравится… По пути попался выход в отделанный панелями коридор, откуда как раз в тот миг, когда Трясучка с ним поравнялся, выскочил человек. Едва не столкнувшись, они уставились друг другу в маски. То оказался один из придурков в начищенных до блеска доспехах. Он, оскалившись, схватил одной рукой Трясучку за плечо, а другой попытался отвести меч для удара, но уперся локтем в стену.
Трясучка без раздумий боднул его в лицо головой, услышал, как хрустнул нос. Слишком тесно было на лестнице, чтобы махать мечом, поэтому следом он двинул противника краем щита в бедро, коленом меж ног, вызвав сдавленный вопль, затем развернул его вокруг себя и пинком отправил вниз по лестнице. Стражник, выронив меч, загромыхал от стены к стене и скрылся за поворотом. А Трясучка снова поспешил наверх, задыхаясь от подступившего кашля.
Снизу по-прежнему доносились грохот и крики.
— Король! Спасите короля!
Теперь он преодолевал лишь по одной ступеньке за раз, бессильно опустив щит, чувствуя, как тяжелеет с каждым мгновеньем меч. Мучимый мыслью о том, остался ли кто-нибудь в живых. Перед глазами вставала то женщина, которую он убил во дворе, то рука в дверях, по которой он лупил, не жалея силы. В коридор, куда привела, наконец, лестница, Трясучка ввалился, пошатываясь. Помахал перед собой щитом в надежде разогнать дым.
На полу под окнами лежали чьи-то черные, неподвижные тела. Возможно, она тоже была уже мертва. Погибнуть мог любой. Все могли… Он услышал кашель. Прищурил глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь дым, который валил в коридор клубами через верхнюю щель дверей. Увидел женщину с длинными черными волосами, которая, согнувшись и вытянув перед собой обнаженные руки, пробиралась сквозь этот дым.
Монца.
Трясучка ринулся к ней, стараясь не дышать и держаться ниже дымных облаков. Обхватил ее за талию, она со стоном повисла у него на шее. Лицо ее все было в кровавых пятнах, вокруг рта и носа чернела копоть.
— Пожар, — прохрипела Монца.
— Уходим. — Он повернулся вместе с ней туда, откуда пришел, и замер.
В коридор с лестницы вбежали двое в доспехах. Один указывал на него рукой.
— Дерьмо.
Трясучка вспомнил макет Дома Кардотти. С задней стороны Восьмой канал. Ударом ноги распахнул окно. Увидел далеко внизу, за клубами дыма, воду, качавшую отражения огненных сполохов.
— Всегда был себе худшим врагом, — процедил, стиснув зубы.
— Арио мертв, — протяжно сказала ему в ухо Монца.
Он бросил меч, крепко схватил ее обеими руками.
— Что ты де…
Поднял и бросил в окно. Услышал, как она взвизгнула на лету, сорвал с руки щит, метнул в стражников, которые бегом приближались к нему по коридору, вскочил на подоконник и прыгнул сам.
Дым всколыхнулся, понесся вверх. В лицо, в горящие глаза ударил ветер, забился в открытый рот. Ноги обдало холодом, и вокруг забурлила, увлекая Трясучку ко дну, кромешная тьма. Грудь сдавило так, что он чуть было не хлебнул воды. Не зная, куда плыть, отчаянно замолотил руками. Ударился обо что-то головой.
Невидимая рука ухватила его за подбородок, потянула. Лицо вдруг овеял холодный воздух, и Трясучка с силой втянул его в грудь вперемешку с водой. Задыхаясь от дыма, который успел вдохнуть, воды, которую успел глотнуть, соленой вони, которой дышал сейчас, он почувствовал, что его тащат куда-то дальше, и заметался, пытаясь вырваться.
— Тихо, ты, дурак!
Плечо проехалось по каменной стене. Трясучка попытался схватиться за нее и нашарил какое-то железное кольцо, на котором и повис, выкашливая из легких поганую воду канала. Рядом оказалась Монца, прижалась к нему, крепко обхватив за талию одной рукой и подгребая другой. Дыхание обоих, хриплое и прерывистое, заметалось эхом под аркой моста, смешиваясь с плеском воды.
По ту сторону черного обвода арки виден был Дом досуга Кардотти, над которым высоко в небеса вздымалось пламя, с треском и ревом разбрасывая снопы искр, рассыпая пепел и пылающие головни. Над ним черно-коричневым облаком клубился дым. На воде, на лице Монцы плясали отсветы цвета огня — красные, золотые, оранжевые.
— Дерьмо, — прохрипел Трясучка, дрожа от холода, от неостывшего еще возбуждения боя, от всего того, что успел он натворить в своем безумии. К глазам подступили горячие слезы. Остановить которые не было сил. И он заплакал, сотрясаясь всем телом так, что чуть не выпустил из руки кольцо. — Дерьмо… дерьмо… дерьмо…
— Ч-ш-ш. — Монца прихлопнула ему рот ладонью. Вверху, на мосту, зазвучали торопливые шаги, кто-то что-то прокричал. Оба крепче прильнули друг к другу и к скользкой каменной стене. — Ч-ш-ш.
За то, чтобы прижаться к ней вот так, он многое отдал бы всего несколько часов назад. Но сейчас почему-то любовного волнения не испытывал.
— Что произошло? — шепотом спросила Монца.
Он даже смотреть на нее не мог.
— Понятия не имею.
Укрывшись в тени, Никомо Коска, знаменитый солдат удачи, наблюдал за помещением склада. Сквозь щели прогнивших ставней не просачивался свет, и все, казалось, было спокойно. На улице — ни души. Ни одного разъяренного стражника. Внутренний голос твердил, что лучше бы ему уйти отсюда в ночь и позабыть навеки о Монцкарро Меркатто вместе с ее безумной жаждой мести. Но Коске нужны были деньги, а советы внутреннего голоса он ценил обычно не выше кучки дерьма. Поэтому он лишь вжался глубже в дверной проем, когда мимо пронеслась женщина в маске, приподняв юбки и хихикая на бегу. За нею гнался мужчина.
— Вернись, дрянь такая… поцелуй меня!
Шаги затихли вдали.
Коска с горделивым видом, словно был хозяином этой улицы, пересек ее, нырнул в переулок за складом, прижался к стене. Бочком подобрался к задней двери. Высвободил из трости клинок. Тот, тихо лязгнув, холодно блеснул во тьме. Коска повернул ручку, тихонько отворил дверь. Осторожно переступил порог…
— Стоять.
Горла его коснулся металл.
Он разжал руку, клинок со стуком упал на пол.
— Я погиб.
— Коска… ты?
Лезвия у горла уже не было. В тени за дверью стояла Витари.
— Шайло, ты уже переоделась? Мне больше нравилось платье, которое было на тебе у Кардотти. Гораздо женственней…
— Фу. — Она вышла из-за двери в темный коридор. — Это нижнее белье — сущая пытка.
— Придется мне удовлетвориться грезами о нем.
— Что произошло у Кардотти?
— Что произошло? — С трудом нагнувшись, он двумя пальцами нашарил на полу и поднял свой клинок. — Думаю, лучшим описанием послужат слова «кровавая ванна». Потом начался пожар. Должен признаться… я поспешил уйти. — По правде говоря, он был сам себе противен из-за того, что сбежал, спасая свою никчемную шкуру. Но от некоторых привычек — особенно привычек всей жизни — трудновато отказаться на старости лет. — Может, ты мне скажешь, что там случилось?
— Случился король Союза.
— Кто?.. — Коска вспомнил человека в белом, чье лицо укрывала маска в виде половинки солнца и который не слишком-то походил на Фоскара. — А-а-а… так вот почему было столько стражи.
— Как твои лицедеи?
— Поубавилось их изрядно. Здесь никто не показывался?
Витари покачала головой:
— Пока нет.
— Тогда, возможно, и вовсе не осталось. С наемниками всегда так. Легко приходят, уходят еще легче, и не замечаешь порой, куда подевались…
В кухне сидел Балагур, сгорбившись над столом, бережно катая по нему кости при свете единственного тусклого фонаря. Рядом грозно поблескивал тяжелый тесак.
Коска подошел, взглянул на кости.
— Тройка и четверка?
— Тройка и четверка.
— Семь. Самый обычный счет.
— Средний.
— Можно мне?..
Балагур коротко взглянул на него.
— Да.
Коска, собрав кости, мягко выкатил их из кулака на стол.
— Шесть. Вы выигрываете.
— В том-то и беда.
— Правда? А моя беда — вечный проигрыш… Что произошло? Там, в игорном зале?
— Кое-что.
На шее у бывшего арестанта виднелась длинная, темная в тусклом свете полоска еще не засохшей крови.
— Вы… э-э-э… испачкались в чем-то, — сказал Коска.
Балагур стер полоску, посмотрел пустыми глазами на ставшие красно-коричневыми пальцы.
— В крови.
— Да. Много было крови нынче ночью.
Сейчас, когда Коске больше ничто не угрожало, кружащее голову сознание опасности начало ослабевать, и вновь зашевелились, оживая, призраки прошлого. Руки затряслись. Выпить, выпить, выпить…
Он прошел из кухни в склад.
— О! Распорядитель нашего смертоубийственного цирка! — Сверху, облокотившись на лестничные перила, ему насмешливо улыбнулся Морвир. Стоявшая рядом Дэй неторопливо сдирала шкурку с апельсина.
— Наши отравители! Живы… какая жалость. Что произошло у Кардотти?
Морвир поморщился.
— Нам было поручено устранить стражников на верхнем этаже. Что мы и сделали — вполне успешно и незаметно. Оставаться после этого в доме нас не просили. Наоборот, велели убраться. Нанимательница наша, не вполне нам доверяя, опасалась, как бы у Кардотти не случилось… поголовного истребления.
Коска пожал плечами.
— Истребление по определению своему не бывает выборочным.
— Как бы там ни было, но вы тоже сделали свое дело. И думаю, никто не станет возражать, если позволите себе принять это…
Морвир шевельнул рукой, вниз полетело что-то блестящее. Коска инстинктивно поймал сей предмет, не дав ему упасть на пол. В руках оказалась металлическая фляга с плещущейся внутри жидкостью, точь-в-точь такая, какая была когда-то у него самого. Которую он продал… где-то она сейчас? О, чудесный союз холодного металла и жгучего напитка… при воспоминании рот мгновенно наполнился слюной. Выпить, выпить, выпить…
Он успел наполовину отвинтить крышечку, прежде чем опомнился.
— Один из важнейших жизненных уроков — не торопиться принимать дары отравителей.
— Единственный яд, что там содержится, ничем не отличается от того, который вы принимаете всю жизнь. И никогда не перестанете принимать.
Коска поднял флягу.
— Ваше здоровье. — Перевернул ее и, вылив содержимое на пол, швырнул в угол комнаты. Но проследил, куда именно она упала, — на случай, если внутри все же осталось несколько капель. — Никаких известий о нашей нанимательнице? — спросил у Морвира. — И ее северном щенке?
— Никаких. Пожалуй, нам следует рассмотреть возможность, что их уже и не будет.
— Он прав. — В проеме двери, ведущей в кухню, встала черным силуэтом Витари. — Слишком велики шансы, что оба погибли. И что мы будет делать в таком случае?
Дэй посмотрела на свои ногти.
— Что до меня, я зальюсь слезами.
У Морвира, однако, были другие планы.
— Нам следует подумать, как разделить деньги, которые Меркатто оставила здесь…
— Нет, — сказал Коска, которого предложение это по неведомой причине изрядно раздражило. — Подождем.
— Здесь небезопасно. Кого-то из лицедеев могли схватить, и он, вполне возможно, уже рассказывает в данный момент, где мы скрываемся.
— Волнующая мысль, правда? Я сказал, подождем.
— Ждите, если вам угодно, но я…
Коска легким движением выхватил нож. Клинок, сверкнув во тьме, вонзился с глухим стуком в деревянную стену и завибрировал в каком-то футе или двух от лица Морвира.
— Это вам маленький подарочек от меня.
Отравитель поднял бровь.
— Я не испытываю благодарности к пьяницам, мечущим в меня ножи. Что, если бы вы попали?
Коска усмехнулся.
— Я попал. Мы ждем.
— Для человека, печально прославившегося своим непостоянством, подобная верность женщине, которая предала его однажды… кажется мне чем-то невероятным.
— Мне тоже. Но я всегда был непредсказуемым мерзавцем. Может, решил измениться? Дал торжественную клятву быть трезвым, верным и исполнительным во всех своих делах с этого момента.
Витари фыркнула.
— Великий день!..
— И долго мы будем ждать? — спросил Морвир.
— Пока я не скажу, что можно уйти.
— А если… я захочу… уйти раньше?
— Вы отнюдь не так умны, как вам кажется. — Коска уставился ему в глаза. — Но не делать этого ума у вас хватит.
— Успокойтесь, вы оба! — рявкнула Витари голосом, в котором звучало что угодно, только не спокойствие.
— Я не намерен исполнять приказы какого-то полоумного пьянчуги!
— Может, поучить вас…
Тут громыхнула дверь, и в склад ввалились два человека. Коска мгновенно высвободил клинок из трости. Звякнула своей цепочкой Витари. Дэй выхватила невесть откуда маленький арбалет и нацелила его на дверь. Но пришельцы оказались не стражниками. То были Монца и Трясучка — мокрые насквозь, в грязи и саже, запыхавшиеся так, словно пробежали, не останавливаясь, половину Сипани. Как оно, возможно, и было.
Коска ухмыльнулся.
— Помяни ее — и она тут как тут! А мастер Морвир предлагал уже поделить твои денежки на случай, если ты сгорела вместе с Домом Кардотти.
— Извините, что разочаровала, — прохрипела Монца.
Морвир метнул в Коску свирепый взгляд.
— Уверяю вас, я нисколько не разочарован. Ваша жизнь представляет для меня куда больший интерес, измеряющийся не одной тысячей скелов. Просто… подумал о непредвиденном повороте.
— Лучше быть готовым ко всему, — сказала Дэй, опуская арбалет и принимаясь высасывать сок из апельсина.
— Осторожность — на первом месте, всегда.
Монца двинулась вперед, пошатываясь, подволакивая одну босую ногу. Крепко стиснув зубы от боли. Одежда ее, и раньше-то оставлявшая маловато простора для воображения, была изорвана в клочья. Коска разглядел длинный красный шрам на тощей ноге, еще один — на плече, протянувшийся вниз, к локтю. Правую руку — бледную, костлявую, покрытую гусиной кожей, — Монца прижимала к бедру, словно пытаясь укрыть ее от посторонних глаз.
Ему вдруг стало не по себе. Словно он увидел изуродованной каким-то варваром картину, которой всегда восхищался. Которой втайне надеялся обладать… быть может. Неужто и вправду?.. Он скинул с себя плащ, протянул ей, когда она проходила мимо. Но Монца не взяла.
— Должны ли мы считать, что вы не слишком удовлетворены нашей нынешней работой? — спросил Морвир.
— До Арио добрались. Могло быть и хуже. Мне нужно переодеться в сухое. Мы немедленно покидаем Сипани.
Она заковыляла вверх по лестнице, волоча за собой по пыльным ступенькам подол изорванной юбки, протиснулась мимо Морвира.
Трясучка, захлопнув входную дверь, прислонился к ней и запрокинул голову.
— Вот истинная сучка бессердечная, — пробормотала Витари, глядя вслед Монце.
Коска поджал губы.
— Я всегда говорил, что в ней черт сидит. Но у кого точно сердца не было, так это у ее братца.
— Тьфу. — Витари развернулась и шагнула в кухню. — Это был комплимент.
Монца едва успела закрыть за собой дверь и сделать несколько шагов по комнате, как внутренности у нее скрутило, словно в живот лягнули. Ее вырвало прямо на пол, так обильно, что не было возможности перевести дух.
После этого она, содрогаясь от омерзения, принялась стаскивать с себя одеяние шлюхи. Мокрая ткань липла к телу, покрытому мурашками, тошнота подступала снова от одного только запаха гнилой воды. Онемевшие пальцы с трудом справлялись с крючками и петлями, пуговицами и пряжками. Наконец она, рыча, сорвала эти лохмотья и швырнула на пол.
При свете одинокого фонаря увидела себя в зеркале — сгорбленную, как нищая бродяжка, трясущуюся, как пьяница, с красными шрамами на белой коже, с мокрыми, растрепанными волосами. Восставший из воды труп утопленницы.
«Ты — мечта. Видение. Сама богиня войны!»
Ее снова затошнило. Она подковыляла к сундуку, вытащила оттуда дрожащими руками сухую одежду. Надела рубашку, принадлежавшую некогда Бенне. И на миг Монце показалось, что ее обняли его руки. Только эта малость у нее и осталась…
Она села на кровать, обхватила себя руками и начала раскачиваться взад и вперед, желая поскорее согреться. Но снова подкатила тошнота, и вырвало ее на этот раз одной желчью. Едва приступ миновал, она заправила рубашку Бенны за пояс и, скривившись от боли в ногах, натянула сапоги. Потом подошла к тазику для умывания и принялась плескать холодной водой в лицо, смывая краску и пудру, кровь и сажу, забившуюся в уши и в нос, замаравшую волосы.
— Монца! — раздался за дверью голос Коски. — У нас высокая гостья.
Морщась, она натянула на искалеченную руку кожаную перчатку, с трудом протиснула в нее скрюченные пальцы. Судорожно вздохнула всей грудью, затем вытащила из-под матраса Кальвец и пристегнула к поясу. И сразу на душе стало легче.
Монца открыла дверь.
Посреди склада стояла Карлотта дан Эйдер в красном плаще, расшитом сверкающими золотыми узорами, и смотрела, как она, стараясь не хромать, спускается с Коской по лестнице.
— Что, черт побери, произошло у Кардотти? Дом до сих пор горит! В городе суматоха!
— Что произошло? — рявкнула в ответ Монца. — Может, вы расскажете мне об этом? Вместо Фоскара явилось его чертово августейшее величество!
Эйдер нервно сглотнула, черный струп у нее на горле дрогнул.
— Фоскар не пошел. Сказал, голова болит. Поэтому Арио взял с собой зятя.
— А еще дюжину Рыцарей Тела, — сказал Коска. — Личных телохранителей короля. И гостей гораздо больше, чем ожидалось. Что закончилось не слишком хорошо. Для всех.
— Арио?.. — побледнев, начала Эйдер.
Монца уставилась ей в глаза.
— Сдох.
— Король?.. — Голос гостьи упал до шепота.
— Жив был. Когда я от него уходила. Но потом начался пожар. Не знаю, успели ли его вытащить.
Эйдер, глядя в пол, потерла висок.
— Я надеялась, что у вас ничего не выйдет.
— Вам не повезло.
— Без последствий не обойдется. В подобных случаях никогда не обходится. Некоторые последствия предвидеть можно, некоторые — никак. — Она протянула руку. — Противоядие.
— Его нет.
— Но я выполнила свою часть договора!
— Яда тоже не было. Всего лишь укол чистой иглой. Вы свободны.
Эйдер безрадостно рассмеялась ей в лицо.
— Свободна? Орсо не успокоится, покуда не скормит меня собакам! Может, от него я еще и смогу спастись, но от Калеки… никогда. Я подвела его, подвергла опасности жизнь его драгоценного короля. Этого он так не оставит. Он ничего так не оставляет… Теперь вы счастливы?
— Можно подумать, у меня был выбор. Орсо и его приспешники умрут, или умру я, только и всего. Счастье тут ни при чем. — Монца, отворачиваясь, пожала плечами. — Вы бы лучше позаботились о бегстве.
— Я отправила письмо.
Монца застыла, снова повернулась к ней:
— Письмо?
— Еще утром. Великому герцогу Орсо. Писала его в некоторой горячке, поэтому плохо помню, о чем там говорится. Но имя Шайло Витари упомянуто. Как и Никомо Коски.
Коска отмахнулся.
— У меня всегда была куча высокопоставленных врагов. Предмет гордости. И прекрасная тема для разговора за обеденным столом.
Эйдер одарила презрительной усмешкой сначала его, потом Монцу.
— Кроме этих двух имен, еще и имя Меркатто.
Монца нахмурилась.
— Меркатто…
— Вы же не считаете меня полной дурой? Я знаю, кто вы. Теперь и Орсо узнает. И то, что вы живы, и то, что вы убили его сына. И то, что вам помогали. Мелкая месть, возможно, но… что смогла, то и сделала.
— Месть? — Монца медленно кивнула. — Что ж. Я вас понимаю. Но лучше бы вы этого не делали. — Рука ее легла на рукоять Кальвеца, чуть слышно скрипнула сталь.
— Что, убьете меня теперь? Ха! Я и так уже покойница, считай.
— Зачем же мне тогда напрягаться? Тем более что вас нет в моем списке. Можете идти. — Эйдер мгновение смотрела на нее, открыв рот, словно собираясь что-то сказать, потом передумала и повернулась к двери. — Не хотите пожелать мне удачи?
— Что?
— Как я понимаю, вам остается надеяться лишь на то, что я убью Орсо.
Бывшая любовница Арио остановилась:
— Да уж, надежда велика! — и вышла за дверь.
Война без огня столь же ничего не стоит, как колбаса без горчицы.
Цокали каблуками по начищенному до блеска полу начищенные до блеска кавалерийские сапоги генерала Ганмарка. Скрипели рядом башмаки управляющего герцогским двором. Передразнивало звук их торопливых шагов эхо, отражаясь от стен огромного пустого зала, где лениво кружились в солнечных лучах редкие пылинки. Лишь сапоги самого Шенкта, из мягкой кожи, грязные и изрядно поношенные, ступали совершенно бесшумно.
— Оказавшись в присутствии его превосходительства, — суетливо стрекотал управляющий, — вы приближаетесь к нему без неподобающей спешки, не глядя ни вправо, ни влево, а только под ноги, дабы не встретиться взглядом с его светлостью. Останавливаетесь на белой полосе ковра — не перед нею и не за ней, ни при каких обстоятельствах, а строго на ней. Затем встаете на колени…
— Я на колени не встаю, — сказал Шенкт.
Управляющий резко повернул к нему голову совершенно совиным движением.
— Исключение делается только для правителей иностранных держав! Все остальные…
— Я не встаю на колени.
Управляющий задохнулся было от возмущения, но его осадил Ганмарк:
— Ради всего святого! Убит сын и наследник герцога Орсо! Его светлость не станет порицать человека, не вставшего на колени, лишь бы тот помог свершиться мести. — Он повернулся к Шенкту: — Как вам будет удобней — хоть на коленях, хоть нет.
Стражники в белых мундирах развели перед ними скрещенные алебарды, давая пройти, и Ганмарк широко распахнул двустворчатые двери.
За ними оказался зал, устрашающе огромный, богато изукрашенный, величественный. Каким и подобает быть тронному залу самого могущественного лица Стирии. Но Шенкт видывал и залы побольше, и людей позначительней, поэтому трепета не испытал. По мозаичному полу тянулся вдаль красный ковер с белой полосой на одном конце. За ним возвышался помост, перед которым стояла дюжина стражников при полном вооружении. На помосте красовалось золотое кресло. В кресле восседал Орсо, великий герцог Талина. Весь в черном, и выражение лица его казалось еще мрачнее одеяния.
Перед Орсо и его свитой расположилась на коленях полукругом необычная, зловещего вида компания, состоявшая человек из шестидесяти, если не больше, всех рас и всех комплекций. Оружия ни при ком сейчас не было, но Шенкт не сомневался, что в иное время его у них хватает. Некоторых он даже знал в лицо. Бандиты. Наемные убийцы. Охотники за людьми. Представители его профессии, если, конечно, можно сказать, что у маляра и живописца одна профессия.
Он приблизился к помосту без неподобающей спешки, не глядя ни вправо, ни влево. Миновал полукруг наемных убийц и остановился точно на белой полосе. Посмотрел вслед генералу Ганмарку, который, обойдя стражников, поднялся по ступенькам к трону и, наклонившись, прошептал что-то на ухо Орсо. Управляющий с неодобрительным видом занял место по другую сторону от герцога.
Орсо устремил взгляд на Шенкта. Глаза их встретились. В зале тем временем воцарилась особая, гнетущая тишина, какая свойственна лишь очень большим пространствам.
— Значит, это он. Почему не на коленях?
— Не стоит на них, видимо, — сказал Ганмарк.
— Все стоят. Чем вы отличаетесь от других?
— Ничем, — ответил Шенкт.
— И все же не стоите.
— Привычка. Давняя. Не более того.
Орсо сощурился.
— А если вас попытаются заставить?
— Пытались.
— И что?
— Я не вставал.
— Что ж, и не надо, в таком случае. У меня убили сына.
— Сочувствую.
— По вашему виду не скажешь.
— Это не мой сын.
Управляющий содрогнулся, но Орсо не отвел от Шенкта запавших глаз.
— Любите говорить правду, как погляжу. Прямота — ценное качество для высокопоставленных людей. У вас великолепные рекомендации.
Шенкт промолчал.
— То дело в Келне… я так понимаю, это ваша работа. Только ваша от начала и до конца. Говорят, что там осталось, и трупами-то назвать было трудно.
Шенкт снова промолчал.
— Вы этого не подтверждаете?
Шенкт посмотрел ему в лицо и ничего не ответил.
— Но и не отрицаете.
И вновь — ни слова.
— Люблю неразговорчивых. Человек, который мало говорит с друзьями, врагам и подавно ничего не скажет.
Молчание.
— Моего сына убили. Выбросили из окна борделя, как ненужный хлам. Убили также многих его друзей и товарищей, моих подданных. Мой зять, не кто иной, как Король Союза, спасся из горящего дома бегством лишь по воле случая. Соториус, канцлер Сипани, этот полутруп, что принимал их в своем городе, ломает руки и твердит, что сделать ничего не может. Меня предали. Лишили сына. Поставили… в тупик. Меня! — внезапно возопил герцог, нарушив тишину в зале и заставив всех присутствовавших там вздрогнуть.
Всех, кроме Шенкта.
— Месть, стало быть.
— Месть! — Орсо стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Скорая и ужасная.
— Скорой не обещаю. Ужасную гарантирую.
— Что ж, пусть она тогда будет медленной… мучительной и беспощадной.
— Возможно, возникнет необходимость нанести некоторый ущерб вашим подданным и их собственности.
— Любой ценой. Доставьте мне головы. Каждого, кто участвовал в этом деле хотя бы в малой степени, — мужчины, женщины, ребенка. Какая бы необходимость при этом ни возникла. Доставьте мне их головы.
— Головы, стало быть.
— Сколько вы хотите в качестве аванса?
— Нисколько.
— Даже…
— Если я выполню свою работу, вы заплатите мне сто тысяч скелов за голову главаря и по двадцать тысяч за каждого пособника. Максимум — четверть миллиона. Такова моя цена.
— Весьма немалая! — проворчал управляющий. — На что вам столько денег?
— Считать их и смеяться, поскольку богатому человеку нет нужды отвечать на вопросы дураков. Вы не найдете ни одного нанимателя, который был бы недоволен моей работой. — Шенкт обернулся и медленно обвел взглядом сброд, стоявший полукругом за спиной. — Можете заплатить меньше людям помельче, коль вам угодно.
— И заплачу, — сказал Орсо. — Если кто-нибудь из них найдет убийц первым.
— Других условий я бы и не принял, ваша светлость.
— Хорошо, — прорычал герцог. — В таком случае, ступайте. Все ступайте! И свершите за меня… месть!
— Вас отпускают! — визгливо выкрикнул управляющий.
Послышались возня, шорох, топот — охотники за людьми, торопливо поднявшись с колен, направились к выходу. Шенкт развернулся тоже и зашагал по ковру в сторону дверей, степенно, без спешки, не глядя ни вправо, ни влево.
Дорогу ему вдруг загородил один из убийц, темнокожий, роста среднего, зато шириною с дверь, в цветастой яркой рубахе, сквозь дыры которой виднелись дряблые мускулы. Скривил толстые губы.
— Ты — Шенкт? Я ожидал большего.
— Молись тому богу, в которого веришь, чтобы тебе никогда не пришлось увидеть большее.
— Не верю я ни в какого бога.
Шенкт пригнулся и тихо сказал ему на ухо:
— Советую начать.
Кабинет генерала Ганмарка, хоть и не маленький с любой точки зрения, казался загроможденным вещами. С каминной полки на входящих хмуро взирал бюст Иувина в увеличенную величину, чья каменная лысина отражалась в великолепном зеркале из цветного виссеринского стекла. По обеим сторонам от стола красовались монументальные вазы высотой почти по плечо. Стены сплошь увешаны картинами, две из которых были воистину огромны. Чудесные картины. Слишком хорошие, чтобы теряться в столь многочисленном соседстве.
— Весьма впечатляющая коллекция, — сказал Шенкт.
— Вот это полотно — кисти Кольера. Чуть не сгорело вместе с особняком, где я его нашел. Эти два — Назарин, то — Орхус. — Ганмарк, не глядя, безошибочно ткнул в сторону каждого пальцем. — Ранний период, но, тем не менее… Вазы были преподнесены в дар первому императору Гуркхула много сотен лет назад и каким-то образом попали в дом некоего богача под Каприле.
— А оттуда к вам.
— Пытаюсь спасти, что только можно, — сказал Ганмарк. — Чтобы в Стирии, когда кончатся Кровавые Годы, осталось хоть немного истинных ценностей.
— Или у вас.
— Уж лучше они достанутся мне, чем огню. Начинается военная кампания, завтра утром я отбываю, дабы осадить Виссерин. Схватки, поджоги, грабежи. Марши и контрмарши. Глад и мор, конечно же. Смерть и увечья, разумеется. И все это как гром с небес. Всеобщая кара, настигающая каждого ни за что. Война, Шенкт, война. И подумать только, когда-то я мечтал быть честным и благородным человеком. Творить добро.
— Все мы об этом мечтали.
Генерал поднял бровь.
— Даже вы?
— Даже я. — Шенкт вынул нож. Гуркский боевой серп, небольшой, но чертовски острый.
— Желаю вам, в таком случае, удачи. Я же могу только… стараться уменьшить масштабы разорения.
— Нынче времена разорения.
Шенкт достал из кармана деревяшку, из которой уже частично вырезана была собачья голова.
— А когда они были иными?.. Вина не желаете? Из погребов самого Кантейна.
— Нет.
Покуда генерал наливал себе вина, Шенкт неспешно орудовал ножом, роняя на пол мелкую стружку и превращая оставшуюся часть деревяшки в собачье туловище. Не произведение искусства, конечно, как висящие кругом картины, но то, что нужно. Есть что-то умиротворяющее в размеренных движениях лезвия, в бесшумном полете стружки…
Ганмарк взялся за кочергу, поворошил без всякой надобности дрова в камине.
— Вы знаете, кто такая Монцкарро Меркатто?
— Капитан-генерал Тысячи Мечей. Весьма удачливый военачальник. Я слышал, она погибла.
— Умеете ли вы хранить секреты, Шенкт?
— Не одну сотню храню.
— Да, конечно. Конечно. — Генерал тяжело вздохнул. — Смерть ее… и ее брата заказал герцог Орсо. Многочисленные победы сделали Меркатто популярной в Талине. Слишком популярной. Его светлость опасался, что ей захочется посягнуть на его трон, как многим наемникам. Вы не удивлены?
— Я сталкивался со всеми видами смерти. И поводами для нее.
— Конечно. — Ганмарк хмуро уставился в огонь. — То была нехорошая смерть.
— Хороших не бывает.
— И все же. Эта была нехорошей. Два месяца назад исчез телохранитель герцога Орсо. Что никого не удивило, ибо человек он был глупый, имел порочные склонности, водил дурные компании, о безопасности своей не заботился, врагов при этом имел много. Его исчезновению значения я не придал.
— И что?
— Месяцем позже в Вестпорте отравили банкира Орсо, вместе с половиной служащих банка. Это уже другое дело. Он очень заботился о своей безопасности. И отравить его было труднейшей задачей, требующей наличия высокого профессионализма и отсутствия всякого милосердия. Но он замешан был в политических играх Стирии, а они смертельно опасны, и немногие, в них играющие, наделены милосердием.
— Это так.
— Сами Валинт и Балк подозревали, что причиной могла быть давняя вражда с гуркскими конкурентами.
— Валинт и Балк.
— Вы имели дело с их банком?
Шенкт чуть замешкался с ответом.
— Возможно, они меня разок нанимали. Продолжайте.
— Теперь убит принц Арио. — Генерал ткнул пальцем себе под ухо. — Ударом кинжала в то же место, куда сам он ударил Бенну Меркатто. Потом его сбросили с высоты, из окна…
— Вы думаете, Монцкарро Меркатто жива?
— Через неделю после гибели сына герцог получил письмо. От некоей Карлотты дан Эйдер, в прошлом любовницы принца Арио. Мы давно подозревали, что она вступила с ним в связь, чтобы шпионить для Союза, но Орсо относился к этому снисходительно.
— Странно.
Ганмарк пожал плечами.
— Мы дружим с Союзом. Помогли ему выиграть последние круги бесконечных войн с гурками. Вместе пользуемся поддержкой банкирского дома Валинта и Балка. Не говоря уже о том, что Король Союза — зять Орсо. Естественно, мы засылаем друг к другу шпионов, но по-добрососедски, не забывая о хороших манерах. Если уж тебе приходится принимать шпионку, хорошо, если она еще и красива, а в красоте Карлотте дан Эйдер не откажешь. Она была с принцем Арио в Сипани. И после его смерти исчезла. А потом пришло письмо.
— И что в нем сказано?
— Что ее вынудили под угрозой отравления помочь убийцам Арио. Что в число их входил наемник по имени Никомо Коска, палач по имени Шайло Витари, а руководила ими… сама Меркатто. Очень даже живая.
— Вы в это верите?
— У Эйдер нет причины нам лгать. Тем более что письмо не спасет ее от гнева его превосходительства, если ее найдут, и она должна это понимать. Я точно знаю, что Меркатто была еще жива, когда ее сбросили с балкона. И мертвой я ее не видел.
— Теперь она хочет отомстить.
Ганмарк безрадостно усмехнулся.
— Кровавые Годы. Все хотят отомстить. Но Змея Талина, Палач Каприле… которая никого на этом свете не любила, кроме своего брата… если она жива, то не просто хочет отомстить, а жаждет. Трудно вообразить более целеустремленного врага.
— Стало быть, мне нужно разыскать женщину по имени Витари, мужчину по имени Коска и змею по имени Меркатто.
— Только никто не должен знать, что она, возможно, жива. Узнай в Талине, что ее смерть — дело рук Орсо… могут начаться беспорядки. А то и бунт. В народе ее очень любили. Считали талисманом. Человеком, приносящим счастье. Она ведь сама была из народа и возвысилась благодаря личным качествам. А его светлость… Война все тянется, налоги все растут… Его любят меньше, чем хотелось бы. Я могу надеяться на ваше молчание?
Ответом ему было молчание.
— Хорошо. В Талине остались друзья Меркатто. Кто-нибудь, возможно, знает, где она сейчас. — Генерал поднял голову, и на усталом лице его заиграли оранжевые отблески огня. — Впрочем, о чем я говорю… это же ваша работа — искать людей. Искать и… — Он снова потыкал кочергой в рдеющие угли, искры рассыпались снопами. — Мои советы вам не нужны, не так ли?
Шенкт убрал незаконченную деревянную фигурку в карман, нож — в ножны и повернулся к двери.
— Нет.
Солнце садилось за леса, землю укрывали тени, когда они подъезжали к Виссерину. Башни его видны были на расстоянии в несколько миль. Десятки… сотни башен, тонких, как дамские пальчики, тянущихся ввысь к серо-голубому небу, усеянных крохотными искорками горящих кое-где окон.
— Сколько же их… — пробормотал Трясучка себе под нос.
— На башни всегда была мода в Виссерине, — усмехнулся Коска. — Некоторые стоят еще со времен до Новой империи, многие века. Знатные семьи состязаются меж собой, кто построит выше. Гордятся ими. Помню, когда я еще маленьким был, одна упала раньше, чем ее достроили, улицы за три от той, где я жил. Раздавила кучу бедняцких домишек. За амбиции богачей вечно бедняки расплачиваются. Однако редко жалуются, поскольку… э-э-э…
— Мечтают собственные башни иметь?
Коска хохотнул.
— Ну да, мечтают, надо думать. Не понимают, что, чем выше забираешься, тем ниже падать приходится.
— Люди вообще редко понимают это, пока земля навстречу не летит.
— Правда ваша. И боюсь, многие из богачей Виссерина вскоре рухнут…
Балагур и Витари зажгли факелы, Дэй — тоже и пристроила его возле облучка, чтобы освещал путь. Факелы начали разгораться повсюду вокруг них, и дорога превратилась в ручей из огоньков, текущий по черной земле к морю. Красивое зрелище… в какое-нибудь другое время. Но не сейчас, когда война на пороге и ни у кого нет охоты им любоваться.
Чем ближе к городу, тем больше делалось на дороге людей. Половина их, похоже, не чаяла попасть в Виссерин, дабы обрести укрытие за его стенами, а вторая — выбраться оттуда и убежать куда подальше. Война предоставляет фермерам паскудный выбор — либо остаться на своей земле и ждать обязательного поджога, грабежа, насилия и почти неизбежной смерти, либо укрыться в городе, коль там найдется место, рискуя быть ограбленным собственными защитниками или вражескими солдатами, если город падет. А то еще бежать в холмы, где можно с равной вероятностью попасть в руки врага, умереть с голоду и попросту замерзнуть насмерть холодной ночью.
Война, конечно, убивает какую-то часть солдат, но те, что выжили, остаются при деньгах, при костре, вокруг которого можно сидеть, распевая песни. Куда больше она убивает простых крестьян, и уцелевшие остаются ни с чем. На пепелище.
Словно мало было причин для дурного настроения, с потемневшего неба начал накрапывать дождь, постепенно усиливаясь и посверкивая в свете факелов, которые принялись шипеть и плеваться. Земля под ногами превратилась в липкую грязь. Холодные капли щекотали непокрытую голову Трясучки, но мысли его были далеко. Они неслись туда же, где блуждали все последние несколько недель — к Дому Кардотти, к черному делу, которое сотворил там Трясучка.
Брат его всегда говорил, что последнее это дело — убить женщину. Уважение к женщинам и детям, верность старым обычаям и своему слову — вот то, что отличает человека от животного и карлов от убийц. Трясучка не хотел ее убивать, но… коли машешь мечом в толпе, изволь нести ответственность за последствия. Хороший человек, которым он приехал сюда стать, должен был бы обгрызть ногти до кровавого мяса после того, что он сделал. Но Трясучка, вспоминая глухой звук, с каким клинок его вошел в грудь женщины, ее изумленное лицо, когда она сползала по стене, умирая, чувствовал лишь облегчение, оттого что остался безнаказанным.
Убийство по нечаянности женщины в борделе — зло, преступление, как принято считать. А намеренное убийство мужчины в бою — проявление доблести? Подвиг, которым гордятся, о котором распевают песни?.. Было время, у костра на холодном Севере, когда разница казалась Трясучке простой и очевидной. Но больше он не видел ее с прежней ясностью. И не потому, что совсем запутался. Наоборот, вдруг отчетливо понял — коли уж взялся убивать людей, покончить с этим нет никакой возможности.
— Судя по виду, вас одолевают мрачные мысли, мой друг, — сказал Коска.
— Время такое, что не до шуток.
Наемник усмехнулся.
— Старик Сазин, мой учитель, сказал однажды, что смеяться нужно каждое мгновенье, пока живешь, поскольку потом с этим будет трудновато.
— Правда? И что с ним стало?
— Умер от загнившей раны в плече.
— Жалкий конец.
— Ну, — сказал Коска, — если жизнь шутка, то черная.
— Уж лучше не смеяться тогда, коли она шутит так зло.
— Или подстраивать под нее свое чувство юмора.
— Это ж какое должно быть чувство юмора, чтобы смеяться над этим?
Коска, глядя на черные стены Виссерина, выплывающие навстречу из дождевой завесы, почесал шею.
— Вынужден признаться, у меня тоже сейчас не получается видеть забавную сторону дела.
Глядя на мечущиеся огоньки у ворот, нетрудно было догадаться, что там настоящая давка. И по мере того, как путники подъезжали ближе, лучше дело не становилось. Из города еще выходили старики, молодежь, женщины с детьми. Кто нес пожитки на собственной спине, кто вел на поводу мула с поклажей. Скрипели тележные колеса, меся липкую грязь. Люди выходили, проталкивались сквозь возбужденную толпу, но вот войти, похоже, мало кому удавалось. Страх гнетущим облаком висел в воздухе, и облако это все сгущалось.
Трясучка соскочил с коня, размял ноги, проверил, легко ли ходит меч в ножнах.
— Ничего, — сказала Монца, выглянув из-под капюшона. К лицу ее прилипли мокрые черные волосы. — Прорвемся.
— Вы абсолютно уверены, что нам туда надо? — спросил Морвир.
Она смерила его хмурым взглядом.
— Дня через два сюда придет армия Орсо. Что означает — Ганмарк тоже придет. И Карпи Верный, возможно, с Тысячей Мечей. Где они — там должны быть и мы, только и всего.
— Вы, конечно, хозяйка. Но я считаю своим долгом сказать, что целеустремленность тоже может быть чрезмерной… Наверняка существует менее опасная альтернатива тому, чтобы запереть себя, как в западне, в городе, который скоро будет осажден вражескими войсками.
— Нет никакого проку ждать их где-то в другом месте.
— Никакого проку не будет, если мы все погибнем. План, который не гнется под давлением обстоятельств, а ломается, хуже, чем… — Монца отвернулась, не дослушав, и начала пробиваться сквозь толпу к арке. — О, женщины, — процедил вслед Морвир.
— Что — женщины? — рыкнула Витари.
— За исключением присутствующей здесь, разумеется, они предпочитают думать сердцем, а не головой.
— Поскольку она платит, так, на мой взгляд, пусть думает хоть задницей.
— Умереть богатым — все равно, знаете ли, умереть.
— Но лучше, чем умереть бедным, — сказал Трясучка.
Вскоре к ним начали проталкиваться стражники, разгоняя народ копьями и оставляя за собой свободный проход к воротам. Рядом с хмурым командиром шла Монца, которая наверняка посеяла несколько монет и теперь пожинала урожай.
— Вы, там, с фургоном! — Командир ткнул пальцем в сторону Трясучки и остальной компании. — Проходите. Только вы шестеро, и все.
Толпа вокруг гневно зароптала. Кто-то пнул ногою фургон, стронувшийся с места.
— Дерьмо! Где справедливость? Всю жизнь я плачу налоги Сальеру, и меня оставляют за воротами?
Трясучка направил, было, коня следом за фургоном, но еще кто-то схватил его за руку. Какой-то окончательно отчаявшийся фермер.
— Почему пропускают этих сволочей? У меня семья…
Трясучка ударил его кулаком в лицо. Сгреб за куртку, когда тот упал, вздернул на ноги и ударил снова, опрокинув на спину в грязь. Из носа фермера, когда тот попытался подняться, хлынула черная в темноте кровь. Коль начал бучу, лучше ее тут же и закончить. Одним быстрым и жестоким поступком предотвратить то худшее, что может последовать. Так делал обычно Черный Доу. Поэтому Трясучка шагнул вперед и ударом сапога в грудь снова уложил его на спину.
— Оставайся-ка, где есть.
Поблизости стояли еще несколько человек. Мужчины, женщина, двое детей. Молоденький парнишка, не сводя с Трясучки глаз, пригнулся, вроде как готовясь к драке. Сын фермера, наверно.
— Я жить хочу, мальчик, потому так дерьмово и поступаю. Тебя тянет рядышком прилечь?
Парнишка покачал головой. Трясучка взял коня под уздцы, цокнул языком и зашагал к арке. Не слишком быстро. Готовый к тому, что у кого-нибудь еще хватит глупости испытать его силу. Но не успел и двух шагов сделать, как снова поднялся крик — что в них такого особенного и почему их пропускают, бросая всех прочих на произвол судьбы. Фермер, оставшийся без зубов, значил слишком мало, чтобы за него заступаться. Те, кто еще не видел худшего, понимали, что увидят и очень скоро. Так что единственной их заботой было как можно дальше отодвинуть этот срок.
Дуя на ободранные костяшки пальцев, Трясучка вошел под арку, двинулся следом за своими по длинному темному туннелю, пытаясь вспомнить, что говорил ему Ищейка, там, в Адуе, сто лет тому назад, как теперь казалось. Что-то о крови, которая, проливаясь, влечет за собой новую кровь, и о том, что никогда не поздно исправиться. Никогда не поздно стать хорошим человеком.
Хорошим человеком был Рудда Тридуба, лучше не бывает. Всю жизнь хранил верность старым обычаям и никогда не выбирал легкий путь, если считал его неправильным. Трясучка гордился тем, что воевал рядом с этим человеком и называл его своим командиром, но что, в конце концов, принесло Тридубе его благородство? Несколько добрых слов, сказанных у костра со слезами на глазах? Многотрудную жизнь и последнее пристанище в грязи?.. Черный Доу был мерзавцем, хуже коего Трясучка не встречал, человеком, который никогда не сходился с врагом лицом к лицу, если мог захватить его со спины врасплох. Жег, не задумываясь, целые деревни, нарушал собственные клятвы и плевал на то, чем это может кончиться. Беспощаден, как чума, совести имел с блошиный член. И сейчас он сидел в кресле скарлинга, и половина Севера ему подчинялась, а остальные боялись даже упомянуть его имя.
Туннель вывел в город. На стершиеся булыжники мостовой лилась вода из дырявых водосточных желобов. Стояли вдоль дороги промокшие люди с нагруженными мулами и телегами, дожидаясь возможности выбраться, глазея на путников, едущих в обратном направлении. Трясучка запрокинул голову, сощурив от дождя глаза, уставился на башню, уходившую вершиной в черное небо. Раза в три, наверное, выше высочайшей башни Карлеона. Но вовсе не самая высокая из тех, что стояли вокруг.
Он покосился на Монцу украдкой, как уже наловчился это делать. Обычное хмурое выражение на решительном лице, по которому пробегают отсветы факелов проходящих мимо горожан, глаза смотрят прямо вперед. Поставила себе цель и делает все, чего та требует. И плевать ей и на совесть, и на последствия. Сначала месть, а все сомненья — потом…
Трясучка повозил языком во рту, сплюнул. Чем больше он видит, тем глубже понимает, что она права. Милосердие и трусость — одно и то же. Никто не выдает наград за хорошее поведение. Ни здесь, ни на Севере. Нигде. Хочешь что-то — так бери это. И тот человек велик, кто нахватал больше всех. Хорошо, наверное, было бы, если бы жизнь была другой.
Но она такая, какая есть.
У Монцы все онемело и болело — как всегда. Она устала и злилась — как всегда. Курить хотела сильнее, чем когда бы то ни было. И — словно в качестве острой приправы к пресному вечеру — еще промокла, замерзла и натерла о седло задницу.
Виссерин помнился ей прекрасным городом, полным сверкающего стекла, изящных зданий, изысканной еды, смеха и свободы. Правда, у нее было на редкость хорошее настроение, когда она приезжала сюда в последний раз — теплым летом, а не стылой весной, с Бенной, а не с чужими людьми, ждущими от нее распоряжений, и без намерения убить четверых человек.
Но даже с учетом всего этого очень уж далек оказался сейчас город от чудесного цветущего сада, жившего в ее памяти.
Всюду, где горели светильники, ставни были плотно закрыты, и только пробивавшийся сквозь щели скудный свет выхватывал порою из тьмы маленькие стеклянные фигурки в нишах над дверями. То были духи — хранители дома, приносящие благополучие и отгоняющие зло. И ставили их там по старинному обычаю, со времен еще до Новой империи. Монца поневоле задумалась о том, много ли пользы будет от этих кусочков стекла, когда в город ворвется армия Орсо. Сомнительно… В Виссерине царил страх, и ощущение нависшей над ним угрозы было столь острым, что даже волоски на шее Монцы вставали дыбом.
Хотя пустыми улицы не назвать. По ним спешили, кто в доки, кто к воротам, испуганные горожане. Взрослые, дети, старики, с тюками на спинах, с тележками, нагруженными узлами и сундуками, ящиками и корзинами, забитыми тем ненужным хламом, которому, конечно же, предстояло быть брошенным где-нибудь на обочине дороги под Виссерином. Пустая трата времени и сил в подобные времена — попытка спасти все… кроме собственной жизни.
Коли уж решил бежать — делать это надо быстро.
Но многие, к тому же, решили бежать в город и, к величайшему смятению своему, обнаружили, что оказались в тупике. Теперь они стояли на улицах, под дождем, зябко кутаясь в одеяла. Прятались в подворотнях, в темных сводчатых галереях пустого рынка, вжимаясь в стены, когда мимо проходила колонна солдат с факелами, в усеянных каплями дождя доспехах.
Ночная тьма полнилась звуками — звоном бьющегося стекла, треском разрубаемого дерева, криками, злыми и испуганными. Порою — и воплями отчаяния.
Монца догадывалась, что грабежом, не дожидаясь прихода врага, занялись уже сами горожане. Решили, покуда власти заняты собственным спасением, свести счет-другой, прихватить вещицу-другую, которыми всегда хотелось обладать. Настал один из тех редких моментов, когда имеется возможность получить что-то даром, и воспользоваться им не преминут многие, когда армия Орсо встанет вокруг города. Хрупкий налет цивилизации уже начал таять…
Отряд Монцы, медленно продвигавшийся по улицам, то и дело провожали взглядами — кто боязливым, кто подозрительным, кто оценивающим, — пытаясь понять, достаточно ли путники слабы или богаты, стоит ли тратить время на ограбление. Монца переложила поводья в правую руку. Пусть натягивать больно, зато левую можно держать на бедре, поближе к рукояти меча. Единственный закон сейчас в Виссерине — острый клинок. А ведь враг еще даже не подошел…
«Я видел ад, — писал Столикус, — и это был большой осажденный город».
Дорога привела их к мраморной арке, из-под замкового камня которой ручьем хлестала вода. Выше на стене красовалась фреска. В самом верху ее восседал на троне герцог Сальер, коему кисть художника оптимистично придала вместо безобразной тучности приятную пухлость. Рука его воздета была в благословляющем жесте, отеческая улыбка лучилась неземной добротой. У подножия трона граждане Виссерина, начиная от высшего сословия и заканчивая низшим, смиренно вкушали плоды его чудесного правления. Хлеб, вино и прочую благодать. Ниже, вдоль обвода арки, золотые буквы в рост человека гласили: «Милосердие, справедливость, отвага». Но какой-то правдолюбец, сумевший туда взобраться, намалевал на штукатурке красной краской еще и слова «жадность, жестокость, трусость».
— Велика самонадеянность жирной гадины Сальера, — сказала Монце с усмешкой Витари, чьи рыжие волосы побурели от дождя. — И все же, кажется, настал конец его бахвальству, вы как думаете?
Та в ответ только хмыкнула. Все, о чем она могла думать, глядя в хитрое лицо Витари, — это насколько ей можно доверять. Даже в осажденном городе самую большую угрозу для Монцы по-прежнему представляли ее собственные спутники. Витари примкнула к ней ради денег — мотив весьма рискованный, потому что всегда может найтись какой-нибудь ублюдок с карманами поглубже. Коска… можно ли вообще доверять пьянице, прославившемуся своим вероломством, которого к тому же однажды предала сама? Балагур… кто, черт возьми, знает, что творится у этого парня в голове?
Но все они кажутся милыми родственниками рядом с Морвиром. Монца бросила на него взгляд через плечо и обнаружила, что он тоже смотрит на нее с облучка, довольно угрюмо. Ходячая отрава, а не человек… и в тот момент, когда сочтет это выгодным, раздавит ее, как клеща, без всякого сожаления. Решение ехать в Виссерин его уже раздосадовало, но чего Монце хотелось менее всего, так это объяснять свой выбор. Говорить, что Орсо уже получил письмо Эйдер. Уже предложил изрядный куш — из денег Валинта и Балка — за ее смерть и отправил рыскать по Стирии половину наемных убийц Земного круга, жаждущих положить ее голову в свой мешок. Вместе с головами всех ее помощников, разумеется.
Поэтому в центре боевых действий они наверняка будут в большей безопасности, чем в любом другом месте.
И единственный, кому она может доверять, хотя бы отчасти, — это Трясучка.
Он ехал рядом, большой, хмурый, молчаливый. В Вестпорте его болтовня Монцу раздражала, но сейчас, как ни странно, угнетало молчание. Он спас ей жизнь в туманном Сипани. И пусть жизнью она давно не дорожила, поступок этот все же изрядно поднял его в ее глазах.
— Что-то тебя совсем не слыхать.
В темноте она не видела толком его лица, лишь тени в глазных впадинах и под скулами да твердые очертания челюсти.
— Сказать нечего, думается мне.
— Раньше тебя это не останавливало.
— Да. Но я с тех пор начал кое-что понимать.
— Правда?
— Может, вам кажется, что мне это дается легко, но, чтобы сохранить надежду, приходится прилагать усилия, которые, похоже, никогда не окупятся.
— Я думала, стать лучше — само по себе награда.
— Маловатая, боюсь, за такую работу. Коли вы не заметили, здесь вот-вот начнется война.
— Поверь, я знаю, что такое война. Полжизни ею занималась.
— И что с того? Я тоже. И повидал немало, чтобы понять — война не то место, где можно сделаться лучше. Думаю, начну-ка я теперь жить по-вашему.
— Ну, впору в бога уверовать и восхвалить его!.. Добро пожаловать в реальный мир.
Монца усмехнулась, но почувствовала при этом некоторое разочарование. Сама она давно уже отказалась от всех попыток быть порядочным человеком, но почему-то ей была приятна мысль иметь в знакомых хоть одного.
Натянув поводья, она придержала коня. Фургон догнал ее, громыхая, и остановился тоже.
— Приехали.
Убежище, которым они с Бенной обзавелись в Висссерине, было старинной постройкой, возведенной в те времена, когда у города еще не было надежных стен и всякому имущему человеку приходилось самому оборонять свое добро. То был каменный дом-башня в пять этажей, с пристроенной конюшней, с узкими окнами-бойницами на нижнем этаже и зубчатым ограждением на крыше. Черная громада на фоне ночного неба, резко выделявшаяся среди скопища низеньких кирпичных и деревянных домишек вокруг. Монца поднесла, было, ключ к замку и нахмурилась. Входная дверь оказалась приоткрытой. В боковой щели виднелся свет, озарявший шершавый камень стены. Приложив палец к губам, Монца показала на него.
Трясучка поднял здоровенную ногу и одним ударом распахнул дверь. Послышался скрежет — отъехало в сторону что-то, подпиравшее ее изнутри. Монца, схватившись за рукоять меча, метнулась в дом.
Мебели в кухне не было, зато оказалось полно людей, оборванных, измученных с виду. И все они в испуге уставились на нее при свете одинокой свечи. Сидевший на пустой бочке коренастый мужчина с рукой на перевязи вскочил и схватился за палку. Крикнул:
— Проваливай!
Другой, одетый в грязную фермерскую блузу, шагнул, помахивая топором, ей навстречу. Но тут из-за спины Монцы, поднырнув под низкую притолоку, появился Трясучка. Выпрямился, отбросив на стену громадную тень, держа в руке уже обнаженный, блестящий меч.
— Сами проваливайте.
Фермер, испуганно таращась на грозное оружие, попятился.
— Чего надо… вы кто?
— Я? — рявкнула Монца. — Хозяйка дома, паршивец!
— Одиннадцать их тут, — сказал Балагур, вошедший в дверь с другой стороны.
Кроме этих мужчин, в кухне были еще две старухи. Старик, совсем дряхлый, скрюченный, с трясущимися узловатыми руками. Молодая женщина с младенцем на руках, одних примерно лет с Монцей. Две маленькие большеглазые девчушки, державшиеся с ней рядом, похожие, как близнецы. И девушка лет шестнадцати, стоявшая возле нерастопленного очага, держа в одной руке кухонный нож, которым только что потрошила рыбу, а другой пытаясь затолкать себе за спину мальчика, лет десяти с виду.
Девчонка, считай, охраняющая своего младшего брата…
— Убери меч, — сказала Монца Трясучке.
— Что?
— Нынче ночью никого не будут убивать.
Трясучка поднял густую бровь.
— И кто сейчас оптимист?
— Повезло вам, что я купила большой дом. — Монца остановила взгляд на мужчине с рукой на перевязи, поскольку он казался главой семьи. — Места всем хватит.
Тот нерешительно опустил палку.
— Мы фермеры из долины, искали, где бы укрыться. В доме все так и было, когда пришли, мы ничего не украли. И мешать вам не будем…
— Уж пожалуйста. Здесь только вы, никого больше?
— Меня звать Фарли. Это моя жена…
— Мне ваши имена без надобности. Оставайтесь тут, внизу, только не путайтесь под ногами. И наверх не суйтесь, там мы поселимся. Ясно? Тогда никто никого не обидит.
Он кивнул, и страх в его глазах сменился облегчением.
— Ясно.
— Балагур, отведите лошадей в конюшню. И фургон уберите с улицы.
При виде жалких лиц этих фермеров, беспомощных, нищих, не знающих, на что надеяться, на душе у Монцы сделалось совсем тошно. Оттолкнув ногой с дороги сломанный стул, она начала подниматься по темной лестнице, с трудом переставляя одеревеневшие после дня в седле ноги. Близ четвертого этажа ее нагнал Морвир. За ним шли Коска, Витари и Дэй, тащившая сундучок.
Морвир нес с собой фонарь, и лицо его, подсвеченное снизу, казалось удрученным.
— Эти крестьяне для нас определенно опасны, — сказал он. — Впрочем, проблема легко решается. Король ядов в данном случае не нужен. Милостынька в виде краюхи хлеба, сдобренной леопардовым цветком, и больше они нам…
— Нет.
Морвир захлопал глазами.
— Если вы намерены предоставить им полную свободу там, внизу, я вынужден заявить решительный протест…
— Никаких протестов. Решаю я. Вы с Дэй можете занять эту комнату. — Он повернулся к двери, и Монца выхватила у него из руки фонарь. — Коска, вы с Балагуром — на втором этаже. Вы, Витари, получается, спите одна на третьем.
— Сплю одна. — Та отшвырнула ногою в сторону валявшийся на полу кусок штукатурки. — Трагедия всей моей жизни.
— Что ж, спущусь в фургон в таком случае и принесу свой багаж в гостиницу Палача Каприле для бездомных крестьян. — Морвир неприязненно покачал головой и зашагал вниз.
— Давно пора, — рявкнула ему в спину Монца.
Она помешкала на площадке, прислушиваясь к его шагам, пока те не затихли вдали и пока на всей лестнице не воцарилась тишина, не считая доносившегося со второго этажа голоса Коски, болтавшего о чем-то с Балагуром. Тогда она вошла в комнату к Дэй и тихонько прикрыла за собой дверь.
— Надо поговорить.
Девушка в этот миг, открыв сундучок, вынимала из него ломоть хлеба.
— О чем?
— О том же, о чем мы говорили в Вестпорте. О твоем нанимателе.
— Занудством своим замучил, да?
— Только не говори, что тебя не мучает.
— Каждый день, вот уже три года.
— Нелегко на него работать, думаю. — Монца, глядя ей в глаза, шагнула ближе. — Рано или поздно всякий ученик выходит из тени своего учителя. Если, конечно, хочет стать учителем сам.
— Поэтому вы предали Коску?
Монца чуть замешкалась с ответом.
— И поэтому тоже. Иногда человек должен идти на риск. Ставить на карту все. И у тебя для подобного шага, надо заметить, причины куда весомей, чем были у меня, — она сказала это таким тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся.
Теперь замешкалась Дэй.
— Что за причины?
Монца притворилась удивленной.
— Так ведь… рано или поздно Морвир предаст меня и переметнется к Орсо. — Уверенности в этом у нее, конечно, не было, но отчего бы и не оградить себя заранее от такой возможности?
— Вот как? — Дэй больше не улыбалась.
— Ему не нравятся мои действия.
— Кто вам сказал, что они нравятся мне?
— Неужели ты не понимаешь?
Дэй с хлебом в руке, забыв в кои-то веки о еде, настороженно прищурилась.
— Чтобы переметнуться к Орсо, ему понадобится на кого-то переложить вину. За смерть Арио. Найти козла отпущения.
Наконец она поняла.
— Нет, — возразила сердито. — Я ему нужна.
— Сколько ты при нем? Три года, говоришь? До этого он ведь как-то без тебя справлялся? И сколько у него помощников было? Ты видишь поблизости хоть одного?
Дэй открыла рот, похлопала глазами, закрыла его. Вид у нее стал задумчивый.
— Может быть, конечно, никуда он не уйдет, мы дружно завершим дело и расстанемся по-приятельски. Отравители частенько оказываются славными людьми, коли узнаешь их получше. — Монца подалась вперед, понизила голос до шепота: — Только, когда он скажет тебе, что уходит к Орсо, не говори, что я тебя не предупреждала.
И, оставив насупившуюся Дэй с куском хлеба, она тихо выскользнула за дверь и прикрыла ее за собой легким прикосновением пальцев. Поглядела на лестницу, но Морвира там не увидела, лишь перила, уходящие в темноту. Кивнула сама себе. Семечко посажено, остается ждать, что из него вырастет.
Кое-как переставляя усталые ноги, поднялась на верхний этаж, в комнату под самой крышей, по которой чуть слышно барабанил дождь.
В комнату, где некогда они с Бенной провели счастливый, светлый месяц, выкроенный из череды темных лет. Вдали от войны. Смеялись, болтая без умолку, любуясь видом города из окна. Жили той жизнью, какая могла бы у них быть, не посвяти они себя войнам и умудрись неведомым образом разбогатеть. Монца невольно улыбнулась. В нише над дверью так и стояла маленькая стеклянная статуэтка. Их собственный домашний дух. Ей вспомнилась улыбка Бенны в тот миг, когда он подталкивал фигурку вглубь кончиками пальцев.
«Будет присматривать за тобой, когда спишь, как ты всю жизнь за мной присматривала».
Монца перестала улыбаться. Подошла к окну, потянула на себя облупившийся ставень. Спящий город был укрыт серою завесой дождя, который тут же застучал по подоконнику. Сверкнула молния вдали, высветив на миг мокрые крыши внизу, темные силуэты других башен. Потом над городом глухо и сердито зарокотал гром.
— Где сплю я? — В дверях возник Трясучка с одеялом, перекинутым через плечо, держась одной рукою за косяк.
— Ты?
Монца снова посмотрела на стеклянную статуэтку в нише у него над головой, опустила взгляд на Трясучку. Может, она и была разборчивой когда-то, давным-давно, но тогда у нее был Бенна, и две руки, и войско за спиною. Теперь за спиной не имелось ничего, кроме шестерых дорогостоящих неудачников, доброго меча да кучи денег. Может, командиру и следует держаться на расстоянии от солдат, а женщине, которую ищут, — на расстоянии ото всех, но она больше не военачальник. Бенна умер, а ей кое-что требуется. Некоторые плачут над своими несчастьями, некоторые собираются с силами и начинают жить заново, каким бы дерьмом эта жизнь ни выглядела. Она локтем закрыла ставень, присела, морщась, на скрипучую старую кровать и поставила фонарь на пол.
— Здесь, со мной.
— Здесь? — он вскинул брови.
— Да, оптимист. Нынче тебе везет. — Монца оперлась на локти и вытянула в его сторону ногу. — Давай уже закрой дверь и помоги мне снять эти долбаные сапоги.
Выйдя на крышу башни, Коска прищурился. Ему на муки, казалось, был создан даже солнечный свет, но, видимо, он это заслужил. Вокруг раскинулся Виссерин — мешанина из деревянных и кирпичных домишек, каменных особняков кремового цвета, зеленых древесных крон, видневшихся в тех местах, где разбиты были парки и пролегали широкие проспекты. В лучах утреннего солнца сияли, как драгоценные камни, окна и статуи из цветного стекла, установленные на крышах богатых домов. И всюду, отбрасывая длинные тени поверх нагромождения крыш, торчали башни, некоторые — намного выше той, где стоял Коска.
На юге в серо-голубом небе клубился дым — еще работали знаменитые стекольные мастерские, расположенные на острове близ берега, и кружили над морем чайки, казавшиеся отсюда крохотными пятнышками. На востоке блестящей темной змеей вилась между домов, разделяя город на две части, соединенные четырьмя мостами, река Виссер. На островке среди реки стоял дворец великого герцога Сальера. Там Коска провел немало приятных вечеров, будучи почетным гостем знаменитого знатока искусств и гурмана. Когда сам еще был любим, внушал восхищение и страх. Так давно, что теперь казалось, будто это было вовсе не с ним.
Возле зубчатого парапета на фоне голубого неба неподвижно стояла Монца. Меч ее и вытянутая левая рука составляли единую прямую линию от плеча до кончика клинка. Ярко сияла сталь, лучился кровавым светом рубин на пальце, блестела кожа от пота. Безрукавка прилипла к разгоряченному телу. Коска подошел ближе, поднес ко рту винный кувшин, невозмутимо сделал большой глоток, и Монца опустила меч.
— Все гадала, долго ли ты продержишься.
— Это всего лишь вода, как не жаль. Разве ты не слышала моей торжественной клятвы никогда больше не прикасаться к вину?
Она фыркнула.
— Много раз, только проку было мало.
— Я медленно и мучительно исправляюсь.
— И это слышала, а проку видела еще меньше.
Коска вздохнул.
— Что должен сделать человек, чтобы его восприняли всерьез, наконец?
— Может, хотя бы раз в жизни сдержать слово?
— О, мое хрупкое сердце, разбитое в прошлом не единожды! Выдержит ли оно такой удар? — Он водрузил ногу на зубчатый парапет рядом с Монцей. — Знаешь, я ведь родился в Виссерине, всего за несколько улиц отсюда. Счастливое детство, увы, сменилось бурной юностью, полной нечестивых приключений. Одно из которых и вынудило меня бежать из города и пытать счастья в качестве наемника.
— Вся жизнь твоя полна таких приключений.
— И то правда. — Приятных воспоминаний у него и в самом деле было немного. И большинство их, как понял Коска сейчас, бросив взгляд на Монцу, было связано с ней. Большинство лучших мгновений его жизни и… самое худшее. Он коротко вздохнул и, приложив к глазам руку, посмотрел на запад, где за серой городской стеной начиналось лоскутное одеяло полей. — Не видать еще наших талинских друзей?
— Скоро будут. Генерал Ганмарк не из тех, кто опаздывает на поле битвы. — Она сделала паузу, хмурясь, как всегда. — Когда ты собираешься сказать то, что говорил мне как-то раз?
— Что именно?
— Насчет Орсо.
— Ну, это ты и так знаешь.
— «Никогда не доверяй своему нанимателю». — То был урок, полученный им от герцогини Сефелины Осприйской и дорого ему стоивший. — Сейчас жалованье тебе плачу я.
Коска заставил себя улыбнуться, несмотря на боль в растрескавшихся губах.
— Но ведь наша подозрительность в совместных делах всегда на высоте.
— Конечно. Я тебе дерьмо свое не доверю сбросить в реку.
— Экая досада. Твое дерьмо наверняка пахнет розами. — Он прислонился к парапету, посмотрел, щурясь, на солнце. — Помнишь, как мы, бывало, фехтовали по утрам? До того, как ты стала слишком хороша.
— До того, как ты стал слишком много пить.
— Но ведь тогда я уже не мог фехтовать как следует, не так ли? Всему есть предел, в том числе и желанию человека позориться перед завтраком. Это Кальвец у тебя?
Она подняла меч, и по клинку пробежало солнечное сияние.
— Заказывала его для Бенны.
— Бенны? И на кой хрен ему нужен был Кальвец? Вместо вертела использовать и печь на нем яблоки?
— Он и этого в свое время не делал.
— Был у меня тоже… чертовски хороший меч. Проиграл его в карты. Пить хочешь? — Коска поднял кувшин.
Монца протянула руку.
— Давай…
— На!
Он плеснул ей водой в лицо, она вскрикнула, отшатнулась. Коска выхватил из ножен свой меч и, отшвырнув кувшин, ринулся в атаку. Первый выпад Монца умудрилась парировать, от второго кое-как ушла, поскользнулась, упала и едва успела откатиться, как клинок его лязгнул о свинец крыши в том месте, где она только что была. Вскочила на ноги, пригнулась, держа Кальвец наготове.
— Сдаешь, Меркатто, — хохотнул Коска, проходя в центр крыши. — Десять лет назад тебя не сбила бы с ног какая-то тухлая вода.
— Я не из-за этого упала, дурак. — Не сводя с него пристального взгляда, она вытерла рукой в перчатке лоб. С волос у нее капало. — Ты еще чему-нибудь успел научиться, или вода в лицо — вершина твоего мастерства?
Этим она, пожалуй, и была, по правде говоря.
— Отчего бы нам не проверить?
Она прыгнула вперед, клинки скрестились с лязгом и звоном. На голом правом плече ее Коска заметил длинный шрам. И еще один — близ кисти, который отчасти скрывала черная перчатка.
Он махнул в сторону этого шрама мечом.
— Левой рукой сражаешься? Надеюсь, не из жалости к старику?
— Жалости? Думала, ты знаешь меня лучше.
Один удар он отбил, но второй последовал так быстро, что Коска едва успел увернуться, отделавшись прорехой в куртке, оставленной ее клинком.
Вскинул брови.
— Хорошо, я малость сбросил вес в последнем запое.
— Не мешало бы еще сбросить, на мой взгляд. — Монца, прикусив зубами кончик языка, двинулась вокруг него.
— Хочешь встать спиной к солнцу?
— Нечего было учить меня грязным трюкам. Может, левой поработаешь, чтобы немного уравнять силы?
— И лишиться преимущества? Думал, ты знаешь меня лучше!
Коска сделал обманное движение вправо, ушел влево, и клинок ее проткнул пустоту. Она была проворней, конечно, но левой рукой действовала далеко не так быстро, как правой. Топнув по ноге Монцы, он снова чуть не опрокинул ее и, улучив момент, кончиком клинка прочертил легкую царапину поперек шрама у нее на плече, превратив его в крест.
Она взглянула на порез, в конце которого выступила капелька крови.
— Мерзавец старый.
— Так, мелочь… на память обо мне.
Красуясь, он описал мечом круг, хлестнул им воздух. Она сделала выпад, и клинки их вновь залязгали, сходясь, рубя, парируя. С той же ловкостью, с какою можно было бы шить в перчатках. Когда-то на них специально приходили посмотреть, но, похоже, время не пощадило обоих.
— Один вопрос… — Он заглянул ей в глаза. — Почему ты меня предала?
— Устала от твоих идиотских шуточек.
— Я это заслужил, конечно. Каждого наемника поджидает предательский удар, в грудь или в спину. Но от тебя?.. — Он сделал колющий выпад, сопроводил его рубящим, заставив ее шарахнуться назад, морщась. — После всего, чему я тебя научил… всего, что дал тебе — защиту, деньги, общество равных?.. Ты была для меня как родная дочь!
— Мать, скорее. Ты напивался так, что гадил в штаны. Я была перед тобой в долгу, но всему есть предел. — Она вновь двинулась вокруг него, сохраняя расстояние между кончиками мечей не более чем в толщину пальца. — Я бы отправилась за тобой в ад, но не хотела брать туда своего брата.
— Почему? Ему там было самое место.
— Заткнись, дерьмо! — Она обманула его финтом, сменила угол атаки, и ему пришлось отпрыгнуть назад — с изяществом полудохлой жабы. Он уже и забыл, какого труда требует фехтование. Легкие горели, руку от плеча до кисти нестерпимо ломило. — Не я, так кто-нибудь другой сделал бы это… Сезария! Виктус! Эндиш! — Каждое ненавистное имя сопровождалось резким выпадом и лязгом меча о меч. — Они из кожи вон лезли, лишь бы избавиться от тебя в Афьери!
— Не говори мне об этом проклятом месте!
И, парировав следующий удар Монцы, он перешел в атаку с почти былой мощью, загоняя ее в угол крыши. Понимал, что должен закончить бой раньше, чем умрет, выдохшись. Сделал выпад, поймал ее меч своим. Под скрежет сцепившихся эфесов опрокинул ее спиной на зубчатый парапет, увидел улицу далеко внизу за ее головой. Лица их оказались так близко, что он ощутил на щеке ее прерывистое, горячее дыхание. И чуть не поцеловал ее… и чуть не столкнул с крыши. Не сделал ни того, ни другого лишь потому, видимо, что не мог понять, чего ему хочется больше.
— С правой рукой ты была лучше, — прохрипел он.
— А ты был лучше десять лет назад.
Она выскользнула из-под его меча, и невесть откуда взявшийся мизинец руки в перчатке ткнул Коске в глаз.
— И-и-и! — завизжал он, схватившись свободной рукою за лицо. В следующий миг в промежность ударило колено, и боль пронзила его молнией от низа живота аж до шеи. — А-а-а… — Он выронил клинок и скорчился, не в силах вздохнуть.
— Так, мелочь… на память обо мне. — Следом кончик ее меча оставил у него на щеке жгучую царапину.
— Ох!
Он медленно осел на крышу. Снова оказавшись на коленях. С которых, видно, и вставать на самом деле не стоило…
До слуха со стороны лестницы донеслись чьи-то аплодисменты.
— Витари… — прохрипел Коска, когда она вышла на солнце и оказалась перед ним. — И почему ты… вечно застаешь меня… в самые унизительные моменты моей жизни?
— Нравится мне это, вот почему.
— Суки… счастья своего не понимаете… вам такой боли никогда не испытать…
— А ты роди попробуй.
— Заманчивое предложение… не будь у меня отбито необходимое место… непременно поймал бы тебя на слове…
Но, как с ним часто бывало, попытка остроумия пропала втуне. Витари напряженно уставилась куда-то вдаль, за зубчатый парапет, и Монца тоже. Коска кое-как поднялся на ноги. С видневшегося в просвете между двумя башнями холма с западной стороны города спускалась длинная колонна всадников, и по небу бурым облаком расползалась пыль, поднятая конскими копытами.
— Вот они, — сказала Витари.
Где-то в городе зазвонил колокол, потом еще один, и еще.
— И вот, — сказала Монца.
Появилась вторая колонна. Над холмом с северной стороны заколыхался столб дыма.
Солнце поднималось все выше, припекая увеличивающуюся с годами лысину Коски и покрывая ее несомненно полезным для здоровья загаром, покуда он смотрел, как на полях за городом разворачиваются войска герцога Орсо. Полк за полком без суеты занимали свои позиции, оставаясь на недосягаемом для стрелы расстоянии от стен. На севере перебрался через реку большой отряд и замкнул кольцо окружения. Пехоту, покуда та выстраивалась аккуратными шеренгами, прикрывала конница, потом она отошла, намереваясь, видимо, приступить к уничтожению всего, что осталось по недосмотру уцелевшим во время прошлого похода.
Затем прибыл обоз, и на вытоптанной земле позади боевого строя начали появляться ряды телег и палаток. Защитникам города только и оставалось, что смотреть, как талинцы вокруг него окапываются — размеренно и методично, подобно колесикам единого механизма гигантских часов. Совершенно не в духе Коски, даже когда тот бывал трезвым. Строгий инженерный расчет и никакого артистизма, и все же подобная организованность не могла не вызывать восхищения.
Коска широко раскинул руки.
— Добро пожаловать, всяк и каждый, на осаду Виссерина!
На крыше к тому времени собрались и все остальные поглядеть, как Ганмарк зажимает город в тиски. Монца с угрюмым лицом и развевающимися на ветру черными волосами стояла, упершись левой рукою в бедро, держа бессильную правую на рукояти меча. Трясучка рядом с Коской бросал по сторонам хмурые взгляды из-под насупленных бровей. Балагур, сидя у двери на лестницу, без устали катал кости. Витари и Дэй обсуждали что-то, стоя поодаль, у парапета. Вышел и Морвир, с видом еще кислее обычного, если это, конечно, было возможно.
— Неужто ваше чувство юмора сдалось перед такой мелочью, как осада? Не падайте духом, друзья мои! — Коска дружески шлепнул Трясучку по могучей спине. — Не каждый день случается видеть столь огромную и столь хорошо организованную армию! Впору поздравить друга Монцы, генерала Ганмарка с его исключительной выдержкой и умением наводить порядок. Может, письмо ему напишем?
— Мой дорогой генерал Ганмарк, — сказала сквозь зубы Монца и сплюнула на парапет. — Всегда ваша Монцкарро Меркатто.
— Послание незамысловатое, — заметил Морвир, — но он его, конечно, оценит.
— Сколько ж там солдат… — проворчал Трясучка.
От двери донесся тихий голос Балагура:
— Тринадцать тысяч четыреста. Примерно.
— В основном, талинская гвардия, — Коска взмахнул подзорной трубой. — Несколько полков от союзников Орсо — вон, видите флаги Этризани на правом крыле, ближе к реке? И еще несколько от Сезале в центре. Все, однако, регулярные войска. А наших старых товарищей, Тысячи Мечей, не видать. Досадно. Неплохо было бы возобновить кое с кем дружеские отношения, правда, Монца? С Виктусом, Сезарией, Эндишем. Ну и, конечно, с Карпи Верным.
Возобновить… и отомстить старым друзьям.
— Наемники встанут дальше, на востоке. — Монца резким кивком указала за реку. — Будут отгонять герцога Рогонта с осприанцами.
— Великая забава для всех участников!.. Но мы, так уж получилось, здесь. А генерал Ганмарк, — Коска махнул рукой в сторону кишевших за городскими стенами солдат, — предположительно, там. Как нам счастливо воссоединиться с ним? У тебя, наверное, есть план?
— Ганмарк — человек образованный. Любит живопись.
— И что? — спросил Морвир.
— У герцога Сальера самая большая коллекция живописи.
— Потрясающая, — вставил Коска, успевший не однажды насладиться ее созерцанием. Во всяком случае, сделать вид, наслаждаясь на самом деле вином.
— По слухам, лучшая в Стирии. — Монца шагнула к парапету, взглянула на дворец Сальера на речном острове. — Как только город падет, Ганмарк ринется сюда, пылая жаждой спасти бесценные полотна от разграбления.
— Присвоить их, — поправила Витари.
Монца тверже сжала челюсти.
— Орсо нужно разделаться с этой осадой побыстрее. Оставить как можно больше времени на то, чтобы уничтожить Рогонта. Покончить уже с Лигой Восьми и заявить свои права на корону до наступления зимы. Это означает штурмы, проломленные стены и кучи трупов на улицах.
— Прелестно! — хлопнул в ладоши Морвир. — Что такое улица, застроенная величавыми зданиями, засаженная изысканными деревьями, если она не усыпана при этом трупами?..
— С мертвецов мы снимем доспехи, форму и оружие. Когда город падет, что случится очень скоро, изобразим из себя талинцев. Проберемся во дворец, и, когда Ганмарк, с небольшим количеством охраны, скорей всего, явится спасать коллекцию Сальера…
— Убьем мерзавца! — закончил Трясучка.
Последовала пауза.
— Мне кажется, в этом плане есть один… крохотный недостаток, — начал Морвир, и визгливые интонации его голоса царапнули Коску, словно когти. — Дворец великого герцога Сальера в настоящее время одно из самых тщательно охраняемых мест во всей Стирии. А мы — не в нем. И вряд ли дождемся приглашения.
— Напротив, у меня уже есть. — Все вытаращили на Коску глаза, и на душе у него разом потеплело. — Мы с Сальером были весьма близки несколько лет тому назад, когда он нанял меня уладить кое-какие разногласия с Пуранти. Вместе обедали раз в неделю, и Сальер заверил меня, что я всегда буду у него желанным гостем, когда бы ни оказался в городе.
Лицо отравителя стало похоже на карикатурную маску презрения.
— Это было, случайно, не до того, как вы стали непросыхающим пьяницей?
Коска отмахнулся небрежно, но про себя скрупулезно занес очередное оскорбление в растущий счет.
— В процессе долгого и приятного становления таковым. Подобно гусенице, превращающейся в бабочку. Как бы там ни было, приглашение остается в силе.
Витари прищурилась.
— И как ты, черт возьми, собираешься им воспользоваться?
— Обратившись к страже у дворцовых ворот и сказав что-нибудь вроде: «Я — Никомо Коска, знаменитый солдат удачи, пришел на обед».
Воцарилось неловкое молчание, словно он предложил не выигрышную идею, а исполинскую кучу дерьма.
— Извини, — пробормотала, наконец, Монца, — но я сомневаюсь, что твое имя откроет двери, как раньше…
— Разве что в отхожее место. — Морвир с усмешкой покачал головой.
Дэй, глядя в сторону, хихикнула. Даже у Трясучки как-то подозрительно скривился рот.
— Витари и Морвир, — холодно сказала Монца. — Это будет вашим заданием. Понаблюдайте за дворцом и найдите возможность в него пробраться.
Оба взглянули друг на друга без малейшего воодушевления.
— Коска, ты ведь разбираешься в форменной одежде? — спросила она.
Он вздохнул.
— Как никто другой. Каждый наниматель норовит тебя одеть в свою собственную. Помню, глава городского управления Вестпорта выдал мне мундирчик из золотой парчи, удобный, как свинцовая…
— Нам бы лучше что-нибудь менее бросающееся в глаза.
Коска выпрямился и трясущейся рукой отдал честь.
— Генерал Меркатто, во исполнение ваших приказов готов напрячь все силы!
— Не стоит. В твоем возрасте… вдруг надорвешься. Возьми с собой Балагура, когда начнется штурм.
Бывший арестант только пожал плечами и бросил кости в очередной раз.
— Чинно-благородно разденем мертвецов догола! — Коска шагнул было к лестнице, но замер, заметив кое-что в бухте. — К общему веселью присоединился флот герцога Орсо.
На горизонте отчетливо виднелись корабли под белыми парусами, несущими черный крест Талина.
— Еще гости к герцогу Сальеру, — сказала Витари.
— Он — хлебосольный и радушный хозяин, но даже ему, думается, трудновато будет принять такое множество посетителей сразу. Город окружен полностью. — Коска улыбнулся.
— Тюрьма, — сказал Балагур и вовремя сдержал улыбку.
— Мы беспомощны, как крысы в мешке! — взвизгнул Морвир. — А вы словно радуетесь!
— Пять раз я был в осаде и пережил при этом восхитительные ощущения. Ограничение выбора действует удивительно. Заставляет работать разум. — Коска втянул воздух носом и выдохнул его со счастливым видом. — Когда жизнь — тюремная камера, ничто не может сделать тебя более свободным, чем плен.
Огонь…
К ночи Виссерин стал пристанищем пламени и теней. Бесконечным лабиринтом из разбитых стен, обвалившихся крыш, торчащих балок. Кошмарным сном, где слышались бестелесные вопли и неслышно передвигались во тьме призрачные силуэты. Всюду высились остовы домов с зияющими дырами окон и дверей, распахнутых словно бы в немом крике, откуда вырывались огненные языки, жадно облизывая стены. В пламя рушились обугленные стропила, оно тут же принималось пожирать их. В небо взлетали гейзеры белых искр, и черным снегом сыпался оттуда на землю пепел. В городе появились новые башни — изгибающиеся, дымовые, подсвеченные породившим их огнем, затмевающие собой звезды.
— Сколько мы добыли в последний раз? Три?
В глазах Коски плясало отражение уличного пожара.
— Три, — прохрипел Балагур.
Добыча лежала в сундуке у него в комнате. Две кирасы, одна с квадратной дыркой, оставленной арбалетной стрелой, и мундир, снятый с юного лейтенанта, которого придавило рухнувшей печной трубой. Жаль парнишку, но с другой стороны, думал Балагур, это ведь его соратники рассеяли огонь по всему городу.
У осаждающих были катапульты, пять на западном берегу реки, три на восточном. Имелись они и на двадцати двух белопарусных кораблях в гавани. В первую ночь Балагур не спал до рассвета, наблюдая за их действием. В город забросили сто восемнадцать горящих метательных снарядов. Где-то пламя разрасталось, где-то выгорало и гасло, где-то очаги его сливались друг с другом, и сосчитать их поэтому было невозможно. Цифры покинули Балагура, оставили его, испуганного, в одиночестве. Понадобилось всего шесть коротких дней и трижды две ночи на то, чтобы мирный Виссерин превратился в руины.
Единственной нетронутой частью города остался остров посреди реки, где стоял дворец герцога Сальера. Там находились картины, по словам Меркатто, и другие ценные вещи, которые Ганмарк, предводитель армии Орсо, человек, коего они явились сюда убить, желал спасти. Он готов был сжигать дома и людей, в них проживающих, без счета. По его приказу кровь лилась днем и ночью. Но эти мертвые, нарисованные предметы трогать было нельзя. По мнению Балагура, такого человека следовало посадить в Схрон. Чтобы в мире за стенами узилища стало безопасней. А вместо этого ему повиновались, им восхищались, и мир пламенел пожарами. Казалось, все неправильно, все перевернуто с ног на голову. Но, возможно, Балагур и впрямь не умел отличать правильное от неправильного, как сказали судьи.
— Готов?
— Да, — соврал Балагур.
Коска сверкнул широчайшей улыбкой:
— Тогда вперед, к бреши, еще разок, дорогой друг! — и потрусил по улице, одной рукой придерживая меч, другой шляпу на голове.
Балагур сглотнул комок в горле и поспешил следом, беззвучно шевеля губами. Считая свои шаги. Все равно было, что считать, лишь бы не виды смерти, его подстерегавшей.
И чем ближе подходили они к западному краю городу, тем хуже становилось. Все больше языков пламени вздымалось к небесам со всех сторон — ужасающих в своем великолепии демонов, с ревом и треском вгрызающихся в ночь, опаляющих глаза своим жаром, заставляющих плакать. Хотя Балагур, возможно, и без того плакал бы, глядя, как огонь уничтожает все кругом. Если тебе нужна какая-то вещь, зачем ее сжигать? А если не нужна, зачем сражаться ради того, чтобы отобрать ее у другого? В Схроне люди тоже умирали. Часто умирали. Но ничего не уничтожали при этом. Слишком мало было там вещей, чтобы их разрушать. И дорога была каждая.
— Чертов гуркский огонь! — ругнулся Коска, когда они обходили очередной полыхающий дом. — Десять лет назад никому и не снилось, что его можно использовать как оружие. Потом с его помощью превратили в груды пепла Дагоску, пробили бреши в стенах Агрионта. А сейчас, не успели город осадить — и давай все жечь… В мое время мы тоже не прочь были спалить дом-другой, просто чтобы поторопить события, но ничего подобного не творили. Война велась ради денег, и некоторый наносимый ущерб был прискорбным побочным эффектом. А теперь ее ведут именно ради разрушения, и чем более основательного, тем лучше. Все наука, друг мой, наука… Которая должна была, как я думал, сделать нашу жизнь легче…
Мимо топала цепочка черных от копоти солдат, чьи доспехи поблескивали оранжевым отражением огня. Суетилась возле горящего дома цепочка черных от копоти горожан, передававших из рук в руки ведра с водой. На лицах их плясали отсветы этого негасимого пламени, делая их похожими на злых духов, рыщущих в душной ночи. На полуразрушенной стене дома виднелась огромная фреска. Герцог Сальер, закованный в броню, сурово указующий путь к победе. Он наверняка и флаг держал, подумал Балагур, но верхняя часть стены обвалилась, а вместе с нею и поднятая рука. Из-за игры огненных сполохов казалось, будто нарисованное лицо его кривится, нарисованные губы двигаются, а нарисованные вокруг солдаты бросаются вперед, к бреши.
Когда Балагур был молод, в Схроне, в двенадцатой камере по его коридору сидел старик, который взялся как-то рассказывать байки о далеком прошлом. О временах еще до Древних времен, когда этот мир и нижний были единым целым и по земле свободно разгуливали демоны. Заключенные над ним смеялись, Балагур — тоже, поскольку в Схроне благоразумие требует делать все, что делают остальные, и не выделяться. Но позже, когда никого рядом не было, он все же подошел к старику и спросил, сколько в точности лет прошло с тех пор, как Эус запечатал врата, лишив демонов возможности выбираться на землю. Старик этого не знал. Сейчас Балагуру казалось, что обитатели нижнего мира прорвались-таки через врата и хлынули в Виссерин, неся за собою хаос.
Они торопливо миновали горящую башню, сквозь пробитую крышу которой пламя вырывалось вверх, делая ее похожей на гигантский факел. Балагур обливался потом, кашлял, снова обливался потом. Во рту у него было бесконечно сухо, в горле бесконечно саднило. Руки почернели от сажи.
В конце улицы, заваленной битым камнем, замаячили зубчатые контуры городской стены.
— Приближаемся! Не отставайте!
— Да… я… — только и смог прохрипеть Балагур, задыхаясь в дыму.
Навстречу им, осторожно пробиравшимся по узкой улочке, озаренной трепещущим красноватым светом, заваленной битым камнем, хлынул приливною волной шум битвы. Лязг и скрежет стали, яростный ор многих голосов. Звуки, которыми полнился однажды Схрон во время великого бунта, покуда шестеро самых опасных заключенных — в том числе Балагур — не решили, что пора остановить это безумие. Кто бы остановил безумие здесь?..
Раздался грохот, как при землетрясении, ночное небо полыхнуло красным сиянием. Коска, пригнувшись, метнулся за обгоревшее дерево, припал к стволу. Балагур притаился рядом. В ушах у него так громко отдавался стук сердца, что почти заглушал шум битвы, который все усиливался.
Шагов сто оставалось от этого места до бреши — рваного пятна мрака среди защитной стены, откуда валом валила в город талинская армия. Словно в кошмарном сне, по россыпи битого камня ползли муравьями солдаты — вниз, к выжженной дотла площади, где, верно, шло поначалу, после первого штурма, организованное сражение, которое превратилось теперь в хаотичную, яростную схватку между защитниками, укрывавшимися за баррикадами на краю площади, и захватчиками, к которым вновь и вновь подходили через брешь свежие силы, чтобы пополнить через несколько мгновений бессмысленного боя число мертвецов.
Над свалкой сверкали лезвия топоров и мечей, мелькали копья и пики, трепыхались рваные флаги. Во все стороны летели стрелы, пущенные защитниками из-за баррикад, талинцами из-за стены, неведомо кем с разрушенной башни возле бреши. На глазах у Балагура сверху от стены отвалился огромный кусок каменной кладки и рухнул в людской круговорот, проделав в нем изрядную прореху. Сотни людей сражались и умирали в адском свете факелов, метательных снарядов, горящих зданий. Балагуру не верилось, что это происходит на самом деле. Казалось, перед ним живая сцена, выстроенная художником, решившим написать батальное полотно.
— «Брешь в стене Виссерина», — пробормотал он себе под нос, сделав из рук рамку и представив себе эту картину висящей на стене в гостиной какого-нибудь богача.
Для двух человек, собирающихся убить друг друга, существует определенная последовательность действий. Для нескольких человек тоже. Даже для дюжины… И в подобных ситуациях Балагура ничто не смущало. Следуй установленному порядку и, если ты сильней, быстрей и сообразительней, выйдешь из боя живым. Но здесь никакого порядка не было. Бессмысленная свалка. Поди, узнай, в какой момент тебя нечаянно толкнут сзади, и ты окажешься на пике. Случайность на случайности. Можно ли предвидеть стрелу, пущенную из лука или арбалета, или камень, упавший сверху? Угадать, с какой стороны приближается смерть, и увернуться от нее? Это походило на азартную игру, где ставка на кону — твоя жизнь. Игру, которую в конечном счете — как в Доме досуга Кардотти, — ты можешь только проиграть.
— Похоже, жарко тут у них! — крикнул ему в ухо Коска.
— Жарко?
— Бывал я, правда, и в схватках пожарче! Брешь в Мурисе походила на двор скотобойни, когда мы закончили.
Голова у Балагура кружилась, и он с трудом заставил себя выговорить:
— Вы тоже… вот так?..
Коска небрежно отмахнулся.
— И не раз. Только это быстро надоедает, если ты не сумасшедший. Может, оно и кажется забавой, но нормальному человеку в такой свалке не место.
— Как они различают, где враг? — прохрипел Балагур.
На черном от копоти лице Коски сверкнула улыбка.
— Да никак обычно. Главное — целиться в правильную сторону и надеяться, что… ой.
От людского водоворота отделилась вдруг волна и хлынула, щетинясь оружием, к улочке, где они прятались. Защитники то были или захватчики, Балагур не понял — они и на людей-то не больно походили. Но, повернувшись, увидел, что навстречу им по той же улочке движется стена копий. Отсветы огня заметались на тусклом металле, на каменных лицах. Не люди — машины для убийства.
— Сюда!
Коска схватил Балагура за руку, толкнул в какую-то дверь в державшемся еще куске стены. Влетев в нее, тот споткнулся, чуть не упал. Не то сбежал, не то соскользнул по огромной куче битого камня куда-то вниз, подняв облако пепла, лег рядом с Коской на живот. Поднял голову. На оставленной ими улочке уже завязался бой. Люди сражались и умирали. Сквозь крики и свирепый рев их, сквозь клацанье металла Балагур расслышал вдруг что-то странное. Бросил взгляд на Коску. Тот, стоя на коленях, трясся всем телом в непонятном веселье.
— Вы смеетесь?
Старый наемник вытер черным от копоти пальцем глаза.
— А что остается?
Они находились в каком-то темном рву, заваленном камнями. Улица? Засыпанный канал? Сточная канава?.. Неподалеку рылись в мусоре люди в лохмотьях. Лежал мертвец лицом вниз, возле которого сидела на корточках женщина, отпиливая ножом с его руки палец с кольцом.
Коска поднялся на ноги, вытянул из ножен клинок.
— Пошла прочь!
— Это наш покойник! — Откуда-то выскочил тощий, косматый оборванец с дубинкой в руке.
— Нет, наш.
Коска поиграл мечом. Сделал шаг вперед, и оборванец, попятившись, чуть не кувыркнулся через обгоревший куст.
Женщина перепилила, наконец, кость, сорвала кольцо, сунула в карман. Палец швырнула в Коску, выругалась и бросилась вместе со своим напарником наутек.
Старый наемник смотрел им вслед, не убирая меча.
— Это талинец, — сказал Балагуру. — Раздевайте!
Балагур покорно подошел к мертвецу, нагнулся, начал расстегивать доспехи. Снял спинную пластину кирасы. Положил ее в мешок.
— Живей, мой друг, пока эти помойные крысы не вернулись.
Балагур и сам не собирался мешкать, но у него тряслись руки. Почему — он не понимал. Никогда раньше не тряслись. Он стянул с солдата ножные латы, грудную пластину, свалил и их в мешок. Четвертые доспехи. Три плюс один. Добыть еще три, и на каждого будет по одному. Потом они, возможно, сумеют убить Ганмарка, и, кончено, он вернется в Талин, снова будет сидеть у Саджама за карточной игрой, считать монеты… Каким же счастливым казалось сейчас то время!.. Он нагнулся и выдернул из шеи мертвеца арбалетную стрелу.
До него донеслось чуть слышное:
— Помогите…
Почудилось?.. Тут он увидел, что глаза у солдата открыты. Губы шевельнулись.
— Помогите…
— Чем? — шепнул Балагур.
Расстегнул крючки и пуговицы стеганой нижней рубахи, со всей возможной бережностью стянул ее с солдата, стараясь не задеть рукавами кровоточащие обрубки пальцев. Затолкал в мешок, после чего осторожно перекатил его снова лицом вниз, как тот лежал изначально.
— Готово? — Коска указал на выгоревшую изнутри башню, опасно накренившуюся набок. — Может, туда?
— Почему туда?
— А почему бы и не туда?
Балагур не мог сдвинуться с места. Теперь у него тряслись колени.
— Я идти не могу.
— Понимаю, но нам нужно держаться вместе.
Старый наемник повернулся было к башне, но Балагур схватил его за руку. Изо рта потоком хлынули бессвязные слова:
— Я счет забыл! И не могу… не могу думать. На какой цифре мы сейчас остановились? На какой?.. я сошел с ума?
— Вы? Нет, друг мой, — Коска улыбнулся и хлопнул Балагура по плечу. — Вы совершенно нормальны. А это… все это… — Он сорвал с себя шляпу и взмахнул ею, указывая на творившееся вокруг: — Это — безумие!
Трясучка стоял у окна, открыв одну створку, и смотрел на горящий Виссерин. Огненный ореол очерчивал с одного боку контуры его темной фигуры. Плясали оранжевые отсветы на упрямой, щетинистой челюсти, могучем плече, мускулистой руке, изгибе бедра, впадинке на голой ягодице. Оконная рама казалась рамой живого портрета.
Будь здесь Бенна, он, разумеется, сказал бы, что в последнее время она многовато рискует. Ну… может, сначала спросил бы, кто этот голый верзила-северянин, и лишь потом заговорил о риске. Отправиться по доброй воле в город, которому грозит осада, где смерть ходит по пятам так близко, что дыхание ее щекочет затылок. Связаться, забыв об осторожности, с мужчиной, которому платишь. Позволить каким-то фермерам остаться в доме… Да, она рисковала. И чувствовала ту пьянящую смесь страха и возбуждения, которая знакома всякому настоящему игроку. Бенне это не понравилось бы. Впрочем, предостережений его она не слушала и тогда, когда он был жив. Поневоле приходится рисковать, если не знаешь, за что схватиться, а Монца всегда умела делать правильный выбор.
Умела, во всяком случае, пока не убили Бенну и не сбросили с балкона ее саму.
Из темноты донесся голос Трясучки:
— Откуда у вас взялся этот дом?
— Брат его купил. Давно.
Ей вспомнилось, как Бенна стоял у окна, щурясь на солнце, поворачивался к ней, улыбался… На миг и ее собственных губ коснулась улыбка.
Трясучка не повернулся. И не улыбнулся.
— Вы с ним дружили? Со своим братом?
— Да, дружили.
— Я со своим тоже. С ним все делались друзьями, кто его знал. Такой уж он был. А потом его убили. Человек по имени Девять Смертей. Убил и приколотил его голову к штандарту.
Монце об этом слушать не хотелось. Перед глазами сразу встало обмякшее лицо Бенны в тот миг, когда его тащили к балкону.
— Кто бы мог подумать, что у нас столько общего? Ты отомстил?
— Хотел. Спал и во сне видел. И возможность была, не один раз. Отомстить Девяти Смертям. Сколько народу желало бы это сделать…
— И что?
Она увидела, как сжались его челюсти.
— В первый раз я спас ему жизнь. Во второй — отпустил. Решил стать хорошим человеком.
— И таскаешься с тех пор по свету, как бродячий торговец, пытаясь всучить милосердие каждому встречному? Спасибо, я не покупаю.
— Да я, кажется, уже не предлагаю. Пытался все это время быть хорошим, добродетельные пути нахваливал… Себя надеялся убедить, что поступил правильно, когда ушел. Разорвал круг. Но неправильно поступил, это точно. Милосердие и трусость — одно и то же, как вы сами говорите. И круг все вертится, сколько ни старайся. Месть… это не ответ на вопрос. Она не сделает мир честнее и солнце ярче. Но она лучше, чем отказ от мести. Намного лучше, черт побери.
— Я думала, ты твердо решил стать последним хорошим человеком в Стирии.
— Я старался поступать правильно, когда мог. Но имя у нас на Севере не дают, пока не сделаешь какое-нибудь черное дело, и я свое сделал. Сражался рядом с Черным Доу и Круммохом-и-Фейлом, да и с самим Девятью Смертями, коли на то пошло. Видали бы вы зимы там, откуда я родом… — В выражении его лица появилось что-то такое, чего Монца еще не видела. И не ожидала увидеть. — Мне бы хотелось быть хорошим человеком, это правда. Но вам оно не надо, а что надо — я знаю.
Мгновение они молчали, глядя друг на друга. Он — прислонившись к окну, она — лежа на кровати, с подложенной под голову рукой.
— Если ты и впрямь такой ублюдок бессердечный, зачем вернулся за мной? Тогда, к Кардотти?
— Так вы же мне деньги должны.
Всерьез это было сказано или в шутку, она не поняла.
— Согрел сердце, называется.
— А еще — вы единственный друг, которого я нашел в этой чертовой безумной стране.
— При том, что ты мне даже не нравишься.
— Я еще надеюсь, что вдруг понравлюсь.
— Ты знаешь… всякое может случиться.
При свете, проникавшем в окно, она увидела на его лице улыбку.
— Пустили меня к себе в постель. Позволили Фарли со всей семьей остаться в доме. Уж не удалось ли мне все-таки всучить вам толику милосердия?
Монца потянулась.
— Может, внутри этой грубой, но красивой оболочки я по-прежнему маленькая девочка, дочка фермера, которая тоже хочет быть хорошей. Не думал об этом?
— Боюсь, что нет.
— Да и каков выбор на самом деле? Выставить их на улицу — могут начать болтать. Так безопасней, когда они нам чем-то обязаны.
— Безопасней всего — вернуть их в грязь.
— Чего бы тебе тогда не спуститься, убийца, и не обезопасить нас всех? Ничего сложного — для героя, который подавал оружие Черному Лоу.
— Доу.
— Неважно. Штаны только надеть не забудь.
— Я не говорю, что их убить надо или еще что, просто напоминаю. Милосердие и трусость — одно и то же, как я слыхал.
— Я сделаю, что надо, не волнуйся. Всегда делаю. Но я не Морвир. Не стану убивать ради своего спокойствия одиннадцать крестьян.
— Приятно слышать. Из людей, которые в банке умерли, никто вам, кажется, беспокойства не причинял, только тем разве, что один из них был Мофис.
Она нахмурилась.
— В план они не входили.
— Как и гости Кардотти.
— У Кардотти тоже все пошло не по-моему, если ты заметил.
— Еще как заметил. Палач Каприле… так вас называют? А там что произошло?
— То, что надо было сделать. — Ей вспомнились скачка в темноте, тревога, сжавшая сердце при виде дыма над городом. — Делать что-то и получать удовольствие от того, что делаешь, — разные вещи.
— Но приводят к одному и тому же результату, верно?
— Что ты можешь об этом знать? Не припомню, чтобы я тебя там видела. — Она прогнала воспоминание, поднялась с кровати. Безмятежность, дарованная последней трубкой хаски, улетучилась, и Монца вдруг почувствовала себя неловко под его взглядом — совершенно голая, не считая неизменной перчатки на правой руке, с исполосованным шрамами телом. Взглянула на казавшиеся размытыми за пузырчатым стеклом закрытой половинки окна очертания города, башен, полыхавшего тут и там огня. — Я позвала тебя не за тем, чтобы ты напоминал мне о моих ошибках. Сама знаю, что до черта их наделала.
— Кто не наделал?.. А зачем вы меня позвали?
— Затем, что питаю страшную слабость к здоровенным парням с куриными мозгами. А ты что думал?
— О, я стараюсь думать поменьше. Вредно это для моих куриных мозгов. Но что-то мне начинает казаться, будто вы вовсе не такая твердокаменная, какой притворяетесь.
— Откуда это? — Она дотронулась до шрама у него на груди. Провела кончиком пальца по неровно зарубцевавшейся коже.
— У каждого из нас были свои раны, думаю. — Он огладил рукою шрам у нее на бедре.
Монца напряглась — от смеси страха и возбуждения, все еще владевшей ею, к которой прибавилась толика отвращения.
— У некоторых похуже, чем у других.
— Всего лишь отметины. — Он провел большим пальцем поочередно по всем шрамам на ее ребрах. — Меня они не смущают.
Она сорвала перчатку с изуродованной правой руки и ткнула ею ему в лицо.
— Не смущают?
— Нет. — И руку ее вдруг обхватили его большие ладони, сильные и горячие.
Монца на миг оцепенела. Дыхание перехватило от омерзения, словно она нечаянно застала Трясучку ласкающим мертвое тело. Она хотела было вырвать руку, но тут он начал поглаживать ее ладонь и скрюченные пальцы. До самых кончиков. С удивительной нежностью. Доставляя удивительное удовольствие. Глаза ее сами собой закрылись, рот приоткрылся. Монца распрямила ладонь, насколько это было возможно, вздохнула.
Он придвинулся ближе, и она почувствовала тепло его тела, его дыхание на своем лице. В последнее время вымыться удавалось редко, и от Трясучки пованивало. Изрядно, но не так уж противно. Впрочем, от нее и от самой пованивало. Он потерся шершавой, щетинистой щекой о ее щеку, ткнулся носом ей в нос, потом зарылся лицом в шею. Монца слабо улыбнулась, ощутив легкий озноб — возможно, из-за ветра, задувавшего в открытое окно, несущего запахи пожара.
Одной рукой удерживая по-прежнему ее изуродованную руку, другою он снова огладил ее бедро. Добрался до груди, потеребил сосок. Монца дотронулась до его члена, уже готового, твердого, подняла ногу, сбив при этом пяткой со стены часть расслоившейся штукатурки, положила на подоконник. Рука его тут же оказалась меж ее широко расставленными теперь ногами.
Она легонько потянула его за ухо, разворачивая лицом к себе, пальцем раздвинула губы, скользнула языком в рот. Чувствовался привкус дешевого вина, которое они пили вместе, так что и у нее во рту он наверняка остался. Но кого это дерьмо волнует, в самом-то деле?..
Монца притянула его к себе, прижалась крепче. Не думая сейчас ни о своем мертвом брате, ни об искалеченной руке, ни об осаде города, ни о курении, ни о людях, которых должна убить. В мире остались лишь его руки и ее, его член и ее вагина. Не слишком много, быть может, но то, что нужно.
— Давай… трахни меня, — выдохнула она ему в ухо.
— Да, — хрипло отозвался он, подхватил ее под колени, опрокинул на кровать.
Та заскрипела, когда Монца задвигалась, освобождая для него место. Он встал на колени меж ее раздвинутых бедер, поглядел на нее, свирепо скалясь. Она ответила таким же оскалом, страстно желая продолжения. Почувствовала, как заскользил по ляжкам, то по одной, то по другой, кончик его члена в поисках входа.
— Где, черт…
— Ох уж эти северяне — на стуле сидя, собственной задницы не найдут.
— Я не задницу свою ищу.
— Дай-ка… — Приподнявшись на локте, она взялась за его член и помогла попасть в нужное место.
— Ох.
— Ох, — передразнила Монца. — Вот она где.
— Ага. — Он задвигал бедрами, входя с каждым толчком глубже. — Вот… она… где. — Зарылся пальцами в поросль внизу ее живота, принялся ласкать.
— Легче! — Монца отбросила его руку, положила на ее место собственную. — Не орехи колешь, дурак.
— Твой орех — твое дело, понял. — Он наклонился над ней, чтобы упереться руками в кровать, член выскользнул, но она тут же поместила его обратно. И оба задвигались в поисках единого ритма, постепенно прилаживаясь друг к другу.
Монца глаз не закрывала и видела в тусклых отсветах огня, бушевавшего за окном, что он тоже на нее смотрит. Скалясь, как она, так же тяжело дыша. Он потянулся к ее губам, но, когда она приподнялась навстречу, отодвинулся, не дав себя поцеловать, и дразнил ее так до тех пор, пока она не уронила голову на подушку, охваченная сладостным содроганием.
Потом провела искалеченной рукой по его спине, добралась до ягодиц, стиснула одну, чувствуя, как та напрягается и расслабляется все быстрее и быстрее. Под влажные шлепки разгоряченных тел друг о друга скользнула пальцами глубже, меж ягодиц. Снова подняла голову, укусила его за губу, он куснул ее в ответ, зарычав. Монца зарычала тоже. Он опустился на один локоть и свободной рукою принялся тискать ее грудь, крепко, до боли.
Кровать скрипела все яростней. Монца закинула ноги ему на спину. Его рука скользнула ей в волосы, прошлась по монетам под кожей, потянула голову вверх. Губы их встретились, и Монца всосала в рот его язык, покусывая, облизывая. Они осыпали друг друга жадными, глубокими, беспорядочными поцелуями — не похожими на поцелуи. Палец Монцы погрузился меж его ягодиц еще глубже.
— Что за хрень!
Он так резко поднялся на руках, выйдя из нее, словно она ударила его по лицу. И замер — напряженно и неподвижно. Монца отдернула руку.
— Да ладно, — прошипела. — Ты не стал от этого меньше мужчиной. Но твоя задница — твое дело. Буду держаться подальше, раз…
— Да я не про то. Вы слышали?..
Она не слышала ничего, кроме собственного хриплого дыхания. И подалась к нему снова.
— Давай… никого там нет, кроме…
Дверь с треском распахнулась, брызнули во все стороны щепки от выломанного замка. Трясучка, путаясь в одеяле, скатился с кровати. Монца, которую ослепил внезапный свет фонаря, увидела лишь, как блеснули чьи-то доспехи и взметнулся меч. Услышала глухой металлический стук и крик.
Трясучка грохнулся на пол. В лицо ей брызнуло несколько капель крови. В руке мгновенно оказалась рукоять Кальвеца. В правой, увы, никчемной… которая в силу привычки успела вытянуть его на несколько дюймов из ножен.
— Не надо этого делать.
На Монцу направила взведенный арбалет шагнувшая через порог женщина с круглым миловидным лицом и гладко забранными назад волосами. Стоявший над Трясучкой мужчина с мечом выпрямился, тоже повернулся к Монце. Лица его она так и не разглядела, лишь контуры доспехов и шлема. В комнату, громко топая, ввалился еще солдат с фонарем в одной руке и сверкающим топором в другой. Она разжала скрюченные пальцы, Кальвец, наполовину вытащенный из ножен, упал на пол.
— Так-то лучше, — сказала женщина.
Трясучка застонал и, щурясь от яркого света, попытался подняться. По лицу его текла кровь из неглубокой раны на голове. Ударили, видать, плашмя, не острием меча. Солдат с топором шагнул к нему и несколько раз прошелся сапогом по ребрам, заставив скорчиться с рычанием у стены. Тут появился третий с какой-то скомканной курткой, перекинутой через руку.
— Вы здесь, капитан Лангриер?
— Нашли что-то? — спросила женщина, передавая ему арбалет.
— Вот… и еще несколько таких же.
— Похоже на талинскую форму. — Она взяла у него куртку, показала Монце. — И что вы об этом скажете?
Потрясение той, вызванное неожиданным вторжением, сменилось леденящим страхом. Солдаты Сальера. Мысли ее были настолько заняты Ганмарком и войсками Орсо, что места для другой стороны не оставалось. Теперь, однако, деваться было некуда… Ей вдруг захотелось выкурить еще трубочку, да так сильно, что даже затошнило.
— Это не то, о чем вы думаете, — через силу прохрипела Монца, остро сознавая, что сидит перед ними совершенно голая и всем ясно, чем она только что занималась.
— А вы знаете, о чем я думаю?
В дверях появился еще один солдат, с длинными вислыми усами.
— Там в одной комнате куча бутылок и прочей дряни. Трогать я побоялся. На яды похоже.
— Яды, говоришь, сержант Пелло? — Лангриер склонила голову набок, почесала шею. — Ну, это уж совсем подозрительно.
— Я все могу объяснить. — В горле у Монцы пересохло, поскольку объяснить она ничего не могла. Так, во всяком случае, чтобы эти ублюдки ей поверили.
— У вас будет такая возможность. Но не здесь, а во дворце. Закуйте их.
Один солдат завел поморщившемуся Трясучке руки за спину, защелкнул на них наручники, поставил его на ноги. Другой бесцеремонно заломил назад руку Монце.
— Ай! Поосторожней с моей рукой!
Ее стащили с кровати, пихнули к дверям, и Монца, поскользнувшись, чуть не упала. Равновесие восстановила без всякого изящества. До него ли сейчас было?.. Из ниши на происходившее в доме смотрела стеклянная статуэтка Бенны. Беспомощная против вторжения.
— Можно нам хотя бы одеться?
— Не вижу смысла. Погодите… — Монцу вывели на лестничную площадку, где горел еще один фонарь, и Лангриер присела, вглядываясь в зигзагообразные шрамы у нее на бедре и на ляжках, с почти уже незаметными точками от снятых швов. Потыкала в них большим пальцем, словно проверяя на свежесть окорок в мясницкой лавке. — Пелло, ты когда-нибудь видел такие отметины?
— Нет.
Она подняла взгляд на Монцу.
— Откуда они у вас?
— Брила письку, бритва соскользнула.
Лангриер захохотала.
— Мне нравится. Смешно.
Пелло захохотал тоже.
— Ага.
— Хорошо, что у вас есть чувство юмора. — Лангриер выпрямилась, отряхнула пыль с колен. — Оно вам пригодится. — Ладонью толкнула Монцу в лоб, и та, не устояв, кубарем покатилась по лестнице.
Ударилась плечом о ступеньки, отбила спину, ободрала колени. Развернулась на лету головой вниз, впечаталась носом в стену, взвизгнула и растянулась, наконец, на полу, проехавшись напоследок бедром по штукатурке. Приподняла голову, и лестница закружилась перед глазами, как у пьяной. Во рту появился вкус крови. Монца сплюнула, но он не исчез.
— Фу-у… — выдохнула она.
— Ну что, не до шуток больше? Парочка этажей еще осталась, коль желание острить не прошло.
Прошло… Монца не сопротивлялась, когда ее подняли на ноги, зарычала только от боли в плече.
— А это что?
С пальца сдернули кольцо, и через мгновение она увидела свой рубин на руке улыбающейся Лангриер, которая поднесла его, любуясь, ближе к свету.
— Вам идет, — сказал Пелло.
Монца промолчала. Если утрата подарка Бенны окажется худшим, что произойдет с ней в ближайшее время, она сможет считать себя счастливицей.
На нижних этажах тоже суетились солдаты, вываливая все из сундуков и роясь в вещах. Опрокинули один из ящиков Морвира, зазвенело, разбиваясь, стекло. Монца увидела растрепанную Дэй, сидевшую на кровати со скованными за спиной руками. Взгляды их встретились на миг, но посмотрели они друг на друга без особого сочувствия. Помощнице Морвира еще повезло, что она была одета, когда за ними пришли.
Монцу затолкали в кухню, где она прислонилась, тяжело дыша, к стене. По-прежнему голая, но вполне уже к этому равнодушная. Здесь она увидела Фарли с братом, к которым подошла Лангриер, вытаскивая из кармана кошелек.
— Похоже, вы были правы. Шпионы. — Она отсчитала в подставленную ладонь монеты. — По пять скелов за каждого. Герцог Сальер благодарит вас за усердие. Мы всех взяли или еще кто-нибудь остался?
— Остались, четверо.
— Что ж, покараулим их тут. А вам лучше подыскать другое жилье для своей семьи.
Монца, слизывая с губ кровь, текущую из носа, смотрела на Фарли и думала о том, чем обернулась ее благотворительность. Продали за пять скелов. Бенну удручил бы, наверное, размер вознаграждения, но саму ее куда больше взволновало другое. Когда Монцу поволокли вон из дома, фермер проводил ее взглядом. И во взгляде этом не было вины. Возможно, он считал, что всего лишь позаботился таким образом о своей семье в нелегкое военное время. Возможно, гордился тем, что у него хватило на это храбрости. И возможно даже, был по-своему прав.
Похоже, в мире ничего не изменилось с тех пор, как Вертурио сказал: «Милосердие и трусость — одно и то же».
По мнению Морвира, вполне обоснованному, на чердаках в последнее время ему приходилось торчать слишком уж часто. Ничуть не утешало то, что этот чердак был открыт практически со всех сторон. Крыши над ним почти не осталось, и в лицо задувал холодный ветер. Это самым неприятнейшим образом напоминало о той далекой весенней ночи в приюте, когда Морвира заманили на крышу две юные красотки и оставили там в одной ночной рубашке, заперев выход. Нашли его только утром — трясущегося, с синими губами, замерзшего чуть не до смерти. И все смеялись…
Общество, в котором он сейчас пребывал, тоже не согревало. Рядом в темноте сидела Шайло Витари и, прищурив один глаз, смотрела другим в подзорную трубу. В городе за спиной бушевали пожары. Может, война и полезна для представителей его ремесла, но Морвир предпочел бы держаться от нее подальше. Как можно дальше на самом деле. Осажденный город — не место для цивилизованного человека. Он соскучился по своему саду. По своей мягкой, пуховой перине.
Морвир подтянул воротник, пытаясь прикрыть им уши, и вновь устремил взор на дворец великого герцога Сальера, угнездившийся на длинном узком острове посреди стремительного Виссера.
— Почему человеку моих талантов поручено заниматься подобными исследованиями?.. категорически не понимаю. Я — не полководец.
— О, нет. Вы — убийца гораздо меньшего масштаба.
Морвир хмуро покосился на нее.
— Вы тоже.
— Конечно, но я не жалуюсь.
— Я негодую, будучи загнан туда, где идет война.
— Стирия. Весна. Как же без войны-то?.. Давайте составим уже, наконец, план действий и уйдем отсюда.
— Куда? В благотворительное заведение Меркатто, ведающее предоставлением крова бездомным сельскохозяйственным рабочим? Там так разит ханжеским лицемерием, что у меня желчь разливается.
Витари подышала на сложенные ковшиком руки.
— И все же там лучше, чем здесь.
— Неужто? Внизу орет без продыху фермерское отродье. Вверху часами расшатывает полы наша нанимательница, предаваясь отнюдь не утонченным эротическим забавам с варваром-северянином. Скажите, есть ли на свете что-нибудь более выводящее человека из равновесия, чем звуки… чужого… э-э-э… соития?
Витари усмехнулась.
— Тут вы правы. Полы скоро треснут.
— Голова у меня треснет раньше. Скажите, неужели йота профессионализма — такое уж большое требование?
— Кого это волнует, пока она платит?
— Меня, пока ее легкомыслие грозит мне безвременной кончиной. Но, видимо, придется мириться с тем, что есть.
— Так, может, не будем ныть, займемся делом? Нам нужно пробраться во дворец.
— Пробраться… ибо благородные правители стирийских городов доверяют своему народу, всегда рады приветствовать в своих дворцах незваных гостей…
Морвир в который раз оглядел через подзорную трубу фасад высившегося над быстрыми водами реки здания. Архитектурные достоинства его были весьма невелики для обители прославленного эстета. Смешение несочетающихся стилей, как результат — нелепое нагромождение башенок, террас, куполов, фронтонов, увенчанное одиноко торчащей высокой башней. Караульное помещение у ворот укреплено весьма обстоятельно — смотровые башенки, бойницы, простые и навесные, позолоченная опускная решетка на съезде с моста, ведущего на остров из города. И отряд из пятнадцати солдат при полном вооружении.
— Ворота слишком хорошо охраняются, фасад слишком хорошо просматривается, чтобы пытаться залезть, хоть через окно, хоть через крышу.
— Согласна. Единственное место, где можно остаться незамеченными, — северная стена.
Морвир махнул подзорной трубой в сторону упомянутой стены — узкой, отвесной, сложенной из поросшего мхом серого камня, с темными витражными окнами и парапетом в виде горгульи наверху. Будь дворец кораблем, плывущим вверх по реке, стена эта являла бы собой его нос, вокруг покатого основания коего вода бурлила и пенилась с особым неистовством.
— Возможно, ее и не охраняют, но и добраться до нее сложней всего.
— Боитесь?
Он опустил трубу, увидел, что Витари ухмыляется, и ответил не без раздражения:
— Скажем так, сомневаюсь в наших шансах на успех. Хотя, признаться, перспектива увидеть, как вы шлепаетесь с веревки в воду, меня несколько согревает, но перспектива последовать за вами не прельщает ничуть.
— Почему бы не сказать попросту, что боитесь?
Неуклюжую попытку подначить его Морвир оставил без внимания. Еще в приюте на них не поддавался, а уж теперь и подавно.
— Нам, конечно, понадобится лодка.
— Думаю, найти что-нибудь выше по реке будет нетрудно.
Морвир пожевал губами, взвешивая положительные стороны плана.
— Что ж, преимущество еще и в том, что мы обеспечиваем возможность отхода. Той части предприятия, которая, кажется, решительно не интересует Меркатто. Как только Ганмарк заплатит по счетам, мы можем, оставаясь переодетыми, выбраться на крышу и спуститься по веревке в лодку. А потом уплыть в море и…
— Поглядите-ка туда.
Витари показала на вооруженный отряд, появившийся на улице перед домом, и Морвир навел на него подзорную трубу. Около дюжины солдат конвоировало двоих человек, абсолютно голых, с руками, скованными за спиной. Женщину и высокого, крепкого мужчину.
— Похоже, шпионов поймали, — сказала Витари. — Не повезло кому-то.
Один из солдат ткнул мужчину тупым концом копья, тот, не удержавшись на ногах, упал задом кверху. Морвир хихикнул:
— Да уж, подземелья Сальера имеют мрачную репутацию даже среди прочих стирийских тюрем. — И нахмурился, продолжая глядеть в трубу. — Погодите-ка… женщина, похоже…
— Меркатто. Дотрахалась!
— Что это?.. — Морвира вдруг охватил такой ужас, какого он сам от себя не ожидал. — Проклятье! У них моя помощница!
— Плевать на вашу помощницу! Взяли нашу нанимательницу! А это значит — и мои деньги тоже!
Морвир лишь бессильно заскрежетал зубами, когда пленников перегнали через мост на остров и за ними накрепко закрылись неприступные ворота.
— Черт! В башне больше не безопасно! Туда нельзя возвращаться!
— Час назад вам была противна сама мысль о возвращении в это логово лицемерия и разврата.
— Но там осталось все мое снаряжение!
— Сомневаюсь. — Витари мотнула растрепанной головой в сторону дворца. — Оно в коробках, которые тащили солдаты.
Морвир шлепнул в раздражении ладонью по балке, сморщился, занозив палец, сунул его в рот, пососал.
— Проклятье… все пропало!
— Спокойно, Морвир, спокойно.
— Я спокоен!
Самым разумным было бы сейчас найти лодку, подплыть тихонько к дворцу Сальера, миновать его и выйти в море… списать свои потери со счета, вернуться в любимый сад и взять другого ученика, предоставив Меркатто и ее кретину-северянину пожинать последствия их собственной глупости. Осторожность — на первом месте, всегда. Но…
— Я не могу оставить там свою помощницу, — рявкнул он. — Не могу!
— Почему?
— Потому что… ну… — почему, он и сам толком не знал. — Категорически не желаю проходить сквозь муки обучения новой!
Издевательская ухмылка Витари сделалась шире.
— Прекрасно. Вам нужна ваша девушка, мне — мои деньги. Будем предаваться отчаянию или все-таки попытаемся войти? Способ тот же — на лодке к северной стене и по веревке на крышу.
Морвир с тоскою глянул на отвесную каменную стену.
— Вы в самом деле сумеете туда забраться?
— Я и в мушиную задницу заберусь. Меня лично тревожит, сумеете ли вы справиться с лодкой.
Сомнений в своих силах Морвир не стерпел.
— Попробуйте-ка найти гребца лучше! Я удержу на месте лодку, даже если течение будет в два раза сильней. Только нам это не понадобится. Вбить крюк в стенную кладку — и лодка простоит там хоть всю ночь.
— Это хорошо.
— Хорошо. Замечательно. — Перепалка вызвала у него сильнейшее сердцебиение. Пусть он недолюбливает эту женщину, но в способностях ее сомневаться не приходится. Лучшей напарницы, с учетом всех обстоятельств, не сыщешь. Весьма красива к тому же, по-своему, конечно. Непоколебимая сторонница дисциплины. И требовательностью своей не уступит строжайшей из приютских нянек…
Она вдруг прищурилась.
— Надеюсь, вы не собираетесь повторить предложение, которое сделали в прошлый раз, когда мы работали вместе?
Морвир ощетинился:
— Никаких повторений не будет, уверяю вас!
— Прекрасно. Поскольку я охотней трахнусь с дикобразом.
— Вы еще тогда успешно довели до моего сведения свои предпочтения! — ответил он резко и поторопился сменить тему: — Нет смысла мешкать. Давайте искать судно, пригодное для наших целей. — Бросил последний взгляд на дворец, прежде чем двинуться к выходу с чердака, и замер. — А это кто?
По мосту к воротам бесстрашно приближалась чья-то одинокая фигура. Сердце у Морвира упало. Эта павлинья походка, которую ни с какой другой не перепутаешь…
— Коска. Что еще задумал чертов пьяница?
— Кто знает, что творится в его чесоточной голове?
Старый наемник подошел к воротам столь уверенно, словно это был его дворец, а не герцога Сальера, и помахал стражникам рукой. До Морвира донесся его голос, заглушаемый стонами ветра, но ни единого слова, увы, было не разобрать.
— Что они говорят?
— Вы не умеете читать по губам? — проворчала Витари.
— Нет.
— Приятно слышать, что хоть в каком-то деле вы не величайший в мире знаток. Стражники спрашивают у него пароль.
— Разумеется! — Это он и сам понял, увидев скрестившиеся перед Коской алебарды.
Наемник сорвал с себя шляпу и низко поклонился.
— Он отвечает… «мое имя — Никомо Коска»… «знаменитый солдат удачи»… «и пришел я»… — Витари опустила подзорную трубу, нахмурилась.
— Ну?
Она перевела взгляд на Морвира.
— Отобедать с герцогом.
Полнейший мрак. Монца широко открыла глаза, потом прищурилась, но так ничего и не увидела, кроме непроглядной угнетающей черноты. Поднеси она к лицу руку — и той не увидела бы. Если бы могла поднести руку или двинуть ею хоть в какую-нибудь сторону.
Она была прикована цепями за запястья к потолку, за лодыжки — к полу. Могла лишь, повиснув на руках, прикоснуться ступнями к сырым, холодным каменным плитам. Встав на цыпочки, могла чуточку облегчить немилосердную боль в руках, ребрах и спине. Ненадолго — икры вскоре начинало ломить, все сильнее и сильнее, пока уже эту боль не приходилось облегчать, снова повиснув на руках. Мучительное, унизительное, пугающее положение, но хуже всего было то, что она понимала — самое страшное впереди.
Где Дэй, оставалось только догадываться. Похлопала, вероятно, своими большими глазищами, уронила одинокую слезинку, сказала, что знать ничего не знает, и ей поверили. Людям с такими лицами обычно верят. Монце не повезло — у нее такого лица и в детстве не было. Не заслужила, видать… Трясучка был где-то рядом в чернильной тьме, гремел цепями, пытаясь высвободиться, и ругался, не переставая, сперва на северном наречии, потом по-стирийски.
— Чертова Стирия. Дерьмовый Воссула. Дерьмо… дерьмо.
— Хватит! — прошипела Монца. — Лучше… ну, не знаю… силы побереги.
— Думаете, они нам помогут?
Она вздохнула.
— Не помешают.
Ничто им не поможет. Ничто.
— Чтоб я сдох… писать хочу.
— Так писай! — огрызнулась Монца. — Какая тебе разница?
Он что-то буркнул. Послышалось журчание. Она с удовольствием присоединилась бы, но мочевой пузырь свело от страха. Монца в очередной раз привстала на цыпочки. Болели ноги, руки, спина, даже дышать было больно.
— У вас есть план? — Голос Трясучки дрогнул, растаял в мертвящей тьме.
— Какой еще план, дурак? Они думают, что мы шпионы, работаем на врага. Уверены в этом! Попытаются заставить нас говорить и, поскольку мы не сможем сказать ничего такого, что им хочется слышать, попросту убьют!
Раздался звериный рык, снова загремели цепи.
— Зря дергаешься, не вырваться.
— А что я должен делать? — спросил Трясучка, судя по голосу, готовый расплакаться. — Висеть и ждать, пока нас не придут резать?
У Монцы самой непривычно сжалось горло. Глаза защипало. Способа спастись она не видела. Надежды нет… да и откуда ее взять человеку, закованному в цепи, голому, сидящему во тьме кромешной, глубоко под землей?..
— Не знаю, — прошептала она. — Не знаю.
Заскрежетал отпираемый замок, и Монца торопливо вскинула голову. По телу пробежал холодок. Дверь отворилась со скрипом, в глаза ударил слепящий свет. По каменным ступеням, шаркая ногами, спустилась темная человеческая фигура с факелом. Следом — еще одна.
— Ну, что мы тут поделываем?
Женский голос. Лангриер. Та самая, что их арестовала. Та самая, что столкнула Монцу с лестницы и отняла кольцо. А с ней — Пелло, усатый сержант. Оба в грязных кожаных передниках, в толстых рукавицах. Готовые к трудам палачей. Пелло принялся обходить подвал, зажигая факелы на стенах. В чем не было необходимости — они могли бы принести с собой фонари. Но при факелах, конечно, было страшнее. Как будто Монца и так уже не боялась дальше некуда. Свет озарил шершавые каменные стены, поросшие мхом, склизкие от сырости. Два стола, заваленные разнообразными железными инструментами. Далекие от изысканности вида.
В темноте, кажется, было лучше…
Лангриер разожгла жаровню, склонилась над ней, терпеливо раздувая угли. Круглое лицо ее при каждом выдохе озарялось оранжевым светом.
Пелло сморщил нос.
— Кто написал?
— Он, — сказала Лангриер. — Но какая разница?
Монца смотрела, как та засовывает в угли железные прутья, и горло у нее сжималось все сильнее. Бросила взгляд на Трясучку, он тоже глянул на нее. Молча, ибо сказать было нечего.
— Погоди, скоро они оба описаются.
— Хорошо вам говорить, не вы убираете.
— Убирала и похуже. — Лангриер посмотрела на Монцу скучающе. Без ненависти. Пустыми глазами. — Дай им попить, Пелло.
Тот поднес Монце кувшин. И хотелось бы плюнуть ему в лицо и обложить непристойной бранью, но она умирала от жажды. Да и не время было выказывать гордость. Поэтому Монца открыла рот, он приставил кувшин к ее губам, и она начала пить. Закашлялась, снова припала к горлышку. Вода потекла по подбородку, закапала на холодные каменные плиты под ногами.
Глядя, как она пытается отдышаться, Лангриер сказала:
— Видите, мы тоже люди. Но предупреждаю честно — это последняя доброта, которую мы оказываем, если вы не станете помогать.
— Война, парень. — Пелло подошел с кувшином к Трясучке. — Война, и вы на другой стороне. На милосердие у нас времени нет.
— Поведайте нам что-нибудь, — сказала Лангриер. — Хоть что-то, что я смогу передать своему полковнику, тогда мы оставим вас в покое, на время, и все будут гораздо счастливее.
Монца посмотрела ей в глаза, пытаясь принять самый убедительный вид.
— Мы не на стороне Орсо. Как раз наоборот. Приехали сюда…
— Но форма у вас — его, не так ли?
— Мы думали смешаться с его солдатами, если те возьмут город. А сюда приехали, чтобы убить Ганмарка.
— Генерала Орсо? — Пелло, подняв брови, взглянул на Лангриер.
Та пожала плечами:
— Может быть, и так. А может, они талинские шпионы. И убить собирались герцога. Что, по-твоему, вероятнее?
Пелло вздохнул.
— Мы не новички в этом деле. Правильным ответом девять раз из десяти оказывается тот, что напрашивается сам собой.
— Девять из десяти. — Лангриер развела руками, словно извиняясь. — Так что попробуйте рассказать что-нибудь поинтереснее.
— Я не знаю, черт возьми, ничего поинтереснее, — сквозь зубы прошипела Монца. — Это все, что…
Лангриер внезапно с размаху саданула кулаком ей по ребрам.
— Правду! — Вторым ударила с другой стороны. — Правду! — Последовал удар в живот. — Правду! Правду! Правду! — выкрикивала она с каждым ударом, брызжа Монце в лицо слюной.
Под сырыми сводами подвала заметалось эхо, заглушая сдавленный хрип Монцы. Она не могла сделать ничего из того, чего отчаянно требовало тело, — ни рук опустить, ни согнуться, ни упасть, ни даже вздохнуть. Была беззащитна, как туша на крюке в мясницкой лавке. И, когда Лангриер устала выбивать из нее кишки, лишь немо содрогалась некоторое время в своих оковах, покуда напряжение отпускало сведенные мышцы. Наконец ее вырвало водой, после чего Монце удалось со стоном втянуть в грудь воздух. И ее вырвало снова. Спутавшиеся волосы упали на лицо, она повисла безвольно на цепях, подобно мокрой простыне на веревке, поскуливая при каждом вдохе, как побитая собака, не в силах остановиться… да и не желая.
Услышала, как зашаркали по камню сапоги Лангриер, двинувшейся к Трясучке.
— Итак… она — полная дура, это ясно. Дадим шанс тебе, верзила. И начнем с простого. Как звать?
— Кол Трясучка, — осипшим от страха, напряженным голосом ответил он.
— Трясучка! — Пелло захихикал.
— Северянин. И кто только придумывает им такие смешные имена?.. А как ее имя?
— Меркатто. Она называет себя Монцкарро Меркатто.
Монца медленно покачала головой. Не потому, что Трясучка выдал ее имя. А потому, что понимала — правда не поможет.
— Да что ты? У меня, в моей скромной камере — Палач Каприле собственной персоной? Дурак, Меркатто уже полгода как нет в живых! А я начинаю уставать. Ты, видно, думаешь, что мы бессмертны, поэтому можно попусту тратить время?
— Они последние глупцы? — спросил Пелло. — Или отчаянные смельчаки? Как по-вашему?
— Не вижу разницы.
— Придержать его?
— Давай, коль ты не против. — Лангриер покрутила локтем, поморщилась. — Чертово плечо разболелось. К дождю, как всегда.
— Ох уж это ваше чертово плечо…
Пелло повернул ворот, загромыхала цепь, отпущенная на длину шага. Руки у Трясучки опустились. Но если он и испытал облегчение, то ненадолго. Пелло, зайдя сзади, пнул его под колени, вынудив на них упасть, отчего руки снова вздернулись кверху, потом наступил сапогом ему на икры, не давая таким образом подняться.
— Послушайте! — Несмотря на холод, по лицу Трясучки покатился пот. — Мы не работаем на Орсо! Я ничего не знаю о его войске. Ничего… вообще ничего не знаю!
— Это правда, — прохрипела Монца, но так тихо, что никто не услышал. И даже это ничтожное усилие снова вызвало у нее рвотные спазмы, от которых заломило ребра.
Пелло, обхватив одной рукою Трясучку за шею, другою с силой запрокинул ему голову, вынудив поднять лицо вверх.
— Нет! — пронзительно закричал Трясучка, косясь вытаращенным глазом на Монцу. — Это все она! Меркатто! Она меня наняла! Убить семь человек! Отомстить за ее брата! А я… а я…
— Держишь? — спросила Лангриер.
— Держу.
Трясучка завопил громче:
— Это она! Хочет убить герцога Орсо! — Его трясло так, что зубы клацали. — Мы уже убили Гоббу и банкира! Банкира… как его… Мофиса! Отравили, а еще… еще… убили принца Арио в Сипани! У Кардотти! А теперь…
Тут Лангриер положила конец этим ненужным признаниям, сунув ему в зубы обгрызенную деревяшку.
— Не хотелось бы, чтобы ты откусил себе язык. Я пока еще не услышала ничего ценного.
— У меня есть деньги, — прохрипела Монца, к которой, наконец, вернулся голос.
— Что?
— У меня есть деньги! Золото! Целые ящики! Не здесь, правда, но… Это золото Хермона! Только…
Лангриер засмеялась.
— Не поверите, но здесь вспоминают о припрятанных где-то сокровищах все. Не помогает, увы.
Пелло ухмыльнулся.
— Имей я хотя бы десятую часть того, что обещали мне в этом самом подвале, так был бы богачом. Но я — не богач, коли вам интересно.
— И даже будь у вас горы золота, на что они мне сейчас, черт возьми? Опоздали вы с подкупом. Город окружен врагами. От денег никакого проку.
Лангриер помяла плечо, поморщилась, описала рукою в воздухе круг, потом потянула из жаровни железный прут. Раздался металлический скрежет, взметнулись оранжевые искры. Внутренности Монцы скрутило судорогой страха.
— Я говорю правду, — прошептала она. — Правду.
Но всякое мужество ее покинуло.
— Конечно, конечно. — И Лангриер, шагнув вперед, ткнула раскаленным до желтого свечения прутом Трясучке в лицо.
Послышался треск, какой издает выложенный на горячую сковороду кусок сала, только громче, но его тут же перекрыл отчаянный, хриплый, животный рев Трясучки. Выгнувшись всем телом, он забился, как рыба на крючке, но Пелло с неумолимостью палача держал прут крепко.
Повалил пар, вспыхнул крохотный язычок огня, который Лангриер тут же задула заученным движением, не переставая вдавливать прут Трясучке в глаз, поворачивая его так и этак. И вид у нее при этом был такой, с каким она могла бы протирать, к примеру, кухонный стол, занимаясь изрядно надоевшей работой по хозяйству, которую некому, увы, кроме нее, сделать.
Треск сделался тише. Вопль Трясучки, когда закончился воздух в легких, перешел в стонущее сипение. На губах его пузырилась слюна, стекая с деревяшки, вставленной между оскаленными зубами. Лангриер отступила. Взглянула на прут, остывший до темно-оранжевого цвета, покрытый с одной стороны дымящейся черной копотью, и брезгливо бросила его обратно в жаровню.
Пелло разжал руки, голова Трясучки упала на грудь. Теперь слышалось только его хриплое, клокочущее дыхание. Монца не знала, в сознании ли он, чувствует ли сейчас что-то. И молилась про себя о том, чтобы не чувствовал. В подвале стоял запах горелого мяса. Она не могла на него посмотреть. Не могла. Но должна была. Увидела страшную черную полосу на щеке, упиравшуюся в глаз, красное месиво вокруг нее из плоти, лишенной кожи, и волдырей, блестящее от вытопленного жира. Тут же опустила взгляд, уставилась в пол. Дыхание застряло в сжавшемся горле, тело стало влажным и холодным, как у утопленницы.
— Ну вот. И стало ли кому-нибудь лучше от этого? От того, что вы промолчали несколько лишних минут о своих тайнах? Что не скажете вы — мы вытянем из той маленькой желтоволосой сучки наверху. — Лангриер помахала рукой перед лицом. — Черт, опять эта вонь… Опускай ее, Пелло.
Цепи загремели, и Монца, повалившись на пол, ободрала колени о каменный пол. Она не в силах была даже стоять, избитая, перепуганная. Трясучка все хрипел. Лангриер растирала плечо. Пелло, закрепляя цепи, прицокивал языком. После чего Монца ощутила подошву сапога на своих икрах.
— Пожалуйста, — прошептала она, трясясь всем телом и стуча зубами. Монцкарро Меркатто — грозный Палач Каприле, ядовитая Змея Талина, чудовище, купавшееся в крови, — стала лишь воспоминанием. — Не надо…
— Думаете, мы получаем от этого удовольствие? Не хотим договариваться с людьми по-доброму? Мне так последнее нравится гораздо больше, правда, Пелло?
— Гораздо.
— Очень вас прошу, скажите хоть что-то, чем можно было бы воспользоваться. Хотя бы… — Лангриер закрыла глаза, потерла их тыльной стороной ладони. — Хотя бы… от кого вы получаете приказы. Начнем с этого.
— Хорошо, хорошо! — В глазах у Монцы защипало. Покатились, щекоча, слезы по лицу. — Я скажу! — Что говорить, она понятия не имела. — Ганмарк! Орсо! Талин! — Бред какой-то. Ничто. Все. — Я… я работаю на Ганмарка. — Все, что угодно, лишь бы железный прут оставался в жаровне еще хоть несколько мгновений. — Получаю приказы от него!
— Непосредственно от него? — Лангриер угрюмо покосилась на Пелло. Тот, оторвавшись от ковыряния заусенцев, ответил ей таким же угрюмым взглядом. — Ну да, конечно. К нам вот тоже частенько забегает его светлость, великий герцог Сальер, полюбопытствовать, как идут дела. Считаете меня полной идиоткой, черт вас дери? — Она с силой ударила Монцу по лицу, раз, другой, разбила губы в кровь. Щеки у той загорелись, комната закружилась перед глазами. — Сочиняете на ходу?
Пытаясь избавиться от тумана в голове, Монца потрясла ею.
— Ч… то вы… х… тите от м… ня ус… шать? — выговорила кое-как вздувшимися губами.
— Что-нибудь ценное, мать вашу!
Монца вновь шевельнула губами, пустив струйку кровавой слюны, но ничего на этот раз не сказала. Лгать было бесполезно. Правду говорить — тоже. Вокруг шеи ее тугим арканом обвилась рука Пелло, запрокинула ей голову.
— Нет! — пронзительно закричала она. — Нет! Н-н-н… — Меж зубов оказалась деревяшка, влажная от Трясучкиной слюны.
Силуэт Лангриер расплылся перед полными слез глазами.
— Чертово плечо! — Та покрутила рукой. — Клянусь, мне побольнее, чем вам, будет, но никто меня не жалеет. — Вытащила из углей другой железный прут, в бело-желтом свечении которого блеснули бисеринки пота на ее лице. — Страдания других людей — что может быть скучнее?
Она шагнула вперед, подняла прут, и мокрые от слез глаза Монцы распахнулись и приковались намертво к его раскаленному добела кончику, замаячившему перед самым лицом. Она уже чувствовала жар на щеке, почти чувствовала боль. Лангриер наклонилась…
— Остановитесь.
Краем глаза Монца увидела размытую фигуру наверху лестницы. Похлопала ресницами, пытаясь прояснить зрение. Разглядела толстого мужчину в просторном белом одеянии.
— Ваша светлость! — Лангриер с такой поспешностью сунула прут обратно в жаровню, словно это ее собирались им жечь.
Рука Пелло, державшая голову Монцы, разжалась, сапог перестал давить на ноги.
Едва заметные на пухлом бледном лице герцога Сальера глазки медленно двинулись от Монцы к Трясучке, вернулись к Монце.
— Они?
— Они. — Из-за плеча его выглянул Никомо Коска. И никого еще за всю свою жизнь Монца не была так рада увидеть.
Старый наемник поморщился.
— Слишком поздно… для глаза Трясучки.
— Но хотя бы вовремя для его жизни. Капитан Лангриер, что вы сделали с ее телом?
— Эти шрамы у нее уже были, ваша светлость.
— Правда? Недурная коллекция. — Сальер медленно покачал головой. — Произошла наиприскорбнейшая ошибка. Эти два человека — мои почетные гости. Найдите им какую-нибудь одежду и немедленно займитесь его раной.
— Разумеется. — Лангриер выдернула кляп изо рта Монцы, коротко поклонилась. — Я глубоко сожалею о своей ошибке, ваша светлость.
— Она вполне объяснима. Война. Никому нельзя верить. — Герцог испустил тяжкий вздох. — Генерал Меркатто, надеюсь, вы переночуете у меня во дворце и позавтракаете с нами утром?
Загремели цепи, освобожденные руки Монцы бессильно упали на колени. Кажется, она успела выдохнуть «да», прежде чем разрыдалась так бурно, что говорить уже не могла. Слезы хлынули по лицу ручьями.
От ужаса, боли. И неизмеримого облегчения.
Сидя в просторном обеденном зале герцога Сальера, где его светлость, несомненно, проводил большую часть своей жизни, всякий подумал бы, что это — самое обычное утро времен мира и изобилия. В дальнем углу играли что-то благозвучное четыре музыканта, улыбаясь столь лучезарно, будто исполнение серенад во дворце, окруженном со всех сторон врагами, являлось пределом их мечтаний. Длинный стол заставлен был деликатесами: рыбой и моллюсками, хлебцами и пирожными, фруктами и сырами, мясными блюдами, десертами, конфетами. Золоченые блюда стояли стройными рядами, как ордена на генеральской груди. Еды хватило бы человек на двадцать, при том что за столом сидело всего трое, и двое из них аппетита не имели.
Монца выглядела не слишком хорошо. Губы потрескавшиеся, лицо пепельно-серое, распухшее, в синяках, один глаз красный от полопавшихся сосудов, руки дрожат. У Коски сердце кровью обливалось при каждом взгляде на нее, и успокаивал он себя лишь тем, что могло бы быть и хуже. Вспомнить Трясучку, например. Коска мог поклясться, что всю ночь слышал сквозь толстые стены его стоны.
Он потянулся было вилкой к колбаске, хорошо прожаренной, с черными полосками от решетки. Тут же перед глазами мелькнуло лицо Трясучки, хорошо прожаренное, с черной полосой, и Коска, кашлянув, подцепил вместо колбаски половинку сваренного вкрутую яйца. Почти донес до тарелки, когда заметил вдруг ее сходство с глазом, после чего поспешно стряхнул с вилки обратно на блюдо. И, чувствуя подкатившую тошноту, решил удовольствоваться чаем. Представив себе, что туда подлита добрая порция бренди.
Герцог Сальер без устали предавался воспоминаниям о былой славе, что свойственно людям, чьи лучшие деньки давно позади. Любимое развлечение самого Коски… Но если окружающим при этом было так же скучно, как ему сейчас, то стоило, пожалуй, навеки от него отказаться.
— …Ах, какие пиры я закатывал в этом самом зале! Каких великих людей угощал за этим столом! Рогонта, Кантейна, Соториуса… самого Орсо, к слову сказать. Хотя я никогда не доверял этому хорьку, даже в те времена.
— Куртуазные танцы сильных мира сего, — вставил Коска. — Партнеры в которых обычно то и дело меняются.
— Такова политика. — Сальер пожал плечами, и валик жира вокруг его подбородка всколыхнулся. — Приливы и отливы. Вчера — герой, сегодня — злодей. Вчера — победа… — Заглянул в свою пустую тарелку, насупился. — Боюсь, вы последние мои славные гости, и оба вы, простите меня, конечно, знавали более славные времена. Тем не менее! Гость есть гость, и всякому из них должно радоваться!
Коска устало улыбнулся. Монца даже этим себя не побеспокоила.
— Вам не до шуток сегодня? Можно подумать, мой город уже сгорел, глядя на ваши вытянутые лица! Впрочем, за столом нам в любом случае делать уже нечего. Я съел в два раза больше вас обоих, клянусь, вместе взятых.
Коска подумал, что герцог и весит в два раза больше обоих. Сальер поднял со стола бокал с каким-то белым напитком, поднес к губам.
— Что это вы пьете?
— Козье молоко. Не слишком вкусно, зато весьма полезно для пищеварения. Пойдемте, друзья мои… и враги, конечно, ибо ничего нет ценнее для влиятельного человека, чем добрый враг… прогуляемся немного. — Он, кряхтя, с усилием выбрался из кресла, отставил бокал и зашагал вместе с гостями по изразцовому полу к выходу, помахивая в такт музыке пухлой рукой. — Как ваш компаньон-северянин?
— Все еще очень страдает, — буркнула Монца, судя по виду, тоже пребывавшая не в лучшей форме.
— Э… да… ужасно. Но такова война, такова война. Капитан Лангриер сказала, вас было семеро. Светленькая малышка с детским личиком у нас, молчаливый мужчина, притащивший талинские доспехи — тоже… с самого рассвета пересчитывает, кажется, содержимое моих кладовых. Но и без его сверхъестественного умения управляться с цифрами можно заметить, что не хватает… еще двоих.
— Нашего отравителя и пыточных дел мастера, — сказал Коска. — Досадно, хороших найти не так-то просто.
— Приятная у вас компания.
— Какова работа — такова и компания. Боюсь, они успели уже покинуть Виссерин.
И, имея хоть каплю здравого смысла, пытаются покинуть саму Стирию. За что Коска не стал бы их винить.
— Бросили вас, да? — фыркнул Сальер. — Понимаю ваши чувства. Меня бросили мои союзники, армия, подданные. Я в полном расстройстве. Единственное оставшееся утешение — картины. — Жирным пальцем он указал на арку, за открытыми дверями которой сиял яркий солнечный свет.
Опытный глаз Коски отметил углубление в каменном полу и металлические острия, поблескивавшие в щели на потолке. Опускная решетка, конечно же.
— Ваша коллекция хорошо защищена.
— Естественно. Самая ценная во всей Стирии, собиралась долгие годы. Начало ей положил еще мой великий дед.
Сальер провел их в длинный коридор, устланный по центру сверкающего мраморного пола шитым золотом ковром. Свет лился в огромные окна, расположенные по одной стене коридора. Вторая увешана была бесконечной вереницей картин в золоченых рамах.
— Эта галерея отведена под мастеров Серединных земель, — пояснил Сальер.
Портрет лысого угрюмого Цоллера, изображения королей Союза — Гарода, Арнольта, Казимира и множества других. Вся компания выглядела столь самодовольно, будто испражнялись они чистым золотом… Сальер остановился перед монументальным полотном, посвященным смерти Иувина. Крошечная фигурка в дремучем лесу, истекающая кровью при свете молнии, распоровшей грозовое небо.
— Каково письмо… каков колорит, а, Коска?
— Поразительно, — отвечал тот, хотя, на его взгляд, одна мазня здесь не слишком отличалась от другой.
— Сколько счастливых дней провел я в глубоких размышлениях над этими шедеврами… В поисках скрытых смыслов, вложенных мастерами в свою работу.
Старый наемник, вскинув брови, покосился на Монцу. Побольше бы глубоких размышлений над планами военных кампаний, а не над пачкотней давно умерших маляров, и глядишь, Стирия находилась бы сейчас совсем в другом положении.
— Скульптура Старой империи, — сказал герцог, когда они прошли через широкую дверь в другую залитую светом галерею, уставленную по обеим сторонам древними статуями. — Не поверите, во сколько обошлась мне доставка из Халциса.
Герои, императоры, боги… Из-за отбитых носов и рук, туловищ, испещренных сколами и выбоинами, казалось, будто все они пребывают в состоянии неприятного удивления. Забытые победители древности, превратившиеся в увечных калек, словно бы вопрошали — где я? И где, скажите на милость, мои руки?..
— Я долго размышлял, что делать, — сказал вдруг Сальер, — и очень хотел бы услышать ваше мнение, генерал Меркатто. Ваша беспощадность, целеустремленность, готовность идти до конца известны всей Стирии, и за ее пределами тоже. Я же никогда не отличался решительностью. Больше думаю о том, что могу проиграть в результате какого-то действия. И меня куда сильней притягивают все те двери, которые будут закрыты, чем та единственная, которую я должен открыть, и таящиеся за ней возможности.
— Для воина это недостаток, — сказала Монца.
— Знаю. Я слабый человек, наверное, и плохой воин. Предпочитал верить в добрые намерения, честные слова и благородные поступки. И теперь, похоже, вместе со своими подданными должен расплатиться за это.
А может, и не только за это, подумал Коска. Еще и за алчность свою, измены и вечные подстрекательства к войне.
Сальер взглянул на статую, изображавшую крепко сложенного лодочника. Смерть, возможно, переправляющую души грешников в ад.
— Я мог бы бежать из города. Спуститься на лодке по реке под покровом ночной темноты. Уйти морем и поручить себя милосердию союзника, великого герцога Рогонта.
— Всего лишь отсрочка, — буркнула Монца. — Рогонт будет следующим.
— Это верно. И потом, человеку моих масштабов… бежать… ужасно унизительно. Возможно, я мог бы сдаться вашему доброму другу, генералу Ганмарку?
— Вы знаете, чем это кончится.
Дряблое лицо Сальера внезапно отвердело.
— А вдруг он не настолько лишен сострадания, как прочие псы Орсо? — И тут же вновь обмякло, утонув в жировых складках. — Но, думаю, вы правы. — Сальер взглянул со значением на статую, потерявшую голову в каком-то из минувших веков. — Голова на колу — лучшее, на что я могу надеяться. Чем кончили добрый герцог Кантейн и его сыновья… не так ли, генерал Меркатто?
Она ответила ему спокойным взглядом.
— Да, чем кончили Кантейн и его сыновья.
Головы на кольях, подумал Коска, все в том же почете, что и прежде.
Они повернули за угол, оказались в другой галерее, увешанной полотнами. Сальер хлопнул в ладоши.
— Здесь — стирийцы! Величайшие из наших соотечественников! Чье наследие будет жить еще долго после того, как мы умрем и нас забудут. — Остановился перед изображением оживленной рыночной площади. — Возможно, я мог бы договориться с Орсо? Откупиться, выдав ему заклятого врага? Женщину, которая убила его старшего сына и наследника?
Монца и глазом не моргнула.
— Удачи вам.
— Увы. Удача дезертировала из Виссерина. Орсо не пошел бы на переговоры, даже если бы я мог вернуть ему сына живым и невредимым, так что вам уж точно ничего не грозит. И остается… самоубийство. — Герцог указал на полотно в темной раме, на котором полуголый солдат в лохмотьях протягивал меч потерпевшему поражение командиру. Для последнего жертвоприношения, надо думать, коего требовала честь. Вот она, честь, до чего доводит… — Вонзить клинок в свою нагую грудь, подобно доблестным героям прошлого?
На следующей картине весело ухмылялся виноторговец, прислонясь к бочке и разглядывая на свет полный бокал. Винца, винца, винца…
— Или отравиться? Добавить яду в вино. Запустить скорпиона в постель. Аспида в штаны… — Герцог улыбнулся обоим гостям. — Нет? Может, повеситься? Я слышал, у мужчин, когда их вешают, часто случается извержение. — Помахал рукой возле паха, поясняя, словно кто-то мог не понять, в каком значении он употребил это слово. — Повеселей, чем яд, выглядит, в любом случае. — Потом вздохнул и уставился мрачно на изображение женщины, застигнутой врасплох во время купания. — Но не стану притворяться, будто у меня хватит духу на такой подвиг. Самоубийство, я имею в виду, не извержение. На последнее-то я еще могу сподобиться раз в сутки, несмотря на свои габариты. А как с этим у вас, Коска?
— Как у чертова вулкана, — брякнул тот, не желая уступать ему в циничности.
— Но что же делать? — задумчиво протянул Сальер. — Что де…
К нему шагнула Монца.
— Помочь мне убить Ганмарка.
Брови у Коски взлетели на лоб сами собой. Избитая, вся в синяках, окруженная врагами, она уже снова рвется в бой. И впрямь — беспощадная, целеустремленная и готовая идти до конца.
— Зачем мне это нужно?
— Затем, что он придет за вашей коллекцией. — Она всегда умела найти у человека уязвимое место. Не раз это делала на глазах Коски. С ним самим, в частности. — Придет, распихает по сундукам ваши картины, статуи, посуду и отошлет их морем в Фонтезармо, чтобы украсить отхожие места Орсо. — Прекрасно сказано — «отхожие места»… — Ганмарк ценитель живописи, как и вы.
— Да он ничто в сравнении со мной! — Загривок Сальера разом побагровел от гнева. — Обыкновенный вор, хвастун, слабоумный мужеложец, выродок, заливший кровью щедрые поля Стирии, словно земля ее недостойна касания его сапог! Он может отнять у меня жизнь, но картин моих не получит никогда! Уж об этом я позабочусь!
— Об этом я могу позаботиться, — прошипела Монца, подходя к нему еще ближе. — Он придет, как только возьмет город. Примчится, желая поскорее завладеть вашей коллекцией. Мы будем ждать его здесь, одетые в талинскую форму. И только он войдет… — она щелкнула пальцами, — …решетка опустится, и он у нас в руках! У вас в руках! Помогите же мне.
Но гнев Сальера уже остыл. Сменился обычной напускной беззаботностью.
— А это — мои самые любимые вещицы. — Герцог указал на два полотна, висевшие рядышком. — Они изначально были задуманы, как пара. Женщины Партео Гавра. Мать и возлюбленная потаскуха.
— Матери и потаскухи, — хмыкнула Монца. — Проклятье художников. Но мы говорили о Ганмарке. Помогите мне!
Сальер устало вздохнул.
— Ах, Монцкарро, Монцкарро. Если бы вы пришли ко мне за помощью лет этак пять назад — до Душистых сосен… До Каприле. Прошлой весной хотя бы — до того, как выставили голову Кантейна над воротами. Даже тогда мы многое еще могли бы сделать, побороться за свободу. Даже…
— Извините, если я чересчур резка, ваша светлость, но этой ночью меня избивали, как бесчувственный кусок мяса. — На последнем слове голос Монцы слегка дрогнул. — Вы хотели услышать мое мнение. Так вот, вы проиграли потому, что слишком слабы, безвольны и нерасторопны, а не потому, что слишком добры. Пока у вас с Орсо была одна и та же цель, вы успешно воевали на его стороне и с одобрением относились к его методам, пока те приносили вам лишнюю землю. Ваши люди и жгли, и насиловали, и убивали, когда вам это было выгодно. И никакой любви к свободе вы тогда не питали. Единственной щедростью, которую видели от вас крестьяне Пуранти, была щедрость на притеснения. Вы можете, конечно, изображать мученика, Сальер, только не передо мной. Меня и без того тошнит.
Коска вздрогнул. Правды тоже бывает многовато, особенно если говорится она наделенному властью человеку.
Герцог сощурился.
— «Чересчур резка»?.. Если вы и с Орсо беседовали в том же духе, не удивительно, что он сбросил вас с горы. Я и сам уже не прочь иметь поблизости гору. Скажите — раз мы дошли до подобной откровенности — что вы сделали, чтобы так его разгневать? Мне казалось, он любил вас, как дочь. Больше, чем собственных детей, во всяком случае… хотя никто из этой троицы особой привлекательностью и не отличается. Лисица, сварливая бабенка и мышонок.
Ее покрытое синяками лицо исказилось.
— Меня слишком полюбили его подданные.
— Да. И что?
— Он испугался, что я украду у него трон.
— В самом деле? А вы, конечно, никогда не поглядывали в сторону этого трона?
— Только для того, чтобы покрепче утвердить на нем Орсо.
— Вот как? — Сальер с улыбкой взглянул на Коску. — А ведь это было бы далеко не первое сиденье, которое ваши верные когти вырвали из-под его законного владельца, не правда ли?
— Я ничего не делала! — рявкнула Монца. — Только битвы для него выигрывала, в результате чего он стал величайшим человеком в Стирии! Ничего!
Герцог Виссерина вздохнул.
— У меня заплыло жиром тело, а не мозги, Монцкарро. Но будь по-вашему. Вы ни в чем не виноваты. И в Каприле никого не убивали, наоборот, раздавали жителям пряники. Держите, коль вам так хочется, свои секреты при себе. Много вам теперь от них проку.
Гулким сводчатым коридором они прошли в сад, расположенный в центре галерей Сальера, и Коска зажмурился от брызнувшего в глаза яркого света. Все здесь дышало свежестью. Бежала с журчанием вода в маленькие прудики по углам. Ласковый ветерок шевелил цветы на клумбах, ерошил листву аккуратно подстриженных деревьев, срывал лепестки с сулджукских вишен, вырванных из родной земли и перевезенных через море для услаждения взора герцога Виссерина.
Над всем этим возвышалась установленная на вымощенной камнем площадке величественная статуя — в два человеческих роста, а то и больше, — из белоснежного, чуть ли не светящегося мрамора. Обнаженный мужчина, стройный, как танцовщик, и мускулистый, как борец, держал в вытянутой руке бронзовый, позеленевший от времени меч, словно призывая войско штурмовать обеденный зал. Шлем его был сдвинут на затылок, совершенные черты лица выражали властную суровость.
— «Воитель», — пробормотал Коска, зайдя в тень огромного клинка, окруженного ослепительным ореолом солнечного света.
— Да, работы Бонатине, величайшего из стигийских скульпторов. Возможно, лучшая из его скульптур, созданная во времена расцвета Новой империи. Стояла некогда на лестнице Сенатского дома в Борлетте. Откуда забрал ее мой отец — в качестве контрибуции после Летней войны.
— Он воевал? — Монца скривила потрескавшиеся губы. — Из-за этого?
— Совсем недолго. Но дело того стоило. Она прекрасна, правда?
— Прекрасна, — соврал Коска.
Прекрасен кусок хлеба для голодного. Прекрасна крыша для бездомного. Прекрасно вино для пьяницы. Лишь те, кому нечего желать, ищут красоту в куске камня.
— А вдохновил скульптора Столикус, как я слышал, отдавший приказ начать знаменитую атаку в битве при Дармиуме.
Монца подняла бровь.
— И возглавивший ее, кажется? Думаю, по такому поводу он все-таки надел бы штаны.
— Это называется «художественная вольность», — огрызнулся Сальер. — Когда человек фантазирует, он вправе делать так, как ему нравится.
Коска сдвинул брови.
— В самом деле? А мне всегда казалось, что, чем ближе к правде, тем больше мастер создает деталей, делающих работу стоящей…
Его прервал быстрый перестук каблуков. К герцогу торопливо подошел офицер с взволнованным, потным лицом, в измазанном с левой стороны сажей мундире. Опустился на одно колено и склонил голову.
— Ваша светлость…
Сальер даже не взглянул на него.
— Говорите, что там у вас.
— Был еще один приступ.
— Сразу после завтрака? — Герцог положил руку на живот и поморщился. — Типичный представитель Союза, этот Ганмарк, почтения питает ко времени принятия пищи не больше, чем вы, Меркатто. Каковы результаты?
— Талинцы пробили еще одну брешь, у гавани. Их отбросили, но с большими потерями. Мы значительно превосходим их числом…
— Да, да. Прикажите своим людям удерживать позиции как можно дольше.
Офицер облизнул губы.
— А… потом?
— Все будет кончено. — Сальер, не отрываясь, смотрел на статую.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Офицер поспешил к выходу. Навстречу, без сомнения, героической и бессмысленной смерти, на месте той или другой бреши. Коска неоднократно замечал, что самые героические смерти — всегда бессмысленны.
— Скоро Виссерин падет. — Глядя на величественное изображение Столикуса, герцог прицокнул языком. — Как это… удручающе. Был бы я чуть больше похож на него…
— Худее? — пробормотал Коска.
— Я имел в виду, воинственней, но если уж мечтать, то почему бы и не худее? Благодарю вас за ваш… до неприличия честный совет, генерал Меркатто. У меня есть еще несколько дней, чтобы принять решение. — Отодвигая неизбежное ценой сотен жизней. — Тем временем, надеюсь, оба вы побудете здесь. Как и трое ваших друзей.
— В качестве гостей? — спросила Монца. — Или пленников?
— Каково приходится моим пленникам, вы уже видели. Что выберете?
Коска тяжело вздохнул, почесал шею. Выбор, кажется, напрашивался сам собой.
Лицо у Трясучки почти зажило. Виднелась еще бледно-розовая полоса, тянувшаяся, пересекая бровь, ото лба до щеки. Да и той предстояло исчезнуть через пару деньков. Глаз еще побаливал, но в остальном все было в порядке. На кровати лежала Монца, прикрытая простыней по пояс, повернувшись к Трясучке худой спиной. И некоторое время он смотрел с улыбкой, как двигаются чуть заметно при дыхании ее ребра и то исчезают, то появляются между ними тени. Потом отвернулся от зеркала, подошел, неслышно ступая, к окну, выглянул. Увидел горящий город, пламя, бушующее в ночи. Странно, но он почему-то не помнил, что это за город и что сам он здесь делает. Голова соображала медленно. Трясучка поморщился, потер щеку.
— Больно, — проворчал. — Больно, чтоб я сдох.
— Что, вот это больно?
Резко развернувшись, Трясучка отшатнулся к стене. Перед ним, упираясь лысой головой в потолок, с закованной в черный металл одной половиной тела и расписанной крохотными письменами другой, высился Фенрис Наводящий Ужас, и лицо его мелко дергалось, как кипящая овсяная каша.
— Ты же… черт тебя дери, ты же умер!
Великан засмеялся.
— Ну да, черт меня дери, умер. — Тело его было насквозь проткнуто мечом. Рукоять торчала над бедром, кончик клинка выглядывал под рукою с другого бока. Фенрис ткнул могучим пальцем в кровь, что капала с рукояти на ковер. — Хочу сказать, вот это и впрямь больно. Ты волосы обрезал? Мне больше нравилось, как раньше.
Бетод показал на свою разбитую голову — месиво из крови, мозгов, костей и волос.
— Шрать на ваш обоих. — Правильно выговаривать слова он не мог, ибо рот у него был вдавлен. — Вот уж што болиш так болиш. — Он зачем-то пнул Фенриса. — Пошему ты дал победишь шебя, тупиша, болван демонишешкий?
— Я вижу сон, — сказал Трясучка, пытаясь как-то объяснить себе это. Боль в лице все усиливалась. — Наверняка сон.
Кто-то запел:
— Я… сделан… из смерти! — Стукнул молоток по гвоздю. — Я — Великий Уравнитель! — Бац, бац, бац… и каждый звук отдавался болью в лице Трясучки. — Я — ураган в Высокогорье! — напевал себе под нос Девять Смертей, раздетый до пояса, весь в буграх мускулов и шрамах, заляпанный кровью, разрубая на куски труп брата Трясучки. — Значит, ты — хороший человек? — Показал ножом на Трясучку, усмехнулся. — Тверже надо быть, парень. Следовало убить меня, на хрен. Иди-ка, помоги отрубить ему руки, оптимист.
— Мертвые знают, как я не люблю эту скотину, но он прав. — На Трясучку глянула голова брата, приколоченная к штандарту Бетода. — Тверже надо быть. Милосердие и трусость — одно и то же. Слушай, ты не выдернешь этот гвоздь?
— Опять путаешься под ногами? — закричал отец, взмахнув винным кувшином. По лицу его катились слезы. — Нет, чтобы ты умер, а он остался жив! Тварь никчемная! Никчемный, мягкотелый, никому не нужный кусок дерьма!
— Чушь все это, — прорычал Трясучка, усаживаясь у костра. Теперь у него болела вся голова. — Полная чушь!
— Что — чушь? — пробулькал Тул Дуру, из перерезанного горла которого текла кровь.
— Да все! Эти люди из прошлого, тычущие меня носом в то, что я и сам знаю! Может, ты чего поинтереснее этого дерьма скажешь?
— Уф, — сказал Молчун.
Черный Доу как будто малость смутился.
— Не попрекай нас, парень. Это же твой сон, верно? Ты обрезал волосы?
Ищейка пожал плечами.
— Будь ты поумнее, может, и сны видел бы поумнее.
Кто-то схватил Трясучку сзади, развернул к себе лицом. Девять Смертей с вымазанным сажей лицом, с прилипшими к окровавленной голове волосами.
— Будь ты поумней, может, тебе глаз не выжгли бы.
С этими словами он принялся ввинчивать ему палец в глаз, все глубже и глубже. Трясучка отбивался, вырывался, вопил, но спастись возможности не было. Все уже случилось.
Проснулся он, конечно же, с воплем. Как всегда в последнее время. Хотя это и воплем-то было не назвать. Голос сорван, в горле словно камни ворочаются, издавая скрежет.
Кругом стояла тьма. Боль терзала лицо, как волк добычу. Трясучка сбросил одеяло, вскочил, бесцельно закружил по комнате. К лицу словно все еще было прижато раскаленное железо. Налетел на стену, упал на колени. Скорчился, стиснул голову руками, боясь, что она расколется. Закачался взад-вперед.
Он выл, стонал, снова выл. Рычал, выплевал бранные слова и плакал навзрыд. Пускал слюни и лепетал какую-то невнятицу. Ничего не соображал от боли, сходя с ума. Руки потянулись к ее источнику, дрожащие пальцы схватились за повязку.
— Ч-ш-ш.
Другая рука — Монцы — коснулась его лица. Откинула со лба волосы.
Боль расколола голову, как топор полено, в том месте, где раньше был глаз, и разум расколола тоже, отчего мысли выплеснулись наружу бессвязным потоком:
— Чтоб я сдох… останови это… дерьмо… дерьмо… — Трясучка вцепился в руку Монцы с такой силой, что та охнула и поморщилась. Но ему было все равно. — Убей меня! Убей. Пусть это прекратится. — Он не знал даже, на каком языке говорит. — Убей меня… чтоб я… — Слезы обожгли уцелевший глаз, Трясучка заплакал.
Монца вырвала у него свою руку, и он снова начал раскачиваться. Боль грызла плоть, как пила дерево. Он ведь старался быть хорошим человеком, разве не так?
— Старался, чтоб меня, старался. Останови это… пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…
— Держи.
Он вцепился в трубку и жадно присосался к ней, как пьяница к бутылке. Легкие обожгло дымом, но Трясучка, не заметив этого, втягивал его, пока грудь не заполнилась до отказа. Монца обняла его, крепко прижала к себе и принялась покачивать. Тьма расцветилась красками. Сверкающими яркими огоньками. Боль отступила, перестала жечь так яростно. Дыхание выровнялось, тело обмякло.
Монца потянула его вверх, помогла подняться на ноги. Трубка выпала из ослабевшей руки. Качнулось навстречу открытое окно — картинка другого мира — Ада, наверное, в котором огонь расписывал ночную тьму длинными желтыми и красными мазками. Кровать придвинулась, проглотила его, всосала в себя. Лицо еще горело, тупая боль подступала толчками. Из-за чего — это он помнил. Помнил.
— О, мертвые… — прошептал Трясучка. По здоровой щеке покатилась слеза. — Глаз. Мне выжгли глаз.
— Ч-ш-ш. — Монца нежно погладила его по этой щеке. — Успокойся, Кол. Успокойся.
Со всех сторон Трясучку обняла тьма. Но, прежде чем в нее провалиться, он запустил руку Монце в волосы и притянул ее лицо к своему, так что она чуть не ткнулась губами в его повязку.
— А должны были — тебе, — прошептал. — Тебе.
— Вот оно, — сказал один мальчишка, с язвой на щеке. — Заведение Саджама.
Вела в него заляпанная дверь в заляпанной стене, заклеенной рваными старыми объявлениями, клеймившими Лигу Восьми как сборище злодеев, захватчиков и обыкновенных бандитов. С каждого смотрели два карикатурных лица — жирного герцога Сальера и презрительно усмехающегося герцога Рогонта. Возле двери стояла парочка бандитов настоящих, выглядевших не менее карикатурно. Один — темнокожий, другой — с разукрашенной татуировками рукой. Улицу оба озирали одинаково угрюмыми взглядами.
— Спасибо, дети. Нате, поешьте.
Шенкт вложил в каждую из грязных рук, протянутых к нему, по скелу. Двенадцать пар глаз на чумазых лицах широко распахнулись при виде этакого богатства. Которое мало что изменило бы в их жизни даже на ближайшие несколько дней, не говоря уж о нескольких годах, он прекрасно понимал это. Малолетние попрошайки, воры, потаскушки, уже привыкшие не заглядывать дальше завтрашнего дня. Однако Шенкт сам успел содеять немало зла и потому старался при каждой возможности быть добрым. Понимал и то, что ничего не изменит этим. Но вдруг монетка перевесит на весах чьей-то жизни, вытянет кого-то из роковой трясины, и человек будет спасен. Ведь спасти хотя бы одного — уже благо.
Переходя улицу, он тихонько напевал себе под нос, а два охранника у дверей подозрительно следили за ним.
— Я хочу поговорить с Саджамом.
— Оружие есть?
— Конечно.
Темнокожий уставился ему в глаза.
— Мой острый ум готов разить каждое мгновенье.
Никто из охранников не улыбнулся, но Шенкт этого и не ждал. И не стремился, признаться, вызвать улыбку.
— Что хочешь сказать Саджаму?
— Ты — Саджам? Такова будет моя первая фраза.
— Смеешься над нами, малявка? — Охранник взялся за рукоять булавы на поясе, считая себя, конечно, очень грозным.
— Как можно? Я хочу поразвлечься, и деньги у меня на это есть, только и всего.
— Что ж, может, ты и в правильное место пришел. Иди за мной.
Он провел Шенкта через душную, сумрачную комнату, полную дыма и теней, которую освещали лишь фонарики из цветного стекла — голубые, зеленые, оранжевые, красные. Всюду валялись расслабленно курильщики хаски с пустыми бледными лицами. Некоторые бессмысленно улыбались. Шенкт поймал себя на том, что снова начал напевать, и умолк.
Охранник откинул в сторону засаленную занавесь, взору открылась еще одна комната, побольше, откуда пахнуло немытым телом, дымом, тухлой едой и столь же тухлым существованием. У входа восседал на подушке, подобрав под себя ноги, громила в татуировках, прислонив к стене рядышком топор. Еще один такой же сидел у противоположной стены и кромсал ножом неаппетитный кусок мяса на тарелке, возле которой лежал взведенный арбалет. Над головой у него висели старые часы, чьи механические внутренности болтались снизу, подобно выпущенным кишкам. Монотонно отстукивал свое «тик-так» маятник.
На длинном столе посреди комнаты Шенкт увидел все необходимое для карточной игры. Деньги и фишки, стаканы и бутылки, трубки и свечи. Вокруг сидело шестеро мужчин. По правую руку от Шенкта — толстяк, по левую — хиляк, который досказывал, заикаясь, своему соседу какую-то историю.
— И он ее тра… тра… трахнул!
Грубый смех, грубые лица. Дешевое воодушевление от дешевого дыма, дешевая выпивка, дешевая жестокость. Проводник Шенкта, обойдя стол, заговорил с сидевшим во главе его широкоплечим мужчиной — темнокожим, седоволосым, с морщинистым лицом, на котором светилась уверенная хозяйская улыбка. Он небрежно поигрывал золотой монеткой, подбрасывая ее на тыльной стороне руки.
— Ты — Саджам? — спросил Шенкт.
Тот непринужденно кивнул.
— Я тебя знаю?
— Нет.
— Незнакомец, стало быть. Мы не часто принимаем их здесь, верно, друзья? — Ответом ему было несколько натянутых улыбок. — Большинство клиентов — наши хорошие знакомые. И что же, незнакомец, может сделать для тебя Саджам?
— Где Монцкарро Меркатто?
В комнате разом воцарилось тягостное, нехорошее молчание. Затишье, предшествующее буре. Спокойствие, чреватое взрывом.
— Змея Талина умерла, — проворчал Саджам, сощурив глаза.
Шенкт ощутил медленное, едва заметное движение вокруг. Таяли улыбки на лицах, ноги нащупывали точку опоры для броска, руки потянулись к оружию.
— Жива, и ты знаешь, где она. Мне нужно всего лишь поговорить с ней.
— Де… дерьмо, что этот урод о себе во… воображает? — спросил хиляк. Кое-кто засмеялся. Фальшиво и натужно, скрывая напряжение.
— Скажи просто, где она. Пожалуйста. И ничья совесть сегодня не будет обременена лишней тяжестью.
Просить Шенкт не стеснялся. Он давно покончил с гордостью. Поэтому заглянул сейчас каждому в глаза, каждому предоставил возможность дать ему то, о чем он просит. Поскольку старался предоставлять такую возможность всем и всегда. И хотел бы, чтобы ею почаще пользовались.
Но эти люди лишь улыбнулись ему и друг другу. И самой широкой была улыбка Саджама.
— Я свою совесть поднимаю без труда.
Точно так же мог бы ответить старый учитель Шенкта.
— Некоторым удается. Это — дар.
— Но вот что я скажу… кинем жребий. — Саджам поднес монетку, с которой играл, к свету. Сверкнуло золото. — Решка — мы тебя убьем. Орел — я скажу тебе, где Меркатто… — Сверкнули зубы на темном лице. — Потом мы тебя убьем.
Чуть слышно звякнул металл, когда он щелчком послал монетку в воздух.
Шенкт сделал вдох через нос. Медленно, медленно.
Монетка плавно полетела вверх. Переворачиваясь в движении.
Часы затикали, замедляя ход, словно шлепали по воде огромные весла.
Тик… Так… Тик…
Кулак Шенкта вошел в брюхо толстяка, сидевшего справа, рука погрузилась почти по локоть. Лишенный возможности вздохнуть, тот только выпучил глаза. Мгновеньем позже в его изумленное лицо врезалось ребро ладони и раскололо голову, смяв кости, как бумагу. Кровь брызнула на стол, растеклась по нему темными лужицами. И лишь тогда злоба на лицах остальных начала сменяться потрясением.
Шенкт сдернул со стула сидевшего ближе всех игрока и швырнул в потолок. Крик того оборвался при ударе о балку, которая треснула, и искалеченное тело вместе с градом щепок и сбитой штукатурки упало на пол. Но задолго до того, как тело успело коснуться пола, Шенкт головой следующего игрока пробил стол и пол под столом, и во все стороны полетели карты, осколки посуды, обломки дерева и куски плоти. Выхватив из его сжатой руки нож, метнул его через комнату в грудь татуированному громиле, начавшему подниматься с подушки с боевым кличем на устах. Перевернувшись на лету, нож ударил громилу лишь рукоятью, но с такой силой, что значения это не имело. Тот завертелся на месте, подобно детскому волчку, и кровь из раны на груди хлестала вслед за движением по кругу.
Дзинькнул арбалет, тетива вытолкнула стрелу, которая медленно, трепеща древком, поплыла к Шенкту сквозь клубы пыли, как сквозь патоку. Он поймал ее, разрезал наконечником надвое лицо очередному игроку, затем ударом под подбородок и легким поворотом запястья отправил его в полет по комнате. Игрок влепился в стрелка, оба их тела — в стену, пробили ее и вылетели в переулок за домом, оставив в деревянной обшивке рваную дыру.
Охранник, который привел сюда Шенкта, поднял булаву, разинул рот, собираясь закричать, втянул в грудь воздух. Перепрыгнув через обломки стола, Шенкт ударом ребра ладони разворотил ему грудь и подкинул завертевшееся штопором тело вверх. Булава выпала из мертвой руки. А Шенкт сделал шаг вперед и выхватил в воздухе монетку Саджама, которая, вращаясь, падала вниз. Металл шлепнул по ладони.
Шенкт выдохнул, и время пошло с обычной скоростью.
По полу еще катились последние два трупа. Сыпалась с потолка штукатурка. Дернулась несколько раз, стуча по половицам, левая нога татуированного громилы и застыла. Еще стонал кто-то, но длилось это столь же недолго. Сеялась сверху кровь, оседая росой на осколках стекла, обломках дерева, изувеченных телах. Кружились белым облаком в воздухе перья из лопнувшей подушки.
Шенкт поднес к лицу Саджама трясущийся кулак. Оттуда с шипением исходил пар. Затем меж пальцев просочилось расплавленное золото и побежало тонкими струйками вниз по измазанной кровью руке. Разжав кулак, он показал Саджаму пустую ладонь, покрытую кровавыми пятнами и золотыми.
— Ни орла, ни решки.
— Дья… дья… дья… — Где был некогда стол, по-прежнему сидел на месте, сжимая в окостеневшей руке карты, заикающийся хиляк, заляпанный кровью сверху донизу.
— Эй, — сказал Шенкт, — заика. Ты будешь жить.
— Дья… дья…
— Только ты и спасешься. Проваливай, пока я не передумал.
Заика бросил карты, кинулся, подвывая, к выходу, нырнул под занавесь. Шенкт смотрел ему вслед. Спасти хотя бы одного — уже благо.
Когда он повернулся к Саджаму, на него обрушился стул, который разлетелся, ударившись о плечо Шенкта, на куски, с грохотом посыпавшиеся на пол. Напрасный труд — Шенкт даже не почувствовал удара. Ребром ладони он рубанул по руке хозяина притона, сломал ее, как сухую ветку, отчего Саджам завертелся на месте. После чего, не устояв на ногах, упал и покатился по полу.
Шенкт двинулся следом, ступая среди обломков разношенными сапогами без единого шороха. Саджам закашлялся, потряс головой, начал отползать от него на спине, бессильно волоча сломанную, торчавшую под углом вверх руку. Он отталкивался от пола каблуками вышитых гуркских домашних туфель, оставлявших неровные дорожки среди месива из крови, пыли, перьев и щепок, усеявших комнату, как опавшая листва — цвета осеннего леса.
— Большую часть своей жизни человек спит, даже когда бодрствует. У него так мало времени, но и его он тратит совершенно бездумно — гневаясь, печалясь, страдая из-за бессмысленных пустяков. Что делать с переполненным ящиком, который не закрывается… Какие карты достались моему противнику и сколько денег я могу выиграть… Быть бы мне выше ростом… Чем пообедать, если я не люблю зелень… — Носком сапога Шенкт отпихнул с дороги изувеченный труп. — И только в такие вот моменты мы вспоминаем о своих истинных чувствах, поднимаем взор от земли к небу, начинаем жить настоящим. Вот и ты сейчас сознаешь, насколько драгоценно каждое мгновенье. Это мой подарок тебе.
Саджам дополз до стены, держась за нее, с трудом поднялся на ноги. Сломанная рука беспомощно повисла.
— Я не люблю жестокости. — Шенкт остановился в шаге от него. — Поэтому впредь давай обойдемся без глупостей. Где Монцкарро Меркатто?
Саджам, надобно отдать должное его храбрости, схватился за нож на поясе.
Указательный палец Шенкта ткнулся во впадину у него под ключицей. Пробил рубашку, кожу, плоть, и, когда груди коснулся весь сжатый кулак и уперся в нее костяшками, с силой прижав Саджама спиной к стене, ногтем этого пальца Шенкт уже скреб плечевую кость. Саджам взвыл, выпустил нож из ослабевшей руки. Тот стукнулся об пол.
— Обойдемся без глупостей, я сказал. Где Меркатто?
— В Виссерине, это последнее, что я слышал! — хриплым от боли голосом выкрикнул Саджам. — В Виссерине!
— В осаде?
Тот закивал, крепко стиснув зубы.
Если Виссерин еще не пал, подумал Шенкт, это все равно произойдет, пока он туда доберется. Но он привык доделывать свою работу до конца. Поэтому должен считать, что Меркатто уцелеет, и продолжить поиски.
— Кто ей помогает?
— Какой-то северный бродяга, который называет себя Трясучкой! Мой человек, Балагур! Сидевший со мной в Схроне!
— А еще? — Шенкт подвигал пальцем в ране. По руке его вдоль засохших золотых полосок потекла кровь. Закапала с локтя — кап, кап, кап…
— Ай! Ай!.. Еще я свел ее с отравителем по имени Морвир! В Вестпорте… а в Сипани — с женщиной по имени Витари!
Шенкт нахмурился.
— Это женщина, которая может многое! — пояснил Саджам.
— Меркатто, Трясучка, Балагур, Морвир… Витари, — повторил Шенкт.
Саджам отчаянно кивал, пуская слюни всякий раз, как пытался втянуть воздух сквозь страдальчески стиснутые зубы.
— И куда эта отважная компания собирается дальше?
— Не знаю! Ох!.. Она сказала — семь человек. Семь человек, которые убили ее брата! Ай!.. Может, в Пуранти! Опережая армию Орсо!.. Если ей удастся убить Ганмарка, потом она, возможно, попытается добраться до Верного… Карпи Верного!
— Возможно, и попытается.
Шенкт выдернул палец. Плоть чмокнула при этом, и Саджам, скорчившись, соскользнул по стене и грохнулся на задницу. Лицо его, трясущееся, все в поту, искажала болезненная гримаса.
— Пощади, — прохрипел он. — Я могу тебе помочь. Найти ее.
Шенкт присел перед ним на корточки, свесил перемазанные кровью руки с перемазанных кровью колен.
— Но ты уже помог. С остальным я сам справлюсь.
— У меня есть деньги! Деньги…
Шенкт не ответил.
— Я сам собирался сдать ее Орсо, рано или поздно, если, конечно, хорошо заплатят.
Молчание.
— Тебе все равно, да?
И вновь ни звука.
— Я говорил этой суке, что она станет моей погибелью.
— И был прав. Надеюсь, это утешает.
— Не очень. Надо было убить ее сразу.
— Но ты видел возможность заработать. Хочешь что-нибудь сказать?
Саджам вытаращил на него глаза.
— Сказать… что?
— Некоторым в конце хочется сказать что-то важное для себя. А тебе?
— Кто ты? — прошептал Саджам.
— Кем я только ни был. Учеником. Вестником. Вором. Солдатом — в давно минувших войнах. Слугой великих сил. Участником великих событий. А сейчас… — Шенкт безрадостно вздохнул, окинул взглядом валявшиеся по всей комнате изуродованные трупы. — Сейчас я, похоже, человек, который сводит счеты других людей.
Руки у Монцы опять дрожали. В чем не было ничего удивительного. Опасность, страх, неуверенность, удастся ли остаться в живых в следующее мгновенье. Боль, изнуряющая потребность в хаске, постоянная вероятность предательства… день за днем, неделя за неделей. Брата ее убили, саму искалечили, отняли все, что она создала своими руками. К тому же на плечи свинцовой тяжестью давила вина перед погибшими в Вестпорте и в Сипани по ее воле, пусть и без ее желания.
Несколько месяцев такой жизни, какую вела она в последнее время, — и у любого задрожат руки. Но, возможно, последней каплей стал вид Трясучки, которому выжигали глаз, и мысль о том, что она будет следующей.
Монца нервно взглянула на дверь между их комнатами. Скоро он проснется. Будет рыдать, что просто невыносимо. Или молчать, что еще хуже, стоя на коленях и глядя на нее одним глазом. Обвиняюще. Она понимала, что должна быть благодарной, заботиться о нем, как заботилась когда-то о брате. Но все чаще хотелось попросту пнуть его ногой. Возможно, когда Бенна умер, вместе с его гниющим трупом на склоне горы осталось и все то доброе, сердечное, человеческое, что в ней еще было.
Стянув перчатку, она уставилась на безобразие, которое та скрывала. Тонкие розовые шрамы в местах, где были раздроблены кости. Темно-красный — где врезалась удавка Гоббы. Сжала пальцы в кулак, верней, в его подобие. Мизинец остался торчать вбок, словно указатель в никуда. Больно было уже не так, как раньше, но достаточно, чтобы заставить ее поморщиться. И боль эта прогнала страх и сокрушила сомнения.
— Месть, — прошептала Монца.
Убить Ганмарка — вот что важно по-настоящему. Снова вспомнились его блеклые, слезящиеся глаза, кроткое, печальное лицо. Как спокойно он вонзал в Бенну меч. Как сбрасывал его с балкона. «Ну вот, с этим кончено». Оскалив зубы, она сжала кулак крепче.
— Месть.
За Бенну и за себя. Она была Палачом Каприле, беспощадным и неустрашимым. Она была Змеей Талина, смертоносной, как гадюка, и не более жалостливой. Убить Ганмарка, а потом…
— Следующего. — И руки перестали дрожать.
Из коридора донеслись торопливые шаги — кто-то пробежал мимо двери. Монца услышала раздавшийся вдалеке крик. Слов не разобрала, но страха в голосе не услышать было невозможно. Она подошла к окну, открыла его. Отведенная ей комната — или камера — находилась с северной стороны дворца, на самом верху, откуда открывался вид на каменный мост, соединявший берега Виссера выше по течению. По нему спешили крошечные человечки. Даже с такого расстояния было ясно — бегут, спасая жизнь.
Хороший полководец узнает запах паники, а сейчас он просто висел в воздухе… Видно, люди Орсо взяли, наконец, стены. Разграбление Виссерина началось. И Ганмарк, должно быть, уже летел во дворец, торопясь завладеть знаменитой коллекцией герцога Сальера.
За спиной скрипнула, открываясь, дверь, и Монца быстро обернулась. На пороге стояла капитан Лангриер в талинском мундире, с увесистым мешком в руке. На одном боку — меч, на другом — длинный кинжал. У Монцы никакого оружия не было, и она вдруг осознала это со всей остротой. Выпрямилась, уперев руки в бока, попыталась принять такой вид, словно каждый мускул ее тела готов к немедленной драке. И весьма вероятной смерти.
Лангриер медленно шагнула в комнату.
— Так вы и вправду Меркатто?
— Я — Меркатто.
— Душистые сосны, Масселия, Высокий берег… вы выиграли все эти битвы?
— Тоже верно.
— И вы приказали убить жителей Каприле?
— Какого черта вам от меня надо?
— Герцог Сальер сказал, что решил поступить по-вашему. — Лангриер брякнула мешок на пол. Тот раскрылся, внутри блеснул металл. Талинские доспехи, собранные Балагуром возле бреши. — Надевайте-ка. Неизвестно, сколько времени у нас до того, как сюда явится ваш друг, генерал Ганмарк.
Смерть ей, стало быть, не грозит. Пока… Монца выудила из мешка лейтенантский мундир, натянула на себя куртку, начала застегивать пуговицы. Лангриер некоторое время смотрела на нее молча, потом заговорила:
— Я хотела сказать только… пока возможность есть… э-э-э… что я всегда вами восхищалась.
Монца вытаращила на нее глаза.
— Что?
— Как женщиной. И командиром. Тем, чего вы добились. И что совершили. Пусть вы были на другой стороне, но мне всегда казались героем…
— Думаете, мне интересно это дерьмо? — Монцу затошнило. От чего больше — от того, что ее назвали героем, или от того, кто именно назвал, — она и сама не знала.
— Не вините меня за то, что не поверила вам. Думала, женщина с вашей репутацией держалась бы тверже в таком положении…
— Вы смотрели когда-нибудь, как другому человеку выжигают глаз, думая при этом, что станете следующей?
Лангриер пожевала губами.
— Чего не было, того не было.
— Случись такое, поглядела бы я, черт подери, что останется от вашей твердости.
Монца натянула на ноги ворованные сапоги, которые пришлись почти впору.
— Возьмите. — Сверкнул кровавым светом камень — Лангриер протянула ей кольцо Бенны. — Оно мне все равно маловато.
Монца порывисто схватила его, надела на палец.
— Что… вернули украденное и думаете, мы квиты?
— Послушайте, я сожалею о том, что произошло с глазом вашего приятеля, и обо всем остальном тоже, но это не имело отношения к вам лично. Поймите… кто-то представляет угрозу для моего города, я должна выяснить — какую. Удовольствия я не получаю, просто это то, что должно быть сделано. Не притворяйтесь, будто сами не творили худшего. Я не надеюсь, что когда-нибудь мы будем по-дружески обмениваться шутками. Но сейчас нам предстоит общее дело, и на время об этом лучше позабыть.
Монца промолчала. Что правда, то правда. Случалось ей творить худшее. Не препятствовать, во всяком случае, творить другим. Она надела нагрудную пластину, которая была снята, видно, с какого-то худощавого молодого офицера и тоже пришлась ей почти впору, затянула последний ремешок.
— Чтобы убить Ганмарка, мне нужно оружие.
— Когда мы выйдем в сад, вы его получите, но…
Монца увидела вдруг чью-то руку, взявшуюся за рукоять кинжала Лангриер. Та, удивленная, начала поворачиваться.
— Что…
Из горла ее выскользнуло наружу острие. Рядом с лицом возникло лицо Трясучки — бледное, изможденное, с повязкой поперек, на которой на месте бывшего глаза темнело пятно. Обхватив левой рукой Лангриер вокруг туловища, Трясучка прижал ее к себе. Крепко, как любовник.
— Это не имеет отношения к вам лично, поймите. — Губы его почти касались ее уха. С острия кинжала потекла темной струйкой по горлу кровь. — Вы отнимаете у меня глаз, я отнимаю у вас жизнь. — Она открыла рот, оттуда тоже хлынула кровь. — Удовольствия я не получаю. — Лицо ее побагровело, глаза выкатились. — Просто это то, что должно быть сделано. — Он чуть приподнял ее, она взбрыкнула ногами. — Я сожалею о том, что произошло с вашим горлом. — Клинок двинулся в сторону, кровь, брызнувшая из распоротого горла струей, оросила постель Монцы, оставила на стене дугу из красных пятнышек.
Трясучка отпустил Лангриер, та рухнула мешком, словно в теле ее не осталось костей, и растянулась вниз лицом. Ноги задергались, заскребли по полу носки сапог. Царапнула половицу рука и застыла. Трясучка глубоко втянул воздух носом, выдохнул его, взглянул на Монцу и улыбнулся. Мимолетно, тепло, словно обменялся с нею какой-то дружеской шуткой, оставшейся непонятной для Лангриер.
— Чтоб я сдох… мне стало лучше. Она сказала, Ганмарк в городе?
— Угу. — Говорить Монца была не в состоянии. Ее щеки пылали.
— Значит, предстоит работенка. — Трясучка, казалось, не замечал быстро расползавшейся лужи крови, добравшейся уже до его босой ступни. Он поднял мешок, заглянул туда. — Доспехи?.. Думаю, начальник, пора и мне приодеться. Терпеть не могу ходить на званые вечера в неподобающем наряде.
В саду среди галерей герцога Сальера не было никаких признаков приближающейся погибели. Журчала вода, шелестели листья, перелетали с цветка на цветок пчелы. Сыпались с вишневых деревьев лепестки, усеивая аккуратно подстриженные лужайки.
Коска сидел, подобрав под себя ноги, и под тихий звон металла водил по мечу оселком. Фляга Морвира, лежавшая в кармане, впивалась в бедро, но сегодня старому наемнику было не до нее. Смерть стучала в двери, и поэтому в душе его царил мир. Блаженный покой в ожидании бури. Запрокинув голову, прикрыв глаза, ощущая на лице теплую ласку солнца, он гадал, почему никогда не испытывает этих чувств, если мир вокруг не горит.
Легкий ветерок порхал по колоннадам, залетал сквозь открытые двери в коридоры, увешанные картинами. Глянув в ту сторону, Коска увидел за одним из окон Балагура в талинских доспехах, который, стоя перед гигантской картиной Насурина, посвященной второй битве при Оприле, пересчитывал на ней солдат. Он улыбнулся, ибо всю жизнь старался прощать другим людям их слабости. Поскольку у него хватало своих.
В галереях еще оставалось с полдюжины гвардейцев Сальера, тоже переодевшихся талинцами, людей достаточно верных, чтобы умереть вместе с хозяином. Коска, проведя в очередной раз по клинку оселком, усмехнулся. Верность, вместе с честью, дисциплиной и воздержанием, всегда относилась, в его представлении, к числу добродетелей, пониманию недоступных.
— Чему вы радуетесь? — спросила Дэй, сидевшая рядом с арбалетом на коленях и кусавшая губы.
Мундир, снятый, должно быть, с убитого мальчишки-барабанщика, был ей к лицу. Чертовски. Коска подумал сначала, нормально ли это, что хорошенькая девушка в мужской одежде кажется ему какой-то особенно соблазнительной. А потом — не удастся ли вдруг уговорить ее оказать соратнику… некоторую помощь в заточке оружия, покуда не началась битва? Потом, прочищая горло, откашлялся. Нет, разумеется. Но можно ведь помечтать…
— Наверное, у меня что-то не в порядке с головой. — Стер пальцем пятнышко с клинка. — Подъем ранним утром… — Провел по нему оселком. — День, проведенный в честных трудах… — Услышал скрип камня, звон металла. — Покой… душевное равновесие… трезвость… — Поднял меч к свету, полюбовался блеском клинка. — Все это меня пугает. Опасность же, наоборот, долгие годы служила мне единственным успокоением. Съела бы ты что-нибудь. Силы тебе понадобятся.
— Аппетита нет, — мрачно сказала Дэй. — Никогда еще я не шла на верную смерть.
— Брось, брось, не говори так. — Коска поднялся на ноги, стряхнул лепесток, приставший к капитанскому знаку различия на рукаве. — Если я из своих многочисленных сражений и вынес что-то, так это знание, что смерть никогда не бывает верной. Всего лишь… весьма вероятной.
— Воистину вдохновляющая речь.
— Стараюсь. Правда, стараюсь.
Коска загнал меч в ножны, поднял с земли Кальвец Монцы и легким шагом двинулся к статуе «Воителя», в чьей могучей тени стоял его светлость герцог Сальер, приодевшийся в честь грядущей благородной кончины в белоснежный, без единого пятнышка мундир, украшенный золотыми галунами.
— Почему все кончилось так? — мучительно размышлял он. Тот же вопрос частенько задавал себе Коска — высасывая последние капли то из одной бутылки, то из другой, просыпаясь в тяжком похмелье то у одной незнакомой двери, то у другой, исполняя то одну ненавистную грошовую работу по найму, то другую. — Почему все кончилось… так?
— Вы недооценили ядовитое честолюбие Орсо и жестокие таланты Меркатто. Но не расстраивайтесь слишком, такое случается со всеми.
Сальер скосил в его сторону глаза.
— Вопрос был риторическим. Но вы, конечно, правы. Похоже, я грешил самонадеянностью, и расплата будет суровой. Но кто бы мог ожидать, что эта молодая женщина станет одерживать над нами одну невероятную победу за другой? Как я смеялся, когда вы, Коска, сделали ее своим заместителем. Как все мы смеялись, когда Орсо доверил ей командование… мы уже предвкушали свой триумф и делили меж собой его земли. И смех наш обернулся теперь слезами, увы.
— У смеха есть такое обыкновение, я не раз замечал.
— Она великий воин, разумеется, а я — весьма скверный. Но я и не стремился никогда стать воином и был бы вполне счастлив оставаться всего лишь великим герцогом.
— Вместо этого обратились в ничто, как и я. Такова жизнь.
— Пришло время совершить последний подвиг, однако.
— Нам обоим.
Герцог ухмыльнулся.
— Пара умирающих лебедей, а, Коска?
— Я бы сказал, пара старых индюков. Почему вы не спасаетесь бегством, ваша светлость?
— Сам удивляюсь, должен признаться. Из гордости, наверное. Я прожил жизнь великим герцогом Виссерина и намерен умереть им же. Не желаю быть просто жирным господином Сальером, в прошлом важной персоной.
— Из гордости?.. Боюсь, ею я никогда особенно не страдал.
— Почему же не бежите вы?
— Я… — И вправду, почему не бежит он? Старый господин Коска, в прошлом важная персона, всегда спасавший в первую очередь собственную шкуру? Из-за глупой любви? Безумной храбрости? Желания расплатиться со старыми долгами? Или всего лишь потому, что только смерть милосердно избавит его от дальнейшего позора?.. — О, гляньте-ка. Помяни ее, и она тут как тут.
Талинский мундир, волосы убраны под шлем, подбородок сурово выдвинут вперед. Ни дать ни взять, юный офицер, гладко выбрившийся с утра, преисполненный жажды поскорей принять участие в столь мужском деле, как война. Не знай Коска, кто это, ни за что бы не догадался. Если только по чему-то неуловимому в походке? По округлости бедер? По длине шеи?.. Женщины в мужской одежде. Не поэтому ли они его так мучают?..
— Монца! — воскликнул он. — Я уж думал, никогда не придешь!
— И позволю тебе принять героическую смерть в одиночестве?
За нею следовал Трясучка в кирасе, наголенниках и шлеме, снятых с какого-то здоровяка возле бреши, с повязкой на лице, прикрывавшей пустую глазницу.
— Как я поняла, они уже у дворцовых ворот.
— Так скоро? — Сальер нервно облизнул пухлые губы. — Где капитан Лангриер?
— Сбежала. Неохота, похоже, становиться героем.
— В Стирии не осталось места верности?
— А была? Я не замечал. — Коска бросил Монце ножны с Кальвецом, и она ловко поймала их на лету. — Если не считать той, которую каждый хранит сам себе. У нас есть какой-то план, кроме ожидания, пока сюда не заглянет Ганмарк?
— Дэй! — позвала Монца и показала девушке на узкие окна второго этажа. — Ты нужна мне там. Опустишь решетку, как только мы начнем убивать Ганмарка. Или он нас.
Та явно испытала облегчение при мысли оказаться подальше от места боевых действий, хотя бы на время. А в том, что это будет именно на время, Коска не сомневался.
— Как только западня захлопнется. Ладно, — сказала Дэй и поспешила к дверям.
— Мы ждем здесь. Когда явится Ганмарк, скажем ему, что взяли в плен великого герцога Сальера. Подведем вашу светлость поближе, и… Вы понимаете, что все мы сегодня можем умереть?
Толстые щеки герцога всколыхнула тусклая улыбка.
— Я не воин, генерал Меркатто, но и не трус. Если все равно умирать, отчего бы и не плюнуть из могилы?
— Не могу не согласиться.
— И я, — встрял Коска. — Хотя могила есть могила, плюй, не плюй. Ты точно уверена, что он явится?
— Точно.
— А когда придет?..
— Убьем, — буркнул Трясучка. Раздобывший где-то щит и боевой топор с пикой на обухе, которым сейчас и взмахнул на пробу с самым зверским лицом.
Губы Монцы дрогнули.
— Думаю, мы просто подождем и посмотрим.
— Подождем и посмотрим, ага, — просиял Коска. — План совершенно в моем духе.
Откуда-то из глубин дворца донесся грохот. Послышались приглушенные расстоянием крики, перемежаемые едва различимым звоном стали. Монца нервно стиснула левою рукой рукоять уже обнаженного Кальвеца.
— Слышите? — Пухлое лицо Сальера, стоявшего рядом, сделалось белым как сметана.
У гвардейцев его, рассыпавшихся по саду с трофейным оружием в руках, вид был немногим лучше. Но так обычно и бывает, когда решаешься на смерть, — об этом ей не раз говаривал Бенна. Чем ближе она подступает, тем глупее кажется собственная решимость. Зато Трясучка сомнений как будто не испытывал. Их выжгли из него, должно быть, каленым железом. Коска тоже — его счастливая ухмылка ширилась с каждым мгновением.
Балагур сидел на земле, поджав под себя ноги, и бросал кости. Поднял на Монцу ничего не выражающее, как обычно, лицо.
— Пять и четыре.
— Это хорошо?
Он пожал плечами:
— Это — девять.
Монца подняла брови. Странную компанию она себе подобрала, ничего не скажешь. Но, коль затея твоя полубезумна, тебе и люди нужны хотя бы отчасти безумные, чтобы довести дело до конца.
Умные могут не устоять перед искушением найти занятие получше.
Снова послышались грохот и крики, на сей раз ближе. Солдаты Ганмарка подбирались к саду в центре дворца. Балагур еще разок бросил кости, потом собрал их и встал с мечом в руке. Монца, стараясь сохранять спокойствие, приковалась взглядом к открытой двери, за которой был увешанный картинами коридор, а за коридором — арка. Единственный вход сюда из дворца.
В арку заглянула голова в шлеме. Затем появилось тело в доспехах. Талинский сержант. Укрываясь щитом, держа меч наготове, он медленно прошел под опускной решеткой, настороженно прошагал по мраморным плитам коридора. Ступил в залитый солнечным светом сад, огляделся, щурясь.
— Сержант! — весело окликнул его Коска.
— Капитан. — Тот расправил плечи и опустил меч.
Следом за ним в сад хлынули еще солдаты, все с оружием на изготовку, бородатые, бдительные ветераны талинской армии. Уставились на своих, успевших уже каким-то образом оказаться в саду, с видом удивленным, но отнюдь не разочарованным.
— Неужто это он? — спросил сержант, показывая на Сальера.
— Он, — ухмыльнулся Коска в ответ.
— Ну-ну. Жирен мерзавец, верно?
— Это точно.
Еще несколько вояк высыпались в сад, за ними показалась кучка штабных в девственно-чистеньких мундирах, с прекрасными мечами, но без доспехов. Во главе непререкаемо властной поступью вышагивал офицер с кротким лицом и грустными, водянистыми глазами.
Ганмарк.
От того, что смогла предсказать его действия с такой легкостью, Монца испытала было мрачное удовлетворение, но его тут же вытеснила вспышка ненависти.
На левом боку у него висел длинный меч, на правом — покороче. Союзный обычай — носить длинный и короткий клинки.
— Охранять галереи! — приказал Ганмарк со своим характерным акцентом, выйдя в сад. — Обеспечить, прежде всего, безопасность картин!
— Есть, генерал!
Затопали сапоги. Солдаты бросились исполнять приказ. Их было много, и Монца крепко, до боли, стиснула зубы. Слишком много… Но сокрушаться смысла нет. Убить Ганмарка — все, чего она хочет.
— Генерал! — Коска, вытянувшись в струнку, отдал честь. — Мы взяли герцога Сальера.
— Вижу. Отличная работа, капитан. Вы времени даром не теряли и будете вознаграждены. Молодцы. — Он отвесил насмешливый поклон. — Мое почтение, ваша светлость. Великий герцог Орсо посылает вам свой братский привет…
— Срать мне на его привет, — рявкнул Сальер.
— …И свои сожаления по поводу того, что сам он прибыть не смог, дабы засвидетельствовать ваше полное поражение.
— Будь он здесь, я и на него срал бы.
— Разумеется. Он был один здесь? — спросил Ганмарк у Коски.
Тот кивнул:
— Стоял и ждал, глядя вот на это, — и показал на величественную статую посреди сада.
— «Воитель» Бонатине. — Ганмарк медленно двинулся к мраморному изображению Столикуса, подняв к нему улыбающееся лицо. — Въяве еще прекрасней, чем по рассказам. Будет замечательно смотреться в садах Фонтезармо. — Он оказался не более чем в пяти шагах от Монцы, и сердце у нее отчаянно заколотилось. — Поздравляю вас с такой изумительной коллекцией, ваша светлость.
— Срал я на ваши поздравления, — усмехнулся Сальер.
— Что-то вы слишком много срете. С другой стороны, конечно, есть чем — человеку вашей комплекции. Подведите-ка толстяка ближе.
Этого момента Монца и ждала. Она крепче сжала рукоять Кальвеца, пошла вперед, правою рукой взяв Сальера за локоть. С другой стороны от герцога двинулся Коска. Офицеры и солдаты Ганмарка рассредоточились по саду, глазея кто на цветы, кто на статую, кто на Сальера, кто на картины в галереях через окна. Лишь двое оставались рядом с генералом, но вид у них был спокойный. Не настороженный. Кругом одни свои…
Балагур с мечом в руке застыл, подобно статуе. Трясучка стоял, опустив щит, но Монца видела, как побелели костяшки его руки, сжимавшей топор, и как быстро перебегал с одного врага на другого единственный глаз, оценивая угрозу.
Ухмылка Ганмарка, когда к нему подвели Сальера, стала еще шире.
— Ну-ну, ваша светлость. Я помню еще вашу вдохновенную речь по поводу организации Лиги Восьми. Что вы тогда говорили? Что скорей умрете, чем встанете на колени перед псом Орсо? Я не прочь увидеть вас сейчас на коленях. — Он улыбнулся Монце, которая была уже в каких-то двух шагах от него. — Лейтенант, не могли бы вы…
В следующий миг блеклые глаза его сощурились. Узнал… И Монца, отпихнув с дороги ближайшего солдата, рванулась к нему, целя в сердце.
Сталь знакомо скрежетнула о сталь. Каким-то образом за это краткое мгновенье он успел наполовину вытащить меч, и выпад ее цели не достиг. Кальвец скользнул вверх. Ганмарк резко отвернул голову, и острие оставило лишь длинный порез у него на щеке, после чего меч генерала, вылетев из ножен, отбросил ее клинок в сторону.
Затем в саду воцарился хаос.
На лице Ганмарка появилась длинная царапина, оставленная мечом Монцы. Один из офицеров, стоявших рядом, озадаченно взглянул на Балагура.
— Но…
Меч Балагура опустился ему на голову. Глубоко вошел и застрял, и Балагур, когда противник начал падать, выпустил его. Неудобное оружие… он всегда предпочитал ближний бой. И, сорвав с пояса нож и тесак, ощутив в руках привычные рукояти, испытал невыразимое облегчение. Теперь все было просто. Убить как можно больше врагов, пока они в растерянности. Уравнять шансы. Ибо одиннадцать против двадцати шести — не хорошо.
Он ударил ножом в живот другого, рыжеволосого офицера, не успел тот обнажить меч, толкнул его на третьего, чей выпад в результате не достиг цели, и, метнувшись вперед, рубанул последнего тесаком по плечу, распоров мундир и плоть. Увернулся от нацеленного в него копья и вонзил солдату, его державшему, нож в подмышку, царапнув лезвием край кирасы.
Тут с визгливым скрежетом рухнула опускная решетка. Во входной арке стояли два солдата, и одному она пришлась как раз за спиной, заперев его в галереях вместе с остальными. Второй попытался уклониться, но не успел. Острые концы прутьев вошли в живот, проломив доспехи, и придавили его к полу. Неистово дергая ногами, он начал кричать, но вряд ли его кто-то услышал бы. К этому времени уже кричали все.
Сражение закипело в саду, выплеснулось в четыре окружавших его галереи. Коска свалил гвардейца ударом меча сзади по ногам. Разрубил другого почти напополам Трясучка и, окруженный еще тремя, пятился теперь по коридору, полному статуй, бешено размахивая топором, издавая при этом странные звуки — то ли рев, то ли смех.
Рыжий офицер, раненный Балагуром, заковылял из сада со стонами, оставляя за собой цепочку кровавых пятен, в первый коридор. Балагур догнал его, поднырнул под неловкий взмах меча, выпрямился и снес ему тесаком затылок. Придавленный решеткой солдат бессмысленно тряс прутья, лепеча что-то невнятное. Второй, только теперь сообразивший, что произошло, ткнул алебардой в сторону Балагура. Оторвавшись от созерцания одной из семидесяти восьми картин этого коридора, растерянный офицер с родимым пятном на щеке потянул меч из ножен.
Двое. Один и один. Балагур едва не ухмыльнулся. Все просто и понятно.
Монца, вскинув меч, снова бросилась на Ганмарка, но кто-то из его людей толкнул ее щитом. Она поскользнулась, упала, перекатилась на бок, торопливо вскочила на ноги.
Кругом шло сражение.
На глазах у нее Сальер с ревом выхватил из-за спины тонкую шпагу и выпадом в лицо сразил какого-то изумленного офицера. Затем ткнул ею в Ганмарка — с живостью, неожиданной для человека его комплекции, но, увы, все же недостаточной. Генерал спокойно шагнул в сторону, уклоняясь от клинка, и вонзил в толстое брюхо великого герцога Виссерина собственный меч. Монца увидела окровавленное острие, выскользнувшее сзади из белого мундира. Как выскользнуло оно в свое время из белой рубашки Бенны.
— О-ох, — сказал Сальер.
Ганмарк пинком ноги отбросил его к мраморному пьедесталу «Воителя», где герцог и упал. Схватился пухлыми руками за живот и уставился на кровь, расплывшуюся на мягкой белой ткани.
— Убейте их всех! — прорычал Ганмарк. — Но поосторожней с картинами!
К Монце ринулись двое. Чуть не столкнулись, поскольку она отпрыгнула в сторону. Легко увернулась от рубящего удара сверху, который нанес один, и сама вонзила меч ему в пах, под низ кирасы. С диким визгом он рухнул на колени, но не успела она выпрямиться, как ее уже атаковал второй. Монца едва успела отбить удар, нанесенный с такой силой, что Кальвец чуть не вылетел из руки. Следом солдат ударил ее щитом так, что нижний край нагрудной пластины вдавился в солнечное сплетение, выбив из нее дух и лишив возможности защищаться. Меч взлетел снова… и тут нападавший вскрикнул, начал заваливаться на бок. Упал на одно колено, потом растянулся ничком. В шее торчала арбалетная стрела. Монца вскинула голову и увидела в окне второго этажа Дэй с арбалетом в руках.
Ганмарк ткнул в нее рукой.
— Убейте девчонку!
Дэй скрылась за окном, и все уцелевшие талинские солдаты ринулись, повинуясь приказу, ее искать.
Сальер все смотрел на кровь, сочившуюся из-под его пухлых рук, слегка затуманенным взором.
— Кто бы мог подумать… что я умру, сражаясь? — И голова его, запрокинувшись, уперлась в пьедестал «Воителя».
— Нет конца сюрпризам, которые преподносит мир? — Ганмарк расстегнул верхнюю пуговицу куртки, вытянул из внутреннего кармана платок, промокнул им кровоточащий порез на щеке, потом аккуратно стер кровь Сальера со своего клинка. — И это правда. Вот и вы, оказывается, еще живы.
Монца, успевшая перевести дух, подняла меч брата.
— Да, это правда, содомит вонючий.
— Меня всегда восхищала изысканность вашего лексикона. — Ганмарк двинулся к ней, аккуратно перешагнув по дороге через солдата, которого она ранила в пах, пытавшегося подползти ко входу в галереи. Спрятал окровавленный платок обратно в карман, застегнул пуговицу. Из галерей, где продолжалось сражение, доносились крики, грохот и лязг, но в саду, кроме них с Монцей, сейчас не было никого. Если не считать валявшихся тут и там трупов. — Один на один, стало быть? Давненько я не обнажал клинка для дела, но постараюсь вас не разочаровать.
— Об этом не беспокойтесь. Меня вполне удовлетворит ваша смерть.
Он слабо улыбнулся, перевел слезящиеся глаза на ее меч.
— Сражаетесь левой рукой?
— Хочу дать вам хоть какой-то шанс.
— Самое малое, чем я могу ответить, — это такой же любезностью. — Он ловко перебросил меч из руки в руку, занял оборонительную позицию и вытянул перед собой клинок. — Ну…
Монца была не из тех, кто дожидается приглашения. Она мгновенно сделала выпад, но он, будучи наготове, ушел в сторону и ответил двумя резкими ударами, сверху и снизу. Клинки залязгали, сходясь, проскальзывая друг по другу, отталкиваясь, засверкали в пробивавшихся сквозь древесные кроны солнечных лучах. Безупречно вычищенные кавалерийские сапоги Ганмарка скользили по камням легко, будто в танце. Он атаковал со скоростью молнии, она парировала раз, другой, потом едва не пропустила удар, спаслась, кое-как увернувшись. И вынуждена была быстро отступить на несколько шагов, чтобы перевести дух и вновь собраться с силами.
«Бегство от врага — постыдное дело, — писал Фаранс, — но зачастую лучше, чем альтернатива».
Ганмарк приближался к ней, описывая маленькие круги сверкающим кончиком меча, и Монца не отрывала от него глаз.
— Вы слишком раскрываетесь, боюсь. Страсти в вас много, но страсть без дисциплины — все равно, что гнев ребенка.
— Может, заткнетесь, и сразимся?
— О, я в состоянии говорить и рубить вас на части одновременно.
И он пошел в атаку всерьез, тесня ее в другой конец сада. Монца лишь отчаянно отражала удары, пытаясь, конечно, при случае его достать, но слишком редко и без малейшего толку.
Один из лучших фехтовальщиков в мире, говорили о Ганмарке. И поверить в это было нетрудно, тем более что сейчас он действовал левой рукой. И получалось это у него куда лучше, чем у Монцы правой на пике ее мастерства — раздробленного сапогом Гоббы, разбросанного по склону горы под Фонтезармо. Ганмарк был быстрее, сильнее, резче. А это означало, что ее единственная надежда — быть умнее, изобретательней, бесчестней. Злее.
Она пронзительно вскрикнула, атакуя, сделала обманное движение влево, нанесла удар справа. Ганмарк отпрыгнул, и Монца метнула ему в лицо сорванный с себя шлем. Он заметил это как раз вовремя, чтобы пригнуться, и только крякнул, когда шлем стукнул его по макушке. Монца вновь атаковала, но он уклонился, и клинок ее лишь резанул золотой галун у него на плече. Она снова нанесла удар, он парировал, успев вернуться в боевую стойку.
— Нечестно.
— Да пошел ты.
— Пойду, пойду… когда убью вас.
Он нанес рубящий удар, и Монца, вместо того, чтобы отпрыгнуть, ринулась вперед. Мечи сцепились, скрежетнув рукоятями. Она подставила ему подножку, но он ловко перескочил через ее ногу, ни на миг не утратив равновесия. Лягнула его в колено, и нога у Ганмарка подогнулась. Ударила мечом со всей мочи, но он все же увернулся, и удар пришелся на ствол дерева. Аккуратно подстриженная зеленая крона затрепетала.
— Существуют способы проще, чтобы подрезать изгородь, если такова ваша цель.
И не успела она опомниться, как он уже атаковал, обрушив на нее шквал хлестких ударов. Монца перепрыгнула через окровавленный труп талинского гвардейца, нырнула за массивные ноги статуи и, укрываясь за ними от меча Ганмарка, попыталась придумать что-нибудь еще. Тем временем распустила ремешки кирасы и сбросила ее с себя. Броня не была защитой от столь искусного фехтовальщика, а тяжесть только утомляла.
— Что, Меркатто, уловки кончились?
— Для тебя найдутся, гадина!
— Ищите в таком случае поскорее. — Ганмарк ткнул мечом между ног статуи, и Монца едва успела отпрыгнуть. — Поймите, вам не удастся победить только потому, что вы считаете себя обиженной и действия свои оправданными. Побеждает тот, кто фехтует лучше, а не злится сильнее.
Он сделал вид, будто собирается обойти вокруг правой ноги «Воителя», но метнулся влево, перепрыгнув через труп Сальера, привалившийся к пьедесталу. Монца вовремя заметила это, отбросила его меч в сторону, рубанула сама, метя в голову, — без особого изящества, зато со всей силой. Но Ганмарк присел, и клинок Кальвеца лязгнул о мускулистую ногу статуи. Брызнули мраморные осколки. Рукоять меча сотряслась так, что Монца ее еле удержала. В руке вспыхнула боль.
Ганмарк, нахмурившись, бережно коснулся поврежденной мраморной ноги.
— Настоящий вандализм.
И снова ринулся в атаку, первым же ударом вынудив Монцу отступить. Вторым — тоже, и под ногами ее вместо камня оказалась земля. Сражаясь, она не переставала дразнить его, хитрить, пользоваться любой возможностью на чем-то подловить, но Ганмарк все замечал чуть ли не раньше, чем она пускала в ход свои уловки, и отражал их с безупречным мастерством. Казалось, он даже не запыхался. Чем дольше они бились, тем лучше он ее понимал, и тем слабее делалась ее надежда на победу.
— Вам бы придержать свой замах. Он слишком высок, — сказал Ганмарк. — Оставляет вам слишком мало выбора и слишком вас открывает. — Отбил с небрежной легкостью несколько ее рубящих ударов подряд. — Еще вы отклоняете клинок вправо, когда вытягиваете. — Она сделала колющий выпад, он подставил свой клинок. Скрежет металла, поворот запястья и… Кальвец, вырвавшись из ее руки, заскакал по камням. — Поняли, что я имею в виду?
Ошеломленная Монца сделала шаг назад. В глаза ударил блеск летящего к ней клинка Ганмарка. Острие с непревзойденной точностью вошло в левую ладонь, проникло меж косточек, вскинуло ее руку к плечу и прикололо к нему. Мгновением позже явилась боль, когда Ганмарк, чуть повернув меч, вынудил ее упасть на колени и выгнуться назад. И Монца застонала.
— Если принять это от меня вам кажется незаслуженным, представьте себе, что это — подарок от жителей Каприле.
Он снова чуть повернул меч, и Монца ощутила, как острие ввинтилось в плечо, коснулось кости. По руке потекла кровь, закапала на куртку.
— Поцелуй меня в зад!
Она плюнула в Ганмарка, поскольку только это и оставалось, чтобы не завизжать от боли.
На губах его появилась печальная улыбка.
— Благодарю за предложение, но брат ваш был больше в моем вкусе.
Он выдернул клинок, и Монца, качнувшись вперед, упала на четвереньки. Закрыла глаза, ожидая с колотящимся сердцем, что клинок этот сейчас вонзится промеж лопаток, целя в сердце, как вонзился он в спину Бенны.
Очень ли больно будет, и долго ли продлится боль?.. Очень, скорей всего, но недолго.
Она услышала удаляющийся стук каблуков по камню, медленно подняла голову. Увидела, как Ганмарк подошел к Кальвецу, подцепил его ногой и подкинул кверху — точно в подставленную руку.
— Коснулся меня лишь раз, кажется. — Он бросил меч, как дротик, и тот, воткнувшись в землю рядом с ней, покачнулся. — Не попытаться ли довести счет до трех? Что скажете?
Длинный коридор — пристанище шедевров стирийских мастеров — украсился еще и пятью трупами — последним штрихом в убранстве всякого дворца, который, правда, разборчивому диктатору требуется регулярно обновлять во избежание запаха. Особенно в теплую погоду. На полу лежали окровавленные тела одного талинского офицера и двух переодетых гвардейцев герцога, в позах, коим явно недоставало достоинства. Правда, еще один гвардеец, генеральский, умудрился скончаться в относительно уютном местечке — возле одинокого столика, на котором стояла узорчатая ваза.
Последний умер по дороге к дальней двери, оставив за собой на сверкающем полу маслянистый красный след. Коска проткнул ему живот, а ползти, придерживая одновременно кишки, довольно трудно.
Живыми здесь оставались еще сам Коска и два юных штабных офицерика с блестящими мечами и блестящими глазами, полными праведного гнева. Наверняка очень милые люди при других, более благоприятных обстоятельствах. Наверняка у них были любящие матери, которых нежно любили сами. И, безусловно, эти двое не заслужили смерти здесь, в этом изукрашенном святилище жадности, по той лишь причине, что предпочли служить одной своекорыстной стороне, а не другой. Но какой выбор был у Коски, кроме как постараться их убить?.. За свою жизнь борются и ничтожный слизняк, и сорная трава. Так почему должен поступить иначе самый печально знаменитый наемник Стирии?
Офицерики разделились. Один двинулся к стене, где были окна, другой — к противоположной, с картинами, загоняя Коску в конец коридора, суля конец самой его жизни. Талинский мундир прилип к потному телу, в груди жгло. Все-таки сражения не на жизнь, а на смерть — игры для молодых.
— Ну, ну, парни, — проворчал он, взвешивая меч в руке. — По одному со мной схватиться слабо? Чести у вас нет?
— Чести нет? — осклабился один. — У нас?
— Это ты переоделся, чтобы напасть на нашего генерала трусливо, исподтишка! — прошипел второй, порозовев от возмущения.
— Да, верно. — Коска опустил меч. — И теперь меня терзает стыд. Я сдаюсь.
Офицерик слева сказанного, казалось, не понял. Правый же озадачился. И тоже опустил меч. В него-то Коска нож и метнул.
Просвистев в воздухе, тот воткнулся юнцу в бок. Коска тут же ринулся в атаку, целя в грудь. Но то ли целился плохо, то ли парнишка согнулся, только клинок угодил в шею и, блистательно оправдав приложенные к заточке усилия, снес голову. Та, брызжа кровью, отлетела к стене, глухо стукнулась о какую-то картину и отскочила. Тело накренилось вперед, из рассеченной шеи ударила длинными струями кровь и мгновенно залила весь пол.
Коска вскрикнул — удивленно и торжествующе разом. И тут второй офицерик бросился на него, хлеща мечом, как хлещут палкой, выбивая ковер. От одного свирепого удара Коска увернулся, другой парировал, поднырнул под третий… споткнулся о безголовое тело и растянулся рядом на скользком от крови полу.
Мальчишка с победным криком ринулся к нему, дабы завершить дело. Шаря рукою по полу в поисках опоры, Коска на что-то наткнулся, схватил это и метнул в него. Оказалась отрубленная голова. Она угодила офицерику в лицо. Тот отпрянул. И Коска, еще немного побарахтавшись, успел-таки вскочить на ноги. Весь в крови — одежда, руки, лицо, меч. То, что нужно для человека, живущего такой жизнью, как он.
Офицерик снова бросился на него, бешено размахивая мечом. Коска начал пятиться со всей возможной скоростью, мечтая об одном — не упасть, не опустить бессильно меч, притворяясь совершенно выдохшимся… да, в общем-то, не особенно и притворяясь. Налетел на столик, чуть не упал, пошарил за спиной свободной рукой, схватился за край глиняного горлышка. Мальчишка вскинул меч с торжествующим воплем, который захлебнулся при виде летящего в него кувшина. Брызнули в стороны осколки — он все-таки сумел отбить его рукоятью, но при этом на мгновенье открылся. Коска сделал последний, отчаянный выпад. Клинок вошел в щеку офицерика и вышел из головы с другой стороны — прямо как по писанному в учебниках.
Коска выдернул меч и проворно отскочил.
— Ох. — Офицерик пошатнулся. — Это… что…
На лице его появилось выражение глуповатого удивления, как у человека, который проснулся после пьянки и обнаружил, что ограблен и в голом виде привязан к столбу. Где именно это было, в Этризани или в Вестпорте, Коска вспомнить не смог. Все последние годы, казалось, слились в один.
— Чеслучис?
Офицерик очень медленно замахнулся мечом, и Коска отступил подальше. Паренька повело широким кругом, после чего он завалился на бок. Заученно перекатился на четвереньки, кое-как поднялся на ноги. Из почти незаметного пореза возле носа сочилась кровь. Лицо с этой стороны обмякло, глаз дергался.
— Убидабиду, — выговорил офицерик.
— Что, простите? — спросил Коска.
— Убззз! — И трясущейся рукой тот сделал выпад. В стену. В картину, на которой изображена была девица, застигнутая врасплох во время купания. Проделал в ней прореху ходившим ходуном мечом, и огромное полотно внезапно рухнуло на него, опрокинуло на пол и накрыло. Лишь один сапог остался торчать из-под золоченой рамы. Больше парнишка не шевелился.
— Счастливчик, — проворчал Коска.
Умереть под голой женщиной было его собственной всегдашней мечтой.
Плечо горело огнем. А левая рука еще сильнее. Жгло всю ладонь и пальцы, липкие от крови. Монца и кулак-то сжать не могла, не говоря уже о том, чтобы удержать меч. Выбора не оставалось. Стянув зубами перчатку, она подняла Кальвец правой рукой. Ощутила, как сдвинулись кривые кости, когда пальцы сомкнулись вокруг рукояти. Мизинец привычно остался торчать в сторону.
— О! Меняем руку? — Ганмарк подкинул меч и перехватил его на лету правой рукой с ловкостью циркового фокусника. — Меня всегда восхищала ваша решительность, но вот цели, к которым вы стремитесь… Сейчас это месть, не так ли?
— Месть, — рявкнула она.
— Месть. Допустим, вам удастся отомстить, но что хорошего это даст? Во имя чего тратится столько сил и денег, проливается столько крови? Кому и когда становилось в результате лучше? — С печалью во взоре он следил за тем, как она медленно принимает боевую стойку. — Не отомщенным мертвецам, уж точно. Они как гнили, так и гниют. И не тем, конечно же, кому мстят. Они становятся трупами. А тем, кто мстит… Что же происходит с ними? Спокойней спят, по-вашему, нагромоздив убийство на убийстве? Они лишь высаживают семена сотен грядущих возмездий. — Монца двинулась по кругу, пытаясь придумать способ все-таки добраться до него. — Куча мертвецов в вестпортском банке — следствие вашего праведного гнева, полагаю? Бойня у Кардотти — тоже справедливая и соразмерная плата?
— То, что до́лжно было сделать!
— А… то, что до́лжно было сделать. Любимое оправдание неузнанного зла, звучащее на протяжении веков, слышится теперь и из ваших одураченных уст.
Он шагнул к ней, и вновь сошлись со звоном клинки, раз и другой. Нанес колющий удар, она отбила, сделала ответный выпад. Каждое движение отзывалось в руке болью до плеча. Монца стиснула зубы, пытаясь сохранить грозное выражение лица, но невозможно было скрыть, как ей больно на самом деле и тяжело орудовать мечом. И с левой-то рукой шансов было маловато, а с правой их не осталось вовсе. И он это уже понял.
— Почему судьба решила вас спасти, нам никогда не узнать, но вам следовало горячо возблагодарить ее и кануть в неизвестность. И не стоит делать вид, будто вы с братом не заслужили того, что получили.
— Заткнись! Я точно не заслужила! — Вопреки собственным словам, ее кольнуло сомнение. — И брат мой тоже!
Ганмарк фыркнул.
— Кто-кто, а я всегда готов простить красивого мальчика, но… Брат ваш был мстительным трусом. Очаровательным, жадным, бездушным и бесхребетным паразитом. Подлее человека и вообразить невозможно, чем это абсолютно никчемное и бесполезное существо, которое смогло подняться только благодаря вам.
Он вновь атаковал, с немыслимой скоростью, и Монца, отшатнувшись, налетела спиной на вишневое деревце. Выпрямилась в дожде белых лепестков. Ганмарк легко мог убить ее в этот миг, но отчего-то замер неподвижно, как статуя, с мечом наготове, и, улыбаясь, смотрел, как она заново утверждается на ногах.
— И давайте взглянем правде в лицо, генерал Меркатто… Вы, при всех своих неоспоримых талантах, тоже не образец добродетели. На самом деле причина сбросить вас с балкона нашлась бы у сотен тысяч людей!
— Но не у Орсо! Только не у него!
Она медленно шагнула вперед, вяло сделала выпад и поморщилась от боли в искалеченной руке, когда Ганмарк отбил ее удар.
— Если это шутка, то не смешная. Заигрывание с судьей, когда приговор явно более чем справедлив? — Он начал загонять ее обратно на вымощенную площадку, выверенными, словно у художника, наносящего мазки на холст, движениями. — Сколько на вашей совести смертей? Сколько разрушений? Вы — грабитель, думающий только о своей наживе! Червь, разжиревший на гниющем трупе Стирии! — Нанес три удара по ее мечу, быстрых, как удары скульптора по резцу, выворачивая рукоять из ослабевшей хватки. — Не заслужили, говорите? Не заслужили… Это не оправдание для вашей правой руки. Прошу вас, не позорьтесь больше.
Монца попыталась достать его мечом, устало и неуклюже. Он небрежно отразил выпад, шагнув одновременно в сторону, и оказался позади нее. Она ждала клинка в спину, но вместо этого он пнул ее сапогом в зад, и Монца распласталась на камнях, снова выпустив из онемевшей руки меч Бенны. Полежала мгновенье, тяжело дыша, потом медленно поднялась на колени. В чем не было, пожалуй, никакого смысла. Лечь заново предстояло очень скоро, как только он нанесет последний удар. Ноющая правая рука дрожала. С пальцев левой капала кровь, по плечу расплывалось темное пятно.
Ганмарк легким движением срубил головку цветка, и та отлетела точно в подставленную ладонь. Поднес ее к лицу, глубоко втянул носом воздух.
— Прекрасный день… и приятное местечко для смерти. Надо было прикончить вас в Фонтезармо, вместе с братом. Что ж, сделаю это теперь.
Никаких крепких слов Монце в голову не пришло, поэтому она, задрав голову, плюнула в него, забрызгав горло, воротник и грудь безупречно чистого мундира. Так себе месть, конечно, но хоть что-то.
Он опустил взгляд на грудь.
— Благородная дама до конца.
Потом заметил что-то боковым зрением и дернулся в сторону. Мимо его головы что-то просвистело и воткнулось в клумбу. Нож… В следующий миг на генерала налетел Коска, рыча, как бешеный пес, и погнал его прочь от Монцы.
— Коска! — Дрожащей рукой она потянулась за мечом. — Опаздываешь, как всегда.
— Занят был кой-чем, тут, неподалеку, — прорычал старый наемник, останавливаясь, чтобы перевести дух.
— Никомо Коска? — Ганмарк сдвинул брови. — Думал, вас нет в живых.
— О моей смерти вечно ходили слухи. Принимали желаемое за действительное…
— Многочисленные враги. — Монца поднялась на ноги, чувствуя прилив сил. — Хотел убить меня — так надо было делать это сразу, а не болтать.
Ганмарк, медленно пятясь, выхватил левой рукой из ножен короткий клинок, направил в ее сторону. Длинный обратил к Коске. Взгляд его заметался между ними обоими.
— О, время еще есть.
Трясучка перестал быть собой. Или стал, наконец. Боль свела его с ума. Что-то изменилось в уцелевшем глазу. Не прошло действие хаски, выкуренной за последние несколько дней. По какой из этих причин — неведомо, только он пребывал в аду.
И ему там нравилось.
По длинному сияющему коридору проходила волнами рябь, как по озерной воде. Солнце прожигало окна, меча в Трясучку сотни острых, сверкающих осколков стекла. Статуи излучали свет, потели, улыбались, кивали ему. Пусть у него остался всего один глаз, но видел он теперь лучше. Боль смыла все сомнения, страхи, вопросы, необходимость выбирать. Все то дерьмо, что давило на него мертвым грузом. Все то дерьмо, что было ложью, слабостью и пустой тратой сил. Почему-то он считал сложными вещи, которые оказались на диво просты. Все ответы, ему необходимые, имелись у топора.
Его лезвие, отразив луч солнца, зажгло белым мерцающим пламенем руку, в которую врубилось. Брызнули в стороны черные струйки. Разлетелась ткань. Лопнула плоть. Раскололась кость. Металл согнулся и распрямился. По щиту с визгом проехалось копье. И, снова замахнувшись топором, Трясучка ощутил во рту вкус рева. Сладкий. Топор ударил в кирасу, оставив в ней глубокую вмятину, человек рухнул на старый глиняный горшок и скорчился среди черепков.
Мир вывернулся наизнанку, как вспоротый Трясучкой несколько мгновений назад живот какого-то офицера. Раньше он уставал, когда сражался. Теперь лишь становился сильнее. Внутри кипела ярость, выплескиваясь и разливаясь по телу огнем. Все горячей с каждым ударом, который он наносил, все слаще, пока не осталось сил терпеть. Все существо требовало кричать, смеяться, плакать, прыгать, танцевать, визжать.
Он оттолкнул щитом чей-то меч, вырвал его из руки солдата, схватил этого солдата в объятья, принялся целовать и лизать его в лицо. Потом взревел и побежал, с силой топая ногами, и ноги внесли его в статую, которая зашаталась, задела, падая, следующую, а та — следующую, и они начали клониться и падать одна за другой, разбиваясь на куски и поднимая облака пыли.
Гвардеец, лежавший среди обломков, застонал, попытался приподняться. Топор Трясучки с лязгом обрушился на шлем, надвинув его на глаза и расплющив нос. Из-под металлического ободка хлынула кровь.
— Сдохни! — Трясучка с силой рубанул по шлему сбоку. — Сдохни! — Нанес удар с другой стороны, и шея гвардейца хрустнула, как гравий под каблуком сапога. — Сдохни! Сдохни! — Шлем звякал при каждом ударе, как полощущиеся после еды в реке котелки и миски.
Сверху на это неодобрительно взирала статуя.
— Смотришь на меня?
Трясучка снес ей топором голову. Потом вдруг оказался сидящим верхом на ком-то, не зная, как это случилось, долбя этого человека по лицу краем щита и превращая его в бесформенное красное месиво. Под ухом слышался голос — хриплый, свистящий, бешеный.
— Я сделан из смерти. Я — Великий Уравнитель. Я — ураган в Высокогорье.
То был голос Девяти Смертей, но исходил он из его собственного горла. Трясучка окинул взглядом коридор, заваленный павшими людьми и павшими статуями, верней, останками тех и других. Увидел последнего живого, затаившегося в дальнем конце, ткнул в его сторону окровавленным топором.
— Эй, ты! Я вижу тебя, дерьмо. Никто не уйдет.
Тут он сообразил, что говорит на северном. И человек этот вряд ли понимает хоть слово. Но какая разница?
Суть наверняка ясна.
Переставляя ноющие ноги из последних сил, Монца продвигалась по аркаде — рубя, коля, рыча при каждом своем неловком выпаде, не останавливаясь ни на мгновенье. Ганмарк, хмурый и сосредоточенный, отступал, попадая то в полосу солнечного света, то в тень. Взгляд его метался с клинка на клинок — Коска пытался достать генерала из-за колонн, с правой стороны от Монцы. Под сводами металось эхо тяжелого дыхания, топота сапог, лязга стали.
Монца рубанула раз, другой, пытаясь не замечать жгучей боли в руке, и выбила-таки у Ганмарка короткий меч. Тот отлетел в тень, Ганмарк отвернулся на миг, отражая длинным клинком выпад Коски, и оставил без защиты обращенный к ней бок. Монца ухмыльнулась, отвела руку, собираясь нанести удар, и тут что-то грохнуло в окно слева от нее, и в лицо ей брызнули осколки стекла. Кажется, там, за окном, слышался голос Трясучки, оравшего что-то на северном. Ганмарк прошмыгнул между двумя колоннами, и Коска погнал его по лужайке в центр сада.
— Может, подберешься да прибьешь, наконец, этого ублюдка? — прохрипел он.
— Постараюсь. Заходи слева.
— Есть слева. — И они разошлись, направляя Ганмарка к статуе.
Вид у генерала был уже усталый. Дышал он тяжело, лицо покрылось неровными розовыми пятнами и блестело от пота. Монца улыбнулась в предчувствии победы, сделала обманный выпад, но улыбка разом растаяла, когда он вдруг прыгнул ей навстречу. Увернувшись от колющего удара, она рубанула, целясь ему в шею, но он отразил удар и отбросил ее назад. Не так уж он устал, как казалось, а вот она и в самом деле была без сил. Неловко поставила ногу, пошатнулась, и Ганмарк, метнувшись мимо, задел ее мечом по бедру, оставив жгучий порез. Монца попыталась развернуться, но нога подогнулась, и она, вскрикнув, упала. Кальвец вырвался из ослабевших пальцев и отлетел в сторону.
Коска с хриплым рычанием бросился на Ганмарка, яростно замахнулся. Тот присел, уходя от удара, сделал выпад снизу, и меч его вошел Коске в живот. Клинок старого наемника лязгнул по подбородку «Воителя», выскользнул из державшей его руки и грохнулся наземь. Следом посыпались мраморные осколки.
Генерал выдернул меч. Коска упал на колени, скорчился и застонал.
— Ну, вот и все.
Ганмарк повернулся к ней. За спиной его высилось величайшее творение Бонатине, по ноге которого струилась мраморная крошка — из трещины, которую оставил там несколько ранее меч Монцы.
— Вы дали мне возможность немного попрактиковаться, я вам тоже кое-что дам. Вы женщина, или были женщиной, наделенной необыкновенной решительностью.
Коска пополз куда-то, оставляя на камнях за собой дорожку из кровавых пятен.
— Но, глядя только вперед, вы были слепы ко всему остальному вокруг себя. К сущности великой войны, которую сами же и вели. К сущности людей рядом с вами. — Ганмарк снова вытащил платок, промокнул пот со лба, тщательно протер от крови свое оружие. — Если герцог Орсо, властитель Талина, является не более чем мечом в руке Валинта и Балка, то вы были всего лишь безжалостным острием этого меча. — Он постучал пальцем по блестящему кончику клинка. — Разящим, убивающим, но… не думающим, для чего это делается. — Что-то тихо скрипнуло, и огромный меч «Воителя» слабо покачнулся в высоте. — Никогда. Впрочем, теперь это уже не важно. Для вас война кончилась. — Ганмарк с печальной улыбкой на устах двинулся вперед, остановился в шаге от нее. — Хотите сказать что-нибудь важное напоследок?
— Оглянись, — процедила Монца сквозь зубы, видя, что покачивается уже весь «Воитель».
— Держите меня за…
Последнее слово заглушил громкий треск. Нога статуи подломилась, и все тяжелое мраморное туловище неумолимо устремилось вперед.
Ганмарк не успел повернуться, как острие огромного меча Столикуса вонзилось ему в спину, повалило на колени и, выйдя из живота, с грохотом ударило в камень. Монце брызнули в лицо мелкие жалящие осколки и кровь. Взвилось облако белой пыли — статуя, упав, раскололась на куски. Подломилась и вторая нога, и на пьедестале остались лишь благородные ступни. Уцелевшая гордая голова величайшего воина истории упокоилась на его же бедрах и воззрилась сурово на генерала Орсо, насаженного на исполинский меч.
Ганмарк издал звук, с каким вода выливается из треснувшего чана, кашлянул на грудь своего мундира кровью. Затем голова его поникла, меч выпал из обмякшей руки.
Мгновенье царила тишина.
— Вот это, — прохрипел Коска, — я и называю счастливой случайностью.
Четверо мертвы, осталось трое. Монца заметила, что кто-то крадется по колоннаде, дотянулась до меча и подняла его в третий раз, морщась от боли. Не зная, какой из рук теперь лучше действовать. Но это оказалась Дэй, с арбалетом наготове. За ней шел Балагур, державший в одной руке нож, в другой тесак.
— Вы убили его? — спросила девушка.
Монца бросила взгляд на труп Ганмарка, нанизанный на гигантский бронзовый вертел.
— Столикус убил.
Коска дополз до вишневого деревца, сел, прислонившись спиной к стволу. Вид у него был такой, словно он наслаждался чудесным теплым деньком. Только вот окровавленные руки, прижатые к животу… Монца, прихрамывая, подошла к нему, воткнула Кальвец в землю и встала на колени.
— Дай взглянуть. — Принялась расстегивать пуговицы мундира, но не успела добраться до второй, как он перехватил ее руки, и раненую, и искалеченную, и спрятал их в своих.
— Много лет ждал, когда же ты начнешь меня раздевать, но сейчас, прости, откажусь. Мне конец.
— Тебе? Никогда.
Он крепче сжал ее руки.
— В самые кишки, Монца. Все кончено. — Посмотрел в сторону выхода из галерей, откуда доносилось приглушенное громыхание — солдаты Орсо с другой стороны пытались поднять решетку. — И у тебя вот-вот появятся новые проблемы. Четверо из семи… да, девочка. — Коска усмехнулся. — Вот уж не думал, что тебе удастся убить четверых из семи.
— Четыре из семи, — пробормотал у нее за спиной Балагур.
— Хотелось бы поскорей добавить к ним Орсо.
— Ну… — Коска поднял брови, — задача благородная, конечно, но боюсь, всех тебе убить не удастся.
В сад вышел Трясучка. Медленно двинулся к ним, даже не взглянув на труп Ганмарка, когда проходил мимо.
— Никого не осталось? — спросил.
— Здесь — нет. — Балагур кивнул в сторону выхода. — Но там еще подошли.
— Видел.
Северянин остановился неподалеку. Топор, помятый щит, бледное лицо, повязка через глаз — все было в темно-красных брызгах и потеках.
— Ты в порядке? — спросила Монца.
— Уж и не знаю.
— Не ранен, я спрашиваю?
Он прикоснулся к повязке.
— Не больше, чем до начала… видать, нынче я любим луной, как говорят жители холмов. — Посмотрел единственным глазом на ее окровавленное плечо, руку в крови. — А вы ранены.
— Урок фехтования оказался опасным.
— Может, перевязать?
Она кивнула в сторону выхода.
— Если мы успеем умереть от кровотечения, нам, считай, повезет.
— И что теперь делать?
Монца открыла рот, но ничего не сказала. Сражаться бесполезно, даже будь у нее на это силы. Дворец набит солдатами Орсо. Сдаваться тоже бесполезно, даже будь она готова это сделать. Хорошо, если убьют здесь, а не потащат в Фонтезармо. Бенна часто предостерегал ее против привычки не заглядывать далеко вперед. И, похоже, был прав…
— У меня есть мысль. — На лице Дэй неожиданно расцвела улыбка.
Девушка ткнула пальцем вверх, Монца, щурясь от солнца, посмотрела на крышу. И увидела притулившуюся на краю маленькую фигурку — черную на фоне светлого неба.
— С чудесным утром всех! — Вот уж не думала она, что будет когда-нибудь так рада услышать нытье Кастора Морвира. — Я надеялся увидеть знаменитую коллекцию герцога Виссерина, но, кажется, основательно заблудился. Может, кто-нибудь из вас, добрые люди, подскажет, где ее искать? Говорят, у герцога имеется величайшее творение Бонатине!
Монца указала окровавленным пальцем на мраморные обломки.
— Кое-что от него еще осталось!
Рядом с отравителем появилась Витари и проворно принялась спускать веревку.
— Мы спасены, — сказал Балагур таким тоном, каким обычно говорят: «Мы погибли».
Радоваться у Монцы уже не было сил. И уверенности в том, что она и впрямь рада, тоже не было.
— Дэй, Трясучка, идите первыми.
— Конечно. — Дэй, бросив арбалет, кинулась к веревке.
Северянин еще мгновение хмуро смотрел на Монцу, потом последовал за ней.
Балагур уставился на Коску.
— А с ним что?
Старый наемник, казалось, задремал.
— Будем поднимать. Берись.
Бывший арестант обхватил его рукой за спину, приподнял. Коска тут же очнулся и поморщился.
— Ох… нет, нет, нет, нет, нет.
Балагур осторожно опустил его, и Коска, тяжело дыша, покачал головой.
— Не стану я мучиться с веревкой лишь для того, чтобы помереть на крыше. Здесь место не хуже всякого другого, да и время пришло… Я много лет обещал это сделать. И на сей раз, наконец, сдержу слово.
Монца присела рядом с ним на корточки.
— Уж лучше я опять назову тебя вруном, и давай, прикрывай мне спину дальше.
— Я прикрывал ее только потому… что мне нравилось смотреть на твою задницу. — Он ухмыльнулся, сморщился и глухо зарычал.
Грохот у выхода усилился.
Балагур протянул Коске его меч.
— Когда придут… не хотите?
— Зачем? Он уже сделал свое дело, довел меня до этого плачевного состояния. — Коска попытался подвинуться, снова сморщился. Лицо его приобрело тот восковой оттенок, какой бывает у мертвецов.
Витари и Морвир втянули на крышу Трясучку. Монца кивнула Балагуру.
— Ваш черед.
Тот постоял еще мгновение над Коской неподвижно, потом заглянул ему в глаза.
— Хотите, я останусь?
Старый наемник взял его могучую руку в свои, сжал ее и улыбнулся.
— Тронут бесконечно вашим предложением. Но — нет, мой друг. То, что мне предстоит, лучше встретить в одиночестве. Киньте за меня разок кости.
— Кину.
Балагур выпрямился и зашагал, не оглядываясь, к веревке.
Монца смотрела ему вслед. Руки, плечо, бедро горели огнем. Измученное тело ломило. Взгляд ее скользнул по трупам, валявшимся в саду. Сладкая победа. Сладкая месть. Люди превратились в мясо.
— Окажи мне одну любезность. — Коска улыбнулся так печально, словно догадывался о ее мыслях.
— Ты пришел мне на помощь. Так и быть, одну окажу.
— Прости меня.
Монца издала странный звук — то ли крякнула, то ли подавилась.
— Мне казалось, это я тебя предала?
— Какое это теперь имеет значение? Предают все. Прощают единицы. Я хочу уйти без всяких долгов. Кроме тех, конечно, что остались у меня в Осприи. И в Адуе. И в Дагоске. — Коска слабо отмахнулся окровавленной рукой. — Скажем так — без долгов перед тобой, и довольно.
— Это я могу сделать. Мы квиты.
— Хорошо. Жил я дерьмово. Приятно сознавать, что хоть умру как надо. Ступай.
Частью своей души она хотела остаться с ним, быть рядом, когда солдаты Орсо ворвутся в галереи, сделать все, чтобы долгов и впрямь не осталось. Но эта часть занимала не слишком большое место в ее душе. К сантиментам у Монцы никогда не было склонности. Орсо должен умереть. И кто убьет его, если она здесь погибнет? Выдернув Кальвец из земли, она сунула его в ножны и отвернулась. Ничего больше не сказав, ибо толку от слов в такие моменты никакого. Прихрамывая, доковыляла до веревки, обвязала ее как можно туже вкруг бедер, намотала на запястье.
— Тяните!
С крыши была видна широкая панорама города. Большая дуга Виссера с изящными мостами. Множество башен, нацеленных в небо, казавшихся маленькими по сравнению со столбами дыма, которые еще вздымались там и тут над пожарищами. Дэй уже раздобыла где-то грушу и со счастливым видом ее поедала. Подбородок у девушки блестел от сока, желтые кудряшки развевал ветер.
Морвир, глядя на следы побоища в саду, поднял бровь.
— Я чувствую облегчение при виде того, насколько вы преуспели в мое отсутствие в воздержании от массовых убийств.
— Некоторые не меняются, — огрызнулась она.
— А что Коска? — спросила Витари.
— Остался.
Морвир гаденько ухмыльнулся.
— Не сумел на этот раз спасти свою шкуру? Значит, даже пьяница может измениться.
Будь у нее здорова хотя бы одна рука, она бы его сейчас прирезала. Пусть он и выступил в роли спасителя. Судя по тому, как взглянула на него Витари, ей хотелось того же. Но она только кивнула вихрастой головой в сторону реки.
— Завершим наше трогательное воссоединение в лодке. В городе полно солдат Орсо. Самое время отправляться в море.
Монца в последний раз посмотрела в сад. Там все еще царило спокойствие. Сальер, соскользнув с пьедестала упавшей статуи, лежал на спине с раскинутыми руками, словно бы приветствуя дорогого гостя. Ганмарк стоял на коленях в луже крови, свесив голову на грудь, пригвожденный к месту бронзовым клинком «Воителя». Коска сидел, закрыв глаза, положив руки на колени и откинув голову. На губах его застыла легкая улыбка. С вишневого деревца облетали лепестки, осыпая на нем мундир чужой армии.
— Коска, Коска, — прошептала она. — Что я без тебя буду делать?
…Ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы с врагом; вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько, насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя не хуже, чем в военное — неприятель.
На костях выпали две шестерки.
В Союзе этот счет называли солнечным, в честь солнца на флаге. В Баоле — дважды победным, потому что дом платил за него вдвойне. В Гуркхуле — «пророком» или «императором», в зависимости от того, кому принадлежала верность выигравшего. В Тхонде — «золотая дюжина». На Тысяче островов — «двенадцать ветров». В Схроне — «тюремщиком», потому что тюремщик всегда выигрывает. И во всем Земном круге люди этому счету радовались, лишь для Балагура он был ничем не лучше всякого другого. Не принес ему никакого выигрыша. И Балагур снова принялся разглядывать великий мост Пуранти и проходивших по нему людей.
Утратили лица за века и превратились в выщербленные каменные болванки головы статуй на высоких постаментах, истерлась мостовая и растрескались парапеты, но шесть изящных арок все так же гордо парили над мостом, смеясь над головокружительным расстоянием до тверди. Массивные каменные опоры, на которых они покоились, высотою шесть раз по шесть шагов, все так же противостояли разрушительной силе речных вод. Императорскому мосту было уже более шестисот лет, но он по-прежнему оставался единственным путем через глубокое ущелье Пуры в это время года. Единственным путем по суше в Осприю.
И по нему маршировало сейчас войско великого герцога Рогонта. Хорошим строем — по шесть человек в ряд. Равномерное буханье солдатских сапог походило на мощное сердцебиение, сопровождавшееся звоном и клацаньем оружия и брони, командами офицеров, неумолчным бормотанием собравшейся поглазеть толпы и рокотом реки в глубинах ущелья. Рота за ротой, батальон за батальоном, полк за полком. Движущийся лес копий, блеск металла. Запыленные, грязные, решительные лица. Болтающиеся тряпками в неподвижном воздухе флаги. Некоторое время назад прошел шестисотый ряд. Мост миновало почти четыре тысячи человек, и должно было пройти еще, по меньшей мере, столько же. Шестерка за шестеркой.
— Хороший строй. Для отступления, — послышался голос Трясучки, сорванный в Виссерине до хриплого шепота.
Витари фыркнула.
— Если Рогонт что и умеет, так это отступать. Натренировался.
— Но оцените иронию, — вмешался Морвир, поглядывая на проходивших мимо солдат с легким презрением. — Сегодняшние гордые легионы маршируют по остаткам вчерашней павшей империи. Вот оно, военное великолепие. Высокомерие во плоти.
— Какая глубина мысли! — Монца скривила рот. — Воистину, путешествовать с великим Морвиром означает наслаждаться и просвещаться одновременно.
— Я отравитель и философ в одном флаконе. Но не беспокойтесь, прошу вас, вознаграждение увеличивать не придется. Вы платите за мои глубокие рассуждения, травлю я бесплатно.
— Нет конца нашему везению? — вздохнула Монца.
— Есть ли у него начало? — буркнула Витари.
Все, кроме Балагура, пребывали в большем раздражении, чем обычно. Число их сократилось до шести. Меркатто, прятавшаяся под капюшоном, из-под которого видны были только длинные черные волосы, кончик носа, подбородок и сурово сжатые губы. Трясучка, все еще с повязкой на молочно-белом лице, с черной тенью вокруг единственного глаза. Витари, расположившаяся на парапете, вытянув ноги, прислонясь спиной к треснувшей колонне и подняв к солнцу веснушчатое лицо. Морвир, угрюмо разглядывавший бурные воды реки. Его помощница, облокотившаяся на парапет рядом. И сам Балагур, конечно. Шестеро. Коска умер. Друзья всегда быстро покидали Балагура.
— Кстати, о вознаграждении, — пробубнил Морвир, — нам не мешало бы зайти в ближайший банк и составить расписку. Терпеть не могу непогашенных долгов меж собой и нанимателем. Кислый вкус их портит всю сладость наших отношений.
— Сладость… — пробурчала Дэй, но, поскольку она жевала в этот миг пирожок, трудно было сказать, что она имела в виду — его или отношения.
— Вы должны мне за участие в деле упокоения генерала Ганмарка. Пусть второстепенное, но все же уберегшее вас от упокоения собственного. К тому же мне придется заменить снаряжение, утраченное по небрежности в Виссерине. Вынужден указать еще раз — позволь вы мне устранить, как я предлагал, наших сомнительных фермеров, не было бы…
— Хватит, — прошипела Меркатто. — Я плачу вам не за то, чтобы вы напоминали мне о моих ошибках.
— Полагаю, эта служба тоже бесплатная. — Витари спустилась с парапета.
Дэй прожевала последний кусочек пирожка и облизала пальцы. Все приготовились идти дальше, кроме Балагура. Он так и стоял у парапета, глядя на реку.
— Нам пора, — сказала Меркатто.
— Да. Я отправляюсь обратно в Талин.
— Куда?
— Мне прислал весточку Саджам. Не письмом, правда.
— До Талина долгий путь. Война…
— Это Стирия. Здесь всегда война.
Мгновение она смотрела на него молча из тени капюшона. Смотрели и остальные, не выказывая никаких особых чувств по поводу его ухода. Редко кто их выказывал, когда он уходил, да и сам он этого никогда не делал.
— Не передумаете? — спросила Меркатто.
— Нет.
Балагур успел повидать половину Стирии — Вестпорт, Сипани, Виссерин, саму страну по пути из города в город, — и сил у него больше не было. Сидя некогда в курильне Саджама, он чувствовал себя беспомощным, испуганным и мечтал о Схроне. Сейчас те долгие дни, запах хаски, бесконечная игра в карты, ссоры между игроками, регулярные обходы трущоб и выколачивание денег из должников казались ему счастливым сном. Здесь, где каждый новый день приходилось встречать под другим небом, у него не было вообще ничего. Меркатто являла собою хаос, и он не мог больше оставаться рядом.
— Тогда возьмите. — Она вынула из кармана кошелек.
— Я здесь не ради ваших денег.
— Все равно возьмите. Тут куда меньше, чем вы заслуживаете. Но в дороге может пригодиться.
Она сунула кошелек ему в руку.
— Удачи тебе, — сказал Трясучка.
Балагур кивнул.
— Мир сегодня состоит из шестерки.
— Шестерки тебе тогда.
— Она и будет, хочу я этого или нет.
Балагур собрал кости, бережно завернул их в тряпицу и спрятал во внутренний карман. Потом, не оглядываясь, начал пробираться сквозь толпу вдоль моста, навстречу бесконечному потоку солдат над бесконечным водным потоком. Оставил позади оба и, оказавшись на западном берегу руки, углубился в ту часть города, что была поменьше и поровнее восточной. Чтобы скоротать время в дороге, он будет считать шаги, отделяющие его от Талина. С тех пор, как распрощался со спутниками, успел сделать уже триста шестьдесят шесть…
— Мастер Балагур!
Он резко обернулся, хмурясь, готовый схватиться за рукояти ножа и тесака. Увидел человека, стоявшего, небрежно прислонясь к дверному косяку и скрестив на груди руки. Лицо его скрывала тень.
— Каков был шанс увидеть вас здесь? — Голос казался ужасно знакомым. — В шансах вы, конечно, разбираетесь получше меня, но этот — уж точно счастливый, согласитесь.
— Согласен, — сказал Балагур и улыбнулся, узнав его.
— Да у меня такое чувство, будто я выбросил две шестерки!..
Открылась дверь, звякнул колокольчик, Трясучка вошел в лавку. Монца шагнула следом. Внутри царил полумрак. Единственный пыльный луч света, пробивавший через окно, падал на мраморный прилавок и полки вдоль стены. Позади прилавка, под светильником, подвешенным к потолку, стояло большое кожаное кресло с подушечкой на спинке для головы. Уютное с виду, когда бы не ремни для привязывания сидящего. На столике рядом были аккуратно выложены разнообразные инструменты. Ножички, иглы, зажимы, щипцы. Орудия труда хирурга.
Возможно, раньше вид всего этого вызвал бы у него холодную дрожь, оправдывающую имя. Но не теперь. Трясучке выжгли глаз, и жил он для того, чтобы учиться. Вряд ли что-то в мире еще могло его напугать. Он даже улыбнулся, подумав о том, сколько у него прежде было страхов. Боялся всего и ничего… Но шевеление мышц потревожило рану под повязкой, отчего загорелось все лицо, и Трясучка перестал улыбаться.
Звон колокольчика вызвал хозяина. Нервно потирая руки, из боковой двери к ним вышел маленький темнокожий человечек с несчастным лицом, больше опасавшийся, похоже, что его явились грабить, чем прихода не столь уже далекой армии Орсо. В Пуранти сейчас все выглядели несчастными, все боялись потерять свое имущество. Кроме Трясучки. Ему терять особо было нечего.
— Господин, госпожа, чем могу быть полезен?
— Вы Скопал? — спросила Монца. — Глазных дел мастер?
— Я Скопал. — Он нервно поклонился. — Ученый, хирург, врач, специалист во всем, что имеет отношение к зрению.
Трясучка развязал узел на затылке.
— Это хорошо, — сказал и начал разматывать повязку. — Дело в том, что я потерял глаз.
Хирург мгновенно оживился.
— О, не говорите «потерял», друг мой! — И двинулся вперед, к окну. — Не говорите «потерял», пока я не увидел повреждение. Вы изумитесь, узнав, каких успехов можно добиться! Наука ежедневно скачет вперед!
— Такая прыгучая скотина?
Скопал неуверенно хихикнул.
— О… да, весьма подвижная. Мне удавалось частично возвратить зрение людям, которые считали себя ослепшими навсегда. Они называли меня волшебником, представьте! Называли… э-э-э…
Трясучка обнажил лицо, ощутил прикосновение холодного воздуха к горячей коже. Шагнул к Скопалу и повернулся левым боком.
— Ну? Что скажете? Способна наука на такой большой скачок?
Тот виновато потупился.
— Мои извинения. Но я и в области замены сделал великие открытия, не бойтесь!
Трясучка сделал еще полшага вперед, навис над ним.
— Похоже, что я боюсь?
— Нет-нет, конечно, я имел в виду… э-э-э… — Скопал бочком отошел к стенным полкам. — Мой последний метод окулярного протезирования — это…
— Чего, на хрен?
— Речь о фальшивых глазах, — сказала Монца.
— О, это гораздо, гораздо большее! — Скопал вытянул с полки деревянный поднос. В углублениях на нем покоилось шесть металлических шариков, блестевших, как серебряные. — Вот эти совершенные сферы из прекраснейшей срединноземельной стали вставляются в глазную впадину, где остаются, будем надеяться, навсегда. — Поставил на прилавок другой, круглый поднос и эффектно развернул его перед ними.
Там лежали глаза. Голубые, зеленые, карие. Цвет, как у настоящих, блеск, как у настоящих. На белке у некоторых имелись даже красноватые жилочки. И все равно на настоящие глаза они походили не больше, чем вареные яйца.
Скопал с превеликим самодовольством повел рукою над своими изделиями.
— Изогнутая эмаль тщательно расписывается в точном соответствии со вторым вашим глазом, затем вставляется между металлическим шариком и веком. Она со временем изнашивается, увы, и подлежит замене, но результаты, поверьте, вас поразят.
Фальшивые глаза таращились, не мигая, с подноса на Трясучку.
— Выглядят, как глаза мертвецов.
Последовала неловкая пауза.
— Лежа на подносе — конечно, но на живом лице…
— Думаю, это хорошо. Мертвые не врут, верно? Хватит с нас вранья. — Трясучка прошел за прилавок, сел в кресло, вытянул и скрестил ноги. — Делайте.
— Прямо сейчас?
— Почему бы и нет?
— На то, чтобы вставить шарик, уйдет час или два. На изготовление эмали потребуется недели две, самое малое… — Тут Монца со звоном высыпала на прилавок горсть серебряных монет. И Скопал покорно наклонил голову. — Сейчас и вставим… а остальное будет готово завтра вечером. — Зажег светильник, такой яркий, что Трясучка вынужден был прикрыть здоровый глаз рукой. — Придется сделать несколько рассечений.
— Чего несколько?
— Разрезов, — сказала Монца.
— Конечно, придется. Без ножичка ничего в этой жизни путного не сделаешь, верно?
Скопал порылся в инструментах, лежавших на столике рядом.
— И несколько швов, после удаления бесполезной плоти…
— Вырвать сухое дерево? Я только за. Начнем с пустого места.
— Могу я предложить трубочку?
— Черт… да, — услышал Трясучка шепот Монцы. Сказал: — Предложите. Что-то боль мне в последнее время надоела.
Глазных дел мастер снова наклонил голову и принялся набивать трубку.
— Вспоминаю тебя в цирюльне, — сказала Монца. — Дергался, как овца на первой стрижке.
— Хе. Верно.
— А сейчас так и рвешься глаз вставить.
— Один мудрый человек сказал мне как-то, что надобно быть реалистом. И когда им становишься, меняешься так быстро, что даже удивительно, правда?
Она нахмурилась.
— Не меняйся слишком сильно. Мне нужно уйти.
— Смотреть неохота, как глаз вставляют?
— Надо возобновить знакомство кое с кем.
— Со старым другом?
— Старым врагом.
Трясучка усмехнулся.
— Еще лучше. Постарайтесь, чтобы вас не убили, ладно? — Откинувшись на спинку кресла, туго затянул на лбу ремешок. — Мы еще работу не кончили.
Потом закрыл глаз. Свет был так ярок, что веко просвечивало розовым.
Штаб-квартиру великий герцог Рогонт устроил себе в Купальном зале. Здание это до сих пор оставалось одним из самых величественных в Пуранти, и тень его покрывала половину площади с восточной стороны старого моста. Но, как и весь город, оно знавало лучшие дни. Часть огромного фронтона и две из шести могучих колонн, что некогда его поддерживали, давно обрушились, камень растащили на строительство домишек поменьше и попроще. Выщербленные стены обросли плющом и травой, из кладки умудрились пробиться даже два маленьких стойких деревца. Купания явно ценились выше в те времена, когда зал этот только строился и жители Стирии еще не пытались истребить друг друга. Счастливцы — величайшей заботой их было подогревать воду до нужной температуры. Теперь полуразрушенное здание, шепчущее о славе былых веков, могло служить печальным свидетельством затянувшегося упадка Стирии.
Если бы Монцу интересовало это дерьмо.
Но на уме у нее было другое. Дождавшись просвета между двумя отрядами отступавшей армии Рогонта, она заставила себя распрямить плечи и пересекла площадь. Вышагивая с былой непринужденностью, вопреки жгучей боли, которую причиняла ходившая ходуном в суставе кривая бедренная кость, поднялась по разбитой каменной лестнице Купального зала. Откинула капюшон и уставилась на стражника — седого ветерана шириною с дверь, со шрамом на бледной щеке.
— Мне нужно поговорить с герцогом Рогонтом, — сказала.
— Пожалуйста.
— Я — Мон… что? — Она готовилась к объяснениям. К тому, что ее поднимут на смех. А то и вздернут на ближайшем столбе. Но уж никак не пригласят войти.
— Вы — генерал Меркатто. — Он скривил бледные губы в каком-то подобии улыбки. — И вас ждут. Но мне нужен ваш меч.
Монца, отдавая оружие, нахмурилась. Расставаться с ним хотелось еще меньше, чем быть спущенной с лестницы.
В мраморном зале за входом находился большой бассейн, окруженный высокими колоннами, грязная вода в котором воняла гнилью. Старый враг Монцы, великий герцог Рогонт, одетый в светло-серый мундир, разглядывал, сосредоточенно сжав губы, разложенную на складном столе карту. Вокруг толпилась дюжина офицеров, чьих золотых галунов хватило бы на оснастку галеона. Монца двинулась в обход вонючего бассейна, и двое повернулись к ней.
— Она, — сморщившись, сказал один.
— Мер… кат… то, — процедил второй с таким видом, словно само имя ее было отравой.
И было, конечно, — для них. Этих самых людей она оставляла в дураках несколько последних лет подряд. А чем большим дураком является человек, тем меньше ему хочется таковым выглядеть. Но, как писал Столикус, «генералу, чьи силы меньше, следует всегда наступать». Поэтому она подошла к ним без всякой спешки, небрежно уперев в бок перевязанную левую руку, словно купальня эта принадлежала ей и сама она была увешана оружием с ног до головы.
— Никак это принц благоразумия, герцог Рогонт?.. Приветствую, ваша осторожность. Экие гордецы вокруг вас собрались… и не скажешь, что провели семь лет, отступая. Ну, хоть сегодня вы не отступаете. — Она сделала паузу. — Ой, погодите. Отступаете же.
Несколько офицеров гневно вздернули подбородки, еще несколько раздули ноздри. Но сам Рогонт лишь неторопливо поднял на нее, оторвавшись от карты, темные глаза — немного усталые, может, но по-прежнему вызывающе красивые и спокойные.
— Генерал Меркатто, какая радость! Хотелось бы мне встретиться с вами после великой битвы, желательно, как с павшей духом пленницей. Но победы мои, увы, немногочисленны.
— Редки, как снег среди лета.
— А вы в ореоле славы. И под вашим торжествующим взором я чувствую себя совершенно беззащитным. — Он глянул в сторону входа. — Но где же нынче ваша неодолимая Тысяча Мечей?
Монца цыкнула зубом.
— Ее позаимствовал у меня Карпи Верный.
— Без спросу? Экий… невежа. Боюсь, вы во всем воин, и недальновидный политик. А сам я, боюсь, наоборот. Может, слова и наделены порою большей силой, чем меч, как говорил Иувин, но на своем горьком опыте я узнал, что бывают времена, когда острый металл ничем не заменишь.
— Такие, как Кровавые Годы.
— Именно. Все мы пленники обстоятельств, и обстоятельства в очередной раз не оставляют мне иного выбора, кроме горького отступления. Благородный Лирозио, герцог Пуранти и хозяин этой прекрасной купальни, был самым верным и воинственным союзником, какого только можно представить, когда армия герцога Орсо находилась еще за лиги от неприступных стен Масселии. Слышали бы вы скрежет его зубов, видели бы меч, рвущийся из ножен и жаждущий пролить горячую кровь.
— Поговорить о сражениях многие любят. — Монца обвела взглядом мрачные лица советников Рогонта. — Некоторым нравится еще и рядиться в мундиры. Но вот кровью их марать — это уже другое дело.
Павлины вновь принялись гневно задирать подбородки, но Рогонт только улыбнулся.
— К такому же печальному выводу пришел и я. Теперь в неприступных стенах Масселии пробиты бреши. Благодаря вам Борлетта пала. Благодаря вам и Виссерин горит. Армия Орсо, которой помогают ваши бывшие соратники, Тысяча Мечей, подобралась к самому порогу Лирозио. И энтузиазм отважного герцога изрядно поугас. Сильные мира сего непостоянны, как текущая вода. Мне следовало выбрать союзников послабее.
— Несколько поздно об этом думать.
Герцог надул щеки.
— Слишком поздно… слишком поздно — такова будет моя надгробная эпитафия. К Душистым Соснам я прибыл с опозданием на два дня, и торопыга Сальер успел сразиться и проиграть без меня. Поэтому Каприле остался без защиты перед вашим многими засвидетельствованным гневом. — То была версия дураков, но Монца придержала свое мнение при себе. На время. — К Масселии я прибыл со всем своим войском, готовый защищать от вас великие стены и блокировать брешь в обороне Этриса, и обнаружил, что город вы захватили днем раньше, успели вычистить его и защищаете стены уже от меня. — Снова оскорбительная ложь, и снова Монца промолчала. — Затем Высокий Берег, где меня всячески придерживал покойный ныне генерал Ганмарк. В то время как тоже уже покойный герцог Сальер, который принял твердое решение не дать вам оставить его в дураках во второй раз, был-таки оставлен вами в дураках во второй раз. И войско его рассеялось, как мякина на ветру. Поэтому и Борлетта… — Он ткнул большим пальцем в пол, высунул кончик языка и изобразил неприличный звук. — Поэтому и храбрый герцог Кантейн… — Провел пальцем по горлу и повторил звук. — Слишком поздно, слишком поздно. Скажите, генерал Меркатто, как вам удается всегда попадать первой на поле боя?
— Встаю рано, до рассвета, знаете ли… проверяю, в ту ли сторону я иду, и никому не даю себя остановить. Да… еще я и в самом деле стараюсь туда попасть.
— Это вы о чем? — спросил юнец рядом с Рогонтом, чья физиономия была еще кислей, чем у прочих.
— О чем? — Монца вытаращилась на него с видом деревенской дурочки, потом повернулась к Рогонту. — О том, что вы могли добраться до Душистых Сосен вовремя. Но предпочли замешкаться, зная, что гордый жирный Сальер описается, не успев снять штанов, и растратит, скорей всего, все свои силы, независимо от того, выиграет или нет. Он проиграл и выглядел дураком, а вы — более мудрым партнером, на что и надеялись. — Настал черед Рогонта хранить осторожное молчание. — И до бреши вы могли добраться вовремя. Но для вас было удобнее опоздать и позволить мне преподать тот самый урок гордым массельцам, который был в ваших интересах. То есть заставить их покорно слушать вашу благоразумную светлость.
В зале, пока она говорила, стояла абсолютная тишина.
— Когда вы поняли, наконец, что время истекает? Что ваши опоздания привели к тому, что союзники стали слишком слабы, а Орсо — слишком силен? На Высокий Берег вам наверняка уже хотелось успеть вовремя, но помешал Ганмарк. Прикидываться хорошим союзником к тому времени было… — Она подалась вперед и шепнула: — Слишком поздно. Ваша политика заключалась в том, чтобы утвердить себя как сильнейшего из партнеров ко времени выигрыша Лиги Восьми и стать среди них первым. И замысел был неплох, и исполнение тоже. Если не считать того, конечно, что выиграл Орсо, а Лига Восьми… — Монца высунула кончик языка и адресовала неприличный звук всему собравшемуся здесь цвету мужественности. — И кончено с вашим «слишком поздно», засранцы.
К ней, сжимая кулаки, шагнул самый отчаянный из всего выводка «храбрецов».
— Не желаю больше этого слушать! Вы… вы — дьявол! У меня отец погиб при Душистых Соснах!
Похоже, причины мстить нашлись бы у каждого человека на земле. Но Монца так настрадалась сама, что сострадать другим сил уже не имела.
— Спасибо, — сказала она.
— Что?
— Поскольку ваш отец наверняка был в стане моих врагов, а цель сражения — их убить, смерть его я воспринимаю как комплимент. И вряд ли требуется объяснять такие вещи воину.
Лицо его пошло пятнами.
— Будь вы мужчиной, я бы убил вас на месте.
— Будь вы мужчиной — хотели вы сказать. Что ж, поскольку я отняла у вас отца, будет только справедливо, если дам что-то взамен. — И Монца плюнула ему в лицо.
Он кинулся на нее — неуклюже, голыми руками, как она и предполагала. Всякий человек, которого нужно долго раззадоривать, будучи доведен, наконец, до крайности, обычно забывает об осторожности. Монца легко уклонилась, схватилась за верхний и нижний края его золоченой кирасы, подтолкнула вперед, одновременно подставив подножку. Он споткнулся, начал падать, и тут она, схватившись за рукоять меча у него на поясе, выдернула его из ножен. Мальчишка плюхнулся в бассейн, подняв фонтан сверкающих брызг, взвизгнул, а Монца быстро развернулась к остальным — с клинком наготове.
Рогонт закатил глаза.
— О, прошу вас…
Вся свита его ринулась к Монце, спешно выдергивая мечи, сыпля проклятиями и чуть не свалив в своем усердии стол с картами.
— Клинки в ножны, господа, будьте так добры, клинки в ножны!
Мальчишка, которого тянула ко дну тяжесть собственных разукрашенных доспехов, все же всплыл кое-как на поверхность, забарахтался с плеском. Двое бросились вытаскивать его из бассейна, остальные же принялись отталкивать друг друга в стремлении добраться до Монцы первыми.
— Разве вы не отступаете? — прошипела она, пятясь к колонне.
Один вырвался вперед, попытался достать ее мечом.
— Умри, проклятая!..
— Довольно! — взревел Рогонт. — Хватит! Хватит! — И все они насупились, как напроказившие дети, призванные к ответу. — Никаких фехтовальных упражнений в купальне, прошу вас! Будет ли конец моему позору? — Он тяжело вздохнул, после чего повелительно махнул рукой. — Оставьте нас наедине!
У того, что стоял впереди, от ужаса встопорщились усы.
— Как, ваша светлость, с этой… с этой подлой тварью?
— Не волнуйтесь, выживу. — Он поднял бровь. — Плавать я умею. Вон отсюда, все, пока сами себя не поранили. Кыш! Проваливайте!
Они неохотно попрятали мечи в ножны и, ворча, потянулись к выходу из зала. Мокрый насквозь юнец гневно топал сапогами, в которых хлюпала вода. Монца бросила его золоченый меч в бассейн и, когда тот с плеском ушел в воду, усмехнулась. Победа, может, и маленькая, но теперь приходилось радоваться и таким.
Рогонт молчал, пока они не остались вдвоем, потом тяжело вздохнул.
— Ты говорила, что она придет, Ишри.
— Хорошо, что мне никогда не надоедает быть правой.
Монца вздрогнула, увидев вдруг темнокожую женщину на подоконнике высокого окна в паре шагов над головой Рогонта. Та лежала на спине, задрав скрещенные ноги на стену и свесив с узкого выступа вниз руку и голову, так что лицо ее было запрокинутым.
— Ибо это происходит часто.
Женщина соскользнула с подоконника, в последний момент перевернулась в падении и ловко, как ящерица, приземлилась на руки и на ноги.
Монца не могла понять, почему не заметила ее сразу, и рассердилась на себя.
— Вы кто? Акробатка?
— О, ничего столь романтичного, как акробатка. Я — Восточный Ветер. Можете думать обо мне, как об одном из множества пальцев Божьей правой руки.
— Жрица, судя по всему этому вздору?
— О, ничего столь скучного и пресного, как жрица. — Она закатила глаза к потолку. — Я — пылкая верующая, по-своему, но мантию носить, благодарение Богу, могут только мужчины.
Монца нахмурилась.
— Агент гуркского императора.
— Агент… звучит слишком уж закулисно. Император, Пророк, церковь, государство… Я бы назвала себя скромным представителем Южных сил.
— Что для них Стирия?
— Поле битвы. — Ишри широко улыбнулась. — Гуркхул и Союз могут быть в мире, но…
— Сражение продолжается.
— Всегда. Союзники Орсо — наши враги, поэтому его враги — наши союзники. Нас объединяет общее дело.
— Падение Орсо, великого герцога Талина, — проворчал Рогонт. — Дай-то Господи.
Монца презрительно усмехнулась.
— Ха. Вы теперь молитесь Богу, Рогонт?
— Всякому, кто услышит, и от всей души.
Гурчанка выпрямилась, поднялась на носки, потянулась, вскинув вверх руки с длинными пальцами.
— А вы, Меркатто? Не являетесь ли вы ответом на отчаянные молитвы этого бедного человека?
— Может быть.
— А он, возможно, — на ваши?
— В сильных мира сего я разочаровывалась часто, но не теряю надежды.
— Вряд ли вы будете первым другом, которого я разочарую. — Рогонт кивнул в сторону карты. — Меня называют графом осторожности. Герцогом проволочек. Принцем благоразумия. Станете вы, несмотря на это, моим союзником?
— Взгляните на меня, Рогонт, я почти в таком же отчаянном положении, как и вы. «Великие бури, — писал Фаранс, — приводят нежданных спутников».
— Мудрый человек. Чем я могу помочь, в таком случае, моей нежданной спутнице? И, что еще более важно, чем она может помочь мне?
— Мне нужно убить Карпи Верного.
— И зачем нам смерть вероломного Карпи? — Ишри, не спеша сделав несколько шагов вперед, лениво наклонила голову набок. Потом ниже, и еще ниже… видеть такое и то было неловко, не говоря уж о том, чтобы сделать. — Разве в Тысяче Мечей нет других капитанов? Сезарии, Виктуса, Эндиша? — Угольно-черные глаза ее были пустыми и мертвыми, как расписные эмали глазных дел мастера. — И никто из этих печально знаменитых стервятников не займет принадлежавшее вам ранее кресло, спеша попировать на трупе Стирии?
Рогонт надул губы.
— И мне придется продолжить свой утомительный танец с новым партнером. Я выигрываю всего лишь весьма короткую передышку.
— Верность этих троих Орсо не простирается дальше собственного кармана. Их достаточно легко было уговорить предать Коску в моих интересах и меня — в интересах Карпи. Главное — сойтись в цене. Если она их устроит, после убийства Карпи я смогу вернуть Тысячу Мечей себе, и служить она станет вам, а не Орсо.
Воцарилось молчание. Ишри подняла тонкие черные брови. Рогонт, вскинув голову, обменялся с ней долгим взглядом.
— Начало пути к уравниванию шансов.
— Вы уверены, что сможете их купить? — спросила гурчанка.
— Да, — без заминки солгала Монца. — Я никогда не рискую. — Эта ложь была еще беззастенчивей, поэтому она постаралась говорить максимально уверенно. Знала, что ни за Тысячу Мечей ручаться на самом деле нельзя, ни, тем более, за мерзавцев, которые ею командуют. Но у нее может появиться шанс, сумей она убить Верного. Лишь бы Рогонт помог, а там будет видно…
— И какова цена?
— За то, чтобы выступить против побеждающей стороны? Выше, чем я могу себе позволить заплатить, это уж точно. — Даже будь у нее под рукой все оставшееся золото Хермона, которое по-прежнему погребено в тридцати шагах от развалин отцовского сарая. — Но вы, герцог Осприи…
Рогонт печально усмехнулся.
— О, бездонный кошелек Осприи!.. Я в долгах по уши и выше. Задницу свою продал бы, дай мне кто за нее больше пары медяков. Нет, от меня, боюсь, вы золота не дождетесь.
— А от Южных сил? — спросила Монца. — Я слышала, в Гуркхуле горы состоят из золота.
Ишри потерлась спиной об одну из колонн.
— Из грязи, как и везде. Но в них можно найти немало золота, если знаешь, где рыть. Каким образом вы планируете прикончить Верного?
— Лирозио сдастся, как только подойдет армия Орсо.
— Разумеется, — сказал Рогонт. — Он столь же сведущ в капитуляции, как я — в отступлении.
— Тысяча Мечей двинется на юг, к Осприи. Вычищая страну, талинцы пойдут следом.
— Это ясно и без объяснений военного гения.
— Я найду местечко где-нибудь по дороге и заманю туда Карпи. Чтобы убить его, хватит отряда человек из сорока. Оба вы при этом ничем не рискуете.
Рогонт прокашлялся.
— Если вы сможете выманить старого пса из конуры, то людей, чтобы покончить с ним, я для вас найду.
Ишри разглядывала Монцу, как сама она могла бы разглядывать муравья.
— И после его кончины, если вы сможете купить Тысячу Мечей, я предоставлю вам деньги.
Если, если, если… Но Монца, в общем-то, идя сюда, и на это рассчитывать была не вправе. С той же легкостью ее могли вынести с этой встречи вперед ногами.
— Тогда, считайте, дело сделано. С нежданными спутниками…
— Действительно. Бог вас воистину благословил. — Ишри вызывающе зевнула. — Пришли искать одного друга, уходите с двумя.
— Везет мне, — сказала Монца, не испытывая ни малейшей уверенности, что уходит хотя бы с одним.
Она повернулась к выходу, скрипнув каблуками по истертому мрамору. Только бы удалось выйти, не пошатнувшись…
— Еще одно, Меркатто!
Монца оглянулась. Рогонт стоял возле стола с картами уже в одиночестве. Ишри исчезла так же внезапно, как и появилась.
— Ваши позиции слабы, и поэтому вы вынуждены заигрывать с сильными. Я понимаю. Вы такая, какая есть, — человек безрассудно храбрый. Мне подобного не дано. Но и я такой, какой есть. Чуть больше уважения в будущем, думается мне, пойдет на пользу нашему союзу отчаявшихся.
Монца изобразила реверанс.
— Ваше великолепие, я не только слаба, но и совершенно ничтожна.
Рогонт медленно покачал головой.
— Надо было этому моему офицеру все-таки вытащить меч да и проткнуть вас.
— Вы на его месте так бы и поступили?
— Увы, я — нет. — Он снова уставился в свои карты. — Я бы напросился на еще один плевок.
Беззвучно ступая по обшарпанному коридору, Шенкт тихонько мурлыкал себе под нос. Почему-то все никак не удавалось точно вспомнить мелодию. Ту песенку, что пела ему сестра, когда он был маленьким. Он еще помнил солнечные блики, игравшие у нее в волосах, окно за спиной, лицо, сокрытое тенью. Хотя это было так давно, что картинка успела выцвести, как дешевые краски на солнце. Сам он петь никогда особо не умел. Но песенку эту все же напевал, представляя, что сестра вторит ему, и на душе становилось теплее.
Шенкт убрал на место нож, спрятал в карман деревянную птицу. Та была почти готова, только клюв ему не слишком нравился. Но не хотелось в спешке испортить все окончательно. Терпение… Для резчика по дереву оно столь же важно, как и для наемного убийцы. Он остановился перед дверью из светлой, мягкой сосны, с множеством сучков. Сквозь щели между плохо пригнанными досками виднелся свет. Иногда ему хотелось, чтобы работа приводила его в места получше. Подняв ногу, он одним ударом выбил замок.
Шестнадцать рук метнулись к оружию, когда дверь слетела с петель. На Шенкта вызверилось восемь лиц — семь мужских, одно женское. Большинство из них он узнал. Поскольку видел их среди коленопреклоненного полукруга в тронном зале Орсо. Убийцы, посланные за убийцами принца Арио. Собратья, в некотором роде, по ремеслу. Если можно назвать мух, ползающих по трупу, собратьями настигшего добычу льва. Не думал он, что они сумеют опередить его в поисках, но его давно уже перестала удивлять прихотливость жизненных поворотов, сходных с корчами змеи в предсмертных муках.
— Я пришел не вовремя? — спросил Шенкт.
— Это он.
— Тот, что не встает на колени.
— Шенкт.
По имени его назвал детина, который загородил ему дорогу в тронном зале. Тот самый, кому он посоветовал молиться. Шенкт надеялся, что совет был принят, хотя не слишком верил в это.
Остальные, кто узнал его, расслабились и, считая Шенкта своим, вернули в ножны наполовину вытащенные клинки. Женщина лука не опустила.
— Ну-ну. — Мужчина с рябым лицом и длинными волосами, который, похоже, был здесь за старшего, пригнул пальцем ее лук к полу. — Меня зовут Мальт. Ты как раз вовремя, чтобы помочь нам до них добраться.
— До них?
— Тех, за кого нам платит герцог Орсо, а ты что думал? Они вон там, в курильне.
— Все?
— Главарь ихний уж точно.
— Как вы узнали, что это именно тот человек?
— Женщина она… ее Пелло знает. Верно, Пелло?
У Пелло были торчащие усы и глаза, полные тоски.
— Это Меркатто. Та самая, что возглавляла армию Орсо под Душистыми Соснами. С месяц назад она была в Виссерине. Сам ее арестовывал, сам допрашивал. Тогда и северянин остался без глаза.
— Северянин… Трясучка, так назвал его Саджам, — припомнил Шенкт. — Дело было во дворце Сальера. Через несколько дней она убила там Ганмарка, генерала Орсо.
— Сама Змея Талина, — гордо сказал Мальт, — живая, оказывается. Как оно тебе?
— Я потрясен. — Шенкт неторопливо подошел к окну, глянул на улицу. Убогое местечко для прославленного генерала. Но такова жизнь. — С ней есть мужчины?
— Только этот северянин. Ничего такого, с чем нам не справиться. У черного хода караулит Счастливица Ним с двумя своими парнями. Мы зайдем, когда начнут бить часы на башне, с переднего. Им не выскользнуть.
Шенкт медленно заглянул в лицо каждому и каждому предоставил шанс.
— Вы точно готовы это сделать? Все?
— Черт, да, конечно. Трусов ты тут не найдешь, дружок. — Мальт поглядел на него, прищурясь. — Хочешь с нами?
— С вами? — Шенкт глубоко вдохнул, выдохнул. — Великие бури приводят нежданных спутников.
— Понимаю это как «да».
— На кой нам этот говнюк? — снова выступил, поигрывая демонстративно кривым ножом, тот, кому Шенкт посоветовал молиться. Парню явно не хватало терпения. — Я считаю — перерезать ему глотку, и делиться не надо.
Мальт спокойно пригнул его нож к полу.
— Кончай, нечего жадничать. Случалось мне уже работать в таких компаниях, где больше думали о деньгах, чем о деле, и каждому приходилось караулить собственную спину. И для здоровья вредно, и для работы. Мы или действуем все культурно, или вовсе не действуем. Что скажешь?
— Скажу — действуем культурно, — ответил Шенкт. — Уж пожалуйста, давайте убивать, как порядочные люди.
— Именно. Того, что обещал Орсо, хватит на всех. Поделим поровну и будем богаты.
— Богаты? — Шенкт покачал головой, печально улыбнулся. — Мертвый ни богат, ни беден.
Лицо Мальта только начало приобретать удивленное выражение, когда указательный палец Шенкта распорол его почти надвое.
Трясучка сидел на засаленной постели, привалившись спиною к облезлой стене, слушая тихое дыхание Монцы, чья голова лежала у него на коленях. В перевязанной левой руке Монца сжимала трубку, из которой еще струился коричневатый дымок. Трясучка хмуро следил за тем, как он прокрадывается в луч света, колышется, расползается по комнате, заполняя ее дурманящим туманом.
Хаска — хорошее средство против боли, думал он. Слишком хорошее. Такое хорошее, что достойным предлогом покурить скоро делается какой-нибудь ушибленный палец. Человек лишается твердости, становится слабым. Может, в Монце твердости было больше, чем ей надо, но Трясучка хаске не доверял. Дым щекотал ноздри, вызывая тошноту и одновременно желание затянуться. Глаз под повязкой зудел. Так легко было прекратить зуд. И что плохого?..
Внезапно накатила паника, словно он похоронен заживо, и Трясучка рванулся прочь с кровати. Монца недовольно пробурчала что-то, приоткрыв на миг глаза, когда голова ее скатилась с его колен. Он выдернул оконную задвижку, распахнул ставни. Глазам открылся чудесный вид на грязный переулок за домом, в лицо пахнуло холодным ветром и мочой. Но этот запах, во всяком случае, был честным.
У задней двери стояли двое мужчин и женщина с предостерегающе поднятой рукой. На высокой башне с часами, стоявшей на соседней улице, прозвонил колокол. Женщина кивнула, один из мужчин вытащил меч, второй — тяжелую булаву. Затем она открыла дверь, и все ринулись внутрь.
— Дерьмо, — прошипел Трясучка, не веря своим глазам.
Трое — с заднего хода, и, судя по тому, что они явно чего-то дожидались, с переднего наверняка зашло еще сколько-то. Бежать было поздно. Да и тошнило уже Трясучку при мысли о бегстве. Разве у него не осталось гордости?.. В конце концов, бегство с Севера в эту чертову Стирию и привело его к тому, что он лишился глаза.
Он шагнул было к Монце, но остановился. Толку от нее в таком состоянии никакого. Поэтому, решив не трогать ее, Трясучка вытащил нож, который она дала ему в день первой встречи. И крепко сжал рукоять, уверенно легшую в руку. Пусть враги вооружены посолидней, но большое оружие в маленьких комнатках неудобно. На его стороне неожиданность, а это — лучшее оружие, какое может иметь человек. С колотящимся сердцем он затаился в тени за дверью, не испытывая ни страха, ни сомнений, одну только воинственную готовность.
С лестницы донеслись тихие шаги, и Трясучка с трудом удержался от смеха. Хихикнул все же разок, сам не зная почему, поскольку ничего смешного тут не было. Потом послышались скрип и приглушенная брань. Не самые хитроумные убийцы Земного круга. Он закусил губу, пытаясь унять рвущийся наружу смех. Монца пошевелилась, вытянулась на засаленном одеяле.
— Бенна, — пробормотала с улыбкой. И открыла затуманенные глаза, когда дверь вдруг распахнулась и в комнату ворвался человек с мечом. — Эт-та что…
Влетел еще один, по-дурацки наскочил на мечника, чуть не сшиб его с ног и верхушкой воздетой над головой булавы процарапал низкий потолок, вызвав небольшой обвал штукатурки. Со стороны это выглядело так, будто он предлагает свое оружие в жертву небесам. Казалось неучтивым опустить булаву вниз, поэтому Трясучка выхватил ее у него из руки, вонзив в то же самое время нож в спину мечнику.
Выдернул и снова вонзил, по самую рукоять. Стиснул зубы, зарычал, борясь со все еще рвущимся на волю смехом, нанес еще удар, и еще. Противник всякий раз изумленно ухал, не понимая, видно, что происходит, потом дернулся, и нож, вырвавшись из руки Трясучки, остался у него в спине.
К Трясучке повернулся, выпучив глаза, второй убийца.
— Что…
Он стоял слишком близко — не размахнешься, поэтому Трясучка треснул его по носу нижним концом булавы, заставив отшатнуться к пустому очагу. Тем временем ноги у первого подкосились, и он, угодив острием меча в стену над кроватью, упал на Монцу. За него можно было не беспокоиться. Трясучка, сделав шажок вперед, упал на колени, чтобы не зацепить булавой потолок, и с ревом взмахнул тяжелой железякой. Та глухо стукнула своего прежнего хозяина в лоб, проломила череп, и потолок усеяли брызги крови.
За спиной раздался боевой клич, и Трясучка быстро развернулся. В дверь вбежала женщина, державшая в каждой руке по короткому клинку… И споткнулась о брыкнувшую в это самое мгновение ногу Монцы, барахтавшейся на кровати и пытавшейся выбраться из-под мечника. Счастливая случайность… Боевой клич захлебнулся, женщина неуклюже рухнула прямо на руки Трясучке, но попыталась все же достать его одним из ножей. Он схватил ее за другую руку и, скользнув под нее, оказался лежащим на трупе хозяина булавы, треснувшись при этом головой о стенку очага так, что на миг ослеп.
Но хватку не разжал, чувствуя, как ногти ее рвут повязку на его лице. Оба зарычали. Она нависла над ним, щекоча его свесившимися волосами, прикусила кончик языка от усердия, стараясь воткнуть нож ему в горло и помогая себе собственным весом. Изо рта у нее пахло лимоном. Трясучка, изловчившись, ударил кулаком ей в челюсть, отчего голова ее откинулась, и зубы глубоко вонзились в язык.
В тот же миг по руке ее рубанул меч, едва не задевший острием плечо Трясучки. Сверху замаячило бледное лицо Монцы, глаза ее таращились несфокусированно. Женщина взвыла, пытаясь вырваться. Второй блуждающий удар мечом пришелся ей по голове, плашмя, и повалил на бок. Монцу отнесло к стене, где, споткнувшись о кровать, она чуть не проткнула саму себя выпавшим из руки мечом. Трясучка вырвал нож из обмякшей руки женщины и вонзил его ей в горло по рукоять. Кровь брызнула фонтаном, оросив рубаху Монцы и стену над кроватью.
Кое-как выбравшись из-под чужих рук и ног, он подхватил булаву, выдернул нож из спины мертвого мечника, сунул его за пояс, метнулся к двери. В коридоре было пусто. Трясучка вернулся за Монцей, поднял ее на ноги. Она оцепенело уставилась на свою мокрую от крови одежду.
— Что… что…
Закинув ее безвольную руку себе на плечи, он вытащил Монцу за дверь, сволок вниз по лестнице. Вывел через открытую заднюю дверь в переулок. Там Монца успела сделать всего шаг, и ее вырвало. Потом она застонала и натужилась снова. Трясучка тем временем сунул булаву в рукав, окровавленным навершием вниз, чтобы выпала легко, коль понадобится. И понял вдруг, что опять смеется. Почему — неведомо. Смешного по-прежнему ничего не было. Как раз наоборот. Но смех все равно рвался наружу.
Монца сделала, пошатываясь, еще несколько шагов, согнулась пополам.
— Все, курить брошу, — пробормотала, сплевывая желчью.
— Ага. Как только глаз у меня вырастет заново.
Схватив ее за локоть, Трясучка двинулся в конец переулка, к людной, залитой солнечным светом улице. На углу остановился, быстро глянул в обе стороны, потом опять забросил руку Монцы себе на плечи и повел ее прочь.
За исключением трех трупов, в комнате было пусто. Шенкт приблизился к окну, осторожно обойдя пятна крови на полу, выглянул. Ни Меркатто, ни одноглазого северянина. Но лучше уж пусть сбегут, чем кто-нибудь другой найдет их раньше его. Этого он допустить не мог. Привык доводить до конца работу, за которую взялся.
Шенкт присел на корточки, положил руки на колени. То, во что он превратил Мальта с его семью дружками, вряд ли выглядело хуже сотворенного Меркатто и ее северянином с этими троими. Кровью были залиты стены, пол, кровать, потолок. Череп мертвеца, лежавшего возле очага, являл собой кашу. Пропитанная кровью рубаха второго, валявшегося вниз лицом, вся была в ножевых прорехах. На горле женщины зияла глубокая рана.
Счастливица Ним, предположил он, глядя на нее. Которую покинуло счастье.
— Теперь — просто Ним.
В углу возле стены что-то блеснуло. Шенкт наклонился, поднял и поднес к свету золотое кольцо с большим кроваво-красным рубином. Вещица была слишком хороша, чтобы принадлежать кому-то из этого отребья. Кольцо Меркатто, стало быть. Еще теплое от ее пальца… Он надел его на собственный. Потом ухватил тело Ним за лодыжку, перетащил его на кровать и, тихо напевая себе под нос, принялся раздевать.
На бедре правой ноги виднелась какая-то чешуйчатая сыпь, поэтому он предпочел левую. Надрезал ее у ягодицы тремя быстрыми, ловкими движениями мясницкого серпа. Легко выломал кость из бедренного сустава, еще двумя взмахами кривого клинка отсек ступню, затем сложил ногу вдвое, перевязал поясом Ним, чтобы не разогнулась, и сунул в мешок.
Толстый кусок вырезки, обжаренный на сковороде. С особой смесью из четырех сулджукских специй, которая у него всегда с собой. На местном пурантийском масле, имеющем чудесный ореховый аромат. Да, еще соль и молотый перец. С приправами будет вкусным любое мясо. Розовое внутри, но без крови. Людей, которые любят мясо с кровью, Шенкт не понимал. Ему сама мысль была противна. Под конец добавить лук. Можно еще порубить кубиками мякоть голени и сделать жаркое, с грибами и кореньями, а из костей сварить бульон, добавив капельку выдержанного мурисского уксуса, который придаст…
— Смак.
Кивнув сам себе, он тщательно вытер от крови серп, перекинул мешок через плечо, шагнул к двери и остановился.
Вспомнил вдруг о булочной, мимо которой проходил сегодня, о чудесных, хрустящих, только что испеченных хлебцах, выставленных в витрине. О запахе свежего хлеба. Восхитительном запахе самой добродетели, простом и честном. Ему бы очень хотелось быть пекарем, если бы он не был… кем был. Если бы он не предстал никогда перед своим старым мастером. Не принял никогда дороги, предложенной ему, и никогда против нее не восставал.
Как будет этот хлеб хорош, подумал он теперь, нарезанный ломтями, щедро намазанный рубленым паштетом. Или айвовым вареньем. Со стаканчиком доброго вина.
Он снова вынул нож и вернулся к Счастливице Ним.
Ей, в конце концов, печень была уже без надобности.
Дождь прекратился, над полями выглянуло солнце, и на серых небесах повисла радуга. Что там, подумала Монца, где конец ее касается земли. Эльфийская полянка, как рассказывал когда-то отец? Или просто дерьмо, как и всюду?.. Потом наклонилась с седла и сплюнула в пшеницу.
Возможно, эльфийское дерьмо.
Откинула мокрый капюшон и хмуро посмотрела на восток, на дождевые тучи, откатывавшиеся к Пуранти. Была бы на свете справедливость, обрушились бы они ливнем на Карпи Верного и Тысячу Мечей, чей авангард находился уже не более чем в дне езды. Но справедливости не было, и Монца это знала. Тучи прольются там, где им заблагорассудится.
Мокрое поле озимой пшеницы пестрело пятнами красных цветов, как земля — лужами крови. Близилось время жатвы, только некому здесь было снять урожай. Рогонт делал то, что умел лучше всего, — отступал. И с ним, забирая все добро, какое можно унести, отступали к Осприи фермеры. Они знали, что приближается Тысяча Мечей. И знали, что лучше ее не дожидаться. Во всем мире не нашлось бы фуражиров с более дурной репутацией, чем люди, которыми некогда командовала Монца.
«Фуражировка, — писал Фаранс, — это грабеж столь грандиозный, что он переходит границы простого преступления и вступает на политическую арену».
Она потеряла кольцо Бенны. И то и дело проводила теперь большим пальцем по среднему, убеждаясь всякий раз с горечью, что его там нет. Бенна умер, и красивый камушек этого обстоятельства не менял. Но все же чувство было такое, словно она потеряла какую-то последнюю, крохотную частичку брата, за которую цеплялась. Какую-то из последних частичек себя самой, стоивших того, чтобы их беречь.
Впрочем, ей повезло, что в Пуранти она потеряла только кольцо. Могла и погибнуть из-за собственной неосторожности. Следовало бросить курить. Изменить жизнь к лучшему. Следовало… и, тем не менее, она курила больше обычного. Пробуждаясь от сладкого забвения, говорила себе, что этот раз уж точно был последним, но всего через несколько часов начинала сходить с ума. Желание накатывало, как прибой, тошнотворными волнами, одна выше другой. Сопротивление стоило героических усилий, а Монца героем не была, пусть жители Талина и собирались чествовать ее как таковую. Однажды она выбросила трубку и тут же в приступе паники купила другую. Столько раз перепрятывала постепенно уменьшавшийся комок хаски, что сбилась со счета. И поняла, в конце концов, что прятать какую-то вещь собственными руками смысла нет.
Поскольку ты всегда знаешь, где она.
— Мне здесь не нравится. — Морвир, привстав с облучка, огляделся по сторонам. — Подходящие места для засады.
— Что нам и требуется, — рыкнула в ответ Монца.
Множество живых изгородей, тут и там небольшие рощицы, одинокие домишки с сараями, разбросанные по полям, — есть, где затаиться. Никакого движения вокруг. Никаких звуков, не считая карканья ворон, хлопков фургонного полога на ветру, скрипа колес и плеска воды, когда на дороге изредка попадались лужи.
— Вы уверены, что это благоразумно — довериться Рогонту?
— С благоразумием войн не выигрывают.
— Конечно, но без него не планируют убийств. Рогонт крайне ненадежный партнер, даже для великого герцога, и к тому же — ваш старый враг.
— Я могу доверять ему в том, что затрагивает его собственные интересы. — Вопрос Морвира вызвал у нее раздражение, поскольку именно его она задавала себе все время после отъезда из Пуранти. — В убийстве Карпи Верного риска для него никакого. Но одному дьяволу известно, что будет, если я не смогу привести ему Тысячу Мечей.
— И это вряд ли станет вашим первым просчетом. Что, если нас попросту бросили здесь, на пути армии? Вы заплатили мне за то, чтобы убивать одного человека за раз, а не сражаться в одиночку с…
— Я заплатила вам за убийство одного человека в Вестпорте, а вы убили пятьдесят разом. И не вам учить меня осторожности.
— Не больше сорока, и то из чрезмерной осторожности, чтобы только не упустить вашего человека, а вовсе не по недосмотру! Разве ваш список убиенных в Доме досуга Кардотти был короче? А во дворце герцога Сальера? А в Каприле, коли на то пошло? Уж простите мне, если я питаю некоторые сомнения относительно вашей способности сокращать число жертв!
— Довольно! — прорычала она. — Разблеялись, как баран! Исполняйте работу, за которую я плачу, и не суйтесь не в свое дело!
Морвир, натянув поводья, так резко остановил фургон, что Дэй чуть не выронила яблоко и вскрикнула.
— Такова ваша благодарность за то, что я спас вас в Виссерине? После того, как вы нарочито пренебрегли моим мудрым советом?
Витари, привольно раскинувшаяся среди поклажи в фургоне, выставила наружу длинную руку.
— Я тоже спасала, не только он. И меня никто не поблагодарил.
Морвир пропустил ее реплику мимо ушей.
— Наверное, мне надо поискать более благодарного нанимателя!
— А мне — более послушного отравителя, к черту!
— А мне!.. Нет, постойте. — Морвир поднял палец, зажмурился. — Погодите.
Он сложил губы трубочкой, сделал глубокий вдох, задержал дыхание на миг и медленно выдохнул. Трясучка подъехал к ним, поглядел, подняв бровь, на Монцу. Морвир снова вдохнул и выдохнул, потом сделал это еще раз. Открыл глаза, наконец, и до отвращения фальшиво хихикнул.
— Мне надо… перед вами самым искренним образом извиниться.
— Что?
— Я понимаю, со мной… не всегда легко. — Витари язвительно хохотнула, Морвир поморщился, но договорил: — Если я кажусь порой чересчур упрямым, то это потому только, что я всеми силами хочу помочь вам в вашем рискованном деле. Непреклонность в стремлении к наилучшему всегда была моим недостатком. Для человека же, который поневоле должен быть вашим покорным слугой, самым важным качеством является гибкость. Смею ли я просить вас… совершить героическое усилие? Забыть вместе со мной об этом печальном недоразумении? — Он тряхнул поводьями и, когда фургон снова двинулся по дороге, тускло улыбнулся через плечо. — Я уже чувствую ее! Перемену к лучшему!
Монца встретилась взглядом с Дэй, сидевшей с ним рядом. Белокурая малышка, вскинув брови, в последний раз прошлась зубами по яблочному огрызку и швырнула его в поле.
Витари стащила с себя плащ, подставила лицо солнцу.
— Солнце выглянуло. Перемена к лучшему. И… — Она прижала руку к груди, другую протянула к небу. — О-о-о, радуга! Вы слышали, что там, где она упирается в землю, находится эльфийская полянка?
Монца проводила фургон хмурым взглядом. Наткнуться на эльфийскую полянку казалось более вероятным, чем дождаться от Морвира перемен к лучшему. И внезапная покорность с его стороны нравилась ей еще меньше, чем бесконечное нытье.
— Может, он просто хочет, чтобы его любили, — послышался рядом тихий голос Трясучки, когда она стронула коня с места.
— Если бы люди могли меняться вот так, — Монца щелкнула пальцами у него перед лицом.
— Только так они и меняются. — Он уставился на нее единственным глазом. — Когда меняется все вокруг. Мужчины, думается мне, хрупкие существа. Не прогибаются в новую форму. Ломаются. Крошатся.
Сгорают… возможно.
— Как твое лицо? — буркнула она.
— Зудит.
— Больно было — там, у мастера?
— Коль мерить между болью в ушибленной ноге и выжженном глазе, то ближе к заднице.
— Как почти все.
— А падение с горы?
— Не так уж страшно, пока лежишь неподвижно. Вот когда встать пытаешься, ноет маленько. — Слова ее вызвали у него улыбку, хотя в последнее время улыбался он куда реже, чем раньше. Удивляться, правда, было нечему, после всего, что он пережил. Что она заставила его пережить… — Мне… надо, наверное, поблагодарить тебя за спасение. Еще одно. Похоже, это уже входит в привычку.
— За что вы мне и платите, верно, начальник? Хорошо выполненная работа — сама по себе награда, так отец мой говорил. Дело в том, что это я умею. Как боец, я человек, которого уважают. Как все остальное, я здоровенный, никчемный придурок, который провоевал дюжину лет, ничего не заработал, кроме кошмарных снов, да еще и глаз потерял. Только гордость у меня и осталась. Мужчина должен быть тем, что он есть, думается мне. Что-то другое — всего лишь притворство, верно? И кому охота провести всю оставшуюся жизнь, притворяясь тем, кем он никогда не был?
Хороший вопрос… К счастью, они добрались до вершины холма, и Монца была избавлена от необходимости думать над ответом. Поля впереди прорезала коричневой, прямой, как стрела, полосой имперская дорога, которая вот уже восемь веков оставалась лучшей дорогой в Стирии. Что наводило на печальные мысли обо всех правителях, сменившихся с тех пор.
Неподалеку виднелся фермерский дом — каменный, в два этажа, с закрытыми ставнями, с крышей из красной черепицы, побуревшей от старости, с покосившимся флюгером в виде крылатой змеи. Рядом небольшая конюшня, напротив деревянный сарай с просевшей кровлей. Захламленный двор, где рылась в мусоре парочка тощих птиц, окружен был каменной стеной высотой по пояс, поросшей лишайником.
— Вот подходящее место! — объявила Монца, и Витари выставила из фургона руку в знак того, что слышит.
Позади фермерских угодий протекала речушка, на берегу которой, примерно в миле от дома, стояла мельница. Поднявшийся ветерок колыхал листву живой изгороди, гнал волны по пшенице, облака — по небу. Тени их скользили по земле.
Монце вспомнился дом, в котором она родилась. Маленький Бенна среди зрелых пшеничных колосьев — только макушка и видна. Его звонкий смех. Тогда еще жив был отец… Она встряхнула головой, нахмурилась. Все это дерьмо, слезливое, пробуждающее жалость к себе, затягивающее в прошлое. Родную ферму она ненавидела. Бесконечная пахота, пот, грязь, усталость… и ради чего? Немного найдется на свете дел, требующих столь тяжкого труда и приносящих так мало.
И единственное, что пришло ей на ум сразу, — месть.
Сколько Морвир себя помнил, он с младых ногтей, кажется, обладал сверхъестественной способностью говорить что-то не то. Намереваясь помочь, обнаруживал вдруг, что жалуется. Выказывая решительность, в результате оскорблял. Горячо стремясь поддержать, слышал в ответ, что обескураживает. Все, чего он хотел, — чтобы его ценили, уважали и принимали в компанию. Но каждая попытка укрепить дружеские отношения их только разрушала.
После тридцати лет подобных неудач мать его покинула, жена покинула, ученики покидали, грабили и пытались убить, обычно при помощи яда, но в одном памятном случае даже и топором. Он начинал уже верить, что попросту не умеет ладить с людьми. В любом случае, ему следовало радоваться, что мерзкий пьяница Никомо Коска умер. И поначалу он действительно испытывал некоторое облегчение. Но вскоре тучи опять сгустились, и душой завладело привычное уныние. Он вновь и вновь ссорился со своей неугомонной нанимательницей, желая при этом всего лишь помочь делу.
Наверное, ему стоило бы удалиться в горы и жить там отшельником, не раня более ничьих чувств, но хрупкому сложению его был вреден разреженный воздух. Поэтому он решил еще раз совершить героическое усилие во имя дружеских отношений. Стать более уступчивым, более мягким, более терпимым к недостаткам других. И первый шаг сделал, сославшись на головную боль, дабы не принимать участия вместе с остальными в осмотре окрестностей, и приготовив им приятный сюрприз в виде грибного супа по рецепту матушки — единственному, пожалуй, материальному наследству, которое оставила она своему единственному сыну.
Шинкуя овощи, он порезал палец, потом обжег локоть о раскаленную печку, и оба эти случая чуть не заставили его в порыве непродуктивного гнева отказаться от мысли о переменах к лучшему. Но к тому времени, когда солнце опустилось к горизонту, тени во дворе удлинились и послышался топот лошадей, возвращавшихся на ферму, стол все-таки был уже накрыт, две буханки хлеба нарезаны, два свечных огарка излучали приветливый свет, и аппетитно благоухал котелок с готовым супом.
— Великолепно. — Реабилитацию себе он обеспечил.
Но оптимизму его не суждено было продержаться долее прибытия сотрапезников. Едва войдя, не сняв сапог, между прочим, и нанеся грязи на отмытые до блеска полы, они уставились на любовно вычищенную им кухню, на старательно накрытый стол, на котелок такими трудами сваренного супа с энтузиазмом преступников, подведенных к плахе.
— Что это? — Меркатто выпятила губы и сдвинула брови. Вид у нее стал еще угрюмей и подозрительней, чем обычно.
Морвир приложил все усилия, чтобы ответить спокойно:
— Это — мои извинения. Поскольку наш одержимый цифрами повар вернулся в Талин, я решил занять освободившееся место и приготовил обед. По рецепту моей матушки. Садитесь, пожалуйста… садитесь!
Он суетливо начал выдвигать стулья, и, несмотря на некоторое замешательство и косые взгляды, за стол они все-таки уселись.
С котелком и половником наготове Морвир подошел к Трясучке.
— Супу?
— Нет уж. Вы меня… как это называется…
— Парализовали, — подсказала Меркатто.
— Вот-вот. Вы меня разок уже парализовали.
— Вы мне не доверяете? — сухо спросил Морвир.
— Трудновато было бы, — сказала Витари, глядя на него исподлобья. — Вы же отравитель.
— После всего, что мы вместе пережили? Не доверяете из-за какого-то маленького паралича? — Он совершал героические усилия, пытаясь удержать на плаву идущий ко дну корабль их деловых отношений, и никто этого не ценил. Ни капельки. — Имей я намерение кого-то отравить, просто брызнул бы ему на подушку черной лаванды и погрузил в сон, от которого не просыпаются. Подложил бы в сапоги шипы америнда, смазал рукоять оружия ларинком, подсыпал во флягу с водой горчичный корень. — Морвир навис над северянином, с такой силой стиснув в руке половник, что костяшки побелели. — Существуют тысячи тысяч способов, которыми я мог бы убить, и никто даже не догадался бы, в чем дело. Я не стал бы утруждать себя, готовя вам обед!
Трясучка уставился на него своим единственным глазом, и на крохотную долю секунды Морвир заподозрил, что впервые за много лет получит сейчас оплеуху. Потом северянин взял ложку, зачерпнул ею из котелка, осторожно подул на суп и проглотил.
— Вкусно. Никак, грибы?
— Э… да, грибы. — Морвир поднял половник. — Ну, кто по-прежнему не хочет супу?!
— Я! — раздался голос из ниоткуда.
Морвиру словно брызнули в ухо кипятком, и, дернувшись, он выронил котелок. Горячий суп струею хлынул на стол, с него на колени Витари. Та с визгом подпрыгнула, сметя на пол свой столовый прибор. Меркатто, с грохотом отодвинув стул, потянулась к мечу. Дэй, выронив недоеденный ломоть хлеба, вскочила и попятилась к выходу. Морвир, крепко сжав в руке уже ненужный половник, с которого капало, резко обернулся…
За спиной у него стояла гурчанка со сложенными на груди руками, с улыбкой на устах. С кожей гладкой, как у ребенка, и блестящей, как черное стекло, с глазами цвета полуночи.
— Спокойно! — гаркнула Меркатто, вскинув руку. — Спокойно. Это друг.
— Мне она не друг! — Морвир лихорадочно пытался сообразить, как эта женщина сюда проникла, и не мог. Рядом не было двери, окно плотно закрывали ставни, в полу и потолке не имелось никаких отверстий…
— У тебя вообще нет друзей, отравитель, — промурлыкала гурчанка. Длинный коричневый плащ ее был распахнут. Тело под ним, казалось, полностью покрывали белые повязки.
— Вы кто? — спросила Дэй. — И откуда, черт возьми, пришли?
— Раньше меня звали Восточный Ветер, — ответила та, грациозно описывая пальцем круги в воздухе и показывая два ряда белых, безупречных зубов. — Но сейчас зовут Ишри. А пришла я с выбеленного солнцем Юга.
— Она имела в виду… — начал Морвир.
— Магия, — проворчал Трясучка, единственный, кто остался спокойно сидеть за столом, и облизал ложку. — Хлеба не передадите?
— К черту хлеб! — рявкнул Морвир. — И магию к черту! Как вы сюда вошли?
— Она из этих. — Витари, чьи глаза превратились в недобро горящие щелочки, сжала в руке кухонный нож. Остатки супа закапали с равномерным стуком со стола на пол. — Из Едоков.
Гурчанка макнула в супную лужицу на столе палец, провела по нему язычком.
— Все должны что-то есть, не так ли?
— Я не желаю быть в числе блюд.
— Можете не беспокоиться. Я весьма разборчива в еде.
— Встречалась я уже с одной из ваших, в Дагоске.
Морвир не понимал, о чем речь, — ощущение, надо признаться, не из самых приятных, — но видел, что Витари встревожена, и оттого взволновался тоже. Эта женщина отнюдь не была склонна к беспочвенным фантазиям.
Витари меж тем обратилась к Меркатто:
— Что за сделку вы заключили?
— Ту, которую нужно было заключить. Она работает на Рогонта.
Ишри уронила голову набок. Чуть ли не горизонтально полу.
— А может, он работает на меня.
— Мне все равно, кто наездник, кто осел, — огрызнулась Монца, — лишь бы один из вас прислал мне людей.
— Он пришлет. Сорок лучших.
— Без опоздания?
— Если Тысяча Мечей не придет раньше, то и они не опоздают. Встали лагерем в шести милях отсюда. Им надо еще разграбить деревню. А потом сжечь ее. Небольшая, но разрушительная компания.
Взгляд черных глаз остановился на Морвире. И он, невесть с чего, занервничал. Белые повязки гурчанки тоже не давали ему покоя. Интересно, зачем…
— Дают прохладу в жару, — сказала она.
Морвир заморгал. Он что, задал вопрос вслух?
— Нет.
Он похолодел с головы до пят. Точь-в-точь, как тогда, когда приютские няньки обнаружили его тайные припасы и догадались об их назначении. В голову полезло нечто несусветное — будто эта гуркская дьяволица читает каким-то образом его мысли. Ведает и дела, им совершенные, о которых, думал он, никто и никогда не узнает…
— Я иду в сарай! — заявил он. Голос, вопреки желанию, прозвучал довольно плаксиво. И понизить его удалось не без труда. — Поскольку завтра мы ждем гостей, нужно подготовиться. Пошли, Дэй.
— Сейчас, закончу только. — Помощница его быстро свыклась с присутствием странной посетительницы и занята была тем, что намазывала маслом три куска хлеба сразу.
— А… да, конечно.
Морвир помешкал немного, собираясь ее дождаться. Но, чувствуя себя все неуютней с каждым мгновеньем, не выдержал и направился к двери.
— Плащ не возьмете? — спросила Дэй.
— Мне и без него будет жарко!
И только выскочив из дома во мрак, пронизанный холодным ветром, тут же забравшимся под рубашку, он понял, что жарко отнюдь не будет. Но возвратиться за плащом и не выставить себя полным дураком было слишком поздно. И Морвир стоически зашагал по темному двору дальше.
— Нет уж. — Плотно обхватил себя за плечи руками, начиная трястись от холода, и злобно выругался. Какая-то гуркская шарлатанка какими-то дешевыми фокусами выбила его из равновесия?.. — Сука перевязанная. — Ну, они еще у него увидят. — О, да! — С приютскими няньками он, в конце концов, расплатился, за все побои. — Посмотрим, кто кого побьет теперь. — Он оглянулся, чтобы убедиться, что за спиною никого нет. — Магия! — Усмехнулся. — Я вам покажу фокусы… И-и-их!.. — Что-то хлюпнуло под сапогом, земля выскользнула из-под ног, и Морвир с размаху шлепнулся в грязную лужу.
— Да будь оно все проклято!..
Хватит с него героических усилий. И перемен к лучшему тоже.
До рассвета, по мысли Трясучки, оставалось часа два. Дождь кончился, но со свежераспустившейся листвы еще капала с барабанным стуком вода. Было зябко и сыро. По тропинке тек разлившийся ручей, сглаживая в грязи вмятины от конских копыт. Среди мокрых древесных стволов замаячил, наконец, слабый красноватый свет лагерных костров, и Трясучка понял, что цель близка.
Темное время — самая пора для темных дел, говаривал некогда Черный Доу, а уж он-то знал…
Оставалось надеяться только, что в этой промозглой тьме пьяный часовой не всадит, всполошившись, стрелу ему в кишки. Может, оно и не так больно, как выжигание глаза, но тоже приятного мало. По счастью, часового Трясучка заметил раньше, чем тот его. Парень сидел, привалясь спиной к стволу, прислонив копье к плечу и прикрыв голову куском промасленной кожи, и не увидел бы ничего, даже если бы не спал.
— Эй!
Часовой дернулся, копье соскользнуло. В поисках его он принялся шарить вокруг себя по земле, и Трясучка, небрежно сложив руки на седельной луке, усмехнулся.
— Окликать меня будешь или я так проеду?
— Кто идет? — прорычал тот, сгребя, наконец, копье вместе с пучком мокрой травы.
— Зовут меня Кол Трясучка, и я имею разговор к Карпи Верному.
Лагерь Тысячи Мечей выглядел точь-в-точь как любой другой лагерь. Солдаты, холст, железо, грязь. Больше всего — грязи. Палатки, расставленные без всякого порядка. Лошади, привязанные к деревьям, выдыхающие белый в темноте пар. Копья, составленные штабелями. Костры — где горящие, где уже прогоревшие до углей. Воздух, едкий от дыма. Кое-кто из наемников еще не спал, сидя у огня и кутаясь в одеяло. Одни, не обращая внимания на проходившего мимо Трясучку, выпивали, другие провожали его настороженными взглядами.
Это напомнило ему разом обо всех сырых, холодных ночах, проведенных в многочисленных лагерях на Севере. О кострах, к которым он жался в единственной надежде, что не начнется дождь. О мясе, которое жарил, нанизав его на копья павших товарищей. Об одеялах, в которые кутался для ночевки на снегу. О клинках, которые точил для поджидавшей назавтра черной работы. Мысленному взору явились лица людей, с которыми он пил и смеялся, — умерших и вернувшихся в грязь. Брата. Отца. Тула Дуру — Грозовой Тучи. Рудды Тридубы — Скалы Уффрифа. Хардинга Молчуна, что был безмолвнее ночи. И воспоминания эти вызвали у него приступ неожиданной гордости. А потом приступ неожиданного стыда за работу, которую он делал сейчас. Столь сильных чувств он не испытывал с тех пор, как потерял глаз, и не думал испытать когда-нибудь снова.
Трясучка с силой втянул воздух носом, лицо под повязкой защипало, и мгновенье слабости миновало. Он снова стал холоден и спокоен.
Часовой тем временем подвел его к палатке размером с дом, из-под полога которой в ночь просачивался слабый свет. Сказал:
— Ну, смотри, веди себя там прилично, дубина северная, — и подпихнул Трясучку его же собственным топором. — Не то…
— Да пошел ты, дурак.
Трясучка одной рукой отодвинул его с дороги и нырнул под полог.
Внутри пахло прокисшим вином, заплесневелой одеждой, немытым телом. Струили тусклый свет фонари, развешанные по кругу вместе с рваными знаменами — трофеями былых сражений.
В дальнем конце палатки стояло на двух ящиках кресло из темного дерева, отделанное слоновой костью, побитое, исцарапанное, отполированное частым сидением. Кресло капитан-генерала, понял Трясучка. То самое, что когда-то принадлежало Коске, потом Монце, а теперь — Карпи Верному. Выглядело оно ничуть не лучше какого-нибудь потрепанного временем обеденного кресла из богатого дома. И уж совсем не походило на вещь, за которую можно убить. Хотя, с другой стороны, причины для убийства часто бывают мелкими.
Посередине стоял длинный стол, по обе стороны которого сидели капитаны Тысячи Мечей. Сурового вида мужчины, все в шрамах, побитые и потрепанные временем, как то кресло, и оружия при них хватало. Однако Трясучка улыбался и в более суровых компаниях, поэтому улыбнулся и сейчас. Странно, но здесь он почувствовал себя так легко, как ни разу за последние несколько месяцев. Правила поведения с этими людьми были ему понятны, не то, что с Монцей.
Похоже было, что за стол они уселись совещаться. Разложили карты. Но среди ночи разработка стратегии обернулась игрой в кости. Теперь на картах рассыпаны были деньги, стояли полупустые бутылки, помятые кружки, надколотые стаканы. На самой большой багровело пятно от пролитого вина.
Место во главе стола занимал здоровяк — все лицо в шрамах, проплешина среди коротких седых волос. Пышные усы, белая щетина на массивном подбородке. Сам Карпи Верный, судя по описанию Монцы.
Он тряхнул зажатыми в могучем кулаке костями.
— Ну, дряни, выходите, дайте мне девятку! — Выпали единица и тройка. Кто-то за столом вздохнул, кто-то захихикал. — Твари! — Карпи бросил несколько монет длинному рябому уроду с крючковатым носом, чью большую лысину обрамляли длинные черные волосы. — Однажды я все-таки разгадаю твою хитрость, Эндиш.
— Нет у меня никакой хитрости. Просто родился под счастливой звездой. — Эндиш смерил Трясучку столь же дружелюбным взглядом, каким лиса могла бы одарить курицу. — Что еще за ублюдок перевязанный?
Вперед протолкался часовой, тоже глянув на Трясучку не слишком ласково.
— Генерал Карпи, этот северянин говорит, что у него есть к вам разговор.
— Правда, что ли? — Верный посмотрел на него лишь мельком и начал складывать свои деньги столбиком. — А мне его разговор на кой? Брось-ка сюда кости, Виктус, я еще не кончил.
— Вот проблема с генералами, — заметил Виктус, лысый, как яйцо, и костлявый, как воплощение голода. Улучшить впечатление не могли даже сверкающие цепочки на шее и перстни, сплошь унизывавшие пальцы. — Никогда не знаешь, когда они кончат. — Он бросил кости на стол, и пара дружков его вновь хихикнула.
Часовой нервно переступил с ноги на ногу.
— Он говорит, что знает, кто убил принца Арио!
— Да что ты? И кто же это?
— Монцкарро Меркатто. — Все лица резко развернулись к Трясучке. Карпи медленно положил поднятые кости обратно на стол и сощурился. — Похоже, вам знакомо это имя.
— Наймем его как шута или повесим как лжеца? — прохрипел Виктус.
— Меркатто умерла, — сказал кто-то.
— Вот как? Интересно, кого же я тогда трахал весь прошлый месяц?
— Если Меркатто, то зря бросил, — ухмыльнулся Эндиш. — Братец ее мне говаривал, что в рот она берет как никто.
На сей раз захихикала добрая половина присутствующих. При чем тут брат Монцы, Трясучка не слишком-то понял, но значения это не имело. Он успел уже размотать повязку и, стащив ее, повернулся лицом к фонарю. Смешки разом захлебнулись. Такое уж было у него теперь лицо — никому не весело.
— Вот чего она мне стоила к нынешнему дню. За горстку серебра?.. На хрен это. Я не такой дурак, за какого она меня держит. И гордость еще имею. Я бросил эту суку.
Карпи Верный угрюмо уставился на него.
— Как она выглядит?
— Высокая, худая, черные волосы. Все время хмурится. Остра на язык.
Виктус отмахнулся унизанной перстнями рукой.
— Это всем известно!
— У нее покалечена правая рука. Куча шрамов. После падения с горы, так она говорит. — Трясучка, не сводя глаз с Верного, ткнул себе пальцем в живот. — Здесь рубец, и на спине еще один. Друг, говорит, сделал. Проткнул насквозь ее же кинжалом.
Лицо Верного стало мрачным, как у могильщика.
— Ты знаешь, где она?
— Эй, погодите-ка. — Вид у Виктуса был не более радостный, чем у его командира. — Так что, Меркатто жива?
— Доходили до меня такие слухи, — сказал Верный.
Из-за стола вдруг поднялся здоровенный чернокожий детина с длинными, серо-стальными волосами, свернутыми в жгуты.
— Какие только слухи не ходят, — сказал он медленно, голосом, глубоким, как море. — Слухи и факты — разные вещи. И когда же ты, черт тебя дери, собирался нам сказать?
— Когда надо, черт тебя дери, Сезария. Где она?
— На ферме, — сообщил Трясучка. — Верхом отсюда с час езды будет.
— Сколько с ней народу?
— Всего четверо. Нытик-отравитель и его помощница, почти девчонка. Еще рыжая бабенка по имени Витари и какая-то темнокожая сука.
— Где именно?
Трясучка усмехнулся.
— Ну, в общем-то, за этим я сюда и пришел. Выдать вам, где именно.
— Попахивает дерьмом, и мне этот запашок не нравится, — прохрипел Виктус. — Коль спросите меня…
— Не спрошу! — рявкнул Верный. — И сколько ты за это хочешь?
— Десятую часть того, что герцог Орсо обещал за голову убийцы принца Арио.
— Всего лишь?
— Думаю, десятая часть — это намного больше того, что я получу от нее. Но не настолько большая, чтобы вы меня за нее убили. Я хочу столько, сколько смогу унести, оставшись при этом в живых.
— Мудрый человек, — сказал Верный. — Для нас ничего нет хуже жадности, верно, парни? — Кое-кто засмеялся, но большинство, судя по виду, никакой радости по поводу возвращения прежнего генерала из страны мертвых по-прежнему не испытывало. — Что ж, десятая часть — это справедливо. Договорились. — Он шагнул вперед и, глядя Трясучке в лицо, ударил с ним по рукам. — Если доберемся до Меркатто.
— Она нужна вам живая или мертвая?
— Как ни грустно, но я бы предпочел мертвую.
— Я тоже. Меньше всего мне хотелось бы потом сведения счетов с этой бешеной сукой. Она ничего не забывает.
Верный кивнул.
— Похоже на то. Думаю, мы с тобой сойдемся. Сволле!
— Да, генерал? — вперед выступил какой-то бородач.
— Поднимай три двадцатки конников, быстро, тех, у кого лошади порезвее…
— Людей бы лучше поменьше, — сказал Трясучка.
— Вот как? И насколько меньше?
— Она вроде как думает, что у нее еще остались тут друзья. — Трясучка обвел одиноким глазом лица собравшихся в палатке. — Говорит, полно таких в лагере, кто не отказался бы снова видеть ее командиром. Мол, это с ней они одерживали победы, которыми гордиться можно, а с вами до настоящего дела не доходит, и трофеи все достаются людям Орсо. — Глаза Верного стрельнули на миг в сторону, и Трясучка понял, что задел его за живое. Ни один командир на свете не уверен в себе настолько, чтобы никогда не сомневаться в верности подчиненных. Особенно таких, как эти. — Лучше взять поменьше, но чтобы вы были в них уверены. От Меркатто я готов ждать ножа в спину, с нее станется. Но чтоб меня проткнул кто из ваших — это другое дело.
— Всего пятеро, говоришь, и четверо из них — женщины? — Сволле усмехнулся. — Хватит дюжины.
Верный, не сводя глаз с Трясучки, сказал:
— И все-таки. Поднимай три двадцатки, как было велено, на случай, если их там окажется больше. Будет очень неприятно, если нам вдруг не хватит рук.
— Есть! — Сволле выбрался из палатки.
Трясучка пожал плечами:
— Что ж, будь по-вашему.
— И будет. Не сомневайся. — Карпи повернулся к своим угрюмым капитанам: — Все старые псы готовы выйти на охоту?
Сезария покачал головой.
— Ты намусорил, Верный. Ты и метлой маши.
— Я лично для одной ночи награбил достаточно. — Эндиш откинул полог.
К выходу за ним потянулись и другие — кто с настороженным видом, кто с беспечным. Третьи казались попросту пьяными.
— Я тоже вынужден с вами распрощаться.
Сказавший это выделялся среди прочих побитых жизнью, покрытых шрамами, грубых вояк тем уже, что ничем на самом деле не выделялся. У него были кудрявые волосы. Оружия, насколько мог видеть Трясучка, не имелось. Как и шрамов и глумливой усмешки. И духом опасности от него не веяло, как от всякого военного человека. Но Карпи Верный разулыбался ему так, словно он заслуживал особого уважения.
— Мастер Сульфур! — Взял его руку в свои лапищи, пожал. — Благодарю за то, что заглянули. Вы здесь всегда желанный гость.
— О, меня привечают всюду, куда бы ни пришел. Легко дружить с человеком, который приносит деньги.
— Передайте герцогу Орсо и вашим людям в банке, пусть не беспокоятся. Все будет сделано, как договорились. Сразу же, как только я разберусь с этой маленькой проблемой.
— Жизнь любит подбрасывать проблемы, не так ли? — Сульфур скупо улыбнулся Трясучке. У него оказались разные глаза — один голубой, другой зеленый. — Что ж, удачной вам охоты. — И легким шагом вышел из палатки в рассвет.
Верный тут же развернулся к Трясучке.
— Час езды, ты сказал?
— Если возраст позволяет вам ехать быстро.
— Ха. Уверен, что она тебя еще не хватилась?
— Спит она. От хаски. Курит это дерьмо все больше с каждым днем. То от него пускает слюни, то без него. Так что скоро не проснется.
— Лучше все же времени не терять. Эта женщина способна на неприятные сюрпризы.
— Это верно. К тому же она ждет помощи. Сорок человек от Рогонта должны приехать завтра днем. Они собираются следить за вами и устроить засаду, когда вы повернете на юг.
— Нет ничего приятней, чем опередить с сюрпризом, — ухмыльнулся Верный. — Поедешь впереди.
— За десятую часть награды поеду хоть задом наперед.
— Не стоит. Просто впереди, рядом со мной. Поведешь нас к ее норе. Нам, честным людям, надобно держаться друг дружки.
— Да уж, — сказал Трясучка. — Конечно.
— Отлично. — Верный хлопнул в ладоши, затем потер руки. — Сейчас… только облегчусь и надену латы.
— Хозяин… — послышался тоненький голосок Дэй. — Вы проснулись?
Морвир испустил страдальческий вздох.
— Милосердный сон и впрямь выпустил меня из ласковых недр своих… обратно в равнодушные объятия мира.
— Что?
Он горестно махнул рукой.
— Неважно. Слова мои падают, как семена… на каменистую почву.
— Вы велели разбудить вас на рассвете.
— Уже рассвет? О, жестокий повелитель!
Морвир откинул тонкое одеяло, выбрался кое-как из колючей соломы — воистину скромного пристанища для человека его непревзойденных талантов — распрямил ноющую спину и на негнущихся ногах спустился по лесенке, вынужденно признавая про себя, что, пожалуй, староват он годами, не говоря уж о том, что слишком утончен во вкусах для ночевок на сеновале.
За ночь Дэй собрала аппарат и к тому времени, как в узеньком оконце забрезжили первые бледные проблески рассвета, успела разжечь горелки. Весело кипели на медленном огне реактивы, беззаботно конденсировался пар, оживленно капали в накопительные колбы дистилляты. Морвир обошел вокруг импровизированного стола, постукивая по нему на ходу костяшками пальцев, на что стеклянные части аппарата откликались легким дребезжанием и позвякиванием. Все как будто было в полном порядке. Впрочем, Дэй училась своему ремеслу у мастера, величайшего, быть может, отравителя Земного круга… кто бы с этим спорил? Но даже созерцание исправно спорящейся работы не смогло вывести Морвира из подавленного состояния духа.
Он утомленно вздохнул.
— Меня никто не понимает. Я обречен на недопонимание.
— Вы — сложный человек, — сказала Дэй.
— Вот именно! Именно! Ты одна понимаешь!
Возможно, только она и была способна оценить скрытые за его внешней строгостью и властностью чувства — глубокие, как горные озера.
— Я сделала вам чай. — Дэй протянула ему обшарпанную железную кружку, над которой вился парок.
В желудке у Морвира неблагозвучно заурчало.
— Не надо. Я благодарен тебе, конечно, за доброту и внимание, но… не надо. У меня нынче расстройство пищеварения, ужасное.
— Понервничали из-за нашей гуркской гостьи?
— Категорически нет, нисколько, — солгал он, подавляя дрожь при одном только воспоминании об этих полуночных глазах. — Моя диспепсия — результат постоянного расхождения во мнениях с нашим нанимателем, печально знаменитым Палачом Каприле, упрямицей Меркатто! Я, видимо, просто не могу найти к этой женщине правильный подход! Сколь ни сердечно мое к ней отношение, сколь ни чисты мои намерения, она все воспринимает враждебно!
— Да, она немножко колючая.
— По моему мнению, она превышает пределы колючести и попросту… режет, — закончил он с запинкой.
— Ну, все-таки ее предали, сбросили с горы, убили брата и…
— Это объяснение, но не оправдание! Все мы претерпели горькие превратности судьбы! Нет… я почти уже испытываю искушение оставить ее дожидаться неизбежной погибели и найти другого нанимателя. — Внезапная мысль заставила его фыркнуть. — Герцога Орсо, возможно.
Дэй резко вскинула на него взгляд.
— Вы шутите.
Разумеется, это было не более чем шуткой, ибо Кастор Морвир не относился к числу людей, бросающих нанимателя, с которым заключен договор. Определенные принципы до́лжно соблюдать, в его ремесле — особенно. Но ему показалось забавным развить мысль, и Морвир начал загибать пальцы.
— Это человек, который, несомненно, в состоянии оплатить мои услуги. Человек, которому, несомненно, требуются мои услуги. Человек, который явно не обременен нравственными сомнениями и не страдает приступами малодушия.
— Человек, который сбрасывает работающих на него с горы.
Морвир пожал плечами:
— Никогда не следует позволять себе глупость доверять людям, которые нанимают отравителей. Так-то он наниматель не хуже всякого другого. Эх, и почему эта замечательная мысль не пришла мне в голову раньше?..
— Но… мы убили его сына.
— Ба! Подобные затруднения легко улаживаются, если два человека понимают, что нужны друг другу. — Он небрежно помахал рукой. — Всегда можно что-нибудь придумать. Найти козла отпущения, на которого не жалко будет свалить вину.
Дэй, плотно сжав губы, медленно кивнула.
— Козла отпущения. Конечно.
— Которого не жалко, — подчеркнул Морвир. Вряд ли грядущим поколениям нанесет большой ущерб утрата какого-то изувеченного северянина. Как и безумного преступника или злоязыкого пыточных дел мастера. У него даже на душе слегка потеплело при этой мысли. — Но пока мы, увы, вынуждены заниматься Меркатто и ее никчемными поисками мести. Месть… уж и не знаю, существует ли в мире более бессмысленный, разрушительный и не приносящий никакого удовлетворения мотив?
— Я думала, мотивы не наше дело, — заметила Дэй. — Важна работа и плата.
— Верно, моя дорогая, совершенно верно. Любой мотив безупречен, если влечет за собой необходимость в наших услугах. Ты, как всегда, видишь самую суть вопроса, словно вопрос этот абсолютно прозрачен. И что бы я без тебя делал? — Он с улыбкой взглянул на аппарат. — Как продвигаются наши приготовления?
— О, я свое дело знаю.
— Отлично. Замечательно. Знаешь, разумеется. Ты ведь училась у мастера.
Она слегка поклонилась.
— И хорошо запомнила ваши уроки.
— В высшей степени хорошо. — Морвир наклонился к конденсатору, щелкнул по нему, наблюдая, как в реторту неторопливо капает экстракт ларинка. — Всесторонняя готовность к любой, самой неожиданной случайности жизненно важна. Осторожность — на первом месте, все… ай! — Он уставился на свою руку. На крохотную красную точку, откуда выступила капелька крови. — Что это?..
Дэй медленно попятилась от него. С непривычно напряженным лицом. С иглой в руке.
— Свалить вину? — прорычала она. — А козел отпущения — это я? Хрен тебе, скотина!
— Ну, давай же, давай. — Верному снова понадобилось помочиться. Он стоял возле своего коня спиной к Трясучке, нетерпеливо подергивая коленями. — Давай, давай. Вот она, расплата за походную жизнь.
— Или за черные дела, — сказал Сволле.
— Ничего настолько черного я не сделал, это уж точно, чтобы заслужить подобное дерьмо. Хочется так, что терпеть нет мочи, а как вытащишь его наконец, стоишь на ветру целую вечность… ох… ох… ну же, дрянь!
Он выгнулся назад, сверкнув лысиной. Брызнула маленькая струйка, потом еще одна. И еще, после чего Верный стряхнул последние капли и начал завязывать штаны.
— И это все? — спросил Сволле.
— Тебе-то что? — огрызнулся генерал. — По бутылкам разливать собрался? Все она, походная жизнь… — Он поднялся по склону, придерживая рукой полы красного плаща, чтобы не замарать их в грязи, и присел на корточки рядом с Трясучкой. — Ну-ка, ну-ка. Здесь, значит?
— Здесь.
Фермерский дом стоял в конце расчищенного, заросшего травой участка посреди серого моря пшеницы, под серым небом, затянутым тучами. В узких окошечках сарая брезжил слабый свет, но больше никаких признаков жизни было не видать. Трясучка вытер ладони о штаны. Не часто ему случалось предавать, ни разу так откровенно, во всяком случае, и поэтому он нервничал.
— Все спокойно вроде бы. — Верный медленно провел рукой по белой щетине на подбородке. — Сволле, бери дюжину человек и веди под прикрытием холма вон в ту рощу. Жди там, и коли они нас увидят и побегут туда, покончи с ними.
— Будет сделано, генерал. Умно и просто, правда?
— Нет ничего хуже, чем слишком много планов. Поди, упомни их все, да не напутай чего… Ты ведь не напутаешь, Сволле?
— Я? Нет, генерал. Буду сидеть в роще, если увижу, что бежит кто-то — атакую. Точно, как на Высоком Берегу.
— С той лишь разницей, что Меркатто нынче на другой стороне.
— Ага. Сучка недоделанная.
— Эй, эй, — сказал Верный. — Капельку уважения. Ты радовался и хлопал ей, когда она тебе победы приносила, так и теперь похлопать не мешает. Беда со всяким может случиться, знаешь ли. Только и всего. Это не значит, что человека надо перестать уважать.
— Верно. Простите. — Сволле немного помолчал. — А не лучше будет попробовать подкрасться туда, спешившись? Я к тому, что верхом-то нам в дом не въехать.
Верный смерил его долгим взглядом.
— Когда я отвернулся, успели выбрать нового капитан-генерала? И это ты?
— Нет, нет, что вы, просто…
— Подкрадываться — это не мое, Сволле. К тому же ты так часто моешься, что Меркатто наверняка унюхает тебя шагов за сто и насторожится. Нет уж, к дому мы поскачем, побережем мои старые колени. Как только проверим окрестности. Если для нас все-таки приготовлены сюрпризы, лучше оставаться в седле. — Он покосился на Трясучку. — Что скажешь, парень?
— Ничего. — Трясучка успел увидеть достаточно, чтобы понять — Верный хороший заместитель, но плохой командир. Дело свое знает, но воображения не имеет. Привык действовать определенным образом и уже не может иначе, даже если требуется сменить тактику. Однако говорить об этом вслух он не собирался. Сильному вождю еще может понравиться, если кто-то выступит с предложением получше, слабому — никогда. — Нельзя ли мне получить обратно свой топор?
Верный усмехнулся.
— Можно, конечно. Как только я увижу Меркатто мертвой. — Повернулся, чтобы спуститься к лошади, запнулся о плащ, злобно дернул его вверх и перебросил нижний край через плечо. — Дерьмо. Знал же, что лучше надеть что-нибудь покороче.
Трясучка, перед тем как последовать за ним, бросил последний взгляд на дом и покачал головой. Нет ничего хуже, чем слишком много планов, это правда. Но слишком мало — считай, то же самое.
Морвир захлопал глазами.
— Но…
Медленно шагнул к Дэй. Нога подвернулась, он пошатнулся, толкнул стол, опрокинув колбу, чье содержимое, шипя, растеклось по столешнице. Схватился рукой за горло, уже понимая, что она сделала, чувствуя, как понимание это разливается по жилам холодом. Уже зная, какими будут последствия.
— Король… — прохрипел он, — …ядов?
— Что же еще? Осторожность — на первом месте, всегда.
Он поморщился — от боли в крохотной ранке на руке и куда более глубокой ране в сердце, нанесенной страшным предательством. Закашлялся, упал на колени, протянул к Дэй трясущуюся руку.
— Но…
Она отбросила его руку носком башмака.
— Обречен на непонимание? — Лицо ее исказилось презрением. Даже ненавистью. Прелестная маска кротости, обожания, невинности спала, наконец. — Да что в тебе понимать, чванливый паразит? Тебя насквозь видно, как стеклянного!
Сильней ударить было невозможно. Неблагодарность… и это после всего, что он ей дал! Свои знания, свои деньги, свою… отеческую любовь!
— Душа младенца в теле убийцы! Задира и трус одновременно! Кастор Морвир — величайший отравитель в мире? Величайший зануда в мире — это да, это…
С непостижимым проворством он метнулся вперед, нырнул под стол, резанув при этом скальпелем по ее лодыжке, и вскочил на ноги с другой стороны. Насмешливо уставился на девушку сквозь переплетенье изогнутых трубок и прочих деталей аппарата, в стеклянных и металлических поверхностях коих играли отражения огоньков горелок.
— Ха-ха! — вскричал, абсолютно живой и ни в коей мере не умирающий. — Ты меня отравила? Великого Кастора Морвира убила собственная помощница? Нет, думается мне!
Она взглянула на свою окровавленную лодыжку, вскинула на него широко распахнутые глаза.
— Это был не король ядов, дура! — выкрикнул он. — Жидкость, которая видом, вкусом и запахом не отличается от воды?.. Это и есть вода! Я научил тебя способу производить воду, совершенно безвредную! В отличие от концентрата, которым только что тебя уколол, способным убить дюжину лошадей!
Сунув руку в потайной карман рубахи, он безошибочно выудил кончиками пальцев нужную склянку, в которой блеснуло что-то прозрачное, и показал ей.
— Противоядие.
Дэй вздрогнула при виде склянки, попыталась обежать стол с одной стороны, потом с другой, но ей далеко было до его проворства, и он ускользал без труда.
— Верх неприличия, дорогая! Гоняться друг за другом вокруг нашего аппарата, в каком-то сарае, на грязной ферме! Верх неприличия!
— Пожалуйста, — выдохнула она, — пожалуйста… я никогда… я…
— Не конфузь нас обоих! Ты показала уже свое истинное лицо… хищница неблагодарная! Разоблачила себя, вероломная дура!
— Я не хотела, чтобы на меня свалили вину! Меркатто сказала, что вы рано или поздно переметнетесь к Орсо. И сделаете меня козлом отпущения! Меркатто сказала…
— Меркатто? И ты ее слушала? Слушала, как меня хулит эта полоумная, обкурившаяся хаски, этот палач, на совести которого реки крови? Воистину, достойный путеводный маяк! Проклятье, как я мог быть настолько глуп, чтобы доверять кому-то из вас… В одном ты права, пожалуй, я и впрямь подобен младенцу. Сама незапятнанная невинность! Само милосердие даже к незаслуживающим его! — Он бросил Дэй противоядие. — И пусть только кто-нибудь скажет… — провозгласил, глядя, как она нашаривает склянку в соломе, — …что я не самый… — как хватает ее и выдергивает пробку, — …великодушный, сострадательный и всепрощающий отравитель… — как высасывает содержимое, — …во всем Земном круге!
Дэй утерла рот и выдохнула:
— Нам… нужно поговорить.
— Поговорим, конечно. Но недолго.
Ресницы ее дрогнули, по лицу пробежала судорога. В точности, как он и ожидал. Наморщив нос, Морвир бросил на стол скальпель.
— На лезвии яда не было. Но ты выпила только что неразведенный настой леопардового цветка.
Глаза у Дэй закатились, лицо покраснело. Она рухнула на солому и задергалась. На губах запузырилась пена.
Морвир шагнул вперед, наклонился над ней, оскалив зубы, и потыкал в грудь скрюченным пальцем.
— Тебе — убить меня? Отравить меня? Кастора Морвира? — Каблуки ее дробно застучали по полу, вздымая облачка соломенной пыли. — Я — единственный король ядов, а ты… наивная дура! — Судороги сменились дрожью, тело выгнулось колесом. — Наглая! Самонадеянная! Злая! Э-э-э… — задыхаясь от негодования, он замешкался в поисках нужного слова и тут понял, что она мертва.
Помолчал, глядя, как постепенно обмякает тело. Потом рявкнул:
— Дерьмо! Полное дерьмо!
Удовлетворение от победы растаяло быстро, как снег, выпавший в конце весны. На смену явились сокрушительное разочарование, боль и горечь. И растерянность, когда до него дошло, как изменилось вдруг его положение. Он остался без помощницы. И без нанимательницы. Ибо после услышанного от Дэй сомневаться не приходилось — виновата во всем была Меркатто с ее интригами. Вместо благодарности за самоотверженный тяжкий труд в ее интересах его ждала смерть. И как он не предвидел такого поворота событий? Почему оказался не готов к нему после всех превратностей судьбы, которые уже пришлось претерпеть? Видимо, он слишком мягкий человек, чтобы жить в этой жестокой стране, в этот непрощающий век. Слишком доверчивый и дружелюбный — не на пользу себе. Видит мир в розовых тонах — из-за собственной доброжелательности, и его проклятье — вечно ждать от людей лучшего.
— Стеклянный?.. Дерьмо! Ты… дерьмо! — Он обиженно принялся пинать тело Дэй, вздрагивавшее от каждого удара башмаком. — Чванливый?.. — Голос его сорвался на визг. — Это я-то — сама чертова скромность!
Тут Морвир сообразил, что не пристало человеку столь безгранично чувствительному, как он, пинать мертвое тело. Тем более тело той, о ком заботился почти как о дочери. И на него внезапно нахлынуло слезливое раскаяние.
— Мне жаль! Очень жаль. — Он опустился рядом с ней на колени, откинул волосы со лба, коснулся дрожащими пальцами лица. Такого невинного… не видеть ему больше ее улыбки, не слышать голоса. — Ужасно жаль, но… но… Никогда тебя не забуду, но… э-э-э… фу!
В нос ударил едкий запах мочи. Труп опорожнился — неизбежный побочный эффект от принятия большой дозы леопардового цветка. Он, со своим опытом, должен был бы об этом помнить, но встал коленями прямо в растекшуюся по соломе лужу и промочил штаны.
Брезгливо поморщившись, Морвир поспешно поднялся на ноги.
— Дерьмо! Дерьмо! — Схватил со стола колбу, швырнул ее в стену. Та брызнула осколками. — Задира и трус одновременно?.. — Еще раз злобно пнул тело Дэй, ушиб ногу и забегал вне себя по сараю.
— Меркатто! — Гнусная ведьма, подбившая на предательство его ученицу. Лучшую, самую любимую ученицу, которую он перехватил у Эловео Крея в Остенгорме, предварительно его отравив. Надо, надо было убить Меркатто еще у себя в саду, но грандиозность, значимость и явная невозможность исполнения работы, ею предложенной, раздразнили его тщеславие. — Будь проклято мое тщеславие! Мой единственный порок!
Но мстить он не будет.
— Нет.
Столь низменные и нецивилизованные устремления не в его характере. Он — не дикарь и не животное, как Змея Талина и ей подобные, он — утонченный, культурный человек с высочайшими этическими принципами. Изрядно поиздержавшийся после верной своей и нелегкой службы и потому нуждающийся в солидном контракте. В солидном нанимателе и в благопристойном заказе на убийство с безупречным мотивом, результатом чего явится солидная, честная прибыль.
И кто заплатит ему за убийство Палача Каприле и ее дружков-варваров?
Ответ очевиден.
Морвир повернулся к окну и отвесил свой самый угодливый поклон, изящнейшим образом отведя в сторону руку.
— Великий герцог Орсо, мое драгоценнейшее… почтение.
Выпрямившись, он нахмурился. За окном, на вершине холма, чернели на фоне серого рассветного неба силуэты нескольких дюжин всадников.
— Во имя чести, славы и, главное, достойной платы! — Под дружный смех Верный обнажил и высоко вскинул меч. — Вперед!
Конники длинной цепью двинулись вниз по склону, рассыпались, войдя в пшеничное поле, и, вырвавшись на травянистый луг, перешли на рысь.
Трясучка скакал вместе со всеми. Выбирать не приходилось, поскольку рядом был Верный. И попытайся он отстать, его, пожалуй, не поняли бы. Топор бы в руки… Но надежды, как это часто бывает, не оправдались. Впрочем, возможность держать поводья обеими руками даже порадовала, когда рысь сменилась галопом.
Они были уже шагах в ста, а все по-прежнему оставалось спокойным. Трясучка, угрюмо глядя на дом, сарай и низкую стену перед ними, напрягся, подобрался. План казался плохим. И раньше таким казался, но сейчас, когда уже был на ходу, выглядел с каждым мгновением все хуже. Неслась назад земля под конскими копытами, подпрыгивало под натертой задницей седло. Ветер выжимал слезы из прищуренного глаза, холодил незажившие шрамы, не прикрытые повязкой. Скакавший справа Верный с поднятым мечом, в развевающемся за спиной плаще, кричал:
— Ровней! Ровней!
Цепь слева растягивалась, выгибалась, мелькали разгоряченные лица всадников и конские морды, копья, торчащие во все стороны под разными углами… Трясучка высвободил ноги из стремян.
И тут распахнулись разом все ставни на окнах дома. Он увидел осприанцев, поднявшихся из-за стены, — блеснули стальные шлемы, потом взведенные арбалеты. Миг настал сделать то, что должен. И срать на последствия. Трясучка глубоко, до хрипа, втянул в грудь воздух, задержал дыхание и скинулся с седла. Услышал сквозь цокот копыт, бряцанье металла и шум ветра в ушах пронзительный крик Монцы.
В следующий миг земля ударила его в челюсть так, что зубы клацнули. Хлебнув грязи, Трясучка куда-то покатился. Все смешалось — серое небо, несущиеся кони, падающие люди. Кругом гремели копыта, в лицо летели комья земли. Остановившись, наконец, он попытался было подняться на колени. Но кто-то, размахивая руками, рухнул на него и снова опрокинул на спину.
Морвир подкрался к дверям сарая, приоткрыл их и высунул голову как раз в тот миг, когда из-за стены поднялись осприанские солдаты и обрушили на атакующих смертоносный град арбалетных стрел.
Люди Верного на лугу начали дергаться в седлах и валиться наземь; рухнули, придавив седоков, несколько лошадей. Раздались яростные и испуганные крики, отчаянное конское ржание. Из строя разом выбыло около дюжины всадников. Но остальные, не дрогнув, продолжили атаку, высоко воздев сверкающее оружие и перекрывая боевым кличем предсмертные вопли павших товарищей.
Морвир заскулил, поспешно захлопнул двери и прижался к ним спиной. Сражение не на жизнь, а на смерть. Бешенство и беспорядочность. Острый металл, летящий с огромной скоростью, — проливающий кровь, разбрызгивающий мозги, разрубающий мягкую плоть, обнажая омерзительные внутренности. Самый варварский способ ведения дела, в котором он решительно не знаток. Собственные кишки его, к счастью, пока еще целые, свело в приступе животного ужаса и отвращения, который сменился волной более осмысленного страха. Если победит Меркатто… можно не сомневаться в том, какая участь ему уготована. Смерть его невинной ученицы, в конце концов, эта женщина спровоцировала без малейшего колебания. Если победит Тысяча Мечей… он — сообщник убийцы принца Арио. Мучительное расставание с жизнью предстоит в любом случае.
— Черт!
В дверь не выйти — двор фермы вот-вот превратится в двор скотобойни; окна слишком маленькие, не пролезть. Спрятаться на сеновале? — нет, нет, что он, и в самом деле пятилетний ребенок?.. Лечь рядом с Дэй и притвориться мертвым? В лужу мочи?.. — Никогда! Морвир кинулся к дальней стене сарая, зашарил по ней в поисках выхода. Наткнулся на шатавшуюся доску и начал колотить по ней ногой.
— Ломайся, дрянь такая! Ломайся! Ну, ломайся же!
Страшные звуки сражения снаружи становились все громче. Что-то стукнуло в стену сарая — заставив Морвира подпрыгнуть и оглянуться — с такой силой, что с балок посыпалась пыль. Подвывая от страха и нетерпения, обливаясь потом, он вернулся к своей «плотницкой» работе. Еще удар, и доска, наконец, вылетела. В узкую щель проник тусклый утренний свет. Морвир пал на колени, повернулся боком, протолкнул в щель голову, оцарапавшись о шершавые края досок, и узрел поле бурой пшеницы, а за ним, шагах в двухстах, небольшую рощицу. Укрытие. Он высунул руку, тщетно пытаясь ухватиться за наружную поверхность стены. Пропихнул плечо, грудь до середины, а потом… застрял.
С его стороны было проявлением оптимизма, мягко говоря, полагать, что удастся протиснуться сквозь этакую щель без труда. Лет десять назад, когда он был еще строен как ивовое деревце, пролез бы в щель вдвое у́же с изяществом танцора. Возможности этой его лишило слишком большое количество пирожных, съеденных с тех пор, и теперь, похоже, они могли стоить ему и самой жизни. Морвир принялся дергаться и извиваться. Край доски больно впился в живот. Неужели здесь его и найдут? И будут смеяться впоследствии, рассказывая об этом? Ему суждено оставить по себе такую память? Великий Кастор Морвир, смерть без лица, опаснейший из отравителей, войдет в историю благодаря тому, что, пытаясь убежать, застрял в стене сарая?..
— Чертовы пирожные! — возопил он и последним, отчаянным усилием все же вырвался на волю, разорвав рубаху о какой-то коварный гвоздь и обзаведясь длинной жгучей царапиной на груди. Скрипнул зубами. — Проклятье! Дерьмо!
Затем выпростал из дыры ноги. И, освободившись, наконец, из цепких объятий паршивого необструганного дерева, поспешил к укрытию, которое предлагала роща.
Колосья в пояс высотой тут же начали хлестать его, ставить подножки и хватать за ноги. Не успел он сделать и пяти шагов, как шлепнулся, взвизгнув, на живот в мокрую пшеницу. Выругался, приподнялся и обнаружил, что потерял при падении башмак.
— Чертова пшеница!
Только начал его искать, как до слуха донесся барабанный топот копыт. Вскинув голову, Морвир, к великому ужасу своему, увидел дюжину всадников, вылетевших из той самой рощи, куда он так стремился, и галопом несущихся на него, угрожающе опустив копья.
Он задушенно вскрикнул, развернулся и, оскальзываясь, прихрамывая на босую ногу, побежал обратно к щели, выбраться из которой стоило ему стольких страданий. Сунул в нее ногу, взвыл от боли, прищемив нечаянно мужское достоинство. Топот копыт сделался громче, и спина у него похолодела. Всадники были уже шагах в пятидесяти. Страшные выпученные глаза, оскаленные зубы — человеческие и конские, сверкающий в первых солнечных лучах металл, летящие из-под копыт обрывки пшеничных стеблей… Нет, ни за что ему не успеть пропихнуть в щель несчастное, измученное тело. Сейчас его растопчут… бедный, кроткий Кастор Морвир, который только и хотел, что…
Угол сарая внезапно взорвался пламенем. Без всякого звука, кроме треска ломающегося дерева. Рухнула наземь объятая огнем балка, полетели, кружась, во все стороны обломки досок и погнутые гвозди. В поле ринулась воздушная волна, неся искры и щепки, разметала соломенную скирду, всосала в себя пыль, зерна, клочья сена. Среди полегших под ее напором колосьев взору вдруг открылись два объемистых бочонка, которые стояли прямо на пути скакавших к сараю конников. Изнутри вырвались огненные язычки, на глазах бока бочек начали обугливаться.
Затем правый ослепительно полыхнул, и через мгновение то же произошло с левым. К небу взметнулись два огромных фонтана земли. Передняя лошадь, оказавшаяся между ними, как будто замерла на скаку, вздыбилась, после чего разлетелась на куски вместе с седоком. Участь остальных конников осталась неведомой из-за накрывшего их облака пыли, но, надо полагать, повезло им не больше.
Сильнейший порыв ветра прижал Морвира к стене, трепля порванную рубашку и волосы. Следом донесся грохот двойного взрыва, сотрясший его так, что клацнули зубы. Пронеслись по воздуху, словно отброшенные капризным младенцем игрушки, две лошади, скакавшие по краям цепи и оставшиеся более или менее целыми. Одна рухнула наземь близ рощи, откуда выехали всадники, украсив посевы кровавыми брызгами.
По стене сарая забарабанили комья земли. Пыль начала оседать. Глазам открылся выжженный среди поля участок, по краям которого слабо тлели мокрые колосья, испуская едкий дымок. С неба еще падали тут и там обугленные деревяшки, горящая солома, куски человеческой и конской плоти. На ветру безмятежно кружился пепел.
Морвир все это время простоял с зажатой в щели ногой, пораженный холодным ужасом до глубины души. Что это было — гуркский огонь? Или нечто более темное… магия? Он только успел снова вырваться из щели на свободу и нырнуть с головой в пшеницу, как из-за угла сарая кто-то вышел.
Ишри, гурчанка. Коричневый плащ на ней горел. Она, казалось, заметила это, только когда огонь едва не лизнул ее в лицо. Без всякой спешки стянула плащ, бросила его на землю, оставшись в одних повязках от шеи до ступней, похожая в них, белоснежных, не тронутых огнем, на какую-нибудь древнюю королеву пустынь, забальзамированную и готовую к погребению.
Она смерила долгим взглядом рощу, медленно покачала головой. Улыбнулась и весело сказала что-то по-кантийски. Языками Морвир в совершенстве не владел, но понял это как: «Ты еще можешь, Ишри». Затем черные глаза ее устремились на пшеницу, где он прятался, и Морвир поспешно пригнул голову к земле. Гурчанка повернулась и исчезла за углом сарая, из-за которого вышла. До него донесся тихий смех.
— Ты еще можешь…
У Морвира оставалось лишь одно желание, неодолимое, но абсолютно, по его мнению, оправданное, — бежать не оглядываясь. Поэтому он пополз меж окровавленных колосьев прочь, к роще, едва дыша, с трудом передвигая руки и ноги, подгоняемый мучительным страхом.
Монца отдернула Кальвец. Лицо наемника страдальчески исказилось, он захрипел, схватился за небольшую рану на груди. Сделал неуверенный шаг вперед, поднимая свой короткий меч с таким усилием, словно весил тот с наковальню. Она метнулась влево и нанесла колющий удар под ребра, пробив кожаную куртку. Он повернул к ней голову. По лицу его пробежала дрожь, на шее вздулись жилы. И, едва она снова выдернула меч, он упал, словно только клинок и удерживал его на ногах.
Обратил к ней взгляд.
— Скажи моей… — прошелестел.
— Что?
— Скажи… ей… — Изо рта у него хлынула черная кровь, наемник вытянулся на полу и больше не шевелился.
Тут Монца его вспомнила. Баро… или Паро… имя точно заканчивалось на «о». Вроде бы родственник старины Сволле. Она видела его в Масселии, после осады, после того уже, как разграбили город. Он смеялся над какой-то шуткой Бенны. А ей было не до шуток. Они убили Хермона, украли его золото. И смеяться не хотелось, потому-то она и запомнила этот момент.
— Варо? — пробормотала она.
Что за шутка-то была?..
Она услышала скрип половицы и заметила движение как раз вовремя, чтобы успеть упасть, неловко, ударившись об пол головой. Потом вскочила на ноги, но комната накренилась, отбросила ее к стене, и Монца пробила локтем окно, чуть не выпав из него. Со двора доносился шум сражения — рев, топот, лязг оружия.
Сквозь свет, сиявший в голове, она увидела что-то летящее в нее, метнулась в сторону, и оно стукнуло в стену. В лицо ей брызнула штукатурка. Монца с криком замахнулась на темную фигуру мечом, но увидела, что в руке ничего нет. Кальвец куда-то подевался.
В окне появилось лицо.
— Бенна? — Изо рта у нее вытекла струйка крови.
Не до шуток. Что-то мощно треснуло ее по спине и сбило с ног. Тускло блеснула булава. Над Монцей замаячило оскалившееся лицо. Вокруг горла нападавшего вдруг захлестнулась цепь, вздернула его кверху. Комната перестала качаться, и Монце, у которой шумело в голове, кое-как удалось сесть.
Цепь оказалась в руках у Витари, шарахавшейся вместе с наемником от стены к стене. Он отбивался локтем одной руки, держась второй за удавку. Но Витари, глаза которой превратились в узкие, горящие яростным огнем щели, затягивала ее все туже. Монца с трудом поднялась на ноги, поспешила к ним. Наемник принялся нашаривать на поясе нож, но она опередила, удержала его руку своей левой, правой сама выхватила нож и начала тыкать в него.
— А… а… а… — Хлюпанье, скрип, брызги слюны в лицо, ее глухие вскрикивания, хрипы наемника, рычание Витари. Животные звуки, мало отличающиеся от тех, которые они издавали бы, трахаясь, а не убивая друг друга. Стон, скрип, хлюпанье. — А… а… а…
— Хватит! — прошипела Витари. — Он готов.
— Уф.
Монца бросила нож. Рука внутри рукава была по локоть мокра от крови, пальцы ныли, не желая разжиматься. Она повернулась к разбитой двери, неуклюже переступила через труп осприанского солдата и, щурясь от яркого света, шагнула за порог.
Тут же в нее вцепился наемник с окровавленной щекой, потащил к себе и упал, перемазав ей плащ своей кровью. Его проткнули сзади копьем. В следующий миг осприанца, который это сделал, лягнула в голову лошадь. Шлем с него слетел, солдат рухнул, как подрубленное дерево. По всему двору бушевал смертоносный ураган грохочущих копыт, гремящего металла, разлетающейся грязи.
И в каких-то десяти шагах от Монцы, отделенный от нее мечущимися лошадьми и людьми, гарцевал на огромном боевом скакуне, ревя во всю глотку, Карпи Верный. Не слишком изменившийся — все то же широкое, честное, покрытое шрамами лицо. Лысая макушка, густые усы, белая щетина на подбородке. На нем была сияющая кираса и длинный красный плащ, которые больше подошли бы герцогу, чем наемнику. Правая рука бессильно висела — из плеча торчала арбалетная стрела. И меч он держал в левой, указывая им на дом.
Странно, но при виде его сердце Монцы затопила теплая волна. Как бывает, когда нечаянно увидишь в толпе лицо друга. Ведь это был Карпи Верный, который возглавил по ее приказу пять атак. Который сражался рядом с ней и никогда ее не подводил. Которому она могла доверить свою жизнь. Которому и доверила свою жизнь. По какой причине он смог продать ее по дешевке за старое кресло Коски? И жизнь Монцы продать, и жизнь ее брата.
Чувства быстро остыли. Вместе с ними прошло и головокружение. Остались лишь гнев, опаливший внутренности, и жгучая боль с той стороны головы, где череп был залатан монетами.
Наемники способны драться жестоко, когда у них нет другого выбора. Но эти чаще грабили, чем сражались. К тому же их обескуражили и первый арбалетный залп, и наличие противника там, где его не ждали. Во дворе их встретили копья, из окон дома и с плоской крыши конюшни, где засели в недосягаемости лучники, неустанно сыпались стрелы.
Какого-то наемника стащили с коня, он выронил копье, и оно подкатилось к ногам Монцы. Два его сотоварища развернули коней, готовясь к бегству. Один поскакал обратно на луг, второго сшибли с седла ударом меча. Нога у него застряла в стремени, он повис вниз головой, и перепуганная лошадь заметалась по двору. Карпи Верный трусом не был. Но тридцать лет в наемниках не протянешь, если не умеешь вовремя отступить. Он тоже развернул коня, успев при этом рубануть мечом осприанского солдата. Тот рухнул с раскроенным черепом в грязь, а Карпи поскакал в обход дома.
Монца рукой в перчатке схватила упавшее к ногам копье, другой поймала за повод оставшуюся без седока лошадь и взлетела в седло. Внезапное острое желание убить Карпи вернуло ее налитым свинцом ногам толику былого проворства. Пришпорив лошадь, она понеслась к стене, перемахнула ее — какой-то осприанец едва успел, выронив арбалет, с криком метнуться в сторону с дороги. Копыта тяжело ударили в землю. Монца подпрыгнула в седле, чуть не проткнув саму себя копьем, и помчалась по пшеничному полю, разбитому на пологом склоне холма, сквозь колосья, хлеставшие по ногам заимствованного скакуна. Перебросила копье в левую руку, схватилась за поводья правой, пригнулась и ударом каблуков послала лошадь в легкий галоп. Увидела на вершине холма черный на фоне разгоравшегося восхода силуэт — Карпи приостановился, было, затем повернул коня и понесся дальше.
Вырвавшись из пшеницы, Монца тоже достигла вершины и пустила лошадь вниз по склону, усеянному колючим кустарником, уже полным галопом. На пути стояла живая изгородь. Скакун Карпи перемахнул через нее, задел копытами листву и приземлился, видимо, не слишком удачно — Карпи взмахнул руками, чтобы удержать равновесие в седле. Монца выбрала местечко пониже, преодолела изгородь легко и начала его нагонять. Не отводя глаз. Не думая ни о скорости, ни об опасности, ни о боли в руке. Сознавая лишь одно — перед нею Карпи Верный и его конь, и чувствуя лишь одно — неодолимое желание ткнуть копьем в того или в другого.
Они скакали сейчас по нераспаханному полю, приближаясь к сверкающей полоске впереди — вроде как реке. Рядом белел домишко — вроде как мельница. Сказать наверняка Монца не могла — мир вокруг подпрыгивал, шатался, стремительно несся прочь. Она подалась вперед, держа копье наперевес, щуря глаза, в которые бил ветер, страстно желая добраться, наконец, до Карпи Верного, страстно желая отомстить, наконец. Похоже было, неудачный прыжок не обошелся для его скакуна без последствий. Она догоняла. И догоняла быстро.
Три корпуса осталось между ними… два… В лицо ей уже летела грязь из-под копыт коня Карпи. Монца приподнялась в седле, отвела копье. Наконечник ярко блеснул на солнце. Карпи оглянулся, и она увидела хорошо знакомые черты — разбитый лоб, окровавленную седую бровь, щетинистую щеку, по которой текла красная струйка. Услышала, как он зарычал, вонзая что есть силы шпоры в конские бока. Но скакун его, крупный, тяжелый, куда больше годился для атаки, чем для бегства. Голова ее лошади медленно приближалась к его хвосту, и несущаяся земля между ними казалась размытым бурым пятном.
Монца с криком вонзила копье в круп скакуна. Тот дернулся, рванулся вперед, мотая головой и бешено кося назад глазом. С оскаленных зубов его капала пена. Верного подбросило в седле так, что один сапог сорвался со стремени. В следующий миг раненая нога скакуна подкосилась, и он на всем скаку рухнул наземь, отчаянно молотя копытами. Проносясь мимо, Монца услышала крик Карпи.
Натянула правой рукой поводья, подняв на дыбы храпящую лошадь, развернула ее. Увидела Карпи, который, путаясь в длинном красном плаще, перемазанном грязью, пытался подняться на ноги. То, что он еще жив, ее удивило, но не опечалило. В содеянном Орсо с нею и ее братом участвовали Гобба, Мофис, Арио, Ганмарк, которые уже заплатили за это. Но никто из них не был ей другом. Верный же ходил с ней в походы. Ел за ее столом. Пил из ее фляги. Улыбался ей… и ударил ножом, когда это стало ему выгодно. Украл ее место.
Неплохо бы и оттянуть миг расплаты.
Он встал-таки, пошатываясь, неуверенно шагнул вперед. Лицо в крови, глаза выпучены, рот раззявлен. Увидел ее. И Монца, усмехнувшись, высоко подняла копье и издала охотничий клич. Словно перед ней была лиса, выгнанная из норы. Карпи, придерживая раненую руку здоровой, торопливо захромал в сторону реки. Из плеча его так и торчал обломок арбалетной стрелы.
Монца рысью подскакала ближе, услышала его хриплое дыхание и широко улыбнулась. Почувствовала себя счастливой впервые за очень долгое время при виде этого мерзавца, трясущегося за свою жизнь. Он вытащил левой рукою меч из ножен и, пользуясь им, как костылем, зачем-то все ковылял к реке.
— Немало времени надо, — прокричала она, — чтобы научиться работать левой рукой! Уж я-то знаю! У тебя его нет, Карпи!
Река была совсем рядом, но она не дала бы ему дойти, и он это понял.
Повернулся к ней, неуклюже взмахнул мечом. Дернув поводья, она подала лошадь в сторону, и Карпи рубанул воздух. Монца привстала на стременах, ткнула в него копьем, попала в плечо, прорвав плащ и сбив на сторону нагрудную пластину. Удар швырнул его на колени. Меч, вонзившись в землю, остался в ней торчать. Карпи застонал, стиснув зубы, вновь попытался встать. По кирасе заструилась кровь. Монца, вынув одну ногу из стремени, подъехала ближе и пнула его сапогом в лицо. Он опрокинулся наземь и скатился с берега в реку.
Монца воткнула копье в землю, перекинула ногу через седло и спешилась. Постояла, глядя, как барахтается в воде Карпи, размяла одеревеневшие ноги. Затем выдернула копье из земли, сделала медленный, глубокий вдох и спустилась к кромке воды.
Немного ниже по течению реки тихо скрежетало, вращаясь, мельничное колесо. Другой берег был огорожен каменной, поросшей мхом стеной. Карпи, чертыхаясь, пошарил по кладке в надежде перебраться через эту стену. Но в доспехах, в тяжелом мокром плаще, с арбалетной стрелой в одном плече и раной от копья в другом шанса у него не было никакого. Поэтому он двинулся вдоль берега, по пояс в воде. Монца зашагала следом по суше, ухмыляясь и держа копье нацеленным в его сторону.
— Ты все тот же, Карпи, ничуть не изменился. Трусом тебя не назовешь. Только дураком. Карпи Глупый. — Она хохотнула. — Поверить не могу, что ты клюнул на это дерьмо. Должен вроде бы, столько лет прослужив под моим началом, знать меня лучше. Думал, я сижу где-то, затаившись, и оплакиваю свои беды?
Не сводя глаз с ее копья и тяжело дыша, он отошел дальше к другому берегу.
— Клятый северянин обманул меня.
— Похоже, в наши дни никому нельзя верить? Надо было тебе ткнуть меня ножичком в сердце, а не в кишки.
— В сердце? — криво усмехнулся он. — У тебя его нет!
Двинулся к ней, подняв фонтан сверкающих брызг, с кинжалом в руке. Монца, ткнув его копьем, угодила в бедро, и древко при ударе сотрясло ее больную правую руку. Карпи рухнул в воду, забарахтался снова, поднимаясь на ноги. Прорычал сквозь зубы:
— Все равно я лучше тебя, дрянь, убийца!
— Если лучше, как же ты очутился в реке, говнюк, а я — на берегу и при оружии? — Она медленно описала в воздухе круг мокрым, блестящим наконечником копья. — Ты все тот же, Карпи, ничуть не изменился. Трусом тебя не назовешь. Только идиотом и лжецом. Карпи Предатель.
— Это я-то предатель? — Цепляясь за каменную стену, он снова потащился в сторону мельничного колеса. — Я? После стольких лет, которые тебе прослужил? Я хотел быть верным Коске. Я был ему верен. Я — Верный! — Он стукнул окровавленным кулаком в нагрудную платину. — Вот я какой. Я был таким. Но ты у меня это украла! Вместе со своим никчемным братцем!
— Я не сбрасывала Коску с горы, сволочь!
— Ты думаешь, я этого хотел? — На глазах старого наемника выступили слезы. — Не моя была затея. Явился Арио и сказал, что Орсо перестал тебе доверять! Что ты должна умереть! Ты, мол, — прошлое, а я — будущее, и все остальные капитаны уже дали свое согласие. Я и пошел по легкому пути. Что еще оставалось?
Радость Монцы растаяла. Вспомнился улыбающийся Орсо в ее палатке. «Коска — прошлое, а вас я считаю будущим». Улыбающийся Бенна. «Ты заслуживаешь лучшего. Быть главой». Вспомнилось, как сама пошла по легкому пути. Что еще оставалось?
— Ты мог бы меня предупредить, дать мне шанс…
— Как ты предупредила Коску?.. Заткнулась бы, Меркатто! Ты показала дорожку, я последовал, только и всего! Когда сеешь кровавые семена — собираешь кровавый урожай. А ты засеяла ими всю Стирию! Сама себе все это устроила! Сама… ох!
Он вдруг развернулся на месте, откинулся назад, пытаясь дотянуться до шеи. Роскошный плащ его, уплыв по течению вперед, оказался пойман вращающимся мельничным колесом. И теперь красная ткань, наматываясь на лопасти, притягивала Карпи все ближе.
— Черт! — Он судорожно зашарил рукой по замшелым перекладинам, ржавой оси, но остановить огромное колесо было невозможно.
Монца, открыв рот, но растеряв все слова, опустив копье, только и могла, что смотреть, как его постепенно затягивает под колесо. Все глубже в черную воду, которая забурлила вокруг груди Карпи, потом вокруг плеч, потом вокруг шеи…
Он повернул к ней вытаращенные глаза.
— Я не хуже тебя, Меркатто! Сделал то, что должен был сделать! — Вода добралась до рта. — Я… не…
Накрыла с головой.
Это был Карпи Верный, который по ее приказу возглавил пять атак. Который сражался рядом с ней и никогда ее не подводил. Которому она доверила свою жизнь.
Монца ринулась в реку, разбрызгивая холодную воду. Нашарила пальцы Карпи, ощутила, как те вцепились в ее руку. Потянула вверх изо всех сил, скрипя зубами от натуги. Всадила копье меж лопастей колеса, услышала, как заскрежетал механизм, застопориваясь. Освободившейся рукой в перчатке подхватила Карпи под мышку, стоя в клокочущей воде по шею, напрягла все мускулы, пытаясь его поднять. Он пошел было вверх — из воды показалась кисть руки, локоть, потом плечо. И Монца принялась нашаривать застежку его плаща, но пальцы, уставшие, окоченевшие, переломанные, не слушались. Раздался треск — копье переломилось. Колесо опять начало вращаться. Медленно заскрипели железные зубцы, снова затягивая Верного в глубину.
Реку не остановишь.
Пальцы Карпи расслабили хватку, и Монца поняла, что все кончено.
Пятеро мертвы. Осталось двое.
Тяжело дыша, она выпустила его руку. Смотрела некоторое время, как та уходит под воду, потом выбралась из реки и, прихрамывая, поднялась на берег. Мокрая насквозь, совершенно обессилевшая. Все кости у нее ныли, правую руку ломило до плеча. Горела рана на голове, тяжело стучала кровь в ушах. Кое-как она просунула одну ногу в стремя и заползла в седло.
Оглянулась на реку. Тут же подкатила дурнота, и Монца едва успела свеситься с коня, как ее вырвало. Раз и другой. Колесо, затащив Верного под воду, поднимало его теперь с другой стороны, медленно, словно выставляя на обозрение публике казненного предателя. Безвольно болтающиеся руки и ноги, широко открытые глаза, вываленный изо рта язык, обмотавшиеся вокруг шеи водоросли…
Монца утерла рот тыльной стороной руки, поводила внутри языком, сплюнула горечь. Гудящая голова ее кружилась. Наверное, следовало попытаться разрезать плащ и снять Карпи оттуда. Даровать ему хоть немного достоинства посмертно. Он ведь был ей другом. Не героем, возможно, но кто герой?.. Он хотел быть верным, занимаясь предательским ремеслом, в предательском мире. Хотел быть верным и обнаружил, что верность вышла из моды.
Надо было, наверное, вытащить его на берег, хотя бы оставить лежать спокойно. Но вместо этого Монца развернула коня обратно к ферме.
В достоинстве и для живых пользы мало, а для мертвецов — вовсе никакой. Она собиралась убить Верного, и вот он убит.
Плакать теперь об этом нет смысла.
Сидя на крыльце фермерского дома, Трясучка почесывал кожу на руке вокруг зудящих царапин и смотрел на солдата, который плакал над мертвецом — другом своим, наверное. А может, и братом. Слез тот не скрывал — они катились по щекам, и плечи у него вздрагивали. Чувствительному человеку, глядя на такое, самому расплакаться впору.
А Трясучка был чувствительным. Брат даже дразнил его в детстве «поросячьим салом» за мягкотелость. Он плакал над могилами брата и отца. Плакал, когда друг его, Доббан, получил удар копьем и вернулся через два дня в грязь. И ночью после боя при Дунбреке, когда похоронить пришлось половину отряда вместе с Тридубой. И после битвы в Высокогорье… нашел местечко, где его никто не видел, и напрудил целую лужу соленой воды. Хотя тогда, возможно, он лил слезы скорей от облегчения, что битва кончилась, чем от скорби о ком-то.
Да, плакать ему случалось, и Трясучка помнил, по какой причине, но не мог вспомнить, хоть убей, что при этом чувствовал. И, думая о том, остался ли кто-нибудь в мире, чья смерть заставила бы его заплакать теперь, не уверен был, что ответ ему нравится.
Он сделал большой глоток затхлой воды из фляги, перевел взгляд на двух осприанцев, осматривавших тела павших. Увидел, как один перевернул мертвеца — при этом из распоротого бока выскользнули наружу окровавленные кишки, — стянул с него сапог, но, обнаружив в подметке дыру, бросил. Потом Трясучка взглянул на еще двоих, стоявших неподалеку с лопатами на плечах и закатанными рукавами и споривших, где лучше начать копать. Посмотрел на мух, круживших над трупами и облеплявших открытые глаза, открытые рты и открытые раны. На рваные дыры в телах, сломанные кости, отрубленные руки и ноги, вывалившиеся внутренности, красно-черные лужи крови, разлитые по двору. И не почувствовал удовлетворения от хорошо сделанной работы. Впрочем, отвращения, вины и печали — тоже. Всех чувств было — зуд царапин, неприятная липкость пропотевшей рубахи, усталость и легкий голод. Позавтракать ему сегодня не удалось.
В доме, где перевязывали раненых, кто-то кричал. Снова и снова, хриплым, плачущим голосом. Но на карнизе конюшни весело щебетала птица, и Трясучка обнаружил, что без особого труда способен сосредоточиться на ней и больше ни на что не обращать внимания. Улыбнулся, покивал головой в такт птичьей песенке, прислонился спиной к дверному косяку и вытянул ноги. Человек, похоже, со временем способен привыкнуть ко всему. И будь он проклят, если из-за каких-то криков сдвинется со своего нагретого местечка на крыльце.
Услышав стук копыт, он повернул голову. По склону холма медленно спускалась верхом Монца — черный силуэт на ярко-голубом небе. Подъехав ближе, она хмуро поглядела на разбросанные по двору трупы и направила взмыленную лошадь к дому.
Одежда на ней была мокрая, словно Монца побывала в реке. Волосы с одной стороны в крови, на бледной щеке тоже запеклась струйка крови.
— Рад вас видеть, командир, — сказал Трясучка. Вроде бы правда, но в то же время как бы и ложь. Никаких особых чувств он на самом деле не испытывал. — Верный, надо думать, мертв?
— Мертв. — Она не без труда спустилась с седла. — Трудно было заманить его сюда?
— Не очень. Только вот друзей он пригласил с собой больше, чем мы рассчитывали, и я не смог отказать. Уж так им хотелось пойти, бедняжкам, словно на пирушку звали. Трудно было его убить?
— Он утонул.
— Вот как? Думал, ножом его заколете, — и Трясучка протянул ей оброненный во дворе Кальвец.
— Кольнула разок. — Она мгновение смотрела на меч, потом взяла его и сунула в ножны. — И дала утонуть.
Трясучка пожал плечами.
— Дело хозяйское. Главное, чтобы дело сделано было.
— Оно сделано.
— Значит, пять из семи.
— Пять из семи. — Счастливой она, однако, не выглядела. Не больше, чем солдат, плакавший над своим другом. Праздничного настроения не было ни у кого, даже у победившей стороны. Вот она, месть…
— Кто там кричит?
— Кто-то. Никто. — Трясучка снова пожал плечами. — Я птицу слушаю.
— Что?
— Меркатто! — в дверях сарая вдруг появилась Витари, скрестила на груди руки. — Взгляните-ка на это.
В сарае было прохладно и темно, лишь сквозь разломанный угол внутрь проникал солнечный свет, расчерчивая почерневшую солому яркими полосками, одна из которых протянулась через тело Дэй, лежавшее в несколько неестественной позе, с лицом, прикрытым сбившимися желтыми кудряшками. Крови на нем было не видать. И других примет насильственной смерти — тоже.
— Яд, — буркнула Монца.
Витари кивнула.
— Да. Как ни парадоксально…
На столе неподалеку от тела стояло премерзкого вида сооружение из медных прутьев, стеклянных трубочек и сосудов необычной формы, под которыми пылали желто-голубые огоньки двух горелок. Содержимое в одних сосудах кипело и, перетекая по трубочкам, капало в другие. Смотреть на это Трясучке было еще противней, чем на труп юной отравительницы. Трупы — дело давно привычное, наука же — полная неизвестность…
— Чертова наука, — проворчал он. — Еще хуже магии.
— А где Морвир? — спросила Монца.
— Понятия не имею.
Все трое обменялись мрачными взглядами.
— Среди убитых его нет?
Трясучка покачал головой.
— Я не видел, как ни досадно.
Монца опасливо попятилась.
— Лучше ничего здесь не трогать.
— Думаете? — прорычала Витари. — Но что же произошло?
— Судя по всему, расхождение во взглядах между мастером и ученицей.
— Серьезное расхождение, — пробормотал Трясучка.
Витари медленно покачала вихрастой головой.
— Все. Я ухожу.
— Что? — спросила Монца.
— Выбываю. В подобных делах важно понимать, когда пора остановиться. Начались военные действия, а в них я стараюсь не участвовать. Слишком непредсказуем результат. — Она кивнула в сторону залитого солнцем двора, заваленного трупами. — Виссерин уже был для меня лишним шагом, а это — шаг еще дальше. К тому же неохота мне иметь на вражеской стороне Морвира. Обойдусь как-нибудь без того, чтобы поминутно оглядываться через плечо.
— Все равно придется оглядываться из-за Орсо, — сказала Монца.
— Это я знала, еще когда соглашалась работать. Деньги были нужны. Кстати, о деньгах… — Витари протянула к ней руку ладонью вверх.
Монца хмуро глянула на эту руку, потом уставилась ей в лицо.
— Вы оставляете меня на полпути. Полпути — половина договоренного.
— Что ж, справедливо. Чем все деньги и смерть, лучше половина и жизнь.
— Может, все же останетесь? Вы еще нужны мне. К тому же вам не быть в безопасности, покуда жив Орсо…
— Так действуйте, убейте этого мерзавца. Только без меня.
— Дело ваше. — Монца вынула из внутреннего кармана плоский кожаный кошелек, чуть подмокший с одного бока. Развернула его, достала листок бумаги, тоже с мокрым уголком, исписанный витиеватыми буковками. — Тут даже больше половины договоренного. Пять тысяч двести двенадцать скелов.
Трясучка насупился. Он до сих пор не понимал, каким образом такая куча серебра может превратиться в клочок бумаги.
— Дьявольские банки, — проворчал он. — Еще хуже науки.
Витари взяла бумажку, бросила на нее быстрый взгляд.
— Валинт и Балк? — Глаза ее прищурились даже у́же обычного — достижение своего рода. — Надеюсь, по этой расписке заплатят. Если нет — не найдется такого места в Земном круге, где вы будете в безопасности от…
— Заплатят. Если есть что-то, что мне совершенно ни к чему, так это лишние враги.
— Тогда расстанемся друзьями. — Витари сложила листок, сунула к себе в карман. — Может, когда-нибудь еще поработаем вместе.
Монца посмотрела ей в лицо своим особенным прямым взглядом.
— Минуты буду считать.
Витари сделала несколько шагов спиной вперед, потом повернулась к солнечному квадрату двери.
— Я упал в реку! — сказал Трясучка ей вслед.
— Что?
— Когда был молод. В первый раз в бою побывал. Напился, пошел отлить и упал в реку. Течение стащило с меня штаны и самого выбросило на берег аж через полмили. Когда я до лагеря добрался, синий был с головы до ног и трясся так, что не знаю, как пальцы не поотваливались.
— И?
— За это меня и прозвали Трясучкой. Помните, вы спрашивали? В Сипани? — И он усмехнулся. Научился, кажется, видеть забавную сторону.
Витари застыла ненадолго черным силуэтом в дверях, потом вышла.
— Ну, начальник, похоже, остались только вы да я…
— И я!
Трясучка мигом развернулся на голос, схватившись за топор. Монца приняла боевую стойку, наполовину вытащив меч. И оба увидели свесившуюся с сеновала голову Ишри.
— С прекрасным днем вас, мои герои. — Она заскользила по лесенке лицом вниз, так плавно, словно в перевязанном теле ее, казавшемся без плаща неправдоподобно тонким, не было костей. Легко соскочила на ноги и медленно двинулась по соломе к трупу Дэй. — Один из ваших наемных убийц убил другого. Вот они, убийцы…
Ишри взглянула на Трясучку черными как уголь глазами, и он крепче стиснул топор.
— Проклятая магия, — проворчал. — Еще хуже банков.
Она крадучись, сверкая белозубой коварной усмешкой, подошла к нему, коснулась пальцем лезвия топора и мягко повернула его в сторону двери.
— Я так понимаю, своего старого друга Карпи Верного вы убили и теперь довольны?
Монца резко задвинула меч обратно в ножны.
— Верный мертв, если это то, что вас интересует.
— Странная у вас манера праздновать. — Ишри воздела к потолку длинные руки. — Месть свершилась! Восхвалим же Господа!
— Орсо еще жив.
— Ах, да. — Ишри так широко распахнула глаза, что Трясучка даже испугался — не выскочат ли. — Когда Орсо умрет, вы, наконец, улыбнетесь.
— Что вам за дело до того, когда я улыбнусь?
— Мне? Никакого. Вы, стирийцы, имеете привычку бахвалиться, но никогда при этом не завершать начатого. Я рада, что нашла одного, который способен довести работу до конца. Любыми средствами, пусть даже хмурясь при этом. — Она провела ладонью по столу, потом небрежно накрыла ею и загасила пламя горелок. — Кстати, о средствах… вы, насколько я помню, сказали нашему общему другу Рогонту, что сможете привести ему Тысячу Мечей?
— Если император даст золото…
— В кармане вашей рубашки.
Монца, сдвинув брови, вынула что-то из кармана и поднесла к свету. Трясучка увидел у нее в руке большую монету, испускающую то особенное, теплое сияние, которым золото так и притягивает к себе человека.
— Очень мило… но одной маловато.
— О, будет больше. Горы Гуркхула состоят из золота, как я слышала. — Ишри поглядела на пролом среди обугленных досок в углу сарая и весело прицокнула языком. — Еще кое-что могу.
Затем она изогнулась, легко, как лиса сквозь изгородь, выскользнула в эту дыру и исчезла.
Трясучка, выждав мгновение, подошел к Монце.
— Не могу понять толком, но есть в ней что-то странное.
— Чутье на людей у тебя удивительное, это правда, — сказала она без улыбки и, повернувшись, вышла вслед за Витари из сарая.
А он постоял еще немного, хмуро глядя на тело Дэй. Подвигал мускулами лица, чувствуя, как натягиваются и отзываются болью шрамы. Коска мертв, Дэй мертва, Витари ушла, Балагур ушел. Морвир сбежал и, надо полагать, переметнулся на сторону противника. Распалась веселая компания… Впору затосковать всем сердцем по друзьям минувших дней, братству, в которое он некогда входил, объединенному общим делом. Пусть даже заключалось оно лишь в том, чтобы остаться в живых. Ищейка, Хардинг Молчун, Тул Дуру. Даже Черный Доу — они знали, что такое законы чести. Но все кануло в прошлое, и он остался один. Здесь, в Стирии, где ни у кого не сыскать законов чести, которые и впрямь что-то значили бы.
Впору расплакаться.
Трясучка почесал шрам на щеке. Осторожно, кончиками пальцев. Поморщился, поскреб сильнее. Потом еще сильнее. И, зашипев сквозь зубы, отдернул руку. К нестерпимому зуду прибавилась еще и боль. Как же этот шрам чесать-то, чтобы не становилось хуже?..
Вот она, месть…
Всевозможных ран Монца успела повидать без счета. Наносить их было ее профессией. И на тела, изуродованные всеми мыслимыми способами, насмотрелась. Раздавленные, разрубленные, исколотые, обгоревшие, повешенные, с содранной кожей, выпущенными кишками. Но, казалось, что ничего страшнее, чем шрам Кола Трясучки, на лице живого человека она еще не видела.
Начинался он как розовое пятно возле уголка рта, переходил в неровную канавку, ведущую к скуле, в палец толщиной, там расширялся и ручьем изъязвленной плоти вливался в глаз. Щека вокруг и крыло носа усеяны были красными, воспаленными точками и жилками. Тонкий косой шрам имелся и на лбу, половина брови отсутствовала. А сам глаз… Размером больше, чем второй, ресниц нет, веки сморщены, нижнее отвисает… Когда Трясучка моргал правым глазом, левый только подергивался и оставался открытым. Какое-то время назад ему случилось чихнуть, и глаз сжался, как глотающее горло, лишь эмалевый зрачок по-прежнему таращился на Монцу из розовой дырочки. Ее чуть не вытошнило. Тем не менее, словно оказавшись во власти каких-то страшных чар, она начала посматривать то и дело на Трясучку в ожидании, не произойдет ли это снова. Такому нездоровому любопытству весьма способствовало сознание того, что взглядов ее украдкой он не видит.
Ей следовало чувствовать себя виноватой. Ведь глаза он лишился из-за нее. Следовало чувствовать сострадание. В конце концов, у самой были шрамы, вполне безобразные. Но вместо этого она с трудом сдерживала отвращение. Лучше бы скакать по другую сторону от него… Но теперь уже поздно. Лучше бы ему никогда не снимать повязку… Но не скажешь ведь, чтобы намотал ее снова. Монца твердила себе, что шрамы еще подживут, будут выглядеть не так страшно.
Наверняка.
Но не намного.
Тут Трясучка повернулся к ней, и она сообразила, почему всю дорогу он смотрит на луку седла. Правый глаз уставился на нее. Левый, посреди жуткого шрама, по-прежнему глядел вниз. Причиной сего кошмарного косоглазия была соскользнувшая эмаль.
— Что? — спросил он.
— Твой… э-э-э… — Она показала на его лицо. — Сполз чуточку.
— Опять? Вот дрянь. — Он приложил к глазу палец и сдвинул эмаль наверх. — Так лучше?
Теперь фальшивый глаз уставился прямо вперед, а настоящий по-прежнему смотрел на нее. Выглядело это, пожалуй, еще хуже, чем было.
— Намного, — сказал Монца, силясь улыбнуться.
Трясучка смачно выдал какое-то ругательство на северном.
— Результаты поразят, сказал этот ублюдок? Ну, погоди, попаду я еще в Пуранти, загляну к тебе…
За поворотом тропы они наткнулись на первый пикет наемников — кучку сомнительного вида вояк в разнокалиберных доспехах. Старшего среди них Монца узнала. Поскольку, командуя Тысячей Мечей, считала своим долгом знать по имени и в лицо каждого ветерана, а также то, на что тот способен. Этого матерого старого волка, прослужившего капралом уже лет шесть, если не больше, звали Секко.
Он ткнул в их сторону копьем, когда они с Трясучкой перешли с рыси на шаг, и соратники его мигом взяли на изготовку арбалеты, мечи и топоры.
— Кто идет?..
Она откинула капюшон.
— А ты как думаешь, Секко?
Язык ветерана тут же примерз к нёбу, копье в руке безвольно опустилось. Монца с Трясучкой беспрепятственно миновали пикет и вскоре оказались в лагере, обитатели коего уже проснулись и приступили к обычным утренним ритуалам, готовясь к выступлению. Несколько человек лишь бросили мимолетный взгляд, когда они двинулись по тропе, верней, по широкой полосе грязи между палатками. Еще несколько вытаращили глаза. Заторопились следом, встали вдоль тропы, держась, правда, на расстоянии. До Монцы донеслось:
— Это она.
— Меркатто.
— Живая?..
Она ехала мимо них совсем как раньше — расправив плечи, задрав подбородок, с презрительной усмешкой на устах, не глядя по сторонам. Словно для нее они были ничто. Словно она была существом высшего порядка. А про себя не переставала молиться об одном — только бы они не поняли того, чего никак не могли понять на самом деле, но вдруг… От страха у нее сосало под ложечкой.
Вдруг поймут — она сама не знает, что делает, и нож способен прикончить ее так же верно, как любого другого человека…
Но никто с ней не заговорил и тем более не попытался остановить. Наемники в большинстве своем трусы похлеще даже, чем обычные, мирные люди. Убивают лишь потому, что для них это самый легкий способ добывать средства к существованию. Наемники в большинстве своем знать не знают, что такое верность, изначально. И командирам своим не преданы, не говоря уж о нанимателях.
На это-то она и рассчитывала.
Палатка капитан-генерала с красным флажком, болтавшимся тряпкой на верхушке центрального шеста, державшего небрежно натянутый, местами провисший холст, стояла на возвышении посреди большого расчищенного участка. Монца пришпорила коня, поднимаясь к ней, стараясь ничем не выдать волнения, от которого сжималось горло. Старая, хорошо знакомая игра. Выкажи хотя бы тень страха — и все пропало.
Соскользнув с седла, она небрежно обмотала поводья вокруг тонкого ствола молодого деревца. Обошла привязанную кем-то здесь же козу, приблизилась к входному пологу. Нокау, гуркский изгнанник, охранявший палатку капитан-генерала еще во времена Сазина, выпучил на нее глаза, забыв даже обнажить свою кривую саблю.
— Закрой рот, Нокау. — Монца на ходу поддела рукой в перчатке его отвисшую челюсть — аж зубы клацнули. — Ждешь, пока птичка гнездо совьет? — И, откинув полог, вошла.
Тот же стол, только карты на нем других земель. Те же флаги на стенах, часть которых завоевана ею у Душистых Сосен, на Высоком Берегу, в Масселии и Каприле. И то же кресло, разумеется, выкраденное, по слухам, Сазином из обеденного зала сезалийского герцога в тот день, когда была основана Тысяча Мечей. Оно стояло на двух ящиках, дожидаясь задницы нового капитан-генерала. Ее задницы, если будет благосклонна судьба.
А она, злодейка, как хорошо знала Монца, обычно таковой не бывает.
Возле этого импровизированного помоста стояли, негромко переговариваясь меж собой, три капитана, старейшины великой бригады — Сезария, Виктус, Эндиш. Троица, которую Бенна уговорил сделать капитан-генералом Монцу. Троица, которая уговорила Карпи Верного занять ее место. Троица, которую Монце предстояло уговорить вернуть его ей.
— Так-так, — пророкотал Сезария.
— Ну-ну, — пробормотал Эндиш. — Никак это Змея Талина…
— Палач Каприле собственной персоной, — проскулил Виктус. — А где Верный?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— Не придет. Вам, парни, нужен новый капитан-генерал.
Троица обменялась взглядами. И Эндиш, прицокнув языком, всосал воздух сквозь желтые зубы по мерзкой привычке, одной из многих омерзительных черт этой длинноволосой крысы в обличье человека.
— Между прочим, мы сами уже пришли к такому выводу.
— Верный был хорошим парнем, — прорычал Сезария.
— Слишком хорошим… для работы, — добавил Виктус.
— А настоящий капитан-генерал должен быть злобным куском дерьма.
Монца оскалилась.
— Злобы в каждом из вас хватает. И бо́льших трех кусков дерьма во всей Стирии не сыщешь. — Она не шутила. Надо было скорей прикончить эту троицу, чем Верного. — Многовато дерьма, однако, чтобы командовать друг другом.
— Это правда, — кисло молвил Виктус.
Сезария вскинул голову.
— Нам нужен кто-то новый.
— Или кто-то старый, — сказала Монца.
Эндиш ухмыльнулся своим дружкам.
— Между прочим, мы сами уже пришли к такому выводу, — повторил он.
— Молодцы. — Все шло даже более гладко, чем она надеялась. Восемь лет на посту командира Тысячи Мечей сделали свое дело — Монца знала, как управлять подобными людьми. Легко и просто, с помощью жадности. — Я не из тех, кто позволит маленькому печальному недоразумению встать на пути больших денег. И ничуть не сомневаюсь, что вы тоже не из тех. — Она показала им монету Ишри, на одной стороне которой красовалось изображение императора, на другой — пророка. Бросила ее Эндишу. — Таких будет целая куча, если перейдем к Рогонту.
Сезария насупил косматые седые брови.
— Выступить за Рогонта против Орсо?
— Опять пройти с боями всю Стирию? — Виктус вскинул голову, звякнув цепочками на шее. — По тем же землям, где воевали последние восемь лет?
Эндиш перевел взгляд с монеты на Монцу и надул прыщавые щеки.
— Не многовато ли сражаться придется?
— Со мною во главе вы всегда побеждали.
— О, да. — Сезария махнул рукой в сторону рваных флагов. — С тобою мы завоевывали славу. Есть чем гордиться.
— Но попытайся заплатить этим шлюхе… — расплылся в улыбке Виктус.
Этот хорек никогда не улыбался, и Монца заподозрила неладное. Кажется, над ней издевались.
— Послушай. — Эндиш, взявшись одной рукой за подлокотник капитан-генеральского кресла, другою стер пыль с сиденья. — Все мы не сомневаемся ни на миг, что, когда доходит до сражений, генерала лучше тебя и представить невозможно.
— Тогда в чем же дело?
Виктус, поморщившись, прорычал:
— В том, что мы не хотим сражаться! Мы хотим грести… чертовы деньги!
— Кто и когда приносил вам больше денег, чем я?
— Гм, — сказал кто-то у нее под ухом.
Монца резко развернулась и застыла, не донеся руку до рукояти меча. Перед нею, смущенно улыбаясь, стоял Никомо Коска.
Без усов, с обритой головой. Шишковатый череп и острый подбородок покрывала лишь черная с проседью щетина. Сыпь на шее побледнела, превратилась в россыпь бледно-розовых пятнышек. Глаза были не такие запавшие, как раньше, лицо не подергивалось, на лбу не блестел пот. Но улыбка осталась прежней. Улыбка и озорной блеск в темных глазах. Тот самый, что играл в них, когда Монца встретила Коску впервые.
— Рад видеть вас обоих в добром здравии.
— Э-э-э… — промычал Трясучка.
Монца, растерявшая все слова, издала какой-то задушенный звук.
— Я тоже чувствую себя прекрасно, тронут вашим участием.
Коска, хлопнув растерянного Трясучку по спине, двинулся в глубь палатки. Вслед за ним вошли и расположись вдоль стен другие капитаны Тысячи Мечей — люди, чьи лица, имена, достоинства или, напротив, отсутствие таковых были ей хорошо известны. Последним через порог шагнул плотный, коренастый мужик почти без шеи, в поношенной куртке. Глянул на Монцу, проходя мимо, и поднял брови.
— Балагур? — прошипела она. — Думала, вы уже в Талине!
Он пожал плечами с таким видом, словно это не имело никакого значения.
— Я туда не поехал.
— Да уж вижу… проклятье!
Коска поднялся на ящики, где стояло кресло, эффектным движением развернулся к собранию. Где-то он успел разжиться шикарной черной кирасой с золотым орнаментом, мечом с вызолоченной рукоятью и прекрасными черными сапогами с блестящими пряжками. Бдительный Балагур встал рядом, скрестив руки на груди. И Коска опустился в кресло столь помпезно, словно оно было троном, а сам он императором. Едва задница его коснулась сиденья, капитаны разразились сдержанными аплодисментами — похлопывая пальцами о ладонь с деликатным изяществом знатных дам, посетивших театральное представление. Точь-в-точь, как они аплодировали Монце, укравшей в свое время это кресло. Она, пожалуй, рассмеялась бы, не будь так муторно на душе.
Коска от аплодисментов отмахнулся, в то же время явно на них напрашиваясь.
— Не стоит, не стоит, право. Но возвращение радует.
— Как, черт побери, ты…
— Выжил?.. Рана оказалась не столь смертельной, как мы все думали. Благодаря мундиру талинцы приняли меня за своего и передали в руки замечательного хирурга. Ему удалось остановить кровотечение. Две недели я провалялся в постели, потом бежал через окно. И встретился там, в Пуранти, со своим старым другом Эндишем, который, по моим предположениям, мог быть не против смены руководства. Он и был не против, как и остальные его благородные соратники. — Он указал на капитанов, собравшихся в палатке, потом ткнул себя пальцем в грудь. — И вот я здесь.
Монца сжала губы. Подобный поворот событий в планы не входил. А все Никомо Коска, воплощение непредсказуемости… Однако негибкий план, который рушится под давлением обстоятельств, хуже, пожалуй, чем отсутствие плана вовсе.
— Что ж, мои поздравления, генерал Коска, — сделав над собой усилие, процедила она. — Но предложение мое остается в силе. Гуркское золото в обмен на службу у герцога Рогонта…
— А. — Коска поморщился, досадливо цокнул языком. — Имеется маленькое затруднение, к несчастью. Я уже подписал договор о найме с великим герцогом Орсо. Точней, с его наследником, принцем Фоскаром. Многообещающий молодой человек. Мы выступаем против Осприи, как и планировал до своей безвременной кончины Карпи Верный. — Он воздел указательный палец. — Покончить с Лигой Восьми! Дать бой герцогу проволочек! В Осприи есть что грабить. Хороший план. — Капитаны согласно загудели. — Зачем нам другой?
— Но ты же ненавидишь Орсо!
— Да, я презираю его всей душой и не скрываю этого, но ничего не имею против его денег. Они не хуже, чем деньги всякого другого. Уж ты-то должна знать. Получила от него достаточно.
— Шлюха ты старая, — сказала она.
— Негоже тебе так со мной разговаривать. — Коска обиженно надул губы. — Со стариком сорока восьми лет. Который к тому же отдал за тебя жизнь.
— Ты не умер, мать твою! — прорычала она.
— Ну да. Слухи о моей смерти вечно преувеличены. Со стороны многочисленных врагов…
— Я начинаю их понимать.
— Эй, эй, что ты себе вообразила? Что я благородно пал в бою? Это я-то? Совершенно не в моем духе. Умереть я собираюсь, скинув сапоги, с бутылкой в руке и женщиной под боком. — Коска поднял брови. — Но ты же не это зашла мне предложить, верно?
Монца скрипнула зубами.
— Если дело в деньгах…
— У Орсо за спиной банкирский дом Валинта и Балка. Глубже карманов ни у кого не сыщешь. Он платит хорошо, больше даже, чем хорошо. Но дело не в деньгах. Я подписал контракт. Торжественно дал слово.
Она вытаращила глаза.
— Когда подобное дерьмо тебя волновало?
— Я изменился. — Коска вытащил из заднего кармана флягу, откупорил и сделал большой глоток, не сводя с Монцы смеющихся глаз. — Благодаря тебе, должен признаться. Простился с прошлым. Приобрел принципы. — Он ухмыльнулся капитанам, те ответили такими же ухмылками. — Слегка замшелые, правда, но ничего, пооботрутся. Ты выстроила хорошие отношения с Орсо. Верность. Честность. Надежность. Жаль отправлять плоды твоего тяжкого труда в отхожее место. Кроме того, не следует забывать первое правило солдата, верно, парни?
Виктус и Эндиш сказали хором, точь-в-точь как в те времена, когда она еще не заняла кресло:
— Никогда не воевать за проигрывающую сторону!
Ухмылка Коски сделалась шире.
— Орсо нынче на коне. Найдешь кого-то сильней — прошу, уши у меня всегда открыты. Но пока мы будем держаться его.
— Как скажете, генерал, — поддакнул Эндиш.
— Как скажете, — подхватил Виктус. — Хорошо, что вы вернулись.
Сезария, нагнувшись, шепнул что-то Коске на ухо. Новый капитан-генерал подскочил как ужаленный.
— Отдать их герцогу Орсо? Ни за что! Сегодня у нас праздник! Все счастливы, все ликуют! Никаких убийств. — Он замахал на Монцу рукой, словно выгоняя кошку из кухни. — Можете идти. И завтра к нам лучше не заглядывайте. Возможно, настроение у нас будет уже не такое праздничное.
Монца шагнула к нему, готовая разразиться проклятьями. Раздалось бряцанье металла — капитаны схватились за оружие. Балагур, расцепив скрещенные на груди руки, без всякого выражения на лице преградил ей дорогу. Она остановилась и скрипнула зубами.
— Мне нужно убить Орсо!
— И если тебе это удастся, брат твой оживет? Да? — Коска склонил голову набок. — Рука у тебя станет здоровой? Нет?
Монцу пробил озноб, кожа покрылась мурашками.
— Он этого заслуживает!
— Многие из нас этого заслуживают. И все расплатятся, так или иначе. Но сколько народу втянешь ты тем временем в свой водоворот убийств?
— Ради Бенны…
— Нет. Ради себя самой. Я понимаю тебя, не забывай. Побывал на твоем нынешнем месте — побежденный, преданный, опозоренный — и мне открылось то, чего не знают другие. Пока у тебя есть цель убить кого-то, ты прежняя Монцкарро Меркатто, грозная и беспощадная. Но кто ты без цели? — Коска скривил губы. — Одинокая калека с кровавым прошлым.
Горло у Монцы сжалось.
— Пожалуйста, Коска, ты должен…
— Ничего я не должен. Мы квиты, помнишь? Даже более чем квиты, сказал бы я. Проваливай с глаз моих, змея, пока я не отправил тебя в сердцах к герцогу Орсо. — Он глянул на Трясучку: — Тебе нужна работа, северянин?
Тот скосил на Монцу здоровый глаз, и на мгновение ей показалось, что он сейчас скажет «да». Но Трясучка медленно покачал головой.
— Останусь при той, что уже есть.
— Верность, да? — Коска фыркнул. — Осторожней с этим вздором, он способен убить. — По палатке прокатились смешки. — В Тысяче Мечей нет места для верности, правда, парни? Мы из этого ребячества уже выросли!
И снова смех и ухмылки, обращенные к Монце…
У нее закружилась голова. В палатке вдруг стало разом слишком светло и слишком темно. Пахнуло чем-то мерзким — то ли потом, то ли кислым вином, то ли подгорелой стряпней, то ли выгребной ямой, отчего свело желудок и рот наполнился слюной. Покурить бы… о, покурить… Она развернулась на каблуках, пошатнувшись при этом, протолкалась меж скалящими зубы капитанами и выскочила из палатки наружу, под ясные утренние небеса.
Там оказалось еще хуже. Солнечный свет полоснул по глазам ножом. Со всех сторон на нее уставились десятки, сотни лиц. Любопытствующее скопище подонков. Монца старалась смотреть вперед, только вперед, но не могла сдержать предательского трепетания век. Старалась идти как всегда, гордо вскинув голову, но колени тряслись так сильно, что все видели это, она не сомневалась. Ощущение было такое, словно она долгое время не позволяла себе чувствовать страх, слабость, боль, и те скопились где-то и теперь обрушились на нее, беспомощную, гигантской волной, погребая под собою. Холодный пот струился по всему телу. Рука болела до самой шеи. Все знали, что она проиграла. Все видели, что она такое на самом деле. Одинокая калека с кровавым прошлым, как сказал Коска. Желудок вновь свело спазмами, горло обожгло едкой горечью. Мир вокруг покачнулся.
Только ненависть позволяет человеку продержаться так долго.
— Не могу больше, — прошептала Монца. — Не могу…
Нога подвернулась, она начала падать, но Трясучка подхватил ее и помог выпрямиться.
— Идем, — прошипел в ухо.
— Не могу…
В бок ей жестко вонзился его кулак, и боль остановила на миг кружение мира.
— Идем, черт возьми, иначе нам конец.
Сил хватило, чтобы добраться с помощью Трясучки до лошадей. Хватило, чтобы вставить ногу в стремя, чтобы заползти с болезненным стоном в седло и развернуть коня в нужную сторону. Как они выезжали из лагеря, Монца уже не сознавала. Великий капитан-генерал, карающий меч небес, грозивший обрушиться на голову герцога Орсо, расползся в седле, как кусок тухлого мяса.
Будучи несгибаемо твердым, становишься в то же время слишком хрупким. Стоит образоваться трещине — и развалишься на куски.
Отраден мне вид агонии,
Ибо знаю я — он правдив.
Цепь горделивых пиков, разделенных тенистыми провалами, омытых золотым вечерним светом, — Урвальские горы, спинной хребет Стирии, тянулись к югу, упираясь в гигантскую скалу, пристанище Осприи. Пестрела множеством полевых цветов зеленая долина меж городом и холмом, на котором встала лагерем Тысяча Мечей. Вилась по ней, стремясь к далекому морю, Сульва, окрашенная заходящим солнцем в огненный цвет расплавленного железа.
Щебетали птицы в старинной оливковой роще, стрекотали кузнечики в густой, высокой траве. Лицо Коски овевал теплый ветер, теребя перья на зажатой в руке шляпе. Взгляд так и притягивали к себе виноградники, разбитые на горных склонах к северу от города, — длинные ряды зеленых лоз, одно созерцание коих вызывало обильное слюнотечение. В этих краях рождались и созревали лучшие вина Земного круга…
— Сладчайшее счастье, — пробормотал он.
— Красота… — выдохнул принц Фоскар.
— Вам не случалось раньше видеть прекрасную Осприю, ваше высочество?
— Рассказы о ней слышал, но…
— Дух захватывает, правда?
Город стоял на четырех громадных уступах, выбитых в крутом каменном откосе сливочного цвета, каждый из которых обнесен был собственными стенами и застроен домами, чьи крыши, купола и башенки возносились выше этих стен. С гор спускался изящными арками, числом больше пятидесяти, старинный имперский акведук, упиравшийся нижним своим концом в наружный крепостной вал. Самые высокие арки превосходили человеческий рост в двенадцать раз. Темнели на фоне угасающих лазурных небес четыре огромные башни крепости, непостижимым образом державшейся на скале. В окнах загорались огоньки, очерчивая контуры укрытого тенью города золотыми точками.
— Нет на свете другого такого места.
Последовала пауза.
— Жаль даже уродовать его огнем и мечом, — сказал Фоскар.
— Жаль, выше высочество. Но это война. И таковы ее орудия.
По слухам, принц Фоскар, ныне наследный, после несчастья, приключившегося с его братом в известном сипанийском борделе, был инфантильным, неопытным, слабонервным юнцом. Но то, что Коска успел увидеть, произвело на него приятное впечатление. Выглядел принц и впрямь мальчишкой, но казался скорее чувствительным, чем слабым. Скорей рассудительным, чем вялым, и скорей учтивым, чем безвольным. Он весьма походил на самого Коску в молодости. Если взять противоположность каждой черты, конечно.
— Укреплена она, похоже, на славу, — пробормотал принц, наведя на высокие городские стены подзорную трубу.
— О, это так. Осприя была аванпостом Новой империи, бастионом, выстроенным, чтобы отражать набеги неугомонных баольских орд. И некоторые стены продержались против дикарей больше пятисот лет.
— Так, может, герцог Рогонт попросту отступит за них? Он ведь, кажется, всеми силами избегает сражений…
— На этот раз сразится, — сказал Эндиш.
— Должен, — прогудел Сезария, — не то мы встанем лагерем в этой чудненькой долине и заморим его голодом.
— Мы превосходим его числом втрое, если не больше, — прогнусавил Виктус.
Коска согласно закивал.
— Стены полезны, только если человек ждет помощи. А ее от Лиги Восьми уже не будет. Он должен сразиться и сделает это. Положение его безнадежно. — Кто-кто, а Коска понимал, что такое безнадежность.
— Вынужден признаться, меня… кое-что беспокоит. — Фоскар нервно откашлялся. — Я узнал, что вы страстно ненавидите моего отца.
— Страстно?.. Ха! — небрежно отмахнулся Коска. — Когда я был молод, страсти еще имели надо мной власть, но, пройдя с тех пор жестокую школу, я осознал преимущества расчета на холодную голову. Да, у нас с вашим отцом были кое-какие разногласия. Но я, помимо всего прочего, наемник. И считаю преступным непрофессионализмом позволять своим чувствам уменьшать вес кошелька.
— Точно-точно. — Лицо Виктуса приобрело гнусное плотоядное выражение. Еще гнусней, чем обычно.
— Кстати… вот мои ближайшие сподвижники, — Коска повел шляпою, указывая на троих капитанов, — которые предали меня в свое время и посадили в мое кресло Меркатто. Отымели по самые цыпочки, как говорят в Сипани. По самые цыпочки, ваше высочество. И будь я склонен к мести, эти три куска дерьма тут не стояли бы. — Он хохотнул следом, и они хохотнули. И возникшее, было, напряжение развеялось. — Но все мы можем быть полезны друг другу, поэтому я простил их, и вашего отца тоже. Месть не делает завтрашний день светлее. И на весах жизни не перевесит даже одного скела. Так что не стоит беспокоиться на сей счет, принц Фоскар, я — человек деловой, купленный, оплаченный. Весь ваш.
— Вы само великодушие, генерал Коска.
— Сама алчность, что не вполне одно и то же… Но могу быть и великодушен. На время ужина, к примеру. Не желает ли кто из вас, господа, выпить? Вчера мы раздобыли ящик чудесного вина, в усадьбе выше по течению, и…
— Может, стоит обсудить стратегию, а потом уж начинать веселиться? Пока все еще способны мыслить здраво?
От резкого голоса полковника Риграта у Коски заныли зубы. Под стать голосу были и черты лица, и весь нестерпимо самодовольный вид этого тридцатилетнего офицера в наглаженном мундире, прежде — заместителя генерала Ганмарка, ныне — принца Фоскара. Похоже, это был тот самый военный ум, что стоял за талинской операцией.
— Поверьте, молодой человек, — сказал Коска, хотя ни молодым, ни человеком тот, на его взгляд, не был, — меня с моим здравомыслием разлучить нелегко. У вас есть план?
— Да! — Риграт залихватски взмахнул жезлом.
Из-под оливкового дерева неподалеку выдвинулся Балагур, держась за рукояти ножей. Коска легкой улыбкой и кивком головы отослал его обратно. Никто и заметить не успел.
Коска был солдатом всю жизнь, но до сих пор, тем не менее, гадал, каково же истинное назначение жезлов. Человека с их помощью не убьешь, и даже вида, что такое возможно, не сделаешь. Колышка для палатки не заколотишь, куска мяса не отобьешь и вряд ли сумеешь хотя бы заложить за достойную упоминания сумму. Может, они были предназначены для почесывания спины в тех местах, куда не дотянуться рукой? Или попросту для придания человеку дурацкого вида?.. Последнее уж точно удавалось, подумал он, глядя, как Риграт важно указует жезлом в сторону реки.
— Через Сульву имеется два брода! Верхний и… нижний! Нижний гораздо шире и надежнее. — Полковник уставил конец жезла туда, где темная полоса имперской дороги упиралась в блещущую под закатным солнцем воду. — Но верхним, расположенным примерно на милю выше по течению, в это время года тоже можно пользоваться.
— Два брода, говорите? — Про чертовы броды знали все. Коска сам некогда торжественно вступил в Осприю через один, приветствуемый великой герцогиней Сефелиной и ее подданными, и бежал оттуда через другой после того, как эта сука попыталась его отравить.
Он вынул из кармана куртки потертую флягу. Ту самую, что бросил ему в Сипани Морвир. Открутил крышку.
Риграт бросил на него острый взгляд.
— Я думал, мы решили выпить потом, когда обсудим стратегию.
— Вы решили. Я молчал. — Коска закрыл глаза, глубоко вздохнул, поднес флягу к губам, сделал большой глоток. И еще один. Прохладная влага заструилась в рот, омыла пересохшее горло. Выпить, выпить, выпить… Он счастливо выдохнул. — Ничто не сравнится с первым вечерним глотком.
— Могу я продолжить? — раздраженно, резко сказал Риграт.
— Конечно, мой мальчик, пожалуйста.
— Через день, послезавтра, вы поведете Тысячу Мечей через нижний брод…
— Поведу? Вы хотите сказать, поеду во главе?
— Где ж еще должен находиться командир?
Коска обменялся озадаченным взглядом с Эндишем.
— Где угодно. Вы когда-нибудь возглавляли войско? Шансы быть убитым очень высоки, знаете ли.
— Крайне высоки, — вставил Виктус.
Риграт скрипнул зубами.
— Командуйте откуда угодно, но Тысяча Мечей перейдет нижний брод, а с ней — наши союзники из Этризани и Сезале. У герцога Рогонта не останется иного выхода, кроме как бросить в бой все силы, не дожидаясь, пока вы выберетесь на берег. И, когда он займется вами, из укрытия вырвутся талинские регулярные войска и перейдут верхний брод. Мы двинемся на врага с фланга, и… — Он с треском хлопнул себя по ладони жезлом.
— Побьете их палками?
Шутка Риграта не рассмешила. Возможно, его ничто и никогда не смешило.
— Мечами, мечами! Разобьем наголову, обратим в бегство и положим таким образом конец опостылевшей Лиге Восьми!
Последовала долгая пауза. Коска хмуро посмотрел на Эндиша, тот ответил ему таким же взглядом. Сезария и Виктус, глядя друг на друга, покачали головами. Риграт нетерпеливо похлопал себя жезлом по ноге. Принц Фоскар снова откашлялся, нервно выдвинул вперед подбородок.
— Ваше мнение, генерал Коска?
— Хм. — Коска мрачно покачал головой, угрюмо уставился на сверкающую реку. — Хм. Хм.
— Хм. — Виктус поджал губы, постучал по ним пальцем.
— Хм… пффф. — Эндиш надул щеки.
— Гхрм. — Исполненное сомнения хмыканье Сезарии прозвучало, как далекий раскат грома.
Коска снял шляпу, почесал в затылке. Водрузил ее на место, колыхнув перьями.
— Хм-м-м-м-м…
— Это надо понимать так, что вы не одобряете?
— О, мне не удалось скрыть от вас своих дурных предчувствий? Тогда я не смогу с чистой совестью о них умолчать. Я не уверен, что Тысяча Мечей справится с задачей, которую вы ставите.
— Не уверен, — сказал Эндиш.
— Не справится, — подхватил Виктус.
Сезария являл собой гору молчаливого неодобрения.
— Разве вам мало заплатили за вашу службу? — спросил Риграт.
— Нет, конечно, — ухмыльнулся Коска, — и Тысяча Мечей сражаться будет, не сомневайтесь.
— Как один человек! — заявил Эндиш.
— Как дьяволы! — добавил Виктус.
— Но где они будут сражаться наилучшим образом?.. Вот что беспокоит меня, как их капитан-генерала. За короткое время они потеряли двух главнокомандующих. — Коска повесил голову, словно глубоко сожалел об этом обстоятельстве и ни малейшей выгоды от этого не поимел.
— Меркатто, а потом Верного. — Сезария вздохнул, словно никоим образом не участвовал в смене командования сам.
— Они успели подзабыть свои основные обязанности.
— Разведкой занимались, — посетовал Эндиш.
— Расчисткой флангов, — прорычал Виктус.
— Боевой дух в бригаде сейчас крайне низок. Да, им платят, но деньги не самый лучший стимул рисковать жизнью. — Особенно для наемников, но об этом вряд ли стоило говорить. — Бросить их в лобовую схватку с упорным и отчаявшимся врагом, нос к носу… не скажу, что они могут дрогнуть, но… да. — Коска поморщился, почесал шею. — Они могут дрогнуть.
— Надеюсь, это не проявление вашего печально знаменитого нежелания сражаться, — язвительно сказал Риграт.
— Нежелания? Сражаться? Да я — тигр, можете спросить любого! — Виктус фыркнул так, что подбородок украсился соплями.
Коска оставил его реплику без внимания.
— Вопрос в том, чтобы подобрать для определенной задачи подходящее орудие. Человек же не станет рубить дерево рапирой. Возьмет топор. Если только он не полная задница. — Полковник открыл рот, начал говорить что-то, но Коска не остановился. — План хорош, в общих чертах. Как военный военного, я поздравляю вас с ним без всяких оговорок.
Риграт умолк, смешавшись, не будучи уверен в том, что его не держат за дурака. Кем он и был в действительности.
— Но разумнее будет предложить регулярным талинским войскам, испытанным на деле, проверенным недавно в Виссерине и в Пуранти, привыкшим побеждать, наделенным безупречным боевым духом, перейти нижний брод. При поддержке союзников из Этризани и Сезале… и так далее. — Коска указал в сторону реки флягой, куда более полезным для человека предметом, на его взгляд, нежели жезл. Ибо жезл не способен напоить. — А Тысяче Мечей затаиться на возвышенности. В ожидании момента! С тем, чтобы переправиться через верхний брод и стремительно и яростно зайти на врага с тыла!
— Лучшее место, откуда следует заходить на врага, — пробормотал Эндиш.
Виктус хихикнул.
Коска эффектно взмахнул флягой.
— Таким образом, и ваша хладнокровная отвага, и наша пылкая страсть найдут себе применение там, где они более всего полезны. И песни будут сложены, и слава обретена, свершится история, Орсо станет королем… — Он отвесил почтительный поклон Фоскару. — А потом, в свое время, и вы, ваше высочество.
Фоскар озабоченно посмотрел на броды.
— Да. Да… я понимаю. Но дело в том, что…
— Стало быть, мы пришли к согласию! — Коска приобнял его рукою за плечи и повел к палатке. — Кажется, это Столикус сказал, что великие люди часто движутся в одном направлении? Думаю, так и есть! Двинемся же навстречу ужину, друзья! — Он ткнул пальцем себе за спину, где мерцали среди укрытых сгущавшимися сумерками гор огоньки Осприи. — Я так голоден, что способен слопать город, клянусь!
И под дружный смех вошел в палатку.
Трясучка хмуро сидел за столом и пил.
Величиной своей и пышностью убранства пиршественный зал герцога Рогонта превосходил все до единой комнаты, где ему случалось пить. Когда Воссула рассказывал о диковинках, которыми полна Стирия, воображению Трясучки примерно что-то в этом роде и представлялось, отнюдь не вонючие доки Талина. Просторней здесь было раза в четыре, чем в большом зале Бетода в Карлеоне. Потолки казались выше раза в три, а то и больше. Стены из блестящего светлого мрамора с черно-синими прожилками покрывала обильная резьба — цветы и ветви, поверх которых стелился живой плющ, и в трепетных тенях трудно было отличить каменную листву от настоящей. В открытые окна, размерами с дворцовые ворота, задувал теплый вечерний ветерок, раскачивая множество подвесных светильников, и все кругом сверкало и искрилось в отсветах их золотых огоньков.
Пристанище красоты и величия, выстроенное богами для великанов.
Обидно было только, что народу, в нем собравшемуся, изрядно не хватало ни того, ни другого — и женщинам в пышных нарядах, замысловато причесанным, увешанным драгоценностями, нарумяненным, чтобы выглядеть моложе, стройней, богаче, чем есть, и пестро разодетым мужчинам в кружевных воротниках, с маленькими золочеными кинжальчиками на поясе. Все они смотрели на Трясучку с легкой брезгливостью на напудренных лицах, словно перед ними был кусок тухлого мяса. Потом, когда он поворачивался к ним левым боком, с тошнотным ужасом. Что вызывало у него на три четверти мрачное удовлетворение и еще на четверть — такой же ужас.
На каждой пирушке найдется какой-нибудь тупой, мерзкий, задиристый ублюдок, который слишком много пьет, то и дело норовит с кем-нибудь сцепиться и никому не дает покоя. Нынче вечером, казалось, эту роль исполнял Трясучка. Не без удовольствия. Он отхаркнул мокроту и сплюнул ее на блестящий пол.
Мужчина за столом по соседству, одетый в желтую куртку с длинными полами сзади, выпятил губы и чуть заметно скривился. Трясучка, царапнув острием ножа полированную столешницу, подался к нему.
— Сказать что хотел, засранец?
Тот побледнел и, не ответив, повернулся к друзьям.
— Трусы дерьмовые, — прорычал Трясучка в свой быстро пустеющий кубок — громко, чтобы слышно было за три стола. — Этакая прорва народу — и ни одного мужчины!
Что, интересно, сделал бы Ищейка, окажись он среди этих хихикающих франтов? Или Рудда Тридуба?.. Трясучка мрачно фыркнул, представив их себе. Но веселье его тут же и увяло. Если смеяться над кем, так над самим собой. Ведь это он тут сидит, а не они, пущенный за стол из жалости, без единого друга рядом. На то похоже, во всяком случае.
Он бросил хмурый взгляд на высокий стол, стоявший на помосте в конце зала. Там пировал с самыми почетными гостями Рогонт, улыбаясь им, как звезда, сияющая на ночном небе. Рядом с ним сидела Монца. Трясучка со своего места видел ее плохо, но ему казалось, что она смеется. Веселится, конечно же, и думать забыла о своем одноглазом мальчике на побегушках.
Красивый малый этот ублюдок, «принц благоразумия». При двух глазах, во всяком случае. Дать бы ему в довольную, гладкую морду. Молотом, которым Монца пробила голову Гоббе. А то и просто кулаком. Смять голыми руками. Разорвать на куски… Трясучка крепко, до дрожи, стиснул рукоять ножа, представляя, как проделывает все это, смакуя кровавые подробности, меняя и додумывая их так и этак, пока безумная фантазия не превратила его в великана, а Рогонта, описавшегося со страху и молящего о пощаде, не поставила на колени. После чего Монца захотела его, Трясучку, как никогда… И, сочиняя эту небылицу, он не сводил с них обоих прищуренного, дергающегося глаза.
Подогрел себя, было, мыслью, будто смеются они над ним, но тут же понял, что это глупость. Слишком мало он значит, чтобы над ним смеяться… Душа закипела еще жарче. Трясучка вспомнил о гордости, за которую цеплялся до сих пор, как тонущий за ветку, слишком тонкую, чтобы удержать на плаву. Он стал ненужной помехой после того, как столько раз спас ей жизнь? И столько раз рисковал собственной? И преодолел столько чертовых ступенек, в конце концов, чтобы забраться на эту проклятую гору?.. Пожалуй, после такого он имеет право рассчитывать на нечто большее, чем насмешки.
Трясучка выдернул нож из расколотой столешницы. Тот самый нож, который Монца дала ему при первой встрече. Тогда у него еще были оба глаза и гораздо меньше крови на руках. Тогда он еще хотел покончить с убийствами и стать хорошим человеком. Теперь уж он и не помнил, что тогда думал и чувствовал.
Монца хмуро сидела за столом и пила.
В последнее время она питала мало интереса к еде, еще меньше к официальным торжествам и совсем никакого к болтливым задницам, поэтому рогонтов пир обреченных казался ей ночным кошмаром. Кто был создан для церемоний, пиров и лести, так это Бенна. Ему бы здесь понравилось. Болтовня, шуточки, похлопывания по спине… Улучив паузу между льстивыми уверениями в дружбе от презирающих его людей, он погладил бы ее, успокаивая, по руке и шепотом, на ухо, попросил бы терпеть и улыбаться. Хотя сейчас ее хватило бы лишь на звериный оскал.
Ужасно болела голова в том месте, где под кожей прятались монеты, и гости, манерно постукивавшие ножами по тарелкам, могли бы с тем же успехом загонять гвозди ей в лицо. Внутренности словно свело навеки — с тех самых пор, как она увидела утонувшего Верного на мельничном колесе. Только бы удержаться и не сблевать Рогонту на расшитый золотом мундир…
Он наклонился к ней, спросил с учтивой заботливостью:
— Почему вы так мрачны, генерал Меркатто?
— Почему? — Она подавила подступившую тошноту. — Армия Орсо приближается.
Рогонт повертел свой бокал за ножку.
— Да. При умелом содействии вашего бывшего наставника Никомо Коски. Разведчики Тысячи Мечей добрались уже до Мензийского холма, с которого открывается вид на броды.
— И больше никаких проволочек.
— Похоже на то. Мои честолюбивые планы вскоре обратятся в пыль. Что часто случается с подобными планами.
— Вы уверены, что ночь перед разгромом подходящее время для праздника?
— Через день может быть слишком поздно.
— Хм. — И то правда. — Но вдруг случится чудо?
— Я никогда не верил в божественное вмешательство.
— Вот как? Зачем же здесь эти люди? — Монца кивнула на кучку гурков в белых одеяниях и жреческих шапочках, сидевших за столом у самого помоста.
Герцог устремил на них взгляд.
— О, помощь их выходит далеко за пределы духовной. Это эмиссары пророка Кхалюля. На стороне герцога Орсо Союз, поддержка тамошних банков. Мне тоже нужны друзья. А перед пророком преклоняет колени даже император Гуркхула.
— Да, всем приходится перед кем-то преклонять колени… Что ж, император и пророк смогут утешить друг друга, когда жрецы принесут им весть о вашей голове на пике.
— Это они переживут. Стирия для них — лишь интермедия. Думаю, они уже готовят новое поле битвы.
— Говорят, война никогда не кончается. — Монца осушила бокал и со стуком поставила его на стол.
Может, в Осприи и делали лучшее в мире вино, но для нее оно имело вкус блевотины. Как и все прочее. Сама жизнь ее была блевотиной и дерьмом. Жидким, поносным дерьмом. Из-за спины тут же выплыл слуга с лошадиным лицом, в напудренном парике, и пустил в пустой бокал длинную струю вина, держа бутылку как можно дальше от стола, словно от этого оно могло стать вкуснее. Затем с непринужденным изяществом отступил. Что-что, а отступать в Осприи умели. Монца вновь потянулась за бокалом. Последняя выкуренная трубка уняла только дрожь в руках и ничем больше не помогла.
Поэтому она жаждала опьянения — тупого, бессмысленного, непристойного, дарующего забвение бед.
Медленно обвела взглядом лица богатейших и совершенно никчемных горожан Осприи. Присмотревшись, можно было заметить, что их веселье замешано на истерике. Слишком много пьют. Слишком быстро говорят. Слишком громко смеются. Приближение погибели отнюдь не прибавило им сдержанности. И в предстоящем разгроме Рогонта Монцу могло утешить лишь одно — вместе с герцогом потеряют все многие из этих глупцов.
— Вы уверены, что мне следует сидеть здесь? — ворчливо спросила она.
— Кто-то же должен. — Рогонт без особого воодушевления покосился на Котарду, юную графиню Аффойи. — Благородная Лига Восьми, похоже, превратилась в Лигу Двух. — Наклонился к уху Монцы. — И я, честно говоря, думаю о том, не слишком ли поздно мне из нее выходить. Как ни печально, но у меня маловато почетных гостей.
— Так я, стало быть, опора для вашего пошатнувшегося престижа?
— Именно. Но опора совершенно очаровательная. И, кстати, это всего лишь непристойные слухи, будто у меня что-то падает… уверяю вас.
Сил у Монцы не было даже на злость, не говоря уж о веселье, поэтому она отделалась утомленным хмыканьем.
— Не мешало бы вам что-нибудь съесть. — Рогонт указал вилкой на ее нетронутое блюдо. — Вы, кажется, похудели.
— Меня тошнит. — А еще у нее болела правая рука, так сильно, что ножа не удержать. — Не переставая.
— Вот как? Съели что-нибудь не то? — Рогонт подцепил вилкой кусочек мяса, сунул в рот и прожевал с таким удовольствием, словно до прихода армии Орсо оставалась еще, по меньшей мере, неделя. — Или сделали?
— Возможно, причиной тому всего лишь общество.
— Не удивлюсь. Моей тете Сефелине вечно делалось дурно от меня. И тошнило ее часто. В некотором отношении вы с ней схожи. Острый ум, великие дарования, железная воля и… неожиданно слабый желудок.
— Сожалею, что разочаровала вас. — Кто бы знал, как она разочаровала саму себя…
— Меня? О, как раз напротив, поверьте. Я ведь тоже не из кремня сделан.
А жаль… Монца через силу допила вино, хмуро уставилась на пустой бокал. Год назад она не испытывала к Рогонту ничего, кроме презрения. Смеялась вместе с Бенной и Верным над его трусостью и его вероломством как союзника. Теперь Бенна был мертв, Верного она убила. И прибежала к Рогонту в поисках убежища, словно заблудшее дитя к богатому дядюшке. А тот, в данном случае, и себя-то не мог защитить. И все же его компания казалась намного приятней, чем альтернатива. Взгляд ее неохотно устремился направо, где в конце длинного стола сидел в одиночестве Трясучка.
От него Монцу, увы, тошнило. Рядом находиться и то было тяжело, где уж там прикоснуться… И отвращало ее не только его изуродованное лицо. Она успела повидать такое количество уродств и стольких людей изуродовала сама, что могла бы без особого труда притвориться, будто это ее не трогает. Отвращало его молчание после прежней неумолчной болтовни, напоминавшее о долге, с которым она не в силах расплатиться. Глядя ему в лицо, Монца слышала его шепот: «А должны были — тебе». И знала, что он прав. Когда же он все-таки вступал в разговор, то больше не упоминал о своем желании стать хорошим человеком и совершать правильные поступки. Возможно, ей следовало радоваться тому, что победа в том споре осталась за нею. Она и старалась. Но думать могла лишь о том, что, встретив человека, считай, наполовину хорошего, каким-то образом превратила его в наполовину дурного. Не только сама была гнилой, но заражала гнилью всех, с кем соприкасалась.
От Трясучки ее тошнило. И от того, что на самом деле ей следовало испытывать благодарность, а не отвращение, тошнило еще сильнее.
— Я попусту трачу время, — прошипела Монца, обращаясь скорей к своему бокалу, чем к Рогонту.
Герцог вздохнул.
— Как и мы все. Пытаясь провести оставшиеся до позорной смерти мгновенья не самым худшим образом.
— Мне нужно уехать. — Монца попыталась сжать в кулак искалеченную руку, но сейчас боль лишала ее и последних сил. — Найти способ… убить Орсо. — Сил оставалось так мало, что она с трудом выговорила это.
— Месть?
— Месть.
— Если вы уедете, я буду раздавлен.
Монца уже плохо понимала, что говорит.
— Но на кой черт я вам нужна?
— Вы — мне? — Рогонт перестал улыбаться. — Я не в силах больше оттягивать неизбежное. Скоро, возможно, уже завтра, состоится великая битва, которая решит судьбу Стирии. Что может быть ценнее в такое время, чем совет одного из величайших стирийских полководцев?
— Погляжу, может, один какой и найдется, — пробормотала она.
— К тому же у вас много друзей.
— У меня? — Монца не могла вспомнить ни одного живого.
— Вас по-прежнему любит народ Талина. — Рогонт, подняв брови, оглядел своих гостей, многие из которых посматривали на Монцу не слишком дружелюбно. — Здесь вы менее популярны, конечно, но это только подтверждает суть. Злодей для одного человека — герой в глазах другого.
— В Талине думают, что меня нет в живых, да и все равно им на самом деле. — Ей и самой было почти все равно.
— Напротив, мои агенты сейчас активно уведомляют горожан о том, что вы благополучно выжили. На всех перекрестках развешаны объявления, где говорится, что сообщение герцога Орсо о вашей гибели — ложь, что он сам покушался вас убить и что вы скоро вернетесь. Им далеко не все равно, поверьте. К вам относятся с той непостижимой любовью, какую простые люди питают порой к выдающимся личностям, которых не знали никогда и не узнают. И действия наши помогают, по меньшей мере, восстановить их против Орсо и создать ему трудности в собственном доме.
— Политика? — Монца осушила бокал. — Маленький жест, когда война стучится к вам в двери?
— Все мы делаем жесты, какие можем. Но вы по-прежнему весомая фигура и в войне и в политике, расположения которой стоит добиваться. — Он снова улыбнулся, еще шире, чем раньше. — Да и нужна ли мужчине какая-то другая причина, кроме той, что он желает удержать при себе умную и прелестную женщину?
Монца нахмурилась, отвела взгляд.
— Идите вы…
— Пойду, коль желаете. — В ответ он посмотрел ей прямо в глаза. — Но я бы предпочел остаться.
— Ваш угрюмый вид созвучен моим чувствам.
— Что? — Трясучка оторвал недобрый взгляд от веселой парочки. — А… — С ним заговорила какая-то женщина. — О! — У которой было на что посмотреть. Так хороша была, что как будто даже светилась.
Но тут он обнаружил, что светятся все вокруг. Успел напиться в дерьмо…
Впрочем, она казалась не такой, как все. Из украшений только ожерелье из красных камней на длинной шее; одета в белое платье, просторное, как у чернокожих женщин, которых он видел в Вестпорте. Но сама с очень белой кожей. Что-то простое и естественное было в том, как она держалась, никакой чопорности. Что-то искреннее в том, как улыбалась. На миг и его собственные губы тронула улыбка. Впервые за долгое время.
— Найдется здесь местечко? — По-стирийски она говорила с союзным акцентом. Чужая в этой стране, как он сам.
— Вы хотите сесть… рядом со мной?
— Отчего бы и нет? Разве вы разносчик чумы?
— С моим счастьем я бы не удивился. — Он повернулся к ней левым боком. — Но хватает и этого, чтобы меня избегали.
Взгляд ее устремился на его уродство и снова встретился с его взглядом. Улыбка не дрогнула.
— У всех у нас свои шрамы. У кого снаружи, у кого…
— Те, что внутри, однако, не портят внешнего вида.
— Мне кажется, значение красоты часто переоценивают.
Трясучка медленно смерил ее взглядом сверху донизу. Не без удовольствия.
— Легко вам говорить. У вас ее столько…
— Хорошие манеры. — Она выпятила губы, окинула взглядом зал. — Я уж отчаялась встретить их здесь. Клянусь, вы единственный искренний человек во всей этой толпе.
— Вот уж не думаю. — Тем не менее он все-таки улыбнулся. Доброе слово от красивой женщины услышать всегда приятно. У него ведь еще осталась гордость.
Тут она протянула ему руку, и Трясучка растерянно заморгал.
— Можно поцеловать, да?
— Если хотите. Она не растает.
Рука оказалась мягкой и гладкой. Совсем не похожей на руку Монцы, покрытую шрамами, обветренную, мозолистую, как у какого-нибудь Названного. Не говоря уж о второй, искалеченной, скрытой под перчаткой. Трясучка прижался губами к пальцам, учуял аромат духов. Цветочный, с какой-то непонятной примесью, от которой у него перехватило дыхание.
— Я… э… Кол Трясучка.
— Знаю.
— Откуда?
— Мы виделись уже, но недолго. Меня зовут Карлотта дан Эйдер.
— Эйдер? — Через мгновение он вспомнил. Сипани. Мелькнувшее в тумане лицо. Красный плащ. Любовница принца Арио. — Вы — та самая, кого Монца…
— Обманула, шантажировала, уничтожила и бросила умирать? Да, та самая. — Она бросила хмурый взгляд на высокий стол. — Монца… вот как. Не просто по имени, но по-уменьшительному. Вы, должно быть, очень близки.
— Достаточно. — Совсем не так, однако, как в Виссерине, когда у него еще были оба глаза.
— Тем не менее она сидит наверху с великим герцогом Рогонтом, а вы — внизу, с нищими прихлебателями.
Словно мысли его прочитала… В нем снова начал разгораться гнев, и Трясучка поспешил увести разговор в сторону.
— Что вас привело сюда?
— После резни в Сипани выбора у меня не было. Герцог Орсо наверняка предложил за мою голову немалую сумму. Последние три месяца я прожила, от каждого встречного ожидая, что меня пырнут ножом, задушат или отравят.
— Хм. Мне это знакомо.
— Примите мое сочувствие.
— Мертвые знают, что малость сочувствия мне не помешала бы.
— От меня можете получить все, ибо оно того стоит. Вы такая же пешка в этой маленькой грязной игре, как и я, не правда ли? И потеряли даже больше, чем я. Глаз. Красоту.
Она вроде бы не двигалась с места, но в то же время стала ближе. Трясучка сгорбился.
— Может быть.
— Герцог Рогонт — мой старый знакомый. Не сказать, что надежный человек, но, несомненно, привлекательный.
— Может быть, — повторил, скрипнув зубами, Трясучка.
— Пришлось отдаться на его милость. Без особого желания, но все же это помощь, на время. Хотя, кажется, он уже нашел себе новую забаву.
— Монцу? — Трясучка сам об этом думал весь вечер, но сейчас возмутился. — Она не такая.
Карлотта дан Эйдер недоверчиво фыркнула:
— Правда? Не убийца, не вероломная лгунья, которая, чтобы добиться своего, использует всех и каждого? Она предала Никомо Коску, украла его кресло. И почему, вы думаете, ее пытался убить герцог Орсо? Да потому что следующее кресло, которое она собиралась украсть, принадлежит ему!
Малость отупев от выпитого, Трясучка не нашелся с ответом.
— Что ей помешает использовать Рогонта, чтобы добиться своего? Она любит кого-нибудь другого?
— Нет, — прорычал он. — Не знаю… нет, черт подери! Вы все перевираете!
Она приложила руку к белой груди.
— Я перевираю? Ее не зря прозвали Змеей Талина! Змея никого не любит, кроме себя!
— Вы сами сказали. Она использовала вас в Сипани. Вы ее ненавидите!
— Слезы лить над ее трупом я не стану, это правда. И буду горячо признательна человеку, который всадит в нее нож… очень горячо. Но это еще не делает меня лгуньей. — Она зашептала ему чуть ли не на ухо, обдавая его жарким дыханием, будившим наряду с гневом похоть: — Монцкарро Меркатто, Палач Каприле! Там убивали детей. Детей! На улицах! Она даже брату своему изменяла, как я слышала…
— Что? — Не надо было ему пить так много. Зал потихоньку начинал кружиться.
— Вы не знали?
— Чего не знал?
Трясучка ощутил странную смесь любопытства, страха и отвращения.
Эйдер положила руку ему на плечо. И он снова уловил запах — сладкий, кружащий голову, вызывающий тошноту.
— Они с братом были любовниками.
Последнее слово она подчеркнула. Промурлыкав его.
— Кем? — Трясучке словно дали пощечину, так загорелась щека со шрамом.
— Любовниками. Спали друг с другом — как муж и жена. Трахались. Это не секрет. Спросите кого хотите. Ее саму.
Трясучке стало трудно дышать. Мог бы и сам догадаться. Слышал же не раз намеки… которые только теперь обрели смысл. А может, он и догадывался на самом деле. Но все равно вдруг почувствовал себя обманутым. Преданным. Высмеянным. Рыбой, выброшенной из воды на берег и задыхающейся. После всего, что он для нее сделал, после всего, что потерял… Гнев вспыхнул в нем с такой силой, что Трясучка чуть не утратил самообладание.
— Заткни свой дерьмовый рот! — Сбросил руку Эйдер с плеча. — Думаешь, я не понимаю, что ты нарочно меня подстрекаешь? — Оказался неведомым образом на ногах, навис над нею. Зал поплыл куда-то, закачались вокруг размытые лица и огни. — За дурака меня держишь, женщина? За ничтожество?
Щеки у него пылали. Голову сдавило так, что казалось, глаза сейчас вылезут… не считая того, который уже выжжен. Трясучка зарычал сдавленно, поскольку горло перехватило. Попятился, чтобы не броситься на нее и не придушить, наткнулся на слугу. Тот выронил поднос. Зазвенели посыпавшиеся на пол бокалы и бутылка, хлынуло струей вино.
— Господин, нижайше про…
Левый кулак Трясучки врезался ему под ребра, заставив согнуться, правый — в лицо, не дав упасть. Слуга отлетел к стене и сполз по ней в россыпь осколков. На кулаке Трясучки осталась кровь. Кровь и кусочек чего-то белого, застрявший меж пальцев. Обломок зуба.
Больше всего хотелось встать на колени возле этого ублюдка, схватить его обеими руками за голову и колотить ею по красивой настенной резьбе, пока мозги не вылетят. И Трясучка чуть было так и не сделал.
Но все же заставил себя отвернуться. Заставил… и, пошатываясь, двинулся прочь.
Время тянулось бесконечно.
Монца лежала спиной к Трясучке, отодвинувшись от него как можно дальше, на самый краешек кровати. Еще немного — и упадешь. Меж занавесок на окне начал уже брезжить рассвет, тьма в комнате вылиняла до грязно-серого цвета. Действие вина кончилось, оставив за собой только чувство еще большей тошноты, усталости и безнадежности, как волна, накатившая на грязный берег, оставляет на нем, вместо того чтобы вычистить, кучу дохлых рыбешек.
Она пыталась думать о том, что сказал бы сейчас Бенна. Что сделал бы, чтобы ей стало лучше. Но не могла вспомнить даже его голоса. Бенна уходил все дальше, унося с собой самое лучшее в ней. Монца вспоминала его мальчиком — маленьким, болезненным, беспомощным, нуждающимся в ее заботе. Вспоминала мужчиной — смеющимся, скачущим рядом с ней вверх по горе к Фонтезармо и все так же нуждающимся в ее заботе. Она помнила, какого цвета у него были глаза. Помнила, какие складки появлялись возле уголков при улыбке. Но никак не могла увидеть саму улыбку.
Вместо брата перед нею представали со всеми кровавыми подробностями те пятеро человек, которых она убила. Гобба, цепляющийся за удавку Балагура распухшими, искалеченными руками. Мофис, корчащийся на полу в судорогах, с розовой пеной на губах. Арио, хватающийся за шею, по которой течет черная кровь. Ганмарк, проткнутый насквозь исполинским мечом Столикуса. Верный, утонувший, висящий на мельничном колесе. Не хуже нее…
Пятеро человек, которых она убила, и двое, что были еще живы. Резвый малыш Фоскар, еще даже не мужчина. И Орсо, конечно. Великий герцог Орсо, любивший ее как дочь.
«Монца, Монца, что бы я без вас делал?..»
Она сбросила одеяло, спустила ноги с кровати, натянула штаны, дрожа, хотя в комнате было очень жарко. Голова от похмелья гудела.
— Вы куда? — послышался хриплый голос Трясучки.
— Покурить надо.
Руки тряслись так сильно, что Монца с трудом прибавила огня в фонаре.
— Может, стоило бы курить поменьше? Не думали об этом?
— Думала. — Морщась от боли в кривых пальцах, она захватила щепотку хаски. — Решила, что не стоит.
— Ночь же сейчас.
— Ну, так спи.
— Дерьмовая привычка. — Он тоже сел, со своей стороны кровати, широкою спиной к Монце. Повернув голову, нашел ее краем целого глаза.
— Ты прав. Может, начать взамен выбивать слугам зубы? — Взяв нож, она принялась уминать хаску в чашечке трубки. — Рогонт, знаешь ли, был не в восторге.
— Не так давно вы сами были от него не в восторге, насколько помню. Похоже, ваши чувства к людям меняются вместе с ветром. Скажете, нет?
Голова у нее раскалывалась. Говорить не хотелось, не то что спорить. Но бывают времена, когда людям трудно удержаться от того, чтобы укусить побольнее.
— А тебе-то что? — огрызнулась она, и без того все понимая и не желая на самом деле ничего слышать.
— А вы как думаете?
— Послушай, мне своих проблем хватает.
— Вы меня бросили — вот что!
— Бросила?
— Вчера! Оставили внизу со всяким дерьмом, а сами уселись важно наверху, с этим герцогом проволочек!
— Думаешь, от меня зависело, кто где, черт тебя подери, сядет? — усмехнулась Монца. — Он посадил меня туда, чтобы самому выглядеть лучше.
Трясучка помолчал немного. Отвернулся, сгорбился.
— Что ж, насчет того, чтобы хорошо выглядеть… я нынче не помощник.
Монца скривилась от неловкости и раздражения.
— Мне тоже нужна помощь Рогонта. Только и всего. Фоскар уже здесь, с армией Орсо. Фоскар здесь… — И должен умереть, чего бы это ни стоило.
— Все мстите, да?
— Они убили моего брата. Мне нет нужды объяснять тебе что-то. Ты и так знаешь, что я чувствую.
— Нет. Не знаю.
Она нахмурилась.
— А как же твой брат? Ты же вроде бы говорил, что его убил Девять Смертей. Я думала…
— Своего чертова брата я ненавидел. Люди звали его прирожденным скарлингом, но он был скотина. Учил меня по деревьям лазить, рыбу ловить, смеялся, по щеке трепал, когда отец был рядом. А когда отца не было, бил смертным боем. Потому что я якобы убил нашу мать. А все, что я сделал, — так это родился. — В голосе Трясучки не осталось гнева, он стал пустым. — Когда я узнал, что он мертв, мне смеяться хотелось. Но я плакал, потому что все плакали. И поклялся отомстить его убийце, потому что так положено, куда денешься. Я ж не хуже других… А когда услышал, что Девять Смертей прибил его голову к штандарту, я сам не знал, я ненавижу его за это или за то, что он украл у меня случай самому сделать то же самое. А может, мне и вовсе хотелось его расцеловать, как вы расцеловали бы… брата.
Монца готова была уже встать, подойти к нему, положить руку на плечо. Но тут он скосил на нее прищуренный, недобрый глаз.
— Хотя про это вам лучше знать, наверно. Как братьев целуют.
Кровь застучала у нее в висках с новой силой.
— Кем был для меня брат — мое дело! — Заметив, что тычет в сторону Трясучки ножом, Монца швырнула его на стол. — Я не привыкла объясняться! И не собираюсь начинать с людьми, которых нанимаю!
— То есть я для вас всего лишь наемник?
— А кем еще ты можешь быть?
— После всего, что я для вас сделал? После всего, что потерял?
Руки у нее затряслись еще сильнее.
— Я хорошо плачу, не так ли?
— Платите? — Он подался к ней, показал на свое лицо. — Сколько стоит мой глаз, сучка злая?
Монца сдавленно зарычала, вскочила на ноги и, прихватив со стола фонарь, направилась к балконной двери.
— Куда вы? — Голос у него внезапно стал заискивающим, словно Трясучка понял, что хватил лишку.
— Подальше от твоей жалости к себе, дурак, пока меня не стошнило!
Рывком распахнув дверь, она шагнула на балкон.
— Монца… — донеслось вслед.
Он сидел на кровати, сгорбившись, с самым несчастным видом. Сломленный. Отчаявшийся. Потерявший надежду. Фальшивый глаз смотрел куда-то вбок. Казалось, Трясучка сейчас заплачет, падет ниц, начнет молить о прощении…
Она захлопнула за собой дверь, радуясь предлогу расстаться. Уж лучше испытать вину на миг за то, что повернулась спиной, чем чувствовать ее бесконечно, глядя ему в лицо.
Вид с балкона смело можно было назвать одним из самых чарующих в мире. Осприя спускалась с горы четырьмя ярусами, каждый из которых окружали собственные стены с башнями. Под их защитой, вдоль крутых улиц и кривых ступенчатых переулочков, походивших сверху на глубокие, темные горные ущелья, толпились тесно старинные высокие дома из кремового камня, с узкими оконцами, с отделкой из черного мрамора, чьи медные крыши складывались в головокружительный лабиринт. Кое-где в окнах уже горел свет. Передвигались поверху стен мерцающие огоньки — факелы часовых. Ниже, в долине под горою, тускло отблескивали в ночной темноте воды Сульвы. По другую сторону реки, на вершине самого высокого из холмов светились совсем уж крохотные точки — возможно, лагерные костры Тысячи Мечей.
Человеку со страхом высоты выходить на этот балкон не стоило.
Но Монцу сейчас не интересовали виды. Ей хотелось забыть обо всем, и поскорее. Поэтому она торопливо забилась в уголок, сгорбилась над фонарем и трубкой, как замерзающий над последним язычком огня. Зажала мундштук в зубах, откинула фонарную заслонку, нагнулась…
Над балконом пронесся внезапный порыв ветра. Закружился смерчем в углу, швырнул ей волосы в лицо. Пламя трепыхнулось и погасло. Монца оцепенело уставилась на мертвый фонарь сначала в растерянности, потом с ужасом, не желая верить собственным глазам. И, когда все же поняла, что это означает, ее прошиб холодный пот.
Огня нет. Покурить невозможно. Вернуться тоже невозможно.
Вскочив на ноги, она шагнула к перилам и со всей силой метнула фонарь вниз, в спящий город. Запрокинула голову, набрала полную грудь воздуха, вцепилась в перила и закричала. Вложила в этот крик всю свою ненависть — к фонарю, еще кувыркавшемуся в воздухе, к ветру, который его задул, к городу, раскинувшемуся под балконом, к долине под горой, к миру и ко всему, что в нем есть.
Из-за дальних гор вставало равнодушное солнце, пятная небеса вокруг черных вершин кровью.
Стоя перед зеркалом, Коска наводил последний лоск — расправлял кружевной воротник, поворачивал перстни на пальцах так, чтобы камни смотрели строго наружу, придирчиво разглядывал выбритый подбородок. По подсчетам Балагура, на то, чтобы собраться, у него ушло полтора часа. Он совершил двенадцать движений бритвой по ремню для правки. Еще тридцать одно, удаляя щетину, в результате чего под подбородком остался один маленький порез. Выдернул тринадцать волосков из носа. Затем застегнул сорок пять пуговиц. Четыре крючка с петлями. Затянул восемнадцать ремешков и столько же защелкнул пряжек.
— Ну вот, все готово. Мастер Балагур, я хочу, чтобы вы заняли пост первого сержанта бригады.
— Я ничего не знаю о войне. — Ничего… кроме того, что она безумие и лишает его всякого самообладания.
— А вам и не надо. Вашим делом будет оставаться рядом со мной, хранить зловещее молчание, во всем следовать моему примеру и, главное, присматривать за моей спиной и своей собственной. В мире столько предателей, мой друг!.. При случае еще пускать в ход ваши ножички. Иногда считать деньги, полученные и потраченные, производить учет людей, оружия и всего прочего, что имеется у нас в наличии…
Точно такую же работу Балагур исполнял для Саджама. Сначала в Схроне, потом за его пределами.
— Это я могу.
— Лучше, чем любой из живущих, не сомневаюсь! Не могли бы вы начать с того, чтобы помочь мне застегнуть пряжку? Чертовы оружейники. Они нарочно их туда ставят, клянусь, чтобы нас бесить. — Коска ткнул пальцем в боковое крепление своей раззолоченной кирасы, выпрямился, втянул живот и задержал дыхание, покуда Балагур затягивал ремешок. — Благодарю, друг мой, вы — сама надежность! Якорь! Оплот спокойствия, вокруг которого я верчусь как безумец. Что бы я без вас делал?
Вопроса Балагур не понял.
— То же самое.
— Нет, нет. Не то же самое. Пусть мы знакомы недолго, я чувствую, между нами есть… понимание. Близость. Мы с вами очень похожи.
Балагур порой боялся слово сказать. Боялся новых людей и новых мест. Только считая все и вся, он еще мог как-то продержаться с утра до ночи. Коска, в отличие от него, порхал по жизни, подобно лепестку, несомому ветром. Его умение болтать, улыбаться, смеяться и вызывать улыбки и смех у других людей казалось Балагуру таким же магическим, как способность появляться из ниоткуда гурчанки Ишри.
— Мы совсем не похожи.
— Именно… как вы меня понимаете! Мы — полные противоположности, земля и небо. Однако… нам обоим недостает чего-то такого… что остальным кажется само собой разумеющимся. Какой-то детали механизма, позволяющего человеку чувствовать себя частью общества. Каждому из нас недостает своего зубчика на колесе. Но, сцепляясь между собой, мы образуем, похоже, одного более или менее приличного человека.
— Одно целое из двух половинок.
— И даже незаурядное целое! Я никогда не был человеком, заслуживающим доверия… нет, нет, не пытайтесь отрицать! — Балагур и не пытался. — А вы, мой друг, — постоянны, проницательны, прямодушны. Честны… достаточно, чтобы я сам становился честнее.
— Я почти всю жизнь провел в тюрьме.
— Где помогали стать честней опаснейшим преступникам Стирии, и с бо́льшим успехом, чем все судьи мира, не сомневаюсь! — Коска хлопнул его по плечу. — Честные люди такая редкость, что их зачастую ошибочно принимают за разбойников, мятежников, безумцев. И каково, в самом деле, было ваше преступление, кроме того, что вы — другой?
— Кража, в первый раз, и отсидел я семь лет. Когда меня схватили снова, в обвинении было восемьдесят четыре пункта, из них — четырнадцать убийств.
Коска вскинул бровь.
— И вы вправду были виновны?
— Да.
На миг тот нахмурился, затем небрежно махнул рукой.
— Никто не совершенен. Забудем прошлое. — Встряхнул шляпой в последний раз, распушая перо, нахлобучил ее на голову под обычным франтовским углом. — Как я выгляжу?
Черные узконосые сапоги с огромными золотыми шпорами в виде бычьих голов. Черная стальная кираса с золотым орнаментом. Черные бархатные рукава с желтым шелком в прорезях. Манжеты сипанийского кружева, прикрывающие запястья. Меч с вычурным золотым плетением, такой же кинжал, свисающие с пояса до нелепого низко. Огромная шляпа — желтое перо чуть не до потолка.
— Как сводник, приодевшийся у полкового портного.
Коска расплылся в лучезарной улыбке.
— Именно то, чего я добивался! Что ж, за дело, сержант Балагур! — И, откинув полог, решительно шагнул из палатки в сияние ясного солнечного дня.
Балагур двинулся за ним след в след. Теперь это было его работой.
Аплодисменты раздались, не успел он запрыгнуть на бочонок. На речи своей Коска приказал присутствовать всем офицерам Тысячи Мечей, и они действительно собрались и встретили его радостными воплями во всю глотку, хлопками, гиканьем и свистом. Впереди стояли капитаны, за ними лейтенанты, в тылу толпились прапорщики. Последние почти во всех армейских формированиях являлись их лучшими представителями — самые молодые и знатные люди, самые способные и смышленые, отважные и преданные идеалам. Здесь, в бригаде наемников, все было как раз наоборот. Самые старые и опытные стервятники, по уши погрязшие в пороках, самые коварные предатели, быстрее всех сбегающие с поля боя, имеющие наименьшее количество иллюзий и наибольшее — измен за душой. Точь-в-точь такие, как сам Коска, другими словами.
В ряд возле бочонка выстроились, аплодируя сдержанно, Сезария, Виктус и Эндиш. Величайшие и подлейшие из всех плутов. Не считая самого Коски, конечно. Балагур остановился чуть позади, скрестил на груди руки и принялся шарить взглядом по собравшимся. Уж не считает ли он их? — подумал Коска и решил, что наверняка так и есть.
— Нет, нет! Не надо! Слишком много чести, парни! Мне аж неловко от столь доброго ко мне отношения! — Он махнул рукой, и верноподданнический гам сменился молчанием в ожидании продолжения.
К нему обратилось множество лиц, покрытых шрамами и оспинами, загорелых и нездорово бледных, алчных, как у бандитов, — которыми эти люди и были.
— Отважные герои Тысячи Мечей! — загремел голос Коски в благоуханной утренней тишине. — Ну… скажем так, по меньшей мере, отважные парни Тысячи Мечей! Или даже так — просто парни! — По рядам прокатился смех, послышались одобрительные возгласы. — Ребята мои, все вы меня знаете. Кое-кто из вас сражался рядом со мной… или впереди, это точно. — Снова волна смеха. — Остальные знают… мою незапятнанную репутацию. — И снова смех. — Вы знаете главное — я один из вас. Солдат, конечно же! Воин, разумеется! Но такой, который охотней вкладывает оружие в ножны… — Коска, многозначительно кашлянув, оправил штаны в паху, — чем обнажает его! — И под громовой хохот хлопнул по рукояти меча.
— Да не скажут никогда, будто мы не мастера и не поденщики славного ремесла — войны! А какие-нибудь комнатные собачки у ног благородного господина! Мы люди сильные! — Он шлепнул по могучей спине Сезарию. — Жаждущие славы! — Ткнул пальцем в Виктуса. — Да не скажут никогда, будто мы не шли отважно на риск ради вознаграждения! — Одобрительный ропот. — Ваш наниматель, молодой принц Фоскар, хотел отправить вас в лобовую схватку с главными силами врага… — Настороженное молчание. — Но я отказался! Пусть вам платят за то, чтобы вы сражались, сказал я ему, но вы куда больше жаждете денег, чем сражений! — Горячее одобрение. — И, следовательно, сапоги мы замочим выше по реке, где встретим меньше противодействия! Что бы сегодня ни происходило, как бы оно не обернулось, помните — вы всегда можете рассчитывать на то, что ваши интересы я лелею, как… свои собственные! — Коска потер большим пальцем остальные, вызвав еще более радостные вопли.
— Я не стану вас оскорблять, требуя отваги, стойкости, верности и чести! И без того знаю, что всем этим вы наделены в высшей степени! — Общий смех. — Поэтому — по местам, офицеры Тысячи Мечей! Ждите моего приказа. И пусть госпожа удача пребудет нынче на нашей стороне! Ведь она, в конце концов, благоволит тем, кто меньше всего ее заслуживает! Пусть ночь застанет нас победителями! Целыми и невредимыми! И, главное, богатыми!
Последовал шквал одобрения. В воздух взметнулись мечи и копья, руки в кольчугах и броне, кулаки в латных рукавицах.
— Коска!
— Никомо Коска!
— Капитан-генерал!
Улыбаясь, он соскочил с бочонка, и офицеры начали расходиться. Сезария и Виктус тоже ушли, готовить свои полки, вернее, свои шайки оппортунистов, воров и головорезов, к боевым действиям. А Коска неторопливо поднялся на самую вершину холма, откуда открывался вид на мирную долину, еще укрытую кое-где островками утреннего тумана, на которую гордо взирала со своей горы Осприя, казавшаяся этим ясным утром особенно прекрасной. Сливочный камень построек, черно-голубые полосы мраморной отделки, медные крыши, позеленевшие от времени и лишь на немногих домах, выстроенных недавно, ослепительно сверкающие под лучами солнца…
— Славная речь, — сказал Эндиш. — Если кому нравятся речи.
— Спасибо. Мне нравятся.
— Вам они по-прежнему удаются.
— Эх, друг мой… ты видел, как приходят и уходят капитан-генералы. И знаешь, что бывает такой счастливый период в самом начале, когда новый командир попросту не может ни сказать, ни сделать ничего неправильного в глазах подчиненных. Как муж — в глазах молодой жены. Увы, это не длится вечно. Сазин, я, Меркатто, бедняга Карпи Верный — у каждого из нас прилив сменился отливом в свое время. Одни умерли, других предали. И сейчас у меня снова этот период. В будущем заслужить одобрение будет потруднее.
Эндиш оскалил зубы в ухмылке.
— Вы всегда умели сплотить вокруг общего дела.
— Ха! — Коска опустился в капитан-генеральское кресло, стоявшее в редкой тени ветвистой оливы, откуда хорошо видны были оба брода. — Будь прокляты эти дерьмовые общие дела! Это всего лишь предлоги. Я не видел людей, действующих с большей глупостью, жестокостью и эгоистичной злобой, чем те, кто воодушевлен именно общим делом. — Прищурясь, глянул на солнце, ярко пылавшее в чистом голубом небе. — Чему мы, без сомненья, станем свидетелями в ближайшие часы…
Рогонт с чуть слышным звоном обнажил меч.
— Свободные воины Осприи! Свободные воины Лиги Восьми! Великие сердца!
Монца отвернулась и сплюнула. Речь. Пустая трата времени вместо того, чтобы побыстрее выдвинуться и посильнее ударить. Окажись у нее перед началом битвы время для речи, она решила бы, что подходящий момент упущен. Отступила бы и поискала другой. Нужно считать себя весьма значимой фигурой, чтобы верить, будто слова твои могут что-то изменить.
Не удивительно поэтому, что у Рогонта все так хорошо складывалось…
— Вы долго следовали за мной! Долго ждали случая доказать свою доблесть! Я благодарен вам за ваше терпение! Благодарен за вашу отвагу! За вашу верность! — Он поднялся в стременах, вскинул меч над головой. — Сегодня мы сразимся!
Выглядел герцог на славу, ничего не скажешь. Высокий, красивый, крепкий, кудри развеваются на ветру. Броня усеяна сверкающими драгоценными камнями, оружие начищено так, что смотреть больно. Войско его, впрочем, тоже расстаралось. В центре — тяжелая пехота, в доспехах с ног до головы, с палашами, зажатыми в латных рукавицах, с щитами и голубыми накидками, украшенными белой башней Осприи. По флангам — пехота легкая, застывшая в положении «смирно», затянутая в клепаную кожу, под строго вертикальным лесом копий. Лучники в плащах с капюшонами, арбалетчики в стальных касках. Безупречное построение слегка портил отряд аффойцев на дальнем правом фланге — ряды кривоваты, оружие разное, но и они выглядели куда аккуратней, чем все солдаты, которыми случалось командовать Монце.
О кавалерии, выстроившейся у нее за спиной вдоль наружной крепостной стены Осприи, и говорить не приходилось. Каждый всадник — само благородство по рождению и духу, конские доспехи блещут, шлемы изукрашены скульптурными гребнями, копья наготове — так и рвутся навстречу славе… Картинка из книжки сказок.
Монца сплюнула снова. По ее опыту, который имелся в избытке, этакие чистюли всех ретивей стремились в бой и всех ретивей от него бежали.
Рогонт тем временем возносился все к новым вершинам ораторского искусства.
— Мы стоим на поле битвы! Где, скажут люди по прошествии лет, сражались герои! Где, скажут они, решилась судьба Стирии! Здесь, друзья мои, здесь, на нашей земле! Возле наших жилищ! Перед древними стенами гордой Осприи!
Ближайшие к Рогонту ряды разразились одобрительными криками. Монца сомневалась, что остальные могли расслышать хоть слово. Сомневалась, что большинство из них могло вообще разглядеть герцога. И что тем, кто видел его, созерцание блестящего пятнышка вдалеке сильно поднимало боевой дух.
— Ваша судьба в ваших руках! — Судьба их находилась некогда в руках Рогонта, и он пустил ее на ветер. Сейчас она была в руках Коски и Фоскара, и предстояло ей, скорей всего, стать кровавой.
— Итак — за свободу! — Или, в лучшем случае, за более привлекательную тиранию.
— За славу! — Славное местечко в иле на дне реки.
Рогонт резко дернул поводья и заставил своего гнедого скакуна взвиться на дыбы, молотя копытами воздух. Эффект несколько подпортили комья дерьма, которым как раз в этот момент случилось вывалиться из конского зада. Затем скакун помчался вдоль стройных рядов пехоты, и каждый отряд, когда герцог подъезжал, приветствовал его ревом и одновременным вскидыванием копий. Зрелище, возможно, и впечатляющее. Но Монца и зрелища такие видела не раз, и плачевные итоги тоже. Хорошая речь — невеликая подмога, когда тебя втрое превосходят числом.
Герцог проволочек рысью подскакал к ней и прочим своим штабным — все тому же скопищу обильных украшениями и скудных опытом вояк, которых она выставила дураками в пурантийской купальне. Приоделись они нынче, правда, все-таки скорей для битвы, чем для парада. К Монце они, разумеется, особого тепла не испытывали. Ей, разумеется, это было безразлично.
— Славная речь, — сказала она. — Если кому нравятся речи.
— Спасибо. — Рогонт, развернув коня, остановился рядом. — Мне нравятся.
— Никогда бы не подумала… Доспехи тоже славные.
— Подарок от юной графини Котарды. — Оба глянули в сторону стайки знатных дам, расположившихся под городской стеной, дабы посмотреть на битву, и восседавших в дамских седлах, нарядных, увешанных драгоценностями, словно тут их поджидала свадьба, а не массовое смертоубийство. Молочно-бледная Котарда в желтом шелковом платье помахала Рогонту. Он без особого энтузиазма ответил тем же. — Мне кажется, ее дядя лелеет замысел нас поженить. Если я переживу сегодняшний день, конечно.
— Страсть юности… Сердце мое пылает.
— Чтобы остудить вашу сентиментальную душу, скажу, что она не в моем вкусе. Мне нравятся женщины с некоторой… перчинкой. Доспехи, тем не менее, хороши. Наблюдатель со стороны может, пожалуй, даже принять меня за героя.
— Хм. «Отчаяние выпекает героев из самого негодного теста», писал Фаранс.
Рогонт испустил тяжкий вздох.
— Тесту для этой буханки не хватит времени подняться.
— Я думала, это всего лишь непристойные слухи, будто у вас что-то не поднимается… — Одна из дам, окружавших Котарду, одетая несколько проще, чем другие, элегантная, с длинной шеей, показалась Монце смутно знакомой. Дама эта повернула к ним с герцогом голову, потом — коня, и начала спускаться по травянистому склону. И тут Монца ее узнала и вздрогнула. — Какого черта она здесь делает?
— Карлотта дан Эйдер? Вы знакомы?
— Да. — Если удар кулаком в лицо можно счесть знакомством.
— Она — мой старый… друг. — Последнее слово Рогонт произнес так, что стало ясно — имеется в виду нечто большее. — Приехала ко мне просить защиты, поскольку ей угрожает опасность. При каких обстоятельствах я мог бы ей отказать?
— Будь она безобразна?..
Рогонт пожал плечами. Доспехи тихонько звякнули.
— Я столь же поверхностен, как любой другой мужчина, признаю без утайки.
— Поверхностней, ваша светлость, намного. — Эйдер, подъехав к ним, грациозно склонила голову. — Кого я вижу? Палач Каприле!.. Я думала, вы всего лишь воровка, шантажистка, убийца невинных и рьяная поклонница кровосмесительства. А вы, похоже, еще и воин?
— Карлотта дан Эйдер, какой сюрприз! Я думала, здесь поле битвы, но откуда-то вдруг потянуло борделем. Так где же мы?
Эйдер, подняв бровь, глянула на выстроившиеся полки.
— Судя по количеству мечей, я бы предположила… первое. Но вам лучше знать. Смотрю, вы одинаково удобно себя чувствуете и в солдатском снаряжении, и в одежде шлюхи.
— Странно, не правда ли? Я ношу одежду шлюхи, а вы занимаетесь ее ремеслом.
— Может, мне заняться вместо этого убийством детей?
— Хватит, умоляю! — рявкнул Рогонт. — Неужели я обречен на общество пикирующихся женщин? Вы забыли, что мне предстоит безнадежное сражение? Осталось только, чтобы эта неуловимая дьяволица Ишри выскочила сейчас из задницы моего собственного коня, и втроем вы уж точно меня прикончите до начала битвы!.. Тетя Сефелина была такая же, все старалась доказать, что умнее всех присутствующих! Если ваша единственная цель — переговорить друг друга, займитесь этим за городскими стенами. Дайте мне спокойно подготовиться к гибели.
Эйдер наклонила голову.
— Ваша светлость, менее всего я хочу быть назойливой. Собиралась только пожелать вам удачи.
— Сразиться заодно не желаете? — съязвила Монца.
— О, сражаться можно по-разному, Меркатто, не обязательно проливая кровь. — Эйдер наклонилась с седла и прошипела: — Вы об этом еще узнаете!
Тут кто-то пронзительно вскрикнул:
— Ваша светлость!
Штабные зашумели, кони под ними заволновались. Один из офицеров указал на холмы в дальнем конце долины, по ту сторону реки.
Там, на фоне светлого неба, происходило какое-то движение. Монца подала коня вперед и, поднеся к глазу подзорную трубу, уставилась на гребень холма.
Первыми шли всадники, офицеры и знаменосцы с высоко поднятыми флагами. Черный крест Талина на белом фоне, по краям красной и серебряной нитью вышиты названия мест, где одержаны были славные победы. Большая часть их принадлежала Монце. Следом через гребень валила широкая колонна пехотинцев с копьями у плеча, уверенно чеканя шаг по бурой полосе Имперской дороги к нижнему броду.
За полмили от реки передний полк остановился, начал перестраиваться в боевой порядок. С дороги сходили еще и еще колонны, рассеиваясь по долине. Ничего особо умного Монца в этом плане не увидела.
Но на их стороне была численность. И в уме они не нуждались.
— Вот и талинцы, — тупо пробормотал Рогонт.
Армия Орсо. Солдаты, которыми в прошлом году командовала она, с кем одержала победу у Душистых Сосен, которыми командовал Ганмарк, пока на него не рухнул Столикус. Теперь их возглавлял Фоскар. Пылкий мальчишка с пушком на губе вместо усов, который перебрасывался шутками с Бенной в садах Фонтезармо. Пылкий мальчишка, которого она поклялась убить. Монца, кусая губы, перевела подзорную трубу с запыленных передних рядов дальше, на бесконечный поток солдат, переливавшийся через гребень холма.
— На правом крыле полки из Этризани и Сезале, на левом — немного баолийцев, свирепых бойцов с холмов и гор дальнего востока Стирии, одетых в меха и тяжелые кольчуги. Большая же часть — регулярные войска герцога Орсо. Но где же… где ваши товарищи, Тысяча Мечей?
Монца кивнула в сторону Мензийского холма, высившегося зеленой громадой, усеянной оливковыми рощицами, над верхним бродом.
— Жизнь на кон ставлю, они там, за гребнем. Фоскар двинет главные силы через нижний брод и не оставит вам иного выбора, кроме как столкнуться с ними лоб в лоб. Когда начнется бой, Тысяча Мечей беспрепятственно перейдет верхний брод и ударит на вас с фланга.
— Весьма на то похоже. Что бы вы посоветовали?
— Надо было вам успеть вовремя к Душистым Соснам. Или в Масселию. Или на Высокий Берег.
— Увы, я уже тогда опоздал на эти битвы. Теперь тем более не успею.
— Вам следовало атаковать намного раньше. Рискнуть, когда они вышли на Имперскую дорогу из Пуранти. — Монца хмуро оглядела толпы солдат по обе стороны реки. — Сил у вас меньше.
— Но позиция лучше.
— Заняв ее, вы уступили инициативу. Упустили возможность ударить неожиданно. Загнали сами себя в ловушку. Военачальнику с меньшими силами рекомендуется всегда наступать.
— Столикус?.. Не думал, что вы читаете книги.
— Я знаю свое дело, Рогонт. Книги в том числе.
— Всей душой благодарю вас и вашего друга Столикуса за то, что объяснили мне причину моих неудач. Может, кто-нибудь из вас подскажет, как на сей раз преуспеть?
Монца обвела долину взглядом, измеряя углы склонов, расстояние от Мензийского холма до верхнего брода, от верхнего брода до нижнего, от защитных стен города до реки. Позиция была на самом деле хуже, чем выглядела. Слишком велики расстояния, которые надо покрыть, слишком мало для этого у Рогонта людей.
— Что вы можете сейчас сделать, напрашивается само собой. Пустить в ход всех лучников, едва талинцы войдут в реку, затем ударить всей пехотой, как только первые ряды их выберутся на берег. Кавалерию оставить здесь, чтобы придержать Тысячу Мечей, когда появится. Если удастся быстро разгромить Фоскара, пока его пехота в реке, можно будет двинуться на наемников. Они, поняв, что проигрывают, упорствовать не станут. Но разгромить Фоскара… — Монца взглянула на огромное войско по другую сторону реки, к которому с имперской дороги подходили все новые и новые колонны, на первые ряды, выстраивавшиеся на ширину брода. — Если бы Орсо считал, что у вас есть на это шанс, он назначил бы командира более опытного и менее ценного. Силы Фоскара превосходят ваши чуть ли не втрое. И все, что от него требуется, — это не сдаваться. — Она оглянулась на склон, ведущий к городской стене. Там, неподалеку от знатных стирийских дам, устроились понаблюдать за битвой темнокожие гуркские жрецы в ослепительно-белых одеяниях, с мрачными лицами. — Если пророк намерен послать вам чудо, сейчас самое время.
— Увы, он посылает только деньги. И добрые напутствия.
Монца фыркнула.
— Чтобы победить сегодня, вам нужно кое-что побольше, чем добрые напутствия.
— Нам нужно, — поправил он. — Поскольку вы сражаетесь вместе со мной. А почему вместе со мной, между прочим?
Потому что слишком устала и слишком больна, чтобы продолжать сражаться в одиночку, могла бы она ответить.
— Похоже, питаю слабость к красавчикам, попавшим в беду. Пока вы были на коне, я сражалась за Орсо. А сейчас… поглядите на меня.
— На нас обоих. — Он глубоко вздохнул и со счастливым видом выдохнул.
— Чему вы радуетесь, черт побери?
— Вы предпочли бы видеть меня в отчаянии? — Рогонт улыбнулся ей. Красивый и обреченный. Возможно, красота с обреченностью ходят рука об руку?.. — Открою правду — мне легче от того, что ожидание кончилось, с чем бы ни предстояло столкнуться. Те из нас, на ком лежит большая ответственность, должны учиться терпению. Но мне его всегда не хватало.
— У вас другая репутация.
— Люди сложнее собственной репутации, генерал Меркатто. Уж вам-то следовало бы знать. Все решится сегодня, здесь. Больше никаких проволочек.
Он развернул коня и, подъехав к одному из своих помощников, заговорил с ним. Монца же, оставшись одна, устало сложила руки на луке седла, понурила плечи, уставилась хмуро на Мензийский холм.
Думала о Никомо Коске — там ли он сейчас, не смотрит ли на нее, щурясь, в подзорную трубу?..
Коска, щурясь, смотрел в подзорную трубу на полчища солдат за рекою — вражеских, пусть никакой личной вражды он к ним и не питал. Вражде нет места на поле боя. Среди трепетавших на ветру голубых флагов с белой башней Осприи выделялся один, побольше размерами и окаймленный золотом. Знамя самого герцога проволочек. Вокруг толпились верховые, чуть в стороне держались дамы, выехавшие, судя по всему, посмотреть на сражение и разрядившиеся в пух и прах. Кажется, еще и гуркские жрецы присутствовали. Хотя, что им здесь понадобилось, Коска и представить себе не мог. Подумал вдруг, нет ли там случайно Монцкарро Меркатто. И, представив ее мысленно сидящей в дамском седле, разодетой в пышные шелка, как для коронации, даже развеселился. Для чего есть место на поле боя, так это для веселья. Потом опустил трубу, сделал большой глоток из фляги и блаженно прикрыл глаза, нежась в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь крону старой оливы.
— Ну что там? — раздался грубый голос Эндиша.
— Что? Да все то же. Строятся.
— Риграт прислал весть — талинцы начинают атаку.
— О, начинают, значит.
Коска выпрямился и навел трубу на холм справа от себя. Первые ряды пехотинцев Фоскара и впрямь приближались к реке, маршируя стройными рядами по поросшему разноцветьем лугу. Под людской массой не видно было Имперской дороги. Теплый ветер доносил едва слышный топот множества ног, приглушенные голоса офицеров, отдававших команды, ритмичное буханье барабанов. И Коска помахал в такт свободной рукой.
— Война во всем своем великолепии!
Затем перевел круглый глаз трубы с дороги на тихие воды реки, искрящейся под ярким солнцем, и дальше, на дальний берег. Осприанские полки развернулись навстречу врагу примерно в ста больших шагах от воды. Выше по склону растянулись длинной вереницей лучники, встали на колени, готовя луки к бою.
— Знаешь, Эндиш… у меня такое чувство, что вскоре прольется кровь. Вели нашим выдвинуться вперед. Шагов на пятьдесят за гребень, пожалуй.
— Но… их увидят. Как же неожиданность?..
— Срать на неожиданность. Пусть смотрят на сражение, и пусть сражение стреляет им в глаза. Дадим им раззадориться.
— Но, генерал…
— Иди, командуй, парень. Не дергайся.
Эндиш, нахмурившись, отошел, поманил к себе одного из своих сержантов. Коска с довольным вздохом откинулся на спинку кресла, вытянул перед собой ноги, скрестил начищенные до блеска сапоги. Славная обувка. Давно у него не было таких хороших сапог… Первая шеренга талинцев уже вошла в реку. Шагали они с мрачной решимостью на лицах, по колено в холодной воде, глядя без всякого удовольствия на великое множество солдат, выстроившихся на другом берегу в справном боевом порядке, готовых осыпать их стрелами и начать атаку. Да уж, форсировать этот брод — дело незавидное. Коска лишний раз порадовался тому, что сумел отвертеться.
Он поднес к губам флягу Морвира, промочил горло — так, самую чуточку.
Трясучка услышал крики командиров, отдавших приказ, звон тетивы нескольких сотен луков, одновременно выпустивших стрелы. В воздух взмыло первое облако тонких черных лучинок и просыпалось градом на талинцев, переходивших отмели.
Он поерзал в седле, устраиваясь поудобней, осторожно почесал зудящий шрам, глядя, как ломаются ровные шеренги солдат, как появляются тут и там прорехи в строю и клонятся долу флаги. Кто-то замедлил шаг, готовый отступить, кто-то ускорил, стараясь побыстрей добраться до врага. Страх и злость. Две стороны одной монеты. Поганая работенка — прорываться по открытой и неудобной местности, когда в тебя мечут стрелы. Перешагивать через трупы, своих друзей, возможно. Знать, что участь твоя зависит от слабейшего порыва ветра, который может послать стрелу или в землю под ногами или тебе в лицо.
Сражений он, конечно, повидал немало. Всю жизнь, считай, провоевал — когда со стороны наблюдал за боем, когда ждал, прислушиваясь к каждому звуку, приказа самому ринуться в схватку, старательно скрывая страх от тех, кого вел и за кем шел сам. Он помнил Черный Колодец, бег сквозь туман. Помнил, как шарахался с колотящимся сердцем от каждой тени. Кумнур, спуск по длинному склону с пятью тысячами других бойцов, с боевым кличем на устах. Дунбрек, сражение под началом Рудды Тридубы с Наводящим Ужас. Битва в Высокогорье, орды шанка, рвущиеся из долины, бой спина к спине с Девятью Смертями. Выстоять или умереть. Воспоминания настолько острые, что порезаться можно, — звуки, запахи, жар и холод, отчаянная надежда, безумная ярость…
Глядя, как входят в реку все новые ряды талинцев, как обрушивается на них второй шквал стрел, Трясучка не ощущал ничего, кроме любопытства. Никакого сочувствия к любой из сторон. Ни жалости к мертвым. Ни страха за себя. Он смотрел, как падают сраженные стрелами солдаты, и вдруг рыгнул… И слабенькое жжение в горле причинило ему беспокойства больше, чем мог бы причинить внезапный разлив реки, которая унесла бы всех этих ублюдков в океан. И затопила бы дерьмовый мир. Дерьмо же вроде исхода сражения было ему до задницы. Не его война.
Почему же тогда он готов принять в ней участие, да еще и на проигрывающей стороне?..
Взгляд его метнулся от реки, где назревала битва, к Монце. Она хлопнула Рогонта по плечу, и лицо у Трясучки вспыхнуло, как от пощечины. Видеть их рядом всякий раз было для него уколом в сердце. Он сам не знал, любит ли ее, или просто хочет, или ненавидит за то, что она его не хочет. Знал только, что она — болячка, которую он не может перестать бередить, треснувшая губа, которую он не может перестать покусывать, вылезшая из рубашки нитка, которую он не может перестать дергать, покуда не разлезется ткань.
Первая шеренга талинцев тем временем, утратив под обстрелом всякую стройность, добралась-таки до берега, чтобы угодить в новую неприятность. Монца прокричала что-то Рогонту, тот окликнул одного из своих штабных. По склону, ведущему к реке, разнеслись крики командиров. Приказ атаковать. Осприанские пехотинцы разом опустили копья, чьи наконечники сверкнули извилистой волной, и двинулись вперед — сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, навстречу талинцам, пытавшимся хоть как-то построиться заново на берегу, под градом стрел, которыми неустанно осыпали их лучники.
Трясучка увидел, как обе стороны сошлись, смешались. Мгновеньем позже ветер донес до него шум схватки. Звон, лязг и бряцанье металла, подобные стуку града по свинцовой крыше. Рев, вопли, завывания… Очередной шквал стрел обрушился на тех, кто еще не выбрался из воды, и Трясучка снова рыгнул.
Штабные Рогонта затихли, как мертвые, таращась в сторону брода. Лица бледные, рты разинуты, руки судорожно стискивают поводья… Талинские арбалетчики тоже изготовились, наконец. С реки взвилась ответная волна стрел, накрыла лучников на склоне. Несколько человек упали. Кто-то пронзительно закричал. Заблудившаяся стрела ткнулась в землю неподалеку от одного из рогонтовских офицеров. Лошадь его прянула в сторону, чуть не сбросив седока. Монца подала коня вперед на пару шагов, поднялась в стременах, чтобы лучше видеть. Доспехи ее тускло блеснули на солнце. Трясучка нахмурился.
Как бы там ни было, он здесь ради нее, чтобы сражаться за нее. Защищать ее. Попытаться примириться с нею. А может, причинить ей боль, как она ему… Он сжал кулак, так, что ногти врезались в ладонь и заныли костяшки, ушибленные о зубы того слуги. Не все еще кончено между ними, уж это-то он знает.
Верхний брод, где течение, разбиваясь об отмели, замедлялось, казался искрящейся заплатой на речной глади. На другом берегу от него отходила едва различимая тропа, ведущая вверх по склону, сквозь россыпь домишек и фруктовые сады, к воротам в защитной стене Осприи. Местность выглядела безлюдной. Почти вся пехота Рогонта ввязалась уже в яростную схватку возле нижнего брода. Лишь несколько отрядов охраняло лучников, со всей возможной скоростью перезаряжавших луки и осыпавших стрелами талинцев в реке.
Под стеною, как последний резерв, ждала осприанская конница, но весьма немногочисленная, да и стояла она слишком далеко. Дорога Тысячи Мечей к победе казалась свободной. Коска почесал шею. По его мнению, было самое время атаковать.
Эндиш явно пришел к тому же выводу.
— Схватка разгорается. Отдать приказ по коням?
— Погоди немного. Рано еще.
— Вы уверены?
Коска неторопливо повернулся к нему.
— Я кажусь неуверенным?
Эндиш надул рябые щеки, отошел и принялся совещаться со своими младшими офицерами. А Коска потянулся, заложив руки за голову, и вновь устремил взгляд на нижний брод, где кипело сражение.
— О чем я говорил?
— О возможности все это бросить, — сказал Балагур.
— Ах да! Была у меня возможность бросить. Но я решил вернуться. Измениться не так-то просто, верно, сержант? Я прекрасно все понимаю, не вижу в этом деле ни смысла, ни пользы и все же занимаюсь им. Но хуже я или лучше, чем человек, который действует во имя благородной цели, считая себя правым? Или человек, который ищет исключительно собственной выгоды, не задумываясь о том, кто прав, кто неправ? Или все мы одинаковы?
Балагур в ответ лишь пожал плечами.
— Убиваем людей. Калечим их. Ломаем судьбы. — Говоря это, Коска испытывал не больше эмоций, чем если бы перечислял названия овощей. — Полжизни я провел, занимаясь разрушением. Еще полжизни — стремясь к саморазрушению. И ничего не создал. Ничего… кроме вдов, сирот, развалин, парочки бастардов, возможно, и великого множества блевотины. Слава? Честь?.. Моча моя и то больше стоит — от нее трава растет. — Если целью сих рассуждений было пробуждение совести, то она, не заметив этого, по-прежнему спала. — Я прошел много битв, сержант Балагур.
— Сколько?
— Дюжину? Два десятка? Или больше? Трудно провести грань между настоящим сражением и мелкой стычкой. Долгая осада, например, с многократными вылазками — это одна битва или несколько?
— Вы солдат, не я.
— Но даже я не знаю ответа. У войны нет четких граней. О чем я говорил?
— О многих битвах.
— Ах да. Их было много! И хотя я всячески старался избегать таких вот тесных схваток, частенько не получалось. Так что я хорошо себе представляю, что там сейчас творится. Со всех сторон мельтешащие клинки, щиты, копья. Давка, духота, зловоние пота и смерти. Ничтожный героизм и мелкие подлости. Растоптанные ногами гордые флаги и благородные люди. Отрубленные конечности, бьющая фонтанами кровь, расколотые черепа, вывалившиеся кишки. — Коска поднял брови. — Надо думать, еще какое-то число утонувших, учитывая обстоятельства…
— Сколько, по-вашему?
— Трудно сказать точно. — Ему вспомнились гурки, утонувшие во рву под Дагоской, трупы на морском берегу, омываемые набегавшими волнами, и Коска испустил тяжелый вздох. — Но почему-то, глядя со стороны, я не испытываю ни каких особых чувств. Это бессердечие? Или расположение звезд при моем рождении? Зато перед лицом опасности и смерти я всегда весел. Больше, чем в любое другое время. Счастлив, когда следует бояться, полон страха, когда все спокойно. Я — загадка даже для самого себя. Перевертыш я, сержант Балагур! — Он засмеялся, потом вздохнул, притих. — Человек вверх ногами и наизнанку.
— Генерал… — Над ним снова наклонился Эндиш, занавесил панораму битвы длинными волосами.
— Ну что, что тебе надо? Я пытаюсь философствовать!
— В сражение уже брошены все осприанские силы. Вся пехота. Резервов у них нет, только кавалерия.
Коска, прищурясь, глянул в сторону брода.
— Вижу, капитан Эндиш. Мы все это видим совершенно отчетливо. Сообщать очевидное нет нужды.
— Ну… нам не составит труда добить поганцев. Прикажите только, и я обо всем позабочусь. Момента удобней не придумать.
— Благодарю, но схватка выглядит слишком уж жаркой. Мне и здесь хорошо. Так что подождем еще немного.
— Но почему не…
— Ты все еще не уяснил себе, что такое субординация? Проведя столько лет в походах? Я потрясен. Знаешь, тебе будет гораздо спокойнее, если, вместо того чтобы пытаться предвосхитить мой приказ, ты подождешь, пока я его отдам. На самом деле это простейшее из воинских правил.
Эндиш почесал немытую голову.
— Мысль я понял.
— Так действуй в согласии с ней. Найди тенистое местечко, дай отдохнуть ногам. Хватить бегать попусту. Бери пример с моей козы. Ты видишь, чтобы она суетилась?
Коза, оторвавшись на миг от щипания травы меж оливами, заблеяла.
Эндиш упер руки в бока, недовольно поморщился. Посмотрел на реку, на Коску, бросил кислый взгляд на козу. Затем развернулся и, качая головой, ушел.
— Все носятся, носятся… будет нам покой, сержант Балагур, или нет? Минутки в тени посидеть не дадут. О чем я говорил?
— Почему он не атакует?
Увидев Тысячу Мечей — черные силуэты лошадей и людей с копьями на фоне ясного голубого неба, — выдвинувшуюся за гребень холма, Монца решила, что они готовятся к броску: спокойно прошлепать по верхнему броду и зайти на войско Рогонта с фланга, в точности, как она и предсказывала. Как сделала бы сама. Один удар — и конец сражению, Лиге Восьми и ее собственным надеждам. Проворней Коски никто не сорвал бы легкий плод, и никто не сожрал бы его быстрее, чем люди, которыми она некогда командовала.
Но Тысяча Мечей так и стояла на вершине Мензийского холма и выжидала. Неведомо чего. В это время талинцы Фоскара отчаянно пытались прорвать заслон осприанцев Рогонта и выбраться на берег — по колено в воде, беспрерывно осыпаемые со склона стрелами, которые неумолимо сокращали их ряды. Течение уносило тела павших, прибивало их к берегам, колыхало на отмелях ниже брода.
А наемники все не двигались с места.
— Зачем он выставил их, если не собирается спускаться? — Монца в раздумьи закусила губу. — Коска не дурак. К чему терять фактор неожиданности?
Герцог Рогонт пожал плечами:
— Стоит ли на это сетовать? Чем дольше он выжидает, тем лучше для нас, не так ли? Нам и Фоскара хватает.
— Что у него на уме? — Монца в который раз вскинула взгляд на строй всадников у оливковой рощи на вершине холма. — Что задумал этот старый ублюдок?
Полковник Риграт на взмыленном коне вылетел из-за палаток, заставив броситься врассыпную праздных наемников, чуть не налетел на кресло Коски и остановился, свирепо натянув поводья. Соскочил с седла, чуть не упал, выдернул сапог из стремени и, срывая с рук перчатки, яростно завопил:
— Коска! Коска, черт вас дери!
— Полковник Риграт! С добрым утром, мой юный друг. Надеюсь, у вас все хорошо?
— Хорошо?.. Почему вы не атакуете? — Тот ткнул в сторону реки пальцем, где-то, видать, оставив свой жезл. — У нас сражение в разгаре! Чистая бойня!
— Да, да, вижу. — Коска, качнувшись вперед, легко поднялся на ноги. — Но лучше, пожалуй, обсудить это вдали от посторонних ушей. Не стоит скандалить на людях. К тому же вы пугаете козу.
— Кого?
Коска, проходя мимо, ласково похлопал пасущееся животное по спине.
— Единственное существо, которое меня понимает. Идемте ко мне в палатку. Там есть фрукты… Эндиш! Присоединяйся!
Взбешенный Риграт ринулся за ним, озадаченный Эндиш поспешил следом. Миновав Нокау, стоявшего с обнаженной кривой саблей на страже перед входом, все трое нырнули в прохладную полутьму палатки, увешанной трофеями былых побед. Коска любовно провел рукою по одному из ветхих знамен с обгоревшими краями.
— Флаг, висевший на стене Муриса во время осады… Неужели с тех пор прошло целых двенадцать лет? — Повернулся, взглянул на Балагура, тоже прошмыгнувшего в палатку и затаившегося у входа. — Я снял его с высочайшего парапета собственноручно, знаете ли.
— Вырвав из руки мертвого героя, который забрался туда первым, — заметил Эндиш.
— На что еще годятся мертвые герои, кроме как передавать флаги своим более благоразумным и скромным товарищам? — Подхватив со стола вазу с фруктами, Коска сунул ее под нос гостю. — Плохо выглядите, полковник. Съешьте винограду.
Трясущиеся щеки Риграта сравнялись цветом с предложенными ягодами.
— Винограду? Винограду?.. — Он хлестнул перчатками флаг. — Я требую, чтобы вы немедленно атаковали! Решительно требую!
— Атаковал… — Коска поморщился. — Через верхний брод?
— Да!
— Следуя тому великолепному плану, который вы предложили прошлым вечером?
— Да, черт побери! Да!
— Признаться честно, ничто не порадовало бы меня больше. Я так люблю добрую атаку — можете спросить любого. Но дело в том… понимаете ли… — Он многозначительно умолк, широко развел руки. — Слишком уж большие деньги получил я от гуркских друзей Рогонта за то, чтобы не делать этого.
Из ниоткуда возникла Ишри. Соткалась из теней в глубине палатки, выскользнула из складок старых знамен, шагнула в материальный мир.
— Приветствую, — сказала.
Риграт и Эндиш, равно ошарашенные, выпучили на нее глаза.
Коска же возвел взгляд к тихо колыхавшейся под порывами ветра палаточной крыше и постучал пальцем по губам.
— Дилемма. Нравственное затруднение. Мне страшно хочется пойти в атаку, но Рогонта я атаковать не могу. И Фоскара не могу, ведь его отец тоже мне щедро заплатил. В молодые годы я еще летел, куда ветер дунет, но нынче всеми силами пытаюсь измениться, как уже говорил вам, полковник, накануне вечером. И единственное, что я могу сейчас сделать с чистой совестью — это остаться здесь. — Он бросил в рот виноградинку. — И не делать ничего.
Риграт испустил сдавленный вопль и сделал запоздалую попытку схватиться за меч, но рукоять была уже зажата в могучем кулаке Балагура, в другой его руке блестнул нож.
— Нет, нет, нет…
Полковник замер, и Балагур, осторожно вытянув меч из ножен, бросил его Коске. Тот поймал рукоять на лету, пару раз взмахнул на пробу.
— Чудесная сталь, полковник. Поздравляю с умением выбирать оружие, если не стратегию.
— Вам заплатили оба? За то, чтобы ни с кем не сражаться? — Эндиш с улыбкой до ушей приобнял его одной рукой за плечи. — Дружище! Что ж мне-то ничего не сказали? Черт, как же хорошо, что вы вернулись!
— Уверен?
Меч Риграта легко вошел ему в грудь по самую рукоять. Эндиш выпучил глаза, разинул рот, с хрипом втянул воздух, пытаясь закричать. Рябое лицо его исказилось от усилия, но вышел лишь короткий, глухой кашель.
Коска подался ближе.
— Думал, меня можно безнаказанно обмануть? Предать? Отдать за пару серебряных монет мое кресло другому, а потом улыбаться и называть себя моим другом? Ты ошибся во мне, Эндиш. Роковым образом. Я умею смешить людей, но я не клоун.
Блеснула темная кровь на куртке наемника, лицо его побагровело, на шее вздулись жилы. Он ухватился слабеющей рукой за кирасу Коски, булькнул кровавой пеной. Коска отпустил рукоять, обтер руку о рукав Эндиша и оттолкнул его. Тот рухнул на бок, сплюнул, слабо простонал и затих.
— Любопытно. — Ишри присела рядом на корточки. — Нечасто мне приходится удивляться. Кресло ваше украла на самом деле Меркатто. Но ее вы не тронули?..
— Сомневаюсь я, по здравом размышлении, что рассказы о том предательстве полностью совпадают с фактами. Но, как бы там ни было, красивой женщине можно простить все прегрешения, каких никогда не спустишь безобразному мужику. А если я чего и не терплю категорически, так это неверности. Чему-то в этой жизни все же нужно быть верным.
— Неверности? — взвизгнул Риграт. — Вы заплатите за это, Коска, вероломный…
В шею ему вонзился нож Балагура. Кровь брызнула струей, оросив земляной пол палатки и масселийский флаг, взятый Сазином в тот день, когда была сформирована Тысяча Мечей.
Риграт упал на колени, схватился рукой за горло. Кровь потекла в рукав мундира. В следующий миг он рухнул ничком, дернулся несколько раз и тоже затих. По земле начал расходиться темный круг, сливаясь с другим таким же, выползавшим из-под тела Эндиша.
— Ах, — вздохнул Коска, который планировал получить за Риграта выкуп от его семьи. Теперь это больше не казалось возможным. — Вы… несколько поторопились, Балагур.
— Ох. — Тот хмуро уставился на свой окровавленный нож. — Я думал… ну, вы сами знаете. Следовать вашему примеру. Как первый сержант.
— Конечно, конечно. Я сам виноват. Нужно было объяснить поточнее. Всегда страдал от… недообъяснений. Есть такое слово?
Балагур пожал плечами. Ишри — тоже.
— Ладно. — Коска, почесывая шею, уставился на труп Риграта. — Занудный, напыщенный, чрезмерно о себе мнивший человек, насколько я успел его узнать. Но если бы эти качества карались смертной казнью, на виселицах болталось бы полмира, и я в числе первых. Возможно, у него имелось множество других, прекрасных качеств, о которых я не знал. Матушка его наверняка так и сказала бы. Но это — война. Трупы — печальная неизбежность.
Он подошел к выходу, помешкал мгновение, настраиваясь, затем отчаянно рванул полог в сторону.
— На помощь!.. Кто-нибудь, сюда! Помогите!
Затем метнулся обратно, встал на колени возле тела Эндиша, примерился, приняв одну позу, потом другую. Счел последнюю более драматичной. И тут в палатку ввалился Сезария.
— Пресвятой Господь! — вскричал он при виде двух трупов.
Следом вбежал Виктус и вытаращил глаза.
— Эндиш! — Коска показал на меч Риграта, торчавший там, где он его оставил. — Убит! — В потрясении люди часто говорят то, что и без того ясно. Ему не раз приходилось это замечать.
— Кто-нибудь, позовите лекаря! — возопил Виктус.
— Лучше священника. — Ишри грациозно выступила вперед. — Он мертв.
— Но что случилось?
— Его убил полковник Риграт.
— А вы кто такая, черт возьми?
— Ишри.
— Великая душа! — Коска нежно коснулся лица Эндиша, забрызганного кровью, с выпученными глазами и разинутым ртом. — Настоящий друг! Он заслонил собой меня.
— Эндиш заслонил? — недоверчиво переспросил Сезария.
— Отдал жизнь… чтобы спасти мою, — дрожащим голосом пояснил Коска и смахнул слезинку с глаз. — Благодаренье судьбе, сержант Балагур оказался достаточно проворен, не то я тоже был бы сейчас мертв. — Он стукнул Эндиша по груди, под кулаком чавкнула пропитанная кровью куртка. — Моя вина! Моя! Все из-за меня!..
— Почему? — прорычал Виктус, свирепо глядя на труп Риграта. — В смысле, почему он это сделал, мерзавец?
— Моя вина! — простенал Коска. — Я взял у Рогонта деньги за то, чтобы не соваться в битву!
Сезария и Виктус быстро обменялись взглядами.
— Деньги… чтобы не соваться?
— Очень много денег! Мы разделили бы их по старшинству, конечно. — Коска отмахнулся, словно речь шла о каком-то пустяке. — Плата каждому за риск в гуркском золоте.
— Золоте? — Сезария изумленно поднял брови, словно прозвучало магическое слово.
— Которое я готов утопить в море, лишь бы еще минуту побыть со своим другом. Снова услышать его голос! Увидеть улыбку! Но — кончено. Он… — Коска сорвал с себя шляпу, бережно накрыл ею лицо Эндиша и повесил голову, — …ушел навсегда.
На некоторое время воцарилось молчание. Потом Виктус прокашлялся.
— Сколько там всего этого золота, о котором вы говорите?
— Много… очень много. — Коска судорожно вздохнул. — Столько же, сколько заплатил нам Орсо за нашу службу.
— Эндиш мертв. Тяжелая цена. — Вид Сезарии, однако, противоречил словам.
— Воистину тяжелая. Слишком. — Коска медленно поднялся на ноги. — Друзья мои… не возьмете ли на себя подготовку к погребению? Я должен наблюдать за битвой. Надо жить дальше. Ради него. Лишь одно и утешает…
— Деньги? — спросил Виктус.
Коска хлопнул обоих по плечу.
— То, что нам не нужно сражаться, благодаря моей сделке. Эндиш будет единственной потерей, которую понесет сегодня Тысяча Мечей. Можно даже сказать, он умер за нас всех. Сержант Балагур, за мной!
Развернувшись, он вынырнул из палатки в сияние дня. Ишри грациозно выплыла следом.
— Великолепный спектакль, — промурлыкала она. — Вам следовало стать актером, а не генералом.
— Разница между ними не так велика, как вы думаете.
Коска, подойдя к капитан-генеральскому креслу, облокотился на спинку. Он не чувствовал ничего, кроме усталости и раздражения. После долгих лет, в течение которых он мечтал отомстить за Афьери, расплата казалась мелкой и не принесла удовлетворения. Ужасно хотелось выпить. Но морвировская фляга была пуста. Он устремил хмурый взгляд на реку. Талинцы, пытаясь выбраться на берег возле нижнего брода, вели отчаянное сражение на поле всего в полмили шириной в ожидании помощи от Тысячи Мечей. Помощи, которая никогда не придет. Они превосходили врага числом, но осприанцы все еще удерживали позицию, не выпуская их с отмелей. Узкий брод был весь запружен народом. Месиво из человеческих тел шевелилось, сверкало оружием, разбухало и опадало.
Коска тяжело вздохнул.
— Вы, гурки, думаете, будто во всем этом есть какой-то смысл, не так ли? Божий промысел и тому подобное?
— Я так слышала. — Ишри перевела взгляд черных глаз со сражения в долине на него. — А каков, по-вашему, Божий промысел, генерал Коска?
— Мне досадить, давно подозреваю это.
Она улыбнулась. Раздвинула, во всяком случае, губы, показав острые белые зубки.
— Озлобленность, паранойя и непомерный эгоцентризм в одной фразе.
— Прекрасные качества, без которых не бывает великих военачальников… — Он поднес к глазам руку, прищурился, вглядываясь в холм на западе в тылу талинского войска. — А вот и они. Точно по расписанию.
На вершине холма показались первые флаги. Первые блещущие копья. Первые солдаты, вслед за которыми двигалось, похоже, еще немало.
— Взгляните-ка. — Монца ткнула указательным пальцем руки в перчатке в сторону холма, и мизинец, конечно, показал туда же.
Через гребень переваливалось еще одно войско, примерно в миле от того места, откуда ранее вышли талинцы. Изрядное по числу боевой силы. Орсо, стало быть, все же приберег несколько сюрпризов. Подкрепление из Союза?.. Монца облизала губы, сплюнула. От робких надежд до полной утраты иллюзий шаг невелик, но он никогда никого не радовал.
Тут под порывом ветра развернулись флаги во главе войска. Она навела подзорную трубу. Нахмурилась, протерла глаза. Снова посмотрела в трубу. Раковина Сипани, никакой ошибки.
— Сипанийцы, — пробормотала Монца. Всего несколько мгновений назад они считались самыми нейтральными людьми в мире. — Какого черта они дерутся за Орсо?
— Кто это сказал? — Она повернулась к Рогонту и увидела, что тот улыбается, как вор, умыкнувший самый толстый кошелек за время своей противозаконной деятельности. — Возрадуйтесь, Меркатто! Чудо, о котором вы просили!
Монца захлопала глазами.
— Они на нашей стороне?
— Именно, да к тому же в тылу у Фоскара! Самое забавное, что это ваша работа.
— Моя?
— Всецело! Помните совещание в Сипани, созванное этим расфуфыренным мямлей, королем Союза?
Пышная процессия, толпы, запрудившие улицы, радостные крики, коими приветствовали Рогонта и Сальера, угрюмое молчание при виде Арио и Фоскара…
— Помню, и что?
— Я имел не больше желания заключать мир с Арио и Фоскаром, чем они со мной. Единственное, чего я хотел, — склонить на свою сторону канцлера Соториуса. Пытался убедить его в том, что в случае проигрыша Лиги Восьми жадность герцога Орсо дойдет и до границ Сипани, какими бы нейтральными они ни были. И едва слетит с плеч моя молодая голова, как на плаху ляжет его старая.
Подобный ход событий казался самым вероятным. От Орсо нейтралитет служил такой же слабой защитой, как от сифилиса. Удовлетворить его амбиции не могли никакие завоевания. Вот почему, в числе прочих причин, он и был для Монцы таким хорошим нанимателем. Пока не попытался ее убить…
— Но старик цеплялся за свой драгоценный нейтралитет, как капитан за штурвал тонущего корабля, и я отчаялся его уговорить. Стыдно признаться, но отчаяние мое было столь велико, что я всерьез подумывал даже о бегстве из Стирии в края повеселее. — Рогонт подставил солнцу лицо, прикрыл глаза. — И тут… о, счастливый день, о, благословенный случай… — Он снова взглянул на Монцу. — Вы убили принца Арио.
Черная кровь, льющаяся из белого горла, вываливающееся в открытое окно тело, пожар, огонь и дым…
Рогонт улыбнулся самодовольно, как фокусник, раскрывающий свой последний секрет.
— Соториус был хозяином. Арио находился под его защитой. Старик понял, что Орсо никогда не простит ему смерть сына. Понял, что Сипани вынесен приговор. Если не удастся остановить Орсо. В ту же ночь, не успел Дом досуга Кардотти догореть, мы пришли к соглашению. Канцлер Соториус втайне присоединил Сипани к Лиге Восьми.
— Девяти, — буркнула Монца, глядя, как сипанийская рать неуклонно марширует с холма к бродам и практически не защищенному тылу Фоскара.
— Мое долгое отступление из Пуранти, которое вы сочли столь неблагоразумным, имело целью дать ему время подготовиться. Я добровольно вошел в эту маленькую ловушку, чтобы стать приманкой в большой.
— Вы поумней будете, чем кажетесь.
— О, это нетрудно. Тетя Сефелина всегда говорила, что кажусь я полным болваном.
Монца бросила хмурый взгляд на другое войско, неподвижно стоявшее на вершине Мензийского холма.
— А что с Коской?
— Некоторые люди не меняются. Он получил изрядное количество денег от моих гуркских сподвижников за то, чтобы воздержаться от сражения.
Внезапно Монце показалось, что она далеко не так хорошо разбирается в людях, как думала.
— Я тоже предлагала ему деньги. Не взял.
— Подумать только, а вы еще славитесь умением вести переговоры. Не взял у вас. Ишри, видимо, говорит более сладко. «Война — всего лишь колющее острие политики. Клинки могут убивать людей, но управлять ими способны только слова, и добрые соседи — надежнейшее убежище в бурю». Цитата из «Принципов мастерства» Иувина. Переливание из пустого в порожнее в основном, но главка о манипулировании силой просто прелесть. Вам следовало бы читать больше, генерал Меркатто. Круг вашего чтения довольно узок.
— Я поздно начала, — буркнула она.
— Моя библиотека к вашим услугам. Можете насладиться ею, когда я покончу с талинцами и завоюю Стирию. — Рогонт со счастливой улыбкой окинул взглядом долину, где над войском Фоскара сгущалась угроза окружения. — Конечно, все могло бы быть иначе, назначь Орсо более опытного командира, чем юный принц Фоскар. Сомневаюсь, что в мою ловушку угодил бы столь одаренный человек, как генерал Ганмарк. Или хотя бы столь бывалый, как Карпи Верный. — Он наклонился к Монце, одарил ее самодовольной ухмылкой. — Но Орсо за последнее время понес несколько тяжелых утрат среди своего командного состава.
Она фыркнула, отвернулась и сплюнула.
— Рада, что смогла помочь.
— О, без вас у меня ничего не получилось бы. Все, что нам сейчас нужно, — это удерживать нижний брод, пока не подойдут наши храбрые союзники из Сипани и не прижмут войско Фоскара к реке. Где и утонут благополучно амбиции герцога Орсо.
— И все? — Монца с мрачным видом уставилась на брод.
Аффойцев — красно-коричневую толпу в самом конце правого крыла осприанских сил — оттеснили-таки от реки. Не больше, чем на двадцать шагов, но этого хватило, чтобы в месиво грязи на берегу смог выбраться противник. Судя по всему, часть баолийцев чуть раньше переправилась через реку выше по течению и зашла на них с фланга.
— Ну да, и мы уже практически на пути к… Ох. — Рогонт тоже увидел это.
Из гущи сражающихся вырвались несколько человек и поспешили вверх по склону к городу.
— Похоже, ваши храбрые союзники из Аффойи пресытились вашим гостеприимством.
Ликование, обуявшее было штаб Рогонта при виде сипанийцев, быстро потухло, когда от пятящегося строя аффойцев начали отделяться все новые фигурки и разбегаться в разных направлениях. Лучники, стоявшие выше по склону, тоже принялись поглядывать в сторону города. Уж конечно, они не горели желанием ближе познакомиться с солдатами, которых весь последний час осыпали стрелами.
— Если эти баолийские ублюдки прорвутся, они ударят с фланга и расширят прорыв по всему фронту. Это означает разгром.
Рогонт прикусил губу.
— Сипанийцы меньше, чем в получасе.
— Прекрасно. Подойдут как раз вовремя, чтобы подсчитать наши трупы. А потом и свои.
Он нервно оглянулся на город.
— Может, нам стоит отступить за стены…
— Нет времени оторваться от противника. Даже у такого мастера отступлений, как вы.
Лицо герцога утратило все краски.
— Что же делать?
Внезапно Монце показалось, что она прекрасно разбирается в людях. И с тихим звоном она вытянула из ножен меч — кавалерийский, выбранный на оружейном складе Рогонта. Простой, тяжелый, смертоносно острый. Герцог перевел взгляд на клинок.
— А. Это.
— Да. Это.
— Видимо, пришло время, когда и впрямь следует забыть о благоразумии. — Рогонт выпятил челюсть, поиграл желваками. — Кавалерия. За мной… — Голос дрогнул и сорвался.
«Сильный голос для генерала, — писал Фаранс, — стоит полка».
Монца поднялась в стременах и гаркнула во всю глотку:
— Кавалерия, стройсь!
Штаб герцога засуетился, зашумел, замахал мечами. Конники подтянулись ближе, начали выстраиваться в длинные шеренги. Забряцала сбруя, залязгали доспехи, загремели копья. Лошади, фыркая, били копытами, всадники, пытаясь успокоить их и заставить стоять смирно, сыпали бранью. Закрепляли шлемы, опускали забрала.
Баолийцы бились неистово, увеличивая бреши в рядах защитников, размывая правое крыло Рогонта, как прибой песчаную стену. Монца услышала их боевой клич, когда они прорвались-таки и ринулись вверх по склону, увидела развевающиеся рваные флаги, блеск машущих клинков. Строй лучников на пути тут же рассыпался. Стрелки побросали оружие и помчались к городу, смешавшись с бегущими аффойцами. К ним присоединилось несколько осприанцев, уже успевших понять, что происходит.
Монцу всегда удивляло, насколько быстро, стоит начаться панике, разваливается армия. Так мост, прочный и незыблемый мгновение назад, внезапно обращается в руины после выпадения замкового камня. Обвал был близок, она чувствовала это.
Рядом остановилась лошадь, и Монца встретилась взглядом с Трясучкой, сжимавшим в одной руке топор, в другой поводья и щит. Он не стал обременять себя доспехами. Надел лишь куртку с золотым шитьем на обшлагах. Ту самую, которую выбрала для него она. Которую мог бы надеть Бенна. И которая сейчас подходила ему мало. Как хрустальный ошейник боевому псу.
— Я уж думала, ты вернулся на Север.
— Без денег, которые вы мне должны? — Взгляд его одинокого глаза устремился на сражающихся. — Никогда еще не поворачивался спиной к драке.
— Это хорошо. Рада, что ты здесь.
И Монца не солгала. В тот миг, во всяком случае. Помимо всего прочего, у него имелась славная привычка — спасать ей жизнь.
Она успела отвернуться к тому времени, когда он снова посмотрел на нее. И к тому времени настало время идти.
Рогонт вскинул меч, и солнце, отразившись в нем, зажгло клинок ослепительным пламенем. Прямо как в сказке.
— Вперед!
Цокнули языки, вонзились в конские бока шпоры, щелкнули поводья. Все разом, словно были одним гигантским зверем, конники двинулись с места. Сначала шагом, сдерживая возбужденных, фыркающих лошадей. Самые пылкие рванулись было вперед, нарушив строй, но офицеры закричали, требуя его выровнять. Затем пошли быстрей, еще быстрей, бряцая оружием и броней. И все быстрей колотилось при этом сердце Монцы, охваченное той пряной смесью страха и радости, которая является, когда исчезают мысли и не остается ничего, кроме дела. Баолийцы их увидели и теперь спешно пытались хоть как-то построиться. Уже можно было разглядеть лица этих буйноволосых воинов в тусклых кольчугах и косматых мехах, и даже свирепый оскал на лицах.
Копья вокруг Монцы опустились, сверкнув наконечниками. Всадники перешли на рысь. Ветер ударил в лицо, в груди запылал огонь. Ни единой мысли о боли и утоляющей ее хаске. Ни единой мысли о том, что было сделано и чего не удалось сделать. Ни единой мысли о мертвом брате и людях, которые его убили. Одна забота — крепче держать поводья и меч в руке. Одна забота — не сводить глаз с баолийцев на склоне впереди, уже дрогнувших. Когда на человека несется несколько тонн конской плоти, не по себе делается и в лучшие времена. А после изматывающего сражения на броде и бега вверх по холму — тем более.
Не успев построиться толком, они начали рассыпаться.
— К бою! — проревел Рогонт.
Монца испустила боевой клич, услышала, как заорал рядом Трясучка и откликнулись эхом все остальные в строю. Сильней пришпорила коня. Тот дернулся в сторону, выправился, перешел на галоп. Полетели комья земли и трава из-под копыт, зубы у нее застучали. Зеленая долина затряслась и заскакала вокруг, понеслась навстречу искрящаяся река. Глаза от ветра заслезились, мир расплылся, но Монца отчаянно заморгала, и он вновь обрел ослепительную резкость. Она увидела баолийцев, кинувшихся врассыпную, бросая на бегу оружие. В следующий миг конница их настигла.
Лошадь переднего всадника наскочила на копье. Древко треснуло и сломалось. Всадник вылетел из седла, рухнул на копьеносца, и они вместе покатились по склону.
На глазах у Монцы другое копье ткнулось в спину бегущего, распороло его от плеч до задницы, отшвырнуло труп в сторону. Баолийцев насаживали на копья, рубили мечами, топтали лошадьми. Одного толкнул грудью конь, скакавший перед нею, под меч, рубанувший его в спину, после чего солдат с воплем ударился о ногу Монцы и упал под копыта скакуна Рогонта.
Другой, с белым от страха лицом, бросил собственное копье, разворачиваясь бежать. Монца с силой опустила меч, и вся рука ее сотряслась, когда тяжелый клинок смял шлем.
Ветер свистел в ушах, грохотали копыта. Она кричала, смеялась и вновь кричала. Рубанула еще одного бегущего, почти отхватив ему руку от плеча. Кровь брызнула черным фонтаном. Ударив следующего, промахнулась и еле удержалась в седле, когда тяжелый меч понес ее за собой. Кое-как успела выправиться, вцепившись в поводья правой, больной рукой.
Конница, оставляя за собой изувеченные, окровавленные тела, пробилась сквозь баолийцев. Сломанные копья полетели в сторону, обнажились мечи. Склон кончился, и кавалеристы вырвались на ровный речной берег, усеянный телами аффойцев. Там кипела ожесточенная схватка, в которую вступали, увеличивая бессмысленную давку у берега, все новые и новые талинские отряды, пересекавшие брод. Вокруг метались офицеры, выкрикивая команды, тщетно пытаясь придать какое-то подобие порядка этому безумию. Лязг и грохот металла. Вопли сражающихся доносились до Монцы раскатами далекого грома сквозь ветер, свиставший в ушах, и собственное хриплое дыхание.
В брешь, проделанную баолийцами на крайнем правом фланге, начал пробиваться свежий талинский полк — тяжелая пехота в полном боевом снаряжении. Противостоявшие ей осприанцы в голубых мундирах защищали берег отчаянно, но сейчас их было уже куда меньше числом, а из реки каждую минуту лезли еще и еще солдаты, усердно расширяя брешь.
Рогонт, чьи сверкающие доспехи украсились кровавыми пятнами, развернулся в седле, указывая в ту сторону мечом, и прокричал что-то, чего никто не расслышал. Но значения это не имело. Остановиться возможности уже не было.
Талинцы начали выстраиваться клином вокруг трепыхавшегося на ветру белого боевого знамени с черным крестом. Офицер, пытаясь подготовить их к атаке конницы, неистово тыкал мечом в воздух. У Монцы мелькнула мысль, что с командиром этим она могла быть знакома. Клин, чье острие выглядело, как сплошной заслон из блестящей брони, опустился на колени и ощетинился копьями. Но часть солдат, которым преградили дорогу осприанские клинки, присоединиться к нему не успела.
Из-за сражающегося людского месива на броде взвилось облако арбалетных стрел. Монца поморщилась, глядя, как они несутся к ней, и перестала дышать. В чем не было ни малейшего смысла. Задержкой дыхания стрел не остановишь… Те, просвистев в воздухе, посыпались вниз, дробно стуча по доспехам, почти беззвучно входя в землю и в конскую плоть.
Одна из лошадей, раненная в шею, развернулась на всем скаку, рухнула на бок. На нее наткнулась другая. Конник вылетел из седла, выронил копье, взрывшее при падении землю. Монца поскакала в объезд, и тут что-то стукнуло по ее кирасе и отлетело в лицо. Стрела. Щеку, оцарапанную перьями, обожгло болью, Монца охнула, зажмурилась на миг. Открыв глаза, увидела другого конника, который схватился за стрелу, угодившую ему в плечо. Дернул за нее раз, другой и повалился с коня, мчавшегося галопом. Нога застряла в стремени, и конь поволок его за собой.
Остальные неслись вперед, где огибая павших, где топча их лошадьми.
Монца обнаружила, что успела прикусить язык. Когда — неведомо. Она сплюнула кровь, снова пришпорила коня. Скривила губы.
Прошептала — надо было нам держаться фермерства.
Строй талинцев стремительно приближался.
Откуда в каждом сражении берется пылкое дурачье, Трясучка не понимал. Но без охотников покрасоваться дело никогда не обходится. Здешние направили коней прямехонько на белый флаг, в самую гущу копий на острие клина. Скакавшая впереди лошадь сбавила перед ними ход, взвилась на дыбы, так что всадник повис на поводьях. Но в нее врезалась мчавшаяся следом и толкнула обоих на сверкающие копья. Только кровь брызнула да обломки тех копий полетели. Третья взбрыкнула, не доскакав, седок кувыркнулся через ее голову под ноги первому ряду копейщиков, которые радостно его и проткнули.
Конники поумнее разошлись в стороны, обтекая клин, как река скалу, и атаковали с флангов, где копий было поменьше. Талинцы заметались с криками, пихая друг друга, без толку размахивая оружием, норовя оказаться где угодно, только не в передних рядах.
Монца пошла слева, Трясучка неотступно следом. Двое конников впереди скакнули через головы первого ряда внутрь клина, принялись орудовать мечами и булавами. Остальные обрушились на метавшихся с краю солдат, сминая их, топча, пробиваясь сквозь них к реке. Монца на скаку срубила одного и через миг тоже оказалась в гуще схватки. Получила удар копьем в нагрудную пластину и едва не вылетела из седла.
Трясучке вспомнились слова Черного Доу — убить человека удобней всего в бою, и вдвойне удобней, когда он на твоей стороне. Он пришпорил коня, догнал Монцу и, поднявшись в стременах, занес топор высоко у нее над головой. Лицо исказила гримаса ярости. И он с ревом опустил его… на голову копейщику, который ее ударил. Тот рухнул, и Трясучка, заново занося топор, угодил в чей-то щит, пробил в нем огромную дыру и опрокинул державшего его солдата под копыта топтавшейся рядом лошади. Может, это был солдат Рогонта, но не время было разбираться, кто есть кто.
Убить всех, кто не верхом. Убить и тех, кто верхом, коли встанут на пути.
Убить всех.
Он испустил боевой клич, тот самый, что звучал под стенами Адуи, когда удалось отпугнуть гурков одними только криками. Пронзительный, оглушающий рев, пусть даже голос у него был сорван сейчас и хрипел. И принялся наносить удары направо и налево, почти не видя, куда, лязгая топором по доспехам, с глухим чавканьем вонзая его в плоть. Крик, стоны, визг…
— Умрите! Умрите! Вернитесь в грязь, твари!
Все звуки слились в единый бессмысленный грохочущий рев. Вокруг бушевало море машущих клинков, вздымающихся щитов, сверкающего металла, дробящихся костей, брызжущей крови, яростных и испуганных лиц. А Трясучка рубил и рубил наотмашь, как обезумевший мясник коровью тушу.
С огнем в груди, под палящими лучами солнца, в поту с головы до ног он вслед за остальными стремился вперед, и только вперед, к воде, оставляя за собой кровавую тропу из покалеченных тел, мертвых людей и лошадей. Свалка вдруг расступилась, солдаты бросились врассыпную перед ним. Трясучка пришпорил коня, догнал двоих, прыгнувших с берега в реку. Одного рубанул между плеч, второго на отмахе в шею. Оба рухнули в воду.
Повсюду вокруг оказались конники, спускавшиеся к броду, вздымая сверкающие фонтаны брызг. Трясучка заметил мельком Монцу, которая по-прежнему была впереди, понукая коня зайти поглубже в воду. Увидел блеск ее взлетевшего и упавшего меча. Атака захлебывалась. Среди отмелей взмыленные лошади передвигались с трудом. Кавалеристы, нагоняя рассеявшихся талинцев, рубили их мечами. Те в ответ пытались достать противника копьями и подрезать ноги лошадям. Лупили булавами какого-то выпавшего из седла и барахтавшегося в воде всадника в съехавшем шлеме, с глубокими вмятинами на доспехах.
Кто-то вдруг с силой обхватил Трясучку поперек живота — он аж крякнул — и потащил назад. Куртка с треском порвалась. Затем чья-то рука, протянувшаяся сзади, впилась пальцами в израненную сторону его лица и начала царапать ногтями мертвый глаз. Трясучка взревел, принялся брыкаться и извиваться, пытаясь разомкнуть прижатые к телу руки, но не преуспел. Выронил щит, после чего его стащили-таки с лошади, и он оказался в воде. Вырвался, перекатился, встал на колени.
Увидел рядом молоденького паренька в кожаной куртке, с упавшими на лицо мокрыми волосами. Тот таращился на какой-то предмет у себя в руке — плоский и блестящий, похожий на глаз. Эмаль, которая мгновением раньше украшала лицо Трясучки. Потом парнишка вскинул взгляд. Они уставились друг на друга. В следующий миг Трясучка, уловив рядом движение, нырнул в сторону. Мимо головы просвистел, всколыхнув ветром волосы, его собственный щит. Выпрямляясь, Трясучка замахнулся топором, рубанул нападавшего по ребрам. Брызнула кровь, солдат взвыл, скорчился, зашатался и с плеском рухнул в воду.
Мальчишка тем временем ринулся на Трясучку с ножом. Тот, кое-как извернувшись, успел поймать его за руку. Они сцепились и покатились по мелководью, рыча, царапаясь и отплевываясь от воды друг другу в лицо. Нож резанул Трясучке плечо, но он был гораздо больше и гораздо сильней и навалился, в конце концов, на мальчишку сверху. Пропустил рукоять топора сквозь кулак, взялся за обух. Мальчишка вцепился ему в запястье свободной рукой, но сил остановить Трясучку у него не было. Тот, стиснув зубы, выкручивая руку так и эдак, приставил все же лезвие к его горлу.
— Нет, — просипел мальчишка.
Говорить «нет» следовало до битвы… Трясучка надавил всем весом, постанывая от натуги. Глаза у паренька вытаращились, когда металл стал медленно врезаться в плоть. Затем вошел глубже, расширяя рану. Кровь брызнула струйками на руку Трясучки, на куртку, в воду. Течение понесло ее прочь. Парнишка разинул рот, подергался несколько мгновений и обмяк, уставившись в небо.
Трясучка, пошатываясь, поднялся на ноги. Лохмотья, оставшиеся от куртки, тяжелые от воды и крови, мешали двигаться, и он сорвал их с себя, прихватив заодно нечаянно часть волос на груди — так задубела рука, намертво сжимавшая щит. Огляделся, щурясь от беспощадного солнца. Кругом в искрящейся реке по-прежнему сражались пешие и конные. Трясучка нагнулся, выдернул топор из горла мальчишки. Оплетенная кожей рукоять легла в ладонь, как ключ в замок.
Затем он зашлепал по воде, высматривая новых врагов. Высматривая Меркатто.
Чудесный прилив сил, дарованный атакой, отхлынул быстро. Горло у нее саднило от крика, ноги болели от стискивания конских боков. Правая рука, державшая поводья, превратилась в сплошной сгусток боли, левая ныла от пальцев до плеча. В висках стучала кровь. Монца развернула коня. Где запад, где восток?.. Впрочем, вряд ли это имело сейчас значение.
«У войны, — писал Вертурио, — нет четких граней».
На броде их вовсе не было. Там шло множество жестоких и бездумных стычек одновременно. Трудно отличить друга от врага, а поскольку никто особо и не всматривается, разница между тем и другим невелика. Смерть может явиться отовсюду.
Копье она увидела слишком поздно, когда оно вонзилось рядом с ее ногой в бок лошади. Та дернулась, замотала головой, роняя пену с оскаленных зубов и бешено вращая глазами. Монца схватилась за седельную луку. Копье вошло глубже, ноге стало горячо от хлынувшей из раны крови. В следующий миг лошадь накренилась, и Монца беспомощно взвизгнула, падая вместе с ней. Пытаясь ухватиться за воздух, выронила меч. Рухнула боком в воду, и седло ударом в живот вышибло из нее дух.
Перед лицом забурлили пузырьки. Тело обдало холодом, сердце страхом. Монца, что было сил, рванулась вверх. Тьма сменилась ослепительным сиянием, тишина ревом битвы. Она жадно глотнула воздух вместе с водой, выкашляла ее, глотнула снова. Вцепилась левой рукой в седло, пытаясь вытащить ногу, но та застряла в стремени под тяжелым телом лошади.
Тут что-то треснуло ее по лбу, и Монца, разом обессилев, вновь оказалась под водой. Руки стали ватными, легкие запылали огнем. Она опять дернулась вверх, но сил хватило только на один вдох. Завертелось перед глазами голубое небо с клочьями белых облаков — как тогда, когда она летела с Фонтезармо. Сверкнуло солнце на миг и вновь расплылось. Лицо с приглушенным бульканьем накрыла искрящаяся вода.
Не таковы ли были последние мгновения Верного под мельничным колесом?.. Есть на свете справедливость.
Солнце заслонила черная фигура. Трясучка. Он показался сейчас, стоя вот так над нею, футов десяти ростом. В глазнице у него что-то ярко сверкало. Он нахмурился, медленно поднял ногу. Вода с подошвы сапога потекла ей в лицо. На миг Монца была уверена, что он собирается поставить эту ногу ей на шею и прижать ко дну. Но сапог с плеском опустился рядом. Монца услышала, как Трясучка зарычал, схватившись за труп лошади. Почувствовала, как слегка уменьшилась тяжесть, давившая на ногу. Потом еще, и еще… Она задергалась, застонала, глотнула воды, выкашляла ее. И, наконец, высвободила ногу и вынырнула.
Встала, дрожа, на четвереньки, по локоть в воде. Каждый вдох отдавался судорогой в ноющих ребрах.
— Дерьмо, — прошептала она. — Дерьмо.
Курить хотелось немилосердно.
— Идут, — сказал над головой Трясучка. Подхватил ее под мышки, потянул на ноги. — Клинок бы какой найти…
Монца, шатаясь под тяжестью мокрой одежды и мокрой брони, подбрела к трупу, застрявшему меж камней на мелководье. Непослушными руками сняла с его руки петлю, на которой держалась тяжелая булава с металлическим древком, выдернула из-за пояса длинный нож.
Как раз вовремя.
На нее медленно надвигался солдат в доспехах, держа наготове меч, усеянный каплями воды. Недобро глядел поверх щита маленькими глазками. Монца попятилась, притворяясь совершенно выдохшейся. Что особых усилий не требовало. И едва он сделал еще шаг вперед, кинулась на него. Не то чтобы прыжком. Скорей, нырком, с трудом переставляя в воде одеревеневшие ноги, не поспевавшие за телом.
Взмахнула булавой, та лязгнула о щит, и удар отозвался в руке до самого плеча. Сойдясь вплотную, попыталась ткнуть его ножом, но лишь царапнула нагрудную пластину. Ответный толчок щитом едва не сбил ее с ног. Сил, когда над головой взлетел меч, хватило только увернуться. Бессмысленно молотя воздух булавой, Монца жадно глотнула воздуха. Меч взлетел снова.
Тут за спиной солдата возник Трясучка с ухмылкой безумца на лице. Сверкнул на солнце окровавленный топор, опустился тому на плечо, расколов броню и плоть. В лицо Монце струей ударила кровь, в уши — захлебывающийся визг. Она торопливо отвернулась, пытаясь утереться тыльной стороной руки.
И первое, что увидела, — бородатое лицо другого солдата под открытым шлемом и несущееся на нее копье. Попыталась увернуться, но острие ударило ее в грудь с такой силой, скрежетнув по кирасе, что Монца отлетела и навзничь рухнула в воду. Солдат, споткнувшись обо что-то на дне, проскочил мимо, вздымая фонтаны брызг. Она успела подняться на одно колено, прежде чем он снова развернулся к ней и занес копье, и вонзила нож по самую рукоять в незащищенное доспехами место у него под коленом.
Он навис над ней с выпученными глазами, разинул рот, собираясь закричать. Монца с рычанием вздернула булаву и ударила его в подбородок. Брызнули осколки зубов и кровь, голова солдата запрокинулась. В следующий миг она нанесла удар по открытому горлу. Он упал. Перекатившись через его тело, она поднялась на ноги. Откинула с лица окровавленные волосы, сплюнула оказавшуюся во рту воду. Огляделась.
Вокруг оставалось еще полно солдат. И пеших, и конных. Но никто не сражался. На нее смотрел Трясучка, стоявший неподалеку с опущенным топором в руке. Почему-то полуголый. На белой коже его запеклась пятнами кровь, в глазнице сверкал под лучами полуденного солнца стальной шарик, эмаль с которого куда-то подевалась.
— Победа! — услышала Монца крик. Увидела, вся дрожа и пытаясь проморгаться, всадника на буром коне посреди реки. Он стоял в стременах, держа высоко на головой сияющий меч.
— Победа!
Шагнула к Трясучке, покачнулась. Он бросил иззубренный топор и подхватил ее, не дав упасть. Она вцепилась ему в плечо правой рукой. В левой по-прежнему сжимала булаву, поскольку никак не удавалось разжать сведенные пальцы.
— Мы победили, — шепнула Монца. Губы сами собой расплылись в улыбке.
— Победили, — сказал он, крепко прижимая ее к себе и отрывая от земли.
— Победили.
Коска опустил подзорную трубу, поморгал, протер глаза, полуослепшие от того, что один был зажмурен почти целый час, а другой все это время плотно притиснут к окуляру.
— Ну вот. — Он поерзал в капитан-генеральском кресле, подергал штаны, врезавшиеся в потную задницу. — Бог улыбается результатам… так вы, гурки, говорите?
Тишина в ответ. Ишри исчезла столь же незаметно, как и появилась. Коска глянул в другую сторону, на Балагура.
— Великолепное представление, правда, сержант?
Тот оторвал взгляд от своих костей, посмотрел в сторону долины, нахмурился и ничего не сказал.
Своевременная атака герцога Рогонта закрыла брешь в его рядах, сокрушила баолийцев, разметала и обескуражила талинцев. Совсем не этим славился герцог проволочек. И Коске в глубине души до странного приятно было ощущать за случившимся дерзкую руку — а то и кулак — Монцкарро Меркатто.
После того, как угроза на правом крыле миновала, осприанская пехота полностью заблокировала восточный берег нижнего брода. Сипанийские союзники честно и отважно ринулись в бой с не ожидавшим такого подвоха арьергардом Фоскара, выиграли его и заняли западный берег. Добрая половина армии Орсо — вернее, та часть солдат, чьи трупы еще не лежали на склонах, не колыхались, застряв, на отмелях ниже по течению реки и не плыли в море, — будучи пойманной на броде, сложила оружие. Остальные бежали по зеленым лугам на западный край долины. По тем самым лугам, по которым они так гордо маршировали, уверенные в победе, всего несколько часов назад. Их догоняла и окружала осприанская конница, блеща доспехами в лучах яркого полуденного солнца.
— Но все уж кончено, а, Виктус?
— Похоже на то.
— Прекраснейшая часть битвы. Разгром. — Когда громят не тебя, конечно. Глядя на крохотные фигурки, покидавшие брод и расходившиеся по вытоптанной траве на берегу, Коска вспомнил Афьери и внутренне содрогнулся. С трудом удержал на лице беззаботную улыбку. — С хорошим разгромом ничто не сравнится, а, Сезария?
— Кто бы мог подумать? — Тот медленно покачал головой. — Рогонт победил.
— Великий герцог Рогонт оказался весьма непредсказуемым и находчивым господином. — Коска зевнул, потянулся, причмокнул губами. — Такие мне очень по душе. Я уже подумываю о нем, как о нанимателе. Возможно, нам следует помочь с уборкой. — Подразумевалось обшаривание мертвецов, взятие пленных, которых после выкупят или убьют и ограбят, в зависимости от сословного положения. — С конфискацией обоза, не то испортится по такой жаре. — Будет разворован или сожжен раньше, чем они успеют наложить на него латные рукавицы.
Виктус обнажил зубы в ухмылке.
— Я позабочусь о том, чтобы прибрать его в холодок.
— Позаботьтесь, храбрый капитан Виктус, позаботьтесь. Солнце, как погляжу, опускаться начинает, людям давно пора подвигаться. Стыд и позор, коль по прошествии лет поэты скажут, будто Тысяча Мечей участвовала в битве при Осприи и… не сделала ничего. — Коска широко улыбнулся, с чувством на этот раз. — А не перекусить ли нам?
Черный Доу говорил, что лучше битвы бывает лишь одно на свете — побарахтаться после битвы. И Трясучка не сказал бы, что не согласен. Она как будто была согласна тоже. Ждала его, во всяком случае, когда он вошел в комнату, лежа на постели в чем мать родила, подложив руки под голову, раскинув длинные ноги.
— Что так долго? — спросила, покачивая бедрами.
Он считал себя, вообще-то, скорым на язык, но единственным, что в тот момент откликнулось быстро, был его член.
— Я… — Думать о чем-то, кроме рощицы темных волос меж ее ляжками, было затруднительно, и вся злость его утекла, как пиво из разбитого кувшина. — Я… э… — Захлопнув дверь ногой, он медленно двинулся к кровати. — Отвечать обязательно?
— Нет.
Она проворно поднялась и начала расстегивать на нем рубашку с таким видом, словно обо всем они договорились заранее.
— Не могу сказать, что… ждал этого. — Он отодвинулся, почти боясь до нее дотронуться — а вдруг окажется, что это лишь сон?.. Потом провел все же кончиками пальцев по ее нагим рукам, которые мгновенно покрылись мурашками. — Наш последний разговор…
Она запустила руку ему в волосы, притянула к себе. Поцеловала в шею, потом в подбородок, потом в губы.
— Мне уйти?
Снова нежно присосалась к губам.
— Черт… нет… — только и смог он прохрипеть.
Она проворно расстегнула пояс его штанов, запустила руку внутрь и принялась ласкать член. Штаны медленно поползли вниз, застряли в коленях. Пряжка пояса стукнулась об пол.
Прохладные губы и щекочущий язык прошлись по его груди и животу. Рука скользнула глубже, холодная и тоже щекотная, и Трясучка, по-бабьи взвизгнув, содрогнулся. Услышал тихое чмоканье, когда она обхватила его губами, и замер. Колени разом ослабли и задрожали, ноги подогнулись. Голова ее начала медленно подниматься и опускаться, и он задвигал бедрами в такт, ни о чем не думая, урча, как свинья, добравшаяся до помоев.
Монца утерла рот, попятилась к кровати, увлекая его за собою. По пути он целовал ее в шею, в ключицы, тискал грудь, урча, как собака, играющая с косточкой.
Упав на спину, она обхватила его ногами. Он нахмурился — левая половина лица в тени, по правой гуляют блики от трепещущего огонька светильника. Осторожно провел пальцем по шрамам у нее под грудью. Она отбросила его руку.
— Говорила уже. С горы упала. Сними штаны.
Он забрыкался, пытаясь их стряхнуть, но те застряли в лодыжках.
— Черт, дерьмо, проклятье… уф.
Сбросил, наконец, и она, опрокинув его на спину, забралась верхом. Одна рука его скользнула вверх по ее бедру, нырнула между ляжек. Она нависла над ним, рыча, ощущая на своем лице его жаркое дыхание, потерлась об эту руку, ощутила прикосновение члена к внутренней стороне бедра…
— Ох, погоди. — Он подтянулся на руках, сел. Морщась, повозился с членом. — Ну вот. Все…
— Я скажу, когда будет все. — Она на коленях двинулась вперед, пристроилась над ним и принялась дразнить, опускаясь и приподнимаясь.
— Ох… — Опершись на локти, он подался к ней. Она ускользнула.
— Ах… — Вновь нависла над ним, щекоча лицо волосами. Он улыбнулся, щелкнул зубами, ловя прядку.
— Ур-р-р… — Она накрыла ему рот рукою, он поймал губами палец, пососал его, куснул, схватил ее за запястье, лизнул в подбородок, затем в губы.
— Ах… — Улыбаясь, она с гортанным рычанием опустилась на него. Он зарычал в ответ.
— Ох…
Одной рукой она держала член и терлась о самый кончик, дразня, опускаясь и приподнимаясь. Другой притягивала к себе голову Трясучки, который тискал, мял и покусывал ее грудь. Затем ладонь ее скользнула вокруг его затылка, легла на подбородок. Большой палец, нежно поглаживая и щекоча, заходил по изуродованной щеке.
Трясучку внезапно обуяла злоба. Он крепко ухватил ее за запястье, сбросил с себя и, когда она оказалась на коленях, завел руку ей за спину. Ахнув, она уткнулась лицом в простыню.
Он прохрипел что-то на северном, сам не зная что. Испытывая жгучее желание причинить ей боль. Причинить боль себе. Вцепился свободной рукой ей в волосы, приподнял и ткнул ее, рыча и поскуливая, головой в стену. Она застонала, хватая воздух широко открытым ртом. Вывернула руку, которую он так и удерживал у нее за спиной, ухватила его за запястье так же крепко и потянула вниз, на себя.
Стоны, бессмысленное бормотание. Скрип кровати, вторящий каждому движению. Шлепки друг о друга влажных тел…
Монца двинула бедрами еще несколько раз, на что он отвечал коротким уханьем, запрокинув голову так, что на вытянутой шее вздулись жилы. Зарычала сквозь стиснутые зубы, застыла на мгновение, переводя дух, чувствуя, как медленно отпускает напряжение сведенные до боли мышцы. Опустилась на него в последний раз, обмякшая, как мокрая осенняя листва, и он содрогнулся всем телом. Затем скатилась на кровать, сгребла край простыни и подтерлась.
Он остался лежать на спине с бурно вздымающейся, мокрой от пота грудью, раскинув руки, глядя в расписной потолок.
— Так вот она какая — победа… Знал бы, рискнул бы раньше пуститься на авантюру.
— Не рискнул бы. Ты — герцог проволочек, забыл?
Он посмотрел на свой член, толкнул его в одну сторону, потом в другую.
— Ну, в некоторых делах бывает лучше и не спешить…
Трясучка разжал пальцы — избитые, исцарапанные, стертые до мозолей рукоятью топора, которым он так долго размахивал сегодня. На запястье у нее остались белые следы, медленно начинавшие розоветь. Он растянулся на кровати, чувствуя расслабленность во всем теле, в ноющих мышцах. Похоть была утолена, и с ней угасла злоба. На время.
Стукнули друг о друга красные камушки ожерелья — она повернулась к нему лицом. Перекатилась на спину, отчего выступили острые ключицы и острые бедренные косточки по бокам плоского живота. Поморщилась, растирая запястье.
— Не хотел сделать вам больно, — буркнул он. Что было наглой ложью, но нисколько его не беспокоило.
— О, я не такая уж неженка. И, кстати, можешь звать меня Карлоттой. — Она протянула руку, провела пальчиком по его губам. — Полагаю, для этого мы уже достаточно хорошо знакомы.
Монца поднялась с кровати, подошла, шлепая пятками по холодному мрамору, к письменному столу. Там, возле светильника, лежала хаска и поблескивали полированная трубка и нож. Она уселась рядом на стул. Вчера ее трясущиеся руки сами потянулись бы к ним. Сегодня же зов хаски, невзирая на боль от множества свежих ран и ушибов, не был и вполовину так мучителен. Монца подняла левую руку, костяшки на которой уже начали подсыхать, смерила ее хмурым взглядом. Рука была тверда.
— Не думала на самом деле, что мне это удастся, — пробормотала она.
— Что именно?
— Победить Орсо. Думала, до троих еще доберусь. Ну, до четверых, возможно, прежде чем меня убьют. Не думала, что проживу так долго. Не думала, что и впрямь смогу это сделать.
— А сейчас всякий скажет, что перевес на твоей стороне. Вот как быстро может возродиться надежда.
Герцог в царственной позе остановился перед зеркалом, высоким, в раме из разноцветных цветочков виссеринского стекла. Монце, глядя сейчас на Рогонта, почти не верилось, что и сама она была когда-то так же тщеславна. Сидела у зеркала, прихорашиваясь часами. Тратила вместе с Бенной на одежду целые состояния… Падение с горы, шрамы, изувеченная рука и шесть месяцев, которые она прожила, как идущий по следу охотничий пес, похоже, ее от этого исцелили. Может, предложить Рогонту то же средство?..
Он горделиво задрал подбородок, выпятил грудь. Потом нахмурился и провел пальцем по длинной царапине под ключицей.
— Проклятье.
— Поранился пилкой для ногтей?
— Для человека пониже ростом тот беспощадный удар мечом мог стать смертельным, скажу я тебе! Но я перенес его отважно, без жалоб, и продолжал сражаться как тигр! Хотя по доспехам струилась кровь… струилась, повторю! Боюсь даже, не останется ли шрама.
— Который, несомненно, станет предметом твоей великой гордости. Можно прорезать дырки во всех рубашках, чтобы им беспрепятственно любовалась публика.
— Не знай я тебя, мог бы подумать, что надо мной насмехаются. Но ты же понимаешь, что в скором времени, если все пойдет согласно моим планам — а пока так и идет, насколько я вижу, — свои насмешки ты будешь адресовать королю Стирии. Я на самом деле уже заказал себе корону, Зобену Касуму, знаменитому ювелиру из Коронтиза…
— Отлитую, конечно, из гуркского золота.
Рогонт немного помолчал, хмурясь.
— Мир не так прост, генерал Меркатто. Бушует великая война.
Она фыркнула.
— Думаешь, я не заметила? Кровавые Годы, как-никак.
Он тоже фыркнул.
— Кровавые Годы — всего лишь последние, мелкие стычки. Война эта началась задолго до того, как мы с тобой появились на свет. Борьба между гурками и Союзом. Или, во всяком случае, между силами, которые ими руководят, — церковью Гуркхула и банками Союза. Их поле битвы повсюду, и каждый человек должен выбрать какую-то сторону. На Срединной земле остаются только трупы. Орсо — на стороне Союза. Его поддерживают банки. Поэтому и мне нужна своя поддержка. Каждый преклоняет перед кем-то колени.
— Возможно, ты не заметил, но я… каждая.
Рогонт снова расцвел в улыбке.
— О, конечно, заметил. Это было вторым, что привлекло меня к тебе.
— А что было первым?
— Ты можешь помочь мне объединить Стирию.
— С какой стати я должна это делать?
— Объединенная Стирия… могла бы стать не менее великой, чем Союз. Не менее великой, чем Гуркхул. И даже превзойти их величием! Она могла бы не зависеть больше от их борьбы и жить спокойно. Мы никогда не были ближе к этому! Никанте и Пуранти наперебой ищут моей благосклонности. Аффойя всегда ею пользовалась. Соториус — мой человек, при условии некоторых незначительных уступок Сипани, таких, как несколько островов и город Борлетта…
— А что об этом скажут жители Борлетты?
— То, что я велю им сказать. Они — изменчивая толпа, как ты сама убедилась, когда они спешили преподнести тебе голову своего возлюбленного герцога Кантейна. Мурис давно уже подчинен Сипани, а Сипани сейчас подчиняется мне, номинально, во всяком случае. Силы Виссерина сокрушены. Я уж не говорю о Масселии, Итрии и Каприле. Их независимый дух полностью подавлен, думается мне, еще тобой, когда ты работала на Орсо.
— А Вестпорт?
— Мелочи, мелочи. Часть то ли Союза, то ли Канты… смотря кого спросишь. Нет… главное, что нас сейчас беспокоит, — это Талин. Ключ к замку, ступица колеса, недостающая деталь в моей большой мозаике.
— Тебе, похоже, нравится слушать собственный голос.
— Я нахожу, что он говорит много дельного. Армия Орсо разбита, и с нею, словно дым на ветру, рассеялась его сила. Он имеет привычку хвататься первым делом за меч, как, впрочем, и некоторые другие… — Рогонт, подняв бровь, многозначительно глянул на Монцу, и та жестом попросила его продолжать. — Сейчас, когда меч сломан, он обнаружит, что у него нет друзей, которые его поддержали бы. Но уничтожить Орсо — это только часть дела. Мне нужен кто-то, кто его заменит и направит беспокойных горожан Талина в мой гостеприимный загон.
— Дай знать, когда найдешь подходящего пастуха.
— О, он уже найден. Человек опытный, умелый, невероятно живучий, имеющий устрашающую репутацию. Человек, которого в Талине любят гораздо больше, чем самого Орсо. Человек, которого он пытался убить на самом деле… за попытку украсть у него трон?
Монца сощурилась.
— Мне и тогда не нужен был его трон. Не нужен и сейчас.
— Но поскольку он будет свободен… Допустим, ты отомстила, и что потом? Ты достойна того, чтобы тебя помнили. Достойна своими руками формировать эпоху. — То же самое сказал бы Бенна, и Монца вынуждена была признаться себе самой, что ей приятна лесть. Приятна возможность снова находиться вблизи сильных мира сего. Она привыкла и к тому, и к другому, но так давно не ощущала вкус привычной славы… — И, кстати сказать, какая месть может быть лучше, чем претворение в жизнь величайшего страха Орсо? — Все существо ее откликнулось на эти слова, и Рогонт одарил ее лукавой улыбкой, показывая, что понял это. — Буду с тобой честен. Ты мне нужна.
— Буду с тобой честна. Ты мне нужен. — Гордость Трясучки воспряла от этих слов, и она одарила его лукавой улыбкой, показывая, что поняла это. — Вряд ли у меня во всем Земном круге остался хотя бы один друг.
— Сдается, ты умеешь заводить новых.
— Это тяжелей, чем ты думаешь. Всем и всюду оставаться чужой. — Могла бы и не говорить, уж он-то знал, сам прожил так последние несколько месяцев. Она не лгала, насколько мог судить Трясучка, просто ловко поворачивала правду в ту сторону, которая была ей выгодна. — Да и трудно порой бывает отличить друга от врага.
— Что правда, то правда. — И этого могла бы не говорить.
— Думаю, там, откуда ты приехал, верность считается благородным качеством. А здесь, в Стирии, человек вынужден подчиняться обстоятельствам. — Верилось с трудом, что человек, улыбающийся так сладко, может таить за душою что-то темное. Но ему сейчас все казалось темным. У всех и вся внутри припрятан был нож. — Например, твой друг и мой, генерал Меркатто и великий герцог Рогонт. — Взгляд обоих глаз Карлотты сосредоточился на его единственном глазе. — Интересно, где они сейчас, что поделывают?
— К черту! — рявкнул он с такой яростью, что она отпрянула. Испугалась, как бы не стукнул головой о стену.
Что ему и хотелось сделать. Или треснуться собственной. Но лицо Карлотты тут же разгладилось, и она улыбнулась, словно необузданная ярость нравилась ей в мужчинах больше всего.
— Змея Талина и Червяк Осприи. Они подходят друг другу, эта вероломная парочка. Величайший лжец Стирии и величайший убийца. — Она нежно провела пальцем по шраму у него на груди. — Что будет, когда она доведет свою месть до конца? Когда Рогонт ее возвысит и сделает своей марионеткой в Талине? Найдется ли место для тебя, когда кончатся Кровавые Годы? Кончится война?
— Для меня нигде нет места без войны. В этом я уже убедился.
— Тогда мне страшно за тебя.
Трясучка фыркнул.
— Счастлив, что ты прикроешь мне спину.
— Хотелось бы мне сделать больше. Но тебе известно, как решает свои проблемы Палач Каприле. И герцог Рогонт не питает большого уважения к честным людям…
— Я не питаю ничего, кроме глубочайшего уважения, к честным людям, но сражаться голым до пояса? Это так… — Рогонт скорчил гримасу, словно вместо вина хлебнул молока, — …банально. Уж этого ты от меня не дождешься.
— Чего — сражения?
— Как смеешь ты, женщина… я — возродившийся Столикус! Ты знаешь, кого я имею в виду. Твоего северного приятеля с… — он провел рукой по левой половине лица, — …глазом. Верней, с отсутствием оного.
— Ревность, уже? — пробормотала она, ощутив тошноту при одном напоминании.
— Отчасти. Но что меня беспокоит, так это его ревность. Он — человек, склонный к насилию.
— Потому-то я его и наняла.
— Возможно, настало время уволить. Бешеные псы чаще кусают своих хозяев, чем их врагов.
— А еще чаще — их возлюбленных.
Рогонт нервно прочистил горло.
— Нам это ни к чему, конечно. Он основательно к тебе прилепился. А когда ракушки облепляют корпус корабля, их приходится отдирать, решительно и… безжалостно.
— Нет! — выпалила она куда резче, чем намеревалась. — Нет. Он спас мне жизнь. Не один раз. И рисковал при этом собственной жизнью. Вчера только… и сегодня его убить? Нет. Я перед ним в долгу. — Ей вспомнился запах, заполнивший камеру, когда Лангриер прижала раскаленный прут к его лицу, и Монца содрогнулась. «А должны были — тебе»… — Нет! Я не позволю его тронуть.
— Подумай. — Рогонт медленно двинулся к ней. — Мне понятно твое нежелание, но ты ведь и сама знаешь, что так будет безопасней.
— Благоразумней?.. — усмехнулась она. — Я тебя предупредила. Оставь его в покое.
— Монцкарро, пойми, пожалуйста, твоя безопасность — это все, что меня… ох!
Вскочив со стула, она подсекла его под ноги, схватила за руку, когда он рухнул на колени, завернула ее за спину и, вынудив Рогонта уткнуться лицом в холодный мрамор, уселась на него верхом.
— Ты не слышал, что я сказала «нет»? Если мне понадобится решительно и безжалостно отодрать что-то… — завела его руку еще дальше, и он, не в силах вырваться, вскрикнул, — … я справлюсь сама.
— Да! Ох… Да! Теперь вижу!
— Вот и хорошо. Не заводи больше этот разговор.
Она отпустила его руку. Он перевел дыхание. Затем перевернулся на спину и принялся растирать запястье, укоризненно глядя на Монцу, которая села ему на живот.
— Зачем ты так?..
— Может, мне это удовольствие доставляет. — Она оглянулась через плечо. Член его окреп, уперся ей в ляжку. — Да и тебе тоже, кажется.
— Ну, раз уж ты об этом заговорила… признаюсь, что мне скорей доставляет удовольствие, когда на меня смотрит сверху вниз сильная женщина. — Он огладил ее колени, медленно провел руками по бедрам, покрытым шрамами. — Я вот думаю… не удастся ли тебя уговорить… на меня пописать?
Монца нахмурилась.
— Что-то пока не хочется.
— Может, воды попьешь? А потом…
— Лучше уж на горшок схожу.
— Расточительство. Горшок этого не оценит.
— Вот наберется полный, и делай с ним что хочешь.
— Фу. Это совсем другое.
Монца покачала головой и слезла с него.
— Потенциальная великая герцогиня, писающая на будущего короля. Такого не придумаешь…
— Ну, хватит. — Все тело Трясучки было в ссадинах, синяках и царапинах. Самый мерзкий порез находился в том месте на спине, куда не дотянуться, чтобы почесать. От пота они не на шутку раззуделись, лишая его всякого терпения. И невмоготу стало от хождения вокруг да около того предмета, который лежал между ними в постели, незамысловатый, как гниющий труп. — Хочешь, чтобы Меркатто умерла, так и скажи.
Она немного помолчала с приоткрытым ртом.
— Ты удивительно прямолинеен.
— Нет, ровно настолько, сколько требуется от одноглазого убийцы. Почему?
— Что — почему?
— Почему ты так сильно желаешь ее смерти? Я идиот, конечно, но не полный. И не думаю, что тебя привлекло мое смазливое личико. Или чувство юмора. Может, отомстить хочешь, за то, как мы обошлись с тобой в Сипани. Всякий захотел бы. Но это только часть дела.
— Немалая часть… — Она медленно провела пальцем по его бедру. — Что меня привлекло… честные люди мне всегда нравились больше, чем смазливые. Но хотелось бы знать… могу ли я тебе довериться?
— Нет. Если бы могла, я бы не слишком подходил для такой работы, верно? — Он поймал ее за палец, выгнул его и притянул ее, скривившуюся от боли, поближе. — Так зачем это тебе?
— Ой! Есть один человек, в Союзе! Тот, на кого я работаю… кто послал меня в Стирию, шпионить за Орсо!
— Калека? — Трясучка вспомнил прозвище, упомянутое Витари. Человека, который стоял за королем Союза.
— Да! Ай!.. Ой!.. — Она взвизгнула, когда Трясучка выгнул ее палец сильнее и отпустил. Обиженно выпятив губу, прижала руку к груди. — Зачем ты так?..
— Может, мне это удовольствие доставляет. И что Калека?
— Когда Меркатто вынудила меня предать Орсо… она вынудила меня предать и его. Иметь своим врагом Орсо я еще могу, раз уж так вышло…
— Но не Калеку?
Она нервно кивнула.
— Только не его.
— Враг пострашней великого герцога Орсо?
— Гораздо страшней. И Меркатто — его цена. Она угрожает разрушить все его тщательно выстроенные планы присоединить Талин к Союзу. Поэтому должна умереть.
Маска безмятежности соскользнула с ее лица. Съежившись, широко открыв глаза, она уставилась куда-то в пространство взглядом тоскливым, измученным и полным страха. Что Трясучке понравилось, поскольку это был, пожалуй, первый честный взгляд, который он увидел с тех пор, как прибыл в Стирию.
— Если я найду способ ее убить, останусь жива, — прошептала Карлотта.
— И твой способ — это я.
Она посмотрела на него. Глаза стали жесткими.
— Ты сможешь это сделать?
— Сегодня мог. — Расколоть ей голову топором. Наступить на лицо и держать под водой, пока не захлебнется. Тогда она его, может, зауважала бы… Но вместо этого он ее спас. Потому что надеялся. До сих пор… Но надежда превращала его в дурака. А ему до смерти надоело выглядеть дураком.
Сколько людей он уже убил? Во всех схватках, мелких стычках и отчаянных сражениях на Севере? За те полгода хотя бы, которые провел в Стирии? У Кардотти, в дыму и безумии? В галереях дворца герцога Сальера? В битве, что кончилась всего несколько часов назад? Два десятка? Или больше? Среди них были и женщины… Он в крови с головы до ног, не хуже самого Девяти Смертей. Вряд ли то, что он добавит к счету еще одного человека, будет стоить ему места среди праведных.
Трясучка скривил губы.
— Мог. — Совершенно ясно, что для Монцы он ничего не значит. Почему же она должна для него что-то значить?.. — Легко.
— Так сделай это. — Карлотта опустилась на четвереньки, двинулась к нему, приоткрыв рот, глядя неотрывно в его единственный глаз. — Ради меня. — Тяжелые белые груди коснулись его груди, потерлись о нее сосками. — Ради тебя. — Красные камни ожерелья легонько стукнули его по подбородку. — Ради нас обоих.
— Нужно выбрать момент. — Он провел рукой по ее спине, огладил зад. — Осторожность на первом месте, верно?
— Конечно. Хорошая работа никогда не делается… в спешке.
Голова у него закружилась от ее запаха — сладкого, цветочного, смешанного с запахом разгоряченного тела.
— Она мне деньги должна. — Последний довод против.
— Ах, деньги… Знаешь, когда-то я занималась торговлей. Куплей. Продажей. — Ее дыхание поочередно обожгло ему горло, губы, лицо. — И по опыту знаю, что, когда люди заговаривают о цене, сделка, считай, заключена. — Теплая щека прижалась к безобразному шраму. — Сделай это для меня, и получишь все, обещаю, что потеряешь с ней. — Прохладный кончик языка коснулся сожженной плоти вокруг металлического глаза, нежно, успокаивающе. — У меня договоренность… с банкирским домом… Валинта и Балка.
Солнце высекало из серебра тот особенный, аппетитный блеск, который присущ почему-то только деньгам. Сейф, набитый ими, открытый для всеобщего обозрения, притягивал взгляды вернее, чем могла бы это сделать призывно разлегшаяся на столе голая красотка. Сверкающие, свежеотчеканенные денежки. Чистейшее серебро Стирии, переходящее в грязнейшие из ее рук. Забавный парадокс. На одной стороне монет — весы, конечно же, традиционный символ стирийской коммерции со времен Новой империи. На другой — суровый профиль Орсо, великого герцога Талина. Еще более забавный парадокс, по мнению Коски, — платить воякам Тысячи Мечей портретами человека, которого они только что предали.
Мимо импровизированного стола тянулась неряшливая, побитая и потрепанная жизнью вереница солдат и офицеров первой роты первого полка Тысячи Мечей, получавших свое незаслуженное вознаграждение. За ними пристально наблюдали главный нотариус бригады и дюжина ветеранов из числа самых надежных и беспристрастных. Ибо в ход, увы, пускались все вообразимые и невообразимые хитрости.
Наемники подходили к столу неоднократно, меняя одежду и называясь именами павших товарищей. Безбожно врали относительно своего звания и срока службы. Горестно повествовали о больных матерях, детях и прочих родственниках. Сыпали бесконечными жалобами на кормежку, выпивку, снаряжение, командиров, расстройство живота, погоду, вонь от соратников. Перечисляли уворованные у них вещи, полученные и нанесенные раны, претерпленные оскорбления несуществующей чести… и так далее, и тому подобное. Выказывай они в бою столько дерзости и настойчивости, сколько в попытках выцыганить несколько жалких лишних грошей у своего командующего, так были бы величайшей армией всех времен.
Но первый сержант Балагур не дремал. Он много лет провел в кухнях Схрона, где соперничали друг с другом за насущный кусок хлеба, необходимый для выживания, десятки самых изощренных жуликов мира, и потому знал все низменные уловки и хитрости, существующие по эту сторону ада. Его взгляд василиска не упускал ничего. Ни один сверкающий портрет герцога Орсо не мог ускользнуть из оборота.
Коска проводил глазами последнего солдата, чья безнадежная хромота, за которую он требовал компенсации, вдруг чудесным образом исцелилась, и скорбно покачал головой.
— О боги… я-то думал, деньги их порадуют! Ведь за них не надо сражаться! Не надо даже воровством себя утруждать! Клянусь, чем больше человеку даешь, тем больше он требует, да еще остается недоволен. Никто не ценит полученного ни за что. Провались эта благотворительность!
Он хлопнул нотариуса по плечу, отчего рука у того дрогнула и начертала на аккуратно исписанной странице загогулину.
— Совсем не те нынче пошли наемники, — угрюмо проворчал нотариус, промокая ее.
— Не те? А мне они кажутся точно такими же склочными и подлыми, как всегда. «Нынче все не то» — расхожий плач людей, мелко мыслящих. И означает он, что если раньше что-то и было лучше, то лучше оно было для них. Поскольку они тогда были молоды и полны надежд. А когда приближаешься к могиле, мир, конечно, выглядит уже не таким светлым.
— Так что же, все остается прежним? — спросил законник, подняв на него печальный взгляд.
— Что-то становится лучше, что-то — хуже. — Коска испустил тяжкий вздох. — Но в целом… значительных перемен я не наблюдал. Скольким нашим героям мы уже заплатили?
— Это была рота Сквайра, полк Эндиша. То есть… бывший полк Эндиша.
Коска прикрыл глаза рукой.
— Пожалуйста, не напоминайте мне об этом храбреце. Утрата все еще ранит. Так скольким мы заплатили?
Нотариус лизнул палец, перелистнул несколько страниц гроссбуха и начал считать:
— Один, два, три…
— Четыреста четырем, — сказал Балагур.
— А сколько всего человек в Тысяче Мечей?
Нотариус заморгал.
— Считая обслугу и маркитантов?
— Всех.
— Шлюх тоже?
— Их в первую очередь, ибо во всей этой чертовой бригаде они самые усердные работники!
Законник отвел глаза в сторону.
— Э…
— Двенадцать тысяч восемьсот девятнадцать, — сказал Балагур.
Коска вытаращил на него глаза.
— Слыхал я, что хороший сержант стоит трех генералов. Но вы, мой друг, похоже, стоите трех дюжин! Тринадцать тысяч, однако?.. Мы проторчим тут до завтрашнего вечера!
— Вполне возможно, — проворчал нотариус, переворачивая страницу. — Далее у нас идет рота Крапстена, полк Эндиша. Бывший, то есть… полк Эндиша.
— Угу. — Коска откупорил флягу, которую бросил ему в Сипани Морвир, поднес ее к губам, встряхнул и понял, что она пуста.
Хмуро глядя на потертый металлический сосуд, он с неприятным чувством вспомнил насмешливое заявление отравителя, будто люди никогда не меняются. Воспоминание было настолько неприятным, что выпить захотелось еще сильней.
— Прервемся ненадолго, покуда я ее не наполню. Велите тем временем роте Крапстена построиться.
Он поднялся на ноги, поморщился, услышав, как хрустнули больные колени. И тут же расплылся в вымученной улыбке при виде верзилы, который вышагивал к нему по беспорядочно раскинувшемуся вокруг грязному и дымному лагерю.
— Никак мастер Трясучка пожаловал, с холодного кровавого Севера!
Северянин, видно, решил отказаться от красивой одежды. На нем была рубашка из грубого полотна с закатанными по локоть рукавами и кожаная безрукавка поверх. Волосы, которые, когда Коска увидел его впервые, были подстрижены как у какого-нибудь масселийского франта, отросли и превратились в нечесаные лохмы. Он зарос щетиной, а может быть, отращивал бороду. Но ни длинные волосы, ни борода не могли замаскировать ужасного шрама, пробороздившего щеку и глаз.
— Мой старый партнер по приключениям! — Убийствам, говоря прямо. — С горящим взором! — Буквально, ибо металлический шарик в пустой глазнице горел на солнце ослепительно. — Прекрасно выглядите, друг мой, просто прекрасно! — Как изуродованный дикарь, на самом деле.
— Веселое лицо — веселое сердце. — Северянин усмехнулся криво, поскольку сожженная плоть щеки почти не двигалась.
— Истинная правда. До завтрака улыбнешься — к обеду со смеху укакаешься. Побывали вчера в бою?
— Угу.
— Так я и думал. Вы не похожи на человека, который боится засучить рукава. Крови много пролилось?
— Угу.
— Некоторые люди, однако, на крови жиреют. Вам, поди, такие знакомы.
— Угу.
— А где же ваша нанимательница, моя бессовестная ученица, преемница и предшественница, генерал Меркатто?
— У тебя за спиной, — послышался резкий голос.
Коска обернулся.
— Господи, женщина… когда ты, наконец, отучишься подкрадываться?
Он изобразил испуг, стараясь ни голосом, ни взглядом не выдать внезапного прилива нежных чувств, которые, как всегда, нахлынули на него при ее появлении.
Несколько синяков на лице, щека расцарапана. Но в остальном выглядит хорошо. Очень хорошо.
— Бесконечно рад видеть тебя живой. — Сорвав с головы шляпу с перьями, он опустился перед ней на колени. — Прошу тебя, прости мне тот спектакль. Поверь, я только о тебе и думал все время. Моя любовь к тебе неизменна.
В ответ она фыркнула.
— Любовь, вот как? — Куда сильней, чем она могла себе представить. О чем он никогда ей не сказал бы. — Значит, это был спектакль для моего же блага? Сейчас упаду в обморок от благодарности.
— Готовность падать в обморок — одна из самых привлекательных твоих черт. — Коска поднялся на ноги. — Показатель чувствительного, нежного сердца… Пойдем-ка, я хочу тебе кое-что показать. — Он повел ее к фермерскому дому, чьи свежевыбеленные стены так и сияли под лучами полуденного солнца. И Балагур с Трясучкой потащились следом, как дурные воспоминания. — Должен признаться, помимо желания оказать услугу тебе и мучительного искушения наподдать, наконец, под зад герцогу Орсо, у меня имелись и кое-какие другие пустяковые интересы, касающиеся личной выгоды.
— Некоторые вещи не меняются.
— Ничто не меняется, да и на кой?.. Предложено было изрядное количество гуркского золота… ну, это ты знаешь, сама же первая предложила. А еще… Рогонт был настолько любезен, что пообещал мне, в том случае, — весьма вероятном ныне, — если он сделается коронованным королем Стирии… великое герцогство Виссерин.
Ее изумленный взгляд доставил ему глубокое удовлетворение.
— Ты… чертов великий герцог Виссерина?
— Пожалуй, слово «чертов» я в своих указах использовать не буду, но в остальном все правильно. Великий герцог Никомо — неплохо звучит, да? Сальер, в конце концов, умер.
— Знаю.
— Наследников у него нет, даже отдаленных. Город разграблен, сожжен, укрепления разрушены, многие жители бежали, погибли или просто разорены. Им нужен сильный и самоотверженный правитель, который восстановит Виссерин во всем былом великолепии.
— И вместо него они получат тебя.
Коска ухмыльнулся.
— Кто ж будет лучше-то? Я родом из Виссерина.
— Оттуда родом куча людей. Но что-то никто из них не рвется в герцоги.
— Один все-таки рвется. И это я.
— Ты что, и вправду этого хочешь? Ответственности? Обязательств? Я думала, они тебе ненавистны.
— Я тоже так думал. Но моя бродяжья звезда привела меня лишь к сточной канаве. Я ничего не создал в этой жизни, Монцкарро.
— Да что ты?
— Свои таланты я тратил зря. Жалость и ненависть к себе довели меня, в конце концов, кривыми тропами до наплевательства на себя, поступков во вред себе, на грань самоуничтожения. Знакомая тема?
— Самого себя?
— Именно. Тщеславие, Монца. Одержимость собой. Все это — детство. Мне нужно, ради самого себя и близких мне людей, стать взрослым. Обратить свои таланты на пользу миру. Ты же сама мне всегда говорила — приходит время, когда человек должен к чему-то прилепиться. И что может быть лучше, чем посвятить себя беззаветному служению городу, в котором родился?
— Твое беззаветное служение… бедный город Виссерин.
— При обжоре, ворующем картины, он не был бедным?
— Теперь им будет править пьяница, ворующий все.
— Ты меня недооцениваешь, Монцкарро. Человек может измениться.
— Кажется, ты только что говорил, будто ничто и никогда не меняется?
— Я изменил свое мнение. И почему бы и нет? В один день я приобрел состояние и одно из богатейших герцогств Стирии в придачу.
Монца покачала головой. Презрительно и удивленно одновременно.
— И все, что ты для этого сделал, — это посидел здесь.
— В том-то и фокус. Заработать награду может каждый. — Коска запрокинул голову, улыбнулся голубому небу над ними. — Ты знаешь, по-моему, это совершенно невероятно. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь за всю историю получил так много, не сделав абсолютно ничего… Но я не единственный, однако, кому пошли на пользу вчерашние подвиги. Великий герцог Рогонт осчастливлен, осмелюсь сказать, исходом сражения. И ты продвинулась на великий шаг в своей великой мести, не так ли? — Он придвинулся чуть ближе. — Кстати, о мести… у меня есть для тебя подарок.
Она смерила его подозрительным взглядом, как обычно.
— Что за подарок?
— Терпеть не могу портить сюрпризы. Сержант Балагур, не могли бы вы отвести вашу бывшую нанимательницу и ее северного компаньона в дом и показать, что мы вчера нашли? Делать она с ним может, что ей вздумается, конечно. — И, усмехнувшись, Коска повернул в обратную сторону. — Мы снова друзья!
— Сюда.
Балагур толкнул низкую дверь, та со скрипом отворилась. Монца бросила взгляд на Трясучку. Северянин пожал плечами в ответ. Она нырнула под притолоку и оказалась в темной после яркого весеннего солнца и холодной комнате со сводчатым кирпичным потолком и редкими пятнами света на пыльном каменном полу. Когда глаза привыкли к темноте, в дальнем углу она разглядела какого-то человека. Тот, шаркая ногами, скованными цепью, выдвинулся вперед. И на лицо его упал тусклый свет из грязного окна.
Принц Фоскар, младший сын герцога Орсо. Все тело Монцы напряглось и окаменело.
Казалось, он наконец-то подрос после того, как она видела его в последний раз, когда он выбежал из отцовского кабинета в Фонтезармо, крича, что не хочет участвовать в ее убийстве. Утратил пушок на верхней губе, приобрел огромный синяк, расцветший вокруг одного глаза. Застенчивый вид стал испуганным. Он уставился на Трясучку, потом на Балагура, вошедших в комнату вслед за Монцей. Совсем не те люди, что могли бы принести пленнику надежду. Потом, наконец, неохотно встретился глазами с Монцей. Взгляд стал затравленным, как у человека, который знает, что должно произойти.
— Значит, это правда, — сказал он тихо. — Вы живы.
— В отличие от вашего брата. Я проткнула ему горло кинжалом и выбросила его из окна.
Фоскар сглотнул, дернув острым кадыком.
— Мофиса я отравила. Ганмарк пробит насквозь тонной бронзы. Верный утоплен мельничным колесом и распят на нем. Так там и висит, насколько я знаю. Гоббе повезло. Я всего лишь раздробила ему молотом руки, колени и голову. — Перечисление вызвало у нее, скорее, острую тошноту, чем острое удовлетворение, но Монца ее пересилила. — Из семерых человек, которые присутствовали при убийстве Бенны, в живых остался только ваш отец. — Она вытянула из ножен Кальвец, и лезвие при этом взвизгнуло, как испуганный ребенок. — Ваш отец… и вы.
В маленькой комнате было душно. Балагур стоял неподвижно, и его лицо по выразительности было сравнимо только с лицом мертвеца. Трясучка, криво усмехаясь, прислонился к стене, скрестил руки на груди.
— Понимаю. — Фоскар подошел ближе. Мелкими, заплетающимися шажками, но все же подошел. Остановился перед ней и опустился на колени. Неуклюже, поскольку руки были связаны за спиной. Не отрывая от нее глаз. — Простите меня.
— Простить, мать твою?!
— Я не знал, что они затевают! Я любил Бенну! — Губы у него задрожали, по щеке скатилась слеза. То ли от страха, то ли от чувства вины, то ли от всего сразу. — Ваш брат был мне… как брат. Я не желал такого, никогда… ни ему, ни вам. Простите… за то, что я в этом участвовал. — Не участвовал. Монца это знала. — Я… я хочу жить!
— Бенна тоже хотел.
— Прошу вас… — По щекам его, оставляя блестящие дорожки, снова покатились слезы. — Я хочу жить.
У нее свело желудок, к горлу подступила горечь, рот наполнился слюной. Сделать это. Пройден такой долгий путь, столько ей самой пришлось вынести и столько вынесли из-за нее другие… Все ради того, чтобы сделать это. Брат не колебался бы ни секунды. Она почти услышала его голос. «Делай то, что должна. Совесть — отговорка. Милосердие и трусость — одно и то же».
Время настало. Он должен умереть.
Она должна это сделать.
Но окаменевшая рука весила, казалось, тысячу тонн. Монца уставилась в пепельно-бледное лицо Фоскара. В его большие, распахнутые, беспомощные глаза. Что-то в этих глазах напомнило ей о Бенне. Юном… еще до Каприле, до Душистых Сосен, до того, как они предали Коску… до того даже, как вообще вступили в Тысячу Мечей. О Бенне тех далеких времен, когда она всего лишь хотела растить пшеницу. О мальчике, смеющемся среди спелых колосьев.
Острие Кальвеца дрогнуло. Опустилось и стукнуло об пол.
Фоскар судорожно вздохнул. Закрыл глаза и тут же снова открыл. На ресницах блеснули слезы.
— Благодарю вас. Я всегда знал… что у вас есть сердце, что бы о вас ни говорили. — Подался вперед, к ней. — Благода…
В лицо ему врезался могучий кулак Трясучки и опрокинул принца на спину. Из сломанного носа хлынула кровь. Фоскар и охнуть не успел, как северянин уже оседлал его и схватил обеими ручищами за горло.
— Жить хочешь, засранец? — прошипел он, оскалив зубы в недоброй усмешке, сжимая руки все сильней и сильней, так, что под кожей заходили сухожилия.
Фоскар беспомощно забрыкался, пытаясь вырваться. Лицо у него порозовело, затем покраснело, затем побагровело. Трясучка обеими руками поднял его голову вверх, притянул к своему лицу, словно собираясь поцеловать, и с силой опустил на каменные плиты пола. Раздался треск, ноги Фоскара дернулись, звякнула сковывавшая их цепь. Трясучка неспешно повертел его голову в руках, ухватываясь половчее. Снова потянул ее вверх и снова опустил. Фоскар вывалил язык. Веки у него затрепетали, в волосах блеснула темная кровь.
Прорычав на северном наречии что-то, чего Монца не поняла, Трясучка опять поднял его голову и ударил ею об пол с аккуратностью каменотеса, подгоняющего камень для кладки. Снова поднял и снова ударил. Монца стояла, приоткрыв рот, сжимая меч в оцепеневшей руке, и смотрела. Не знала, надо ли ей вмешаться, и если надо, то как именно — остановить его или помочь ему?.. Брызги крови летели во все стороны, пятная пол и стены. Сквозь хруст дробящихся костей слышался чей-то голос. Монце показалось было, что это голос Бенны, который по-прежнему велит ей убить принца. Потом она поняла, что это Балагур считает удары головой об пол.
Он дошел до одиннадцати. Трясучка снова поднял голову Фоскара за волосы, залитые кровью, затем сморгнул и разжал руки. Та стукнулась об пол в последний раз.
— Готов, думается. — Трясучка медленно поднялся на ноги. — Уф… — Посмотрел на руки, огляделся по сторонам, ища, чем бы их вытереть, и, ничего не найдя, попросту потер одну о другую, перемазавшись в результате кровью до локтей. — Еще один к счету. — Покосился на нее целым глазом, скривил рот в усталой улыбке. — Шесть из семи, а, Монца?
— Шесть и один, — пробормотал себе под нос Балагур.
— Все складывается в точности, как ты надеялась.
Она уставилась на Фоскара. Разбитая голова повернута набок, невидящие глаза таращатся в стену, растекается вокруг черная лужа крови… Собственный голос, пронзительно тонкий, донесся до нее словно со стороны:
— Почему ты это сделал?
— Почему бы и нет? — тихо сказал Трясучка, подойдя ближе. В мертвом металлическом шарике, красовавшемся на месте его второго глаза, Монца увидела кривое, искаженное отражение своего бледного лица. — Разве мы не за этим сюда пришли? Не для этого вчера сражались? Я думал, ты не из тех, кто поворачивает обратно. Милосердие и трусость — одно и то же… не ты ли меня этому учила? Чтоб я сдох, начальник. — Он усмехнулся, и изуродованная сторона его лица, забрызганного кровью, дрогнула и собралась складками. — Готов поклясться, ты и вполовину не такая злобная сука, какой прикидываешься.
Всячески стараясь не привлечь к себе ненужного внимания, Морвир затаился у самого выхода из аудиенц-зала герцога Орсо, где присутствовало не слишком-то много народу для столь огромного и впечатляющего своим убранством помещения. Хотя сие, возможно, было следствием затруднительного положения, в котором вдруг оказался великий человек. Катастрофический проигрыш в битве, самой важной во всей стирийской истории, наверняка у многих отбил желание наносить ему визиты. Морвира, впрочем, наниматели, попавшие в затруднительное положение, вполне устраивали. Они имели тенденцию платить больше.
Выглядел великий герцог Талина, тем не менее, по-прежнему внушительно. С головы до ног в черном бархате, отделанном золотым шитьем, он восседал на золоченом кресле, установленном на высоком помосте, и бросал оттуда вниз царственно гневные взгляды. Перед помостом толпились не менее гневные стражники в сверкающих шлемах. А по бокам от герцога стояли два человека, настолько разных, что большую несхожесть трудно было себе и представить. Слева застыл в почтительном, но явно неудобном для него полупоклоне пухлый краснолицый старик, лишь чудом не задыхавшийся в туго стянутом на горле воротнике с золотыми пуговицами. Его голову венчала обширная лысина, которую он тщетно пытался маскировать, зачесывая на нее несколько реденьких седых прядей, отпущенных с этой целью до неимоверной длины. То был управляющий Орсо. Справа, облокотясь на трость, стоял в неожиданно непринужденной позе тощий молодой человек в поношенном дорожном костюме. Обладатель самой густой и самой кудрявой шевелюры, какую только случалось видеть Морвиру. Что связывало его с герцогом, оставалось пока загадкой — слегка тревожащей.
Единственный человек, который еще здесь присутствовал, находился к Морвиру спиной. Он стоял на красном ковре на коленях, держа шляпу в руке. Блестящие бисеринки пота на его плеши видны были даже из дальнего конца зала.
— И где же помощь от моего зятя? — громоподобно вопрошал Орсо. — От Высокого короля Союза?
Голос посла — ибо никем другим этот человек быть не мог — походил на скулеж побитой собаки при виде карающей плети:
— Ваш зять посылает свои искренние сожаления…
— Правда? Но не солдат!.. И что я должен делать с его сожалениями? Стрелять ими по врагу?
— Все его войска брошены на Север, где война складывается неудачно. В городе Ростоде мятеж. Знать недовольна. Крестьяне опять волнуются. Купцы…
— Купцы мешкают с выплатами. Понятно. Коль считать отговорки солдатами, он и впрямь выслал мне могучую армию.
— У него столько неприятностей…
— Неприятностей? У него?.. Это его сыновья убиты? Его войска разгромлены? Его надежды разрушены?
Посол заломил руки.
— Ваша светлость, ему не разорваться!.. Сожалениям его нет конца, но…
— Но помощи его нет начала! Высокий король Союза! Сладкие речи и радушная улыбка, пока светит солнце, но стоит собраться тучам, убежища в Адуе не ищи, не так ли? Я, кажется, пришел ему на помощь вовремя! Когда орды гурков ломились к нему в ворота! Но вот мне понадобилась его помощь, и что же? «Извините, отец, мне не разорваться»?.. Вон с глаз моих, мерзавец, покуда сожаления твоего хозяина не стоили тебе языка! Вон, и скажи Калеке, что я вижу за всем этим его руку! Скажи ему, он поплатится за это своей лицемерной шкурой! — Яростные вопли великого герцога заглушали шуршание, с коим посол поспешно принялся отползать на коленях к выходу, часто кланяясь при этом и обильно обливаясь потом. — Скажи ему, я отомщу!
Посол прополз мимо Морвира, и двери захлопнулись за ним с громким стуком.
— А это кто там прячется в уголке? — вопросил Орсо с неожиданным спокойствием, которое ответного спокойствия не внушало. Как раз наоборот.
Двинувшись вперед по кроваво-красной полосе ковра, под сокрушающе властным взглядом герцога, Морвир нервно сглотнул. В памяти всплыл давнишний визит к директору приюта, перед которым пришлось держать ответ за дохлых птиц. И при воспоминании о разговоре с ним уши запылали от стыда и страха сильней, чем загорелась задница при воспоминании о наказании.
Он отвесил свой самый низкий и угодливый поклон, испортив эффект, к несчастью, тем, что от усердия стукнулся об пол костяшками пальцев.
— Кастор Морвир, ваша светлость, — провозгласил управляющий.
Орсо чуть подался вперед.
— И кто он такой, этот Кастор Морвир?
— Отравитель.
— Мастер… отравитель, — поправил Морвир.
Он мог быть сколь угодно подобострастен в тех случаях, когда это требовалось, но звание свое преуменьшать решительно не желал. Не заслужил ли он его, в конце концов, усердными и опасными трудами, глубокими физическими и душевными ранами, долгим опытом, коротким счастьем и множеством тяжелейших превратностей судьбы?..
— Мастер, вот как? — усмехнулся Орсо. — И каких же выдающихся личностей вы отравили, чтобы иметь право так называться?
Морвир позволил себе едва заметную улыбку.
— В число их входит Сефелина, великая герцогиня Осприйская. Итрийский граф Бинарди и двое его сыновей… Правда, корабль, на котором они плыли, затонул, и тела их так и не были найдены. Гассан Маз, сатрап Кадира, и — поскольку после его смерти опять возникли проблемы — его преемник Сувон-йин-Саул. Старый лорд Ишер из Срединных земель. Принц Амрит, который должен был унаследовать трон Муриса…
— Я слышал, он умер от естественных причин.
— Какая причина смерти высокопоставленного лица может быть естественней, чем доза леопардового цветка, введенная в ухо при помощи нити?.. Еще адмирал Брант, последний предводитель мурисского флота, и его жена. И юнга, пострадавший, увы, попутно… Его молодая жизнь оборвалась прискорбно рано. Мне не хотелось бы попусту отнимать драгоценное время у вашего превосходительства, ибо перечень велик на самом деле, весьма своеобразен и… совершенно мертв. С вашего позволения, я добавил бы к нему только самое последнее имя.
Орсо поощрил его едва заметным кивком. Он больше не усмехался, и Морвиру приятно было это видеть.
— Некто Мофис, глава вестпортского отделения банкирского дома Валинта и Балка.
Лицо герцога окаменело.
— И кто же заказал вам этого последнего?..
— Я считаю основой профессионализма никогда не называть имен нанимателей, но… думаю, это исключительные обстоятельства. Меня наняла не кто иная, как Монцкарро Меркатто, Палач Каприле. — Морвир воспрянул духом к этому времени и не сумел удержаться от эффектного штришка напоследок: — Полагаю, вы знакомы.
— От… части, — тихо выговорил Орсо. Стражники перед помостом зашевелились, словно управляло ими непосредственно настроение их хозяина. Морвир понял, что несколько поспешил с эффектным штришком, ощутил слабость в мочевом пузыре и вынужден был плотно стиснуть колени. — Вы проникли в вестпортское отделение Валинта и Балка?
— Да, — каркнул Морвир.
Орсо бросил взгляд на молодого человека с кудрявыми волосами. У него, как только сейчас заметил Морвир, глаза были разноцветные — один зеленый, другой голубой.
— Поздравляю с достижением, — сказал герцог. — Хотя мне и моим компаньонам оно доставило весьма значительные неудобства. Потрудитесь объяснить, по какой причине я не должен вас за это убить.
Морвир хихикнул, надеясь превратить сказанное в шутку, но смешок умер медленной смертью в знобящей тишине огромного зала.
— Я… э… представления не имел, разумеется, что причиню вам какое-то беспокойство. Ни малейшего. На самом деле то, что я вообще согласился на эту работу, произошло из-за прискорбной слабости, а верней сказать, умышленного недосмотра, намеренной нечестности и даже лжи со стороны моей проклятой помощницы. Мне не следовало доверять этой жадной сучке… — Тут он сообразил, что хула в адрес мертвой делу не поможет. Великим мира сего нужны виноватые живые, которых можно пытать, вешать, обезглавливать и так далее. Труп к ответу не призовешь… Морвир быстренько сменил курс. — Я был всего лишь орудием, ваша светлость. Обыкновенным орудием. И предлагаю теперь это орудие вам — дабы вы пользовались им, как сочтете нужным.
Он снова поклонился, еще ниже. Мышцы ног, уже болевшие после долгого подъема к Фонтезармо по крутому горному склону, сотряслись от усилия не обрушить все тело ниц.
— Вы ищете нового нанимателя?
— Меркатто оказалась по отношению ко мне столь же вероломной, какой была по отношению к вашей светлости. Эта женщина и в самом деле змея. Коварная, ядовитая и… склизкая, — не слишком поэтично закончил он. — Я счастлив был вырваться от нее живым и жажду реванша. Готов искать его самым ревностным образом и не отступлюсь!
— Реванш нам всем пришелся бы очень кстати, — пробормотал кудрявый. — Весть о том, что Меркатто жива, разнеслась по Талину с быстротой молнии. Всюду развешаны ее портреты. — Что было правдой. Морвир их видел, проходя по городу. — Говорят, будто вы, ваша светлость, нанесли ей удар кинжалом в сердце, но она выжила.
Герцог фыркнул.
— Уж в сердце я бы точно не стал целиться. Это ее наименее уязвимый орган.
— Говорят, будто вы сожгли ее, утопили, разрубили на четыре части и скинули с балкона. Но части срослись, и она воскресла. Еще говорят, будто на бродах Сульвы она одна убила двести человек. Одна атаковала ваши войска и рассеяла их, как солому на ветру.
— Чувствуется рука Рогонта, — процедил герцог сквозь зубы. — Этот ублюдок рожден сочинять дешевые пьески, а не править людьми. Вскоре мы услышим, что у Меркатто выросли крылья и она произвела на свет второе воплощение Эуса!
— Ничуть не удивлюсь. В объявлениях на каждом углу ее провозглашают орудием судьбы, призванным избавить Стирию от вашей тирании.
— Тиран, уже? — Герцог мрачно усмехнулся. — Быстро же меняется ветер в нынешние времена!
— Еще говорят, что убить ее невозможно.
— Вот как, правда? — Взгляд воспаленных глаз Орсо обратился к Морвиру. — А вы что скажете, отравитель?
— Ваша светлость… — Тот снова согнулся в угодливом поклоне. — Моя успешная карьера основана на принципе, который гласит — нет ничего живого, у чего нельзя было бы отнять жизнь. Меня всегда изумляла скорее легкость совершения убийства, нежели его невозможность.
— Не желаете ли доказать это?
— Ваша светлость, молю только об удобном случае. — И Морвир отвесил еще один поклон, будучи твердо убежден, что с поклонами не переусердствуешь, имея дело с такими людьми, как Орсо. Великий эгоизм этих людей является великим испытанием для терпения окружающих.
— Что ж, я согласен. Убить Монцкарро Меркатто. Убить Никомо Коску. Убить Котарду, графиню Аффойи. Убить Лирозио, герцога Пуранти. Убить Патина, первого гражданина Никанте. Убить Соториуса, канцлера Сипани. Убить великого герцога Рогонта, прежде чем он будет коронован. Пусть я потеряю Стирию, но я отомщу. Можете быть уверены.
Морвир сердечно улыбался, когда началось перечисление. К концу задрожал, хотя со стороны, возможно, кто-то и мог счесть улыбкой гримасу, которую он удерживал на трясущихся губах ценою величайших усилий. Похоже было, его отважный шаг увенчался небывалым успехом. Поневоле вспомнилась попытка досадить четверым своим мучителям в приюте, добавив в воду слабительных ланкамских солей. Она привела к безвременной кончине всех работников заведения и большинства детей…
— Ваша светлость, — он откашлялся, — это немалое количество убийств.
— И несколько громких имен в придачу к вашему списку, не так ли? Вознаграждение тоже будет немалым, не сомневайтесь. Верно, мастер Сульфур?
Тот перевел взгляд разноцветных глаз со своих ногтей на Морвира.
— Разумеется. Я, видите ли, представляю банкирский дом Валинта и Балка.
Морвир поморщился.
— Ох… я и вправду не имел ни малейшего представления, поймите… — Как же ему сейчас хотелось, чтобы Дэй была жива. Тогда он мог бы с негодованием возложить всю вину на нее и предоставить герцогу для его темниц нечто материальное…
По счастью, мастер Сульфур вроде не искал козла отпущения. Пока.
— О, вы были всего лишь орудием, как сами говорите. И если будете разить столь же метко в наших интересах, беспокоиться вам не о чем. Кроме того, Мофис был ужасным занудой. Что скажете, если все пройдет удачно, о сумме в миллион скелов?
— Миллион… скелов? — пролепетал Морвир.
— Нет ничего живого, у чего нельзя было бы отнять жизнь. — Орсо, не сводя глаз с лица Морвира, подался вперед. — Что ж, приступайте!
Пока они добрались до места, стемнело. В окнах начал загораться свет, в черном небе засверкали, словно бриллианты, высыпанные ювелиром на бархат, звезды. Шенкт Аффойю не любил. В этом городе он, будучи мальчиком, учился до того, как впервые встал на колени перед мастером и поклялся никогда не вставать на них впредь. В этом городе он влюбился в женщину слишком богатую, слишком взрослую, слишком красивую для него, отчего превратился в слезливого дурачка. На здешних улицах стояли рядами, помимо древних колонн и вечно жаждущих влаги пальм, воспоминания о детской ревности, стыде и горьких обидах. Странно, но, сколь бы жесткой и прочной ни становилась с возрастом кожа человека, раны юности никогда не затягиваются.
Аффойю Шенкт не любил, но сюда привел его след. Одних неприятных воспоминаний было маловато, чтобы бросить работу на полпути.
— Здесь?
Кривой закоулочек, затерянный в глубинах старой части города, вдали от оживленных улиц, среди других таких же глухих закоулков, где на стенах красуются непристойные надписи с картинками, посвященные сильным мира сего. Крохотный домишко с облезлыми оконными рамами и просевшей крышей, зажатый между складом и покосившимся сарайчиком.
— Здесь, — прошелестел нищий, обдав Шенкта зловонным дыханием.
— Хорошо. — Тот вложил в грязную ладонь пять скелов. — Держи. — Сжал руку нищего в кулак, обхватил его поверх своим собственным. — И больше сюда не приходи. — Придвинулся ближе, сдавил кулак сильнее. — Никогда.
Затем пересек мостовую и шагнул в запущенный палисадник перед домом. Сердце заколотилось с непривычной быстротой, на лбу выступил пот. Неслышно ступая разношенными старыми сапогами меж сорняков, Шенкт подкрался к освещенному окну. Нерешительно, чуть ли не боязливо заглянул в него. Увидел на потертом красном ковре перед разведенным в очаге огнем троих детей. Двух девочек и мальчика с одинаковыми рыжими волосами. Они играли с ярко раскрашенной деревянной лошадкой на колесиках. Карабкались на нее, то подсаживая друг друга, то отталкивая, и повизгивали от смеха. Шенкт присел перед окном на корточки, не сводя с них завороженного взгляда.
Невинные. Не сформировавшиеся. Имеющие всю полноту возможностей. Им еще не приходилось делать выбор или принимать выбор, сделанный за них. Перед ними еще не закрывались двери, оставляя одну-единственную дорогу. Они еще не вставали на колени. И в этот краткий, исполненный очарования миг могли быть кем угодно…
— Ну-ну. И кто это здесь у нас?
Она смотрела на него, склонив голову набок, с крыши низенького сарайчика. Свет из окна через дорогу выхватывал из темноты прядь рыжих волос, рыжую бровь, прищуренный глаз, веснушчатую скулу, уголок рта, зажатую в руке блестящую цепочку, на конце которой покачивался стальной крест с заточенными краями.
Шенкт вздохнул.
— Надо же, я тебя не заметил.
Она спрыгнула с крыши, приземлилась, звякнув цепочкой, на корточки. Быстро выпрямилась во весь рост, шагнула к нему, поднимая руку.
Шенкт сделал вдох. Медленно, медленно.
Видел каждую черточку ее лица — морщинки, веснушки, крохотные волоски над верхней губой, песочного цвета ресницы, поползшие вниз, когда она моргнула.
Слышал каждый удар ее сердца, мощный, как удар тарана в ворота.
Бум… бум… бум…
Она закинула руку ему за шею и припала в поцелуе к губам. Он обеими руками обхватил ее худенькое тело, крепко прижал к себе. Пальцы ее запутались у него в волосах, цепочка скользнула вдоль спины, крест легонько стукнул по ноге. От поцелуя, нежного, неторопливого, огонь разлился по телу до самых пяток.
Она отстранилась.
— Долго тебя не было, Кэс.
— Знаю.
— Слишком долго.
— Знаю.
Она кивнула в сторону окна.
— Они по тебе скучают.
— Можно мне?..
— Ты знаешь, что можно.
Она ввела его в дом, в узкий коридор, где отцепила от запястья и повесила на крюк свою цепочку с крестообразным ножом. Из комнаты выбежала старшая девочка и при виде Шенкта остановилась как вкопанная.
— Это я, — сказал он сдавленным голосом и медленно шагнул к ней. — Я…
В поисках сестры выглянули остальные двое детишек. Шенкт, не боявшийся ни человека, ни зверя, струсил перед этими детьми. Полез в карман дрожащей рукой.
— У меня для вас есть кое-что. Это Кэсу… — Достал деревянную собачку, и мальчик, носивший его имя, радостно ее схватил. — Это Канди. — Положил птичку в подставленные ладошки младшей девочки, и та уставилась на нее в немом восхищении. — А это тебе, Ти. — Старшей он протянул котенка.
Девочка взяла игрушку.
— Никто меня так не зовет больше, — сказала тихо.
— Прости, что меня долго не было.
Он коснулся ее волос. Она уклонилась, и Шенкт испуганно отдернул руку.
Двинулся было вперед, но, ощутив тяжесть смертоносного серпа, спрятанного под курткой, резко остановился и попятился. На него уставились все трое, сжимая в ручонках резных зверюшек.
— А теперь — спать, — сказала Шайло. — Он еще завтра здесь будет. — Перевела взгляд на него, и между бровей ее собрались складочки. — Будешь, Кэс?
— Да.
Дети захныкали, но она, не слушая, показала на лестницу.
— Спать.
Они медленно и неохотно поплелись наверх. Мальчик — зевая, младшая девочка — понурив голову, старшая — ноя, что ничуточки не устала.
— Я приду попозже и спою вам, — пообещала Шайло. — Будете вести себя тихо, может, и отец подпоет.
Младшенькая улыбнулась ему, выглянув между перил наверху лестницы. Но тут Шайло подтолкнула его в гостиную и закрыла дверь.
— Они так выросли, — пробормотал он.
— Как им и положено. Почему ты здесь?
— Что, я не могу просто…
— Не можешь, и знаешь это. Так почему… — Тут она увидела рубин у него на пальце и нахмурилась. — Кольцо Меркатто?
— Она потеряла его в Пуранти. Где я чуть было не догнал ее.
— Догнал? Зачем?
Он помолчал немного.
— Она оказалась вовлечена… в мою месть.
— Ты и твоя месть. Ты никогда не думал, что мог бы быть счастливым, забыв о ней?
— Камень мог бы быть счастливым, стань он птицей и улети с земли. Но камень не птица. Ты работала на Меркатто?
— Да. И что?
— Где она сейчас?
— Так ты ради этого сюда явился?
— Ради этого. — Он посмотрел на потолок. — И ради них. — Взглянул ей в глаза. — И ради тебя.
Она улыбнулась. От уголков глаз разбежались крохотные морщинки. И он вдруг понял, что до сей минуты сам не знал, насколько они милы ему, эти морщинки.
— Кэс, Кэс… Какой же ты все-таки дурак при всем твоем уме. Вечно ищешь не то, что надо, не там, где надо. Меркатто в Осприи, с Рогонтом. Сразилась там в битве. Это знает каждый, у кого есть уши.
— Я не слышал.
— Ты не слушал. Она теперь в дружбе с герцогом проволочек. Я думаю, он собирается посадить ее на трон Орсо, чтобы было кому попридержать народ Талина, когда он доберется до короны.
— Стало быть, она последует за ним. Обратно в Талин.
— Ну да.
— Стало быть, и мне за ними. Обратно в Талин. — Шенкт нахмурился. — Мог бы и не уезжать. Подождать ее там эти несколько последних недель.
— Так обычно и бывает, когда за чем-то охотишься. Проще дождаться, пока он придет к тебе сам.
— Я был уверен, что ты уже нашла себе другого мужчину.
— Двух. Но надолго они не задержались. — Она протянула ему руку. — Подпеть готов?
— Всегда.
Он взял ее за руку. И, покинув комнату, она потянула его за собой вверх по лестнице.
Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.
Монца чувствовала себя ужасно.
Ноги гудели, задницу, сбитую седлом, саднило, плечи одеревенели, и в тщетной попытке их расслабить она то и дело вертела головой, как спятившая сова. Но стоило одному из многочисленных источников страдания притихнуть, как оживал, затыкая прореху, другой. От издевательски торчавшего мизинца до самого локтя словно протянулась веревка, отзывавшаяся болью на каждое движение руки. Слепило глаза безжалостное солнце, вынуждая щуриться, отчего ломило голову там, где череп скрепляли монетки. Пот, щекоча, катился из-под волос на шею, скапливался в рубце, оставленном удавкой Гоббы, вызывая нестерпимый зуд. И вся она была мокрая с головы до ног, варясь в своих доспехах, как требуха в котле.
Рогонт вырядил ее под чье-то совершенно дурацкое представление о богине войны, в нелепейшее сочетание сверкающей стали и вышитых шелков, которое предоставляло удобств не больше, чем железная клетка, и защиты не больше, чем ночная рубашка. Хотя мерки снимал оружейник самого Рогонта, кираса оказалась предназначенной для куда большей груди, чем у нее.
Такой, по мнению герцога проволочек, Монцу хотели видеть люди.
И собралось их с этой целью премного.
Узкие улицы Талина были переполнены. Желающие увидеть ее хоть мельком высовывались из всех окон, толпились на крышах, заполонили площади. Преисполненные надежд, они размахивали флагами и забрасывали ее цветами. Ревели, выли, визжали, хлопали, свистели, гикали, словно соревнуясь, кто первым добьется того, что голова у нее лопнет от шума. На каждом углу поджидали музыканты, заводя военные марши, как только она подъезжала. И не успевало затихнуть за спиной уханье одного оркестрика, как навстречу уже неслось бряцанье другого, сливаясь в единый бессмысленный, фальшивый, патриотический грохот.
Все это чертовски походило на триумфальное шествие после ее победы при Душистых Соснах. Только вот сама она стала старше и желала чествований еще меньше. Брат ее гнил в земле, вместо того чтобы купаться в лучах славы, и следом ехал бывший враг Рогонт, а не бывший друг Орсо. К этому, возможно, приводят в конечном счете все повороты истории. Лучшее, на что стоит рассчитывать, — это смена одного хитрого и жестокого ублюдка на другого.
Процессия миновала мост Слез, Денежный мост и мост Чаек, украшенный резными изображениями этих морских птиц, недобро таращившихся на проезжавших над медленными бурыми водами Этриса людей. На каждой улице на Монцу обрушивалась новая волна аплодисментов. Новая волна тошноты. Сердце у нее отчаянно колотилось, поскольку каждое мгновение она ждала смерти. Мечи и стрелы казались куда более вероятными, чем цветы и добрые слова, и куда более заслуженными — от агентов Орсо, от его друзей из Союза, от сотен других людей, питающих к ней личную неприязнь. Да, черт побери, находись Монца сама среди толпы и проезжай мимо какая-то женщина, разодетая подобным образом, она прикончила бы ее только за это… Но Рогонт, видимо, распространял слухи умело. Жители Талина любили ее. Или свое представление о ней. Казалось, во всяком случае, что любили.
Они скандировали ее имя и имя ее брата, перечисляли ее победы. При Афьери. Каприле. Масселии. Душистых Соснах. На Высоком Берегу. Бродах Сульвы. Монца гадала, понимают ли они, чем восхищаются?.. Мертвецы, оставшиеся после нее во всех этих местах. Голова Кантейна, гниющая на воротах Борлетты. Ее нож в глазу Хермона. Гобба, разрубленный на куски, растащенный крысами по сточным канавам. Мофис и его клерки с отравленными гроссбухами, с ядом на пальцах и языках. Арио и его собутыльники, безжалостно убиенные у Кардотти. Ганмарк и его перебитые гвардейцы. Верный, висящий на мельничном колесе. Голова Фоскара, разбитая о пыльный каменный пол. Горы трупов. Кого-то из погибших ей было жаль, кого-то — нисколько. Но приветствовать содеянное ею радостными криками?.. Она окинула взглядом ликующие лица в окнах, поморщилась. Возможно, в том и заключается разница между нею и этими людьми.
Возможно, трупы их и впрямь радуют, поскольку это не их трупы.
Она оглянулась через плечо на своих так называемых союзников, но утешения не обрела. Великий герцог Рогонт, будущий король, посылающий народу улыбки из-за плотного заслона стражников, человек, чья любовь продлится ровно столько, сколько Монца будет ему полезна. Трясучка, сверкающий металлическим глазом, человек, который от ее нежного прикосновения превратился из симпатичного оптимиста в уродливого убийцу. Коска, подмигнувший в ответ на ее взгляд… самый ненадежный союзник и самый непредсказуемый враг, человек, который в любой момент может сделаться как тем, так и другим. Балагур… кто вообще знает, что скрывается в глубине этих мертвых глаз?
Следом ехали остальные уцелевшие предводители Лиги Восьми. Или Девяти. Лирозио из Пуранти, с роскошными усами торчком, шустренько воротившийся в лагерь Рогонта после наикратчайшего из альянсов с герцогом Орсо. Графиня Котарда с не отстающим от нее бдительным дядюшкой. Патин, Первый гражданин Никанте с императорскими замашками и в крестьянском рубище, который отказался принять участие в битве на бродах, но более чем охотно принял его в праздновании победы. Здесь были даже представители городов, разоренных ею в интересах Орсо, — именитые горожане Итрии и Масселии, и хитроглазая юная племянница герцога Кантейна, которая внезапно обнаружила себя герцогиней Борлетты и казалась весьма этим обстоятельством обрадованной.
Монца так долго считала их врагами, что затруднялась теперь воспринимать как друзей. И, судя по выражению, которое приобретали их лица, когда она встречалась с ними глазами, они испытывали то же затруднение. Для них она была пауком, которого приходится терпеть в кладовке, чтобы избавил от мух. А не станет мух, кому нужен паук в тарелке?..
Она отвернулась и снова устремила взгляд вперед. В нос ударил гнилостный, соленый запах моря, закружили над головой крикливые чайки. Процессия двигалась теперь вдоль бесконечной дуги набережной — мимо верфей, где стояли на катках недостроенные корпуса двух военных кораблей, похожие на скелеты выброшенных на берег и разложившихся китов, мимо канатных и парусных мастерских, складов древесины, кузниц и столярен, мимо огромного, зловонного рыбного рынка, где царила тишина и пустовали усеянные чешуей прилавки, впервые, возможно, с того дня, когда ликующих горожан выгнала отовсюду на улицы победа Монцы при Душистых Соснах.
Стены домов позади пестрой толпы были густо облеплены плакатами, которые усердно множились в Талине после изобретения печатного станка. Устаревшие извещения о победах, предупреждения, карикатуры, патриотические лозунги постоянно заклеивались поверх новыми. На самых последних красовалось женское лицо — суровое, невинное, холодно прекрасное. Ее собственное, поняла Монца, и к горлу подкатила тошнота. Ниже были напечатаны слова: «Сила, отвага, слава». Орсо как-то раз сказал ей, что для превращения лжи в правду достаточно повторять ее почаще. Это лицо, исполненное уверенности в своей правоте, повторялось на стенах снова и снова… На фасаде очередного дома Монца увидела ряд других плакатов, отпечатанных довольно скверно, на которых она была изображена с воздетым над головой мечом. Подпись гласила: «Не сдавайся, не жалей, не прощай». Выше, прямо на кирпичной стене, кто-то начертал красной краской с потеками одно-единственное слово: «Месть».
Почувствовав себя еще ужасней, она сглотнула комок в горле.
Мимо тянулись бесконечные доки, где покачивались на волнах залива рыбачьи, прогулочные, торговые суда всех видов и размеров, всех народов, существующих под солнцем, с палубами, забитыми моряками, которые вышли посмотреть, как Змея Талина берет город. Себе.
Чего и боялся Орсо.
Коска чувствовал себя прекрасно.
Было жарко, но с моря веяло освежающим ветерком, и поля очередной новой шляпы из его неудержимо множившейся коллекции успешно прикрывали глаза от солнца. Было опасно, ибо в толпе наверняка скрывался не один наемный убийца, но на сей раз в процессии имелись куда более ненавидимые мишени, чем он. Выпить, выпить, выпить… этот жаждущий голос внутри него, конечно, никогда не умолкал. Но сейчас звучал скорее как сварливое бормотание, а не отчаянный вопль, и его почти заглушали приветственные крики горожан.
Морем и водорослями пахло точь-в-точь, как в Осприи, после славной победы Коски в Островной битве. Тогда он ехал, стоя в стременах, во главе процессии и на гром аплодисментов отвечал, протестующе вскидывая руки: «Нет, нет, не надо, пожалуйста!», про себя же взывая: «Еще, еще!» В лучах его славы грелась тогда великая герцогиня Сефелина, тетка Рогонта, которая всего через несколько дней попыталась его отравить. А через несколько месяцев судьба повернулась против нее, и она была отравлена сама. Стирийская политика… И зачем он только в нее лезет?..
— Декорации меняются, люди стареют, появляются новые лица, но аплодисменты остаются все такими же. Бурными, заразительными и весьма коротко длящимися.
— Хм, — буркнул Трясучка.
Его участие в беседах нынче тем, пожалуй, и ограничивалось. Но Коску это вполне устраивало. Хоть он и пытался время от времени измениться, говорить по-прежнему любил гораздо больше, чем слушать.
— Я, конечно, Орсо всегда терпеть не мог, но падение его меня не особенно радует.
Огромная статуя грозного герцога как раз появилась в поле зрения на боковой улице. Орсо охотно покровительствовал скульпторам, рассчитывая, разумеется, на то, что объектом для изображения выберут его. Сейчас перед статуей высились леса, на которых стояли несколько человек, весело разбивая суровое лицо молотами.
— Вчерашнего героя уже сбрасывают с пьедестала. Как скинули меня самого.
— Вы вроде бы обратно забрались.
— Вот-вот, и я о том же. Нами правят приливы и отливы. Послушать только, как славят они Рогонта и его союзников, еще недавно самых презренных тварей в мире. — Коска указал на стену, где красовались плакаты, на которых был изображен герцог Орсо, сунутый лицом в отхожее место. — Держу пари, если сорвать верхний слой, откроются другие картинки, хулящие грязнейшим образом половину этой процессии. Я помню одну — там Рогонт какает в тарелку, а Сальер ковыряется в его дерьме вилкой. И другую — герцог Лирозио пытается забраться на лошадь. Говоря «забраться», я имею в виду…
— Хе, — сказал Трясучка.
— Лошадь была не в восторге. Сорвать еще несколько слоев, и — я краснею, признаться, — можно увидеть меня самого, заклейменного как последний негодяй Земного круга. Но сейчас… — Коска послал вычурный воздушный поцелуй каким-то дамам на балконе, и те кокетливо разулыбались, явно видя в нем героя-освободителя.
Северянин пожал плечами.
— Люди здесь легковесные. Ветер несет их куда захочет.
— Я много путешествовал… — Коска откупорил флягу, размышляя, можно ли так назвать разорение одной страны за другой. — …И по моему опыту, они везде такие. Люди могут иметь сколь угодно глубокие убеждения насчет устройства мира вообще, но, будучи вынуждены жить по ним сами, обнаруживают, что это крайне хлопотно. Мало кто позволит моральным принципам помешать обогащению. Или хотя бы причинить неудобство. Человек, который продолжает верить в то, что дорого ему обходится, — тип редкий и опасный.
— Только дурак из дураков выберет трудный путь лишь потому, что он правильный.
Коска сделал большой глоток, поморщился, поводил языком во рту.
— Только дурак из дураков может вообще сказать, какой путь правильный, а какой нет. Я так точно этого никогда не знал.
Он поднялся в стременах, сорвал с головы шляпу и принялся размахивать ею с энтузиазмом пятнадцатилетнего мальчишки. Толпа одобрительно взревела в ответ, словно перед ней был человек, заслуживающий восхищения. А вовсе не Никомо Коска.
Шенкт, стоя в толпе, напевал себе под нос так тихо, что никто не слышал, почти беззвучно.
— Вот она!
В следующий миг предвосхищавшая восторг толпы тишина взорвалась апплодисментами. Люди запрыгали, замахали руками, восторженно заорали. Ликование, смех и плачь — словно жизнь их должна была совершенно перемениться из-за того, что Монцкарро Меркатто воссядет на украденный трон.
То был прилив, какие Шенкт часто наблюдал в политике. Короткий период после прихода к власти нового правителя, когда он не может поступать неправильно, какими бы средствами ни достиг этого положения. Золотое время, когда люди ослеплены собственными надеждами на лучшее. Но ничто, разумеется, не длится вечно. Очень скоро — обычно угрожающе скоро — безупречный образ правителя начинает меркнуть в результате мелких разочарований, неудач, промахов его же подданных. И он уже под обстрелом критики, что бы не предпринимал. Люди начинают требовать другого правителя, при котором почувствуют себя возродившимися. Снова и снова.
Но покуда они превозносили до небес Меркатто, да так рьяно, что даже Шенкту, видевшему подобное добрую дюжину раз, захотелось надеяться. А вдруг нынче и вправду великий день, начало великой эры, и когда-нибудь, по прошествии времени, он еще будет гордиться тем, что сыграл в этом событии свою роль. Пусть эта роль и была злодейской. Некоторым людям, в конце концов, дано играть лишь злодеев.
— Боги. — Шайло, стоявшая рядом, презрительно скривила губы. — Что у нее за вид? Она похожа на канделябр. На идиотскую носовую фигуру, вызолоченную, чтобы скрыть гнильцу.
— А по-моему, хорошо выглядит. — Он рад был видеть ее все еще живой. Верхом на черном коне, во главе блистательной процессии.
Пусть с герцогом Орсо, окруженном и осажденном во дворце в Фонтезармо, было почти покончено, пусть народ его приветствовал новую правительницу, для Шенкта это не имело ни малейшего значения. Свою работу он собирался довести до конца, каким бы горьким тот ни оказался. Как всегда. Некоторые истории, в конце концов, просто не могут заканчиваться хорошо.
Меркатто подъезжала все ближе, устремив прямо перед собою самый непреклонный и решительный взор. Шенкту очень хотелось шагнуть вперед, растолкав толпу, улыбнуться и протянуть ей руку. Но слишком много зрителей было здесь, слишком много стражников. Следовало ждать момента, когда можно будет поприветствовать ее без посторонних.
Поэтому он остался на месте и, глядя, как она проезжает мимо, снова тихо замурлыкал себе под нос.
Столько людей… Слишком много, чтобы сосчитать. Когда Балагур пытался это сделать, ему даже становилось не по себе.
В толпе вдруг мелькнуло лицо Витари. Рядом стоял какой-то худощавый мужчина с короткими светлыми волосами и усталой улыбкой. Балагур привстал в стременах, но кто-то взмахнул флагом и загородил ему вид, а в следующий миг их уже не было. Лишь море других, незнакомых лиц. И Балагур снова принялся разглядывать участников процессии.
Будь это Схрон, а Меркатто с Трясучкой заключенными, по выражению лица северянина он с уверенностью судил бы, что тот хочет ее убить. Но это был, увы, не Схрон, и правил, здесь существовавших, Балагур не понимал. Особенно, когда дело касалось женщин, которые казались ему и вовсе иноземным племенем. Трясучка, возможно, ее любил, и эта голодная ярость у него в глазах была, возможно, отражением любви. В Виссерине они трахались. Это каждый мог слышать, не только Балагур. Но потом она вроде бы стала трахаться с великим герцогом Осприи. Хотя какая разница, Балагур понятия не имел. Для него это оставалось загадкой.
Он никогда на самом деле не понимал смысла траханья, не говоря уж о любви. Саджам изредка водил его к шлюхам и говорил, что это — награда. От награды отказываться невежливо, даже если она тебе не нужна. И в начале этого сомнительного занятия Балагуру трудно было удержать член твердым. А потом самое большое удовольствие он получал от счета толчков…
Сейчас он принялся считать шаги своей лошади, надеясь обрести душевное спокойствие. Лучше не соваться в дело, которого не понимаешь, помалкивать о том, что тебя беспокоит. И пусть все идет, как идет. В конце концов, если Трясучка ее и убьет — какое ему до этого дело? Убить ее наверняка хотят многие. Так бывает, когда человек оказывается на виду.
Трясучка не был чудовищем. Он просто устал.
Устал от того, что с ним обходятся как с дурачком. Устал оказываться со своими добрыми намерениями в заднице. Устал заботиться о своей совести. Устал переживать за других людей. А больше всего — от зуда в шрамах. Он поскреб ногтями щеку и поморщился.
Монца была права. Милосердие и трусость — одно и то же. Наград за хорошее поведение не выдают. Ни здесь, ни на Севере. Нигде. Жизнь — злобная гадина и дает только тем, кто сам берет что хочет. Право на стороне самых жестоких, самых вероломных, самых бессердечных. И доказательство тому — радость, с какой встречает ее сейчас это дурачье, медленно едущую впереди на черном коне, с развевающимися на ветру черными волосами.
Во всем она была права, более или менее.
И он собирался ее убить — за то, главным образом, что она трахалась с другим.
Десятки раз уже представлял себе, как закалывает ее кинжалом, протыкает мечом, разрубает на части топором. Видел мысленно рубцы у нее на грудях и клинок, легко входящий в плоть между ними. Видел шрам у нее на шее и свои руки, ложащиеся аккурат поверх него, чтобы задушить ее. Думал о том, как хорошо было бы переспать с нею перед этим в последний раз. Не странно ли, что он неоднократно спасал ей жизнь, рискуя собственной, а теперь гадает, каким образом лучше с нею покончить?.. Похоже, правду сказал однажды Девять Смертей — любовь и ненависть разделяет всего лишь лезвие ножа.
Он знал сотню верных способов убить. Проблема заключалась в том, где и когда это сделать. Все последнее время она была настороже, ожидая смертельного удара. Если не от Трясучки, то от кого-нибудь другого. Желающих, конечно, имелось в избытке и без него. Рогонт понимал это и трясся над нею, как скряга над своим золотишком. Приставил охрану, поскольку нуждался в том, чтобы она привлекла на его сторону народ Талина. Поэтому Трясучке оставалось только ждать подходящего момента. Но он мог и потерпеть. Карлотта правильно сказала. Ничего хорошего не сделаешь… в спешке.
— Держись к ней поближе.
— Что?
Со стороны слепого глаза к нему подъехал не кто иной, как сам великий герцог Рогонт. Трясучке стоило большого усилия не заехать кулаком в его насмешливое, красивое лицо.
— У Орсо здесь еще остались друзья. — Рогонт пробежался нервным взглядом по толпе. — Агенты. Наемные убийцы. Угроза всюду.
— Угроза? Но все вроде бы так счастливы…
— Шутить пытаешься?
— Какое там, не умею, — ответил Трясучка столь простодушно, что герцог не понял, насмехаются над ним или нет.
— Держись поближе! Ты ведь ее телохранитель!
— Я знаю, кто я. — И Трясучка широко улыбнулся. — Об этом не беспокойтесь.
Затем пришпорил коня и выдвинулся вперед. Поближе к Монце, как было велено. Оказался так близко, что видел теперь играющие желваки на ее лице. Так близко, что мог бы, вытащив топор, расколоть ей голову.
— Я знаю, кто я, — повторил он шепотом.
Не чудовище. Просто устал.
Торжественный проезд завершился, наконец, в центре города, на площади перед Сенатским домом — старинным зданием, крыша которого провалилась еще века назад. Мраморная лестница перед входом растрескалась, из трещин проросла сорная трава. Резные изображения забытых богов на высоком фронтоне сточило время, уцелевшие выступы служили теперь насестом для чаек. Поддерживавшие фронтон десять огромных колонн, покрытые потеками птичьего помета и обрывками старых объявлений, угрожающе покосились. Но могучий этот реликт, свидетельство утраченного величия Новой империи, по-прежнему заставлял казаться маленькими прочие дома, понастроенные вокруг.
От лестницы в людское море, плескавшееся на площади, выдавался помост, сложенный из выщербленных каменных плит. В одном углу стояла статуя Скарпиуса высотой в четыре человеческих роста, дарующего миру надежду. Кисть его простертой руки отломилась несколько сотен лет назад, и, в качестве вопиющего примера непочтительности Стирии к былым идолам, никто так и не удосужился приделать ее на место. Перед статуей, на лестнице, вдоль колонн стояли суровые стражники. На куртках у них красовался крест Талина, хотя, как знала Монца, то были люди Рогонта. Может, Стирии и предстояло отныне стать одной семьей, но вряд ли здесь отнеслись бы благосклонно к голубым осприанским мундирам.
Соскочив с коня, она двинулась по узкому проходу в расступившейся толпе. На стражников со всех сторон напирали горожане, выкрикивая ее имя, прося благословения. Словно ее прикосновение могло принести какую-то пользу. Пока еще никому не принесло… Монца, глядя вперед и только вперед, до боли стиснула зубы в ожидании клинка, стрелы, дротика, чего-то, что станет ее концом. Радостно убила бы сейчас за одну сладкую, дарующую забвенье затяжку… но она пыталась бросить. И убивать, и курить.
Скарпиус, пока она поднималась по лестнице, таращился на нее сверху поросшими лишайником глазами, словно вопрошая — «и эта сука все, на что они сподобились?». Над ним высился гигантский фронтон, и у Монцы мелькнула мысль, не сочтет ли эта каменная махина момент подходящим для того, чтобы обрушиться, наконец, и погрести под собою всех властителей Стирии разом, и ее саму в том числе?.. Следом явилась надежда, что так и будет и настанет конец невыносимо тяжкому испытанию.
Посреди помоста нервно топталась стайка главных, что означало хитрейших и жаднейших, горожан Талина, обливавшихся потом в своих самых дорогих нарядах и глазевших на Монцу, как голодные гуси на миску с крошками. Они столь дружно склонили головы перед нею с Рогонтом, словно репетировали заранее. И это почему-то особенно ее разозлило.
— Благодарю, — рыкнула она.
Рогонт протянул к ним руку.
— Где венец? — Нетерпеливо щелкнул пальцами. — Венец, венец!
Ближайший из именитых горожан выглядел, как скверная карикатура на мудреца. Длинная белая борода, горбатый нос, зеленая войлочная шапка, похожая на перевернутый ночной горшок. Скрипучий низкий голос.
— Я — Рубин, госпожа, избранный говорить от города.
— Я — Скавьер, — сообщила толстуха в лазурном платье, вырез коего открывал пугающе глубокую ложбинку меж грудями.
— А я — Груло. — Вперед нее попытался протолкаться высокий худой мужчина с головой лысой, как задница, но не преуспел.
— Наши главные купцы, — представил обоих Рубин.
Рогонта это заинтересовало мало.
— И что?
— Если позволите, ваша светлость, мы хотели бы обсудить кое-какие детали мероприятия…
— Да? Слушаю!
— Касательно титула… мы полагаем, что лучше, возможно, отказаться от дворянского. «Великая герцогиня» будет напоминать о тирании Орсо.
— Мы надеялись, — позволил себе вмешаться Груло, — на что-то, отражающее чаяния простого народа.
Рогонт сморщился, словно слова «простой народ» имели для него привкус мочи.
— Чаяния?
— Избранный президент, возможно? — предложила Скавьер. — Первая гражданка?
— В конце концов, — добавил Рубин, — предыдущий великий герцог пока еще… формально юридически жив.
Рогонт скрипнул зубами.
— Он за две дюжины миль отсюда, заперт в Фонтезармо, как крыса в норе! Это всего лишь вопрос времени, когда он будет отдан под суд!
— Но вы же понимаете, что с узакониванием могут возникнуть сложности…
— Узакониванием? — яростно прошипел Рогонт. — Я скоро стану королем Стирии, и среди тех, кто коронует меня, должна быть великая герцогиня! Я буду королем, ясно вам? Сложности закона пусть волнуют других!
— Но, ваша светлость, это могут счесть неуместным…
Терпение, которым прославился Рогонт, за последние несколько недель сильно поубавилось.
— Насколько уместным будет, если я, скажем, вас повешу? Здесь. Немедленно. Вместе с остальными упрямыми ублюдками этого города. Поговорите о законах между собой, болтаясь на виселице.
Угроза привела к затянувшемуся неловкому молчанию. Нарушила его Монца, остро сознавая, сколько глаз сейчас неотрывно смотрят на них.
— Нам требуется всего лишь маленькая уступка, не так ли? У меня такое чувство, что повешение может быть неправильно понято. Давайте попросту доведем дело до конца. После чего сможем прилечь где-нибудь в темной комнате…
Груло осторожно откашлялся.
— Конечно.
— Столько слов, чтобы вернуться к тому, с чего начали! — рявкнул Рогонт. — Дайте мне уже этот чертов венец!
Скавьер подала ему тонкий золотой обруч. Монца медленно повернулась лицом к толпе.
— Народ Стирии! — проревел Рогонт у нее за спиной. — Я даю тебе великую герцогиню Монцкарро Талинскую!
Венец коснулся ее головы, она ощутила слабое давление ободка.
И вот так, запросто, оказалась на головокружительных высотах власти.
С тихим шорохом все опустились на колени. На площади воцарилась тишина, такая, что Монца вдруг услышала возню и хлопанье крыльев чаек на фронтоне. Услышала, как шлепнулся помет неподалеку, усеяв древний камень помоста белыми, черными и серыми брызгами.
— Чего они ждут? — спросила она у Рогонта, стараясь не шевелить губами.
— Речи.
— Моей?
— Чьей же еще?
Монцу охватил несказанный ужас. На площади даже на беглый взгляд собралось тысяч пять человек, не меньше. Но у нее было такое чувство, что бегство с помоста как первый поступок главы государства может быть неправильно понято. Поэтому она медленно двинулась вперед, обычной твердой походкой, отчаянно пытаясь собрать разбежавшиеся мысли, найти слова, которых не было, за отпущенный краткий миг. Вышла из длинной тени Скарпиуса на солнце, увидела перед собою море лиц, море устремленных на нее глаз, исполненных надежды. Шушуканье, еще слышавшееся тут и там, стихло, сменившись почти сверхъестественной тишиной. И Монца открыла рот, по-прежнему не зная, какие слова он исторгнет.
— Я никогда… — прозвучал жалкий дискант. Она вынуждена была прокашляться и сплюнула через плечо, не успев сообразить, что уж этого точно делать не следовало. — Я никогда не умела говорить речи! — Понятно и без пояснений. — Предпочитаю сразу браться за дело! Потому, наверное, что родилась на ферме… Для начала мы разделаемся с Орсо! Избавимся от этого подлеца! А потом… ну… потом война кончится.
По коленопреклоненной толпе пробежало сдержанное бормотание. Улыбок на лицах не появилось, но выражение их стало отсутствующим, взоры затуманились. Кое-кто кивнул. И у Монцы, к ее удивлению, неожиданно остро защемило в груди. Никогда она не думала, что тоже, оказывается, устала от войны. Кроме нее мало что видела в своей жизни.
— Мир. — И снова это мечтательное бормотание рябью по людскому морю. — У нас будет король. Объединенная Стирия. Конец Кровавым Годам. — Ей вспомнилась колышущаяся под ветром пшеница. — Мы попытаемся что-нибудь вырастить. Я не могу обещать вам сделать мир лучше, потому что он… ну… он такой, какой есть. — Она опустила взгляд, неловко перенесла вес с одной ноги на другую. — Могу обещать только, что сделаю для этого все, что в моих силах. Давайте стремиться к тому, чтобы каждому хватало на жизнь. А там посмотрим.
Подняла взгляд и увидела старика, который смотрел на нее полными слез глазами, прижимая к груди шляпу. Губы у него дрожали.
— Вот и все! — отрезала она.
В столь жаркий день всякий нормальный человек оделся бы легко, но Меркатто, из свойственного ей духа противоречия, вырядилась с головы до ног в доспехи. Следовательно, единственное, что оставалось Морвиру, — это целиться в ее незащищенное лицо. Впрочем, чем меньше мишень, тем больший и заманчивый вызов она бросает стрелку, наделенному столь многими и выдающимися уменьями. Он сделал глубокий вдох.
К его ужасу, в решающий момент Меркатто, устремив взгляд себе под ноги, чуть сдвинулась, и стрелка, пролетев буквально в волоске от ее лица, отскочила от одной из колонн Сенатского дома.
— Черт! — прошипел Морвир, уже нашаривая в кармане другую стрелку, снимая с нее колпачок и заряжая трубку заново.
Но злая судьба, преследовавшая его с самого рождения, вмешалась и на этот раз, едва он приложил губы к трубке, Меркатто завершила свою бездарную речь нелепым: «Вот и все!» Толпа разразилась восторженными аплодисментами, и какой-то человек, стоявший рядом с подворотней, где таился Морвир, столь рьяно захлопал в ладоши, что толкнул его под локоть.
Смертоносный снаряд, даже не долетев до мишени, бесследно сгинул в толпе перед помостом, повскакавшей на ноги. А фермер, который своей неистовой жестикуляцией помешал ему добраться до цели, широколицый, с задубелыми руками, без искры интеллекта в свинячьих глазках, повернулся и уставился на Морвира с подозрением.
— Эй, что это вы тут…
Попытка покушения бесславно провалилась, будь прокляты все фермеры.
— Нижайше прошу прощения, но не подержите ли вы эту штучку, всего секундочку?
— А? — Тот уставился на трубку, которая внезапно оказалась в его мозолистой руке. — Ой! — Морвир кольнул его в запястье надлежащим образом подготовленной иглой. — Какого черта?..
— Покорнейше благодарю. — Морвир забрал у него трубку и сунул ее вместе с иглой в один из множества потайных карманов.
Подавляющему большинству людей требуется немало времени, чтобы по-настоящему распалиться. Предварительный ритуал обычно включает в себя угрозы, оскорбления, выпячивание груди, пихание друг друга и тому подобное. Мгновенное действие им совершенно несвойственно. Поэтому взгляд виновника провала только начал наливаться злобой.
— Эй, ты! — Он вцепился в отвороты куртки Морвира. — Я тебя…
В следующий миг глаза фермера потускнели, колени подогнулись. Он пошатнулся, заморгал и вывалил язык. Морвир подхватил его под руку, охнул, когда тот навалился на него всей тяжестью, и кое-как опустил наземь. В спину при этом вступила острая боль.
— Чегой-то с ним? — прорычал кто-то.
Подняв голову, Морвир увидел еще несколько таких же, сельского обличия детин, меряющих его хмурыми взглядами.
— Переизбыток пива! — повысил он голос, стараясь перекричать гам на площади, и фальшиво хихикнул. — Приятель мой изрядно захмелел!
— Захме… что?
— Напился! — Морвир подался ближе. — Уж очень рад был, что госпожой наших судеб станет знаменитая Змея Талина! Как и все мы, верно?
— Угу, — буркнул один, явно понявший не все сказанное, но отчасти успокоенный. — Конечно. Меркатто! — выкрикнул он, и обезьяноподобные дружки его радостно загалдели.
— Наша по рождению! — завопил другой, потрясая воздетым кулаком.
— О, это так, разумеется! Меркатто! Свобода! Надежда! Избавление от скотской глупости! То, что нам надо, друзья! — И Морвир, кряхтя от натуги, поволок здоровенного фермера, ставшего здоровенным трупом, в сень подворотни.
Там, разогнув ноющую спину, поморщился. И, убедившись, что никто больше не обращает на него внимания, нырнул в толпу. Кипя негодованием. И впрямь не было никаких сил смотреть, как пылко эти слабоумные приветствуют женщину, которая вовсе не среди них родилась, а в лесах на самом краю талинской территории, где граница, как известно, понятие растяжимое. Эту жестокосердную и лживую интриганку, соблазнительницу учениц, убийцу, блудницу, воровку низкого происхождения, не имеющую ни грана совести, единственным основанием для прихода к власти которой послужили вечно угрюмый вид, несколько побед против некомпетентного противника, упомянутая ею самой склонность к быстрому действию, падение с горы да случайно доставшаяся от природы весьма привлекательная внешность.
Морвир опять вынужден был прийти к выводу, который делал довольно часто — красивым на свете живется несоизмеримо легче.
С тех пор, как Монца поднималась по извилистой тропе в Фонтезармо, перешучиваясь с братом, изменилось многое. Не верилось даже, что прошел всего год. Самый страшный, самый безумный, самый кровавый год в ее жизни. За это время она успела вознестись из мертвецов в герцогини и вполне еще могла успеть пасть обратно.
Смеркалось, а не светало, когда она вновь ехала по этой дороге. Солнце за спиной клонилось к западу. По обе стороны тропы, везде, где можно было отыскать хоть сколько-то ровное место, стояли палатки. Горели костры, вокруг которых сидели солдаты, выпивая, закусывая, чиня обувку, чистя доспехи, посматривая на проезжавшую мимо Монцу без особого интереса.
Год назад у нее не было почетной охраны, а сейчас за Монцей всюду, куда бы ни пошла, следовали, словно преданные щенки, отборные гвардейцы Рогонта. Странно даже, что не пытались сопровождать в отхожее место. Меньше всего будущий король хотел, чтобы ее снова скинули с горы. Пока она не поможет ему с коронацией, во всяком случае. Двенадцать месяцев назад с коронацией она помогала Орсо, а Рогонт был ее злейшим врагом. Крутой разворот для женщины, которая предпочитает верность, и это за каких-то четыре сезона…
Тогда рядом с нею был Бенна, сегодня — Трясучка. Что означало отсутствие всякого разговора, не говоря уж о шутках. Мрачное лицо, тускло поблескивающий в последнем свете дня металлический глаз… Монца знала, конечно, что видеть он не может, тем не менее у нее было такое чувство, словно глаз этот всегда смотрит на нее. И пусть Трясучка молчал, он словно бы всегда говорил: «А должны были — тебе».
В крепости что-то горело. За черными контурами стен и башен гуляло золотистое сияние, по ясному вечернему небу расплывались грязные клочья дыма. За очередным поворотом дорога уперлась в заслон, выстроенный из трех перевернутых телег. Там пылал костерок, у которого, грея руки, сидел на походном стульчике Виктус. На шее у него сверкали добытые грабежом цепочки. Монца натянула поводья, он улыбнулся и с преувеличенным рвением отдал честь.
— Великая герцогиня Талинская… здесь, в нашем неприбранном лагере! Сгораю со стыда, ваша светлость. Будь у нас время подготовиться к высокому визиту, распихали бы куда-нибудь эту грязь. — Он обвел широким жестом горный склон, вытоптанный, усеянный камнями и обломками деревянных ящиков и заставленный обозными подводами.
— Виктус. Воплощение наемнического духа. — Она сползла с коня, стараясь не морщиться от боли. — Жадный, как утка, храбрый, как голубь, верный, как кукушка.
— Пример всегда пытался брать с птиц поблагородней. Лошадок, боюсь, придется оставить тут. Дальше идем траншеями. Герцог Орсо крайне нелюбезный хозяин, палит по гостям из катапульт. — Виктус встал, стряхнул пыль со стула и ткнул в него унизанной кольцами рукой. — Может, позвать парочку парней, понести вас?
— Прогуляюсь лучше.
Он насмешливо покосился на нее.
— И потрясете всех красой, не сомневаюсь, хотя я думал, вы нынче ходите в шелках, приличествующих вашему высокому положению.
— Не одежда делает человека, Виктус. — Она насмешливо покосилась на его цепочки. — Кусок дерьма останется куском дерьма, сколько золота на него ни навешай.
— Как же мы соскучились по вам, Меркатто!.. Что ж, пошли.
— Ждите здесь, — велела она гвардейцам Рогонта. Не желая выглядеть слабой из-за их постоянного присутствия рядом. Не желая выглядеть так, словно обойтись без них не может.
Сержант поморщился.
— Его светлость строго…
— К черту его светлость. Ждите здесь.
Монца спустилась по нескольким скрипучим ступенькам, сделанным из ящиков, в углубление, прорытое в горном склоне. Траншеи здесь ничем не отличалась от тех, что рыли они когда-то под Мурисом, — стенки из утрамбованной земли, подпертые всевозможным деревянным хламом, тошнотворный запах плесени и сырой земли, неистребимый дух скуки. Там они провели почти шесть месяцев, как крысы в подвале. Там у нее загнили ноги, а Бенна подхватил такой скверный понос, что потерял четверть веса и чувство юмора. Она увидела даже несколько знакомых лиц, покуда пробиралась здешними подземными ходами, ветеранов Тысячи Мечей. Кивнула им, как тогда, когда была их командиром, и они кивнули в ответ.
— Орсо точно в крепости? — спросила она у Виктуса.
— Точнее не бывает. Коска разговаривал с ним в первый же день.
Сообщение это Монцу не успокоило. Начиная переговоры с противником, заканчивал их Коска обычно, сделавшись богаче и оказавшись на другой стороне.
— И что эти два ублюдка сказали друг другу?
— Спросите у Коски.
— Спрошу.
— Крепость мы окружили, не беспокойтесь. По трем склонам траншеи. — Виктус шлепнул ладонью по ближайшей стенке. — Уж если что и можно доверить наемнику, так это вырыть себе нору поглубже, где можно укрыться. Еще у нас пикеты стоят в лесу под обрывом. — В том самом лесу, где она лежала с размозженными костями среди мусора и стонала, как грешники в аду. — А за ними отборные части стирийских войск. Осприанцы, сипанийцы, аффойцы. И все хотят видеть нашего бывшего нанимателя мертвым. Крыса без нашего распоряжения не проскочит. И потом, если бы Орсо хотел сбежать, он мог давно это сделать, до осады. Не сбежал. Уж вы-то его знаете, как никто другой, верно? Думаете, сейчас попытается?
— Нет, — вынуждена была согласиться она. Скорей умрет, чего ей и надо. — А штурмовать не пробовали?
— Кто бы ни строил эту гадскую крепость, он знал, что делает. Склоны на подходе к внутреннему двору слишком крутые, нечего и пробовать.
— Могу подсказать. Лучше всего атаковать с северной стороны наружного двора. Оттуда уже добираться до внутренней стены.
— Вот и мы так думаем, да только между «думать» и «сделать» пропасть, особенно когда стены высокие. Не везет, однако. — Виктус забрался на ящик и поманил ее к себе.
Меж двух плетеных заграждений, за рядом заостренных кольев, вбитых в горный склон, она увидела ближний угол крепости. Одна из башен горела. Крыша уже провалилась, полыхал лишь конус обнажившихся балок, бросая красно-желтые отсветы на зубцы стены. В темно-синее небо валил черный дым.
— Это мы подожгли, — гордо сообщил Виктус. — Катапультой.
— Замечательно. Можно расходиться по домам.
— Ну, хоть что-то, верно? — Он повел их дальше длинным подземным коридором, где воняло сыростью и потом и храпели на лежаках под обеими стенами солдаты. — Войны выигрываются не одним большим сражением, — провозгласил с напыщенностью скверного актера, — но многими мелкими схватками. Вы же сами нам всегда говорили. Кто это сказал, Сталикус?
— Столикус, болван ты этакий.
— Да хоть какой мертвый ублюдок. В любом случае, план у Коски есть, но пускай уж старик вам сам про него скажет. Знаете ведь, как он любит покрасоваться. — Виктус остановился в глубокой выбоине в скальной породе, где сходились четыре траншеи, затянутой сверху холстом и освещенной одиноким факелом. — Капитан-генерал сказал, скоро подойдет. Так что располагайтесь, покуда ждете, со всеми удобствами. — Под удобствами, видимо, подразумевалась голая земля. — Может, желаете чего, ваша светлость?
— Только одного. — Плевок ее угодил прямехонько ему в глаз, и Виктус вздрогнул от неожиданности. — Это тебе от Бенны, вероломный говнюк.
Он утерся и забегал взглядом между ней и Трясучкой.
— Я ничего такого не сделал, чего вы сами не делали. Брат ваш — уж точно. Коску вспомните… а ведь вы ему обязаны были большим, чем я вам…
— Потому-то ты сейчас и утираешься, а не придерживаешь выпавшие кишки.
— А вы не думаете, что сами на себя это навлекли? Большие амбиции — большой риск, знаете ли. Я всего лишь плыл по течению…
Трясучка вдруг резко шагнул вперед.
— Вот и плыви себе дальше, пока горло не перерезали.
В руке у него Монца увидела нож. Тот самый, что дала ему при первой встрече.
— Тихо, тихо, верзила. — Виктус, сверкнув кольцами, вскинул руки. — Уже иду, не волнуйся. — Демонстративно развернулся, шагнул в траншею. — Не мешало бы вам обоим поучиться держать себя в руках. — Погрозил пальцем через плечо. — Не дело злобствовать из-за каждой мелочи. Обычно это кончается кровью, уж поверьте!
Монца верила. Кровью кончалось все, за что бы она ни взялась.
Она вдруг поняла, что осталась с Трясучкой наедине. Чего избегала вот уже несколько недель, как заразы. Хотя и следовало поговорить с ним, сделать шаг к улаживанию отношений. Пусть не все было гладко между ними, он в любом случае оставался ее человеком, а не Рогонта. Оставался тем, кто не раз еще мог спасти ей жизнь в будущем. Да и чудовищем он не был, как бы ни выглядел…
— Трясучка. — Он повернулся к ней, по-прежнему сжимая нож в руке. Огненно сверкнули сталь клинка и глаза, отразив свет факела. — Послушай…
— Нет, это ты послушай.
Оскалив зубы, он шагнул ближе.
— Монца! Ты пришла! — Из траншеи выскочил Коска и широко раскинул руки. — Да еще и с моим любимым северянином! — Не обращая внимания на нож, схватил Трясучку за свободную руку, потряс ее, потом сгреб Монцу за плечи и расцеловал в обе щеки. — Я еще не поздравил тебя с твоей прекрасной речью. Родилась на ферме. Великолепная деталь. Скромность. И слова о мире. Из твоих уст?.. Это все равно, как если бы фермер выразил надежду на неурожай. Даже я, старый циник, был тронут.
— Пошел ты!
Впрочем, в глубине души ей стало приятно.
Коска поднял брови.
— Вот так, стараешься, говоришь чистую правду…
— Некоторым правда не нравится, — сказал Трясучка хриплым сорванным голосом, пряча нож. — Не знаете до сих пор?
— Век живи, век учись. Вперед, друзья мои, за мной! Туда, где открывается прекрасный вид на приступ!
— Приступ? Сейчас?
— Мы пытались штурмовать в дневное время. Не вышло.
Казалось сомнительным, что выйдет в темноте. Но Монца двинулась вслед за Коской по траншее, где лежали раненые. Стоны, искаженные страданием лица, окровавленные повязки…
— А где мой досточтимый наниматель, — спросил Коска, — его светлость герцог Рогонт?
— В Талине, — ответила Монца и сплюнула в грязь. Благо было куда плевать. — Готовится к коронации.
— Уже? Он знает, что Орсо жив и, судя по всему, проживет еще некоторое время? Не слышал, что не стоит делить шкуру неубитого льва?
— Говорила я ему об этом. Не раз.
— Подумать только… Змея Талина призывает к осторожности герцога проволочек. Дивный парадокс!
— Не помогло. Он согнал в Сенатский дом всех плотников, мануфактурщиков и ювелиров города. Готовит его к церемонии.
— Не боится, что чертова развалина на него рухнет?
— Есть надежда, — проворчал Трясучка.
— Место призвано, по всей видимости, воскресить в памяти гордые призраки имперского стирийского прошлого, — сказала Монца.
Коска фыркнул.
— Или позорный крах последней стирийской попытки единения.
— Об этом я тоже говорила. Не раз.
— И что?
— Пропустил мимо ушей.
— Высокомерие, ясно. Как сам страдавший от него долгое время, симптомы узнаю сразу.
— Один в таком случае тебе понравится точно. — Монца не удержалась от усмешки. — Он выписал из Тхонда тысячу белых певчих птиц.
— Всего тысячу?
— Символ мира, очевидно. Их выпустят над толпой, когда он выйдет приветствовать подданных как король Стирии. И поклонники со всего Земного круга — графы, герцоги, принцы и даже бог чертовых турков, насколько я знаю, — кинутся наперебой аплодировать его гигантскому самомнению и лизать ему задницу.
Коска снова поднял брови.
— Что я вижу — отношения между Талином и Осприей прокисают?
— Что-то есть такое в коронах, от чего люди превращаются в дураков.
— Надо думать, об этом ты тоже говорила?
— Пока в горле не пересохло. Но, как ни странно, он не хочет слышать.
— Похоже, зрелище предстоит грандиозное. Жаль, меня там не будет.
Монца нахмурилась.
— Не будет?
— Нет, нет и нет. Я лишь подпорчу праздничную атмосферу. Пошли толки о каком-то сомнительном соглашении, касающемся герцогства Виссерин… не поверишь.
— Никогда.
— И кто знает, откуда они взялись?.. Кроме того, кто-то же должен составить компанию герцогу Орсо.
Монца снова сплюнула.
— Слыхала я, вы с ним уже беседовали.
— Так, светская болтовня. Погода, вино, женщины, его неминуемая погибель… ну, ты понимаешь. Он сказал, что заполучит мою голову. Я ответил, что вполне разделяю его энтузиазм, поскольку и сам нахожу ее весьма толковой. Мне было довольно весело на самом деле, а ему, честно говоря, не очень. — Коска длинным указательным пальцем описал в воздухе круг. — Осада, должно быть, расстроила.
— И ни слова о твоем переходе на его сторону?
— Возможно, это и стало бы очередной темой разговора, но нас прервали арбалетной стрельбой и неудачным штурмом. Затронем ее, наверное, в следующий раз, за чашечкой чая.
Траншея вывела их в подобие блиндажа с дощатым накатом, слишком низким для того, чтобы стоять во весь рост. К правой стене, где накат отсутствовал, прислонили приставные лестницы, перед которыми ждали, стоя на коленях, сигнала к атаке около шестидесяти наемников в доспехах и при оружии. Коска прошелся между ними, пригнувшись и похлопывая по спинам.
— Слава, мальчики, слава и достойное вознаграждение!
Хмурость на лицах сменилась улыбками, наемники, приветствуя командира, застучали оружием по щитам, шлемам и нагрудным пластинам.
— Генерал!
— Капитан-генерал!
— Коска!
— Мальчики, мальчики! — раскудахтался тот, одних хлопая по плечу, другим пожимая руку, третьим шутливо отдавая честь.
Ничего похожего на то, как вела себя с подчиненными Монца. Ей приходилось оставаться суровой, холодной и неприступной, иначе к ней не питали бы уважения. Женщина не может позволить себе роскошь быть дружелюбной с мужчинами. Поэтому за нее шутил и смеялся Бенна. И некому стало это делать с тех пор, как Орсо его убил…
— А вот и мое маленькое уютное гнездышко. — Коска поднялся по одной из лестниц.
Монца с Трясучкой последовали за ним и оказались в чем-то вроде сарая, сложенного из бревен и освещенного двумя фонарями. За большим окном в стене, обращенной к западу, видна была темная равнина у подножия горы и последние отсветы заката над горизонтом. Узкие оконца в противоположной стене смотрели на крепость. В одном углу громоздились деревянные ящики. В другом стояло капитан-генеральское кресло. Стол рядом был усыпан разбросанными игральными картами, надкусанными и недоеденными сластями и заставлен разноцветными полупустыми бутылками.
— Как сражение? — спросил Коска.
— Идет, — ответил Балагур, сидевший на полу и бросавший кости.
Монца подошла к одному из узких окошек. Уже успело стемнеть, и никакого приступа за ним она не увидела — так, тени движения кое-где на крохотных зубцах стены, отблески металла в свете лагерных костров, разбросанных по горному склону. Зато услышала — ветер доносил издалека неразборчивые крики и лязг оружия.
Коска опустился в потертое капитан-генеральское кресло и водрузил ноги на стол, отчего многочисленные бутылки звякнули.
— Вот мы и снова вместе! Вчетвером, как в Доме досуга Кардотти! Как в галереях Сальера! Веселое было времечко, правда?
Ухнула катапульта, пронесся со свистом ярко полыхающий метательный снаряд, разбился о высокую крепостную башню. Кверху взвился огненный язык, брызнули в стороны алые искры горящих обломков. Озарились на миг приставные лестницы у стены и кишащие на них крохотные фигурки, затем все снова укрыла тьма.
— Ты уверен, что нынче подходящее время для шуток? — проворчала Монца.
— Когда же шутить, как не в печальное время? Средь бела дня свечи не зажигают.
Трясучка угрюмо уставился на горный склон под Фонтезармо.
— Вы вправду думаете, что сможете взять эти стены?
— Эти? Вы спятили? Они одни из самых неприступных в Стирии.
— Тогда зачем?..
— Дурной тон — сидеть под ними и вовсе ничего не делать. В крепости имеются обильные запасы еды, воды, оружия и, что хуже всего, верных людей. Они могут продержаться там не один месяц. Тем временем дочь Орсо, королева Союза, может уговорить своего заартачившегося мужа прислать помощь.
Король Союза, подумала Монца, знает нынче, что жена его предпочитает женщин. Интересно, имеет ли это для него значение?..
— А чем вы поможете делу, если будете вот так торчать здесь и смотреть, как ваши люди с этих стен падают? — спросил Трясучка.
Коска пожал плечами.
— Это утомляет защитников, лишает их покоя, держит в напряжении и отвлекает внимание от всех других попыток, которые мы можем сделать.
— Куча трупов — для отвлечения?
— Без них особо не отвлечешь.
— Но как вам удается заставлять людей лезть на лестницы ради этого?
— Старый метод Сазина помогает.
— Что за метод?
Монце вспомнилось, как Сазин показывал новеньким деньги, выложенные на стол сверкающими столбиками.
— Если стена падет, первый, кто на ней окажется, получает тысячу скелов. Десять следующих по сто, — сказала она.
— Это в том случае, если они останутся живы и потребуют деньги, — добавил Коска. — Коль стену взять невозможно, никогда не потребуют. Но если вдруг… что ж, за две тысячи скелов ты добьешься невозможного. Сей метод обеспечивает непрерывный поток желающих лезть на лестницы, а заодно помогает вычистить из бригады отчаянных храбрецов.
Трясучка озадачился окончательно.
— А это-то вам на кой?
— Храбрость — добродетель мертвецов, — буркнула Монца. — Умный командир ей не доверяет.
— Вертурио! — Коска хлопнул себя по ляжке. — Люблю авторов, которые способны сделать смерть забавной! Храбрецы по-своему полезны, но чертовски непредсказуемы. Беспокойство для стада. Угроза для окружающих.
— Не говоря уж о возможном соперничестве с командирами.
— В общем, безопасней вовремя от них избавляться. — Коска небрежно щелкнул пальцами. — Умеренная трусость — определенно лучшее качество для солдата.
Трясучка поморщился и покачал головой.
— Хорошие же у вас способы вести войну…
— Хороших способов вести войну не бывает, мой друг.
— Ты сказал — отвлечение? — перебила Монца.
— Сказал.
— От чего?
Внезапно раздалось шипение, Монца увидела краем глаза искру, и в следующий миг щеку ей обдало жаром. Схватившись за Кальвец, она резко развернулась. На ящиках в углу, лениво развалясь, как кошка, греющаяся на солнце, возлежала Ишри — уперлась головой в стену и покачивает перевязанной снизу доверху ногой, свесившейся с ящиков.
— А просто поздороваться нельзя? — рявкнула Монца.
— И что же в этом будет забавного?
— Вы что, обязаны отвечать вопросом на вопрос?
Ишри прижала руку к груди, широко распахнула черные глаза.
— Кто? Я?
Повертела между пальцами какую-то черную крупинку и, отправив ее щелчком в полет, со сверхъестественной меткостью угодила в фонарь рядом с Трясучкой. Шипение, вспышка — и стеклянный колпак треснул. Северянин, выругавшись, попятился, стряхнул с плеча отлетевшие искры.
— Некоторые называют это «гуркским сахаром». — Коска причмокнул губами. — Звучит для моего уха слаще, чем «гуркский огонь».
— Две дюжины бочонков, — промурлыкала Ишри, — любезно предоставленных пророком Кхалюлем.
Монца нахмурилась.
— Для человека, с которым мы никогда не виделись, не чрезмерно ли такое проявление любви?
— Более того. — Темнокожая гурчанка змеей заскользила с ящиков на пол, извиваясь всем телом так, словно в нем не было костей. Руки, закинутые кверху, волочились следом. — Он ненавидит ваших врагов.
— Нет лучшего основания для союза, чем общая ненависть. — Коска наблюдал за ее телодвижениями с недоверием и восхищением в глазах. — Это прекрасный новый век, друзья мои. Прошли времена, когда нужно было месяцами рыть подкопы, изводить тонны дерева на подпорки, набивать все это соломой, заливать маслом, поджигать и бежать сломя голову… и в половине случаев стена оставалась на месте. Сейчас же все, что требуется, — это выкопать ямку поглубже, положить туда сахарку, высечь искру и…
— Бабах, — пропела Ишри, вставая на цыпочки и потягиваясь.
— Адский бабах, — поправил Коска. — Нынче, похоже, все ведут осаду подобным образом, и кто я такой, чтобы отставать от общества… — Он смахнул пыль со своей бархатной куртки. — Сезария — гений минирования. Это он, знаете ли, взорвал колокольную башню в Гансетте. Чуть-чуть раньше назначенного времени, правда, и несколько человек попали под обвал. Я когда-нибудь рассказывал…
— И что, если тебе удастся обрушить стену? — снова перебила Монца.
— Ну, тогда наши люди вольются в брешь, затопят ошеломленного противника и займут наружный двор. А там сады, местность плоская, есть где встать войскам и готовиться к приступу. Взятие внутренней стены — вопрос лестниц, крови и жадности. Потом штурмуем дворец, и далее, сама понимаешь, как обычно. Мне — грабеж, тебе…
— Месть. — Монца, прищурясь, вгляделась в зубчатые очертания стены. Там находился Орсо в каких-то нескольких сотнях шагов от нее. Возможно, так действовали ночь, пожар, пьянящая смесь темноты и опасности, но в душе ее вдруг всколыхнулись былые чувства. Ярость, которую испытывала она в ту ночь, когда бежала под дождем из дома похитителя костей. — Когда будет готов подкоп?
Балагур оторвался от своего любимого занятия, поднял взгляд.
— Через двадцать один день и шесть часов. При той скорости, с которой продвигаются сейчас.
— Досадно. — Ишри выпятила нижнюю губу. — Я так люблю фейерверки… Но должна вернуться на Юг.
— Уже устали от нашего общества? — спросила Монца.
— Убит мой брат. — В глазах гурчанки не отразилось никаких чувств. — Женщиной, которая искала мести.
Монца нахмурилась, подозревая насмешку.
— Эти суки всегда находят способ добиться своего, не так ли?
— Да, только страдают всегда не те люди. Брат мой теперь счастлив, он у Бога. Так, во всяком случае, говорят. Горюют остальные члены моей семьи. И мы должны трудиться отныне еще усердней. — Одним плавным движением она оказалась на лестнице, уронила голову набок. — Попытайтесь не дать себя убить. Не хотелось бы, чтобы мои усердные труды здесь пропали даром.
— Только о ваших трудах я и буду думать, когда мне начнут резать горло.
В ответ молчание. Ишри исчезла.
— Похоже, ваш запас храбрецов иссяк, — послышался хриплый голос Трясучки.
Коска вздохнул.
— Не слишком-то он был велик изначально.
В тусклых отсветах горевшей башни с трудом можно было различить бегущих вниз по каменистому склону солдат. На глазах у Монцы опрокинулась последняя лестница, с которой посыпалось несколько крохотных фигурок.
— Но волноваться не о чем. Сезария роет подкоп. И это всего лишь вопрос времени, когда Стирия, наконец, объединится. — Коска вынул из кармана флягу, отвинтил крышку. — Или Орсо придет в себя и предложит мне снова сменить сторону.
Монца не засмеялась. Возможно, не была для этого создана.
— Может, тебе стоит выбрать, наконец, какую-то одну?
— Зачем? — Он поднес флягу к губам, сделал глоток и удовлетворенно причмокнул. — Это война. В ней нет правой стороны.
Какой бы важности событие ни предстояло, ключ к успеху — это подготовка. В течение трех недель Талин готовился к коронации великого герцога Рогонта. Морвир тем временем готовился к попытке убить его вместе с союзниками. В оба плана было вложено столько труда, что сейчас, когда день осуществления обоих наконец наступил, Морвир почти сожалел о том, что успех одного мог означать единственно бесповоротный провал другого.
До сей поры, честно говоря, пытаясь выполнить хотя бы малую часть непомерно амбициозного заказа герцога Орсо — убить шесть глав государств и одного капитан-генерала, — он особого успеха не имел. Сорвавшееся покушение на Меркатто в день ее триумфального возвращения в Талин, результатами коего были лишь парочка отравленных простолюдинов и разболевшаяся спина, стало первой из целого ряда неудач.
Сумев пробраться через незапертое заднее окно в мастерскую одной из лучших талинских портних, он поместил смертоносный америндовый шип в лиф изумрудно-зеленого платья, заказанного графиней Котардой из Аффойи. Увы, познаний в пошиве дамских платьев Морвиру явно недоставало. Будь рядом Дэй, она, конечно, заметила бы, что сей предмет одежды более чем вдвое превосходит худенькую жертву объемами. Тем же вечером графиня появилась на балу во всей красе и произвела изумрудным платьем фурор. Лишь впоследствии Морвир узнал, к великой своей досаде, что точно такое платье заказала себе толстуха-жена одного из богатейших талинских купцов, которой прийти на бал помешало некое загадочное недомогание, приведшее к смерти всего за несколько часов.
Пятью ночами позже, после нелегкого дня, проведенного в глубине угольной кучи, где дышать приходилось через трубочку, он сдобрил паучьим ядом устрицы, предназначенные для герцога Лирозио. Будь рядом Дэй, она наверняка посоветовала бы выбрать чаще употребляемый продукт питания, но сам Морвир не смог устоять перед экзотичностью блюда. Увы, после плотного обеда герцог маялся несварением и на ужин съел только маленький ломтик хлеба. Устрицы достались кухонной кошке, ныне покойной.
По прошествии недели, сказавшись в очередной раз пурантийским виноторговцем по имени Ротсак Ривром, он проник на собрание, где обсуждались торговые пошлины, под председательством канцлера Сипани. Вступил там в оживленную беседу о винограде с одним из сопровождающих престарелого государственного деятеля и сумел, к великому своему удовлетворению, мазнуть краешек уха Соториуса раствором леопардового цветка. Затем, исполненный энтузиазма, принялся ожидать результатов, но канцлер упорно отказывался умирать и, казалось, напротив, пребывал в самом добром здравии. Оставалось предположить только, что Соториус каждое утро совершает ритуал, сходный с его собственным, и посему обладает иммунитетом к неизвестно какому количеству ядов.
Но Кастор Морвир был не из тех, кого способны обескуражить несколько неудач. В жизни он претерпел многое и не видел причины изменять своей позиции непоколебимого стоицизма лишь потому, что задача кажется невыполнимой. Поскольку коронация была уже на носу, он решил сосредоточиться на главных мишенях — великом герцоге Рогонте и его любовнице, своей ненавистной экс-нанимательнице, а ныне великой герцогине Талина Монцкарро Меркатто.
Сказать, что для увековечивания этой коронации в коллективной памяти Стирии расходов не пожалели, было бы явным преуменьшением. Все дома, окружавшие площадь перед Сенатским домом, успели выкрасить заново. Помост, на котором Меркатто держала свою так называемую речь, отделали мрамором и обнесли золочеными перилами. Сегодня же по лесам перед фасадом ползали многочисленные рабочие, развешивая поверх старинной каменной кладки гирлянды свежесрезанных белых цветов и превращая мрачноватое здание в блистательный храм тщеславия великого герцога Осприи.
Морвир, трудившийся теперь в удручающем одиночестве, накануне позаимствовал одежду, документы и ящик с инструментами у плотника, который приехал в Талин в поисках работы и пропажей своей, следовательно, ни у кого не вызвал бы интереса. И, проникнув под сей остроумной маскировкой в Сенатский дом, осмотрелся там и составил план действий. Заодно, раз уж так получилось, с изрядным блеском немного поработал над балюстрадой. Воистину, он был потерей для плотничного дела… но Морвир ни на миг не забывал о том, что основной его профессией оставалось убийство. Сегодня он вернулся, дабы осуществить свой план. И тем исполнить заказ на великого герцога Рогонта.
— Здрасте, — буркнул он стражнику, входя в Сенатский дом через высокие двери вместе с другими рабочими, возвращавшимися с обеда.
С хрустом откусил от яблока и беззаботно зачавкал, подражая вульгарным манерам простолюдинов. Осторожность на первом месте, всегда, но при попытке кого-нибудь одурачить наилучшие плоды приносят простота и крайняя самоуверенность. Стражники, ни тот, что у дверей, ни те, что караулили внутри здания, не обратили на него ни малейшего внимания. Бросив огрызок яблока в ящик с инструментами, Морвир не без грусти подумал о том, сколько удовольствия доставило бы оно Дэй.
Сенатский дом века назад остался без купола, и огромное внутреннее пространство его было открыто небесам. Три четверти круглого зала занимали сиденья, которых хватило бы усадить тысячи две, если не больше, почетных гостей. Мраморные ступени, на коих они стояли, располагались ярусами, как в театре, дабы все могли видеть сенаторов былых времен, произносивших свои великие речи. Сейчас на месте их выступлений был возведен круглый помост из инкрустированного дерева, где в окружении золоченых венков из дубовых листьев стояло роскошное золотое кресло.
Стены были завешены гигантскими, шагов по тридцать в длину, флагами главных городов Стирии из цветного сулджукского шелка, о цене которого Морвир боялся и думать. Лазурное с белой башней знамя Осприи занимало самое почетное место, сразу за центральным помостом. По бокам от него располагались крест Талина и раковина Сипани. Далее шли мост Пуранти, красный флаг Аффойи, три пчелы Виссерина, шесть колец Никанте, а также знамена Муриса, Этризани, Итрии, Борлетты и Каприле. Казалось, в новый гордый орден были приняты все, хотели они этого или нет.
Всюду кишел занятый работой народ. Развешивали драпировки и устилали сиденья белыми подушками для удобства благородных гостей портные. Стучали молотками по перилам и помосту плотники. Забрасывали белыми цветами пол в стороне от главных проходов цветочники. Выстраивали бережно бесконечными шеренгами свои восковые изделия свечники, добираясь до высоких канделябров по приставным лесенкам. И за всеми наблюдали осприанские гвардейцы с начищенными до зеркального блеска доспехами и алебардами.
Короноваться здесь, в самом сердце Новой империи?.. Подобный выбор говорил о непомерной самонадеянности Рогонта. А если какого-то качества Морвир и не терпел в людях, так это самонадеянности. Смирение, в конце концов, обходится куда дешевле… Скрывая глубочайшее отвращение, он разболтанной и уверенной походкой простого рабочего человека прошел мимо ремесленников, возившихся с резными сиденьями, и спустился к центральному помосту.
На дальней стене зала, на высоте примерно в десять шагов, имелись два маленьких балкончика, где, по мысли Морвира, в былые времена сидели писцы. Сейчас на них высились два огромных портрета герцога Рогонта. На одном герцог был изображен решительным и суровым, в героической позе, в доспехах и с мечом. На втором — погруженным в размышления, облаченным в судейское одеяние, с книгой и компасом в руках. Знаток искусства мира и искусства войны… Морвир не сдержал усмешки. На каждом из этих балкончиков есть подходящее местечко, откуда может вылететь отравленный дротик и, проколов раздувшуюся от самомнения голову этого идиота, выпустить из нее воздух вместе с амбициями. Попасть же туда можно по двум лесенкам из маленькой, неиспользуемой ныне комнатки, где в прежние времена хранились записи…
Морвир нахмурился. Пусть в данный момент открытая… но в дверном проеме, еще вчера пустовавшем, красовалась невесть откуда взявшаяся дверь. Прочная, дубовая, окованная стальными полосами. Подобных изменений в самом конце подготовки он никоим образом не предвидел. И первым побуждением его было поставить на первое место осторожность, развернуться и уйти, как он и делал обычно, если обстоятельства вдруг менялись. Но… одной осторожностью места в истории себе не обеспечишь. И событие, и задача, и потенциальное вознаграждение слишком значительны, чтобы отказаться от всего из-за какой-то двери. История дышит ему в затылок. И на сегодняшний вечер имя ему — дерзость…
Он миновал помост, который деловито золотила дюжина маляров, подошел к двери. Поджав губы, качнул ее в одну сторону, потом в другую, словно проверяя, гладко ли ходят петли. Затем, быстро оглянувшись, дабы убедиться, что за ним не наблюдают, проскользнул в сводчатую комнатку.
Ни окон, ни светильников там не было. В полумраке, который разгонял лишь свет, падавший из дверного проема и с лесенок, что вели на балконы, Морвир разглядел у стен груды пустых ящиков и бочонков. И только задумался, какой же из балконов выбрать для стрелковой позиции, как услышал приближавшиеся к двери шаги. Он быстро юркнул за ящики, охнул, ощутив впившуюся в локоть занозу, вспомнил про инструменты и, подцепив ящик ногой, затащил его следом. Мгновением позже дверь скрипнула, шаги зазвучали в самой комнате, и кто-то прокряхтел:
— Черт, тяжело!
— Ставь сюда, — сказал другой голос. Что-то стукнуло, скрежетнуло. — Фу, зараза!
— Где ключ?
— Вот.
— Сунь его в замок.
— А зачем тогда замок, коли в нем ключ?
— А затем, чтобы чего не вышло, дурак! Неохота мне, когда мы поставим этот чертов ящик перед всем народом и его светлость велит открывать, спрашивать у тебя, где ключ, и слышать, что ты его где-то обронил. Ясно теперь?
— И то правда.
— Отсюда он точно никуда не денется, из запертой комнаты да с дюжиной стражников под дверью, не то что из твоих дырявых карманов.
— Уговорил. — Что-то тихо звякнуло. — Пожалуйста. Доволен?
Шаги удалились. Хлопнула дверь, скрежетнули замки, лязгнул засов, и наступила тишина. Морвир остался запертым в комнате, выход из которой охраняли стражники. Но это не могло испугать человека, наделенного столь выдающейся силой духа. У него еще оставалась возможность скрыться, скинув веревку с балкона, в решающий момент, когда все взгляды будут прикованы к герцогу Рогонту, принимающему безвременную смерть. Стараясь не вогнать новые занозы, он осторожно выполз из-за ящиков.
В центре комнаты стоял большой ларец. Сам по себе произведение искусства — инкрустированное дерево, резная серебряная оковка, тускло мерцающая в полумраке. В нем явно находилось нечто весьма важное для предстоящей церемонии. И раз уж судьба дала Морвиру ключ…
Он встал перед ларцом на колени, без труда отпер замок и аккуратно откинул крышку.
Удивить человека с его опытом было очень и очень нелегко. Но тут глаза у него вытаращились, челюсть отвисла, и на лбу выступил пот. Лицо словно обожгло золотым сиянием… однако чувства, которые охватили Морвира при виде этого предмета, были чем-то большим, нежели восторг перед его красотой или понимание его символической значимости и даже практической ценности. Что-то дразнящее промелькнуло в глубинах разума…
Озарение пронзило подобно удару молнии, отчего все волоски на теле поднялись дыбом. Мысль была исполнена столь ослепительного блеска и столь пронзительно проста при этом, что Морвир даже испугался. Беспримерная дерзость, чудесная легкость, совершенно уместная ирония… Лишь одного хотелось — чтобы Дэй была жива и оценила его гениальность.
Он привел в движение потайную защелку в своем ящике, вынул дно вместе с плотницкими инструментами, под которым лежали аккуратно сложенная шелковая рубашка и нарядная куртка, предназначенные для побега отсюда. Под ними покоились его истинные орудия труда. Морвир натянул перчатки — женские, из тончайшей телячьей кожи, менее других мешавшие движениям его проворных пальцев, затем извлек коричневый стеклянный кувшинчик. Извлек не без трепета, ибо там содержался яд его собственного изобретения, действующий через прикосновение, названный Морвиром «препарат номер двенадцать». Повторение случая с Соториусом исключалось — отрава была настолько смертоносной, что даже сам Морвир не мог выработать против нее иммунитет.
Он аккуратно откупорил кувшинчик — осторожность на первом месте, всегда, — и, вооружившись рисовальной кисточкой, приступил к работе.
Дышалось в спертом воздухе тяжело, колени и спина у Коски разболелись — пробраться по туннелю можно было только согнувшись вдвое. А он за последние несколько недель успел отвыкнуть от бо́льших физических усилий, чем требовалось для сидения за столом и работы челюстями. Теперь же он принес мысленный обет совершать каждое утро моцион, прекрасно зная, что не сделает этого даже завтра. Но лучше все-таки давать обеты и не исполнять их, чем не давать вовсе… не правда ли?
Меч на каждом шагу цеплялся за земляные стены. И зачем он взял с собой эту чертову железяку?.. С опаской поглядывая на блестящую дорожку из черного порошка, уходившую во тьму, Коска поднял фонарь из толстого стекла и крепкого чугуна повыше. Огонь и гуркский сахар — не лучшие соседи в ограниченном пространстве.
Впереди наконец замерцал свет, послышалось еще чье-то тяжелое дыхание, и узкий проход вывел в раскоп пошире, размером со спаленку в приличном доме, освещенный парой фонарей, со стенами и потолком, подпертыми брусьями, которые выглядели весьма ненадежно. В основном пространство занимали большие бочонки. На боку каждого было выведено одно-единственное гуркское слово. Познаний Коски в этом языке хватало лишь на то, чтобы заказать выпивку, но иероглиф, означавший «огонь», он узнал.
Сезария, казавшийся в полумраке большой черной тенью, подтаскивал, пыхтя и обливаясь потом, последний бочонок к остальным.
— Пора, — просипел Коска и с облегчением распрямил спину. К голове тут же прилила кровь, и его качнуло.
— Осторожно! — вскрикнул Сезария. — Фонарь не урони! Одна искра — и мы взлетим на небеса!
— Не волнуйся. — Коска твердо встал на ноги. — Я человек не религиозный, но сомневаюсь, что нас подпустят к ним близко.
— Ну, так в ад провалимся.
— Это куда вероятней.
Сезария, рыча сквозь зубы, со всею осторожностью придвинул бочонок вплотную к прочим.
— Все ушли? — спросил.
— Уже, поди, в траншее сидят.
Великан вытер руки о грязную куртку.
— Тогда мы готовы, генерал.
— Чудесно. А то последние дни прямо ползком ползли. Это преступление, что человеку приходится еще и скучать. А как подумаешь, насколько коротка жизнь. Лежа на смертном одре, наверняка больше жалеешь о времени, проведенном впустую, чем о худших своих ошибках.
— Сказал бы, коли нечем было заняться. Нашли бы тебе работенку… мог помочь копать.
— В моем-то возрасте? Единственное место, где я буду перекидывать землю, отхожее. Да и эта работа уже кажется гораздо тяжелей, чем бывало. Что дальше?
— Дальше, я слышал, только хуже.
— Спасибо. Я вообще-то о подкопе спросил.
Сезария показал на пороховую дорожку, что тянулась сюда из туннеля и обрывалась, не доходя до бочонков. Хлопнул по мешочку, висевшему на поясе.
— Сейчас досыпаем до конца, побольше, чтобы уж точно взялось. Выбираемся из туннеля, подпаливаем порох на выходе, потом…
— Огонь бежит к бочонкам и… какой силы будет взрыв?
Сезария покачал головой:
— Никогда не видал даже четверти такого количества, пущенного в дело за раз. Да и смесь покрепче прежнего. Этот новый состав… боюсь, как бы слишком сильным не оказался.
— Лучше перебрать, чем недобрать.
— Если только вся гора на нас не рухнет.
— Такое может случиться?
— Кто знает?
Мысль о тоннах камня над головой Коску в этот миг не порадовала.
— Что ж, передумывать поздновато. Люди Виктуса готовы к атаке. Рогонт вечером станет королем и собирается почтить нас своим царственным присутствием на рассвете, желательно уже внутри крепости, чтобы самому скомандовать решающий штурм. Будь я проклят, если мне хочется все утро слушать стенания этого дурака. Да еще и в короне.
— Думаешь, он будет носить ее не снимая?
Коска задумчиво почесал шею.
— Хм… понятия не имею. Но мы, кажется, несколько отвлеклись.
— Да. — Сезария смерил хмурым взглядом бочонки. — Как-то это… неправильно. Роешь нору, тычешь факелом в какую-то пыль, потом бежишь и…
— Хлоп, — сказал Коска.
— Ума не надо. Храбрости не надо. По мне, хреновый способ сражаться.
— Единственный хороший способ сражаться тот, что убивает твоего врага, а тебя оставляет живым и веселым. Коли наука способна упростить процесс, что ж, тем лучше. Все остальное — вздор. Начнем, пожалуй.
— Слушаюсь, мой капитан-генерал, и повинуюсь. — Сезария отцепил мешочек от пояса, нагнулся и начал осторожно высыпать из него порох, продолжая дорожку к бочонкам. — Поневоле задумаешься, на что оно похоже.
— О чем ты?
— Ну, занимаешься вот этак своим делом, а следующий миг тебя уже на куски разрывает. И убийцу-то своего в лицо не увидишь.
— Другим приказы отдавать — то же самое. По-твоему, убить человека порохом хуже, чем велеть кому-то проткнуть его копьем?.. И когда ты в последний раз смотрел врагу в лицо?
Не под Афьери, уж точно, когда радостно помог нанести Коске удар в спину…
Сезария вздохнул.
— Может, оно и так. Но я все равно порой скучаю по прежним временам. Когда еще командовал Сазин. Мир тогда вроде был другой. Более честный.
Коска фыркнул.
— Ты не хуже меня знаешь, что нет по эту сторону ада такого грязного трюка, которым не пользовался бы Сазин. Да этот старый скряга весь мир взорвал бы, кабы ждал, что перепадет грошик.
— Оно правда, конечно. Но как-то… нечестно.
— Вот уж не думал, что ты такой рьяный борец за честность.
— Не скажу, что это помеха делу, но мне приятней выиграть честный бой, чем нечестный. — Он высыпал остатки пороха блестящей кучкой на крышку бочонка. — Лучше себя чувствуешь почему-то, сражаясь хоть по каким-то правилам.
— Ха. — Коска с маху ударил его фонарем в затылок, и Сезария, не удержавшись на ногах, рухнул ничком. — Это война. В ней нет правил.
Великан застонал, зашевелился, пытаясь приподняться. Коска вскинул фонарь повыше и нанес еще один удар. Стекло лопнуло, масло полыхнуло, в волосах Сезарии затрещали искры. Слишком близко от пороховой дорожки, чтобы чувствовать себя в безопасности, но Коска всегда любил азартные игры.
Торжествующие речи над поверженным противником он тоже любил, но времени на них уже не было. Поэтому Коска нырнул обратно в темный тоннель и заторопился к выходу.
Всего через дюжину шагов он опять запыхался. Еще через дюжину увидел мелькнувший вдалеке дневной свет. Суетливо опустился на колени и закусил губу, гадая, как быстро сгорит пороховая дорожка, если поджечь ее сейчас.
— Хорошо, что я всегда любил азартные игры…
Он начал осторожно откручивать с фонаря треснувший колпак. Но тот заело.
— Дерьмо! — Коска потянул его вверх, пальцы соскользнули. Что-то погнулось, видимо, когда он ударил Сезарию. — Дрянь такая! — Взялся покрепче и крутанул что есть силы.
Колпак вдруг соскочил. Коска от неожиданности, пытаясь его удержать, выронил нижнюю половину, та грохнулась на пол, подпрыгнула, погасла и покатилась куда-то в чернильную мглу.
— Мать твою!..
Ничего не оставалось, кроме как вернуться за одним из фонарей к бочонкам. Поднявшись на ноги, Коска протянул вперед руку, пытаясь нашарить стену, сделал несколько шагов. И ударился лицом о какую-то перекладину.
— Ох!
Во рту стало солоно от крови, в ушах загудело. Перед глазами забрезжил свет. Коска потряс головой, но свет не исчез. Заплясал на деревянных подпорках, земляных стенах и блестящей пороховой дорожке. То был свет фонаря, и, если Коска не перепутал в темноте стороны туннеля, шел он оттуда, где оставался Сезария.
Гениальная была мысль — взять с собою меч… С приятным уху звоном Коска вытянул его из ножен, кое-как изловчился в тесноте направить острие вперед, задев попутно потолок и обрушив себе на лысину земляной ручеек. Свет тем временем приблизился.
Из-за поворота появился окровавленный Сезария с фонарем. Они уставились друг на друга. Коска — слегка пригнувшись, Сезария — сложившись вдвое.
— За что? — прорычал великан.
— Я никому не позволяю предать меня дважды.
— Я думал, ты деловой человек.
— Люди меняются.
— Так это ты убил Эндиша.
— Самый сладостный момент в моей жизни за последние десять лет.
Сезария покачал головой. На лице его отразилась борьба смешанных чувств — недоумение, злоба и страдание.
— Меркатто заняла твое кресло, а не мы!
— Это совсем другое дело. Женщины могут предавать меня, сколько им угодно.
— Ты всегда закрывал глаза на проделки этой бешеной суки.
— Я неизлечимый романтик. А, может, просто никогда тебя не любил.
Свободной рукой Сезария выхватил нож.
— Надо было тебе меня добить.
— Рад, что не сделал этого. Смогу теперь применить еще какой-нибудь ловкий приемчик.
— Ты, конечно, не захочешь отложить меч и сразиться на ножах?
Коска усмехнулся:
— Это ты у нас любишь честность. Я пытался убить тебя сперва ударом сзади, потом — взрывом спереди. Проткнув сейчас мечом, бессонницей мучиться не буду. — И ринулся в атаку.
Невыгодно быть великаном в таком тесном пространстве. Сезария занял собой почти весь проход — не промахнешься. Он умудрился, правда, отбить ножом первый неуклюжий выпад, но царапину на плече все же получил. Коска, отводя руку для следующего, проехался костяшками по стене и охнул. Сезария ткнул фонарем ему в лицо, он отпрянул, поскользнулся и упал на одно колено. Великан, шагнув вперед, взмахнул ножом. Кулак ткнулся в потолок, вызвав небольшой земляной обвал, нож вонзился в перекладину. Покуда Сезария, морщась и ругаясь по-кантийски, силился его выдернуть, Коска поднялся на ноги и сделал выпад. Острие клинка проткнуло рубаху и легко вошло в грудь. Глаза Сезарии выпучились.
— На! — прорычал ему в лицо Коска. — Понял… о чем я?
Великан, простонав что-то невнятное, выпустил нож и начал валиться на него, насаживаясь на клинок, пока золоченая рукоять не уперлась в залившуюся кровью рубаху. Вцепился в Коску, повалил его и рухнул сверху, и та же рукоять вдавилась с маху в живот старому наемнику, выбив из него дух.
— Ловкий, говоришь… — Сезария оскалил окровавленные зубы, — приемчик? — И с силой ударил фонарем по пороховой дорожке у самого лица Коски.
Стекло разбилось, огонь скакнул наружу. Раздалось шипение, потом тихий хлопок — порох занялся. Щеку Коски обдало жаром. Он начал отчаянно извиваться под тяжелым, обмякшим телом Сезарии, пытаясь сдвинуть его в сторону, разжать руку и выпустить рукоять меча. В нос ударила едкая вонь горящего гуркского сахара. Вдоль дорожки неторопливо побежали в глубь прохода искры.
Кое-как ему удалось высвободиться и вскочить на ноги. Задыхаясь, хватаясь рукой за стену, спотыкаясь о подпорки, Коска ринулся к выходу. Впереди появилось и стало приближаться овальное световое пятнышко. Он глупо хихикнул, подумав, в этот момент или в следующий соратники увидят кусок горы, внутри которой он бежит, за милю в небесах. И вырвался, наконец, из подкопа на волю.
— Бегите! — неистово размахивая руками, крикнул неведомо кому Коска. — Бегите!
И сам неуклюже поскакал вниз по склону. Споткнулся, упал, больно ударившись о камень, снова вскочил на ноги и в облаке пыли понесся дальше, к плетеным щитам, прикрывавшим ближайшую траншею и постепенно приближавшимся. Вопя во все горло, подбежал, бросился наземь, проскользил на животе между ограждениями и нырнул вниз головой в траншею. Следом градом посыпалась взрыхленная земля.
На него уставился Виктус.
— Что за…
— Всем в укрытие! — заорал Коска.
Залязгала броня — солдаты попадали на дно траншеи. Подняли над собой щиты, зажали латными рукавицами уши в ожидании взрыва, который разнесет мир. Коска вдавился спиною в стену, крепко зажмурился, стиснул зубы и обхватил голову руками.
Прошло мгновение, другое, третье…
Тишина.
Он приоткрыл один глаз. Увидел голубую бабочку, беспечно впорхнувшую в траншею. Она полетала немного над неподвижными людьми и спокойно уселась на острие чьего-то копья.
Виктус, натянувший шлем чуть ли не до подбородка, медленно сдвинул его обратно на затылок. С недоумением взглянул на Коску.
— Что случилось, черт побери? Запал горит? Где Сезария?
Мысленному взору Коски внезапно явились выгоревшая и погасшая пороховая дорожка, люди Виктуса, идущие по туннелю с фонарями, свет, выхватывающий из темноты труп Сезарии, в груди которого торчит меч с хорошо знакомой всем золоченой рукоятью.
— Э-э-э…
По земляной стене у него за спиной пробежала едва заметная дрожь. Мгновением позже раздался грохот — такой силы, что голову копьем пронзила боль. Затем внезапно наступила абсолютная тишина. Лишь слабый звон стоял в ушах. Земля под ногами сотряслась. По траншее пронесся сильнейший порыв ветра, чуть не свалив Коску наземь. Следом хлынуло удушливое облако пыли, от которой засаднило в легких. И посыпались дождем с небес камни, больно жаля непокрытую голову и руки. Коска, кашляя, съежился и вновь прижался к стене.
Сколько он так просидел, сказать было трудно. Когда же, наконец, открыл глаза, распрямил плечи и кое-как поднялся, пошатываясь, окружающий мир являл собой царство безмолвного тумана. Это была земля мертвых, где люди казались призрачными тенями. Впрочем, дымка уже медленно таяла. Коска поковырял в ушах, но звон не затих.
Начали подниматься остальные, с серыми от пыли лицами, с опаской поглядывая по сторонам. Лишь один солдат остался лежать в луже на дне траншеи. Шлем у него был проломлен осколком камня, сброшенным переменчивой судьбой с небес прямо ему на голову.
Коска высунулся из траншеи и уставился, моргая, сквозь редеющую завесу пыли на вершину горы.
— Ох…
Стена Фонтезармо была на месте. Ее зубцы и башни по-прежнему чернели на фоне свинцово-белого неба. От взрыва в скале образовался гигантский кратер, но круглая башня на самом его краю, словно даже слегка нависшая над пустотой, стояла непоколебимо. За одно мгновение Коску постигло сильнейшее разочарование в его жизни, а случалось их немало.
Затем совершенно беззвучно и медленно, как во сне, центральная башня дрогнула, накренилась и обрушилась в зиявший под нею кратер. Огромная часть стены, ее окружавшей, пошла трещинами и потянулась следом, проседая и дробясь на куски под собственной тяжестью. Сей рукотворный каменный оползень загрохотал вниз по склону, стремительно приближаясь к траншеям.
— Ох, — снова сказал Коска, не слыша своего голоса.
Наемники во второй раз попадали на дно траншеи и прикрыли головы, кто чем мог, моля судьбу или богов, в которых верили или не верили, о спасении. Один лишь Коска остался стоять, глядя зачарованно, как несется на него каменная глыбина тонн в десять весом, подскакивая, переворачиваясь, стреляя во все стороны мелкими осколками, не издавая при этом почти никаких звуков, кроме тихого потрескивания, похожего на скрип щебенки под сапогами. Остановилась она не более чем в десяти шагах. Качнулась в одну сторону, потом в другую, и застыла.
Траншеи во второй раз накрыло удушливым, темным облаком пыли. Но когда оно слегка разредилось, Коска увидел во внешней стене Фонтезармо огромную, шагов в двести шириной, брешь. Кратер под нею был почти засыпан битым камнем, и еще одна башня нависла над ним под угрожающим углом, подобно пьянице на краю скалы, готовая в любой момент рухнуть.
Виктус поднял меч и завопил:
— В атаку! — что для Коски, стоявшего рядом, прозвучало так, словно он просто сказал это.
Из траншей полезли еще не опомнившиеся солдаты. Один сделал, пошатываясь, несколько шагов и упал. Остальные вояки встали столбом и, хлопая глазами, уставились на брешь. Но некоторые неуверенно двинулись в гору, за ними постепенно потянулись другие, и вскоре по грудам битого камня к бреши карабкались уже сотни наемников.
В траншее остались только Коска и Виктус, с головы до ног серые от пыли.
— Где Сезария? — пробился сквозь звон в ушах капитан-генерала вопрос.
Собственный его голос прозвучал в ответ еле слышным бормотанием.
— Он не догнал меня?
— Нет. Что произошло?
— Трагическая случайность. На обратном пути… — На теле Коски было столько синяков и ушибов, что слезу выдавить оказалось нетрудно. — Я уронил фонарь! Уронил! Поджег порох посреди прохода! — Он вцепился в рифленую кирасу Виктуса. — Я сказал ему: «Бежим!», но он остался! Остался… чтобы потушить.
— Остался?
— Он хотел спасти нас обоих! — Коска прикрыл глаза рукой. — Моя вина! Только моя. Он воистину был лучшим из нас. — Запрокинул голову к небу и провыл: — Почему? Почему, почему… судьба всегда забирает лучших?
Взгляд Виктуса метнулся к пустым ножнам у него на поясе, затем к огромному кратеру и бреши в стене.
— Погиб?
— Взорвался к черту, — сдавленным голосом ответил Коска. — С гуркским сахаром шутки плохи.
Сквозь завесу пыли пробилось, наконец, солнце. Тускло заблестели под его лучами доспехи и оружие солдат Виктуса, волной вливавшихся в брешь — судя по всему, без малейшего противодействия. Если кто-то из защитников и уцелел после взрыва, настроения сражаться у них явно не было. Внешняя стена Фонтезармо, считай, пала.
— Победа. Что ж, во всяком случае, Сезария пожертвовал собой не напрасно.
— О, нет. — Виктус бросил на него косой взгляд. — Он был бы горд.
Гомон толпы по другую сторону дверей становился все громче, и Монцу мутило все сильнее. Челюсти от напряжения свело, она пыталась растирать их, но без толку.
Деваться, однако, было некуда, оставалось только ждать. Вся роль ее в грандиозном представлении нынешнего вечера заключалась в том, чтобы стоять с каменным выражением лица и выглядеть, как знатная дама. И лучшим портным Талина пришлось немало потрудиться, придавая сей смехотворной лжи видимость правдоподобия. Шрамы на ее руках они прикрыли длинными рукавами, рубец на шее — высоким воротником, изуродованную кисть спрятали под перчаткой. И были счастливы, что хотя бы вырез на груди можно сделать низким без опасения оскорбить взоры чувствительных гостей Рогонта. Странно, что не додумались вырезать дыру на заднице — еще одной части ее тела, где шрамов не было.
Ничего такого на виду, что могло бы нарушить совершенство исторического момента в жизни герцога Рогонта. Никаких мечей, само собой, и Монца тосковала по тяжести Кальвеца на боку, как по утерянной конечности. Она уж и не помнила, когда в последний раз выходила без оружия. Не вчера, это точно, когда новое высокое положение обязало ее присутствовать на собрании Совета Талина.
По мнению старика Рубина, меч на собрании ей был ни к чему. Она ответила, что не расстается с ним вот уже двадцать лет. Он деликатно указал на то, что ни у кого из остальных членов Совета оружия нет, хотя все они мужчины, и, следовательно, им более пристало иметь его при себе. Монца спросила, чем же она его заколет, если оставит меч. Никто не понял, шутка то была или нет. Но больше к ней не приставали.
— Ваша светлость. — Подошел один из распорядителей, вкрадчиво поклонился. — Ваша милость. — Отвесил такой же поклон графине Котарде. — Мы начинаем.
— Прекрасно, — резко бросила в ответ Монца. Повернулась к дверям, расправила плечи, подняла подбородок. — Давайте покончим уже с этим идиотским спектаклем.
Лишнего времени у нее не имелось. Каждую минуту бодрствования — а она почти не спала с тех пор, как Рогонт водрузил ей на голову венец, — Монца проводила в попытках вытащить герцогство Талин из помойной ямы, куда с таким усердием его сама же и затолкала.
Памятуя изречение Бьяловельда: «Всякое благополучное государство держится на опорах из стали и золота», она призвала к себе всех чиновников, которые не сидели в осажденном Фонтезармо вместе со своим прежним хозяином. Выяснила, как обстоят дела с талинской армией. Таковой не оказалось. Выяснила, как обстоят дела с казной. Казна была пуста. Система налогообложения, обеспечение общественных работ, поддержание безопасности, отправление правосудия — все растаяло, подобно комку грязи, брошенному в ручей. От анархии Талин удерживало только присутствие Рогонта. Верней сказать, его армии.
Но Монцу не так-то легко было заставить опустить руки. Она всегда умела точно оценить человека и найти подходящего для определенной работы. Старик Рубин отличался напыщенностью пророка, поэтому она назначила его Высоким судьей. Груло и Скавьер были самыми жестокосердыми из купцов города. Ни тому, ни другой она не доверяла, поэтому назначила обоих канцлерами, поручив вводить новые налоги и взимать их, чем те и занялись наперегонки, попутно ревниво приглядывая друг за другом.
Они успели уже выжать некоторое количество денег из своих менее везучих собратьев, и Монца успела уже потратить их на вооружение.
Через три бесконечных дня ее сомнительного правления в городе появился сержант Вольфьер, старый служака, изукрашенный шрамами не хуже ее самой и упрямый до смешного. Он не сдался после разгрома при Осприи и провел двадцать три уцелевших солдата своего полка через всю Стирию, не запятнав ни рук, ни чести мундира. Человек подобной стойкости всегда мог пригодиться Монце, и она поручила ему собрать под свое командование ветеранов города. Платить им за работу было нечем, но к сегодняшнему дню он имел, тем не менее, две роты волонтеров, чьей почетной обязанностью стало сопровождать сборщиков налогов, гарантируя тем самым, что ни один медяк не ускользнет сквозь пальцы.
Она хорошо запомнила уроки герцога Орсо. От золота к стали, и обратно к золоту — такова непогрешимая спираль политики. Сопротивление, пассивность, насмешки со всех сторон лишь разжигали в ней азарт, как и явная невозможность выполнения поставленной перед собой задачи. Работа заставляла забывать о боли и хаске, придавала смысл каждому дню. Много… очень много времени прошло с тех пор, как она пыталась что-то вырастить.
— Вы такая… красивая.
— Что?
Ей нервно улыбалась неслышно подошедшая Котарда.
— А… вы тоже, — буркнула Монца не глядя.
— Вам идет белый цвет. А я для него, говорят, слишком бледная.
Монца поморщилась. Что ей точно сейчас было ни к чему, так это бессмысленное щебетание.
— Хотелось бы мне быть похожей на вас.
— Посидите немного на солнце — будете.
— Нет-нет. Я о храбрости говорю. — Котарда переплела пальцы рук, уставилась на них. — Мне хочется быть храброй. Я наделена властью. И многие думают, что люди, наделенные властью, ничего не боятся. А я боюсь. Всегда. Особенно во время таких… событиий. — Монце сделалось еще больше не по себе, а Котарда все не унималась: — Порой даже с места сдвинуться не могу. От страха. Не оправдываю ожиданий. И что с этим делать? Вот вы что сделали бы?
Говорить о своих страхах Монца не собиралась. Чтобы не подпитывать их. Но Котарда и не ждала ответа.
— У меня совсем нет характера, но откуда у людей берется характер? Он или есть, или его нет. У вас есть. Все так говорят. А откуда он у вас? Почему у меня нет? Иногда мне кажется, что я бумажная кукла на самом деле, только веду себя, как человек. Говорят, я ужасная трусиха. И что с этим делать? Если ты трусиха?
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Монца пожала плечами.
— Вести себя так, как будто ты не трусиха.
Двери перед ними отворились.
Невидимые глазу оркестранты грянули торжественную музыку, и Монца с Котардой шагнули внутрь гигантской чаши Сенатского дома. Там, несмотря на отсутствие крыши и вечерний час, зажигавший звезды в темно-синем небе над головой, оказалось жарко. Душно как в могиле. И так разило цветами, что Монцу немедленно затошнило. Тьму разгоняли тысячи свечей, свет которых наполнял пространство мечущимися тенями, заставляя блистать позолоту, сверкать драгоценности и превращая лица, сотни коих заполняли амфитеатр ярус за ярусом, в недобро скалящиеся маски. Все здесь было невероятных размеров — и толпа, и знамена на стенах, и само место действия. Все чрезмерное, словно в какой-нибудь страшной сказке.
Столько времени потрачено, столько сил, ради того лишь, чтобы посмотреть, как человек надевает новый головной убор…
Публика собралась весьма разнообразная. Большинство составляли стирийцы. Высокопоставленные персоны, богатые купцы, мелкие дворяне, известные актеры, дипломаты, поэты, художники, военные — Рогонт не упустил никого, кто мог добавить к его славе немного собственной. Почти все лучшие места ближе к центральному помосту занимали гости из других стран, которые явились засвидетельствовать свое почтение новому королю Стирии или, во всяком случае, попытаться извлечь из его возвышения какую-то выгоду для себя. Среди них были торговые капитаны с Тысячи островов, блиставшие золотыми кольцами в ушах. Бородатые северяне, шустроглазые баолийцы. Уроженцы Сулджука в ярких шелках. Парочка бритоголовых жриц из Тхонда, где поклоняются солнцу. Трое нервничающих отчего-то членов городского управления Вестпорта. От Союза — никого, что не удивительно. Но места его делегации с удовольствием заняли гуркские представители. Дюжина послов от императора Уфман-уль-Дошта в золоте с головы до ног. Дюжина жрецов от пророка Кхалюля в скромных белых одеяниях.
Монца прошагала мимо с таким видом, словно их там не было. Плечи назад, взгляд вперед, на губах холодная усмешка. Обычная манера для нее в те минуты, когда она умирала со страху. От противоположного входа с той же торжественностью к помосту подошли Лирозио и Патин. Соториус уже стоял возле золотого кресла — главного блюда на сегодняшнем пиру, — тяжело навалившись на посох. Старик поклялся, что в ад отправится прежде, чем на покой…
Провожаемые неотрывными взглядами тысяч глаз, они сошлись на круглом помосте. Пятеро великих правителей Стирии, которым выпала честь короновать Рогонта. Одеты все в соответствии с символикой, от которой этот выскочка никак не мог отказаться. Монца — в жемчужно-белое платье с крестом Талина из кусочков черного хрусталя на груди. Котарда — в ярко-красное, цвета аффойского флага. Подол черной мантии Соториуса украшали золотые раковины. Накидку Лирозио, расшитую золотой нитью, — мост Пуранти. Наряды, как у дешевых актеров, представляющих города Стирии в убогом моралите, когда бы не их стоимость. Даже Патин отбросил на сегодня показное смирение и взамен крестьянского рубища нацепил зеленые шелка с меховой опушкой и обвешался драгоценностями. Символом Никанте были шесть колец, но он щеголял, по меньшей мере, девятью, в одном из которых сверкал изумруд величиной с игральную кость Балагура.
Приблизившись, Монца не заметила ни у кого из них особого удовольствия от предстоящего действа. Выглядели они скорее так, словно, перепив накануне вечером, сговорились искупаться в проруби, но поутру, протрезвев, потеряли желание это делать.
— Ну, — буркнула она, когда музыканты доиграли, — мы здесь.
— И правда. — Соториус вскинул слезящиеся глазки на зрителей. — Будем надеяться, корона большая. Сюда идет крупнейшая голова Стирии.
За спиной оглушительно грянули фанфары. Котарда вздрогнула, пошатнулась и чуть не упала. Монца машинально подхватила ее под локоть. Двери в дальнем конце зала отворились, и, едва умолкли трубы, зазвучало пение. Два неземных голоса, высоких и чистых, поплыли над публикой. В Сенатский дом вступил с улыбкой на устах Рогонт, и гости его, как по команде, разразились дружными аплодисментами.
Будущий король, одетый в голубые цвета Осприи, двинулся вперед, поглядывая по сторонам со смиренным удивлением. Как, мол, все это ради меня? Ну что вы, не стоит… Хотя, разумеется, каждую деталь планировал сам. Монца задумалась, и не в первый раз, не окажется ли Рогонт гораздо худшим королем для Стирии, чем был бы Орсо. Не менее жесток, не более верен, зато тщеславен сверх всякой меры. И с чувством юмора у него с каждым днем все хуже… Проходя мимо первого ряда зрителей, он пожимал руки некоторым избранным, другим счастливчикам великодушно клал ладонь на плечо. И все это время его осеняло дивное пение.
— Уж не ангелов ли я слышу? — насмешливо пробормотал Патин.
— Мальчиков-кастратов вы слышите, — сказал Лирозио.
Четверо помощников в голубом отперли дверь позади помоста, вошли в нее и вернулись, пошатываясь под тяжестью большого инкрустированного ларца. Рогонт под нарастающий гром аплодисментов пожал руки еще нескольким послам в первом ряду, уделив особое внимание гуркской делегации. Поднялся на помост, улыбаясь, как игрок, сорвавший банк, разоренным противникам. Протянул руки ко всем пятерым сразу.
— Друзья мои! День, наконец, настал!
— Да, — просто сказал Соториус.
— Счастливый день! — нараспев протянул Лирозио.
— Которого так долго ждали! — добавил Патин.
— С нетерпением? — неуверенно вставила свое слово Котарда.
— Благодарю вас всех. — Рогонт повернулся лицом к гостям, остановил легким движением руки аплодисменты, откинул за спину плащ, опустился в кресло и поманил к себе Монцу. — А вы не поздравите меня, ваша светлость?
— Поздравляю, — прошипела она.
— Любезна, как всегда. — Он подался ближе и сказал чуть слышно: — Ты не пришла ко мне сегодня.
— Занята была.
— Правда? — Рогонт поднял брови, словно удивившись, как могло что-то оказаться важнее, чем трахнуться с ним. — Ну да… конечно, у главы государства много дел. — И отпустил ее небрежным жестом.
Монца стиснула зубы, чувствуя, что сейчас пописала бы на него с особым удовольствием.
Четверо помощников поставили ларец позади кресла. Один повернул ключ в замке и торжественно поднял крышку. Над публикой пронесся дружный вздох. На пурпурном бархате внутри лежала корона. Толстый золотой обруч, усеянный искрящимися сапфирами. От него отходили шесть золотых зубцов в виде дубовых листьев. В передний, самый крупный лист был вставлен сверкающий бриллиант величиной с куриное яйцо, огромный до нелепого. И Монца ощутила вдруг непривычное желание рассмеяться.
С брезгливым выражением лица, словно предстояло голыми руками вычистить отхожее место, к ларцу шагнул Лирозио и взялся за один из золотых листьев. То же, покорно пожав плечами, сделал Патин. Затем присоединились Соториус и Котарда. Монца ухватилась за последний правой рукой с оттопыренным мизинцем, обтянутой белой шелковой перчаткой, но краше от этого не ставшей.
Посмотрела на тех, кому отныне вроде как была ровней. Увидела один хмурый взгляд, две принужденные улыбки и одну презрительную. Сколько времени, интересно, понадобится этим гордым властителям, привыкшим быть хозяевами самим себе, чтобы устать от нового положения вещей?..
Судя по их лицам, ярмо уже начало натирать.
Впятером они подняли корону и двинулись вперед, довольно неуклюже, ибо Соториусу пришлось обходить ларец, отчего каждый невольно тянул бесценный символ величия на себя. Подойдя к креслу, вознесли ее над головой претендента на престол. Помедлили мгновение, как по общему согласию, возможно, гадая при этом, можно ли еще повернуть назад. Зрители затаили дыхание, и в зале воцарилась сверхъестественная тишина. Затем Соториус обреченно кивнул. Они осторожно опустили корону на голову Рогонта и отступили от кресла.
Стирия стала единым государством.
Ее король медленно поднялся на ноги, широко раскинул руки и устремил взгляд прямо перед собой, словно прозревая сквозь старинные стены Сенатского дома прекрасное будущее.
— Наши сограждане стирийцы! — прокричал он в гулкой тишине. — Наши верные подданные! И наши чужеземные друзья, которым мы всегда рады!
Гуркским, в основном, друзьям, не зря же пророк расщедрился на такой огромный бриллиант для его короны…
— Кончились Кровавые Годы!
Или кончатся вот-вот, как только Монца сведет счеты с Орсо.
— Гордые города нашей земли больше не будут воевать друг с другом!
Поживем — увидим, что называется.
— Но встанут навеки плечом к плечу, как братья, связанные радостными и нерушимыми узами дружбы, культуры, общего наследия. И двинутся дальше плечом к плечу!
Туда, куда укажет Рогонт, надо думать.
— Стирия… словно очнулась от ночного кошмара. Кошмара, который длился девятнадцать лет. Некоторые из нас, я уверен, уже и не помнят времени без войны!
Отцовский плуг, взрывающий черную землю… Монца нахмурилась.
— Но теперь… война кончилась! И все мы выиграли! Все до единого!
Некоторые — больше, чем другие, но надо ли об этом говорить?..
— Настало время мира! Свободы! Исцеления!
Лирозио кашлянул, поморщился, оттянул от горла вышитый воротник.
— Настало время надежды, прощения, единения!
И униженного повиновения, конечно…
Котарда уставилась на свою руку, покрывшуюся яркими красными пятнышками — почти под цвет платья.
— Настало время выковать великое государство на зависть всему миру! Настало время…
Лирозио снова закашлялся. На покрасневшем лбу его выступил пот. Рогонт метнул на герцога свирепый взгляд.
— Настало время для Стирии стать…
Патин согнулся и испустил страдальческий стон.
— …единым государством…
Что-то было не так, и это уже начали понимать все.
Котарда попятилась, споткнулась, схватилась за вызолоченные перила. Судорожно втянула ртом воздух и, шурша шелками, осела на пол. Зрители дружно ахнули.
— Единым государством… — шепотом повторил Рогонт.
Соториус, дрожа всем телом, упал на колени, схватился за горло рукой, усеянной красными пятнышками. Патин, с багровым лицом и вздувшимися на шее жилами, рухнул на четвереньки. Лирозио, дыша с присвистом, завалился на бок, спиной к Монце, откинул в сторону руку, тоже в красных пятнах. Котарда дрыгнула ногой и затихла.
Публика пока безмолвствовала. Еще надеясь, видимо, что все это какая-то безумная часть церемониала. Кошмарная шутка.
Патин распластался ничком, Соториус опрокинулся на спину. Посучил ногами и замер.
Рогонт уставился на Монцу, она — на него, так же оцепенело и беспомощно, как смотрела когда-то на умиравшего Бенну. Он протянул к ней руку и открыл рот, но не сумел издать ни звука. Лоб под ободком короны сделался воспаленно-красным.
Корона… Все они прикасались к короне. Монца метнула взгляд на свою руку в перчатке. Все, кроме нее.
Лицо Рогонта исказилось. Он сделал шаг вперед, но нога подвернулась, и король Стирии рухнул на пол. Вытаращенные глаза невидяще уставились в никуда. Корона соскочила с головы, подпрыгнула разок, подкатилась к краю круглого помоста и упала в зал. Кто-то из зрителей издал пронзительный вопль.
Ухнул упавший противовес, скрипнули деревянные дверцы, и из клеток, искусно замаскированных по всему периметру зала, вырвалась в звездную ночь прекрасным щебечущим ураганом тысяча белых птиц.
Все, как и планировал Рогонт.
За исключением того, что из шести человек, которым предстояло объединить Стирию и положить конец Кровавым Годам, в живых осталась одна Монца.
Трясучка испытывал немалое удовлетворение, думая о том, что великий герцог Рогонт мертв. Верней сказать, король Рогонт… но теперь уж было все равно, как его называть. И при этой мысли губы сами раздвигались в улыбке.
Можно быть сколь угодно великим человеком, пока ты жив. Все теряет значение, когда возвращаешься в грязь. Что случается порой в самый безопасный момент. Из-за сущего пустяка. Один из друзей Трясучки вышел из семидневного сражения в Высокогорье без единой царапины. Утром, покидая долину, укололся о шип. Ранка загноилась, и через несколько дней он умер. Никакого смысла. Никакого урока. Разве что — быть поосторожней с шипами…
Но с другой стороны, благородная смерть, как у Рудды Тридубы, который получил рану, возглавляя атаку, и держал меч в руке, когда его покидала жизнь, нисколько не лучше. Может, люди и будут петь о ней песни, особенно напившись. Но для того, кто умер, смерть есть смерть. Она одинакова для всех. Великий Уравнитель, как называют ее жители холмов. Знать и бедняки делаются равными.
Все великие амбиции Рогонта превратились в прах. Могущество — в туман, развеянный утренним ветерком. И Трясучка, какой-то одноглазый убийца, еще вчера недостойный чистить будущему королю сапоги, сегодня был куда счастливее его. Он все еще отбрасывал тень. Нужен урок — пожалуйста. Бери все, что можешь, покуда дышишь. Под землей никаких наград, только тьма.
Выехав из туннеля во внешний двор Фонтезармо, Трясучка длинно присвистнул.
— Гляжу, тут немалые строительные работы проделаны.
Монца кивнула.
— По сносу уж точно. Подарок пророка, похоже, сослужил свою службу.
Да, гуркский сахар оказался весьма грозным оружием… Стена по левую руку от них обвалилась почти вся, покосившаяся башня в дальнем конце грозила последовать за нею в любой момент. За край скалы с остатками каменной кладки цеплялись, нависая над пустотой, несколько безлиственных кустиков. Множество расколотых древесных стволов, полдюжины бездействующих фонтанов и угольно-черная каша под ногами, прибитая прошедшим ночью дождем, подсказывали, что прежде тут был сад, превращенный в пепелище за несколько недель обстрела из катапульт огненными зарядами.
Сквозь все это месиво вела мощеная дорога, упиравшаяся в закрытые черные ворота внутренней стены. Перед ними лежало несколько скорчившихся, истыканных стрелами тел. Мертвые солдаты вокруг тарана. Опытный глаз Трясучки, пробежав по зубчатому верху, приметил блеск брони, копья, луки. Похоже, эта стена, за которой сидел загнанный в угол герцог Орсо, пока еще держалась стойко.
Дорогу перегораживала какая-то груда, прикрытая мокрым холстом, придавленным по сторонам камнями, в складках которого скопились лужицы дождевой воды. Объезжая ее, Трясучка увидел торчавшие из-под холста сапоги и несколько пар грязных босых ног, усеянных капельками влаги.
Один из людей Вольфьера, похоже, был новичком. При виде этих ног он побледнел. И Трясучка, глядя на его вмиг осунувшееся лицо, задумался о том, когда же он сам успел привыкнуть относиться к мертвецам хладнокровно. Для него они сейчас были просто частью окружающей обстановки, все равно как сломанные деревья. Пара-тройка трупов уж никак не могла испортить ему настроение этим утром.
Монца остановила коня и соскользнула с седла.
— Слезай! — рыкнул Вольфьер, и то же самое сделали остальные.
— Почему некоторые босиком? — Новичок все таращился на ноги мертвецов.
— Потому что обувка у них была хорошая, — подсказал Трясучка.
Парнишка глянул на собственные кожаные сапоги, снова на босые ноги и схватился рукой за рот.
Вольфьер хлопнул его по спине, отчего бедолага вздрогнул, и подмигнул Трясучке. Похоже, посмеиваться над новичками было в обиходе у солдат всего мира.
— В сапогах иль без сапог — убитому без разницы. Спокойно, парень, к этому привыкаешь.
— Вы привыкли?
— Коль повезет, — сказал Трясучка, — будешь жить еще долго.
— Коль повезет, — сказала Монца, — найдешь для себя другое дело. Ждите меня здесь.
Вольфьер кивнул.
— Есть, ваша светлость.
Она обошла груду мертвецов и исчезла из виду.
— Уладили дела в Талине? — спросил Трясучка, глядя вслед.
— Надеюсь, — проворчал покрытый шрамами сержант. — Пожар в конце концов потушили. Договорились с ворами Старого квартала о том, что они приглядят неделю за порядком, а мы потом за это не будем приглядывать за ними месяц.
— Дожили — ворью доверяем следить за порядком.
— Это да, мир с ног на голову перевернулся. — Вольфьер поглядел, прищурясь, на внутреннюю стену. — Там сидит мой прежний хозяин. Человек, за которого я сражался всю жизнь. При нем беспорядков никогда не было.
— Вам хотелось бы сейчас быть с ним?
Вольфьер нахмурился и отвел взгляд.
— Мне бы хотелось, чтобы мы завоевали Осприю, тогда и думать было бы не о чем. Но с другой стороны, когда я воевал в Союзе три года назад, мне хотелось, чтобы жена моя не трахалась с булочником. От нашего желания ничего не зависит.
Трясучка усмехнулся и постучал ногтем по своему стальному глазу.
— Это точно.
Сидя на походном стуле в той части крепости, где от садов еще кое-что уцелело, Коска смотрел, как пасется на мокрой траве его коза. Что-то странно успокаивающее было в ее равномерном, медленном продвижении по лужайке. В шевеленье губ, в деликатных щипках зубами, грозивших вскоре оставить от всей травы здесь одну стерню.
В надежде избавиться от звона в ушах, так и не стихшего после взрыва, он сунул палец в ухо, повертел им. Не помогло. Коска вздохнул, поднес ко рту флягу, но, услышав скрип шагов по гравию, остановился. К нему подошла Монца, выглядевшая совершенно измученной — плечи сгорблены, уголки рта опущены, вокруг глаз черные круги.
— И на кой черт тебе коза?
Коска отхлебнул из фляги, поморщился и глотнул еще.
— Это благородное животное. Оно напоминает мне — в твое отсутствие — о том, что нужно быть упорным, целеустремленным и работящим. Мы должны держаться чего-то в своей жизни, Монца. — Коза подняла голову, мемекнула, явно соглашаясь. — Надеюсь, ты не сочтешь за оскорбление, если я скажу, что вид у тебя усталый.
— Ночь была длинная, — буркнула она.
Коска расценил это как изрядное преуменьшение.
— Не сомневаюсь.
— Осприанцы ушли из Талина. Назревал бунт. Паника.
— Разумеется.
— Кто-то пустил слух, будто приближаются корабли Союза.
— Слухи могут навредить больше, чем сами корабли.
— Корона была отравлена.
— Правители Стирии пали жертвой собственной жажды власти. В этом есть глубокий смысл, тебе не кажется? Убийство-метафора. Отравитель-поэт, умудрившийся убить разом канцлера, герцога, графиню, первого гражданина и короля и преподать миру бесценный урок о смысле жизни… все за один вечер. Кто он — наш общий друг Морвир?
Монца сплюнула.
— Возможно.
— Никогда не думал, что у этого ублюдка такое чувство юмора.
— Уж извини, что не смеюсь.
— Но почему он пощадил тебя?
— Не он. — Монца показала ему правую руку. — Перчатка спасла.
Коска не удержался, смешливо фыркнул.
— Подумать только… герцог Орсо с приспешниками, искалечив тебе руку, спасли, можно сказать, тем самым жизнь! Парадокс на парадоксе!
— Дождусь спокойной минутки, может, тоже порадуюсь.
— О, я радуюсь сейчас. Ждал спокойной минутки много лет, но пришел к выводу, что она никогда не настает. Ты только погляди вокруг. Почти все аффойцы дезертировали еще до рассвета. Сипанийцы, отступая на юг, уже раскалываются на разные лагеря, собираясь сражаться между собой, как я догадываюсь. А пурантийцам так не терпелось развязать гражданскую войну, что они начали убивать друг друга прямо в траншеях. И Виктусу пришлось их разнимать! Можешь себе такое представить — Виктус останавливает драку?.. Часть осприанцев еще осталась, но только потому, что они не знают, что делать. Бегают кругами, как куры с отрубленной головой. Кем и являются, по сути дела. Знаешь, меня всегда изумляло, насколько быстро все может развалиться. Стирия пробыла объединенной всего какую-то минуту и сейчас впала в хаос пострашней прежнего. Кто знает, кто захватит власть, и где, и сколько?.. Похоже, конец Кровавым Годам… — Коска поднял подбородок, почесал шею, — … был провозглашен несколько преждевременно.
Плечи Монцы поникли окончательно.
— Для наемника — ситуация идеальная, не так ли?
— Кто-нибудь так и подумал бы. Но бывает, знаешь ли, переизбыток хаоса… даже для такого человека, как я. Клянусь, Тысяча Мечей — самая дружная и дисциплинированная армия из тех, что здесь остались. Что дает, пожалуй, некоторое представление о глубине падения, постигшего твоих союзников. — Он вытянул перед собой ноги, закинул одну на другую. — Я вот думаю, не отправиться ли мне с бригадой в Виссерин, дабы заявить свои права на тамошний трон. Сомнительно, чтобы наше соглашение с Рогонтом еще имело силу…
— Останься, — сказала она, устремляя на него взгляд.
— Остаться?
— Да.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
— У тебя нет права просить меня об этом.
— И все же прошу. Помоги мне.
— Помочь тебе? Дожили… Я стал чьей-то последней надеждой. А как же добрый народ Талина, твои верные подданные? От них ты не ждешь помощи?
— Драки они жаждут куда меньше, чем зрелищ. И пальцем не шевельнут, если Орсо вдруг вернется и начнет вешать всех подряд.
— Шаткость власти, да? Ты не успела набрать войско, завладев троном? На тебя не похоже.
— Набрала, сколько получилось, но не могу доверять здешним солдатам. Против Орсо-то… кто знает, не переметнутся ли?
— А, разделение верности. Знаю, имел с этим дело. Развитие событий непредсказуемо. — Коска поковырял пальцем в другом ухе с прежним эффектом. — А ты не думала… ну, скажем, бросить все это?
Она посмотрела на него так, словно он заговорил на иностранном языке.
— Что?
— Лично я бросил, не закончив, не начав и провалив уйму дел по всему Земному кругу. И сейчас они волнуют меня куда меньше, чем мои удачи.
— Я — не ты.
— Конечно, что весьма прискорбно для нас обоих. И тем не менее. Ты могла бы забыть о мести. Пойти на компромисс. Проявить… милосердие.
— Милосердие и трусость — одно и то же, — прорычала она, вперившись прищуренными глазами в черные ворота в дальнем конце разоренных садов.
Коска печально улыбнулся.
— Правда?
— Совесть — лишь предлог не делать то, что должно быть сделано.
— Понятно.
— И нет толку об этом горевать. Так устроен мир.
— Эх.
— Хорошие люди наград не получают. Умирая, становятся дерьмом, как все остальные. Нужно смотреть вперед, и только вперед, и сражаться в одной битве зараз. Никаких колебаний, и неважна цена, и неважно…
— Знаешь, почему я всегда любил тебя, Монца?
— Что? — Она взглянула на него с удивлением.
— Даже после того, как ты меня предала? И даже больше — после того, как предала?.. — Коска медленно подался к ней. — Потому что я знаю, что на самом деле ты не веришь ни единому слову из всего этого вздора. Это ложь, которую ты повторяешь, чтобы иметь возможность жить с тем, что сделала. Что должна была сделать.
Последовала долгая пауза. Потом она поморщилась, словно ее затошнило.
— Ты же всегда говорил, что во мне черт сидит.
— Да? Ну, он во всех нас сидит. — Коска махнул рукой. — Ты не святая, конечно же. Дитя проклятого времени. Но совсем не такая гадина, какой прикидываешься.
— Разве?
— Я притворяюсь, будто забочусь о солдатах, но, по правде говоря, мне плевать, будут они жить или погибнут. Ты же всегда о них заботилась, но притворялась, будто тебе плевать. Я ни разу не видел, чтобы ты пожертвовала понапрасну хоть одним человеком. И, тем не менее, меня они любят больше. Такова справедливость. По мне, ты всегда поступала правильно, Монца. Даже когда предала меня… я на самом деле заслуживал худшего. И я никогда не мог забыть тот случай в Мурисе, после осады, когда ты не отдала детей работорговцам. Все хотели денег. И я. И Верный. И Бенна. Бенна — в особенности. Только не ты.
— А рожу тебе расцарапала, — буркнула она.
— Не скромничай, ты меня тогда чуть не убила. Мы живем в жестокие времена, Монца, а в жестокие времена милосердие и трусость — полные противоположности. Да, все мы становимся дерьмом после смерти. Но не все мы дерьмо, покуда живы. Большинство — дерьмо, согласен. — Он закатил глаза к небесам. — Бог знает, что я уж точно. Но ты никогда им не была.
Она похлопала ресницами.
— Так ты поможешь мне?
Коска снова поднес флягу ко рту, сообразил, что она пуста, и закрутил крышку. Замучился уже ее, проклятую, наполнять…
— Конечно, помогу. С самого начала собирался. И уже запланировал штурм на самом деле.
— Тогда какого черта…
— Просто хотел услышать, как ты просишь. Хотя этим ты меня удивила, должен признаться. Чтобы Тысяча Мечей, проделав столь тяжкую работу по осаде одного из богатейших дворцов Стирии, развернулась и ушла без добычи? Ты спятила? Этих жадных ублюдков мне не сковырнуть отсюда и лопатой. Мы атакуем завтра на рассвете, с тобой или без тебя, и выметем дворец дочиста. К обеду мои парни наверняка обдерут даже свинец с крыш. Правило четвертей, и все такое…
— А Орсо?
— Орсо — вчерашний день. — Коска уселся поудобней и любовно похлопал козу по боку. — Делай с ним, что хочешь.
На костях выпали двойка и единица.
Нынче стукнуло три года с тех пор, как Саджам выкупил Балагура из Схрона. Три года, как тот сделался бездомным. Он прошел всю Стирию туда и обратно, следуя за тремя людьми — двумя мужчинами и одной женщиной. И из того, что успел повидать к сегодняшнему дню, меньше всего отвращения вызывала у него Тысяча Мечей. Не только потому, что в названии имелось число, хотя это, конечно, согревало душу.
Здесь был еще порядок, какой-никакой. Солдаты должны были заниматься определенными делами в определенное время и знали свои места в большом механизме. В бригаде велся аккуратный счет в трех гроссбухах. Там учитывалось все — число рядовых под командованием каждого капитана, длительность их службы, размер жалованья, выданная экипировка, время смены караулов. И правила тут имелись, какие-никакие, гласные и негласные. Правила насчет выпивки, азартных игр и сражений. Насчет пользования шлюхами. Насчет того, кто где обязан находиться. Куда имеет право идти и когда. И самым важным было правило четвертей, касавшееся обязательного предъявления и распределения добычи, подкрепленное бдительным надзором.
За нарушения правил полагались определенные и всем понятные наказания. Обычно какое-то число ударов плетью. Вчера только Балагур видел, как отхлестали солдата, который помочился не там, где надо. Особым преступлением это не казалось, но Виктус объяснил, что сначала ты писаешь, где захочешь, потом начинаешь какать, где захочешь, а потом все помирают от чумы. Поэтому получай три плети. Две и одну.
А больше всего Балагуру нравилось время трапез. Строго заведенный порядок которых самым приятным образом напоминал о Схроне. Угрюмые повара в грязных передниках. Пар над огромными котлами. Бряцанье ножей и ложек. Чавканье и причмокивание. Очередь жаждущих добавки и никогда ее не получающих.
Солдаты, которым этим утром предстояло идти на штурм, получили по две лишних фрикадельки и одной добавочной ложке супа. Две и одна. Коска сказал, что свалиться с лестницы от удара копьем — это одно дело, а от голода — совсем другое, и этого он допустить не может.
— Атакуем через час, — добавил он.
Балагур кивнул.
Коска глубоко вдохнул, выдохнул через нос, хмуро огляделся по сторонам.
— С помощью лестниц, в основном.
За тем, как их сколачивали, Балагур наблюдал последние несколько дней. Всего вышла двадцать одна лестница. Два и один. В каждой по тридцать одной перекладине, и лишь в одной тридцать две. Один, два, три.
— Монца тоже идет. Хочет добраться до Орсо первой. Полна решимости отомстить.
Балагур пожал плечами. Всегда была полна.
— Честно говоря, я за нее беспокоюсь.
Балагур пожал плечами. Сам он — нисколько.
— Сражение — опасное место.
Балагур пожал плечами. Ясное дело.
— Друг мой, я хочу, чтобы вы были с ней рядом. Прикрыли, если что.
— А вы как же?
— Я? — Коска хлопнул его по плечу. — Мой лучший щит — глубокое уважение, которое все ко мне питают.
— Вы уверены?
— Нет, но я-то буду там, где всегда. Вдали от сражения, в обществе своей фляги. И мне кажется почему-то, что ей вы нужны больше. Врагов, знаете ли, хватает… И еще, Балагур…
— Да?
— Будьте очень внимательны и осторожны. Лиса всего опасней, когда ее загоняют в угол… И то, что Орсо приберег напоследок парочку убийственных фокусов… ну… — он надул щеки, — …это неизбежно. Высматривайте, в частности… Морвира.
— Ладно.
Значит, за Меркатто будут приглядывать он и Трясучка. Отряд из трех человек, как тогда, когда они убивали Гоббу. Двое и одна.
Балагур завернул кости в тряпицу, спрятал их в карман. Снова стал смотреть на пар, поднимавшийся над мисками. Слушать ворчание солдат. Считать жалобы.
Серые рассветные сумерки разгорались золотым сиянием. Солнце медленно выползало из-за стены, которую предстояло взять, и зубчатая тень ее, покрывавшая разоренные сады, постепенно отступала.
Скоро штурм… Трясучка закрыл глаз и улыбнулся солнцу. Запрокинул голову, высунул язык. Становилось все холодней по мере того, как год близился к концу, и нынешнее утро напоминало ему северные. Те ясные, солнечные утра, когда он принимал участие в славных битвах. Когда вершил великие дела… и кое-какие низкие тоже.
— Вид у тебя слишком уж счастливый, — услышал он голос Монцы, — для человека, собирающегося рисковать жизнью.
Трясучка открыл глаз, повернулся, улыбаясь, к ней.
— Я заключил с собой мир.
— Хорошо тебе. Эту войну выиграть труднее всего.
— Я не сказал, что выиграл. Просто перестал сражаться.
— Я начинаю думать, что это единственная победа, которая чего-то стоит, — сказала она тихо, скорей себе, чем ему.
Возле лестниц уже стоял, готовый к штурму, первый отряд наемников с большими щитами для прикрытия, злых и нервных, что нисколько не удивляло. Предстоявшей им работенке Трясучка не завидовал. Скрывать свои планы осаждавшие особо не пытались. И каждый по обе стороны стены знал, что предстоит.
Трясучка наблюдал, как заканчивал сборы второй отряд. Кто затягивал броню, кто водил в последний раз клинком по точилу, кто сыпал шутками, надеясь, что шутит не в последний раз в своей жизни. Глядя на них, Трясучка улыбался. Все эти ритуалы он видел и раньше достаточно часто. И чувствовал себя почти как дома.
— Тебе когда-нибудь казалось, что ты находишься не в том месте? — спросил он. — Что, если забраться на следующий холм, переплыть следующую реку, заглянуть в следующую долину, там будет… то, что нужно. То самое место.
Монца прищурилась, устремила взгляд на стену.
— Всю жизнь, более или менее.
— Всю жизнь проводишь, готовясь к чему-то предстоящему. Я взобрался на бессчетное количество холмов. Переплыл немало рек. Даже море переплыл, бросив все, что знал, и добрался до Стирии. Но сошел с корабля и увидел уже на пристани, что меня тут ждут точно такие же люди и точно такая же жизнь. Следующая долина ничем не отличается от этой. Она не лучше, во всяком случае. И, думаю, я научился… просто оставаться там, где я есть. Быть тем, кто я есть.
— И кто ты есть?
Он посмотрел на топор у себя на коленях.
— Убийца, думаю.
— И все?
— Честно? В общем-то, да. Поэтому ты меня и наняла, не так ли?
Она устремила хмурый взгляд себе под ноги.
— А куда подевался оптимист?
— Разве я не могу быть убийцей-оптимистом? Один человек, тот самый, который убил моего брата, сказал мне как-то, что добро и зло — это вопрос твоей позиции. У каждого из нас свои причины что-то делать. А хороши они или нет… зависит от того, кого спросишь.
— Правда?
— Мне казалось, ты сама так говорила.
— Может, и говорила, разок. Но сейчас не уверена. Вдруг это ложь, которую мы себе повторяем, чтобы иметь возможность жить с тем, что сделали?
Трясучка не удержался и захохотал.
— Что смешного?
— Мне не нужны оправдания, начальник, вот что я пытаюсь тебе сказать. Как это говорится… в том, что обязательно должно произойти? Когда не остановить чего-то. Не увернуться, как ни старайся. Есть такое слово?
— Неизбежность.
— Вот-вот. Неизбежность. — Трясучка покатал словцо на языке, точно сладкий леденец. — Я счастлив тем, что сделал. И счастлив тем, что еще сделаю.
Воздух прорезал оглушительный свист. Наемники из первой партии, разбившейся на отряды по двенадцать человек, разом наклонились, громыхнув броней, и подняли лестницы. Затем торопливо двинулись к стене, паршивеньким, честно говоря, строем, оскальзываясь на мокрой земле и чуть не падая. За ними последовали, без особой прыти, арбалетчики, целью коих было занять делом вражеских стрелков. Не считая ругательств себе под нос и нескольких призывов: «Ровней», бежали они молча. Да и зачем, в самом деле, нестись к стене с боевым кличем? Добрался до нее — и что, так и продолжать вопить, карабкаясь по лестнице?..
— Началось. — Трясучка поднялся на ноги, вскинул топор, потряс им над головой. — Живей, живей! Шевелись, поганцы!
До стены оставалось полпути, когда Трясучка услышал донесшийся сверху крик — приказ открыть стрельбу. Мгновением позже защелкали арбалеты. В атакующих полетели стрелы. Кто-то вскрикнул, несколько солдат упало, но остальные только прибавили ходу. Арбалетчики наемников встали на колени, накрыли стену ответным градом стрел, часть которых отскочила от зубцов, не достигнув цели.
Снова раздался свист, и вперед ринулся второй отряд, те, кому предстояла веселая работа карабкаться по лестницам. Были они в легких доспехах, поэтому бежали быстро, стройными рядами. Первый отряд, тем временем, добравшись до стены, принялся поднимать лестницы. Один солдат упал, получив стрелу в шею, но остальные справились без него. Трясучка следил за тем, как лестницы одна за другой взмывают в воздух и стукаются о стену. Защитники засуетились и начали сбрасывать на атакующих камни. Из-за зубцов снова полетели стрелы, но второй отряд успел тоже добежать до стены, и солдаты уже лезли по установленным лестницам. Их было шесть, потом стало десять… следующая, ударившись о зубцы, развалилась, и обломки посыпались на тех, кто ее поднимал. Трясучка хохотнул.
В солдата, добравшегося до середины лестницы, угодил камень. Тот с воплем кувыркнулся вниз. Крики слышались уже со всех сторон. С башни опрокинули большой чан с кипятком на отряд, пытавшийся поднять очередную лестницу. Уронив ее, солдаты с визгом схватились за головы и забегали, как сумасшедшие.
В воздухе свистели стрелы. Сыпались на землю камни. Солдаты падали — кто по пути к стене, кто по пути на стену. Одни раненые отползали сами, других оттаскивали товарищи, радуясь предлогу оказаться подальше от опасного места. Наемники, которым удавалось добраться до верха, начинали бешено орудовать мечами, но многие быстро возвращались под стену, сброшенные копейщиками.
Трясучка увидел, как один из защитников вылил что-то из котелка на лестницу и как солдаты лезли по ней. Другой защитник поднес факел, и верх лестницы запылал. Масло, стало быть. Загорелись и атакующие и с воплями полетели вниз, прихватив тех, кто поднимался следом. Трясучка вдел топор в петлю на плече. Лучшее место для него, пока карабкаешься. Если, конечно, не поскользнешься и он не отрубит тебе голову. При этой мысли Трясучка снова хохотнул. Что не понравилось стоявшим рядом солдатам, смерившим его хмурыми взглядами. Но ему было все равно — кровь уже кипела в жилах, и он только ухмыльнулся в ответ.
Нескольким наемникам, похоже, все-таки удалось забраться на парапет с правой стороны. Он увидел замелькавшие меж зубцов клинки. Следом лезли еще солдаты. Но лестницу, занятую ими от подножия и доверху, отпихнули от стены шестами. Встав прямо, она покачалась немного, словно гигантские ходули. Потом медленно завалилась, придавив к земле бедолаг, отчаянно махавших руками и пытавшихся ухватиться неведомо за что.
Слева наемники тоже прорвались возле воротной башни. Начали пробивать себе путь на крышу. Упало еще пять или шесть лестниц. Две, оставаясь у стены, горели, испуская клубы черного дыма. Но остальные были густо усеяны штурмующими солдатами. Защитники были в меньшинстве, и перевес в численности начинал сказываться.
Снова прозвучал свист, и на приступ двинулся третий отряд — солдаты в тяжелых доспехах. Они полезли по лестницам, подгоняя тех, что шли первыми, внутрь крепости.
— Пора, — сказала Монца.
— И то правда, командир. — Трясучка глубоко вздохнул и двинулся вперед.
Стрельба из луков к тому времени почти прекратилась, лишь из башенных бойниц еще вылетали изредка стрелы. Поэтому идти было куда веселей, чем первым отрядам, просто-таки утренняя прогулка среди трупов по разоренным садам. Они добрались до одной из средних лестниц, возле которой стояли два солдата и сержант, придерживая ногами нижнюю перекладину. Сержант хлопал каждого, кто к ней подбегал, по плечу.
— Быстро, парни, быстро, но осторожно! Не суетитесь! Наверх, и кончайте с этими ублюдками! Шевелись, засранец… ох… Простите, ваша… э-э-э… светлость.
— Лестницу держи крепче, — буркнула Монца и начала подъем.
Трясучка полез следом, цепляясь руками за шершавые перекладины, скользя по мокрому дереву сапогами, напрягая мускулы до боли, тяжело дыша, но улыбаясь, глядя в стену перед собой. Смотреть куда-то еще не было смысла. Летит в тебя стрела — все равно ничего сделать не сможешь. Камень или кипяток на голову — то же самое. Лестницу оттолкнут… дерьмово, конечно. Но, пытаясь заметить это вовремя, только медленней ползти будешь, отчего вероятность падения возрастет. Только и остается, что стиснуть зубы и лезть.
Довольно скоро Трясучка оказался наверху, перепрыгнул через парапет. Монца с мечом наготове смотрела со стены во внутренний двор. Здесь защитников уже не осталось. Звуки сражения доносились откуда-то издалека. Кругом валялись мертвецы. Сидел, привалившись к зубцу, наемник без руки, с веревкой, затянутой выше локтя, чтобы остановить кровь, и безостановочно стонал:
— Она упала вниз, упала вниз…
Вряд ли ему суждено было дожить до обеда, но, подумал Трясучка, это означает больше еды для остальных. Надо смотреть на солнечную сторону, верно? Именно так и делают оптимисты…
Он сдернул со спины щит, продел руку в ремешки. Вынул из петли топор, крепко сжал рукоять с тем удовольствием, с каким берет в руки молот кузнец, собираясь приступить к любимой работе.
Во внутреннем дворе были еще целы зеленые сады, разбитые на террасах, вырубленных из горного склона. С трех сторон их обнимало огромное здание. Изысканная каменная резьба, сверкающие высокие окна, купола и башенки, вознесшиеся над крышей, украшенной вдоль зубчатого края статуями. Не требовалось большого ума, чтобы узнать дворец герцога Орсо, и это было хорошо, поскольку Трясучка знал, что большого ума у него не было. Одна кровожадность.
— Пошли, — сказала Монца.
Трясучка улыбнулся.
— Сразу за вами, командир.
Траншеи, которыми изрыт был пыльный горный склон, опустели. Солдаты, занимавшие их, исчезли. Кто отправился домой, кто играть свою ничтожную роль в борьбе за власть, которая уже начала разворачиваться в результате безвременной кончины короля Рогонта и его союзников. Осталась лишь Тысяча Мечей, алчно облепившая дворец герцога Орсо, как мухи труп. Шенкт видел такое уже не раз. Долг, верность, гордость — поверхностные по сути мотивы, которые позволяют людям испытывать чопорное самодовольство, покуда светит солнце, но вмиг развеиваются, стоит грянуть буре. Что же до жадности — о, на нее всегда можно положиться.
Он прошел по неровной тропинке, протоптанной по израненной боями земле перед стенами, перешел мост, приблизился к воротам Фонтезармо. Открыты. Рядом сидел на походном стуле единственный караульный, прислонив копье к стене.
— По какому делу идете? — спросил он без особого интереса.
— Герцог Орсо поручил мне убить Монцкарро Меркатто, ныне великую герцогиню Талинскую.
— Шутник.
Наемник натянул воротник на уши и привалился спиной к стене.
Часто последнее, чему верят люди, это правда. Шенкт размышлял об этом, пробираясь длинным тоннелем во внешний двор крепости. Строго выверенная красота парадных садов герцога Орсо сгинула вместе с половиной северной стены. Наемники превратили их в пепелище. Но такова война. Всюду хаос и неразбериха. И это тоже война.
Последний штурм явно был в разгаре. Возле внутренней стены стояли лестницы, у подножия валялось множество тел, мертвых и живых. Среди них бродили санитары, поили водой раненых, перевязывали их и укладывали на носилки. Шенкт знал, что из тех, кто не может сам даже ползти, выживут немногие. Но люди цепляются за малейший проблеск надежды, что всегда его в них восхищало.
Он остановился возле разбитого фонтана и некоторое время молча следил за этой борьбой с неизбежным. Тут невесть откуда выскочил человек и чуть не налетел на него. Ничем не примечательный, лысый, в потертой кожаной куртке.
— Ох! Примите мои глубочайшие извинения!
Шенкт не ответил.
— Вы… вы здесь… как бы это выразиться… участвуете в штурме?
— Некоторым образом.
— И я, и я. Некоторым образом.
Наемник, бегущий с поля боя, — что может быть естественней?.. Однако на солдата незнакомец не походил. Одет он был, как наемный убийца, но разговаривал, как плохой писатель. Энергично помахивал одной рукой, явно отвлекая внимание от другой, которая подбиралась тем временем к припрятанному оружию. Шенкт нахмурился. Ему самому лишнее внимание было ни к чему. Поэтому он, как обычно, дал этому человеку шанс.
— Стало быть, у каждого из нас своя работа. Не будем же друг друга задерживать.
Незнакомец просиял.
— Именно, именно. Работа.
Морвир фальшиво захихикал и сообразил вдруг, что заговорил нечаянно своим обычным голосом.
— Работа, — прохрипел он с не убедительными интонациями простолюдина.
— Работа, — повторил незнакомец, не отводя от него твердого взгляда светлых глаз.
— Да, да. Верно.
Обойдя его, Морвир двинулся дальше и через несколько шагов выпустил из руки приготовленную иглу. Что-то, несомненно, странное было в этом человеке. Но если бы миссия Морвира заключалась в том, чтобы травить каждого, кто выглядел странно, он никогда бы не справился с ней и наполовину. По счастью, миссия его заключалась в том, чтобы отравить всего лишь семерых важнейших персон Стирии, и он уже достиг в ее исполнении небывалого успеха.
Его до сих пор переполнял восторг перед грандиозными масштабами, невероятной дерзостью и беспримерными результатами собственного деяния. Он всегда был лучшим из отравителей и стал, вне всякого сомнения, великой исторической личностью. Уязвляла лишь мысль о том, что он никогда не сможет поделиться своими достижениями с миром, упиться похвалами, коих, несомненно, заслуживает его мастерство. О, если бы свидетелем этого счастливого дня мог стать недоверчивый директор приюта… он вынужден был бы признать, что Кастор Морвир на самом деле гордость его заведения! Будь рядом жена, она поняла бы его, наконец, и не жаловалась больше на странные привычки мужа! Узнай о его свершении бывший учитель, недоброй памяти Маймах-йин-Бек, он понял бы, что ученик превзошел его навеки! Будь жива Дэй, она, конечно, восхитилась бы его гениальностью, издала бы свой серебристый смешок, одарила его своей невинной улыбкой и, может быть, коснулась бы нежно его руки, возможно, даже… Но не время для подобных фантазий. Чтобы отравить этих четверых, имелись весомые причины. Поэтому Морвиру пришлось поздравить самого себя и на том успокоиться.
Осада Фонтезармо после убийства Рогонта и союзников велась почти без правил. Не было преувеличением сказать, что внешняя стена крепости практически не охранилась. Морвир хотя и считал Коску самовлюбленным бахвалом, законченным пьяницей и бездарным полководцем в придачу, но полагал все-таки, что тот должен был принять какие-то меры предосторожности. Дело, однако, выглядело разочаровывающе несложным.
Внутреннюю стену наемники вроде бы уже взяли. Ворота, во всяком случае, были у них в руках и стояли открытыми. Но из садов по ту сторону еще доносились смутные звуки сражения. Крайне неприятное занятие… Морвир порадовался лишний раз, что судьба не завела его на эту стезю. Сейчас Тысяча Мечей, судя по всему, брала дворец. Гибель герцога Орсо казалась неизбежной, но мысль о ней Морвира не печалила. Великие люди приходят и уходят, в конце концов. Заплатить ему обещал банкирский дом Валинта и Балка, а это учреждение превыше любого человека и любого государства. Оно бессмертно.
На вытоптанной лужайке, в тени дерева, к которому невесть зачем была привязана коза, лежали раненые. Морвир начал осторожно пробираться между ними, кривя губы при виде окровавленных повязок, грязной рваной одежды, открытых ран…
— Воды… — чуть слышно попросил один, схватив его за лодыжку.
— Воды, воды!.. — Он отдернул ногу. — Свою иметь надо! — И поспешно вошел через открытую дверь в самую большую из башен внешнего двора, где, как его достоверно информировали, квартировал прежде комендант крепости, а теперь расположился Никомо Коска.
Там он прокрался по нескольким темным, узким коридорам, куда свет проникал только сквозь бойницы, к винтовой лестнице. Поднялся по ней, прижимаясь спиной к шершавой каменной стене. Наемники Тысячи Мечей отличались не меньшим легкомыслием, чем их командир, и одурачить их было столь же просто, но Морвир прекрасно знал, что изменчивый случай в любой момент может превратить радость в отчаяние. Осторожность на первом месте, всегда.
Нижний этаж являл собою что-то вроде кладовки — всюду громоздились какие-то ящики. Морвир отправился дальше. На втором обнаружилось множество коек, где раньше наверняка ночевали защитники крепости. Он одолел еще две винтовые лестницы, увидел дверь, осторожно приоткрыл ее и припал глазом к щелке.
За нею оказалась круглая комната, где имелись большая кровать под пологом, полки с книгами весьма солидного вида, письменный стол, одежные сундуки, вешалка для доспехов, на которой висел один комплект, стойка для мечей с несколькими клинками, стол с колодой карт, окруженный четырьмя стульями, и объемистый резной буфет, уставленный поверху бокалами. Возле кровати висели на крючках крайне вызывающие шляпы, украшенные хрустальными сверкающими брошами, золочеными ленточками и пучками разноцветных перьев, которые слабо колыхал ветерок, залетавший в открытое окно. Несомненно, это была комната Коски. Столь нелепые головные уборы не отважился бы надеть никто другой. Но на первый взгляд не скажешь, что тут обосновался великий пьяница… Морвир проскользнул внутрь, тихонько притворил за собой дверь. На цыпочках подошел к буфету, ловко избежав столкновения с молочным бидоном, стоявшим на полу, и кончиками пальцев осторожно развел дверцы.
После чего едва заметно улыбнулся. Никомо Коска мог считать себя необузданным и романтичным скитальцем, не признающим оков рутинной повседневности. На деле же он был предсказуем, как звезды, и постоянен, как прилив. Большинство людей не меняются, и пьяница есть пьяница. Главную трудность представляло крайнее разнообразие припасенных им бутылок. Не угадать, из которой он выпьет в следующий раз. Поэтому у Морвира не оставалось иного выбора, кроме как отравить всю коллекцию.
Он натянул перчатки и вытащил из внутреннего кармана настойку зеленого семени. Убивала она только будучи принятой внутрь, и в срок, который в значительной степени зависел от телосложения жертвы, зато обладала весьма слабеньким фруктовым ароматом, который был совершенно незаметен при смешивании с вином и спиртом. Тщательно запоминая расположение каждой бутылки и уровень, до которого была воткнута пробка, Морвир принялся по очереди открывать их и бережно ронять в горлышко по одной капле из пипетки, после чего возвращать и пробку и бутылку в точности на то место, где они находились до его появления. Начиняя отравой сосуды всех цветов, размеров и форм, он улыбался. Пусть нынешняя работа была настолько же обыденной, насколько предыдущая вдохновенной, это не лишало ее оттенка благородства. Словно ветер смерти, он пролетит, никем не замеченный, по комнате и принесет мерзкому пьянице давно причитающийся конец. Еще одно сообщение о смерти Коски, на сей раз последнее. И мало кто на самом деле сочтет его убийство чем-то иным, нежели абсолютно справедливым и патриотическим…
Морвир замер. На лестнице послышались шаги. Он быстро заткнул пробкой последнюю бутылку, поставил ее на место, метнулся за ближайшую дверь и оказался в какой-то крохотной темной каморке, вроде…
В нос ударило сильнейшее зловоние мочи, и Морвир сморщился. Злодейка-судьба не упускала ни единой возможности его унизить. И надо же было подсунуть в качестве укрытия отхожее место! Оставалось надеяться только, что Коске не понадобится срочно опорожнить кишечник…
Стена была взята без особых затруднений. Сражение, конечно, продолжалось во внутреннем дворе и в роскошных мраморных залах дворца герцога Орсо. Но следить за его ходом с наблюдательного поста на крыше комендантской башни Коска не мог. А если бы даже и мог — какая разница? Кто видел штурм одной крепости…
— Виктус, друг мой!
— Что? — Последний оставшийся в живых старший капитан Тысячи Мечей опустил подзорную трубу и с подозрением, как обычно, покосился на капитан-генерала.
— Сдается мне, этот день наш.
— Сдается мне, ты прав.
— От нас тут больше никакого толку, даже если бы мы что-то видели.
— Верно говоришь, как всегда. — Коска принял это за шутку. — Осталось неизбежное. Дележ добычи. — Виктус рассеянно огладил цепочки на шее. — Моя любимая часть осады.
— В картишки, в таком случае?
— Почему бы и нет?
Коска сложил подзорную трубу и первым двинулся вниз по лестнице в комнату, которую занимал. Подойдя к буфету, распахнул резные дверцы. Компанией старых друзей на него глянули разноцветные бутылки. Ах, выпить, выпить, выпить… Он взял ближайшую, выдернул пробку, прихватил стакан.
— Выпьешь?
— А то нет?
Сражение кипело по-прежнему, но ничего похожего на организованную оборону уже не осталось. Наемники смели защитников со стены, вытеснили из садов и пробивались теперь во дворец. Боясь опоздать к началу грабежа, с лестниц сыпались все новые и новые отряды. Никто не сражался яростней и не двигался быстрей, чем Тысяча Мечей, учуявшая запах добычи.
— Сюда.
Монца поспешила к главным дворцовым воротам, повторяя путь, которым шла в тот день, когда убили брата, — вокруг круглого пруда, где в тени столпа Скарпиуса плавали сейчас вниз лицом в воде два трупа. Трясучка двинулся следом все с той же странной улыбкой, поселившейся с утра на его изуродованном лице. Они миновали солдат, которые столпились с горящими от жадности глазами у какой-то двери и взламывали ее топорами. Дверь, сотрясавшаяся от ударов, наконец, поддалась, и все с воплями ринулись в нее, отчаянно пихаясь локтями. Двое начали драться из-за того, чего еще даже не успели украсть.
Другая парочка наемников терзала перепуганного слугу в отделанной золотом ливрее, усадив его на бортик фонтана. Сначала один бил его по вымазанному кровью лицу с криком:
— Где деньги, мать твою? — потом второй делал то же самое. Голова несчастного моталась то в одну сторону, то в другую. — Где деньги, мать твою, где деньги, мать твою…
Разлетелось со звоном окно поблизости, наружу, в ливне стеклянных брызг и обломков рамы, вывалился антикварный шкаф. Мимо пробежал сияющий наемник с какой-то яркой тканью в руках. Портьерой, наверное. Монца услышала вопль, резко развернулась и увидела, как из окна над лестницей вылетел человек и упал вниз головой в сад. С другой стороны донесся визг. Вроде бы женский, но наверняка сказать было трудно, столько в нем звучало отчаяния. Доносившиеся отовсюду испуганные вопли мешались с радостными криками и смехом. Монца подавила приступ тошноты, стараясь не думать о том, что все это дело ее рук. Последствия ее жажды мести. Изменить она ничего уже не могла, оставалось только высматривать Орсо в надежде добраться до него первой.
Найти его и заставить заплатить.
Парадный дворцовый вход был заперт, но наемники нашли обходной путь, разбив одно из высоких арочных окон. На подоконнике была видна кровь — кто-то порезался, видать, так спешил забраться внутрь и обогатиться. Монца, с хрустом давя битое стекло сапогами, пролезла в него тоже и оказалась в обеденном зале. Вспомнила, как пировала здесь однажды с Бенной и Верным. Присутствовали также Орсо, Арио, Фоскар, Ганмарк и целый ряд других офицеров. Из них мало кто остался жив к нынешнему дню… Залу, впрочем, тоже досталось.
Выглядел он как поле после нашествия саранчи. Половина картин исчезла, остальные были изрублены мечами. Две большие вазы, стоявшие возле камина, оказались слишком тяжелыми, чтобы их унести, поэтому их просто разбили и забрали золоченые рукоятки. Наемники сорвали все занавеси, утащили всю столовую утварь — кроме той, чьи осколки тоже валялись на полу. Странно, но в подобных случаях уничтожение вещей доставляет людям почти такое же удовольствие, как их кража. Несколько наемников еще шарили здесь — выдергивали ящики из буфетов, сбивали канделябры со стен, прибирали все, что хоть чего-то стоило. Один дурак, водрузив на столешницу стул, силился дотянуться до люстры. Другой отковыривал ножом хрустальную дверную ручку.
Третий, с рябым лицом и руками, полными золоченых ложек, радостно ухмыльнулся Монце.
— Ложки нашел! — крикнул он.
Монца оттолкнула его с пути, он зашатался, выронил свою добычу, и все остальные бросились на нее, как голодные утки на корм. Вместе с Трясучкой она выбралась из зала в полутемный мраморный коридор, куда доносились звуки сражения словно сразу со всех сторон. Рев, крики, лязганье металла, треск дерева. Монца прищурилась, пытаясь сориентироваться.
— Сюда.
Они миновали просторную гостиную, где солдаты рьяно вспарывали обивку старинных кресел, словно Орсо мог хранить там свое золото. Толпа наемников ломилась и в следующую дверь, и, едва та распахнулась, один сразу получил стрелу в шею. Остальные, не обращая на него внимания, с радостными криками ринулись внутрь. Послышался лязг клинков.
Монца, стиснув зубы, сосредоточила все мысли на Орсо и смотрела только вперед. Коридор завершился лестницей, и она взлетела по ней, почти не чувствуя боли в ногах.
Очутилась в зале со сводчатым потолком, украшенным золочеными листьями, на сумрачном балконе, протянувшемся вдоль стены, которая являла собой огромный орган. Всю ее покрывали сверкающие трубы, высившиеся над резным деревянным основанием с клавишами. Музыкальный зал. Внизу, за перилами искусной работы бесчинствовали наемники, встречая хохотом нестройные звуки, которые издавали разбиваемые на куски инструменты.
— Мы близко, — тихо сказала Монца.
— Хорошо. Пора кончать с этим, думаю, — ответил Трясучка.
Она думала то же самое. И осторожно двинулась к высокой двери в конце балкона.
— Там личные апартаменты Орсо.
— Нет, нет.
Монца оглянулась через плечо. Трясучка ухмыльнулся ей, блеснув в полумраке стальным глазом, и остановился.
— Не с ним.
По спине у нее пробежал холодок.
— О чем ты?
— Ты знаешь, о чем.
Ухмылка его сделалась шире. Рука метнулась к оружию.
Застигнутая врасплох, она едва успела занять боевую стойку, как он ринулся на нее, рыча и замахиваясь топором. Монца наткнулась на табурет для музыканта, опрокинула его, сама чуть не упала. Лезвие топора врезалось в органные трубы, исторгнув гулкий, жалобный вой. Трясучка выдернул его, оставив пробоину в тонком металле, и снова кинулся к ней. Но потрясение уже прошло, сменившись холодным гневом.
— Засранец одноглазый! — Не слишком умно, конечно, зато от сердца.
Она сделала выпад, он принял Кальвец на щит и снова замахнулся топором. Монца отскочила, удар пришелся в деревянное основание органа, брызнули щепки. Все, что ей оставалось, пытаться держать дистанцию. Парировать мечом удары топора… С тем же успехом она могла бы попытаться извлечь из этого органа ласкающую слух мелодию.
— За что? — выкрикнула Монца, описывая кончиком Кальвеца круги.
Хотя причины ее на самом деле не волновали. Спросила, чтобы выиграть время, в поисках спасения.
— Может, насмешки твои осточертели. — Он двинулся вперед, прикрываясь щитом. Она попятилась. — А может, Эйдер предложила мне больше, чем ты.
— Эйдер? — Она презрительно фыркнула. — Знаешь, в чем твоя беда? Ты тупой кретин! — Сделала выпад на последнем слове, надеясь застать его врасплох, но он был начеку и спокойно отвел удар щитом.
— Я кретин? Сколько раз я тебя спасал? Глаз потерял! Чтобы ты высмеивала меня вместе с этим болваном Рогонтом?.. Обращаешься со мной как с последним недоумком и по-прежнему ждешь от меня верности… и я же — идиот?
Спорить почти со сказанным было трудно, тем более сейчас. Нет, чтобы послушаться Рогонта в свое время, разрешить ему избавить ее от Трясучки… Но помешало чувство вины. Может, милосердие — это проявление храбрости, как сказал Коска, но не всегда проявление ума. Трясучка снова двинулся вперед, и она снова отступила, быстро истощая запас оставшегося за спиной пространства.
— Могла бы догадаться, чем все кончится, — сказал он тихо.
И был прав. Могла бы. Конец этот близился давно. С тех пор, как она переспала с Рогонтом. С тех пор, как отвернулась от Трясучки. С тех пор, как он лишился глаза в темницах Сальера. А может, с их первой встречи. И даже раньше. Всегда.
Некоторые концы неизбежны.
Топор снова клацнул по трубам. На кой черт они тут были, Трясучка понятия не имел, но шум издавали адский. Монца опять увернулась, держа меч наготове, не сводя с него прищуренных глаз. Наверное, надо было треснуть ее топором по затылку и разом покончить с делом. Но Трясучке хотелось, чтобы она знала, кто ее убивает и за что. Ему нужно было, чтобы знала.
— Ты мог бы и не делать этого, — прошипела она. — А просто уйти.
— Думал, простить может только мертвый, — сказал он, приближаясь и загоняя ее в угол.
— Предлагаю тебе шанс, Трясучка. На Севере никто не будет тебя преследовать.
— Да пусть попробуют… Только я, пожалуй, останусь тут еще ненадолго. Человек должен чего-то держаться, верно? У меня по-прежнему есть гордость.
— Срать на твою гордость! Ты торговал бы задницей в трущобах Талина, если бы не я! — Скорей всего, так оно и было бы. — Ты знал про риск. Но предпочел получить от меня деньги. — Это тоже правда. — Я не давала тебе обещаний и не нарушала их! — Вернее некуда. — Эта сука Эйдер не даст тебе ни гроша!
Спорить со всем сказанным было трудно, но отступать — поздно. К тому же удар топором по голове — последнее слово в каждом споре.
— Посмотрим. — Трясучка двинулся на нее, прикрывшись щитом. — Только дело не в деньгах. Дело… в мести. Думал, ты понимаешь.
— Срать на твою месть!
Она нашарила за спиной табурет и швырнула в него. Трясучка щитом отбросил его в сторону, через перила, но Монца вслед за этим атаковала. Он изловчился и подставил рукоять топора. Клинок скользнул по ней и зацепился о шляпку гвоздя. Острие закачалось в опасной близости от его целого глаза, когда Монца, чуть не уткнувшись в Трясучку, застыла на месте.
Она плюнула ему в лицо, заставив вздрогнуть, вывернула локоть и с силой ударила его в подбородок. Отвела меч для удара, но он успел рубануть первым. Она нырнула, топор треснул по перилам, отколов изрядный кусок. Трясучка подался в сторону, догадываясь, куда пойдет меч. Сталь вспорола рубаху и оставила жгучий порез на животе. Монца, потеряв равновесие, качнулась к нему. Трясучка с рычанием взмахнул щитом, вложив в удар всю свою ярость и силу. Щит угодил ей в лицо, она отлетела спиной к трубам, отозвавшимся глухим лязгом, и сползла по ним на пол. Меч выпал из руки.
Трясучка замер, уставившись на нее. Он слышал, как стучит кровь в ушах, чувствовал, как щекочут изуродованное лицо струйки пота. На горле Монцы дергалась жилка. На таком хрупком горле… Он мог бы шагнуть вперед и снести ей голову с той же легкостью, с какой раскалывают полено. Крепче стиснул рукоять топора при этой мысли. Монца застонала, сплюнула кровь, потрясла головой. Перекатилась на живот, начала подниматься на четвереньки. Перевела остекленевшие глаза на меч, потянулась к нему.
— Нет, нет. — Трясучка отпихнул его ногой в угол.
Она сморгнула, развернулась и медленно поползла за клинком, тяжело дыша, капая кровью из разбитого носа на пол. Трясучка двинулся следом и заговорил. Зачем — неизвестно. Девять Смертей сказал ему однажды: «Хочешь убить — убей, не болтай об этом». Совет был хорош, и он всегда старался ему следовать. Мог бы раздавить ее, как жука, но… Трясучка и сам не знал, для чего говорит. Чтобы продлить миг или оттянуть его. И все равно говорил.
— Только не притворяйся, будто это ты обиженная сторона! Ты половину Стирии убила, лишь бы добиться своего! Убийца, интриганка, вероломная лгунья, гадюка ядовитая, шлюха, которая трахалась со своим братом. Скажешь — нет?.. Я правильно поступаю. Все дело в позиции, сама знаешь. Я не чудовище. И пускай у меня не самые благородные причины. Они у каждого свои. Мир станет лучше без тебя! — Голос сорвался на хрип, что было обидно, поскольку говорил Трясучка чистую правду. — Я правильно поступаю! — Он говорил правду. И хотелось, чтобы она признала это. Должна была признать. — Без тебя станет лучше!
Трясучка, оскалившись, нагнулся к ней, услышал сзади быстрые тяжелые шаги, повернул голову…
На него тараном налетел Балагур и сбил с ног. Трясучка зарычал, вцепился в бывшего арестанта рукою со щитом, но все, что ему удалось — это увлечь его за собой. Оба рухнули на перила, проломили их и кувыркнулись с балкона вниз.
В дверной щели показался Никомо Коска, сорвал с себя шляпу и метнул ее эффектным жестом на крючок. Не попал, судя по тому, что она шлепнулась на пол неподалеку от двери в уборную, где затаился в темноте и вони Морвир. На губах отравителя заиграла победная усмешка. Старый наемник держал в руке металлическую флягу. Ту самую, которую Морвир бросил ему в качестве оскорбления в Сипани. Гнусный пьяница все-таки подобрал ее потом в надежде, конечно же, вылизать последние капли грога. Ну, и чего стоило его обещание больше не пить? Нет… так сильно человек измениться не способен. Морвир, разумеется, и не ждал ничего другого от первого в мире хвастуна, и все же низость падения Коски удивляла даже его.
До слуха донесся скрип буфетных дверец и голос командира наемников, которого Морвир сейчас не видел:
— Погоди, наполню только.
Звякнул металл.
Спутник Коски, похожий на хорька, скривился.
— И как ты пьешь эту мочу?
— Надо же мне что-то пить. А это мне присоветовал мой старый друг, ныне, увы, покойный.
— Разве у тебя еще остались не покойные старые друзья?
— Только ты, Виктус. Только ты.
Зазвенело стекло, и через узкое пространство, доступное зрению Морвира, прошагал Коска, держа в одной руке флягу, в другой бокал и бутылку примечательного фиолетового цвета, отравленную им несколько мгновений назад. Похоже было, все вновь складывается забавно. Коска убьет себя собственными руками, что мог неоднократно сделать и раньше. Но на сей раз — наверняка.
Морвир услышал характерный шелест тасуемой карточной колоды.
— По пятерке ставим? — Голос Коски. — Или на честное слово сыграем?
Оба расхохотались.
— Давай по десятке.
— Давай. — Снова шелест. — Посидим, как культурные люди. Что может быть лучше картишек, пока другие сражаются? Совсем как в старые добрые времена.
— Не считая того, что нет Эндиша. И Сезарии, и Сазина…
— Да, — вздохнул Коска. — Ну, ты будешь сдавать или я?
Балагур с рычанием высвободился из обломков. Увидел по другую сторону груды расколотого дерева и погнутой меди, крошева слоновой кости и мешанины порванных струн — всего, что осталось от клавесина герцога Орсо, — Трясучку. Северянин стоял на коленях. Со щитом в одной руке и топором в другой. Лицо вымазано кровью, текущей из пореза над стальным глазом.
— Ты, чертов счетовод! Я не с тобою разбирался! Но теперь — с тобой!
Оба, не сводя друг с друга глаз, медленно поднялись на ноги. Балагур выхватил из-под куртки тесак, из ножен нож. Потертые рукояти привычно легли в ладони. Можно было забыть о хаосе за стенами дворца, безумии внутри этих стен. Один на один — как заведено в Схроне. Один и один. Проще арифметики не бывает.
— Честный бой, значит, — сказал Балагур. И улыбнулся.
— Честный, значит, — прошипел Трясучка, стиснув зубы.
К ним шагнул один из наемников, громивших зал.
— Какого черта…
Трясучка одним прыжком перемахнул кучу обломков. Топор описал в воздухе дугу. Балагур нырнул вправо, уклоняясь, и волосы всколыхнуло ветерком от пролетевшего рядом лезвия. Тесак его с лязгом проехался по щиту Трясучки, вошел в плечо. Не слишком глубоко, правда. Так, порез. Трясучка быстро развернулся, опуская топор. Балагур вновь ушел от удара и услышал, как затрещали под лезвием обломки клавесина. Взмахнул ножом, но северянин успел подставить щит и, развернув его, выбил из руки клинок, который заскользил по гладкому полу прочь. Балагур рубанул тесаком, но северянин почти прижался к нему, подставив плечо под локоть, и лезвие, миновав изуродованную половину лица, оставило кровавую зарубку под ухом.
Балагур сделал полшага назад, уводя тесак в боковой замах и не давая Трясучке возможности орудовать топором. Вместо этого тот прикрылся щитом и ринулся вперед. Принял удар тесака на щит и вскинул на нем самого Балагура. Тот попытался достать его кулаком, но щит был слишком велик, не дотянуться, а Трясучка слишком тяжел, и под его напором Балагура внесло в какую-то дверь. По плечу ударил косяк, ноги, наконец, коснулись пола. Но в следующий миг пол куда-то исчез, и Балагур начал падать. Покатился кубарем, колотясь головой о камень, рыча и хрипя, в кружении тьмы и света. По лестнице. По ступенькам, которые не сумел сосчитать.
Долетев до подножия, он снова зарычал. Медленно поднялся на ноги, огляделся. От лестницы тянулась длинная сводчатая комната с маленькими окошками под потолком. Кухня.
Левая нога, правое плечо и затылок немилосердно болели. Один рукав был порван, на предплечье виднелась ссадина. На штанине кровь — порезался, должно быть, собственным тесаком, когда падал. Но кости как будто были целы.
Наверху лестницы в четырнадцать ступеней, два раза по семь, стоял Трясучка. Массивный черный силуэт с одним сверкающим глазом. Балагур поманил его к себе.
— Спускайся.
Монца все ползла. Только это и оставалось — шаг за шагом продвигаться в угол, не сводя глаз с рукояти валявщегося там Кальвеца. Ползти и сплевывать кровь, и мечтать, чтобы кружение перед глазами прекратилось. Спину жгло в ожидании удара топором, который принесет ей страшный, но заслуженный конец.
Хорошо хоть, одноглазый мерзавец вдруг умолк.
Рука вцепилась, наконец, в рукоять. Монца мигом перекатилась на спину и отчаянно замахала перед собой клинком, как трус машет факелом в ночи. Но никого не увидела. Лишь пролом в перилах, опоясывавших балкон.
Рукой в перчатке она утерла кровь, текшую из носа, медленно поднялась на колени. Головокружение потихоньку унималось, рев в ушах затихал. Разбитое лицо горело и казалось распухшим вдвое против обычного размера. Встав на ноги, Монца подошла к перилам и заглянула вниз. Трое наемников, громивших зал, стояли, пялясь на обломки клавесина. И ни следа Трясучки. Ни малейшего намека, что же произошло. Впрочем, волновал ее сейчас другой человек.
Орсо.
Стиснув ноющие челюсти, Монца добралась до двери в конце балкона, открыла ее. Увидела темный коридор, услышала звуки сражения и двинулась на них. Оказалась на другом, просторном балконе. Под высоким куполом, расписанным фреской, озаренное встающим солнцем небо, по которому летят, размахивая мечами, семь крылатых женщин. Парки, вершительницы судеб земли. Великое творение Аропеллы.
С балкона видны были две широкие лестницы из мрамора трех разных цветов, что вели к украшенным львиными мордами дверям, инкрустированным редкими породами дерева. Там она стояла в последний раз вместе с Бенной и говорила ему, что любит.
И там же теперь шло свирепое сражение… как и на лестницах, и в зале с мозаичным полом, и даже на балконе, куда вышла Монца. Солдаты Тысячи Мечей, числом около шестидесяти, если не больше, бились не на жизнь, а на смерть со стражниками Орсо. Лязгали мечи о щиты, взлетали и падали топоры, гремели пробитые булавами доспехи. Зал полнили крики ярости и боли. Наемники обезумели в предвкушении наживы, а защитникам некуда было бежать. Милосердие у обеих сторон было явно не в ходу. Неподалеку от Монцы стояли на коленях, взводя арбалеты, двое солдат в талинских мундирах. Когда один приподнялся, собираясь выстрелить, в грудь ему угодила стрела, и он опрокинулся на спину, изумленно вытаращив глаза. Кровь его оросила прекрасную статую, высившуюся рядом.
«Никогда не вступай в бой сам, — писал Вертурио, — если есть желающие вступить в него за тебя». Монца потихоньку отступила обратно к двери.
Пробка влажно чмокнула, выходя, — звук, который Коска любил более всего на свете. Потянувшись через стол, он плеснул немного тягучей жидкости из бутылки в бокал Виктуса.
— Спасибо, — буркнул тот. — Сейчас, сейчас… я думаю.
Гуркский виноградный спирт был, мягко говоря, не каждому по вкусу. Сам Коска если не пристрастился, то уж, по крайней мере, притерпелся к нему, когда принимал участие в защите Дагоски. На самом деле он с великой терпимостью относился ко всему, что обладало крепостью, а в гуркском виноградном спирте ее имелось с избытком, и по весьма приемлемой цене. При одной мысли о восхитительно-омерзительном, жгуче-блевотном вкусе этого напитка рот наполнился слюной. Выпить, выпить, выпить…
Он откупорил флягу, опустился в капитан-генеральское кресло и любовно погладил истертый подлокотник.
— Ну?
Худое лицо Виктуса излучало столько подозрительности, что Коска поневоле задумался — встречал ли он когда-нибудь человека, у которого глаза бегали бы больше?.. Они метались непрерывно между его собственными картами, картами Коски, деньгами на столе и самим Коской.
— Ладно. Удваиваю. — Виктус бросил на стол еще несколько монет, раскатившихся с тем приятным звоном, какой способна издавать почему-то только устойчивая валюта. — Что у тебя, старик?
— «Земля»! — Коска с самодовольным видом открыл карты.
Виктус бросил свои.
— Чертова «земля»! Ты удачлив, как дьявол!
— А ты так же верен. — Коска, сгребая деньги, показал зубы. — Что печалиться, нам скоро принесут куда больше серебра. Правило четвертей, и все такое…
— Да я еще до этого успею проиграть тебе свою долю!
— Будем надеяться. — Коска сделал глоток из фляги и скривился. По неведомой причине вкус был еще гаже обычного. Поводив во рту языком, он сделал через силу второй глоток и закрутил крышку. — Ох!.. Живот схватило. — Стукнул по столу рукой, поднялся на ноги. — Не трогай без меня колоду, слышишь?
— Я? — Виктус изобразил оскорбленную невинность. — Уж мне-то вы можете доверять, генерал.
— Могу, могу. — Коска двинулся к уборной, приковавшись взглядом к двери, мысленно представляя себе, где сидит Виктус, и выверяя расстояние. Шевельнул рукой, ощутил в ладони выпавший из рукава нож. — Точно как при Афьери… — Он резко развернулся и застыл. — Ох.
Невесть откуда Виктус успел извлечь маленький арбалет, взвел его и целился теперь уверенной рукой Коске в сердце.
— Эндиш заслонил тебя собой? — спросил он язвительно. — Сезария принес себя в жертву? Ты забыл, что я знал этих двух ублюдков? За долбаного дурака меня держишь?
Шенкт прыгнул в разбитое окно и беззвучно приземлился на ноги в обеденном зале, который час назад наверняка блистал великолепием, но успел при помощи Тысячи Мечей лишиться всего, за что можно выручить хотя бы грош. Остались лишь осколки посуды, разрубленные полотна в сломанных рамах да разоренные шкафы, слишком большие, чтобы сдвинуть их с места. Над выметенным начисто столом выписывали в воздухе геометрические фигуры три мухи. Рядом ругались два наемника, на которых нервно поглядывал мальчик лет четырнадцати.
— Говорю тебе, я нашел ложки! — кричал рябой солдат другому, в запыленной кирасе. — Но эта сука сбила меня с ног, и я их растерял! А ты почему ничего не раздобыл?
— Потому что за дверью смотрел, пока ты, чертов…
Мальчик молча ткнул пальцем в сторону Шенкта. Наемники перестали ругаться и тоже уставились на него.
— Это еще кто такой? — спросил рябой.
— Женщина, из-за которой ты потерял ложки, была Меркатто? — ответил вопросом Шенкт.
— Ты кто такой, я спрашиваю?
— Никто. Просто иду мимо.
— Вот как? — Рябой с ухмылкой глянул на своих дружков и обнажил меч. — Так знай, что эта комната наша, и за проход здесь платят пошлину.
— Пошлину, — прошипел второй наемник в кирасе, с угрожающим, как ему наверняка думалось, видом.
Оба шагнули навстречу Шенкту. Мальчик неохотно двинулся следом.
— И что у тебя есть для нас? — спросил рябой.
Шенкт встретился с ним глазами и дал ему шанс.
— Ничего такого, что вам понравится.
— Это уж нам судить. — Взгляд наемника остановился на рубиновом перстне на руке Шенкта. — Как насчет колечка?
— Не мое, не могу отдать.
— Значит, наше, и мы можем взять. — Они приблизились, и рябой наставил на Шенкта меч. — Руки за голову, ублюдок, и на колени.
Шенкт нахмурился.
— Я не встаю на колени.
Три мухи, жужжа, замедлили полет и зависли в воздухе почти неподвижно.
Медленно-медленно плотоядная ухмылка рябого сменилась оскалом.
Медленно-медленно его рука отвела меч для выпада.
Шенкт, обойдя клинок, глубоко вонзил наемнику в грудь ребро ладони. Отдернул руку, вырвав при этом кусок плоти с ребрами, который отлетел кверху и шлепнулся в потолок.
Затем отвел меч в сторону, схватил второго за кирасу и швырнул в стену. Голова того при ударе смялась, кровь брызнула с такой силой, что капли ее усеяли золоченые обои от пола до потолка. Вызванное полетом тела движение воздуха захватило мух, те закружились по спирали. Треск раздробленной кости слился с шипением крови, что била струей из разорванной груди первого наемника прямо в мальчика, стоявшего с разинутым ртом. И время возобновило свой обычный ход.
— Женщина, из-за которой твой друг потерял ложки… — Шенкт стряхнул с руки несколько капель крови, — …Меркатто?
Мальчик молча кивнул.
— Куда она пошла?
Тот перевел вытаращенные глаза на дальнюю дверь.
— Хорошо. — Шенкту и хотелось бы проявить доброту. Но мальчишка мог убежать и вернуться с подмогой, а это означало лишние затруднения. Иногда необходимо отнять одну жизнь, чтобы спасти несколько других, и в такие моменты сентиментальность только вредит делу. То был один из уроков бывшего учителя, который Шенкт никогда не забывал. — Прости меня.
Указательный палец с треском вошел по самую костяшку в лоб мальчика.
Они с боем продвигались по кухне, всеми силами стараясь убить друг друга. В планы Трясучки это не входило, но теперь в нем вскипела кровь. Балагур встал на пути и должен был убраться на хрен, только и всего. Этого требовала гордость. Трясучка был лучше вооружен, имел щит, и руки у него были подлиннее. Балагур же оказался верток, как угорь, и хладнокровен, как сама стужа. Отступал, уклонялся, сам не атаковал, но и подойти не давал. Из оружия у него имелся только тесак, но Трясучка знал, что им одним Балагур положил людей изрядно, и не собирался добавлять к списку свое имя.
В очередной раз увернувшись от топора, бывший арестант метнулся вперед и рубанул тесаком. Трясучка, отбив удар щитом, им же толкнул Балагура так, что тот отлетел и наткнулся спиной на стол. Раздалось металлическое бряцанье. Трясучка ухмыльнулся и увидел, что стол завален ножами. Ухмылка пропала. В следующий миг Балагур схватил один из ножей и замахнулся. Трясучка нырнул за щит, услышал стук вонзившегося в дерево острия. Выглянул из-за края и увидел другой нож уже в полете. Тот задел железный обод щита, отскочил и лишь слегка царапнул Трясучке щеку. Балагур метнул третий.
Служить для него тренировочной мишенью Трясучка не собирался. Он с ревом ринулся в атаку, выставив перед собой щит. Балагур отскочил с дороги и перекатился через стол. Топор цели не достиг, ударил в столешницу, отчего подпрыгнули все ножи. Трясучка, не дожидаясь, пока противник восстановит равновесие, вновь атаковал, свирепо тыча вперед щитом, размахивая топором, тараща единственный глаз и рыча. Кругом звенели, разбиваясь, блюда и бутылки, сыпались с полок котелки. Грохнувшись на пол, разлетелся кувшин с мукой, и в воздухе повисло белое слепящее облако.
Тропой опустошения, которую оставлял за собой Трясучка на этой кухне, мог бы гордиться сам Девять Смертей. Но враг уклонялся и отскакивал, отмахиваясь ножом и тесаком, и никак его было не достать. К тому времени, когда они прошли всю кухню, результатами страшного боевого танца были лишь кровоточащий порез на плече Трясучки да красное пятно на лице Балагура, куда угодил разок край щита.
Бывший арестант остановился в двух шагах от лестницы, что вела наверх. Настороженный, выжидающий, с ножом и тесаком наготове. На блестящем от пота лице его виднелось еще множество мелких синяков и царапин. Следы падения с балкона и с лестницы, конечно. Трясучке так и не удалось нанести ему ни одного внушительного ранения. И наполовину конченным Балагур явно не казался.
— Поди сюда, гадина хитрая! — прошипел Трясучка. Рука, намахавшаяся топором, ныла от кончиков пальцев до плеча. — Дай уже тебя прикончить.
— Сам поди сюда, — прорычал в ответ Балагур. — Дай уже прикончить тебя.
Трясучка пожал плечами, вытер рукавом кровь со лба. Покрутил головой, разминая шею.
— Ну… держись… тварь!
И снова ринулся вперед. Его не требовалось просить дважды.
Коска хмуро глянул на свой нож.
— Если я скажу, что собирался всего лишь почистить им апельсин, каков шанс, что ты мне поверишь?
Виктус усмехнулся, и Коске поневоле подумалось, что он не встречал еще человека с более коварной усмешкой.
— Сомневаюсь, что поверю хоть единому твоему слову. Но не беспокойся. Больше ты ничего не скажешь.
— И почему это человек с заряженным арбалетом вечно начинает злорадствовать? Нет, чтобы сразу выстрелить.
— Потому что злорадствовать весело. — Виктус, не сводя самодовольного взгляда с Коски, не шелохнув даже кончиком блестящей арбалетной стрелы, поднял свободной рукою свой бокал и осушил его одним глотком. — Уф… — Высунул язык. — Черт, ну и кислятина.
— Слаще все же, чем мое положение, — пробурчал Коска. — Надо думать, капитан-генеральское кресло станет теперь твоим?
Обидно. Он только начал заново к нему привыкать…
Виктус фыркнул.
— На кой мне это дерьмо? Не больно-то много счастья принесло оно прежним задницам, что на нем сидели. Сазину, тебе, Меркатто, Верному и снова тебе. Кто-то из вас помер, кто-то чуть не помер. А я, стоя все это время сзади, сделался куда богаче, чем заслуживают грязные ублюдки вроде меня. — Он поморщился, положил руку на живот. — Нет уж, найду какого-нибудь другого идиота… пусть сидит тут и делает меня еще богаче. — Снова поморщился. — Да что же это за дрянь такая! Ох! — Качнулся на стуле, схватился за край стола. На лбу вздулась толстая вена. — Что ты мне подсунул, старый мерзавец?
Виктус зажмурился, и арбалет в его руке вдруг вильнул в сторону.
Коска ринулся вперед. Щелкнула пружина, дзинькнула тетива. В стену слева от него ударилась стрела, но он уже был около стола и с победным гиканьем вскидывал нож.
— Ха-ха…
Виктус взмахнул арбалетом и попал ему в лоб над самым глазом.
— Ох!
Перед глазами Коски внезапно воссиял свет, колени подогнулись. Он ухватился за стол и ткнул ножом неведомо куда.
— Фух…
Горло сдавили руки, унизанные твердыми кольцами. Перед глазами замаячило красное лицо Виктуса с перекошенным ртом.
Пол ушел из-под ног, комната опрокинулась. Коска треснулся головой об пол. И все сокрыла тьма.
Сражение под расписным куполом завершилось. Сверкающий мозаичный пол любимой ротонды Орсо и обе широкие лестницы были завалены трупами, усыпаны лишившимся хозяев оружием и залиты лужами крови.
Наемники победили, если можно считать победой то, что в живых их осталось не более дюжины.
— Помогите! — хрипел один из раненых. — Помогите!
Но товарищей его занимало другое.
— Откройте эту чертову дверь!
Приказ отдал Секко — капрал, который стоял в карауле, когда Монца приехала в лагерь Тысячи Мечей лишь для того, чтобы найти там опередившего ее Коску. Он оттащил от дверей, украшенных львиными мордами, труп талинского солдата и сбросил его с лестницы.
— Ты! Найди топор!
Монца нахмурилась.
— У Орсо там наверняка есть еще стражники. Лучше бы дождаться помощи.
— Ждать? И делить улов? — Секко пренебрежительно хохотнул. — Шла бы ты, Меркатто, ты нам больше не командир! Открывайте!
Двое солдат начали рубить двери топорами. Полетели обломки облицовки. Прочие выжившие, забыв дышать от жадности, столпились в опасной близости от мелькающих лезвий. Но двери, похоже, были сделаны для того, чтобы производить впечатление на гостей, а не противостоять захватчикам. Петли слабели при каждом сотрясении. Еще несколько ударов, и один топор прошел насквозь, выбив здоровенный кусок дерева. Секко с победным криком просунул в дыру копье и поднял засов с обратной стороны. Затем схватился за рваные края пролома и рывком отворил двери.
Отпихивая друг друга, вопя, как дети на празднике, опьяневшие от крови и алчности наемники радостно ринулись в светлый зал, где умер Бенна. Монца знала, что спешить за ними мысль не слишком удачная. Орсо тут, вполне возможно, и не было, а если был, то отнюдь не без защиты.
Но иногда приходится хвататься за крапиву.
Пригнувшись, она бросилась следом. Мгновением позже услышала щелчки арбалетов. Наемник, за спиной которого она укрывалась, упал, Монца, обходя его, нырнула в сторону. Другой пошатнулся, получив в грудь стрелу, попятился. Крики, топот сапог, мельтешащие перед глазами портреты победителей древности на стенах огромного зала с высокими окнами… И солдаты в полной броне. Личная стража Орсо.
Она увидела, как Секко пихнул одного из стражников копьем, наконечник которого лишь бессильно скрежетнул по стали. Услышала лязг — наемник ударил стражника по шлему булавой и завопил, когда его самого рубанули по спине двуручным мечом. Брызнула кровь, вопль оборвался. Другого наемника, бросившегося в атаку, остановила стрела. Монца, добежав до мраморного стола, присела, подставила плечо под край и перевернула его, опрокинув на пол стоявшую на нем вазу. Едва успела нырнуть в укрытие, как в мрамор тюкнула другая стрела.
— Нет, — закричал кто-то, — нет!
Мимо пронесся наемник, спеша добраться до двери, в которую с таким восторгом ворвался несколько мгновений назад. Пропела тетива, он сделал еще шаг и рухнул ничком со стрелой в шее. Попытался подняться, но изо рта хлынула кровь, и он обмяк. Умер, уставившись на Монцу.
Вот она, расплата за жадность. Сиди теперь за столом, как в ловушке, без единого друга рядом, жди своей очереди…
— Схватилась за крапиву, мать твою, — ругнулась Монца себе под нос.
Балагур преодолел, пятясь, последние несколько ступеней, и стук сапог внезапно сделался гулким, словно за спиной открылось широкое пространство. Оглянувшись, он увидел просторный круглый зал с семью величественными входными арками и куполом, разрисованным крылатыми женщинами. Стены были уставлены множеством скульптур, и, когда он двинулся дальше, на него уставились сотни мраморных глаз.
Судя по всему, защитники держали здесь оборону. По всему залу и на двух изогнутых лестницах, ведущих вверх, валялись мертвецы. Наемники Коски и гвардейцы. Все теперь были на одной стороне. Балагур припомнил, что, покуда бился в кухне, сверху вроде бы доносились звуки сражения. Только ему не до того было, чтобы прислушиваться.
Следом за ним из арки выбрался Трясучка. С мокрыми от крови волосами, прилипшими к голове, с лицом в кровавых потеках, с разорванным и окровавленным правым рукавом. Весь в синяках и царапинах. Но нанести ему последний, решающий удар Балагуру так и не удалось. Щит северянина сплошь покрывали выбоины и вмятины, но тот по-прежнему держал в руке топор и готов был драться. Он окинул взглядом круглый зал и кивнул.
— Много трупов, — пробормотал.
— Сорок девять, — сказал Балагур. — Семь раз по семь.
— Подумать только. Добавить твой — и будет пятьдесят.
Трясучка ринулся к нему, отведя топор как бы для удара сверху, затем резко пригнулся, целя в лодыжку. Балагур перепрыгнул через лезвие, опустил тесак на голову северянина. Тот вздернул щит, клинок впустую лязгнул по иссеченной поверхности. Следующий удар Балагур нанес ему ножом в незащищенный бок, наткнулся на рукоять топора, взлетевшего вверх, но все-таки умудрился резануть по ребрам. Развернулся, поднимая тесак, дабы завершить дело, но опустить не успел — Трясучка ударил его локтем в горло. Отшатнувшись, Балагур споткнулся о труп, чуть не упал.
Оба уставились друг на друга. Трясучка — пригнувшись, оскалив зубы, держась рукой за раненый бок. Балагур — кашляя и пытаясь восстановить разом дыхание и равновесие.
— Еще? — спросил Трясучка.
— Давай, — прохрипел Балагур.
Они схватились снова, перепрыгивая через мертвецов, спотыкаясь об оружие, проскальзывая в кровавых лужах на полу, рубя, коля, лягаясь, плюя друг в друга. Под расписным потолком заметалось эхо тяжелого дыхания, топота ног, вскриков и рычания, скрежета металла о металл, клацанья металла о камень, словно вокруг сражалось не на жизнь, а на смерть множество солдат.
Увернувшись от неловкого замаха топором, который угодил в стену, брызнувшую осколками мрамора, Балагур обнаружил, что вновь пятится по лестнице. Оба к этому времени устали и двигались медленней. Не может человек сражаться, потеть и обливаться кровью вечно… Трясучка, хрипло дыша и выставив перед собой щит, шагнул следом.
Пятиться вверх по лестнице — дело непростое, особенно, когда она завалена трупами. Не отводя глаз от Трясучки, Балагур наступил на чью-то руку и подвернул лодыжку. Увидев это, Трясучка тут же ткнул его топором. Отдернуть ногу Балагур не успел, и лезвие раскроило голень. Он пошатнулся. Северянин с рычанием высоко вскинул топор. Балагур, пригнувшись, подался вперед и полоснул его ножом по руке. Хлынула кровь, Трясучка, охнув, выронил топор, который тяжело грохнулся на ступеньку рядом. Балагур рубанул его по голове тесаком, но Трясучка вновь подставил щит, и лезвие лишь распороло кожу. Рана запузырилась кровью, оросившей обоих. Северянин окровавленной рукой схватил Балагура за плечо, подтащил к себе, скалясь, как бешеный пес. Здоровый глаз его пылал яростью, стальной, покрытый мелкими кровавыми брызгами, лучился красным сиянием.
Балагур воткнул ему в бедро нож по рукоять. Трясучка испустил вопль, разом страдальческий и свирепый, и ударил Балагура головой в лицо. Что-то хрустнуло, зал закружился. Балагур треснулся затылком о камень, ощутил впившиеся в спину ступени. Увидел нависшего над ним Трясучку, подумал, что неплохо было бы поднять тесак. Но сделать это не успел — Трясучка с силой опустил щит ему на руку, лязгнув железным ободом о мрамор. Пальцы Балагура разом онемели, тесак выпал из них и покатился вниз по лестнице.
Трясучка, на оскаленных зубах которого поблескивала розовая пена, отодвинулся, постанывая с каждым вздохом, нашарил топор, крепко стиснул рукоять. Балагур следил за ним, испытывая только легкое любопытство. Краски казались яркими, перед глазами все плыло. На запястье северянина виднелся шрам — в виде семерки. Семерка была хорошим числом сегодня. Как и в день их первой встречи. Как и всегда.
— Извините.
Трясучка замер на миг, скосив в сторону одинокий глаз. Затем развернулся, взмахивая топором. Позади него стоял какой-то мужчина — высокий, со светлыми волосами. Что произошло дальше, Балагур толком не разглядел. Топор цели не достиг, щит Трясучки вдруг рассыпался в щепки. А сам северянин отлетел почему-то к дальней стене, ударился о нее, булькнул, упал и медленно покатился по второй лестнице, что располагалась напротив. Перевернулся раз, другой, третий и лег неподвижно у подножия.
— Три раза, — шевельнул Балагур разбитыми губами.
— Оставайся здесь, — сказал светловолосый, обходя его и поднимаясь по лестнице.
Подчиниться было нетрудно. Других планов у Балагура не имелось. Он выплюнул из онемевшего рта осколок зуба, и только. И уставился, медленно помаргивая, на крылатых женщин на потолке.
Их было семь, с семью мечами.
За несколько мгновений Морвир испытал массу самых разнообразных эмоций. Ликующее торжество — когда Коска отхлебнул из фляги, не подозревая, что его ожидает. Ужас, сопровождавшийся бессмысленными поисками укрытия, когда старый наемник выразил вдруг намерение посетить уборную. Любопытство — когда Виктус вытащил арбалет и направил его генералу в спину. Вновь торжество — когда и Виктус принял смертоносную дозу спиртного. И под конец ему даже пришлось закрыть рот рукой, чтобы не расхохотаться, — когда отравленный Коска кинулся на своего отравленного противника и оба, поборовшись немного, рухнули на пол и замерли в последнем объятии.
События положительно складывались все забавнее. Столько усилий, чтобы убить друг друга, и ни малейшего представления о том, что Морвир уже проделал всю работу за обоих…
По-прежнему улыбаясь, он вытащил из потайного кармана внутри подкладки заранее подготовленную иглу. Осторожность — на первом месте, всегда. Если в каком-то из двух старых убийц и сохранилась искорка жизни, ее погасит для пользы и благополучия всего мира легчайший укол блестящим кусочком металла, покрытого препаратом номер двенадцать его собственного изготовления. Морвир осторожно отворил дверь с тишайшим из скрипов и на цыпочках вышел в комнату.
Стол был опрокинут. На полу валялись разлетевшиеся карты и деньги, среди которых лежал Коска, выронивший флягу из бессильной руки. Сверху на нем громоздился Виктус с арбалетом, выпачканным с одного конца кровью. Морвир опустился возле покойников на колени, подсунул руку под тело Виктуса и, кряхтя от натуги, свалил его на пол.
Глаза у Коски были закрыты, рот открыт. По виску из ранки на лбу стекала кровь. Восковая бледность лица безошибочно свидетельствовала о смерти.
— Человек способен измениться, да? — насмешливо спросил Морвир. — Вот они, твои обещания!
К его невероятному потрясению, глаза Коски вдруг открылись.
К еще более невероятному потрясению, живот пронзила неописуемо ужасная боль. Морвир судорожно втянул в грудь воздух, испустил на выдохе нечеловеческий стон. Опустил взгляд на живот и увидел, что старый наемник воткнул туда нож. Снова судорожно вдохнул. Без всякой надежды поднял руку.
Что-то тихо хрустнуло, когда Коска схватил его за запястье и вывернул руку так, что игла вонзилась в шею самому Морвиру. Последовала пауза, во время которой оба пребывали в неподвижности, словно живая скульптура. Нож все так же оставался в животе у Морвира, игла — в шее, рука зажата в железной хватке Коски. Наемник угрюмо смотрел на него снизу вверх. Морвир пялился в ответ сверху вниз. Потом выпучил глаза. Содрогнулся всем телом. Молча. Да и что он мог сказать? И без того все было ясно. Сильнейшая из известных ему отрав быстро перемещалась от шеи к мозгу… конечности уже немели.
— Отравил виноградный спирт, да? — прошипел Коска.
— Хмх, — выдавил Морвир, уже не в силах выговорить и слова.
— Забыл, что я дал обещание не пить? — Старый наемник выпустил рукоять ножа, дотянулся окровавленной рукой до фляги и, привычным движением свернув крышку, наклонил ее. На пол выплеснулась белая жидкость. — Козье молоко. Говорят, полезно для пищеварения. Ничего крепче я не пью после Сипани, но всем об этом знать ни к чему, пожалуй. Я ведь должен поддерживать сложившуюся репутацию. Отсюда и все эти бутылки.
Коска оттолкнул Морвира. Устоять на коленях тот не смог, силы быстро таяли, и он безвольно шлепнулся на пол рядом с трупом Виктуса. Шеи он уже не чувствовал вовсе. Боль в животе притихла, сменившись слабым жжением.
— Разве я не обещал, что брошу? За кого же ты меня держишь, если думаешь, что я нарушу слово?
Морвир, не в силах уже вздохнуть, ответил стоном. Прошло и жжение. Явилась мысль — которая посещала его частенько — о том, как могла бы сложиться жизнь, не отрави он свою мать и не обреки себя тем самым на сиротский приют. Перед глазами все помутнело, расплылось и начало затягиваться тьмой.
— Я должен сказать тебе спасибо. Понимаешь, Морвир, человек способен измениться, если его должным образом подстегнуть. И твоя насмешка оказалась тем самым хлыстом, который был мне нужен.
Убит своим собственным составом. Заканчивает жизнь точь-в-точь, как многие великие представители его ремесла. К тому же накануне ухода в отставку. Наверняка в этом есть что-то забавное…
— И знаешь, что меня особенно радует? — бухнул в уши голос Коски. Перед глазами замаячила ухмылка вояки. — Теперь я могу снова начать пить.
Кто-то из наемников рыдал и умолял сохранить ему жизнь. Монца слушала, привалясь к холодной мраморной плите столешницы, тяжело дыша, обливаясь потом и крепко сжимая рукоять Кальвеца, который был практически бесполезен против закованных в броню стражников Орсо, даже если бы она могла подумать, что справится с таким числом противников одновременно. До слуха донеслось влажное хлюпанье, с каким вонзается в плоть клинок, и мольба оборвалась длинным воплем и коротким бульканьем.
Не те звуки на самом деле, что способны придать уверенности.
Монца выглянула из-за стола. Насчитала семь стражников. Один выдергивал в этот миг копье из груди мертвого наемника, двое разворачивались к ней с мечами наготове, четвертый высвобождал топор из раскроенного черепа Секко. Еще трое, опустившись на колени, деловито заряжали арбалеты. Позади них стоял большой круглый стол, на котором, как и прежде, разложена была карта Стирии. На карте лежала корона — блестящий золотой обруч с зубцами в виде усыпанных драгоценными камнями дубовых листьев. Весьма похожа на ту, что убила Рогонта и его мечты объединить Стирию. Рядом со столом, одетый в черное, с аккуратно подстриженными, как всегда, черными, подернутыми стальной сединой волосами и бородой, стоял великий герцог Орсо.
Он ее увидел, и она его увидела, и гнев омыл ее горячей волной, придав силы. Один из стражников зарядил арбалет и направил на нее. Монца только собралась нырнуть за мраморную плиту, как Орсо поднял руку.
— Подождите! Остановитесь, — прозвучал голос, которого она ни разу не ослушалась за восемь нелегких лет. — Это вы, Меркатто?
— Кто же, как не я! — прорычала она в ответ. — Готовься умереть, гадина! — Хотя, судя по всему, ей это предстояло сделать первой.
— Давно готов, — спокойно сказал он. — Вы об этом позаботились. На славу! Все мои надежды рухнули благодаря вам.
— Меня можете не благодарить! — крикнула она. — Я сделала это ради Бенны!
— Арио умер.
— Ха! — Монца скривилась. — Так обычно и случается, когда я всаживаю никчемному подонку нож в горло и выбрасываю его в окно. — У Орсо задергалась щека. — Но разве он один умер? Еще и Гобба, Мофис, Ганмарк, Верный… я убила целую толпу! Всех, кто находился здесь, когда убивали моего брата!
— И Фоскара? Я ничего о нем не слышал со времени разгрома на бродах.
— И не услышите! — сообщила она с ликованием, которого не чувствовала. — Голова разбита в кашу о каменный пол.
Твердое лицо Орсо разом обмякло.
— Вы, должно быть, счастливы.
— Да уж не печальна, скажу я вам!
— Великая герцогиня Монцкарро Талинская. — Он изобразил аплодисменты, похлопав двумя пальцами по ладони. — Поздравляю с победой. Вы все-таки получили все, чего хотели.
— Чего хотела? — Монца не поверила своим ушам. — Вы думаете, я этого хотела? После всех сражений, которые вела ради вас? Всех побед, которые одержала для вас? — Голос чуть не сорвался на визг. Она сорвала зубами перчатку и помахала искалеченной рукой. — Этого я хотела, мать вашу?.. За что вы предали нас? Мы были верны вам! Всегда!
— Верны? — недоверчиво переспросил Орсо. — Хвалитесь своей победой, если хочется, но не хвалитесь передо мной своей невинностью! Мы оба знаем правду!
К этому времени в нее целились уже из всех трех арбалетов.
— Мы были верны! — снова крикнула она, но голос дрогнул.
— Будете отрицать? То, что Бенна искал среди моих неблагодарных подданных недовольных, мятежников и изменников? То, что он обещал им оружие? Говорил, что вы поведете их к славе? Захватите мое место? Свергнете меня? Вы думали, я об этом не узнаю? Или упущу ситуацию?
— Вы… вы… лжете, мать вашу!
— Снова отрицаете? Я сам не верил, когда мне сказали. Моя Монца?.. Которая мне ближе, чем родные дети? Моя Монца предает меня?.. Да я видел его собственными глазами! Собственными глазами!
Эхо его голоса растаяло под потолком, и в зале стало тихо. Если не считать побрякивания брони четырех стражников, медленно к ней подтягивавшихся. Монца же тупо смотрела в пространство перед собой, постепенно осознавая правду.
«Мы могли бы владеть собственным городом, — сказал тогда Бенна. — Ты стала бы благородной герцогиней Монцкарро… чего-нибудь». Талина — имел он в виду. «Мы заслуживаем того, чтобы нас помнили». Сам затеял все, в одиночку, и не дал ей выбора. Точно так же он поступил в случае с Коской. «Ты заслуживаешь лучшего. Быть главой». Точно так же с Хермоном. «Это же ради нас!»…
Он всегда строил грандиозные планы.
— Бенна, — выговорила она одними губами. — Ты дурак.
— Вы не знали, — спокойно сказал Орсо. — Вы не знали, и, наконец, все выяснилось. Ваш брат сам обрек себя на гибель. И вас заодно, и половину Стирии. — У него вырвался короткий печальный смешок. — Всякий раз, когда я думаю, что знаю о жизни все, она находит способ меня удивить. Опаздываете, Шенкт. — Взгляд его метнулся в сторону. — Убейте ее.
Монца ощутила чье-то присутствие рядом и быстро развернулась. Пока они разговаривали, к ней незаметно подкрался мужчина, чьи мягкие, разношенные сапоги не издавали ни малейшего шума. Он стоял теперь так близко, что мог дотронуться до нее.
Незнакомец протянул к ней руку. На которой сверкал рубин. Перстень Бенны.
— Кажется, это ваше, — сказал он.
Бледное худое лицо. Не старое, но все в морщинах, с острыми скулами и пронзительными светлыми глазами, обведенными темными кругами. Холодок узнавания пробежал по спине Монцы, словно кто-то плеснул ледяной водой. Ее глаза широко распахнулись навстречу неизбежному.
— Убейте ее! — крикнул Орсо.
Пришелец улыбнулся, но мертвенная улыбка его не затронула глаз.
— Убить? После всех усилий, которые я приложил, чтобы сохранить ей жизнь?
С лица ее сбежали все краски. Она стала такой же бледной, какой была, когда он нашел ее, искалеченную, среди мусора под Фонтезармо. И когда очнулась после снятия швов и впервые взглянула с ужасом на свое изрытое шрамами тело.
— Убить? — снова повторил он. — После того, как я нес ее с этой горы? После того, как собрал ее по косточкам и сшил по кусочкам? После того, как защитил ее от ваших наемных убийц в Пуранти?
Шенкт шевельнул пальцами, кольцо упало на пол, подпрыгнуло и завертелось со звоном рядом с ее изуродованной правой рукой. Она его не поблагодарила, но он и не ждал благодарности. Не ради этого делал свое дело.
— Убейте обоих! — завопил Орсо.
Шенкта всегда удивляло, как легко порою люди предают из-за пустяка и насколько верны они бывают, когда платить за это приходится жизнью. Оставшиеся стражники по-прежнему готовы были умереть за Орсо, хотя время его явно прошло. Возможно, они попросту не понимали, что столь великий человек, как герцог Талина, может умереть, как любой другой, и что в тот же миг власть его обратится в прах. Возможно, для некоторых людей повиновение становится привычкой и не подлежит сомнению. А возможно, служба хозяину придает им значимость в собственных глазах, и короткий шаг к смерти, как часть чего-то великого, предпочтительней долгого жизненного пути, исполненного мелочных и скучных тягот.
Если так, Шенкт им в этом не откажет.
Он сделал вдох. Медленно, медленно.
В ушах тягуче зажужжал низкий звон спущенной пружины арбалета. Шенкт отступил с дороги первой стрелы, поднял руку, пропуская ее. Вторую, летевшую в горло Монце, выхватил двумя пальцами из воздуха, когда она подплыла ближе, и, двинувшись к стене, аккуратно положил на стол. Поднял там ближайший бюст — весьма идеализированное изображение кого-то из предков Орсо, деда, скорей всего, который сам был наемником. Метнул его в стрелка, опускавшего с растерянным видом арбалет. Бюст угодил тому в живот, смял броню, и стражник, сложившись пополам, отлетел в облаке каменной крошки к стене. Арбалет, закружившись в воздухе, начал падать на пол.
Следующего стражника Шенкт ударил по шлему, вбив его в самые плечи. Из-под смятого забрала брызнула кровь, из разжавшейся руки медленно вывалился топор. У третьего шлем был открытый, и на лице его только начало появляться выражение удивления, когда кулак Шенкта вдавил ему в грудь нагрудную пластину — так глубоко, что, скрежеща, выгнулась наружу пластина спинная. Затем Шенкт прыгнул к столу, и в момент приземления мраморный пол треснул у него под ногами. Один из двух оставшихся стрелков медленно поднял арбалет, прикрываясь им, как щитом. Ребром ладони Шенкт разрубил оружие пополам, сбил со стражника шлем, который взмыл к потолку, а самого его швырнул в стену, по которой тот сполз, покрытый штукатуркой, облившись кровью. Второго стрелка он поднял и кинул в ближайшее окно. Посыпались дождем сверкающие осколки стекла, воздух завибрировал от звона.
Предпоследний стражник успел поднять меч. Издал боевой клич, и капельки слюны выплыли, сверкая, из разинутого рта. Шенкт схватил его за руку и метнул через всю комнату в последнего. Два тела, слившихся в одно, — не разберешь, где броня, где плоть, — налетели на полки с книгами. Из лопнувших золоченых переплетов посыпались страницы, запорхали по комнате. Шенкт выдохнул, и время вновь потекло с обычной скоростью.
Кружившийся в воздухе арбалет со стуком упал на мраморный пол, подскочил и отлетел в угол. Великий герцог Орсо стоял на прежнем месте, возле круглого стола с картой Стирии, в центре которого лежала сверкающая корона. Рот его был открыт.
— Я никогда не бросаю работу на полпути, — сказал Шенкт. — Но я никогда не работал на вас.
Монца поднялась на ноги, изумленно глядя на мертвые тела — изувеченные, разбросанные по всему залу. С раздробленных тяжелой броней полок, вокруг которых мраморная стена покрылась трещинами, сеялись осенней листвой книжные страницы.
Она обошла перевернутый стол. Миновала трупы стражников и наемников. Перешагнула через тело Секко, чьи разлетевшиеся мозги влажно поблескивали в лучах солнца, падавших из высоких окон.
Орсо молча смотрел, как она приближается. За спиной герцога вздымался на десять шагов в высоту его собственный портрет, на котором он призывал к победе при Итрии. Маленький человек, и непомерно раздутый миф о нем.
Похититель костей с руками, забрызганными кровью по локоть, смотрел на них, держась в стороне. Монца так и не поняла, что он сделал, каким образом и по какой причине. Но сейчас это не имело значения.
Под сапогами у нее хрустело битое стекло, трещали обломки дерева, шуршали бумажные листы. Хлюпала кровь, которой было залито все, и подошвы Монцы оставляли кровавые следы. Подобие того кровавого следа, что оставила она по всей Стирии, пока шла сюда, чтобы встать на то место, где убили ее брата.
Остановилась она от Орсо на расстоянии длины меча. В ожидании сама не зная чего. Сейчас, когда настал момент, к которому она так стремилась, ради достижения которого претерпела столько боли, потратила столько денег, загубила столько жизней, она как будто даже растерялась. Что дальше?..
Орсо вскинул брови. Поднял со стола корону с чрезвычайной бережностью, с какою мать поднимает на руки новорожденное дитя.
— Это то, что должно было стать моим. Чуть не стало моим. То, ради чего вы сражались все эти годы. То, что отняли у меня в конечном счете. — Он медленно повернул корону в руках. Сверкнули драгоценные камни. — Когда подчиняешь свою жизнь одной-единственной цели, любишь одного-единственного человека, имеешь одну-единственную мечту, ты рискуешь потерять все одним махом. Вы жили только ради брата. Я — ради короны. — Орсо тяжело вздохнул, сжал губы, бросил золотой обруч на стол и некоторое время следил за тем, как тот катится по кругу по карте Стирии. — Посмотрите на нас сейчас. Оба равно обездолены.
— Не равно. — Монца подняла иззубренный, потертый, немало потрудившийся Кальвец. Клинок, который некогда заказала для брата. — У меня пока еще есть вы.
— И когда вы меня убьете, чем станете жить? — Он перевел взгляд с меча на нее. — Монца, Монца… что вы будете без меня делать?
— Придумаю что-нибудь.
Острие с тихим хлопком прокололо куртку, легко скользнуло в грудь и вышло со спины. Орсо хрипло выдохнул, широко раскрыв глаза. Монца выдернула клинок.
Мгновение они стояли, глядя друг на друга.
— Ох. — Он тронул грудь пальцем, и тот окрасился кровью. — Это все? — Поднял на нее растерянный взгляд. — Я ожидал… большего.
Рухнул на колени, затем наклонился вперед и упал ничком, с влажным звуком шлепнувшись щекою о мраморный пол рядом с ее сапогами. Глаз, который был снаружи, медленно обратился к ней, краешек рта приподнялся в улыбке. Затем герцог замер.
Семеро из семи. Кончено.
Было зимнее утро, ясное и холодное. Изо рта Монцы вылетали белые облачка пара.
Она вышла из зала, в котором убили ее брата, на балкон, с которого ее сбросили. Уперлась руками в парапет, через который ее перекатывали. И уставилась на горный склон, который переломал ей кости. Боль мучила до сих пор — и в ногах, и в правой руке, и в голове. Томило желание выкурить трубочку хаски — вечное, как она теперь понимала. Созерцание этого крутого склона и крохотных деревьев внизу, цеплявших ее своими ветками, когда она падала, отнюдь не способствовало душевному спокойствию. По этой-то причине Монца и выходила на балкон каждое утро.
«Хороший командир никогда не пребывает в покое», — писал Столикус.
Солнце встало, мир исполнился света и красок. Кровь стекла с небесной голубизны, остались только белые облака, медленно ползущие в вышине. Лес на востоке сменялся лоскутным одеялом полей — квадратиками буроватой зелени, черной вспаханной земли, рыже-коричневого жнивья. Ее полей. Дальше за ними встречалась с серым морем река, разветвляясь на множество рукавов, пересыпанных островами. Там с трудом можно было различить крохотные башенки, дома, мосты, стены. Великий Талин размером с ноготь большого пальца. Ее город.
Каковая мысль до сих пор казалась бредом сумасшедшего.
— Ваша светлость… — В высоком дверном проеме возник управляющий Монцы и поклонился так низко, что едва не стукнулся лбом об пол. Тот самый управляющий, который верой-правдой прослужил пятнадцать лет Орсо, каким-то образом остался в живых при разграблении Фонтезармо и сменил господина на госпожу с необыкновенной легкостью.
Монца присвоила город Орсо, его дворец и даже кое-что из одежды, после некоторой подгонки, разумеется. Так почему бы не присвоить и слуг? Кто, в конце концов, знает их работу лучше?
— В чем дело?
— Прибыли ваши министры. Лорд Рубин, канцлер Груло, канцлер Скавьер, полковник Вольфьер и… госпожа Витари. — Он кашлянул с несколько удрученным видом. — Позвольте спросить, имеется ли у госпожи Витари какой-то особый титул?
— В ее ведении такие дела, с какими не справится ни один титулованный.
— Конечно, ваша светлость.
— Введите их.
Распахнулись массивные двери, отделанные медью с резьбою в виде извивающихся змей. Не произведение искусства, возможно, каким были двери при Орсо, украшенные львиными мордами, но намного прочней. Уж об этом Монца позаботилась. В них торжественно прошли, прошагали, прошмыгнули и просеменили пять визитеров, постукивая каблуками по холодному мрамору личного аудиенц-зала герцога Орсо. Два месяца прошло, но Монца так и не привыкла думать о нем, как о своем.
Первой вошла Витари в почти такой же неброской одежде, какую носила в Сипани, где они встретились впервые, и все с той же ухмылкой. Следом — несгибаемый, словно деревянный в своем обшитом галунами мундире Вольфьер. За ним, норовя опередить друг друга, Скавьер и Груло. Позади плелся старик Рубин, согнувшись под тяжестью цепи, должностной регалии и не спеша, как обычно, добраться до цели.
— Вы от него еще не избавились? — Витари хмуро глянула на огромный портрет Орсо, глазевший на посетителей со стены.
— Зачем? Он напоминает мне о моих победах и поражениях. О том, откуда я пришла. И о том, что не имею желания возвращаться обратно.
— К тому же это прекрасная картина, — заметил Рубин, печально оглядываясь по сторонам. — Немного их тут осталось.
— Еще бы, после Тысячи Мечей.
Из зала исчезло почти все, что не было приколочено гвоздями или врезано в горную породу. В дальнем углу так и стоял тяжеленный письменный стол Орсо, всего лишь изрубленный местами топором в поисках потайных ящиков. Унести оказалось невозможным и камин, поддерживаемый массивными фигурами Иувина и Канедиаса, и сейчас в нем полыхали несколько поленьев, не способных прогреть огромное помещение. На месте был и большой круглый стол, и на нем по-прежнему лежала карта — как в последний день жизни Бенны, только замаранная теперь в одном углу бурыми пятнышками крови Орсо.
Монца подошла к этому столу, морщась от боли в бедре, и ее министры встали вокруг него, как стояли прежде министры Орсо. История, говорят, движется по кругу.
— Какие новости?
— Хорошие, — сказала Витари, — если вам по вкусу плохие. Я слышала, десятитысячное войско баолийцев перешло реку и вторглось на осприанскую территорию. Мурис объявил себя независимым и пошел войной на Сипани, пользуясь тем, что сыновья Соториуса дерутся друг с другом на городских улицах. — Палец ее завис над картой, небрежно очерчивая размах хаоса на континенте. — Виссерин остается без правителя, цепляясь за тень былой славы. Ходят слухи о чуме в Аффойе и большом пожаре в Никанте. В Пуранти — волнения. В Масселии — беспорядки.
Рубин с несчастным видом дернул себя за бороду.
— Горе Стирии! Рогонт, говорят, был прав. Кровавые Годы кончились. Начинаются Огненные. Святые люди в Вестпорте провозглашают конец света.
Монца фыркнула.
— Эти паршивцы провозглашают конец свет, стоит птичке какнуть. Хоть где-нибудь спокойно?
— Может, в Талине? — Витари окинула взглядом зал. — Правда, я слышала, что дворец Фонтезармо недавно малость разграбили. А еще — в Борлетте.
— В Борлетте? — удивилась Монца. Всего-то год прошел с тех пор, как она в этом самом зале рассказывала герцогу Орсо о том, как разграбила начисто этот самый город. И выставила голову его правителя над воротами.
— Племянница герцога Кантейна сумела расстроить заговор городской знати, задумавшей ее свергнуть. Наверное, речь, которую произнесла сия юная правительница, оказалась в высшей степени убедительна, потому как все тут же побросали мечи, пали на колени и принесли ей клятву верности. Так, во всяком случае, рассказывают.
— Как бы там ни было, а убедить вооруженных людей клясться на коленях может не каждый. — Монца вспомнила, как Рогонт одержал свою великую победу. «Клинки могут убивать людей, но управлять ими способны только слова, и добрые соседи — надежнейшее убежище в бурю». — Имеется у нас что-то вроде посла?
Рубин обвел глазами стол.
— Смею думать, найти можно.
— Найдите и пошлите в Борлетту… с подарком, достойным сей убедительной герцогини и… с предложением нашей сестринской любви.
— Сестринской… любви? — Вид у Витари был такой, словно она нашла в своей постели коровью лепешку. — Не думала, что вы не брезгуете подобными вещами.
— Я не брезгую ничем, была бы польза. Насколько мне известно, добрые соседи — надежнейшее убежище в бурю.
— Да, добрые соседи и хорошие мечи.
— Мечи само собой.
Вид у Рубина сделался виноватый.
— Ваше сиятельство, но ваша репутация… она несколько…
— Всегда такой была.
— Но вас обвиняют в смерти короля Рогонта, канцлера Соториуса и всех их соратников по Лиге Девяти. То, что выжили только вы…
Витари ухмыльнулась.
— Чертовски подозрительно.
— Конечно, в Талине вас за это любят еще больше. Но за его пределами… Если бы Стирия не увязла в своих распрях, она наверняка бы объединилась против вас.
Груло хмуро посмотрел через стол на Скавьер.
— Нам нужен кто-то, кого можно обвинить.
— Давайте на этот раз расставим все на свои места, — сказала Монца. — Кастор Морвир отравил короля по наущению герцога Орсо, без всякого сомнения. Пусть об этом станет известно. И как можно шире.
— Но, ваша светлость… — Лицо Рубина из виноватого стало несчастным. — Его никто не знает. Люди винят за великие преступления великих людей.
Монца закатила глаза. Герцог Орсо победно ухмыльнулся ей с картины битвы, в которой не участвовал. Она ухмыльнулась в ответ. Прекрасная ложь всегда побеждает скучную правду.
— Так сделайте, чтобы знали, в таком случае. Кастор Морвир — смерть без лица, величайший из отравителей. Самый непревзойденный Величайший и самый искусный убийца в истории. Отравитель-поэт. Человек, который оказался способен проскользнуть в самое охраняемое здание Стирии, убить монарха и четверых его сподвижников и уйти незамеченным, как ночной ветерок. Кто может чувствовать себя в безопасности, покуда жив сам король ядов? Да мне просто повезло, что я не погибла вместе с ними.
— Святая невинность. — Витари медленно покачала головой. — Не хочется возвеличивать этого слизняка.
— Позволю себе думать, вы возвеличивали кое-кого и похуже.
— Из мертвеца трудно сделать козла отпущения.
— Так вдохните в него немного жизни, вам это под силу. Развесьте на каждом углу объявления с рассказом о его гнусном преступлении, а также с предложением выдать за его голову, скажем, сто тысяч скелов.
Вольфьер встревожился.
— Но ведь он… мертв, не так ли?
— Похоронен с прочими погибшими при осаде. Что означает — нам за его голову платить не придется. Черт возьми, предложите двести тысяч, тогда все будут думать, что мы еще и богаты.
— А казаться богатым почти так же полезно, как быть богатым, — сказала Скавьер, хмуро глядя на Груло.
— Когда люди узнают эту историю, имя Морвира долго еще будут произносить с ужасом, даже когда нас не станет. — Витари улыбнулась. — Матери будут пугать им своих детей.
— Наверняка при этой мысли он улыбнулся в гробу, — сказала Монца. — Между прочим, вы, говорят, подавили небольшой мятеж.
— Называть это мятежом слишком большая честь для таких дилетантов. Дурачки развесили объявления о своих собраниях! Мы и так о них уже знали, но чтобы объявления? У всех на виду? На мой взгляд, они заслуживают смертной казни за одну только глупость.
— Или ссылки, — сказал Рубин. — Чуточка милосердия, и в глазах всех вы станете справедливой, добродетельной и могущественной правительницей.
— И в какой-то мере все три свойства во мне есть, не так ли? — Она задумалась на мгновение. — Допросить их с пристрастием, обнародовать имена, провести голышом перед Сенатским домом, а потом… отпустить.
— Отпустить? — поднял густые белые брови Рубин.
— Отпустить? — подняла рыжие брови Витари.
— Насколько справедливой, добродетельной и могущественной я стану благодаря этому?.. Наказав их сурово, мы дадим их друзьям повод для мести. Освободив, превратим сопротивление в абсурд. Следите за ними. Сами сказали, что они дураки. Если снова задумают измену, сами же себя и выдадут. И тогда мы их повесим.
Рубин откашлялся.
— Как прикажете, ваша светлость. Я распоряжусь напечатать объявления, где будет подробно рассказано о вашем милосердии. Змея Талина не желает показывать зубы.
— Пока. Как рынки?
На мягком лице Скавьер появилась жесткая улыбка.
— Трудимся, трудимся, с утра до ночи. Прибыли торговцы, бежавшие от того хаоса, что творится в Сипани, в Осприи, в Аффойе, и все готовы привезти груз и заплатить налог за сохранность.
— Зернохранилища?
— Надеюсь, урожай сняли достаточный, чтобы мы прожили зиму без беспорядков. — Груло прищелкнул языком. — Но большая часть земли в сторону Масселии так и осталась не вспаханной. Солдаты Рогонта разграбили фермеров, и они ушли с тех земель. Тысяча Мечей опустошила все на своем пути к берегам Этриса. А фермеры в трудные времена всегда страдают первыми.
То был урок, в котором Монца не нуждалась.
— В городе много нищих?
— И нищих, и беженцев. — Рубин снова дернул себя за бороду, рискуя остаться вовсе без нее к концу совещания. — Знак нашего времени…
— Что же, отдавайте землю любому, кто в состоянии ее возделывать и платить налоги. Земля без фермеров — просто грязь.
Груло наклонил голову.
— Я займусь этим.
— Вольфьер, а вы что молчите?
Тот свирепо глядел на карту и скрипел зубами.
— Чертов Этризани! — рявкнул он, хлопнув по рукояти меча. — Я хотел сказать… извините, ваша светлость, но… эти ублюдки!
Монца усмехнулась.
— Снова неприятности на границе?
— Три фермы сожжены. — Ее усмешка исчезла. — Фермеры исчезли. Патруль, отправленный на поиски, обстреляли из леса — один убит, двое ранены. За ними погнались, но, помня ваши приказания, на границе остановились.
— Они вас испытывают, — сказала Витари. — Злобствуют, поскольку были первыми союзниками Орсо.
Груло кивнул.
— Они пожертвовали всем ради него и надеялись на золотой урожай, когда он станет королем.
Вольфьер гневно стукнул кулаком по столу.
— Эти мерзавцы думают, что мы слишком слабы и не способны их остановить!
— А мы?.. — спросила Монца.
— У нас три тысячи пехотинцев и тысяча конников, вооруженных, обученных — все отличные солдаты, испытанные в боях.
— Сражаться готовы?
— Только отдайте приказ, и они докажут это делом!
— Как насчет этризанцев?
— Пустые угрозы, — ухмыльнулась Витари. — Они и в лучшие времена едва тянули на второсортную армию, а лучшие времена их давно прошли.
— Мы превосходим их и в численности, и в подготовке, — прорычал Вольфьер.
— Справедливость на нашей стороне, — сказал Рубин. — Можно сделать короткую вылазку и преподать хороший урок…
— Нам хватит средств и для более серьезной кампании, — сказала Скавьер. — У меня уже есть кое-какие идеи относительно финансовых претензий, которые могут нас обогатить…
— Народ вас поддержит, — вклинился Груло. — А контрибуция с лихвой покроет расходы!
Монца нахмурилась, глядя на карту, на пятна крови, засохшие в уголке. Бенна стоял бы за осторожность. Попросил бы время, чтобы обдумать план… Но Бенна давно был мертв, а Монца всегда предпочитала действовать быстро, бить крепко и уже потом задумываться о планах.
— Готовьте людей к походу, полковник Вольфьер. Я намерена взять Этризани в осаду.
— В осаду? — переспросил Рубин.
Витари криво усмехнулась.
— Осада — это когда город окружают, а потом заставляют сдаться.
— Я знаю, что такое осада! — огрызнулся старик. — Это неосторожно, ваша светлость, Талин только что пережил труднейшие времена…
— Я с величайшим уважением отношусь к вашим знаниям законов, Рубин, — сказала Монца, — но война — это по моей части, и уж поверьте мне: когда начинаешь войну, нет ничего хуже, чем полумеры.
— Но нам нужны союзники…
— Союзник, не способный защитить свои владения, никому не нужен. Мы должны продемонстрировать решимость, иначе на наших трупах будут пировать волки. Нужно заставить этих этризанских собак подчиниться.
— Заставить их заплатить, — прошипела Скавьер.
— Раздавить их, — прорычал Груло.
Вольфьер с широкой улыбкой отдал честь.
— Мои люди будут готовы через неделю.
— А я тем временем начищу доспехи, — сказала Монца, хотя доспехи у нее всегда сверкали. — Что-нибудь еще?
Все пятеро промолчали.
— В таком случае, благодарю вас.
— Ваша светлость… — Они откланялись, каждый по-своему, и направились к выходу — Рубин, хмурясь под гнетом тяжких сомнений, Витари, усмехаясь себе под нос.
Монца смотрела вслед. Ей и хотелось бы отложить в сторону меч и попытаться что-то вырастить, как мечтала она в те времена, когда умер отец. Прежде чем настали Кровавые Годы. Но повидала она достаточно, чтобы понимать — последней войны не бывает. Жизнь продолжается. Каждая война несет в себе семена следующей. И Монца собиралась сделать все, что должно, и снять урожай.
«Готовь плуг, — писал Фаранс, — но кинжал держи под рукой на всякий случай».
Глядя на карту, она нахмурилась, погладила левой рукой живот, который начал расти. Регул не было уже три месяца. Это означало, что ребенок от Рогонта. А может, и от Трясучки. Дитя не то мертвеца, не то убийцы, не то короля, не то нищего. Значение имело лишь то, что это ее дитя.
Она медленно подошла к письменному столу, опустилась в кресло, достала из-под рубашки цепочку, вставила в замок ключ. Вынула корону Орсо, ощутила приятную тяжесть и приятную легкую боль в правой руке, когда подняла ее и осторожно положила поверх бумаг, лежавших на потертой кожаной столешнице. В лучах зимнего солнца сверкнуло золото. Драгоценные камни были вынуты и проданы, чтобы купить оружие. Золото, сталь и снова золото… Все, как говорил Орсо. Но с самой короной, как оказалось, расстаться было трудно.
Рогонт умер, не женившись, не оставив наследников. Его ребенок, пусть незаконнорожденный, мог притязать на титул Великого герцога Осприи. И даже короля Стирии. В конце концов, корона принадлежала Рогонту, пусть отравленная, пусть всего лишь одно мгновение. Монца слабо улыбнулась. Когда теряешь все, что имел, остается возможность мести. Но когда отомстишь?.. Орсо был прав во многом. Жизнь продолжается. Нужны новые мечты.
Она встряхнула головой, подняла корону и положила обратно в ящик. Глазеть на нее — то же самое, что пялиться на трубку, терзаясь сомнением, разжигать или нет. И только успела повернуть ключ в замке, как дверь распахнулась и управляющий снова попытался стукнуться лбом в пол.
— Что на этот раз?
— Представитель банкирского дома Валинта и Балка, ваша светлость.
Монца ждала его, конечно, но желанней он от этого не стал.
— Впустите его.
Для представителя банка, который мог покупать и продавать целые страны, гость выглядел слишком заурядно. Моложе, чем она ожидала, с шапкой кудрявых волос, с приятными манерами и легкой улыбкой. И это ее встревожило.
«Злейшие враги приходят со сладчайшими улыбками». Вертурио. Кто еще?..
— Ваша светлость. — Он поклонился почти так же низко, как управляющий, что было, прямо скажем, непросто.
— Мастер?..
— Сульфур. Йору Сульфур, к вашим услугам.
Когда он подошел ближе, она заметила, что глаза у него разноцветные — один голубой, другой зеленый.
— Из банкирского дома Валинта и Балка.
— Имею честь быть представителем этого гордого дома.
— Повезло вам. — Она окинула взглядом аудиенц-зал. — Боюсь, штурм изрядно повредил зданию. Все стало… менее роскошным, чем при Орсо.
Его улыбка стала только шире.
— По дороге сюда я заметил лишь небольшие разрушения. Но отсутствие роскоши меня не смущает, ваша светлость. Я здесь для того, чтобы говорить о деле. А именно, чтобы предложить вам полную поддержку моих работодателей.
— Насколько я знаю, вы приходили к моему предшественнику, к великому герцогу Орсо, предлагать ему вашу полную поддержку.
— Совершенно верно.
— А теперь, когда я его убила и украла у него трон, вы пришли ко мне.
Сульфур даже глазом не моргнул.
— Совершенно верно.
— Ваша поддержка легко приспосабливается к новым ситуациям.
— Мы — банк. Любая перемена должна означать новые возможности.
— И что вы хотите мне предложить?
— Деньги, — сказал он весело. — Деньги на армию. Деньги на общественные работы. Деньги на возвращение славы Талину и Стирии. Возможно, даже на придание… вашему дворцу более роскошного вида.
На ферме, где родилась Монца, хранилось целое состояние. Его она покуда предпочитала там и держать. На всякий случай.
— А если дворец мне больше нравится полупустым?
— Я уверен, что мы могли бы предоставить вам и политическую поддержку. Добрые соседи, знаете ли, надежнейшее убежище в бурю. — Ей не понравилось, что он употребил те же слова, что недавно произнесла она сама. Но Сульфур продолжал, не останавливаясь: — Валинт и Балк связаны с Союзом прочными узами. Чрезвычайно прочными. Не сомневаюсь, мы могли бы способствовать вашему альянсу с Высоким королем.
— Альянс? — Она не стала упоминать о том, что едва не вступила с королем Союза в альянс другого рода, в аляповато украшенной спальне Дома досуга Кардотти. — Несмотря на то, что он женат на дочери Орсо? Несмотря на то, что его сыновья могут оспорить мое герцогство? Многие сказали бы, что у них на него больше прав, чем у меня.
— Мы всегда в первую очередь стремимся работать с тем, что есть, а не менять положение дел. При хорошем правителе, с надлежащей поддержкой Стирия может приносить доходы. Валинт и Балк хотят стоять рядом с победителем.
— Даже несмотря на то, что в Вестпорте я вломилась в ваше отделение и убила вашего человека по имени Мофис?
— Ваш успех в столь рискованном предприятии лишь доказывает вашу изобретательность. — Сульфур пожал плечами. — Заменить человека легко. Людей много.
Она в задумчивости побарабанила пальцами по столу.
— Странно, что вы пришли с таким предложением.
— Почему?
— Только вчера мне нанесли подобный визит от пророка Гуркхула, который предлагает свою… поддержку.
Сульфур после небольшой паузы спросил:
— Кого он прислал?
— Женщину по имени Ишри.
Глаза молодого человека чуть заметно сузились.
— Ей нельзя доверять.
— А вам можно, потому что вы мило улыбаетесь? Так улыбался мой брат, а он лгал в каждом слове.
Сульфур лишь снова улыбнулся.
— Значит, вам нужна правда. Вероятно, вы знаете, что в великой войне пророк и мои работодатели стоят по разные стороны.
— Слышала об этом.
— Можете мне верить, я искренне не желаю, чтобы вы оказались не на той стороне.
— Я не уверена, что хочу оказаться на любой из сторон. — Она медленно откинулась на спинку кресла, изображая спокойствие, хотя на самом деле чувствовала себя самозванкой за краденым столом. — Но не из малодушия. Ишри я ответила, что они просят слишком высокую цену за поддержку. Скажите, мастер Сульфур, что просят за свою помощь Валинт и Балк?
— Лишь то, что положено по справедливости. Процент по займам. Преимущественное право по своим сделкам, а также по сделкам партнеров и сторонников. Отказ с вашей стороны сотрудничать с гурками и их сторонниками. Ваше согласие обеспечить, по просьбе моих работодателей, военную поддержку Союзу…
— И как часто меня будут об этом просить?
— Возможно, всего лишь раз-другой за всю вашу жизнь.
— А возможно, и чаще, на ваше усмотрение. Хотите, чтобы я продала вам Талин да еще и поблагодарила за оказанную честь. Хотите поставить меня на колени у двери вашего хранилища в ожидании подачки.
— Вы сгущаете краски…
— Я не встану на колени, мастер Сульфур.
Теперь смутился он — ее выбором слов. Но лишь на мгновение.
— Могу ли я говорить прямо, ваша светлость?
— Попытайтесь.
— На дорогах власти вы новичок. Все перед кем-нибудь да встают на колени. Если вы слишком горды, чтобы принять руку нашей дружбы, ее примут другие.
Монца насмешливо фыркнула, хотя сердце у нее заколотилось.
— Желаю удачи им и вам. Пусть рука вашей дружбы принесет им больше счастья, чем принесла Орсо. По-моему, Ишри собралась поискать друзей в Пуранти. Вам, вероятно, следует для начала двинуться в Осприю, или в Сипани, или в Аффойю. Я уверена, в Стирии найдется кто-нибудь, кто возьмет ваши деньги. Мы славимся своими шлюхами.
Улыбка Сульфура сделалась еще шире.
— Талин должен моим работодателям огромные деньги.
— Им должен Орсо. Можете пойти и спросить свои деньги у него. Думаю, его вышвырнули на помойку. Но вы найдете герцога, коль пороетесь внизу, у подножия скалы. С удовольствием одолжу вам для этого лопату.
Он все еще улыбался, но в улыбке уже сквозила угроза.
— Будет досадно, если вы не оставите нам выбора и нам придется уступить гневу королевы Терезы и позволить ей утолить свою жажду мести за смерть отца.
— Ах, мести. — Теперь Монца улыбнулась ему. — Я не боюсь призраков, мастер Сульфур. Уверена, Тереза жаждет большой войны, но у Союза слишком много хлопот. Враги на Севере и на Юге, и внутри самого королевства. Если жене Высокого короля хочется заполучить мой маленький трон, что ж, пусть придет и сразится за него со мной. Но, на мой взгляд, у его августейшего величества есть дела поважнее.
— Не думаю, что вы осознаете, какие опасности кроются в темных уголках этого мира. — В его широкой улыбке больше не было доброго юмора. — Да, даже сейчас, пока мы беседуем, когда вы сидите здесь… одна. — Улыбка превратилась в плотоядную ухмылку, обнажились острые белые зубы. — Такая… хрупкая.
Она захлопала глазами, словно удивившись.
— Одна?
— Ты ошибаешься.
Бесшумно подошедший Шенкт остановился за спиной Сульфура, близко, как тень. Представитель Валинта и Балка развернулся, отступил в потрясении на шаг и замер, будто увидел мертвеца.
— Ты… — сказал он шепотом.
— Да.
— Я думал…
— Нет.
— Значит… это твоих рук дело?
— Да, я приложил руку. — Шенкт пожал плечами. — Но хаос — естественное состояние вещей, ибо люди всегда тянут одеяло на себя. Те люди, которые хотят, чтобы весь мир шагал строем, хоть трава не расти.
Взгляд разноцветных глаз метнулся к Монце и обратно.
— Наш хозяин не…
— Твой хозяин. У меня, если помнишь, хозяина больше нет. Я сказал ему об этом. Я всегда предупреждаю, если есть возможность, и теперь предупреждаю тебя. Убирайся. Если вернешься, второй раз предупреждать не стану. Ступай к нему и скажи, что сделал свое дело. Скажи, что я ему больше не служу. Мы не встанем на колени.
Сульфур медленно кивнул и одарил его той же улыбкой, с которой вошел.
— Что ж, стало быть, умрешь стоя.
Повернулся к Монце, отвесил ей изящный поклон.
— Вы еще услышите о нас. — И спокойно вышел из комнаты.
Шенкт поднял брови.
— Хорошо держится.
Монце, однако, было не до смеха.
— Вы многого мне не рассказали.
— Да.
— Кто вы такой на самом деле?
— Кем я только ни был. Подмастерьем. Послом. Тем, кто решает сложные проблемы, и тем, кто их создает. Сегодня, похоже, я тот, кто сводит чужие счеты.
— Чертовы загадки. Будь мне нужны головоломки, сходила бы к гадалке.
— Вы великая герцогиня. Можете гадалку и к себе вызвать.
Она кивнула в сторону двери.
— Вы с ним знакомы.
— Знаком.
— Служили одному хозяину?
— Служили. Давно.
— Вы работали на банк?
Шенкт тускло улыбнулся.
— В каком-то смысле. Они там не только деньги считают.
— Начинаю понимать. А сейчас?
— Сейчас я не встаю на колени.
— Почему вы мне помогли?
— Потому что они создали Орсо, а я разрушаю все, что они создают.
— Месть, — буркнула она.
— Не лучший из мотивов, однако и дурные мотивы могут иметь хорошие последствия.
— И наоборот.
— Разумеется. Вы побеждали для герцога Талина, поэтому я следил за вами. Собирался убить вас, чтобы ослабить его. Но Орсо попытался сделать это сам. Поэтому я вас заштопал в надежде уговорить убить Орсо и занять его место. Недооценил вас, однако, и вы сбежали. И сами начали готовить убийство Орсо…
Монца, ощутив неловкость, заерзала в кресле своего экс-нанимателя.
— И заняла его место.
— Зачем запруживать реку, которая уже течет, куда тебе нужно? Давайте скажем, мы оба друг другу помогли. — Он улыбнулся мертвенной улыбкой. — У каждого из нас свои счеты.
— Сводя свои, вы, похоже, создали мне довольно могущественных врагов.
— Сводя свои, вы, похоже, ввергли Стирию в хаос.
Что правда, то правда.
— У меня были несколько другие намерения.
— Когда ящик открыт, намерения уже ничего не значат. А сейчас он открыт и зияет, как могила. Хотелось бы знать, что из него посыпется. Явятся ли из хаоса праведные вожди, дабы осветить дорогу к лучшей, справедливой Стирии, которая станет маяком для всего мира? Или же вернутся тени прежних безжалостных тиранов, и мы пойдем теми же кругами по кровавым следам прошлого? — Светлые глаза его неотрывно смотрели ей в лицо. — Кем станете вы?
— Увидим, думаю.
— Думаю, увидим.
Он повернулся, двинулся прочь своим неслышным шагом. Бесшумно закрыл за собой дверь. И она осталась одна.
— Вам, знаете ли, нет нужды это делать.
— Знаю.
Тем не менее Балагур хотел это сделать.
Разочарованный Коска поерзал в седле.
— Как же мне объяснить вам, что мир велик и… полон самых разных возможностей!
Он занимался этим всю дорогу от той несчастной деревни, где встала лагерем Тысяча Мечей. Не понимал, что Балагур и без того все видит ясно до боли. И больше не в силах вынести это. На его взгляд, чем меньше было возможностей, тем лучше. Иными словами, мысль о том, что возможностей в мире много, его отнюдь не грела.
— Мир меняется, рождается заново каждый день с новым лицом! Человек не знает, что с ним будет через мгновение!
Балагур ненавидел перемены. Больше, чем перемены, он ненавидел лишь неизвестность — когда не знаешь, что с тобой случится через мгновение.
— Мир полон всяческих удовольствий.
Разные люди получают удовольствие от разных вещей.
— Запереть себя от жизни, значит… признать поражение!
Балагур пожал плечами. Поражение его никогда не пугало. У него не было гордости.
— Вы мне нужны. Очень. Хороший сержант стоит трех генералов.
Наступило долгое молчание, и только копыта стучали по высохшей тропе.
— Ладно, черт возьми! — Коска отхлебнул из фляги. — Я сделал все, что мог.
— Я оценил.
— Но вы решились?
— Да.
Больше всего Балагур боялся, что его не пустят обратно, до тех пор, пока Меркатто не выдала ему бумагу с большой печатью для властей Масселии. В ней были подробно перечислены все его преступления — соучастие в убийстве Гоббы, Мофиса, принца Арио, генерала Ганмарка, Карпи Верного, принца Фоскара и великого герцога Талинского Орсо и указывалось, что он приговорен к пожизненному заключению. Либо же до того срока, когда он пожелает выйти на свободу. Балагур точно знал, что никогда не пожелает. Эта бумага была единственной наградой, о которой он просил, лучшим даром, который он получал. И сейчас она, аккуратно сложенная, лежала у него во внутреннем кармане рядом с костями.
— Я буду скучать, друг мой, буду скучать.
— Я тоже.
— Но не настолько, чтобы мне удалось уговорить вас остаться со мной?
— Не настолько.
Балагур возвращался домой, и это было долгожданное возвращение. Он знал, сколько деревьев стоит на дороге, ведущей к воротам, и в груди у него потеплело, когда он их снова пересчитал. Привстав нетерпеливо в стременах, он увидел мелькнувший силуэт сторожевой башни и среди зелени кусочек темной кирпичной стены. Вряд ли эту стену строили для того, чтобы наполнять радостью сердца заключенных. Но у Балагура при виде ее забилось сердце. Он знал, сколько кирпичей в арке ворот, так долго ждал, когда снова их увидит, тосковал по ним, видел их во сне. Он знал, сколько железных заклепок на огромных дверях, знал…
Дорога повернула к воротам, и Балагур нахмурился. Те были открыты. Страшное предчувствие вытеснило радость. Что может быть более неправильным в тюрьме, чем открытые, незапертые ворота? В великий заведенный порядок подобное не входило.
Он соскочил с коня, поморщившись от боли в одеревеневшей правой руке, которая еще не зажила, хотя лубки были сняты. Медленно подошел к воротам, почти страшась заглянуть во двор. На ступеньках караулки, там, где должны были находиться стражники, сидел в полном одиночестве какой-то оборванец.
— Я ничего не сделал! — Вскинул руки вверх. — Клянусь!
— У меня письмо, подписанное великой герцогиней Талина. — Балагур развернул драгоценный документ и протянул его, все еще не теряя надежды. — Меня должны немедленно взять под стражу.
Оборванец уставился на него.
— Я не стражник, друг. Просто сплю тут в этом домике.
— А где стражники?
— Ушли.
— Ушли?
— Наверное, из-за беспорядков в Масселии им перестали платить, вот они… взяли да и ушли.
Балагур ощутил, как от страха по спине побежали холодные мурашки.
— А заключенные?
— Вышли на свободу. Большинство сразу же сбежали. Некоторые ждали. Запирались на ночь в свои камеры сами, представляешь?
— Представляю, — с чувством сказал Балагур.
— Не знали, наверное, куда бежать. Но оголодали, в конце концов. И тоже ушли. Никого не осталось.
— Никого?
— Кроме меня.
Балагур посмотрел на узкую тропинку, что вела к воротам на склоне скалистого холма. Везде было пусто. Везде было тихо. Наверное, небо все так же заглядывает в старинную шахту, но по вечерам не громыхают больше засовы, когда узников разводят по камерам. Нет больше умиротворяющего порядка, который пеленал их жизни, как мать пеленает дитя. Больше никто не меряет каждый день, каждый месяц, каждый год аккуратными, крохотными отрезками. Великие часы остановились.
— Все меняется, — шепотом сказал Балагур.
На плечо его легла рука Коски.
— Мир меняется, друг мой. Всем нам хотелось бы вернуться домой. Но прошлое ушло. Мы должны смотреть вперед. Должны меняться, как бы больно это ни было, или же останемся в прошлом.
Похоже на то. Балагур повернулся к Схрону спиной, молча сел в седло.
— Смотреть вперед.
Но куда? Туда, где много возможностей? На Балагура накатила паника.
— Вперед — зависит от того, куда повернешься. Куда мне повернуться?
Коска, разворачивая коня, усмехнулся.
— Именно выбор и определяет жизнь. Могу ли я подкинуть идею?
— Пожалуйста.
— Я поведу Тысячу Мечей, вернее, тех, кто не ушел еще в отставку после разграбления Фонтезармо и не вступил в войско герцогини Монцкарро, на Виссерин, чтобы они помогли отстоять мои притязания на трон Сальера. — Он откупорил флягу. — Совершенно справедливые притязания. — Сделал глоток и рыгнул, дохнув на Балагура невыносимой вонью крепкого алкоголя. — В конце концов, мне этот титул обещал король Стирии. В городе хаос, и нужен кто-то, кто наставит этих ублюдков на верный путь.
— Это будете вы?
— Вместе с вами, друг мой, вместе с вами! Для правителя огромного города нет ничего ценнее честного человека, который умеет считать.
Балагур бросил назад последний тоскливый взгляд. Караулка уже исчезла за деревьями.
— Может, они когда-нибудь вернутся.
— Может быть. Но до тех пор я мог бы найти достойное применение вашим талантам в Виссерине. Мои притязания абсолютно честны. Я, знаешь ли, родился в этом городе. Там есть над чем поработать. Много… над чем.
Балагур хмуро покосился на него.
— Вы пьяны?
— Смешно, друг мой, даже смешно. Это хороший напиток. Старый виноградный спирт. — Коска сделал еще глоток и причмокнул губами. — Перемены, Балагур… перемены — штука забавная. Иногда люди меняются к лучшему. Иногда — к худшему. И часто, очень часто, если у них есть время и есть возможность… — Он описал флягой круг, потом пожал плечами. — Они снова становятся такими, как прежде.
Через несколько дней после того, как его бросили в темницу, во дворе поставили виселицу. Ее видно было из окна камеры, если встать на лежак и прижаться носом к решетке. Задумаешься поневоле, на кой человеку это делать, чтобы только растравить себе сердце. Но зачем-то ему это было нужно — видеть большой деревянный помост с перекладиной и четырьмя аккуратными петлями. В полу люки, так что достаточно нажать на рычаг, и четыре шеи разом хрустнут, как сломанные ветки. Хорошая штука. Есть машины, чтобы сеять зерно, есть машины, чтобы печатать бумаги, и, похоже, есть машины, чтобы убивать людей. Может быть, это-то Морвир и имел в виду, когда болтал о науке.
Нескольких человек повесили сразу после падения крепости. Одних за то, что, работая на Орсо, они кого-то обидели, и теперь им отомстили обиженные. Двоих из Тысячи Мечей за то, что во время разграбления они, видать, подняли руку на кого не следовало, хотя на самом деле там было не до правил. С тех пор на виселице никто не болтался. Семь недель или даже восемь. Может, надо было считать дни, но и сосчитал бы он их — какая разница? Он был уверен только в том, что близок его черед.
Каждый раз, когда первые лучи света, пробираясь в камеру, будили Трясучку, он думал, что это, возможно, его последнее утро.
Иногда думал, что зря повернул против Монцы. Но вышло так, как вышло. Он ни о чем не жалел. Отец его, наверное, не одобрил бы. Брат, наверное, посмеялся бы и сказал, что ничего хорошего от него и не ждал. Рудда Тридуба, конечно, покачал бы головой и сказал, что это против справедливости. Но Тридуба был мертв вместе со своей справедливостью. Брат был мерзавец, который только выглядел, как герой, и его насмешки ничего больше не значили. А отец вернулся в грязь и оставил его одного, чтобы сам соображал, что и как. Вот и все хорошие люди, да и дела тоже.
Время от времени он думал, сумела ли Карлотта дан Эйдер выпутаться из неприятностей, которые наверняка навлек на нее его провал, или же ее догнал Калека. Думал, убила ли Монца Орсо и довольна ли она теперь. Думал, кто же был тот ублюдок, который появился невесть откуда и швырнул его через весь зал. Узнать это уже не представлялось возможным. Но такова жизнь. Не всегда она дает все ответы.
Он стоял наверху у окна, когда услышал, как в коридоре загремели ключи, и испытал чуть ли не облегчение, поняв, что время пришло. Соскочил с лежака — с трудом, поскольку правая нога, в которую Балагур ткнул ножом, еще плохо сгибалась, выпрямился и повернулся лицом к железной двери.
Не думал, что она придет сама, но обрадовался, что пришла. Порадовался возможности еще раз заглянуть ей в глаза, пусть рядом стояли тюремщик и полдюжины стражников. Она отлично выглядела, что правда, то правда. Не такая изможденная и не такая мрачная, как раньше. Чистенькая, спокойная, нарядная. Прямо королевская кровь. Трудно поверить, что она вообще могла иметь с ним дело.
— Эва, гляньте-ка, — сказал он. — Великая герцогиня Монцкарро. И как тебе удалось так удачно выкрутиться из этой истории?
— Повезло.
— Да уж. Мне вот никогда не везло.
Тюремщик отпер дверь, та со скрипом отворилась. Вошли два стражника и защелкнули у него на руках кандалы. Сопротивляться он не стал. Смысла не было. Его вывели в коридор, и он оказался лицом к лицу с нею.
— Мы проделали долгий путь, а, Монца?
— Долгий, — сказала она. — Ты сбился с дороги, Трясучка.
— Нет. Нашел дорогу к себе. Собираешься меня повесить? — Радости при этой мысли он не испытал, но и печали тоже. Все лучше, чем гнить в камере.
Она посмотрела на него холодными голубыми глазами. Точь-в-точь как при первой встрече. Словно знала заранее, чего от него можно ожидать.
— Нет.
— Ну? — Этого он не ожидал. И чуть ли не расстроился. — Тогда что?
— Можешь идти.
Он моргнул.
— Могу — что?
— Идти. Ты свободен.
— Не думал, что тебе все еще есть до меня дело.
— Кто говорит, что мне хоть когда-то было до тебя дело? Я делаю это для себя, а не для тебя. Хватит с меня мести.
Трясучка фыркнул.
— Черт, кто бы мог подумать? Палач Каприле. Змея Талина. И при этом хорошая женщина. Я думал, тебе на все такое плевать. Думал, милосердие и трусость — одно и то же.
— Считай, что это трусость. Переживу как-нибудь. Только больше не возвращайся сюда. Моя трусость имеет пределы. — Она сняла с пальца кольцо. То самое, с большим кроваво-красным рубином, и швырнула к его ногам на грязную солому. — Возьми.
— Ладно. — Он наклонился, поднял кольцо из грязи, вытер о рубашку. — Я не гордый.
Монца повернулась и пошла прочь, к лестнице, откуда лился свет фонарей.
— Так это что, конец, да? — крикнул он вслед. — Это все, что ли?
— Считаешь, что заслужил чего-то получше? — И она исчезла.
Он надел кольцо на мизинец, взглянул на сверкающий камень.
— Чего-то похуже.
— Шевелись давай, ублюдок, — прорычал один из стражников, взмахнув мечом.
Трясучка ухмыльнулся.
— Ага, меня уже нет, можешь не волноваться. Хватит с меня Стирии.
Выйдя из темноты туннеля на мост, который вел из Фонтезармо, он улыбнулся. Почесал зудевшее лицо, вдохнул холодный, вольный воздух. С учетом всего, что случилось, можно считать, ему повезло. Пусть он потерял здесь, в Стирии, глаз. Пусть уезжал не богаче, чем был, когда сошел с корабля. Но он стал другим человеком. Лучше, это уж точно. Мудрее. Раньше он сам себе был худшим врагом. Теперь нет.
Вернувшись на Север, он найдет себе какое-нибудь подходящее дело. Может, задержится в Уффрисе, заглянет к старому другу Воссуле… Трясучка зашагал вниз по горе, прочь от крепости, и под ногами его заскрипела серая пыль.
За спиной разгорался восход цвета запекшейся крови.
Как всегда, четырем соратникам:
Брену Аберкромби, чьи глаза устали читать эту книгу;
Нику Аберкромби, чьи уши устали слушать об этой книге;
Робу Аберкромби, чьи пальцы устали переворачивать ее страницы;
Лу Аберкромби, чьи руки устали меня поддерживать.
Кроме того, искреннее спасибо:
Всем прекрасным, талантливым людям в моем издательстве в Великобритании, «Gollanez» и «Орион», особенно Саймону Спентону, Джо Флетчеру, Джону Уэйру, Марку Стэю и Джону Вуду. Затем, конечно, всем тем, кто помогал подготовить, опубликовать, рекламировать, переводить и, в первую очередь, продавать мои книги по всему миру.
Художникам, благодаря которым книга стала шикарной: Дидье Графету, Дэйву Синьеру и Лауре Бретт.
Моим заморским редакторам: Дэви Пиллаи и Лу Андерс.
Всем остальным, настоящим профессионалам, которые делали разнообразную незаметную работу — Роберту Кирби, Даррену Тарпину, Мэтью Эймосу, Лайонелу Болтону.
Всем писателям, чьи пути пересекались с моим виртуально или в действительности, кто помогал, смешил, подбрасывал идеи, которые стоило у них позаимствовать: Джеймсу Берсли, Алексу Беллу, Дэвиду Деверо, Роджеру Леви, Тому Ллойду, Джо Малоччи, Джону Мини, Ричарду Моргану, Адаму Робертсу, Рэту Ротфусу, Маркусу Саки, Уиму Столку и Крису Вудингу — им и многим другим.
И под конец:
Моему редактору Джиллиану Редфирну за бесконечную поддержку, совет, еду, питье и, знаете ли, за редактуру не за страх, а за совесть. Продолжать можно долго. На сегодня я все сказал…
Лорд-маршал Крой — главнокомандующий войсками его величества на Севере.
Полковник Фелнигг — первый его помощник, с редкостно мелким подбородком.
Полковник Бремер дан Горст — королевский обозреватель Северной войны; некогда посрамленный главный фехтовальщик, в прошлом начальник стражи короля.
Рурген и Унгер — его верные слуги, один старше, другой… Унгер.
Байяз, первый из магов — лысый чародей, возраст которого насчитывает предположительно несколько столетий; влиятельный представитель Закрытого совета, то есть один из ближайших советников короля.
Йору Сульфур — его дворецкий, телохранитель и главный казначей.
Денка и Сауризин — два старых адепта университета Адуи; академики, колдующие под началом Байяза над неким опытом.
Генерал Челенгорм — старый друг короля, небывало юный для подобного звания; слывет храбрецом, склонным иной раз к опрометчивости.
Реттер — его тринадцатилетний горнист.
Полковник Валлимир — честолюбец, командующий Первым полком его королевского величества.
Первый сержант Форест — старший из младших чинов в составе Первого полка.
Капрал Танни — завзятый шулер и деляга из числа старослужащих, он же знаменщик Первого полка.
Рядовые Желток, Клайг, Уорт и Ледерлинген — новобранцы, состоят под началом Танни в качестве посыльных.
Полковник Веттерлант — командир Шестого полка, педант, каких поискать.
Майор Калфер — его паникер-подчиненный.
Сержант Гонт, рядовой Роуз — солдаты Шестого полка.
Майор Попол — командир первого батальона Ростодского полка.
Капитан Ласмарк — бедняга-капитан того же Ростодского полка.
Полковник Винклер — храбрец командующий Тринадцатым полком.
Генерал Миттерик — истый рубака; волевой, но достаточно скверноподданный, с безрассудно крутым норовом.
Полковник Опкер — его старший заместитель.
Лейтенант Димбик — скромный молодой офицер из числа подчиненных Миттерика.
Лорд-губернатор Мид — как военачальник никуда не годен; шея словно у черепахи; в мирное время — наместник Инглии, известно, что к северянам расположен как свинья к мяснику.
Полковник Гарод дан Брок — честный и усердный подчиненный Мида; сын пресловутого изменника.
Финри дан Брок — страстно-амбициозная супруга полковника Брока, дочь лорд-маршала Кроя.
Полковник Бринт — за старшего у Мида; старый друг короля.
Ализ дан Бринт — юная неискушенная жена полковника Бринта.
Капитан Хардрик — офицер Мида, известен лосинами в обтяжку.
Ищейка — вождь тех северян, что сражаются против Союза. Старинный приятель Девяти Смертей и некогда близкий друг Черного Доу, теперь же злейший его враг.
Красная Шляпа — второй человек после Ищейки, носит красный клобук.
Черствый — названный с большим житейским опытом, возглавляет дюжину Ищейки.
Красная Ворона — один из карлов Черствого.
Черный Доу — протектор Севера или его узурпатор, смотря кого об этом спросить.
Треснутая Нога — его правая рука, в смысле главный телохранитель и лизоблюд.
Ишри — его советница, колдунья с пустынного Юга и заклятая врагиня Байяза.
Хлад — названный, в шрамах и с металлическим глазом; некоторые именуют его псом Черного Доу.
Кернден Зобатый — названный, слывущий образцом обходительности; некогда второй Рудды Тридуба, затем на службе у Бетода, а ныне предводитель дюжины у Черного Доу.
Чудесница — его страдалица-подручная.
Жужело из Блая — самый что ни на есть герой; коренной северянин, обладатель Меча Мечей. Зовется также Щелкуном, поскольку у самого в черепе давно уже что-то не то треснуло, не то щелкнуло.
Весельчак Йон Камбер, Брек-и-Дайн, Легкоступ, Агрик, Атрок и Дрофд — прочие люди из дюжины Зобатого.
Скейл — старший сын Бетода, ныне наименее влиятельный из пяти боевых вождей Доу — сильный как бык, храбрый как бык, с бычьими же мозгами.
Бледноснег — когда-то боевой вождь Бетода, теперь второй у Скейла.
Ганзул Белый Глаз — названный, слепой на один глаз; некогда герольд Бетода.
Принц Кальдер — младший сын Бетода, объявленный трусом и изменником; пребывает в изгнании за предложение о мире.
Сефф — его беременная жена, дочь Коула Ричи.
Глубокий и Мелкий — пара головорезов, присматривающих за Кальдером в расчете на поживу.
Коул Ричи — один из пяти боевых вождей Доу; пожилой воин, славный доблестью; отец Сефф, а значит, тесть Кальдера.
Бридиан Фладд — названный, в прошлом человек из дюжины Зобатого.
Бек — молодой селянин, жаждущий ратных подвигов; сын Шамы Бессердечного.
Рефт, Кольвинг, Стоддер и Брейт — совсем юнцы, силком загнанные служить и попавшие в подчинение к Беку.
Глама Золотой — один из пяти боевых вождей Доу, невыносимо тщеславный, погрязший в междоусобице с Кейрмом Железноголовым.
Сатт Хрупкий — названный, о мздоимстве и скаредности которого ходят легенды.
Снулый — карл в услужении у Золотого.
Кейрм Железноголовый — один из пяти боевых вождей Доу, непревзойденный упрямец; состоит в междоусобице с Гламой Золотым.
Кудрявый — смелый и стойкий разведчик.
Ириг — воин с боевым топором, нрава прескверного.
Жига — лучник-сквернослов.
Бродд Тенвейз — самый преданный из пяти боевых вождей Доу, гнусный, как инцест.
Стук Врасплох — неимоверных размеров варвар; не приемлет все, что так или иначе связано с цивилизованностью. Вождь всех земель к востоку от Кринны.
Назад в грязь (мертвые, считающиеся мертвыми, или умершие давно):
Бетод — первый король северян, отец Скейла и Кальдера.
Скарлинг Простоволосый — легендарный герой, когда-то заодно с Севером воевавший против Союза.
Девять Смертей — некогда сторонник Бетода, внушавший ужас всему Северу; какое-то время считался королем северян — недолго, пока не был убит Черным Доу, так, во всяком случае, это преподносится.
Рудда Тридуба — знаменитый своей доблестью вождь Уфриса, враждовавший с Бетодом; был повержен на поединке Девятью Смертями.
Форли Слабейший — слабый боец, сотоварищ Черного Доу и Ищейки; убит по приказу Кальдера.
Шама Бессердечный — знаменитый воин, сраженный Девятью Смертями; отец Бека.
Несчастна та страна, которая нуждается в героях
— Э, ч-черт, стар я становлюсь для всего этого, — бормотал Зоб.
При каждом шаге он морщился от боли в колене. На покой пора. Причем давно. Сидеть на завалинке за домом, с трубочкой, щуриться с улыбочкой на закат, смотреть, как солнце уходит в воду, а за спиной оставлять прожитый в честных трудах день. Дома, впрочем, у Зоба не было. Но когда появится, то непременно хороший.
Он пробрался через пролом в развалинах стены; сердце лупило, как плотницкая киянка, — а все от долгого подъема по крутому склону, да от буйной, хватающей за башмаки травы, да еще от разгульного ветра, пригибающего к земле. А если по правде, то более всего от страха, что наверху можно запросто встретить кончину. Зоб и так-то не отличался по жизни бесшабашностью, а теперь, с возрастом, и вовсе осторожничал. Странно как-то: чем меньше годов остается терять, тем сильнее страх их лишиться. Должно быть, человек от рождения снабжен запасом храбрости, который с каждой передрягой скудеет. А у Зоба передряг было хоть отбавляй. И видимо, сейчас он втягивался в очередную.
Когда тропинка стала наконец сравнительно пологой, Зоб приостановился отдышаться, утирая руками слезящиеся от ветра глаза. Он пытался сдерживать кашель, но тот делался лишь еще более надсадным. Из темноты проглянули Герои, огромными дырами в ночном звездном небе; вчетверо, если не больше, крупнее людей. Гиганты, брошенные прозябать на продуваемом холме. Вот так и стоят мрачными упрямыми стражами над пустотой. Интересно, сколько весит этакая глыба. Только мертвым известно, каково оно было, взволакивать сюда чертовы каменюки. Или кто их волок. Или зачем. Так или иначе, но мертвые неразговорчивы, а присоединяться к ним для выяснения подробностей в расчет у Зоба не входило.
На шероховатых краях камней мелькали слабые неровные отсветы, а в тихом завывании ветра слышались людские голоса. Зоб вспомнил о неотступной опасности, и его окатила свежая волна страха. Хотя страх сам по себе штука полезная, если не отшибает мозги. Рудда Тридуба говорил как-то об этом, хотя и давно. Если вдуматься, то он не вредит. Или вредит наименьшим образом. Иногда это единственное, на что остается уповать.
А потому Зоб глубоко вдохнул и попробовал вернуть ощущение молодости, когда суставы еще не донимали, а море было по колено, высмотрел подходящую расщелину в старых камнях и полез в нее. Когда-то в древности здесь, наверно, было овеянное магией святилище, и незваный гость сейчас совершал немыслимое святотатство. Но если кто-то из былых богов и обиделся, то не подал виду — разве что траурно вздохнул ветер, только и всего. Магии нынче сильно не хватает, как и святости. Уж такие времена.
Свет сместился на Героев — рыжеватые выщербины в камне, пятна мха, вокруг — заматерелые кусты ежевики, крапива и бурьян. Одному истукану недоставало верхней половины, пара других за века обрушились под собственным весом, образовав бреши, подобные щербатым зубам в оскале черепа.
Приглядевшись, Зоб насчитал восьмерых людей, тесно сидящих вокруг костра: латаные-перелатаные плащи, рванина, а то и просто накинутые одеяла. Изменчивый свет трепетал на худых лицах — впалые щеки, шрамы, щетина и бороды. Тусклые отблески поигрывали на щитах и клинках. Много оружия. Народ по большей части молодой, хотя не особо отличается от отряда Зоба. Нет, не особо. Мелькнула даже мысль, не Ютлан ли сидит вон там, лицо повернуто в профиль? Теплое чувство шевельнулось внутри, с губ почти сорвалось приветствие.
Ох, да ведь Ютлан уж двенадцать лет как в могиле, Зоб лично говорил над ней прощальные слова. Наверно, на свете есть лишь определенное количество лиц, ни больше, ни меньше. А если доживешь до зрелого возраста, начинаешь запускать их перед собой по новому кругу.
Зоб поднял руки, показывая открытые ладони и, изо всех сил стараясь, чтобы они не дрожали, подал голос:
— Славного вечера!
Люди обернулись, дернулись к оружию. Один схватился за лук — у Зоба внутри оборвалось, — но натянуть тетиву не успел: сидевший рядом воин — дюжий, пожилой — рывком пригнул его руку.
— Ну-ка постой, Красная Ворона, — сказал он, поведя окладистой седой бородой.
На коленях у воина посверкивал вынутый из ножен меч. Зоб выдавил что-то похожее на улыбку: он узнал его. Расклад уже не такой беспросветный.
Звали этого человека Черствым. Был он из числа названных, и из числа знакомых. Помнится, когда-то они даже рубились в нескольких боях по одну сторону, а в каких-то других, кажется, по разные. Выглядел воин солидно: закаленный боями и жизнью, рассудительный — не из тех, что сначала сечет голову, а потом начинает ее о чем-то спрашивать, а последнее нынче все больше входит в обыкновение. И в отряде он, судя по всему, старший: ишь как этот вот, Красная Ворона, насупился, но уступил, отложил-таки лук, что само по себе очень хорошо. Не хватало еще отдать из-за него концы. Говоря без ложной скромности, такие вещи Зоб применительно к себе ценил вдвойне. К тому же до рассвета еще добрых несколько часов, а вокруг слишком много заостренной стали.
— Именем мертвых! — воскликнул Черствый.
Внешним спокойствием он не уступал Героям, хотя рассудком был не в пример проворнее.
— Разрази меня гром, если это не Кернден Зобатый пожаловал к нам под покровом ночи. Или я ошибаюсь?
— Нет, не ошибаешься.
Зоб, ладони все так же на весу, сделал несколько плавных шагов вперед, стараясь держаться как можно непринужденней под гвоздящими взглядами враждебных глаз.
— А ты, я вижу, поседел, Зоб.
— Как и ты, Черствый.
— Н-да. Война, сам знаешь. — Старый воин похлопал себя по животу. — Видишь вот, нервы совсем поизносились.
— Честно признаться, и у меня тоже.
— Кому ж быть солдатом?
— Нелегкое это дело. Да еще говорят, старый конь новых барьеров не берет.
— А я нынче скакать и не пыжусь, — заметил на это Черствый. — Ты, я слышал, сражаешься со своей дюжиной на стороне Черного Доу?
— Сражаться пытаюсь как можно меньше, а насчет стороны ты прав. Кормит меня Доу.
— Кормежку я люблю. Меня нынче кормит как раз Союз.
Черствый с задумчивым видом поворошил костер веткой. Его молодцы заерзали: кто облизывал губы, кто пальцами щекотал оружие; остро поблескивали глаза в свете костра. Совсем как зрители поединка: примеряются к начальным ходам, прикидывают, кто победит.
— Похоже, это разводит нас по разные стороны, — продолжал Черствый.
— И мы позволим таким мелочам испортить нашу учтивую беседу? — поднял бровь Зоб.
Красная Ворона, как будто само слово «учтивый» сочтя за дерзость, снова вскипел:
— Да прибить это сучье!
Черствый неспешно к нему повернулся и со сдержанной усмешкой сказал:
— Если случится невозможное и мне понадобится твое участие, я скажу, что надо делать. А пока закрой рот и уймись, придурок. Такие опытные люди, как Кернден Зоб, не забредают сюда за здорово живешь, под руку таким, как ты.
Он снова обратился к Зобу:
— Так зачем ты пришел, да еще сам по себе, один? Надоело прислуживать этому мерзавцу Черному Доу, решил примкнуть к Ищейке?
— Да не сказать чтобы. Драться за Союз мне не очень-то нравится, при всем уважении к тем, кто это делает. У всех свои резоны.
— Я стараюсь не клеймить человека за один лишь выбор друзей.
— По обе стороны хорошего вопроса всегда есть и хорошие люди, — сказал Зоб. — Взять меня: Черный Доу всего лишь попросил, чтоб я прошелся к Героям, постоял немного дозором и посмотрел, не направляется ли сюда Союз. Так что, может, ты избавишь меня от лишних хлопот и подскажешь: Союз и вправду сюда направляется?
— Не знаю.
— Но ведь ты-то здесь.
— Я бы не стал придавать этому лишнего значения. — Черствый без особой радости оглядел свое воинство вокруг костра. — Меня сюда, как видишь, послали как бы и без особой цели. Ищейка сказал: пройдись-ка до Героев, встань дозором да понаблюдай, не держит ли сюда путь Черный Доу или кто-нибудь из его прихвостней. Вот ты мне и скажи, нет ли у них такой мысли?
— Не знаю, — осклабился Зоб.
— Но ведь ты-то здесь.
— А я бы не стал придавать этому излишнего значения. Так, один я со своей дюжиной. Был еще Бридиан Фладд, да сломал сколько-то месяцев назад ногу, пришлось оставить его до починки.
Черствый снова поворошил костер, взметнулся сноп искр.
— У тебя стая всегда была спаянной. Вот и сейчас небось она разбросана вокруг Героев, с луками наготове.
— В каком-то смысле так.
Молодцы Черствого все как один шарахнулись, разинув рты. Их ввергал в оторопь невесть откуда исходящий голос — причем, что самое удивительное, женский. Изваяние Героя непринужденно, как стену какой-нибудь таверны, подпирала спиной Чудесница — руки скрещены на груди, меч в ножнах, лук за плечом.
— Э-ге-гей, Сухарь!
Черствый поморщился.
— Могла хотя бы натянуть тетиву, — укорил он, — а то совсем уж нас ни во что не ставишь.
Она кивком указала в темноту.
— Есть там кое-кто из ребят. Так что если кто-нибудь из ваших посмотрит не так, считай, что стрела торчит у тебя из физиономии. Ну что, лучше стало?
Черствый поморщился еще раз.
— И да, и нет, — ответил он. — А ты все у него в подручных ходишь? На подхвате, что ли?
Его воинство таращилось на расщелины между камнями. Ночь разом отяжелела, задышала угрозой.
Чудесница почесала длинный шрам на бритой голове.
— Да вот, более выгодных предложений не поступает. Так и живем-поживаем, как старик со старухой: трахаться вот уж сколько лет не трахаемся, а только знай цапаемся.
— Вот и у нас с женой так было, пока не померла. — Черствый побарабанил пальцами по обнаженному мечу. — Правда, теперь я по ней скучаю. Я как только тебя увидел, Зоб, так сразу понял, что ты с компанией. Но уж коли ты все еще молотишь языком, а я все еще дышу, стало быть, ты настроен на то, чтоб разговор у нас все-таки состоялся?
— Ты меня прямо насквозь видишь, — отозвался Зоб, — со всеми потрохами. В этом и была задумка.
— Часовые мои живы?
Чудесница, обернувшись, на свой манер залихватски свистнула, и из-за камня показался Легкоступ. Он обнимал за шею Родинку — парня с родимым пятном на щеке. Если б не нож, прижатый Родинке к горлу, их можно бы счесть за пару закадычных друзей.
— Прости, воитель, — виновато обратился Родинка. — Вишь, застигли-таки меня врасплох.
— Бывает.
В свет костра не вошел, а влетел — посредством подзатыльника — нескладный парень и, вякнув, распластался на траве, очевидно, запутавшись в собственных ногах. Сзади из темноты вышел Весельчак Йон — угрюмый бородач — с топориком в руке и тяжелым тесаком у башмака.
— Благодари за это мертвых, — махнул горе-караульщику веткой Черствый. — Сын моей сестры. Обещал, что глаз с него не спущу. Убей вы его — тут мне и конец.
— Дрых лежал, — проворчал Йон. — Разве можно так в карауле?
— Видно, не ждал никого, — пожал плечами Черствый. — Тут на Севере в избытке, пожалуй, лишь холмов да камней. Вот он и не думал, что холм с камнями может кого-то привлечь.
— До холма-то мне дела нет, — подтвердил Зоб, — только Черный Доу сказал прийти сюда…
— А когда что-то говорит Черный Доу… — послышался напевный, как у всех горцев, голос Брек-и-Дайна.
И он ступил на широкую прогалину, татуированной частью обширной физиономии к свету.
Красная Ворона снова взметнулся, но под хлопком Черствого по плечу опять сел.
— Да что с вами такое: все скачут и скачут.
Он обвел взглядом топорик Весельчака Йона, улыбку Чудесницы, живот Брека, нож Легкоступа, все еще не отнятый от горла Родинки — словом, повторил примерно то же самое, что в начале встречи проделывал Зоб.
— А Жужело из Блая с вами?
Зоб степенно кивнул.
— Не знаю зачем, но он за мной так всю дорогу и ходит.
В свою очередь, из темноты выплыл низинный акцент Жужела:
— Шоглиг сказала… мою судьбу… покажет человек, что подавился костью.
Слова эхом отлетали от валунов, доносясь как бы отовсюду сразу. Прямо сценический персонаж этот Жужело; каждому странствующему герою положено такого иметь.
— А Шоглиг стара, как эти камни. Поговаривают, ее сам ад не принимает. И клинок не берет. Говорят, она видела рождение мира, узрит и его погибель. Вот женщина, которую любому мужчине надлежит слушаться, разве нет? Так, по крайней мере, говорят.
К костру Жужело подступился через пролом, оставленный рухнувшим Героем, и теперь стоял столбом — высокий и худой, незыблемый, как зима. Лицо его скрывала тень от капюшона, а за плечами коромыслом торчал Меч Мечей — сероватый металл рукояти поблескивал. Длинные руки Жужела свисали с ножен.
— Так вот, Шоглиг назвала время и место моей смерти, а заодно и как это произойдет. Поведала шепотом и заставила поклясться хранить это в тайне, ведь волшебство, о котором кому-то сболтнешь, уже не волшебство. Поэтому я не могу вам рассказать ни где это произойдет, ни когда, но не здесь и не сейчас.
Он остановился в нескольких шагах от костра.
— А вот вы, парни…
Жужело чуть наклонил голову, стал виден кончик длинного носа, заостренный подбородок и узкий рот.
— Насчет вашего ухода Шоглиг ничего не сказала.
Он картинно замер. Чудесница, взглянув на Зоба, закатила глаза.
Однако люди Черствого выслушивали все это не сто первый, а всего лишь первый раз, так что уши им еще никто не прожужжал. Один тихонько ткнул в бок соседа.
— Это, что ли, и есть Жужело? Жужело Щелкун — это он и есть?
Сосед ничего не ответил, лишь сглотнул, отчего на горле у него прыгнул кадык.
— Ну что, — с нарочитой непринужденностью сказал Черствый, — даю свою старую задницу на отсечение, лишь бы нам отсюда выбраться. Может, ты нас все же отпустишь?
— Не просто отпущу, — уточнил Зоб, — а буду на этом настаивать.
— И оружие мы тоже прихватываем с собой?
— Я не хочу ставить вас в неловкое положение. Мне просто нужен этот холм.
— Или же он нужен Черному Доу, любой ценой?
— То на то и выходит.
— Что ж, милости просим, — Черствый медленно выпрямился, недужно крякнув, — суставы, несомненно, досаждали и ему. — Здесь такой же ветродуй, как и везде. Лучше уж сидеть внизу в Осрунге, ногами к камину.
Что ни говори, а в этом был определенный смысл. Даже неизвестно, кому эта рокировка больше на руку. Черствый задумчиво сунул меч в ножны, выжидая, когда его молодцы соберут причиндалы.
— Ну что, Зобатый, — сказал он, — весьма великодушно с твоей стороны. Не зря ты слывешь образцом обходительности. Хорошо, когда люди по разные стороны могут договориться, каким бы гиблым ни было дело. Благородные манеры, где они теперь?
— Да, уж такие времена.
Зоб дал знак Легкоступу, и тот отвел нож от шеи Родинки, а сам метнулся к огню, протягивая ладони. Родинка отошел, почесывая задарма подбритую щетину на горле, и взялся сворачивать одеяло. Зоб, просунув большие пальцы за пояс, приглядывал за отходящими молодцами Черствого, как бы кто не начал запоздало корчить из себя героя. Выкрутасов скорее всего можно ожидать от Красной Вороны. Тот перекинул через плечо лук и стоял с нарочито грозным видом, в одной руке сжимая топорик, а другой держа щит с намалеванной красной птицей. Если он уже кидался с оружием, то вряд ли истекшие пять минут заставили его вдруг утихомириться.
— Кучка старых срак и какая-то шлюха, — процедил он. — И мы думаем пятиться, уступать этим вот без боя?
— Кому как, — рассудил Черствый, умещая на спине побитый щит. — Я вот думаю уступить, а эти парни думают сменить нас здесь. А ты, если тебе думать нечем, можешь остаться и сразиться с Жужелом из Блая. Своими силами.
— Во как?
Красная Ворона покосился на Жужело, тот ответил взглядом твердым, как камень Героев.
— Ну а что, — невозмутимо сказал Черствый, — коли у тебя руки чешутся на драку. А я потом сгружу твои обрубки на телегу и отошлю матушке со словами утешения: мол, он сам на это напросился. И любил тот чертов холм так, что захотел на нем и умереть.
Рука Красной Вороны перехватывала рукоятку топора.
— А?
— Вот тебе и «а». Или же ты спускаешься подобру-поздорову со всеми, благословляя Керндена Зобатого за то, что он честно-благородно нас предупредил и отпустил без стрел в заднице.
— Ну и ладно, — обиженно отворачиваясь, бросил Красная Ворона.
Черствый шумно выдохнул.
— Ох, молодежь нынче, — обратился он к Зобу. — Неужто и мы такими были?
— Скорей всего, — пожал плечами Зоб.
— Я что-то не припомню в себе такой кровожадности, как у них.
Зоб вновь пожал плечами:
— Такие времена.
— Правда, правда, и еще раз правда. Ну что, костер вам оставить? Айда, ребята.
Воинство Черствого, подгоняя на ходу амуницию, нестройной цепочкой двинулось к южному краю холма, растворяясь поодиночке среди камней.
Прежде чем скрыться, племянник Черствого обернулся и показал напоследок Зобу непристойный жест.
— Ничего, жулье, мы еще вернемся! — выкрикнул он, но тут дядя угостил его по бритой голове увесистой затрещиной.
— Ай! За что?
— А ты повежливей.
— Так мы ж на войне или где?
Черствый отвесил еще один подзатыльник, от которого племянник только крякнул.
— Погруби мне еще, засранец.
Зоб невозмутимо выслушал брань юнца — с таким же успехом можно обижаться на порыв ветра — и, сглотнув кислую слюну, вынул пальцы из-за пояса. Ладони мелко подрагивали; пришлось потереть их друг о дружку, якобы от холода. Дело было сделано, и все вокруг шевелились и дышали, так что все обошлось, как, собственно, и надеялись.
Весельчак Йон по своему обыкновению был недоволен. Мрачный, как туча, он подошел и плюнул в огонь.
— А ведь может настать время, и мы пожалеем, что не накромсали этих ребят ломтями.
— Совесть мне тяготило бы не это, а как раз обратное.
С другого бока у Зоба йоновским подпевалой всплыл Брек.
— Совесть воину только в тягость.
— А брюхо, по-твоему, нет? — уколол его Жужело.
Меч Мечей он воткнул в землю; даже такой каланче, как Щелкун, он доходил эфесом до горла. Жужело медленно крутил его и задумчиво любовался, как играют на крестовине рукояти отсветы костра.
— Всех нас книзу что-нибудь да тянет.
— Но-но. — Горец, можно сказать, с отцовской гордостью выпятил нешуточный мамон. — У меня комплекция в самый раз. Не то что у тебя, доходяги.
— Воитель. — На освещенную прогалину ступил Агрик, с луком в руке и зажатой между пальцами стрелой.
— Что, ушли они? — спросил Зоб.
— Проводил их мимо Деток вниз. Они сейчас переходят через реку, в сторону Осрунга. Атрок там за ними на всякий случай приглядывает. Так что если задумают повернуть обратно, мы будем знать.
— Думаешь, они все же вернутся? — спросила Чудесница. — А то Черствый, он ведь старой закваски. Зубоскалит, а сам, глядишь, возьмет и цапнет. Ты веришь этому старому кашалоту?
Зоб хмуро покосился на темень.
— Да не больше, чем всем в наши дни.
— То есть ни на понюх? Ну так выставь часовых.
— Ага, — согласился Брек. — Только уж позаботься, чтоб наши остались целы.
Зоб стукнул кулаком по ладони.
— Спасибо, что изъявил желание заступить первой сменой.
— Можешь брюхо прихватить себе в компанию, — съязвил Йон.
Зоб еще раз ткнул кулаком в ладонь.
— Молодец. Пойдешь вторым.
— От черт.
— Дрофд!
— Да, воитель?
Понятно, что кудрявый юнец в дюжине самый «зеленый»: вон как живо откликнулся.
— Бери оседланного коня и давай обратно, вверх по Йоузской дороге. Не знаю, кто там первый тебе попадется — скорей всего кто-нибудь от Железноголового, или, может, из людей Тенвейза. Дай им знать, что мы у Героев наткнулись на дюжину Ищейки. Может, они здесь просто дозором шарятся, но…
— Да просто дозором. — Чудесница скусила на пальце запекшуюся кожицу ранки и сплюнула. — Союз еще на подходе, стягивается по частям с флангов, смыкается на местности. Было б только с кем.
— Скорее всего. Так что давай на лошадь и все равно передай.
— Прямо сейчас? — растерянно переспросил Дрофд. — По темноте?
— Нет, лучше следующим летом, — хмыкнула Чудесница. — Ну а когда ж еще, дурилка? Давай: одна нога здесь, другой нет. Тут делов-то: скачи да скачи вдоль дороги.
Дрофд подавленно вздохнул.
— Ага, легко сказать.
— На войне, мальчик, все нелегко, — вздохнул и Зоб.
Он бы лучше послал кого-нибудь другого, но они бы потом спорили до утра, почему отправили не новичка. Есть преграды, которые насквозь не пройти; лучше идти вдоль.
— Как скажешь, воитель. Увижу вас теперь не раньше чем дней через несколько. Причем наверняка с раздолбанной задницей.
— Откуда такие познания? — Чудесница похлопала себя по бедрам. — У тебя что, Тенвейз в дружках ходит?
Послышался смех: раскатистый гогот Брека, квохтанье Легкоступа; Йон и тот слегка потеплел, будто его щекотнули где надо.
— Все бы вам «хи-хи» да «ха-ха».
Дрофд состроил на прощание мину и пошел разыскивать лошадь.
— Я слыхала, помогает куриный жир, когда в зад кому вставляет! — шкодливо крикнула вслед Чудесница.
Ей вторило хихиканье Жужела; эхо разнеслось вокруг Героев и кануло в пустой темноте.
Когда возбуждение улеглось, Зоб почувствовал, что выгорел дотла. Он опустился у огня, поморщившись от неотвязной боли в коленях. Там, где сидел Черствый, земля была все еще теплая. Легкоступ пристроился по ту сторону костра и взялся точить нож; ритмичный взвизг металла попадал в такт негромкого мотива, который высоким голосом выводил Легкоступ. Песня о Скарлинге Простоволосом, легендарном герое Севера, который сплотил когда-то, давным-давно, кланы и обратил в бегство войско Союза. Зоб сидел и слушал, покусывая и без того изгрызенную кожу вокруг ногтей, и думал, что хорошо бы от этой привычки избавиться.
Жужело опустил Меч Мечей и, присев на корточки, стал рыться в старой-престарой суме, где держал руны.
— Ну что, пораскинем? — спросил он как обычно.
— Может, не надо? — вяло воспротивился Йон.
— Никак боишься, что скажут знаки?
— Да не этого я боюсь, а того, что ты нагородишь с три короба, а я потом лежи полночи и гадай, что ты там такое напророчил.
— А вот мы увидим.
С этими словами Жужело высыпал руны в пригоршню, поплевал и раскинул их у огня.
Зоб невольно подался вперед, хотя толковать эти чертовы знаки не взялся бы ни за какие монеты.
— Ну, что там говорят твои руны, Щелкун?
— Руны мои, руны, — откликнулся Жужело нараспев, отодвигась и косясь как бы издалека. — Руны говорят, что… Быть крови.
— Да они у тебя всегда это говорят, — фыркнула Чудесница.
— А ну и что. — Жужело, завернувшись в плащ, сладко прильнул к мечу, как какой-нибудь герой-любовник, и закрыл глаза. — А с некоторых пор все равно еще чаще.
Зоб хмуро оглядел силуэты Героев — забытых гигантов, упрямо стерегущих невесть что. Пустоту.
— Н-да, — пробормотал он. — Такие времена.
Он стоял у сводчатого окна — одна рука на камне, кончики пальцев безостановочно тарабанят, тарабанят, тарабанят. Стоял и хмурился — через весь Карлеон; через лабиринты мощеных улиц, нагромождение крутых черепичных крыш; через нависающие городские стены, возведенные еще отцом, черные от непогоды. Через просторы туманных полей, где серой рогатиной разветвлялась река — и дальше, дальше, к далекой череде окружающих долину холмов. Как будто, нахмурясь должным образом, он мог проникнуть еще на два с лишним десятка миль пересеченной местности — и там пронзать, разить рапирой взора рассеянную армию Черного Доу. Там решалась судьба Севера.
Без него.
— Единственное, чего я хочу, это чтобы все поступали по моим указаниям. Неужели это так много?
Сефф, подойдя сзади, прижалась к его спине животом.
— От них требуется разве что немного здравого смысла.
— Ведь я за всех знаю, как надо, разве нет?
— А я знаю, что надо тебе, и говорю. Так что… да.
— Ощущение такое, будто горстка свинорылых мерзавцев на Севере просто не понимает, что у нас есть на все ответы.
Ее рука, скользнув по рукаву, прижала к камню неустанные пальцы.
— Им пока, видишь ли, не по нраву выходить с просьбой о перемирии. Но они это сделают. Вот увидишь.
— А до этих пор я, как все ясновидцы, остаюсь отвергнутым. Осмеянным. Изгнанным.
— До этих пор ты остаешься запертым в комнате со своей женой. Разве это так плохо?
— Единственное место, где я сам предпочел бы находиться, — слукавил он.
— Лже-ец, — прошептала Сефф, щекоча ему губами ухо. — Почти такой же лгун, каким тебя выставляют. Не здесь, а там тебе бы хотелось быть, подле брата, в боевых доспехах.
Ее руки скользнули ему под мышки, а оттуда на грудь, по коже побежали сладкие мурашки.
— Рубя головы южан грудами, корзинами, подводами, — продолжала она.
— Смертоубийство — мое любимое времяпрепровождение, ты же знаешь.
— Ты уже убил больше людей, чем Скарлинг.
— Будь моя воля, я бы и в постель ложился в доспехах.
— Здесь тебе препятствует тяга к моей атласной коже.
— Отрубленные головы скверны тем, что брызжутся, — он крутнулся, очутившись к Сефф лицом, и ленивым перстом ткнул ей в грудь. — Так что я предпочитаю быстрый укол в сердце.
— Как проколол мое. Ты мой фехтовальщик.
Он ойкнул, ощутив ее игривую руку у себя в паху, и отодвинулся по стенке, шутливо отстраняя шалунью.
— Ладно, ладно, смиряюсь с поражением! Я больше любовник, чем боец.
— Наконец хоть слово правды. Взгляни, что ты со мной сделал.
Положив руку на живот, Сефф с укоризной посмотрела на мужа. Впрочем, укор быстро сменился улыбкой. Супруги нежно соприкоснулись ладонями; он погладил Сефф по большому животу.
— Мальчик, — прошептала она, — я чувствую. Наследник Севера. Ты станешь королем, а уж тогда…
— Ч-ш-ш. — Он закрыл ей рот поцелуем. Кто знает, в каких местах у стен здесь расположены уши, да и вообще. — Или ты забыла, что у меня есть старший брат?
— Дурень набитый. Булавочная головка и та умнее.
Кальдер поморщился, но отрицать не стал. Он со вздохом поглядел на этот ее странный, чудесный, пугающий живот.
— Отец всегда говорил: нет ничего важнее семьи.
— Кроме власти.
— Между прочим, нет смысла спорить о том, чего у нас нет. Цепь моего отца носит Черный Доу. Вот о ком надо беспокоиться.
— Черный Доу не более чем одноухий разбойник.
— Разбойник, под пятой у которого весь Север, самые могущественные вожди повинуются ему.
— Могущественные, вожди? — Сефф фыркнула ему в лицо. — Не смеши меня. Карлики с напыщенными именами.
— Бродд Тенвейз.
— Этот гнилой старый червь? При одной лишь мысли о нем меня тошнит.
— Кейрм Железноголовый.
— Я слышала, у него член как у мышонка. Оттого он всегда и хмурится.
— Глама Золотой.
— Еще мельче. С мышиный мизинчик. А у тебя есть союзники.
— У меня?
— А разве нет? Ты вспомни. Мой отец тебя любит.
Кальдер скривился.
— Ненависти у твоего отца я, быть может, и не вызываю, только он вряд ли кинется рубить веревку, если меня вздумают вздернуть.
— Он достойный человек.
— Спору нет. Коул Ричи славится прямодушием, все это знают.
— Вот видишь: все.
— Только когда мы с тобой венчались, я был сыном короля северян, и мир тогда выглядел иначе. Твой отец намечал себе в зятья принца, а никак не ославленного на весь свет труса.
Она похлопала его по щеке чуть сильнее обычного, чтоб слышны были шлепки.
— Красавчик ты, мой трусишка.
— Красивые мужчины на Севере еще в меньшем фаворе, чем трусливые. Я не уверен, что твой отец доволен, каким местом ко мне повернулась удача.
— Да плевала я на это ее место. — Сефф сгребла его за рубашку и с неожиданной силой подтянула к себе. — Я бы ничего не стала менять. Ни-че-го.
— Да и я тоже. Просто я говорю, твой отец бы мог…
— А я говорю, что ты ошибаешься. — Поймав руку мужа, она вновь приложила ее к животу. — Ты родня.
— Родня, — он не стал говорить, что родня, как и семья, может представлять собой как силу, так и слабость. — Всего набирается твой доблестный отец и мой безмозглый брат. Что ж, Север наш.
— Будет за нами. Я это знаю. — Сефф медленно отклонялась, отводя его от окна в сторону постели. — Доу, может статься, годится для войны, но войны не длятся вечно. Ты его превосходишь.
— Мало кто с этим согласится, — усомнился он, хотя слышать это приятно, особенно на ухо таким жарким, зазывным шепотом.
— Ты умнее, — щека жены потерлась о скулу, — гораздо умнее.
Носом Сефф щекотала его по подбородку.
— Самый умный человек на Севере.
Именем мертвых, как он обожал лесть.
— Продолжай.
— Выглядишь ты, конечно, куда лучше, чем он, — она погладила живот ладонью мужа, — красивейший мужчина Севера…
Он облизнул губы кончиком языка.
— Если б красивейший правил, ты бы уже была королевой северян…
Ее пальцы занялись его поясом.
— Ты всегда находишь что сказать, так ведь, принц Кальдер?..
В дверь снаружи грохнуло, и принц застыл; кровь мгновенно устремилась в голову, отлив от причинного места. Ничто так не приканчивает романтический настрой, как угроза внезапной смерти. Массивная дверь вновь содрогнулась под ударами. Раскрасневшиеся супруги спешно возились с одеждой — прямо-таки пара застигнутых родителями похотливых недорослей, а не взрослая супружеская чета, к тому же королевской крови. Вот тебе и доигрались в монархов. Дверной запор и тот не в их власти.
— Так засов же на вашей стороне! — сердито окликнул принц. — Вы что, черт возьми, не видите?
Скрежетнул металл, и дверь со скрипом отворилась. В проеме стоял человек, лохматой башкой чуть не касаясь арочного свода. Лицо с одного боку все как есть снесено, от угла рта шла густая чересполосица шрамов, переползая на лоб и бровь; в глазнице слепо поблескивал металлический шар. Если в штанах у Кальдера все еще ютился романтический флер, то этот глаз и шрамы развеяли его окончательно.
Чувствовалось, как рядом замерла Сефф — а ведь ей, в отличие от него, смелости не занимать, так что стойте и не трепещите, принц Кальдер. Хлад, пожалуй, наихудшее предзнаменование для кого угодно. Люди называли его псом Черного Доу, но втихомолку, а никак не в это вот самое лицо со следами ожогов. Человек, назначенный протектором Севера для самой что ни на есть черной работы.
— Тебя желает Доу.
От вида этой образины сквознячок страха продувал сердце любого завзятого храбреца, а голос Хлада довершал остальное: хриплый змеиный шепот, продирающий, как заточенный рашпиль.
— А что такое? — осведомился Кальдер голосом безмятежным, как летнее утро, несмотря на то, что внутри все невольно оцепенело. — Он что, не может разбить Союз без меня?
Хлад не рассмеялся, не нахмурился, а просто торчал истуканом, источающим глухую угрозу.
Кальдер как можно непринужденнее пожал плечами.
— Что ж, кто-то из двоих вынужден подчиняться. А что будет с моей женой?
Целым глазом Хлад окинул Сефф. Будь в этом взгляде хоть что-нибудь — похоть, насмешка, презрение — ей-богу, было бы легче. Но на беременную женщину Хлад взглянул как мясник на тушу, которую надлежит разделать — с таким же равнодушием.
— Пусть остается. Доу хочет оставить ее заложницей. Чтоб никто ничего не выкинул. С ней ничего не сделается.
— Чтоб никто ничего не выкинул?
Кальдер поймал себя на том, что стоит перед женой, закрывая ее собой, как щитом. Хотя какой щит спасет от такого, как Хлад.
— Никто ничего.
— А если что-нибудь выкинет Черный Доу? Где мои заложники?
— Я буду твой заложник, — сказал Хлад.
— Получается, если Доу нарушит слово, я могу тебя убить?
— Можешь попробовать.
— Гм.
Хлад на Севере был персоной весьма известной. Кальдер с ним, понятно, и рядом не стоял.
— Ты можешь дать нам минуту попрощаться?
— Отчего не дать. — Хлад отодвинулся; из тени тускло поблескивал металлический глаз. — Что мы, змеи, что ли.
— У себя в змеюшнике, — кольнул исподтишка Кальдер.
Сефф ухватила его за руку; в распахнутых глазах читался страх вперемешку с жадным азартом. Как, впрочем, и у него самого.
— Будь осторожен, Кальдер. Смотри под ноги.
— На цыпочках ступать буду.
Эх, если бы. Хладу, поди, велено перерезать ему по дороге глотку, а труп скинуть в болото. Можно биться об заклад.
Сефф большим и указательным пальцем взяла его за подбородок и властно потрясла.
— Я тебе говорю. Доу тебя страшится. Отец сказал, что использует малейшую попытку тебя убить.
— Да, Доу следует меня бояться. Кем бы я ни был, я все равно сын своего отца.
Глядя Кальдеру в глаза, Сефф еще раз дернула его за подбородок.
— Я люблю тебя.
— За что? Неужто не знаешь, какое я коварное, вероломное дерьмо?
— Ты лучше, чем тебе кажется.
Ему почти верилось в эти слова. К горлу подкатил непрошеный комок.
— Я тоже тебя люблю.
Он даже не лгал. А как он бушевал, как бесновался, когда отец объявил об их помолвке! Что?! Жениться на этой курносой языкастой стерве? Не язык, а помело. Точнее, кинжал. Теперь же день ото дня она становилась ему все милее. Он любил уже и ее вздернутый нос, а еще больше язык. На других женщин и смотреть не хотелось. Он притянул жену к себе и, смаргивая слезы, еще раз поцеловал.
— Не волнуйся. Никто так не против моего повешения, как я сам. Буду обратно в твоей постели, ты и соскучиться не успеешь.
— В боевых доспехах?
— Если пожелаешь.
— И никакого вранья, пока будешь в отлучке.
— Ты меня знаешь.
— Да уж знаю, лгунишка, — успела она выговорить прежде, чем стражники закрыли дверь на засов.
Кальдер остался в сумрачном коридоре со слезливой мыслью, что жены своей он, может статься, больше никогда не увидит. В порыве неожиданной храбрости он поспешил за Хладом и, настигнув, хлопнул по литому плечу, такому чугунному, что сердце опасливо дрогнуло, но деваться некуда.
— Ну смотри у меня, — на остатках пыла сказал Кальдер, — если с ней что-нибудь случится, даю слово…
— Ты уже словами своими вдоволь наразбрасывался, да толку-то.
Глаз Хлада покосился на непрошеную руку Кальдера, и тот не замедлил ее аккуратно убрать. Смелость накатывала на него не сказать чтобы часто, и никогда не превышала пределов благоразумия.
— Кто так говорит — Черный Доу? Уж если есть кто на Севере, чьим словам в сравнении с моими грош цена, так это именно он, этот выродок.
Хлад молча насторожился, но Кальдера уже несло. Вообще настоящая измена требует изрядных усилий.
— Думаешь, Доу поделится хоть чем-нибудь, если только у него это не вырвать зубами? Ха! Ничего тебе не достанется, при всей преданности. Более того: чем ты преданней, тем меньше получишь. Вот увидишь. Нет такого мяса, чтобы насытить эту голодную песью свору.
Хлад чуть прищурил единственный глаз.
— Я не пес, — изрек он.
Одной этой фразы, брошенной с холодной яростью, хватило бы, чтобы заткнуть любого говоруна, но Кальдер через этот ухаб перемахнул.
— Я вижу, — перешел он на зазывный неистовый шепот, которому научился у Сефф. — Большинство людей не смеет ничего видеть из-за страха перед тобой, но я-то прозреваю. Ты боец, само собой, но и мыслитель тоже. В тебе есть нрав, рвение. Ну и гордыня, а почему бы нет?
Кальдер, а с ним и Хлад, остановились в затененном закутке коридора, и Кальдер, подавив порыв съежиться, отпрянуть при виде жутковатых шрамов, доверительно подался вперед.
— Эх, мне бы на службу такого, как ты, уж я бы нашел достойное применение такому человеку. Не то что Черный Доу. Это я могу обещать.
Хлад вкрадчиво поманил к себе; при этом на мизинце у него кроваво блеснул крупный рубин. Кальдеру не оставалось ничего иного, как придвигаться — все ближе, ближе, так близко, что становилось неуютно. Уже чувствовалось теплое дыхание Хлада, хоть целуйся. Так близко, что жидковатая улыбка Кальдера искаженно отражалась в мертвом металле глаза.
— Тебя желает Доу.
Колонна пребывала в хаосе. Мутной пеленой висел дождь. Войско по уши вязло в грязи, и настроение у людей было откровенно гадкое. «А уж мое среди этой размазни — самое прескверное», — так думал Бремер дан Горст, пробиваясь через скопище заляпанных грязью солдат, которые копошились, как черви, в разбухших от сырости доспехах; пики, секиры и алебарды торчали на плечах как попало, во все стороны, угрожая товарищам. Спереди очутился неприятель, закупорив продвижение колонны наглухо, как пробка бутылку, а с тыла, чавкая по грязи, все подтягивались, наседали, напирали позади идущие, усугубляя и без того растущий в этой давке беспорядок на вконец раскисшей слякотной тропе, именуемой дорогой, и оттесняя поносящих все и вся соратников к деревьям. Горст опаздывал, а потому, теряя терпение, где понукал, а где и оттирал с дороги солдатню. Кое-кто, оскальзываясь, поворачивался, думая задать выскочке взбучку, но тут же замолкал, приглядевшись: Горста здесь знали.
Неприятель, преградивший путь армии его величества, оказался ее же собственной повозкой, наполовину съехавшей юзом со скользкой тропы в куда более топкое болотце. По вселенскому закону подлости, согласно которому, как ни старайся, все равно произойдет самое худшее, повозку вынесло аккурат поперек дороги, задние колеса увязли по самую ось. Погонщик, рыча ругательства, нахлестывал почем зря двух измотанных, покрытых пеной лошадей, а с полдюжины замызганных солдат безуспешно возились с задком повозки. По обе стороны дороги в намокшей придорожной поросли топтались еще какие-то помощники, костеря изорванную о колючие кусты упряжь, спутанные вожжи, немилосердно хлещущие по глазам ветки.
Тут же неподалеку стояли трое молодых офицеров в некогда алых, а теперь буро-малиновых от заунывного дождя мундирах. Двое спорили, тыкая в повозку пальцами, третий же молчал и глазел, небрежно держа руку на золоченой гарде меча, застыв, как манекен в офицерском платье. Тысяча отборных солдат противника и та едва ли могла бы столь успешно блокировать продвижение армии.
— В чем дело? — требовательно осведомился Горст в попытке, разумеется тщетной, держаться солидно.
— Господин, обозу никак не место у этой тропы!
— Не гоже, господин! Пехота задерживается, в то время как…
Хотели как лучше, а получилось как всегда. Горст плечом потеснил офицеров и прохлюпал по грязи в самую трясину. Он вклинился меж вконец грязных солдат и опустил руки в слякотную жижу, нашаривая ладонями ось, а подошвами ботфорт — опору понадежней.
— Тяни! — крикнул он вознице.
Он забыл придать голосу желанную весомость; получилось как петух прокукарекал. Щелкнул кнут. Лошади всхрапнули. Люди со стоном налегли. Чавкнула грязь. Горст напрягся от пят до макушки; струной натянулись мышцы. Мир потускнел. Горст крякнул, рыкнул, зашипел; ярость вскипела так, словно ее внутри, несмотря на сравнительно маленькое сердце, был непочатый край; казалось, стоит открыться какому-то кранику, и эту повозку, да и все вокруг, разнесет вдребезги. Колеса с жалобным скрипом подались и повозка стронулась с места. Еще миг, и усилие пришлось на пустоту; отчаянная попытка устоять на ногах ничем не увенчалась, и Горст во весь рост плюхнулся лицом вперед, вместе с солдатами. Повозка рванулась — возница что есть силы сдерживал лошадей — и заколыхала себе дальше.
— Спасибо за помощь, господин. — Покрытый слоем грязи солдат неуклюже попытался своей лапой очистить мундир Горста, но лишь размазал слякотные пятна еще безобразней. — Прощения прошу, господин. Ишь как оно вышло.
Смазывайте, как подобает, оси, болваны. Удерживайте телегу на дороге, ротозеи-придурки. Делайте, черт подери, что вам положено и как надлежит, нерадивые бездельники, вшивота. Или это так сложно?
— Ничего, — пробормотал Горст, стряхнув услужливую лапу. — Ступай себе, благодарю.
Он одернул мундир. Отдаляясь под промозглой завесой дождя от повозки, он почти слышал, как в спину ему обидно посмеиваются и солдатня, и те офицеришки.
Лорд-маршал Крой, главнокомандующий войсками его величества на Севере, реквизировал себе под временную ставку самое заметное строение в округе, а именно приземистый сельский дом, поросший мхом так густо, что походил со стороны на застарелую навозную кучу. Беззубая старуха и ее древний супруг — до недавних пор, видимо, хозяева дома, — сидели на пороге соседнего амбара, прильнув друг к другу под дырявым платком, и с сонным равнодушием наблюдали, как Горст шлепает по грязи к дощатой передней двери. Судя по всему, Горст их не впечатлил. Равно как и четверку часовых в накидках из промасленной мешковины, слоняющихся у крыльца. Равно как и сборище промокших офицеров в гостиной с низким потолком: при появлении Горста они выжидательно обернулись на дверь, и все как один тут же скисли физиономиями, едва поняли, кто это.
— Гляньте-ка, Горст пожаловал, — съязвил один, как будто ожидал увидеть короля, а оказалось, что это мальчик для выноса горшков.
Здесь был представлен весь цвет армии. Центральное место занимал сам маршал Крой, он непоколебимо восседал во главе стола. Вид, как всегда, безукоризненный: свежевыглаженный черный мундир с жестким стоячим воротником, серебряные листики на котором смотрелись в тон стальным редеющим сединам, уложенным на выпуклом черепе, можно сказать, во фрунт. Рядом сидел его первый помощник, мелковатый полковник Фелнигг, чутко ловящий каждое начальственное распоряжение — спина выгнута, подбородок вздернут. Впрочем, учитывая, что подбородок у него был на редкость мелкий, вздернутость изображала в основном шея, запрокинутая так, что затылок упирался в воротник, а ноздри были обращены к потолку.
«Как не в меру заносчивый гриф, ждущий для кормежки подходящую падаль». Ему бы для этой цели генерала Миттерика — вот где можно разгуляться: крупный, дородный, с упитанным лицом, объемистые черты которого едва умещались на отведенном им природой месте. Если у Фелнигга подбородка почти не было, то у Миттерика он был массивен, да еще и с опрометчиво крупной выемкой посередке.
«Как будто у него из-под усищ свисает задница». Обычно он носил кожаные, почти до локтя краги — наверное, чтобы подчеркнуть воинственность, хотя у Горста почему-то напрашивалось сравнение с рукавицами селянина, которыми тот пускает ветры коровам при запоре.
Увидев заляпанный грязью мундир Горста, Миттерик возвел бровь.
— Опять геройствуем, полковник Горст? — спросил он под чье-то подхихикиванье.
«Запихай это в свой рот-задницу, коровий бурдюк тщеславия». Слова так и чесались на губах, хотя, что бы Горст ни высказал своим фальцетом, шутка непременно обернулась бы против него. Право, лучше лицезреть перед собой целую сотню северян, чем терпеть пытку разговором. Так что вместо слов Горст по обыкновению изобразил неловкую, униженную улыбку и, пристроившись в укромном уголке, скрестил на запачканном мундире руки, а гнев утопил в созерцании умозрительной картины: чванливые головы Миттерика и его свиты воздеты на пики армии Черного Доу — зрелище, быть может, не самое патриотичное, но упоительное, как раз по настроению.
«Что это за мир, в котором такие люди — если их вовсе можно назвать людьми, — смотрят свысока на таких, как я? Да я вдвое ценнее всех вас, вместе взятых! И это лучшее, что может предложить Союз? Если так, то мы заслуживаем поражения».
— Не запачкав рук, не выиграешь войны.
— А?
Отвлеченный от мыслей Горст недовольно покосился. Рядом притулился Ищейка в поношенном плаще и со столь же поношенным, устало-смиренным лицом, потрепанным невзгодами, как непогодой.
Северянин с медленным вздохом стал отводить голову, пока та легонько не стукнулась об облупленную стену.
— А кто-то предпочитает оставаться чистеньким? И проиграть.
Союз с изгоем еще большим, чем он сам, Горста не прельщал. А потому он, как в наглухо пригнанные доспехи, углубился в привычное молчание, и слушал, как перебрасываются репликами сидящие за столом офицеры.
— Так когда они подъедут?
— Скоро.
— И сколько их?
— Я слышал, трое.
— Да нет, только один. Одного члена Закрытого совета и того за глаза.
— Закрытый совет? — вырвалось у Горста сиплым взволнованным фальцетом.
Тошнотворным послевкусием всплыли в памяти гнусные старцы, в одночасье лишившие его звания. «Раздавить все мои чаяния, все мечты с такой же беспечностью, с какой мальчишка давит жука». А затем…
Вот его выводят в коридор, и массивные черные двери захлопываются перед ним, как крышка гроба. Уже не начальник стражи. Не рыцарь-телохранитель. А попросту говорящая фальцетом прибаутка с именем едва ли не нарицательным, означающим неудачливость и позор. Перед внутренним взором по-прежнему плыли кривые ухмылки, слышались гаденькие смешки. И бледное лицо короля — челюсти сомкнуты, взгляд направлен куда-то вбок. Как будто растоптать, уничтожить самого верного, самого преданного слугу было для него не более чем досадным пустяком…
— А который из них будет? — волновался Фелнигг. — Мы его знаем?
— Да какая разница, — досадливо отмахнулся Крой, оглядываясь на окно, за которым широко и шумно шел дождь. — Нам уже известно, что они скажут. Король требует большой победы, вдвое быстрее и вполцены.
— Нет, ну надо же! — запетушился Миттерик. — Черт бы побрал этих царедворцев: суют нос во все щели, даже к нам! Бьюсь об заклад, эти плуты из Закрытого совета обошлись нам уже в такое множество жизней, какое даже наш заклятый враг не…
Громко стукнуло дверное кольцо, и в комнату тяжелой поступью вошел грузноватый старик — лысый, с короткой седой бородой. На первый, беглый взгляд верховной властью от него не веяло: одежда намокла и запачкалась немногим меньше, чем у Горста; деревянная палка со стальным набалдашником напоминала скорее посох, чем регалию власти. Тем не менее даром что в комнату следом не вошел никто, кроме неприметного слуги, а численный перевес присутствующих здесь армейских чинов попросту подавлял, дыхание затаили именно последние — такую непререкаемую, владетельную уверенность и строгую властность источал старик. Вид мясника, по-хозяйски присматривающего себе борова на бойне.
— Лорд Байяз.
Крой чуть заметно побледнел. Горст, пожалуй, впервые видел маршала в таком изумлении, да и не он один. Все собрание остолбенело, как, наверное, не онемело бы, вкатись сюда тележка с трупом Гарода Великого, который бы вдруг начал что-нибудь громогласно вещать.
— Господа.
Небрежно бросив кудрявому слуге посох, Байяз смахнул с лысой макушки капельки влаги и отряхнул ладони. Для своего поистине мифического статуса этот старик держался до странности непринужденно.
— Вот ведь погодка, а? Иногда я в Севере души не чаю, а иногда вот… не очень.
— Мы не ожидали…
— А откуда вам было? — Байяз хохотнул вроде как добродушно, но в добродушии этом чувствовался оттенок угрозы. — От дел я отошел. Вновь расстался со своим креслом в Закрытом совете, и последнее время тешил старческое слабоумие в библиотеке, подальше от дворцовых свар и интриг. Но война уже, можно сказать, почти у моих ворот, а потому было бы нерадиво с моей стороны не заглянуть и не отвесить поклон. С собой я привез деньги — насколько я пониманию, выплата жалованья у нас слегка подзатянулась?
— Самую малость, — согласился Крой.
— Ну вот. Еще чуть-чуть, и по большей части наносное понятие о солдатской чести и послушании быстро рассосется, не так ли, господа? Без золоченой денежной смазки громадная махина армии его величества скоро засбоит, а потом и вовсе встанет, как нередко случается в жизни, верно?
— Мы заботимся о благополучии наших людей, — сказал без особой уверенности маршал.
— А уж я-то! — воскликнул Байяз. — Смею вас заверить, я здесь исключительно с тем, чтобы помочь. Смазать, так сказать, колеса. Понаблюдать и, может статься, предложить при необходимости какой-нибудь совет. Командование, лорд-маршал, само собой, остается за вами.
— Само собой, — эхом отозвался Крой.
Прозвучало, впрочем, неубедительно. Шутка ли: ведь это же первый из магов — человек, возраст которого, по слухам, исчисляется сотнями лет, и который владеет магическими силами; который, говорят, сам выковал Союз, возвел на трон короля и обратил в бегство гурков, повергнув при этом в прах добрую половину Адуи. По крайней мере, так говорят. Мало кто известен нежеланием хоть во что-нибудь да вмешаться.
— Э-э… Смею вам представить генерала Миттерика, командующего второй дивизией его величества.
— Генерал Миттерик? Даже взаперти со своими книгами я слышал истории о вашей доблести. Сочту за честь.
— Нет-нет, что вы! — генерала распирало от истовости. — Это я, я сочту за честь!
— Можно и так, — веско изрек Байяз.
Крой в последовавшей тишине решительно бросился в атаку.
— А это мой первый помощник полковник Фелнигг. А вот это вождь тех северян, что противостоят Черному Доу и сражаются на нашей стороне; имя ему Ищейка.
— Вот как? — поднял брови Байяз. — Думается, у нас был общий друг, Логен Девятипалый.
Ищейка ответил спокойным взглядом — единственный человек в комнате, не выказавший перед Байязом благоговейного трепета.
— Если и есть кто на свете, способный провести Великого Уравнителя, так это был — или есть — он. В любом случае, он для Севера большая утрата. Да что там, для всего мира! Великий человек, вспоминать о котором надлежит с прискорбием.
— Человек как человек, — пожал плечами Ищейка. — Есть в нем хорошее, есть плохое, как у всех. А насчет прискорбия, так это смотря у кого спросить.
— Справедливо.
Байяз печально улыбнулся и произнес на языке северян:
— А ты, я вижу, в подобных вещах реалист.
— Как и ты, — откликнулся Ищейка.
Сомнительно, чтобы кто-нибудь в этой комнате понял хоть слово. Горст, при всем знании языка, и то усомнился.
Крой между тем шел дальше.
— А вот это…
— Бремер дан Горст, разумеется!
Теплым рукопожатием Байяз потряс Горста по самые ботфорты. Для человека такого возраста и сана хватка была на удивление крепкая.
— Я видел, как вы фехтовали с королем. Сколько уж лет минуло — пять? Шесть?
Горст мог исчислить не только годы, но даже дни и часы.
«В жизни моей, подобной тени, гордиться приходилось разве что поддавками в фехтовальных поединках».
— Девять.
— Девять, подумать только! Надо же, десятилетия мелькают, как листья на ветру. Никто так не заслуживал титула, как вы.
— Я оказался во многом посрамлен.
Байяз подался ближе.
— Вы оказались биты, и это единственное, что принимается во внимание.
Он шлепнул Горста по предплечью, как если бы они поделились им одним известной шуткой; а выходило, что она известна только Байязу.
— Но не вы ли состояли в числе рыцарей-телохранителей? И разве не вы охраняли короля в битве при Адуе?
Горст почувствовал, что зарделся.
«Да, то был я, и всем это хорошо известно. А ныне я — не более чем злосчастный козел отпущения, использованный и брошенный, как какая-нибудь беспутная служанка, грубо употребленная сынком сиятельной особы. Я теперь…»
— Полковник Горст здесь у нас в качестве королевского обозревателя, — решил пояснить Крой, почувствовав заминку.
— Ах да, — Байяз, спохватившись, щелкнул пальцами, — еще бы. После того, что делалось в Сипано.
Горст вспыхнул; само название города хлестнуло, как пощечина. Сипано… Да, все просто — после того, как он четыре года назад почти безотлучно находился там, среди безумия Дома утех Кардотти. Шаткой поступью крался сквозь дым, разыскивая в отчаянии короля. Добирался до лестницы, смотрел на лицо в маске… А затем долгий, еще более муторный путь назад, среди порочащих душу и тело бесчинств, позорных оргий. Лица в комнате внезапно поплыли нестерпимо яркими, смазанными кометами — при этом, как ни странно, с ухмылками. Горст открыл пересохший рот, но, как обычно, ничего не выговорил.
— Ничего, ничего, — маг похлопал Горста по плечу с уничижительным добродушием, как какую-нибудь одряхлевшую, полуслепую служебную собаку — дескать, на вот тебе кость, по старой памяти. — Может, дослужитесь еще, и вновь завоюете благосклонность короля.
«Может, и дослужусь, тайная ты дырка от сраки. Если весь изойду кровью на Севере».
— Может быть, — сумел прошептать Горст.
А Байяз пододвинул стул и сел, сложив пальцы домиком.
— Ну что. Какова обстановка, лорд-маршал?
Крой, одернув полы мундира, подступил к огромной карте, такой большой, что края загибались, не помещаясь даже на самой широкой стене домишки.
— Дивизия генерала Челенгорма находится здесь, к западу от нас.
Бумага взвизгнула под метнувшейся указкой маршала.
— Он рвется к северу, поджигая поля и деревни в надежде, что тем самым втянет северян в сражение.
— М-м-м, — со скучным видом протянул Байяз.
— Тем временем дивизия лорда-губернатора Мида в сопровождении людей Ищейки прошла маршем на юго-восток, чтобы взять в осаду Олленсанд. Дивизия генерала Миттерика остается между этими двумя…
«Тук, тук» указкой — методично, с безжалостной точностью.
— В постоянной готовности прийти на помощь той или другой. Маршрут обоза пролегает на юг в сторону Уфриса. Дороги здесь плоховатые, на самом деле не более чем тропы, но мы…
— Да-да, конечно, — Байяз пухлой рукой отмахнулся от доклада, как от чего-то, недостойного внимания. — Я здесь не затем, чтобы вмешиваться в тактику.
Указка Кроя растерянно застыла.
— Тогда…
— Лорд-маршал. А вы представьте, что вы, скажем, бригадир каменщиков и работаете над башенкой грандиозного дворца. Мастер, чья приверженность ремеслу, опыт и внимание к деталям не вызывают ни у кого и тени сомнения…
— Каменщиков? — окончательно потерялся Крой.
— Тогда представьте, что Закрытый совет — это архитекторы. И наше дело — не подгонка одного камня к другому, а план всего здания в совокупности. Стратегия, а не тактика. Армия — инструмент правительства и должна служить его интересам. А иначе какой в ней толк? Так, просто чрезвычайно дорогостоящая машина для… чеканки медалей.
Собрание неуютно зашевелилось. Едва ли это любимая тема обсуждения у оловянных солдатиков.
— Стратегия правительства подвержена внезапным переменам, — ворчливо заметил Фелнигг.
Байяз поглядел на него как школьный наставник на тупицу, что тянет назад весь класс.
— Мир текуч, подвижен. Подвижными должны быть и мы. Однако с той поры, как началась военная кампания, дела пошли не лучшим образом. Вновь подняли голову крестьяне: военные, видите ли, подати, и так далее. Неуемные, вечно неуемные, — он забарабанил по столешнице. — Наконец завершен новый Круг лордов, Открытый совет приступил к заседаниям, и знати есть где выражать недовольство. И они его выражают. Нескончаемо. По всей видимости, их крайне раздражает медленный темп.
— Чертовы пустобрехи, — буркнул Миттерик.
«Зарубите на носу: более всего люди ненавидят в других то, что им ненавистно в себе».
Байяз вздохнул.
— Иногда мне кажется, будто я строю песчаные замки во время прилива. Гурки не сидят сложа руки, их козням нет конца. Но когда-то они были единственной силой, с которой приходилось бороться. А теперь есть еще и Змея Талина. Муркатто. — Байяз нахмурился, как будто само это имя было ему неприятно. — Пока наши армии барахтаются здесь, эта проклятая гадюка продолжает сжимать ядовитый хвост вокруг Стирии, ободренная тем, что Союз не может ничего ей толком противопоставить.
Собрание отозвалось нестройным, но патриотичным рокотом.
— Говоря попросту, господа, расходы на эту войну — в смысле потерь и денег, и престижа, и возможностей — становятся чересчур велики. Закрытый совет требует скорейшего завершения кампании. Естественно, будучи солдатами, вы склонны излишне романтизировать тактику ведения войны. Но в боевых действиях толк есть лишь тогда, когда они обходятся дешевле других приемов и ходов. — Байяз сосредоточенным движением смахнул с подсохшего рукава соринку. — Вы вдумайтесь: это всего лишь Север. Я в том смысле — ну что вам стоит?
Воцарилась тишина, после чего, прокашлявшись, подал голос Крой:
— Вы говорите, Закрытый совет требует скорого завершения… Они имеют в виду конец сезона?
— Конец сезона? Да нет, конечно.
Офицеры дружно и облегченно выдохнули. Как выяснилось, преждевременно.
— Имеется в виду, гораздо раньше.
Ропот постепенно перерастал в гомон: негодующие ахи, тихое чертыханье, ворчание под нос; уязвленная офицерская гордость одерживала верх над всегдашним штабистским раболепием, что бывает нечасто.
— Но нельзя же вот так!
Миттерик вдарил в сердцах крагой по столу; впрочем, тут же опомнился:
— То есть я хотел сказать, прошу прощения, но мы не можем…
— Господа, господа, — взялся урезонивать разошедшихся подчиненных Крой.
Лорд-маршал без резонерства не может.
— Лорд Байяз… Черный Доу продолжает упорно уклоняться. Маневрирует, отходит, — Крой указал на карту, как будто там были нарисованы суровые обстоятельства, против которых не попрешь. — На его стороне стойкие местные воители. Его люди прошли огонь и воду. Они знают местность, их поддерживают сородичи. Доу мастак на быстрые переброски, внезапные выпады. У нас уже был с ним однажды пренеприятный конфуз. Если рваться без оглядки в бой, то можно, знаете, и…
С таким же успехом он мог спорить с волнами прибоя. Первый из магов пропускал его слова мимо ушей.
— Вы опять вдаетесь в детали, лорд-маршал. Каменщики, архитекторы, все такое прочее… Или вы меня не поняли? Король послал вас сюда драться, а не маршировать вокруг да около. У меня нет сомнения, что вы изыщете способ вызвать северян на решающую баталию. Ну а если нет, то… всякая война — лишь прелюдия к разговору, не так ли?
Байяз встал, а следом за ним под нестройный скрежет стульев и стук мечей и шпаг стали уныло подниматься штабисты.
— Мы… в восторге, что вы смогли нас навестить, — выдавил Крой, хотя по всему чувствовалось, что настроение у собрания прямо противоположное.
Байяза было не пронять.
— Вот и хорошо, потому что я остаюсь здесь наблюдать. Со мной прибыли кое-какие господа из Адуи. У них на руках устройство, и мне не терпится посмотреть, как оно работает.
— Сделаем все, что в наших силах.
— Превосходно, — Байяз милостиво улыбнулся.
Единственная улыбка в комнате.
— Что ж, оставляю подгонку камней в ваших, — он выразительно посмотрел на нелепые краги Миттерика, — умелых руках, господа.
Офицеры хранили молчание, прислушиваясь, как поношенные башмаки первого из магов и его единственного слуги шаркают в сенях — совсем как дети, готовые откинуть одеяла, как только родители отдалятся на безопасное расстояние.
Едва закрылась передняя дверь, как сердитый ропот возобновился.
— Какого черта!
— Да как он смеет!
— К концу сезона? — неистовствовал Миттерик. — Да он рехнулся!
— Вздор! — вторил ему Фелнигг. — Просто вздор!
— Чертовы интриганы!
Зато Горст улыбался, и даже не столько смятению Миттерика и иже с ним. Теперь им придется искать битвы.
«Уж не знаю, для чего пришли сюда они, а я для того, чтобы сражаться».
Крой усмирил разошедшихся подчиненных постукиванием маршальского жезла о стол.
— Господа, господа, прошу вас! Слово Закрытого совета — это слово короля, так что нам остается лишь со всем рвением подчиниться. В конце концов, кто мы такие, как не каменщики, — под повисшее молчание он поворотился к карте, охватывая взглядом дороги, холмы и реки Севера. — Боюсь, нам придется забыть о благоразумии и сосредоточить армию для согласованного броска на Север. Ищейка?
Северянин подошел к столу и бойко отсалютовал:
— Мое почтение, маршал Крой!
Вышло немного комично, поскольку Ищейка был независимым союзником, а не мелкой подчиненной сошкой.
— Если мы всем войском выйдем на Карлеон, есть вероятность, что Черный Доу примет наконец бой?
Ищейка потер колючую щетину.
— Может, и да. Он не из особо терпеливых. И расклад для него не самый выгодный, учитывая, что вы последние несколько месяцев изрядно потоптались по его вотчине. Но он всегда был непредсказуемым мерзавцем, этот Доу.
Ищейка скривился от болезненного воспоминания.
— Одно я могу сказать: если он решит сражаться, то заранее вы об этом не узнаете. Он вам с ходу, со всей внезапностью вгонит в задницу кол. А так, можно и попробовать, — Ищейка осклабился, оглядывая собрание, — особенно кому по нраву кол в заднице.
— Лично мне не очень, но говорят, истинный генерал должен быть готов ко всему.
Крой провел указкой по дороге и постучал по карте.
— Что это за городишко?
Ищейка оперся о стол и прищурился, потеснив пару штабистов — те неуютно заерзали, что Ищейку, впрочем, ничуть не смутило.
— Это Осрунг. Старый городок среди полей, с мостом и мельницей, и людей здесь живет… жило в мирное время сотни три или четыре. Есть и каменные строения, но по большей части дерево. Вокруг высокий частокол. Раньше была чертовски добрая таверна… Хотя вы знаете, как все нынче переменилось.
— А этот холм? Вот здесь, где сходятся дороги из Олленсанда и Уфриса?
— Это Герои.
— Странное название для холма, — ворчливо заметил Миттерик.
— Назван так из-за кольца старых камней на вершине. Когда-то в древности под ними были похоронены воины, по крайней мере, так гласит молва. Оттуда очень хороший обзор. Я как раз посылал туда на днях дюжину, проверить, не показывался ли там кто-то из парней Черного Доу.
— И что?
— Да пока ничего, хотя причин для беспокойства нет. Если оттуда надавят, помощь рядом.
— Тогда это и есть нужное место.
Крой, чуть пригнувшись к карте, придавил к этой точке указку, словно мысленно нагнетая туда мощь армии.
— Герои. Фелнигг?
— Да, господин?
— Доставьте сообщение лорд-губенатору Миду, чтобы снимал осаду с Олленсанда и со всей поспешностью выдвигался на встречу с нами под Осрунгом.
Кто-то резко втянул воздух сквозь зубы.
— Мид рассвирепеет, — предупредил Миттерик.
— Это за ним водится. А что делать?
— Я пойду обратно тем же путем, — сказал Ищейка. — Встречусь со своими молодцами и поверну их на север. Так что послание могу передать и я.
— Будет лучше, если его в личном порядке передаст полковник Фелнигг. Лорд-губернатор Мид… не расположен к северянам.
— Видимо, в отличие от всех, здесь присутствующих? — Ищейка, щеря в улыбке острые желтые зубы, оглядел цвет офицерства. — Ну ладно, тогда я поехал. Если повезет, увидимся на Героях через… сколько дней? Три? Четыре?
— Через пять, если погода не выправится.
— Так ведь Север. Ладно, пускай пять.
И Ищейка вслед за Байязом вышел из душной комнаты с низким потолком.
— Что ж, вышло, может, и не так, как нам хотелось, — Миттерик ткнул мясистым кулаком в мясистую ладонь, — но, может быть, мы им теперь кое-что покажем? Выволочем негодяев в чистое поле и наконец устроим им разгром!
Под натужный скрип ножек стула он встал.
— Все, я поехал. Потороплю дивизию. Надо срочно выходить ночным маршем. Все на врага, лорд-маршал!
— Постойте. — Крой сидел за бюваром и окунал в чернильницу перо, собираясь писать приказы. — На ночь глядя не трогайте их с места. По таким дорогам, в такую погоду поспешность принесет больше вреда, чем пользы.
— Но, лорд-маршал, если мы…
— Я собираюсь ускорить темп, генерал, но не мчаться сломя голову к поражению. Мы не должны пинать людей излишне жестко. Не стоит ради боеготовности выматывать силы.
Миттерик натягивал краги.
— Дьявол бы побрал эти чертовы дороги!
Горст отодвинулся, давая генералу с вереницей адъютантов выйти, а сам молча представлял, как лично препровождает их из комнаты прямиком в тартарары.
Крой за написанием рескрипта поигрывал бровями:
— Здравомыслие… избегает… битв.
Перо аккуратно плыло по бумаге.
— Кому-то надо будет передать это распоряжение генералу Челенгорму. Выдвинуться со всей поспешностью к Героям и занять холм, а также городок Осрунг и все подступы и переправы к реке, что…
Горст шагнул вперед:
— Я это сделаю.
Если дело дойдет до боя, дивизия Челенгорма окажется в нем первая. «И я буду впереди самых передних рядов. Призраки Сипано я похороню в самой сердцевине».
— Никому я бы не доверил это так охотно, как вам.
Горст ухватился за бумагу, но маршал выпустил ее не сразу, а посмотрел испытующе; свернутый лист протянулся меж ними как мостик.
— Однако помните, что вы королевский обозреватель, а не воин.
«Я ни то и ни другое. Я мальчик на побегушках, и здесь нахожусь потому, что больше мне нигде нет места. Я письмоносец в мундире. Причем в мундире, если на то пошло, испачканном. Я мертвец, который все еще трепыхается. Ха-ха! Взгляните на этого стоеросового болвана со смешным голосом! Велите, пусть он вам спляшет!»
— Слушаюсь.
— Так что обозревать обозревайте, это никоим образом не возбраняется. Но уж будьте добры, никакой героики. Не как накануне под Барденом. Война — не место для героики. Особенно такая.
— Слушаюсь.
Крой выпустил лист и повернулся к карте, меряя расстояние циркулем из большого и указательного пальцев.
— Если бы мы вас потеряли, король бы мне этого никогда не простил.
«Король меня здесь бросил и думать забыл, и никто не пожалеет, если меня изрубят на куски, а мозги разбросают по всему Северу. И прежде всего я сам».
— Слушаюсь.
На этом Горст вышел обратно в непогоду, где его и поразила молния.
До нее было рукой подать — вот она, осторожно ступает навстречу по раскисшей грязи двора. Ее улыбка на гнетущем фоне слякоти сияла как солнце. Даже, можно сказать, обжигала. В сердце полыхнуло, сладко обдав жаром кожу; перехватило дыхание. Месяцы, проведенные в разлуке, не сказались решительно никак. Он все так же отчаянно, безнадежно ее любил.
— Финри, — прошептал он с благоговейным трепетом, как какое-нибудь заклятие, опрометчиво брошенное глуповатым чародеем из сказки, — какими судьбами?
Мелькнул призрачный страх, что видение сейчас поблекнет, растворится, уйдет бесплотным образом истомленного воображения.
— Да вот, взглянуть, где там отец. Он здесь?
— Строчит приказы.
— Как всегда.
Она оглядела мундир Горста и приподняла бровь — темно-каштановую, почти черную, разделенную дождем на волосинки.
— А вы, я смотрю, все в грязи играете.
Духа не хватало даже на смущение. В ее глазах он был повержен. К влажному лицу Финри прилипли прядки волос. Жаль, что не он. «Я думал, на свете не было и нет ничего прекрасней, чем ты, но теперь ты еще красивее». Смотреть на нее он не осмеливался, и одновременно не осмеливался отвести взгляд. «Ты самая красивая женщина в мире — нет, во всей истории. Нет, ты вообще самое красивое, что было и есть. Убей же меня, убей меня сейчас, сию минуту, чтобы лицо твое было последним, что я вижу».
— Вы… хорошо выглядите, — промямлил он.
Она посмотрела на промокший дорожный плащ, до пояса заляпанный грязью.
— Подозреваю, вы со мной не вполне искренни.
— Да я… Я никогда не притворяюсь.
«Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю…»
— А у вас, Бремер, все хорошо? Могу я называть вас Бремером?
«Да ты можешь каблуками выдавить мне глаза — назови лишь снова меня по имени».
— Конечно, да. Я…
«Болен телом и душой, с уязвленной честью, ненавидящий мир и все в нем, я готов забыть все это, откинуть за ненадобностью, лишь бы ты была рядом».
— У меня все хорошо.
Она протянула руку, и Горст склонился поцеловать ее, как какой-нибудь сельский священник, которому выпала честь прикоснуться к одеянию святого… На пальце у Финри красовалось кольцо с синим сверкающим камешком. Внутри у Горста все оборвалось — так, что не продохнуть; впору рухнуть плашмя. Лишь неимоверным усилием воли он остался стоять.
— Это… — прохрипел он.
— Да, обручальное кольцо.
Могла ли она знать, что ему легче увидеть отрубленную голову, чем…
За привычную улыбку Горст схватился, как утопающий за последний прутик. Губы шевельнулись, и он расслышал свое сипенье — этот гадкий, невыносимо бабский скрип.
— И кто же этот достойный?
— Полковник Гарод дан Брок.
В голосе нескрываемая гордость, не иначе как от любви.
«Что бы я отдал, лишь бы она так произносила мое имя? Да все. Хотя что у меня есть, помимо людских насмешек?»
— Гарод дан Брок, — прошептал Горст; имя шелестело песком во рту.
Разумеется, он знал этого человека. Более того, они состояли в дальнем родстве — какие-то там кузены в четвертом колене. А несколько лет назад даже общались, когда Горст служил в страже у его отца, лорда Брока. А потом лорд Брок возымел виды на престол, но у него не получилось, и его изгнали, как изменника. К старшему его сыну король, впрочем, явил милость: лишил обильных земель, звонких титулов, но даровал жизнь. Как Горст жалел, что монарх тогда проявил милосердие!
— Он служит при ставке лорд-губернатора Мида.
— Ах да.
Брок был до тошноты смазлив, с непринужденной улыбкой и манерами победителя. Урод. О нем хорошо отзывались, даже за глаза, несмотря на постигший его отца позор. Змей подколодный. Выбился в свет за счет храбрости и добродушия. Гнусный прелюбодей. Он был всем, чем не был Горст. Стиснув дрожащий кулак, он представил, как этой вот самой рукой вырывает у Гарода дан Брока челюсть.
— Да-да.
— Мы так счастливы.
«Вот и прекрасно. А мне впору покончить с собой». Сожми она в тисках его член, боль и то не была бы столь невыносимой. Неужто этой женщине недостает ума увидеть его мучения? Наверное, какая-то ее часть знает и радуется его унижению. «О, как я люблю тебя. Как ненавижу. Как безумно, безумно жажду».
— Мои поздравления, — выдавил Горст. — Обоим.
— Непременно передам мужу.
— Да.
«Да, да, скажи ему, чтобы он издох, чтобы сгорел, да поскорее». По лицу Горста блуждала нелепая ухмылка, а в горле клокотала желчь вперемешку со рвотой.
— Да.
— Мне пора к отцу. Наверное, скоро увидимся?
«О да. Очень скоро. Нынче же ночью, когда я буду метаться без сна на постели, сжимая член в кольце из пальцев, представляя, что это твой рот…»
— Надеюсь.
Она уже проходила мимо.
Для нее это не более чем мимолетная встреча со старым знакомым. Для него же, стоило ей отвернуться, и без того серый день померк, обратившись в ночь. «Меня закидывает землей, погребальный песок струится в рот». Стукнула, захлопнувшись за Финри, входная дверь, а Горст еще долго и недвижимо стоял под дождем. Нестерпимо хотелось рухнуть на колени и плакать, рыдать, реветь по рухнувшим надеждам; кататься в грязи, рвать на себе остатки волос. Хотелось кого-нибудь прирезать, изрубить, забить до смерти, неважно кого. Может, себя? Но вместо этого он только шумно, с жалобным всхлипом сглотнул и побрел, чавкая по грязи, в постепенно сгущающийся сумрак.
В конце концов, ему надлежало доставить послание. Без всякой героики.
«Тук», — ворота конюшни захлопнулись, как тюкает о плаху топор палача, и Кальдеру потребовалась вся знаменитая надменность, чтобы невзначай не подскочить. Военные совещания никогда не были его сильной стороной, особенно когда на них пруд пруди врагов. Как назло, на этом совете присутствовали трое из пяти боевых вождей Доу, причем, как иной раз с издевкой подстраивает судьба, именно те, кому Кальдер люб менее всего.
Глама Золотой, силач с огромными кулаками и тяжелой челюстью, выглядел героем с головы до пят: мужественный красавец, у которого все — и длинные волосы, и величавые усы, и даже ресницы цвета бледного золота. Что до благородного металла, то его на нем висело больше, чем на невесте в день свадьбы: на бычьей шее крученое золотое ожерелье, на запястьях браслеты, толстые пальцы унизаны гроздьями перстней, а уж сам Глама — воплощение чванливости и себялюбия.
Кейрм Железноголовый смотрелся совсем по-иному. Лицо в рубцах шрамов являло такую дремучую угрюмость, о которую затупился бы любой топор; гвозди-глаза кололи из-под бровей-наковален; угольно-черные волосы и борода обкорнаны. Гламе он уступал ростом, но никак не обхватом, а был, пожалуй, даже шире — человек-глыба с поблескивающей под медвежьей шкурой кольчугой. Поговаривают, того медведя он удушил своими руками, наверное, тот не так на него посмотрел. Как Железноголовый, так и Золотой не выказывали к Кальдеру ничего кроме презрения, хотя, к счастью и облегчению для всех, друг друга они презирали все равно сильнее, как презирают друг друга день с ночью, и в этой их всепоглощающей междоусобице не оставалось места для ненависти к другим, более мелким противникам.
Что же касается ненависти, то в ее неиссякаемости не было равных Бродду Тенвейзу — гнусному, как инцест, выродку из тех, кому невтерпеж выставить себя напоказ, являясь из тени со зловещим, плотоядным вожделением деревенского извращенца, наметившего в жертву пригожую молочницу. Скверный на язык, гнилозубый, мерзко пахнущий, да еще с безобразной сыпью на роже, всем видом он источал безраздельное самодовольство. У отца Кальдера он ходил в неизбывных врагах, дважды бывал им бит на поле брани, стоял перед ним на коленях и лишался всего, чего можно. Но, похоже, теперь, заполучив все обратно, Тенвейз лишь распалился и окончательно озверел, так что с легкостью готов был, невзирая на срок давности, весь избыток желчи выплеснуть уже не на Бетода, а на его сыновей, особенно на Кальдера.
И наконец, возглавлял это разномастное сборище негодяев самопровозглашенный протектор Севера, Черный Доу собственной персоной. Он непринужденно восседал на троне Скарлинга, одну ногу подогнув под себя, а второй легонько постукивая по полу. На изборожденном морщинами и шрамами лице играла улыбка, но глаза прищурены — ни дать ни взять голодный кот, завидевший голубя. С некоторых пор Доу стал одеваться в изысканное шитье, а на плечи укладывал сверкающую цепь, которую носил когда-то отец Кальдера. Но за всем этим он не мог, да и не хотел, скрыть истинной сути. Он как был, так и оставался душегубом, до самых кончиков ушей. Вернее, уха — правого, так как от левого у него осталось считай что одно название.
Словно в довершение к грозному имени и ухмылке, Черный Доу позаботился о том, чтобы его в избытке окружала сталь. С одного бока к трону Скарлинга прислонился длинный меч, с другого — боевой топор в выщербинах от долгого использования, и тот и другой поблизости от свисающих с подлокотников рук с пальцами убийцы — исцарапанными, припухлыми, со ссадинами на суставах от смертоносной работы.
Возле плеча Доу в полумраке скрывался Треснутая Нога — главный телохранитель и лизоблюд, следующий за хозяином тенью. Он стоял, сунув большие пальцы за пояс с серебряными бляхами, а за спиной у него маячили двое карлов, поблескивая панцирями, щитами и обнаженными мечами; остальные рассредоточились на равных промежутках вдоль стен и по обе стороны от двери. Пахло прелым сеном и конским потом, однако куда ощутимей воняло насилием, тяжелым, как смрад болот. И, словно этого недостаточно, чтобы Кальдер наделал в шитые по моде панталоны, над плечом у него торчал еще и Хлад, привнося в общую атмосферу устрашающий холодок.
— Уж не бравый ли это принц Кальдер? — Доу оглядел вошедшего сверху донизу и снизу доверху, как какой-нибудь котяра оглядывает куст, который собирается пометить. — Добро пожаловать, друг наш, обратно в заваруху, каких еще не видел свет. Ну что, на сей раз будешь делать то, что тебе, язви тебя в душу, велят?
Кальдер отвесил куртуазный поклон.
— Ваш покорнейший слуга.
Он приторно улыбнулся, как будто эти слова не жгли ему губ.
— Господа Золотой, Железноголовый, — он почтительно кивнул каждому. — Отец всегда говорил: нет на всем Севере двух сердец более отважных.
Отец вообще-то говорил ему, что нет на всем Севере двух голов более тупых. Проку от лжи вышло не более, чем от брошенных в колодец денег. Глама с Железноголовым только обменялись неприязненными взглядами. Кальдер ощутил жгучую потребность, чтобы его здесь если не полюбили, то хотя бы не желали ему смерти.
— А где Скейл?
— Твой брат на западе, — ответил Доу, — воюет помаленьку.
Тенвейз, сплюнув сквозь прореху в бурых передних зубах, спросил:
— Так ты знаешь, малый, зачем тебя позвали?
— Ну а как же. Иначе зачем вокруг столько людей с мечами?
Кальдер с надеждой оглядел конюшню, но союзников здесь не наблюдалось. В конце концов взгляд Кальдера остановился на мрачной ухмылке Хлада — зрелище еще более зловещее, чем улыбка Доу. Всякий раз, когда перед глазами опять представал этот шрам, складывалось впечатление, что он стал еще страшней.
— А как там Коул Ричи?
— Папаша твоей жены в дне ходу к востоку, — сказал Доу. — Собирает войско.
— Я удивлюсь, — хмыкнул Золотой, — если в него уже не загнали любого мальца, способного поднимать двумя руками меч.
— Что ж, приходится подскребать все, что есть, — рассудил Доу. — Когда дело дойдет до боя, сгодится каждая свободная рука. Может статься, что и твоя.
— Да вы что! — Кальдер хлопнул по рукояти меча. — В таком случае вам придется удерживать меня на привязи! Я дождаться не могу, когда же мы наконец начнем!
— Да ты хоть из ножен эту свою штуковину когда-нибудь вынимал? — съязвил Тенвейз, вытягивая шею для очередного плевка.
— Всего один раз. Хотел подбрить мохнашку твоей дочери, прежде чем к ней подступиться.
Доу прыснул со смеху. Гоготнул Золотой, Железноголовый едва заметно усмехнулся. Тенвейз поперхнулся плевком, слюна мутной струйкой потекла по подбородку. Но Кальдер не обращал внимания: надо во что бы то ни стало завоевать расположение тех, кто еще не окончательно превратился во врага; перетянуть на свою сторону хотя бы одного из этих закоснелых негодяев.
— Мне б такое на ум не взбрело, — Доу одобрительно крякнул, отирая пальцем глаз. — Честно сказать, мне тебя не хватало, Кальдер.
— Мне тебя тоже. Да я бы лучше навозом заведовал в конюшне, чем сидел и миловался в Карлеоне с женой. Ну, так чем займемся?
— Ты знаешь. — Доу большим и указательным пальцем крутил меч, серебряная метка у рукояти поблескивала. — Войной. Вылазка здесь, стычка там. Одни отрезают отставших, другие пускают красного петуха по деревенькам. Словом, война. Брат у тебя бьет быстро, рубит с налету, южане и почесаться не успевают. Полезный, надо сказать, человек, этот твой брат. С жалом.
— Стыдно, что папаша твой расстарался лишь на одного сына, — поддел Тенвейз.
— Блажи, старый, блажи, — не остался в долгу Кальдер, — только смотри, весь на блажь не издрочись. А то обвиснешь к вечеру сморчком, как твой хер.
Тенвейз заерепенился, но Доу жестом велел ему умолкнуть.
— Ладно, хватит херами мериться. Нам войну воевать.
— И много ли на сегодня побед?
В ответ короткая нелегкая пауза.
— Битвы пока не было, — буркнул Железноголовый.
— Этот Крой, — в тон ему бросил через конюшню Золотой, — который заправляет войском Союза.
— Маршал, так его называют.
— Да хоть как его называй, а мерзавец он осторожный.
— Трус сраный, при каждом шаге оглядывается, — проворчал Тенвейз.
— В осторожности ничего трусливого нет, — пожал плечами Доу. — Я бы при их численности, правда, действовал иначе, но…
Он вновь ухмыльнулся Кальдеру.
— Как говаривал твой отец, в войне учет идет лишь победам. Об остальном слагают песни дураки. Так что Крой действует неторопливо, надеясь истощить наше терпение. Знает, что нам, северянам, оно по большому счету не свойственно. Армию свою он разбил на три части.
— Три ба-альших части, черт бы меня побрал, — вставил Железноголовый.
Золотой впервые не стал возражать:
— Тыщ по десять мечей в каждой, и это не считая обозников с возницами.
Доу подался вперед, как дед, поучающий внучка тонкостям рыбалки:
— Челенгорм у них к западу. Храбрый, но вялый и на промахи горазд. По центру Миттерик. Самый, пожалуй, из них толковый, но склонный к безрассудству. Я слышал, любит лошадей. На востоке Мид. Солдатом его не назовешь, и северяне ему по нраву, как свинье мясник. А это чревато потерей чутья. Есть у Кроя и кое-кто из северян, в основном дозоры, но и бойцы среди них тоже встречаются, да к тому же недюжинные.
— Люди Ищейки, — уточнил Кальдер.
— Подлый изменник, — процедил Тенвейз, готовясь сплюнуть.
— Изменник? — Доу на троне Скарлинга болезненно дернулся, сжав подлокотники до белизны в суставах. — Ты старый, паршивый тупой козел! Да он единственный человек на Севере, который никогда не переметывался со стороны на сторону!
Тенвейз медленно сглотнул готовый к запуску плевок и отстранился в тень.
Доу обмяк.
— Позор лишь в том, что сторона эта не та. Только и всего.
— Ну так что, скоро нам выходить, — рассудил Золотой. — Мид, может, и не солдат, но Олленсанд-то у него в осаде. Стены у города хорошие, только неизвестно, как долго они…
— Осаду Мид снял вчера вечером, — сказал Доу. — Он направляется обратно к северу, а вместе с ним и почти вся свора Ищейки.
— Вчера? — Золотой нахмурился. — А откуда ты…
— У меня свои способы.
— А я что-то не слышал.
— Вот потому я и отдаю приказы, а ты их выполняешь.
Железноголовый млел, видя, как срезали соперника.
— Мид повернул обратно на север, да к тому же в заметной спешке. Мне думается, он хочет сомкнуться с Миттериком.
— С чего бы вдруг? — спросил Кальдер. — Такая неуклонная осмотрительность все эти месяцы, и вдруг решение рвануть с места?
— Может, осторожность их утомила. Или тех, кто принимает у них решения. Во всяком случае, они идут.
— Что, в общем-то, может дать нам возможность застать их врасплох, — глаза Железноголового вспыхнули, как у проголодавшегося при виде жаркого на вертеле.
— Если они ищут битвы, — рассудил Доу, — грех им ее не дать. У нас кто-то есть на Героях?
— Кернден Зобатый со своей дюжиной, — подсказал Треснутая Нога.
— Народ надежный, — пробормотал Кальдер.
Лучше быть на Героях с Кернденом Зобатым, чем среди этих мерзавцев. Сил негусто, зато хоть поржать можно вволю.
— Час-другой тому получил от него весточку, — поделился Железноголовый. — Его люди наткнулись на дозор Ищейки и выпроводили их с холма.
Доу какое-то время глядел себе под ноги, потирая губы кончиком пальца.
— Хлад?
— Да, вождь? — раздался свистящий шепот.
— Скачи к Героям, передай Зобатому, что холм мне нужен. Пускай держат. А то, неровен час, какие-нибудь собаки от Союза вздумают прибрать его к рукам. А чтобы не попасть к ним в лапы, переправься, наверно, через реку у Осрунга.
— Удобное место для битвы, — высказался Тенвейз.
Хлад поколебался — Кальдер уловил: роль мальчика на побегушках Хладу не вполне по нраву. Он бросил на него взгляд — мельком, напомнить о сказанном недавно в закутке коридора; полить, так сказать, водицей посеянные семена.
— Ваше слово, вождь, — и Хлад выскользнул за дверь.
В свою очередь зябко поежился Золотой.
— У меня от него прямо мурашки по коже.
Доу на это лишь шире осклабился:
— А ему только того и надо. Железноголовый?
— Да, вождь?
— Поедешь с войском во главе, вниз по Йоузской дороге. Острием копья.
— В Йоузе мы будем завтра к вечеру.
— Надо живее.
Железноголовый нахмурился, а Золотой, соответственно, разулыбался. Впечатление такое, будто они сидели на весах или качелях: нельзя смахнуть одного, не взметнув при этом другого.
— Золотой, а ты отправляешься по Броттунской дороге и соединяешься с Ричи. Сомкнете с ним ряды, как только он закончит возиться со своей вербовкой. Иногда старику приходится давать шпоры.
— Слушаюсь, вождь.
— Тенвейз, готовь фуражиров, а заодно и людей к выходу. Будешь со мной в арьергарде.
— Слушаюсь.
— Все маршируйте со своими молодцами споро, но ухо чтоб держать востро. Будьте готовы дать южанам встряску, но только чтоб не наоборот. — Доу еще раз ощерил в улыбке зубы. — Если у вас клинки еще не заточены, сейчас, думаю, сделать это самое время.
— Эйе! Да! — хором грянули трое воителей-северян, состязаясь меж собой в нарочитой кровожадности.
— Н-да. Тогда и я «эйе», — присоединился и Кальдер, сопроводив возглас глумливой усмешкой.
Мечом он столь филигранно, быть может, и не владел, зато по части ухмылок на Севере с ним мало кто мог потягаться. На этот раз, впрочем, ухмылка прошла досадно незамеченной. Треснутая Нога, наклонившись, прошептал что-то Доу на ухо.
Протектор Севера откинулся на троне, заметно посмурнев.
— Ну так просите, черт вас дери!
Двери тяжело открылись; со вздохом влетел ветер, вороша клочки соломы на полу конюшни. Кальдер вгляделся в густеющий вечер, дивясь причуде изменчивого в этот час света: ему показалось, что фигура заслоняет дверной проем едва ли не до стропил. Вот она, чуть нагнувшись, сделала шаг, вот опять выпрямилась в полный рост. Получилось поистине грандиозно, тем более что при ее появлении воцарилась тишина; лишь пол гудел под поступью. А впрочем, отчего не быть грандиозным, если ты размером со скалу.
— Я Стук Врасплох, — объявил вошедший.
Это имя Кальдер знал. Стук Врасплох называл себя вождем сотни племен; все, что к востоку от Кринны, считал своей землей, а всех живущих на ней — своей собственностью. Кальдер слышал, что этот вождь якобы гигант, но всерьез к досужим слухам не относился. Север и так полон дутыми авторитетами с надутым самомнением и еще более раздутой репутацией. На поверку они, как правило, оказывались не в пример меньше своего имени. А вот этот действительно производил впечатление, более резкое в силу внезапности. Слово «гигант» применительно к Стуку Врасплоху вызывало образ великана, неведомо как перешагнувшего из эпохи героев в нынешний суетный век. Великан вздымался над Доу и его именитыми воителями, уходя бородатой, с проседью головой куда-то под стропила. Глама Золотой рядом с ним казался не более чем напыщенным карликом, а Треснутая Нога со своими карлами — набором оловянных солдатиков.
— Именем мертвых, — пробормотал Кальдер, — вот это рост. Вот это размер.
Кстати сказать, Черный Доу при виде гиганта не выказал никаких чувств, а уж тем более благоговейного трепета. Он непринужденно развалился на троне Скарлинга, ногой все так же притопывая по соломе, а руки свесив с подлокотников. Рот по-прежнему щерился волчьим оскалом.
— А я все ждал, когда же у меня… послышится твой стук. И не думал даже, что ты в эдакую даль заявишься самолично.
— Альянс надлежит скреплять лицом к лицу, мужчине с мужчиной, булат к булату, кровью к крови.
Вопреки ожиданию, вместо сказочного рыка фольклорных чудищ великан изрекал слова негромким и даже не очень низким голосом, с медлительной раздумчивостью.
— Лицом к лицу, говоришь? — переспросил Доу. — Кровью? Изволь, я готов. Ну что, по рукам?
— По рукам.
Стук степенным движением поднес массивную длань ко рту и надкусил кожу между большим и указательным пальцами, после чего поднял ее на обозрение; на месте укуса проступила кровь. Доу в ответ провел ладонью по мечу, обагрив его. Порывисто поднявшись с трона Скарлинга, он сунул руку в лапищу великану. Какое-то время они стояли, и кровь стекала по предплечьям. У Кальдера эта сцена пресловутой мужественности не вызывала ничего, кроме брезгливого презрения и легкой опаски.
— Ты поступил верно, — расцепившись с великаном, Доу неторопливо возвратился на трон; на руке оставался кровавый отпечаток чужой ладони. — Теперь ты, думаю, можешь привести сюда через Кринну своих людей.
— Я их уже привел.
Золотой с Железноголовым переглянулись, очевидно не в восторге при мысли о варварах, валом валящих через Кринну, а то и, страшно сказать, через их собственные земли.
— В самом деле? — сощурился Доу.
— По эту сторону вод они могут биться с южанами!
Стук обвел непроницаемо черными глазами конюшню, а заодно всех, кто в ней находится.
— Я пришел сюда биться! — рявкнул он так, что эхом отозвалось от крыши.
Он топнул, и тяжелой волной прокатилась его ярость — сжались кулачищи, вздулась грудь и вздыбились неимоверные, поистине чудовищные в эту секунду плечи.
Кальдер невольно задумался, как и чем можно совладать с подобным исчадием. Каково вообще остановить такого выродка на всем ходу? Тут одним весом может расплющить. А каким оружием его сразить? Собравшиеся наверняка прикидывали примерно то же самое, и, судя по всему, утешительный вывод не напрашивался никому.
Кроме Черного Доу.
— Вот и славно. Этого я от тебя и хочу.
— Я хочу биться с Союзом!
— Места хватит с лихвой.
— Я хочу схлестнуться с Жужелом из Блая!
— Этого обещать не могу. Он на нашей стороне, да к тому же немного не от мира сего. Хотя могу попросить выйти против тебя на турнире.
— Хочу сразиться с Девятипалым!
У Кальдера зашевелились волосы. Носителя этого имени восемь лет как нет на свете, а при одном его упоминании даже это сборище головорезов почтительно склоняет головы.
Доу больше не щерился.
— Ты упустил возможность. Девятипалый давно ушел в грязь.
— Я слышал, он жив, и стоит за Союз.
— Ты ослышался.
— Я слышал, что он жив, и хочу его прикончить.
— Не знаю, получится ли это теперь.
— Я величайший из воинов в Земном круге.
Стук сказал это без всякого фанфаронства, как сделал бы, скажем, Глама Золотой. И без угрозы, как это вышло бы у Кейрма Железноголового с его сжатыми кулаками и пронизывающим взглядом. Он просто утверждал истину.
Доу рассеянно почесал шрам на месте уха.
— Это Север, — сказал он. — Суровых воинов здесь пруд пруди. Парочка присутствует здесь. Так что заявление достаточно смелое.
Стук распахнул необъятный, подбитый мехом плащ и стряхнул его с плеч, оголившись до пояса, как готовый к состязанию борец. На Севере шрамы столь же популярны, сколь и клинки. Каждому, считающему себя мужчиной, желательно иметь по паре и тех и других. На громадном, перетянутом жилами теле Стука, напоминающем старую дубовую колоду, живого места не было. Он был испещрен, истыкан, издолблен всевозможными шрамами, которых хватило бы для бахвальства целой когорте прославленных бойцов.
— Под Йевеальдом я сражался с Псовым племенем, меня пронзило семь стрел. — Похожим на палицу указательным пальцем он провел по розоватым вмятинам, разбросанным по ребрам. — Но я продолжал биться, и навалил из их тел целую гору, и присвоил их землю заодно с женщинами и детьми.
Доу вздохнул, как будто полуголый гигант торчал у него на совещаниях настолько бессменно, что успел утомить.
— Может, пора подумать о щите?
— Щиты? Они для трусов, что за ними прячутся. Раны — свидетельство силы.
Великан ткнул большим пальцем в звездообразный шрам на плече, заходящий на спину; левая рука, пестрая, как дубовая кора, бугрилась комьями и наплывами.
— Страшная ведьма Фаниан окатила меня жидким огнем, а я прямо так, пока горело, оттащил ее к озеру и утопил.
— Наверно, вначале надо было все же потушить огонь, — прозорливо заметил Доу.
Стук пожал плечами, отчего ожог пошел бороздами, как вспаханное поле.
— Оно унялось, как раз когда она умерла.
Он указал на рваную отметину, лысой полосой рассекающую кожу на волосатой груди; один сосок начисто отсутствовал.
— Братья Смирту и Веорк вызвали меня на поединок. Они сказали, что поскольку росли вместе в одной утробе, то их следует считать одним человеком.
— И ты на это повелся? — фыркнул Доу.
— Я не ищу причин не сражаться. Смирту я разрубил надвое топором, а череп его брата раздавил вот этой рукой.
Он медленно сомкнул кулачище, добела сжав пальцы, гигантская мышца на руке вздулась.
— Нелицеприятное зрелище, — сказал Доу.
— В моей стране нелицеприятные сцены смерти у мужчин в чести.
— Сказать по правде, здесь то же самое. Более того, любой, кого я называю врагом, достоин гибели от твоих рук в любую минуту. Тот же, кого я считаю другом… Ты уж дай мне знать, прежде чем удостоить его нелицеприятной смерти. Скажем, мне бы очень не хотелось, чтобы ты по случайности прибил принца Кальдера.
Стук огляделся.
— Это ты Кальдер?
— Я, — отозвался Кальдер, подавив невольный порыв сказать, что это не он.
— Второй сын Бетода?
— Он самый.
Великан, мотнув космами, медленно кивнул чудовищной головой.
— Бетод был великий человек.
— Великий тем, что заставлял других людей сражаться за себя. — Тенвейз, всосав воздух сквозь гнилые зубы, в очередной раз сплюнул. — А сам боец был, можно сказать, неважнецкий.
Голос великана неожиданно смягчился.
— И почему все по эту сторону Кринны столь кровожадны? — спросил он с кроткой задумчивостью. — Ведь жизнь — не одна лишь борьба.
Нагнувшись, он двумя пальцами подхватил с пола плащ.
— Я буду в условленном месте, Черный Доу. Если только… Никто из сих человечков не желает сразиться?
Золотой, Железноголовый и Тенвейз все как один принялись разглядывать самые дальние закутки конюшни. Кальдер, не в пример им, преодолел мучительный страх и с улыбкой встретил взгляд великана.
— Я бы, может, и сразился, но у меня правило: никогда не обнажаться, даже наполовину, если только рядом не присутствует женщина. Что, конечно же, стыд и позор, ведь у меня с задней стороны есть что-то вроде шрама, это, пожалуй, всех бы впечатлило.
— О нет, с тобою, сын Бетода, я сражаться не могу. — Великан, прежде чем отвернуться, искушенно ухмыльнулся. — Ты создан для другого.
Кинув плащ на исполосованное шрамами плечо, он пригнулся и шагнул под высокую притолоку; карлы отворили створки дверей, и те хлопнули от поднятого Стуком порыва ветра.
— А что, ничего себе молодец, — с улыбкой сказал Кальдер. — Весьма мило с его стороны, что не вздумал показывать шрамы еще и на своем хере.
— Проклятущие варвары, — прошипел Тенвейз, что в его устах было не особо и ругательно.
— Подумать только, величайший воин в мире, — спесиво хмыкнул Золотой.
Хотя, когда великан стоял рядом, спеси в нем что-то не чувствовалось.
Доу задумчиво поскреб щеку.
— Мертвые знают, политик из меня не ахти какой, но союзников, как известно, надо брать, пока дают. А верзила таких размеров остановит преогромную тучу стрел.
Тенвейз с Золотым расплылись в угодливых улыбках, а Кальдер углядел здесь и более глубокий смысл.
— Ну что, задача ясна? Так давайте, приступайте.
Железноголовый с Золотым на выходе смерили друг друга враждебными взглядами. Тенвейз сплюнул Кальдеру под ноги, но тот в ответ только усмехнулся, дав себе зарок, что смеяться будет последним, когда поганый старый негодяй рано или поздно обмишурится. Доу стоял, глядя, как закрываются двери, со среднего пальца на пол по-прежнему капала кровь.
— Распри, распри, ох уж эти чертовы распри, — сказал он со вздохом. — Почему никто не может меж собой ладить, уживаться мирно? А, Кальдер?
— Отец в свое время говорил: отправь троих северян в одну сторону, и они кинутся друг дружку резать прежде, чем ты скажешь, кто за кем идет.
— Хм! Умен был, сволочь, этот Бетод, что бы про него ни говорили. А вот войну, начав, остановить не смог. — Доу пошевелил измазанными в чужой крови пальцами. — Когда руки испачканы кровью, отмыть их нелегко. Это мне Ищейка однажды сказал. А руки у меня в крови, сколько себя помню.
Кальдер с опаской прищурился, но оказывается, это всего лишь Треснутая Нога бросил из темноты платок Доу; тот, подхватив, взялся обматывать порезанную руку.
— Небось поздновато отмываться?
— Все одно кровь еще лить да лить, — отмахнулся Треснутая Нога.
— Пожалуй, что так.
Доу забрел в пустое стойло и, задрав голову, сладостно закатил глаза. Кальдер услышал, как солому орошает моча.
— Ну… так… вот.
Если они хотели, чтобы он почувствовал свою незначительность, то им это удалось. Кальдер не исключал возможности, что его убьют. Но, похоже, им все равно, и это уязвляло гордость.
— Есть ли какие-то указания лично мне? — осведомился он.
— Тебе? — Доу обернулся через плечо. — А на кой? Ты все равно ими или подотрешься или пропустишь мимо ушей.
— Возможно, и так. Тогда зачем за мной посылали?
— Да вот братец твой все уши прожужжал, что ум у тебя самый прыткий на всем Севере. А мне уже тошно слушать, как он говорит, что не может без тебя.
— Я слышал, Скейл где-то возле Устреда?
— В двух днях верхом. И едва я узнал, что Союз пришел в движение, тут же послал за ним, чтобы он шел на сближение с нами.
— Тогда во мне толку особого нет.
— Я бы так не сказал… — струйка притихла, — ну чего ты, черт тебя дери? — и возобновилась снова.
Кальдер скрежетнул зубами.
— Может, наведаюсь к Ричи. Посмотрю, как у него там с набором.
«А может, если получится, и уговорю его помочь мне протянуть хотя бы этот месяц».
— Ты же свободен, как птица?
Ответ был известен им обоим. Свободен, как голубь, ощипанный и нанизанный на вертел.
— Все как при твоем отце, право. Всяк волен делать все, что ему заблагорассудится. Верно, Нога?
— Верно, вождь.
— Волен-то волен, но только так, как я ему, собаке, укажу!
Карлы Доу заржали, будто услышали необычайно удачную шутку.
— Передашь Ричи от меня привет.
— Непременно, — Кальдер поворотился к дверям.
— Слышь, Кальдер! — окликнул Доу, стряхивая капельки. — Смотри только, не наделай мне делов.
— Каких делов? Что-то не соображу.
— А таких. А то с одной стороны южане, которых надо бить, да еще всякие там выродки вроде Жужела из Блая. А тут еще это его хренейшество Стук-Перестук, штырь бы ему в дышло… Да еще мои люди друг дружке дорогу переходят… Словом, не жизнь, а сплошная заноза в заднице. Терпеть не могу, когда кто-то тайком, за спиной, плетет что-то свое. Пытается под меня копать, да еще в такое время… Так что смотри, если что, башки тебе к херам не сносить!
Последнее он проорал, выпучив глаза. Ни с того ни с сего в нем полыхнула ярость; жилы на шее вздулись. Все настороженно притихли. А Доу, выпустив пар, опять сделался безмятежным, аки агнец.
— Понял меня?
Кальдер сглотнул, пытаясь не выдать страха.
— Суть уяснил.
— Ну вот и славно. — Доу зашнуровал гульфик и ощерился, как лиса при виде незакрытого курятника. — А то ужас как не хотелось бы трогать твою жену. Она ж такая красотуля. Хотя, понятно, и не такая, как ты.
Молчаливую ярость Кальдер скрыл за очередной усмешкой.
— Оно понятно, куда ей до меня.
Он прошел между скалящимися карлами и вышел под вечереющее небо, неотвязно думая, как бы вернее поквитаться с Черным Доу и вернуть похищенное у отца.
— Красиво, правда? — спросил Агрик с улыбкой во все веснушчатое лицо.
— Ничего, — рассеянно буркнул Зоб.
Он раздумывал, как использовать это место и как бы его мог использовать враг. Старая привычка — еще со времен Бетода, когда они вели кампании и рассуждали о земле. И о том, как превратить ее в оружие.
Ценность холма, на котором стояли Герои, дураку понятна. Он грибом вырастал над плоской долиной — одинокий и странно гладкий, будто рукотворный. От него шпорами ответвлялись два выступа — один на запад, с иглой из камня на конце, получившей название Палец Скарлинга, а другой на юго-восток, с кольцом более мелких камней на макушке, известных как Детки. По мелкому дну долины петляла река. На западе она огибала золото ячменных полей и терялась в зеркальных блюдцах болот, а далее текла под рассыпающимся мостом, за которым сейчас приглядывал Легкоступ — мостом, с редкостной неизобретательностью названным Старым. Вода, серебристо посверкивая на галечных отмелях, с журчанием омывала подножие холма. Где-то там, среди чахлой осоки и плавника, удил сейчас рыбу, а скорей всего клевал носом, Брек.
По другую сторону реки, к югу, поднималась Черная пустошь — мешанина желтой травы и бурого папоротника, с каменистыми осыпями и оврагами, по дну которых белой кипенью бежали родники. Восточнее над рекой стоял Осрунг — кучка домишек около моста и большая мельница, в окружении высокого частокола. Столбики дыма из труб уходили в синеву неба, а оттуда в никуда. Все как обычно, ничего примечательного, и никаких следов ни Союза, ни Черствого, ни кого-то от Ищейки. Трудно поверить, что идет война.
Хотя, исходя из опыта, которого у Зоба было хоть отбавляй, война почти полностью состоит из тоски и скуки — обычно в холоде и сырости, голоде и хвори. И из ужаса, да такого, что обосраться можно. А ведь надо еще таскать на себе доспехи и навешанный на них металл. И донимало немое изумление, как его угораздило врасти в это черное дело, да так из него, черт возьми, и не вырасти. Быть может, это талант, или же отсутствие таланта к чему-то другому. Или его подхватило и унесло ветром, который возьми да занеси его сюда. Зоб уставился вверх, где в глубокой синеве неба плыли клочковатые облака, а с ними воспоминания: одно, другое.
— Красота-то какая, — еще раз мечтательно вздохнул Агрик.
— Под солнышком все смотрится красивей, — сказал Зоб. — А был бы сейчас дождь, так ты бы назвал эту лощину самой поганой дырой на свете.
— Может быть, — Агрик, блаженно прикрыв глаза, подставил лицо солнцу, — но ведь дождя нет.
Это правда, причем необязательно радостная. У Зоба была давняя пагубная склонность сгорать на солнце, так что весь вчерашний день он как по часам смещался вместе с тенью вокруг самого рослого Героя. Сильнее жары Зоб недолюбливал только холод.
— Эх, не знаю, что отдал бы за крышу, — вздыхал он. — Чертовски доброе приспособление прятаться от погоды.
— А мне так и дождь, если в меру, нипочем, — сказал Агрик.
— Это ты еще молод. Вот поживешь с мое — тогда узнаешь, каково в таком возрасте сутками торчать под открытым небом, в погоду и непогоду.
Агрик пожал плечами.
— К той поре, воитель, я все же рассчитываю обзавестись крышей.
— Правильно мыслишь, — проворчал Зоб, — хотя соплив еще мне перечить.
Он достал побитый окуляр, которым разжился у мертвого офицера Союза, найденного замерзшим среди зимы, и опять уставился в сторону Старого моста. Ничего. Проверил отмели — ничего. А вот на дороге в Олленсанд вроде как вспархивает какое-то пятнышко — оказалось, мошка по ту сторону стеклышка, так что оснований бить тревогу нет.
— Что ж, в хорошую погоду хоть местность просматривается лучше.
— А мы Союз высматриваем? Да эти негодяи и на дохлую лошадь не всползут. Напрасно беспокоишься, воитель.
— Кому-то ж надо.
Хотя в словах Агрика был определенный смысл. Беспокоиться чересчур или не беспокоиться вовсе — две стороны одной монеты, но Зоба почему-то всегда клонило именно к первому, то есть к чрезмерному волнению. Поэтому при всяком движении он дергался и норовил призвать к оружию: было ли то кружение птиц в небе; овцы, пасущиеся на пустынных склонах; крестьянские повозки, ползущие по проселочным дорогам. Недавно Весельчак Йон с Атроком затеяли упражняться на топорах — так от внезапного лязга металла Зоб чуть не опростался в штаны. Да, оно так: беспокойство избыточное. Стыд в том, что в сердце его никак не унять.
— Зачем мы здесь, Агрик?
— Мы, здесь? Ну как. Ты же знаешь. Сидеть на Героях, смотреть, не появится ли Союз, а если появится, сообщить Черному Доу. Дозор, разведка, как всегда.
— Это мне известно. Я же сам тебя в этом наставлял. А ты скажи, зачем мы здесь?
— Как бы смысл жизни и все такое?
— Да нет же, нет! — Зоб хватал руками воздух, как будто никак не мог уцепиться за истинный смысл слов. — Почему мы здесь?
Агрик, наморщив лоб, мучительно соображал.
— Ну это… Девять Смертей убил Бетода, и взял его цепь, и сделался как бы королем северян.
— Верно.
Тот день отчетливо помнился Зобу: труп Бетода, простертый в луже крови; толпа, ревущая имя Девятипалого… Несмотря на солнце, его пробрал озноб.
— И?
— Черный Доу пошел тогда на Девять Смертей и забрал цепь себе.
Агрик спохватился, что говорит крамолу, и завилял:
— Ну а как же иначе. Кто бы стерпел такого отъявленного сумасброда, как Девятипалый, над собой королем? Однако Ищейка назвал Доу изменником и клятвопреступником, а большинство кланов к югу от Уфриса склонились на его сторону. А короля Союза, видите ли, связывали с Девятипалым узы дружбы по каким-то там безумным походам. Вот и вышло, что Ищейка и Союз решили пойти на Черного Доу войной, и вот мы все здесь.
Агрик откинулся на локти, прикрыв глаза, довольный собой.
— Какое четкое понимание интриги текущего противостояния.
— Спасибо, воитель.
— А именно, как завязалась распря между Черным Доу и Ищейкой, и почему Союз встал на сторону Ищейки. Хотя дело скорее в том, кто чем владеет, нежели кто у кого ходит в друзьях.
— Ну да. Вот ты и здесь.
— Но почему здесь мы?
Агрик снова, насупившись, сел. Тюкнул по дереву металл: это брат сделал выпад на щит Йона и тут же поплатился за опрометчивость.
— Я ж сказал: бери вбок, дурачина! — сурово поучал Йон.
— Ну, это… — мучился Агрик. — Наверно, мы стоим за Доу, потому что Доу, каким бы лиходеем ни был, тоже стоит за Север.
— Да? А что такое, по-твоему, Север? — Зоб похлопал по земле. — Леса, холмы и реки — за них он, что ли, стоит? Зачем он тогда заманивает неприятеля, чтоб тот их сжигал, загаживал, вытаптывал?
— Ну, я в смысле, не только земля. Главное — здешний народ, я его имею в виду. Ты же понимаешь: Север.
— Народ, говоришь? А сколько племен и кланов, самых разных, здесь обитает? Многим из них на Черного Доу решительно наплевать, а уж ему на них — тем более. Народ как жил так и живет лицом к земле, лишь бы ему дали спокойно свои крохи с наделов собирать.
— Эйе. В смысле, ну да.
— Так как Черный Доу может стоять разом за всех?
— Ну, — Агрик поерзал, — не знаю. Наверно, оно…
Он косился вниз на долину и не заметил, как сзади подошла Чудесница.
— Тогда почему мы вообще здесь?
От подзатыльника, крепкого и внезапного, он аж хрюкнул.
— Сидеть на Героях, балбес, — пояснила Чудесница, — смотреть, не явится ли Союз. Дозором, разведкой, как всегда, болван. Что за дурацкий вопрос.
Агрик обиженно мотнул головой.
— Все! Теперь из меня слова не вытянете.
— Обещаешь? — еще и переспросила Чудесница.
— И зачем мы вообще здесь… — бормотал себе под нос Агрик.
Потирая затылок, он пошел взглянуть, как упражняются Йон с Атроком.
— Лично я знаю, зачем здесь я, — медленно воздев длинный указательный палец, произнес из лежачего положения Жужело.
В зубах у него в такт словам колыхалась травинка. Казалось, он спит, лежа на спине, под головой вместо подушки уместив меч. Хотя Жужело на вид спал всегда, а на самом деле, как выяснялось, неизменно бодрствовал.
— Потому что Шоглиг сказала: человек с застрявшей в горле костью…
— Выведет тебя к твоей судьбе, — закончила за него Чудесница. — Слышали уже, сколько можно?
— Мало мне заботы о восьмерых жизнях, — с досадой вздохнул Зоб, — так нет же, обязательно нужно, чтоб на шею давила еще и судьба безумца.
Жужело успел сесть и сдвинуть капюшон.
— Возражаю. Я ни в коей мере не безумец. А просто… вижу вещи на свой лад.
— Безумный лад, — не преминула кольнуть Чудесница.
Жужело тем временем встал, отряхнул зад покрытых немыслимыми пятнами штанов и взвалил меч в ножнах на плечо. Меланхолично перемялся с ноги на ногу и, почесывая в гульфике, сказал:
— Не мешает поморосить. Лично вы на моем месте оросили бы реку, или дали струю по тем величавым камням?
Зоб призадумался.
— Лучше реку. А то на те камни струю как-то… непочтительно.
— Думаете, боги бдят?
— Откуда тебе знать.
— И то верно. — Жужело, переместив травинку из одного угла рта в другой, пошел спускаться с холма. — В реку так в реку. Заодно, может, пособлю Бреку с рыбалкой. Шоглиг, бывало, одними причетами выкликала рыбу из воды. Я так и не уловил, в чем там фокус.
— Ты лучше рыбе своим лесорезом головы секи! — крикнула вслед Чудесница.
— Так, наверное, и поступлю, — Жужело, не оборачиваясь, устроил на шее Меч Мечей, от рукояти до кончика в средний рост человека. — Давно я что-то им никого не сек.
Неплохо, если бы сеча не состоялась вовсе. Оставить долину такой, как есть, без мертвых тел, было пределом мечтаний Зоба, по крайней мере сейчас. Если вдуматься, странноватая мечта для бывалого солдата. Они с Чудесницей молча стояли бок о бок. А позади лязгала и вжикала сталь: Йон отмахивался от Атрока, кидая его наземь с подзуживанием:
— Да ты хоть чуток кисть напрягай, а то лезешь, как без стояка на бабу!
На Зоба вдруг нахлынула ностальгия. Последнее время такое отчего-то случалось с ним все чаще и чаще.
— Кольвен любила, когда солнышко светит.
— Да неужто? — Чудесница изогнула бровь.
— Всегда надо мной подтрунивала, что я прячусь в теньке.
— И что?
— Надо было на ней жениться, — пробормотал он.
— Ну надо так надо. Чего ж не женился?
— Так ведь ты ж не велела, кроме всего прочего.
— Да и верно. Ох, бойка была на язык. Хотя на тебя и мой не сказать чтобы действует.
— Это ты к месту. Видно, струхнул тогда руки у нее просить.
Да нет, не струхнул. А просто не терпелось поскорей в путь-дорогу, завоевывать доблесть и славу. Сложно представить, чтобы в те годы кто-то этим не грезил.
— Сам толком не знал, чего мне хочется. Понимал лишь, чего не имею, но смогу добыть мечом.
— Думаешь о ней иногда? — спросила Чудесница.
— Да не сказать чтоб часто.
— Ври давай.
Зоб разулыбался: вот ведь ведьма, знает его как облупленного.
— Считай, наполовину. Так, иной раз мысль мелькнет. А сам уж и лица-то ее толком не помню. Хотя думается иной раз, как бы жизнь обернулась, если б я вместо этой дорожки выбрал ту.
Сидел бы себе на завалинке с трубочкой, да щурился улыбчиво на солнце, что уходит за воду. Он вздохнул.
— А впрочем, как видишь, выбор сделан. Как там, интересно, твой муженек?
Чудесница протяжно вздохнула.
— Да, наверно, готовится урожай собирать. Дети ему в помощь.
— Жалеешь, что не с ними?
— Иногда.
— Врешь поди. Сколько раз в этом году их навещала? Два, кажется?
Чудесница, сдвинув брови, оглядывала безмолвную долину.
— Бываю, когда могу. Они это знают. Я для них не загадка — видят насквозь.
— И по-прежнему с тобой мирятся?
Она пожала плечами.
— Так ведь выбор сделан.
— Воитель! — С той стороны холма спешил Агрик. — Дрофд вернулся! Да не один.
— Во как! — Зоб поморщился, по нечаянности дав лишнюю нагрузку на колено. — И кого это он притащил?
Вид у подчиненного был такой, будто он сел на репейник.
— По обличию вроде как Хлад.
— Хлад? — рывком обернувшись, рыкнул Йон.
Распаленный Атрок воспользовался случаем и коленом заехал ему по самым орехам.
— А-у-у-у-у, гад ползучий… — выпучив глаза, задыхающимся голосом выдавил Йон.
При иных обстоятельствах все бы расхохотались, однако само упоминание Хлада сводило веселье на нет. Зоб пошел через травянистый пятачок, втайне надеясь, что Агрик ошибся, хотя это вряд ли. Надежды у Зоба имели обыкновение умирать в корчах; что же до Хлада, такую образину ни с кем не спутаешь. Он взбирался на Героев по крутой тропке с северной стороны холма. Зоб наблюдал за ним неотрывно, как пастух за приближением грозовой тучи.
— Вот черт, — буркнула Чудесница.
— Точно, черт, — согласился Зоб.
Хлад оставил Дрофда смотреть за лошадьми у древней стены и остаток пути проделал пешком. Взобравшись, он оглядел Зоба, Чудесницу, прихватил взглядом Весельчака Йона. Здоровая половина лица у Хлада отекла; на левой, изуродованной чудовищным ожогом, выделялся неуязвимый металлический глаз. Более зловещего типа трудно себе и представить.
— Зобатый, — прохрипел он.
— Хлад. Чего тебя сюда принесло?
— Доу послал.
— Это я понял. Вопрос, зачем.
— Передать, чтобы ты держал этот холм и смотрел за Союзом.
— Это он мне уже говорил, — вышло несколько резче, чем Зоб рассчитывал. — Тебя-то зачем посылать?
— Проверить, как ты справляешься, — пожал плечами Хлад.
— Что ж, спасибо за заботу.
— Благодари Доу.
— Непременно.
— Ему это понравится. Союз уже видел?
— Только Черствого, он сидел здесь четыре дня назад.
— Знаю я этого старого хрена. Упрямый. Может и вернуться.
— Если надумает, то через реку, насколько я знаю, лишь три переправы.
Зоб указал поочередно:
— Вон там, к западу, у болот, Старый мост, потом еще новый возле Осрунга, и еще здесь внизу, по отмелям у холма. Мы за всеми приглядываем, и долина отсюда как на ладони. Овцу, если вздумает переправиться, и то можно разглядеть.
— Насчет овечек Черного Доу беспокоить, думаю, не надо. — Хлад навис над ним жуткой физиономией. — А вот если покажется Союз, лучше не мешкать. А то, может, споем, пока заняться нечем?
— Ты запевалой будешь? — поддела неуемная Чудесница.
— Ни в коем разе. А то ненароком разойдусь, и тогда меня не остановить.
Он зашагал через поляну; Атрок с Агриком поспешно посторонились. Не их вина: Хлад из тех, кого, словно коконом, окружает пространство, в которое лучше не соваться.
Зоб медленно повернулся к Дрофду:
— Ну ты дал маху.
Тот беспомощно воздел руки:
— А что я мог сделать? Сказать, что его компания мне не нужна? За два дня езды с ним бок о бок, да еще за две ночевки рядом у костра награду впору давать. Он же тот свой глаз вообще не закрывает. Как будто всю ночь на тебя смотрит. Я лично, клянусь, за все это время глаз не сомкнул.
— Да он же у него незрячий, дуралей, — сказал Йон. — Давай я на тебя бляхой своего ремня смотреть буду.
— Да знаю я, но все равно, — Дрофд оглядел товарищей, и голос у него дрогнул, — А вы вправду думаете, Союз сюда нагрянет?
— Да ну, — отмахнулась Чудесница, — ерунда все это.
Она так глянула на Дрофда, что он ссутулился и побрел, перечисляя себе под нос, что еще выше его сил. Чудесница подошла к Зобу и негромко спросила:
— Ты думаешь, Союз в самом деле придет сюда?
— Сомневаюсь. Хотя ощущение скверное.
Прислонясь к Герою, он хмуро глядел вслед Хладу. Долину внизу заливало солнце.
— А прислушиваться к своему мамону я давно научился, — добавил Зоб, растопырив пятерню на животе.
— Еще бы, — фыркнула Чудесница, — при таком-то брюхе.
— Танни.
— А?
Он приоткрыл один глаз, куда тут же колкой спицей, прямиком в мозги, вонзился луч солнца.
— Эйть!
Он зажмурился. В пересохшем рту словно ночевал табун коней, к тому же дохлых.
— А-а…
Он приоткрыл другой глаз и разглядел темный силуэт, маячащий почему-то сверху. Силуэт в огнистом ореоле лучей подался ближе.
— Танни!
— Да слышу, ч-черт.
Он попробовал сесть, и мир колыхнулся, как корабль в бурю.
— Ыгх.
Тут он понял, что лежит в гамаке. Попытка выпутать ноги увенчалась тем, что они лишь сильнее увязли в сетке. Он едва не перевернулся вместе с гамаком, но каким-то образом почти сумел принять сидячее положение, сглатывая несносный позыв к рвоте.
— Первый сержант Форест? Вот красота. А сколько вообще времени?
— Да уж давно пора тянуть лямку. Где ты раздобыл эту обувку?
Танни озадаченно посмотрел вниз. На ногах у него красовались восхитительно надраенные кавалерийские ботфорты, да еще с золочеными пуговками и галунами. Солнце сияло на них так, что больно глядеть.
— О, — Танни вымучил улыбку, смутными урывками припоминая вчерашнее. — Вишь, выиграл у одного офицера, как его там…
Он мутно уставился на дерево, к которому был привязан гамак.
— Чегой-то вылетело.
Форест удивленно покачал головой.
— Ну и ну. У кого-то в дивизии все еще хватает глупости резаться с тобой в карты?
— Маленькое преимущество военного времени, сержант. Людей в дивизии постоянно убывает, а на смену им поступает уйма новых картежников.
Только за последние две недели их полк с больничным обозом покинуло два десятка человек.
— Так точно, Танни, так точно, — на покрытом шрамами лице Фореста заиграла скабрезная ухмылка.
— Неужто пополнение? О нет, — взмолился Танни.
— Именно что да.
— О нет, нет, трижды нет!
— Нет да. Сюда, ребята!
И они подошли. Четверо. Новобранцы, свеженькие, только с корабля — судя по виду, из Срединных земель. Еще накануне целованы в порту мамашами, зазнобами, а то и теми и другими вместе. Мундиры отглажены, ремни навощены, бляхи надраены — словом, все готово к доблестному солдатскому житью-бытью. Форест церемонно указал на Танни, как хозяин балагана на любимого шута, и взялся за обычную вступительную тираду:
— Парни! Вот вам знаменитый капрал Танни, один из старейших унтеров в дивизии генерала Челенгорма. За плечами у него Старикландское восстание, война с гурками, последняя Северная война, осада Адуи, нынешняя заваруха, да еще и служба в мирное время, от которой более возвышенный ум неминуемо пришел бы в упадок и разрушение. Но он, Танни, драпал и мчался вперед, гнил в распутице; его пронимали холода и охаживали северные ветры; он вынес испытания харчами, винными погребами и ласками южанок, тысячемильными переходами, многолетним суровым рационом его величества, и даже, пусть и без рвения, но борьбой за то, чтобы стоять — вернее, сидеть — здесь перед вами. Четырежды — вы вдумайтесь! — он бывал сержантом Танни, а раз так и вовсе первым сержантом полка, но всегда и неизбывно он, подобно смиренному голубю в родную голубятню, возвращался в прежний чин. И вот теперь он, как всегда, держит гордое звание знаменщика его августейшего величества неукротимого Первого кавалерийского полка! За все это он удостоен высокого доверия, — при этом слове полулежащий Танни глухо застонал, — обеспечивать снабжение полка, а еще доставлять в обе стороны послания нашего почтеннейшего главного командира, полковника Валлимира. На службу к которому вы, ребята, сим и поступаете.
— О, ч-черт тебя дери, Форест.
— И тебя его же когтями, Танни. Ну что, ребята, почему бы вам не отрапортовать нашему капралу?
— Клайг, — подал голос круглолицый парень с большущим ячменем на глазу, из-за которого, видимо, лямка ремня была у него перекинута не через то плечо.
— Прежнее занятие, Клайг? — осведомился Форест.
— Хотел быть ткачом, господин сержант. Но в подмастерьях проходил всего с месяц, потом хозяин отдал меня в рекруты.
Танни в очередной раз скривился. Пополнение последнее время поступало такое, что устыдиться впору и пустому бочонку.
— Уорт, — представился второй, тощий и долговязый, с землистым оттенком кожи. — Был в ополчении, а отряд распустили, так что всех нас призвали кого куда.
— Я Ледерлинген, — назвался рослый поджарый парень. — Был сапожником.
Большего о превратностях поступления на службу его величеству он не сообщил, а голова у Танни раскалывалась так, что допытываться он не стал. Какая разница, как его сюда угораздило — знай, бедуй теперь со всеми.
— Желток, — веснушчатый паренек-недомерок с большим ранцем виновато шмыгнул носом. — Осужден за воровство, хотя на самом деле я ни при чем. А судья сказал, или в солдаты идешь, или пять лет тюрьмы.
— Как бы нам не пожалеть об этом выборе, — незлобиво проворчал Танни, даром что плутовству с шулерством сам мог поучить кого угодно. — А Желтком почему кличут?
— Э-э… не знаю. Папашу, видно, так звали.
— Думаешь небось, что ты в яйце лучшая часть? А, Желток?
— Да нет, — замялся рекрут, осторожно покосившись на соседей. — С чего бы.
— Смотри, парень, приглядывать за тобой буду, — прищурился Танни.
От такой несправедливости у Желтка затряслись губы.
Форест двусмысленно улыбнулся.
— Ну что, ребята, давайте держитесь за капрала Танни. Он вас от беды убережет. Если и бывал когда солдат, умеющий уклониться от опасности, так это именно капрал Танни. Да, и не вздумайте с ним усаживаться за карты! — крикнул он через плечо, отходя от небрежно натянутого куска парусины, служащего палаткой.
Танни набрал воздуха и, шатаясь, поднялся. Новобранцы, как могли, вразнобой встали во фрунт. Точнее, трое из них; Желток присоединился с опозданием.
— Да хорош передо мной тянуться, — снисходительно махнул рукой Танни. — А то облюю вас тут ненароком.
— Просим прощения, господин!
— Да не господин я вам, а капрал Танни.
— Просим прощения, капрал Танни!
— А теперь послушайте. Я не хочу, чтобы вы были здесь, и вы не хотите здесь быть…
— Я хочу, — сказал Ледерлинген.
— Ты? Хочешь??
— Добровольцем пошел, — в голосе юноши слышалась нотка гордости.
— До-бро-воль-цем? — невпопад по складам выговорил Танни, как какое-нибудь неведомое иноземное слово. — А такие вообще бывают? Ну да, выходит, бывают. Так вот усвой: чтобы при мне никаких добровольных поползновений. Ни на что.
Кривым пальцем он обвел новобранцев, собирая в заговорщицкий кружок.
— В общем, считайте, ребята, что вам крупно повезло. В армии его величества я на каких только должностях не побыл, в том числе и на этой, — Танни указал пальцем на свернутое знамя в чехле, засунутое для вящей сохранности под гамак. — Это, так сказать, почетная нагрузка. Так вот, я ваш начальник, это правда. А на самом же деле я хочу, парни, чтобы вы считали меня, ну… добрым дядей, что ли. Чтобы у вас здесь было все, что душе угодно. Все, что сверх. Все, что вносит в постылое армейское житье хоть какую-то отраду.
Танни подался ближе и с намеком поиграл бровями.
— Словом, все такое. Обращайтесь ко мне за этим по-свойски, без стеснения.
Ледерлинген неуверенно приподнял даже не руку, а скорее палец.
— Да? — переспросил Танни.
— Мы же это, как бы кавалерией считаемся?
— Точно, солдат. Считаться считаемся.
— Так нам, наверно, лошади полагаются?
— Превосходный вопрос, да к тому же с недюжинным пониманием тактики. Видишь ли, из-за нестыковки в управлении наши лошади находятся в Пятом полку, что в расположении дивизии Мида. А будучи полком пехотным, использовать их по назначению там толком не умеют. Я слышал, тот полк нынче вышел на соединение с нами, которое, мне сказали, должно произойти со дня на день. Сказали, понятное дело, не вчера, но из раза в раз повторяют. А пока мы, силою обстоятельств, полк, как бы это… безлошадных лошадников.
— В смысле, пешеходов? То есть, пехотинцев? — спешно исправился Желток.
— Можно сказать и так, только мы здесь… — тут Танни многозначительно постучал пальцем по кумполу, — мыслим как кавалерия. По-иному, чем лошади. С изобретательностью, свойственной, в отличие от лошадей, любому в нашем славном подразделении. А потому спрошу для затравки: чего бы вы желали помимо? Сверх? А?
На это руку поднял Клайг.
— Э-э, господин, то есть капрал, Танни… Не знаю насчет «помимо», но лично я был бы очень не против поесть.
— О-о, — расплылся в понимающей улыбке Танни, — вот это точно помимо. То есть сверх.
— А здесь что, н-не кормят? — растерянно, с боязливым заиканием спросил Желток.
— Почему же. Разумеется, его величество обеспечивает своих верных солдат дежурным рационом. Это безусловно. Но это не совсем то, что человек действительно хотел бы употреблять в пищу. Когда же вам наконец надоест употреблять в пищу то, чего не хочется, милости прошу ко мне.
— Видимо, за определенную плату? — скис Ледерлинген.
— За разумную плату. За монетку Союза. А можно и монетку Севера. Стирийскую, гуркхульскую, какую угодно. А не хватает наличности, так я готов рассматривать все разновидности обмена. Сейчас, например, в ходу оружие мертвых северян, новое и не очень. Или же можно оплачивать услуги трудовой, так сказать, повинностью. Ведь всем есть что выменивать, а потому всегда можно прийти к какому-нибудь…
— Капрал? — послышался сдавленный, высокий, почти женский голос.
Но за спиной у Танни, когда он обернулся, стояла отнюдь не женщина. Статный, рослый человек в черном, забрызганном от неистовой скачки мундире с полковницкими шевронами на рукавах; на поясе небольшой арсенал стали, короткой и длинной — сугубо деловой, без всякой вычурности. Короткий ежик волос, на висках сбрызнутый серебром, на макушке плешь. Тяжелые брови, широкий нос, квадратные челюсти; темные глаза уставлены на Танни. То ли короткая мускулистая шея, то ли побелевшие костяшки на стиснутых кулаках, то ли мундир в обтяжку, сидящий как на гранитном постаменте, то ли сама незыблемость его фигуры создавала впечатление грозной, внушающей почтительный страх силы.
Танни мог ограничиться непринужденным приветствием, но вместо этого непроизвольно вскочил и вытянулся во фрунт.
— Господин полковник! Капрал Танни, честь имею, знаменосец его величества Первого полка!
— Это ставка генерала Челенгорма?
Взгляд вновь прибывшего скользнул по рекрутам, словно проверяя, не насмехаются ли над его писклявым голосом. Танни, впрочем, знал, когда смеяться можно, а когда не следует: сейчас момент для этого был крайне неподходящий. Он указал через груды мусора и раскиданные по долине палатки на сельский дом, из трубы которого в яркое небо поднимался черный дым.
— Генерала вы отыщете там, господин полковник! В доме, господин полковник! Возможно, он еще в постели, господин полковник!
Офицер коротко кивнул и, наклонив голову, решительно двинулся прочь, всем видом показывая, что запросто пройдет на своем пути сквозь все и вся.
— Кто это был? — пробормотал кто-то из парней.
— Я так думаю, это, — Танни секунду-другую помолчал, — был Бремер дан Горст.
— Тот, что фехтовал с королем?
— Да, и его телохранитель до конфуза в Сипано. Поговаривают, он все еще шпионит для него.
Появление столь значительной персоны не сулило ничего хорошего. Вообще это не к добру, держаться вблизи заметных персон.
— А здесь он что делает?
— Да кто его знает. Но я слышал, он жуткий бретер и драчун.
— А разве для солдата это плохо? — недоуменно спросил Желток.
— Нет, черт возьми! Но поверь мне, я видел далеко не одну потасовку, и скажу: войны сами по себе достаточно суровая штука, чтобы люди посредь них еще и дрались.
Горст тем временем вошел во двор и вынул что-то из кармана. Сложенную бумагу. Судя по виду, рескрипт. Кивнув на ходу караульным, он шагнул в дом. Танни почесал внезапно взбунтовавшийся живот. Что-то не то, и дело не в одном лишь выпитом с вечера вине.
— Господин?
— Капрал Танни.
— Я… Мне…
Уорту, судя по всему, зверски не терпелось в отхожее место. Признаки налицо: неуклюжее перетаптывание с ноги на ногу, потливая бледность, чуть заметная затуманенность во взоре. Словом, бедняге уже ни до чего.
— Пшел!
Танни ткнул большим пальцем в сторону выгребных ям. Бедолага на полусогнутых засеменил к ним испуганным кроликом.
— Только смотри мне, мимо не нагадь!
Подняв палец, Танни менторским тоном обратился к остальным:
— Затвердите назубок: всегда — слышите? — всегда оправляйтесь только в строго отведенных местах! Это незыблемое правило солдатского этикета, куда более важное, чем вся эта ерунда насчет шагистики, чистки оружия или построения на местности.
Даже на столь солидном расстоянии был слышен длинный и протяжный, похожий на рык, стон Уорта, сопровождаемый громовым пердежом.
— Рядовой Уорт вступает в первую схватку с самым отъявленным врагом. Коварным, безжалостным, полужидким.
Танни хлопнул по плечу ближайшего рекрута — оказалось, Желтка. Тот аж присел.
— Рано или поздно каждый из вас, вне всякого сомнения, будет вынужден сразиться с отхожими местами. Так что храбрость, ребята, и еще раз храбрость! А пока мы ждем, возвратится ли Уорт с победой или падет и изойдет на поле брани, не изволит ли кто-нибудь из вас приятельски перекинуться с вашим капралом в карты?
Выудив словно из ниоткуда колоду, он поиграл ею перед удивленными глазами новобранцев (в случае с Клайгом глаз был один); впечатление смазывала канонада Уорта.
— Играем пока на интерес. А там посмотрим. Чего уж там, ведь терять особо… Оп-ля.
Из ставки появился генерал Челенгорм — в незастегнутом мундире, растрепанный, пунцовый как свекла, орущий. Сказать по правде, крикливости генералу было не занимать, но сейчас он чуть ли не впервые кричал что-то осмысленное. Следом за ним шел Горст, нахохленный и притихший.
— Так-так-так.
Челенгорм дотопал до какой-то точки, затем, словно одумавшись, крутнулся на каблуках, никому особо не адресуясь, рявкнул, завозился с пуговицей, сердито хлопнул по чьей-то угодливо метнувшейся помочь руке. Из дома во все стороны спугнутыми с куста птицами порскнули штабные офицеры; неразбериха быстро распространялась по лагерю.
— Вот черт, — определил Танни, на ходу накидывая на плечи лямки, — чую, скоро в поход.
— Так мы ж только что прибыли, капрал? — промямлил Желток, еще не успевший снять ранец.
Танни, подхватив лямку, накинул ее обратно Желтку на плечо и развернул его в сторону генерала. Челенгорм потрясал кулаком перед лицом офицера презентабельного вида, а другой рукой безуспешно пытался застегнуть пуговицы на мундире.
— Вот вам, рядовые, великолепная иллюстрация армейского уклада: цепочка от командира к командиру, где каждый вышестоящий начальник срет на голову подчиненному. Нашего отца, всеобщего любимца и командира полковника Валлимира сейчас обгаживает генерал Челенгорм. Полковник Валлимир, в свою очередь, будет ронять кал на офицеров, и так по нисходящей. Поверьте, не пройдет и двух минут, как сюда примчится первый сержант Форест и раздвинет ягодицы над моей злосчастной головой. Догадываетесь, чем это обернется для вас?
Клайг неуверенно поднял руку.
— Вопрос был риторический, болван.
Рука рекрута опустилась.
— За это тебе нести мой ранец.
У Клайга поникли плечи.
— Ладерлугер!
— Ледерлинген, господин капрал.
— Да хоть как. Ты у нас, что ли, доброволец? Значит, ты вызвался нести другую мою поклажу. Желток?
— Да, господин? — отозвался тот, пошатываясь под весом собственного ранца.
— Понесешь гамак, — сказал Танни со вздохом.
Бек поднял топор и с рыком махнул, расколов чурбан, словно голову солдата Союза. При этом он представлял себе на месте щепок обломки костей и кровь, вместо журчания ручья — гомон восторженной толпы, а вместо листьев на траве — прекрасных дев, павших к его ногам, понятное дело, тоже от восторга. Себя же Бек воображал великим героем, каким был его отец, снискавший высокое имя, честь и славу на поле брани, да еще и увековеченный в балладах. Сомнения нет, родитель был самым что ни на есть жестокосердным выродком на всем, черт его дери, Севере. Во всяком случае, умел таковым выглядеть.
Дрова он скидал в кучу и нагнулся за новой чуркой. Затем, выпрямившись, вытер рукавом пот со лба и хмуро поглядел через долину, напевая вполголоса песнь о сече при Рипнире. Где-то там за холмами сражается войско Черного Доу; вершат великие дела и слагают новые песни. Бек поплевал на ладони, мозолистые от колуна, плуга, косы, заступа и, стыдно сказать, стиральной доски. Эту долину с ее обитателями он ненавидел всеми потрохами. Ненавидел эту ферму и работу на ней. Ведь он создан для битв, а не для колки дров.
Послышались шаги; по крутой тропке от дома поднимался брат. Никак вернулся из деревни. Он что, всю дорогу бегом бежал? Топор Бека взметнулся в небо, и очередной череп южанина разлетелся в щепки. Фестен долез до верха и остановился, уперев трясущиеся ладони в дрожащие колени. Он тяжело дышал, круглые щеки пошли пунцовыми пятнами.
— Что за спешка? — спросил Бек, нагибаясь за очередным чурбаком.
— Там… там… — с трудом стоя на ногах, выговорил вконец запыхавшийся Фестен, — там в деревне люди!
— Что за люди?
— Карлы! Карлы Ричи!
— Чего? — Бек даже забыл опустить топор.
— Того! И у них там набор идет, в войско!
Бек бросил топор на кучу наколотых дров и зашагал к дому, настолько торопливо, что ветер посвистывал в ушах. Фестен, не поспевая за братом, трусил сзади.
— Что ты надумал? — тщетно допытывался он.
Бек не отвечал.
Мимо курятника, мимо тупо жующих коз, мимо пяти больших пней, иссеченных и зазубренных за годы ежеутренних упражнений Бека во владении клинком. Через продымленную темноту жилища с остриями пыльного света, пронзающими плохо пригнанные ставни. По голым половицам и старым, с пролысью мохнатым шкурам. Возле сундука Бек опустился на колени, откинул крышку. С легким нетерпением выкинув что-то там из одежды, он наконец нежно, трепетно дотронулся пальцами и поднял его — то единственное, что было важно.
Мягко блеснуло в полумраке золото, и пальцы Бека, лаская, легли на рукоять. Ощутив четкость очертаний, он выдвинул из ножен фут отполированной стали. Улыбку задумчивой нежности вызывал этот шорох, от которого сладко екало в груди. Сколько раз он вот так улыбался, шлифуя, затачивая, полируя, в мечтах о дне, который наконец настал. Бек вернул меч обратно в ножны, обернулся и… замер.
В дверях, молча на него глядя, стояла мать. Черной тенью на фоне неба.
— Я возьму отцовский меч, — хмуро сказал он.
— Его убили этим мечом.
— Этот меч мой. Хочу — беру.
— Кто ж тебе мешает.
— Ты меня не остановишь, — Бек с решительным видом скидывал что-то в мешок. — Ты сказала, этим летом!
— Сказала.
— И не можешь мне запретить!
— А я пытаюсь?
— В моем возрасте Шубал Колесо семь лет как участвовал в походах!
— Ай молодец.
— И мне пора. Давно пора!
— Я знаю.
Она молча смотрела, как сын укладывает лук со снятой тетивой и несколько стрел.
— Ближайшие месяц-два ночи будут холодными. Возьми мой плащ, он почти неношеный.
Это застало Бека врасплох.
— Я… Не, мам, оставь его лучше себе.
— Мне будет спокойней от того, что он при тебе.
Спорить не хотелось, чтобы не вспылить. Подумать только: весь из себя большой и храбрый, готовый сразиться с тысячей тысяч южан, а боится женщины, которая произвела его на свет. Бек без пререканий стянул со шпенька материн зеленый плащ и, накинув на плечо, направился к двери.
Фестен торчал во дворе и волновался, не понимая толком, что происходит. Бек потрепал его по рыжим вихрам.
— Ну что, теперь ты здесь за мужчину. Коли дрова, веди хозяйство, а я тебе что-нибудь привезу из военных походов.
— Того, что нам нужно, там нет, — сказала мать, глядя на него из тени — не сердито, как бывало, а с грустью.
Бек до этого не сознавал, насколько перерос мать. Ее макушка едва доставала ему до плеча.
— Поглядим.
Он в два шага сошел с крыльца под поросший мохом свес крыши, однако не смог не обернуться.
— Ну, я пошел.
— Повремени минутку, Бек, — мать встала на цыпочки и поцеловала его в лоб, прикоснувшись губами легко, как ветерок.
Притронулась к щеке, улыбнулась:
— Мой сын.
К горлу подкатил тугой комок, и Бека вдруг охватило чувство вины перед матерью, а еще радость от наконец обретенной свободы, и злость за месяцы промедления, и печаль разлуки, и волнение — словом, все разом. Его распирало от сумбура чувств.
Неловко коснувшись напоследок материнской руки, он повернулся и, беззвучно плача, зашагал вниз по тропинке, прямиком на войну. Возможно, тем самым путем, которым когда-то уходил отец.
Набор в войско проходил совсем не так, как представлялось Беку.
Шел нудный косой дождь, не сказать чтобы проливной, но вынуждающий щуриться и сутулиться. Изрядно подмок и боевой настрой. Все как-то серо, буднично. Подошедший, а по большей части согнанный люд растекся постепенно в чавкающую грязью, глухо ропщущую толпу. Многие, по впечатлению Бека, были совсем еще детьми, некоторые не то что битвы или хотя бы поединка, а и соседнего села в жизни не видели. Остальные, наоборот, выделялись сединой и возрастом. Картину дополняли несколько калек. По краям сборища опирались на копья или сидели верхом скучающие карлы Ричи; новые рекруты впечатляли их ничуть не больше, чем Бека. И вообще это до обидного мало соответствовало его ожиданию увидеть благородное братство воинов, в которое он мечтал влиться со своими геройскими устремлениями.
Он покачал головой, одной рукой плотно сжимая у шеи материн плащ, другую держа под ним, на теплой рукояти отцова меча. Нет, с этим сбродом ему не по пути. Быть может, Скарлинг Простоволосый и сделал из толпы войско, способное побить Союз, но об этой ораве безнадежных вряд ли сложат возвышенную сагу. На глазах у Бека неверным шагом отчалило вновь созданное подразделение, впереди которого шагали двое мальчишек, несущих одно копье. О наборе воинства без оружия песен обычно не поют.
Наверное, из-за бесконечных грез наяву, Бек ожидал, что набор будет проводить лично Коул Ричи — воин, участвовавший едва ли не во всех известных сражениях; человек, который представляет собой воплощение славных воинских традиций. Вот он, Бек, попадается на глаза Ричи, или же вдруг получает от него увесистый хлопок по плечу: «Вот это парень, который нам нужен! Гляньте-ка на этого удальца! А ну, кто годится ему в пару?» Но Ричи здесь и близко не было. Как и кого-нибудь, кто понимал бы, что происходит. На секунду подумалось о проделанном пути по слякотным тропам; может, лучше вернуться в свою лачугу. К рассвету можно и добраться…
— Никак примкнуть желаешь?
Перед Беком стоял невысокий плечистый человек, седовласый и с седой щетиной, с палицей на поясе — судя по всему, бывалый. Он опирался в основном на одну ногу, как будто другая принимать на себя вес туловища отказывалась. Иметь перед таким вид олуха не хотелось. Да и мысль о том, чтобы отчалить, лучше отложить до худших времен.
— Я пришел сражаться.
— Хорошо сказано. Меня зовут Фладд, я возглавлю это вот стадо, когда его собьют в кучу.
Он указал на невзрачный рядок мальчишек, из которых некоторые имели при себе плохонькие луки или топоры и ножи, а иные так и вовсе ничего, кроме одежды, да и та в плачевном состоянии.
— Хочешь чего-то большего, чем болтовня о великих походах — становись в строй.
— А что, и встану.
У Фладда был вид человека, отличающего меч от пилы, а строй возле него, с какой стороны ни глянь, одинаково плох. Потому Бек — грудь колесом, плечи расправлены — бравой походкой подошел и бесцеремонно втерся сзади, торча в строю как кукушонок над щеглятами.
— Я Бек, — первым назвался он.
— Кольвинг, — промямлил один из ребят, толстощекий, на вид лет тринадцати, не больше, испуганно поглядывая по сторонам круглыми глазами.
— Стоддер, — жуя что-то вяленое, отчего вид у него был воровато-виноватый, сообщил второй, с отвислой, как у кретина, мокрой губищей.
— А я Брейт, — девчачьим голосом сказал мальчуган еще мельче Кольвинга, в нищенских лохмотьях и с дыркой в башмаке, сквозь которую проглядывал грязный большой палец.
Бек проникся было к нему жалостью, но от оборвыша шло такое амбре, что сочувствие исчезло само собой. Брейт протянул тощую руку, но Бек не взял. Он приглядывался к замыкающему — юнцу постарше, с луком через плечо и шрамом на темной брови. Может, со стенки сверзился, хотя шрам придавал ему грозность, на которую этот задавака определенно не имел права. Эх, вот бы самому иметь шрамик, ну хоть один.
— А тебя как звать?
— А меня Рефт.
Он плутовски усмехнулся, что Бека уязвило еще больше. Он что, вздумал подтрунивать?
— Эй, что-то смешное?
Рефт обвел рукой окружающее их многолюдье.
— А нет, что ли?
— Ты чего, не надсмехаться ли надо мной вздумал?
— Да зачем ты мне, дружок. Вас тут вон сколько.
Непонятно, то ли этот малый над ним подшучивал, то ли он и впрямь выглядел дураком, или же это все от досады из-за несбывшихся надежд, но в Беке вспыхнул гнев.
— Ты смотри, следи за своим поганым языком, а не то…
Но Рефт его не слушал. Он уставился Беку через плечо, как, впрочем, и остальные. Бек обернулся и с изумлением увидел над собой всадника на рослом скакуне — породистом, с красивым седлом и поблескивающей начищенной сбруей. Человеку — остроглазому, с холеной кожей — на вид было лет тридцать. Струилась роскошная щегольская накидка с подпушкой и богатым меховым воротником, в сравнении с которой материн плащ, ее единственное достояние, смотрелся рубищем. О том, как выглядело тряпье оборванцев в строю, лучше помолчать.
— Вечер добрый, — голос у всадника приятно гладкий, а выговор совсем не северный.
— Вечер, — ответил выскочка Рефт.
— Добрый, — сказал Бек.
Уж кому, а Рефту он уступать не собирался.
Чуть склонившись в великолепном седле, всадник улыбнулся, как будто они были старыми приятелями.
— Ребятки, не подскажете, где здесь бивуак Ричи?
Рефт ткнул пальцем туда, где на фоне гаснущего неба темнели купы деревьев, освещенные отблесками костров.
— Вон там, кажись, на подъеме, с подветренной стороны деревьев.
— Премного благодарен.
Всадник кивнул каждому, даже Брейту с Кольвингом, цокнул языком и тряхнул поводья. Он надменно улыбался, как будто сказал что-нибудь остроумное и смешное, хотя непонятно, что.
— Что это за выжига? — спросил Бек, едва лишь всадник отъехал подальше.
— Не знаю, — полушепотом ответил Кольвинг.
Бек скривился.
— Да откуда тебе. Я и не тебя, между прочим, спрашивал.
— Извини, — мальчуган зажмурился, как в ожидании оплеухи. — Я так.
— Наверно, это великий принц Кальдер, — подал голос Рефт.
Губы у Бека скривились еще сильней.
— Чего? Сын Бетода? Да теперь он и не принц вовсе.
— Ну а сам-то он, наверно, себя таковым считает.
— Он ведь, кажется, женат на дочери Коула Ричи? — писклявым голосом спросил Брейт. — Видно, приехал отвесить поклон папаше.
— Или обманом вернуть трон своего отца, — съязвил Рефт, — судя по тому, какая ходит молва.
— Ага, — усмехнулся Бек, — так Черный Доу его туда и пустил.
— Крест у него за это на спине вырежут, да и все, — облизывая после еды пальцы, сказал Стоддер. — Черный Доу, он как раз так и поступает с трусами и предателями.
— Точно, — с авторитетным видом кивнул Брейт. — Своими руками поджигает их факелом и смотрит, как они отплясывают.
— По нему я плакать не буду.
Бек мрачно зыркнул вслед Кальдеру, все еще гарцующему впереди. Если и есть на свете образец прямоты и твердости, то в этом мерзавце воплощалась полная его противоположность.
— На бойца он что-то не тянет.
— Да? — Рефт с ухмылкой оглядел плащ Бека, из-под которого торчал кончик ножен. — А ты, что ли, боец? Не обязательно кичиться.
С этим Бек смириться не мог. Полу плаща он закинул за плечо, чтобы была возможность для замаха, и встал со сжатыми кулаками.
— Ты меня трусом назвал?
Стоддер посторонился. Кольвинг уткнулся боязливым взглядом в землю. Застыл с беспомощной улыбкой Брейт. Рефт спокойно пожал плечами, ни на что не нарываясь, но и не пятясь.
— Я тебя еще не так хорошо знаю, чтоб говорить, кто ты. Ты в битве бывал, в строю?
— В строю не доводилось, — бросил Бек.
Втайне он понадеялся, что это будет истолковано как намек на участие в боевых стычках, хотя на самом деле, кроме нескольких толковищ на кулачках с деревенской ребятней, он сражался разве что с пнями.
— Тогда откуда тебе знать себя? Человек себя не знает, покуда не обнажены клинки и он не стоит плечом к плечу с товарищами в ожидании вражьего натиска. Может, ты будешь рубиться, как сам Скарлинг. А может, сдрейфишь и дашь деру. На словах всякий крут, а на деле…
— Покажу я тебе натиск, падаль!
Бек шагнул вперед, поднимая кулак. Кольвинг со всхлипом прикрыл лицо, как будто удар угрожал ему. Рефт отступил на шаг, одной рукой приоткрывая плащ. Выглянула ручка длинного ножа. До Бека дошло, что когда он откидывал полу, показалась рукоять отцова меча, которая сейчас как раз под рукой. Дошло до него и то, как высоки сделались ставки — казалось бы, из ничего. Такое вряд ли может закончиться, как обычная колготня меж деревенскими драчунами. В глазах Рефта стоял страх и вместе с тем запальчивость. Внутри оборвалось, рука дрогнула; Бек даже позабыл, где он и что собирается делать…
— Эй, эй, а ну-ка! — из толпы, подволакивая ногу, спешил Фладд. — Ну-ка прекратить!
Бек медленно опустил кулак — честно говоря, несказанно радуясь стороннему вмешательству.
— Ишь чего! Рад, рад видеть в вас пламень, но его еще жечь — не пережечь в схватках с южанами, насчет этого не беспокойтесь. Завтра с утра в поход, и лучше, если маршировать вы будете с нерасквашенными мордами.
Фладд просунул между Беком и Рефтом кулачище в седых волосках и множестве застарелых ссадин.
— А вот чем могу угостить, ежели не научитесь вести себя как подобает, уяснили?
— Да, воитель, — рыкнул Бек, строптиво косясь на Рефта, а у самого сердце стучало в ушах так, что перепонкам впору лопнуть.
— Понятное дело, уяснил, — откликнулся Рефт, смыкая полы плаща.
— Первое, что боец должен усвоить, это когда ему не драться. А теперь сюда, оба.
Ребята впереди успели куда-то деться; от их недавнего присутствия осталась лишь полоса жидкой грязи возле стола под протекающим навесом из парусины. За столом с кислым видом сидел и ждал седобородый старик — однорукий; сложенный пустой рукав пришит к груди. Единственной рукой он держал перо. Имена рекрутов, судя по всему, вносились в большую книгу. Как видно, новые веяния, с бумагомаранием и всем, что с ним связано. Отец Бека заниматься этим вряд ли стал бы, да и Бек тоже. В чем смысл борьбы с южанами, если перенимаются их обычаи? Бек хмуро прошел под навес, чавкая по слякоти.
— Имя?
— Мое?
— А чье еще, черт тебя дери?
— Бек.
Седобородый нацарапал это пером на бумаге.
— Откуда?
— Хутор вон там, вверх по долине.
— Возраст?
— Семнадцать годов.
— Перезрел уже, — однорукий неодобрительно покачал головой. — На несколько лет припозднился, парень. Где ж ты был?
— Матери помогал по хозяйству.
Сзади кто-то фыркнул. Бек рывком обернулся, ожечь взглядом. На лице Брейта рассасывалась глуповатая улыбка, а сам мальчуган пялился на раздрызганные башмаки.
— У нее еще двое малышей на руках, так что я оставался вместе с ней их поднимать. Тоже мужская работа.
— А теперь вот ты от нее отвлекся.
— Как видишь.
— Имя твоего отца?
— Шама Бессердечный.
Седая голова ошеломленно дернулась.
— А ну без шуточек, малый!
— Зачем они мне, старик. Повторяю, Шама Бессердечный — мой отец. Вот его меч.
Клинок вышел из ножен со звучным металлическим шелестом. Сердце взыграло от его сладостного веса в руке; Бек стоял, воткнув кончик меча в стол. Секунду-другую старик, как завороженный, смотрел на золотисто-зеркальный, закатный блеск клинка.
— Ай да неожиданность. Что ж, малый, будем надеяться, что ты выкован из того же металла, что и твой отец.
— Это так.
— Увидим. Вот тебе первое жалованье, парень, — и он вдавил Беку в ладонь мелкую серебряную монетку.
— Следующий! — возгласил он, снова взявшись за перо.
Вот и все. Не селянин, а солдат Коула Ричи, готовый сражаться против Союза за Черного Доу. Сунув меч в ножны, Бек угрюмо стоял в густеющей тьме под набирающим силу дождем. Девчонка с рыжими волосами, побуревшими от влаги, раздавала грог тем, кто уже отметился. Бек с полным правом получил свою долю и, залив жгучую жидкость в глотку, небрежно отдал кружку и смотрел, как заносят имена Рефта, Кольвинга и Стоддера. На их отношение ему наплевать. Свое имя он утвердил. Ничего, скоро мы покажем, кто здесь трус. А кто герой.
— Уж не муженек ли это моей дочери! — воскликнул Ричи, скаля при свете факелов щербатые зубы. — Чего ступаешь на цырлах, малый?
— Так ведь грязь, — заметил Кальдер.
— А ты боишься сапожки испачкать?
— Как-никак, стирийская кожа, талинской работы.
Кальдер поставил ногу на камень у огня, чтобы приближенные Ричи как следует разглядели.
— Обутки и те привозные, — проворчал Ричи, будто горюя по всему, что есть доброго на свете. — Именем мертвых! Да ты глянь на себя: и как мою умницу дочь угораздило втюриться в эдакий портняжный манекен!
— И как мясницкая плаха, подобная тебе, сумела родить такую красавицу, как моя жена?
Ричи осклабился; заулыбались и его люди. Огонь, потрескивая, выхватывал из полутьмы морщины и рубцы на грубых, опаленных битвами лицах.
— Да вот сам до сих пор дивлюсь. Хотя и не так, как ты: я-то знавал ее мать.
Пара названных бывалого вида ухмыльнулись; глаза затуманились воспоминанием.
— Да я и сам был пригож, пока жизнь не угостила своими харчами.
Двое бывалых хмыкнули. Стариковские шуточки, все о том, как славно жилось в былые времена.
— Харчами, — один из них, крякнув, повел головой.
— Можно словом перекинуться? — спросил Кальдер.
— Все для моего зятя. Ребята?
Приближенные Ричи поднялись, иные не без труда, и, по-прежнему похмыкивая, убрели в темень. Кальдер подыскал местечко у костра и опустился на корточки, руки протянув к огню.
— Трубку будешь? — предложил Ричи, пуская завитушки дыма из своей.
— Нет, благодарю.
Даже среди якобы друзей надо иметь ясную голову. Нынче и так приходилось ступать ощупью, да еще по чертовски узкой тропе. Не хватало оступиться: больно глубок по обе стороны обрыв, а на дне никакой подстилки.
Ричи пустил пару буроватых дымных колечек.
— Как там моя дочь? — спросил он, проводив взглядом их плавный отлет.
— Она — лучшая женщина на этом свете, — ответил Кальдер, не лукавя.
— Какой ты. Всегда находишь что сказать. Возразить нечем. А как мой внучок?
— Все еще немножко маловат для помощи против Союза, но растет день ото дня. Слышно, как стучится ножкой.
— Просто не верится. — Ричи, покачивая головой, смотрел в огонь, задумчиво почесывая седую щетину. — Я, и вдруг дед. Гм! Как будто вчера я и сам был еще ребенком. А с утра смотрел, как стучится в живот матери Сефф. Все так быстро проскальзывает мимо. Скользит, как листики по воде, а ты и не замечаешь. Цени эти моменты, сынок, смакуй их, вот мой тебе совет. Они и есть жизнь. Все, что происходит сейчас, пока ты в мыслях ждешь чего-то там еще. Я слышал, Черный Доу желает твоей смерти?
Кальдер тщетно попытался не подать вида, что ошеломлен столь резкой сменой темы.
— Кто так говорит?
— Черный Доу.
Что ж, ничего странного. Хотя подобная прямота не проливала бальзама на и без того истерзанную душу Кальдера.
— Ему видней.
— Похоже, он направил тебя сюда, чтобы было легче тебя прикончить — если не ему самому, то кому-то, кто надеется перед ним таким образом выслужиться. Доу наверняка думает, что ты начнешь плести козни, настраивать людей против него, пытаться вытянуть из-под него трон. А он тебя в этом уличит и по справедливости повесит, чтоб никто и не возроптал.
— Думает, что дал мне нож, которым я не премину зарезаться?
— Что-то вроде того.
— А может, я осторожней, чем он предполагает?
— Надеюсь, что так. Я лишь хочу сказать: если у тебя на уме пара-тройка интрижек, то знай, что он держит нос по ветру и ждет не дождется, когда ты оступишься. И будет без устали идти за тобой тенью, пока не появится основание приказать Хладу заточить о твою башку топор.
— Только не все этим будут довольны.
— Верно, недовольных и без того уже пол-Севера. Слишком уж обременительной становится война. Да еще и поборы давят. Война в здешних краях, оно понятно, добрая традиция, а вот подати испокон веку не в чести. Доу нынче не следует перегибать палку с местными, и он это знает. Хотя уповать на терпимость Черного Доу — дураком быть. Он не из тех, кто следит за каждым своим словом и шагом.
— Но а я-то наоборот?
— В разумной осмотрительности, парень, нет ничего постыдного. На Севере всегда в фаворе здоровенные тупые жлобы из тех, что бродят по колено в крови. О таких тут слагают песни. Хотя всем известно, что в одиночку они ничего не добиваются. Нам нужны другие. Мыслители. Вроде тебя, твоего отца. Впрочем, на таких у нас всегда недород. Хочешь, дам совет?
Кальдеру было бы куда более по нраву, сунь старик этот самый совет себе в задницу. Он прибыл сюда за людьми, за мечами и холодными жесткими сердцами, готовыми на измену. А впрочем, он давно уяснил, что людям в большинстве ничто так не любо, как то, чтобы их слушали. Особенно тем, за кем сила. А Ричи у Доу — один из пяти боевых вождей, и силы за ним на сегодня больше всего. Так что Кальдер сделал то, в чем его невозможно превзойти — то есть соврал:
— Именно за твоим советом я и пришел.
— Тогда оставь все, как есть. Вместо того чтобы переть против неодолимого течения, рискуя сгинуть в холодной пучине, присядь на бережку, повремени. Кто знает, может, настанет час, и волны сами выбросят на берег то, что ты хотел.
— Ты думаешь?
После кончины отца Кальдер привык, что волны выбрасывают на берег исключительно дерьмо. Ричи придвинулся ближе и заговорил тише:
— Трон Скарлинга под Черным Доу не сказать чтобы прочен, потому что он всех и вся вокруг себя знай обирает да обижает. Из остальных он пока самый лучший, но помимо этого трухлявого мухомора Тенвейза по-настоящему преданных людей у него считай что и нет. Не то что в свое время у твоего отца. Да и те, кто есть нынче, кто они вообще? Взять тех же Золотого с Железноголовым: тьфу!
Ричи с презрением плюнул в огонь.
— Оба переменчивей погоды. Народ Черного Доу боится, но это лишь до поры, пока он способен внушать страх. А если все так и будет тянуться, и никакой тебе драки… Людям есть чем заняться и помимо того, чтобы сидеть здесь почем зря голодом да срать остатками провизии. У меня за один прошлый месяц столько народу разбежалось по домам собирать урожай, что дай бог покрыть за счет этого вот набора. Доу решительно необходимо вступить в бой, и чем скорее, тем лучше. Если же этого не произойдет или он проиграет сражение, то все может в секунду перевернуться.
Ричи с самодовольным видом пососал трубку.
— А если он вступит в сражение с Союзом и выиграет?
— А если так, — старик, выпустив дым, покосился на уголья костра, — то догадаться немудрено. Если он выиграет, то будет всеобщим героем.
— Осмелюсь заметить, не для меня, — теперь черед подвинуться с доверительным шепотком наступил для Кальдера. — Пока мы отнюдь не на берегу. Что, если Доу попытается меня убить или даст какое-нибудь заведомо провальное задание, а то и просто поставит биться туда, где я обречен на гибель? Будут ли у меня хоть какие-то друзья с тыла?
— Для меня ты так или иначе муж моей дочери. Мы с твоим отцом сошлись на этом еще тогда, когда вы с Сефф ходили под стол пешком. Я с гордостью принял тебя тогда, когда мир был у твоих ног. Хорош же я буду, ежели отвернусь от тебя сейчас, когда мир навалился тебе на плечи! Нет уж. Ты родня.
Ричи, крепко хлопнув Кальдера увесистой ладонью по плечу, снова показал щербатый зуб.
— Не знаю, кто как, а я поступаю как встарь.
— С прежней прямотой?
— Точно так.
— И меч за меня обнажишь?
— Разрази меня гром, нет, — чуть сжав плечо Кальдера, старик убрал руку. — Я лишь сказал, что не обнажу его против тебя. Если мне суждено сгореть, я сгорю, но чего ради я должен сам себя поджигать.
Кальдер в душе того и ожидал, хотя все равно разочаровался. Сколько бы разочарований ни подкидывала жизнь, каждое новое жалит.
— Ну а ты куда думаешь податься, парень?
— Да вот, думаю встретиться со Скейлом, помочь ему с тем, что осталось от отцова воинства.
— Мысль хорошая. Брат твой силен как бык и такой же храбрый, только мозги у него, я погляжу, тоже бычьи.
— Что есть, то есть.
— Весточка пришла от Доу. Он собирает войско в кучу. Завтра с утра все выходим на Осрунг. К Героям.
— Тогда скорее всего там со Скейлом и увидимся.
— Вот это будет, вне всякого сомнения, встреча, — Ричи махнул узловатой лапищей. — Береги спину, Кальдер.
— Постараюсь, — без особой радости отозвался тот.
— Да, и еще.
Ох уж это пресловутое «еще»: каждый приберегает напоследок что-то, в любом случае не самое приятное.
— Ну?
— Одно дело, если жизни лишишься ты. Но заложницей за тебя осталась моя дочь, причем добровольно. Не вздумай выкинуть что-нибудь, что может обернуться во вред ей или ребенку. Я этого не стерплю. Это я сказал Черному Доу, повторяю и тебе: я не стерплю.
— Да как ты мог такое подумать! — возмутился Кальдер с жаром, которого от себя не ожидал. — Не такой же я негодяй, каким меня выставляют!
— Я знаю, что не такой. — Ричи метнул на него колкий взгляд из-под кустистых бровей. — Во всяком случае, не совсем.
От бивуака Кальдер отъехал с бременем тревоги, подобным мешку камней. Когда самое большее, что обещает родной тесть, это не участвовать в твоем убийстве, для понимания дерьмовости положения много ума не надо.
Доносилось нестройное пение — кто-то фальшиво тянул старые песни о давно умерших и тех, кого эти умершие когда-то убили. От костров становища слышался пьяный смех; там шли возлияния по неизвестному поводу. В темноте звонко стучал молот; у наковальни в снопах искр виднелась фигура кузнеца. Всенощная ковка, цель которой — вооружить новых рекрутов Ричи. Спешно готовятся клинки, топоры, наконечники стрел — все, что способно убивать. От визга точила ноют зубы. Непонятно, что такого люди находят в оружии. Если вдуматься, лагерь новобранцев — не самое подходящее место для пребывания принца, пусть даже в изгнании. Кальдер остановился, напряженно вглядываясь в темноту. Где-то здесь он привязал лошадь…
Неподалеку чавкнула грязь; Кальдер, нахмурившись, оглянулся через плечо. Два расплывчатых силуэта во тьме, щетинистая харя… Каким-то образом он сразу же все понял. И бросился наутек.
— О ч-черт!
— Держи его!
Он метнулся в никуда, бездумно.
— На помощь! — провопил он невесть кому. — Помогите!
От ближнего костра оглянулись трое, отчасти с любопытством, отчасти с раздражением из-за того, что их отвлекают. За оружием никто не потянулся. Им было глубоко наплевать. Людям вообще это свойственно. Они не знали, кто к ним взывает, а если б и знали, то не почувствовали бы ничего, кроме тихой ненависти — да если бы даже и тихой любви, то все равно не пошевелили бы пальцем. До него никому не было дела.
Преследователи остались позади. Легкие жгло, в боках кололо; Кальдер скатился с одного склона, взлетел на другой, продрался сквозь хлещущие по лицу кусты, не заботясь о сохранности стирийских сапожек — какие тут сапожки, когда горло клещами сжимает страх. Неожиданно из сумрака мутным бледным пятном проступило чье-то лицо.
— Помогите, — задыхаясь, выдавил Кальдер, — помогите мне.
Кто-то сидел под кустом, кажется, справлял большую нужду.
— Чего? — подал он голос.
И Кальдер протопал по грязи мимо, окончательно оставляя огни становища Ричи за спиной. Оглянувшись на бегу, он увидел лишь колышущуюся черноту. Но преследователи, судя по всему, не отстали, они где-то поблизости. Вот внизу блеснула вода, изысканный стирийский сапожок Кальдера во что-то угодил, запутался, и Кальдер, потеряв равновесие, кувыркнулся и полетел подбородком вперед. Он со всхлипом грянулся оземь и еще какое-то время скользил. При этом Кальдер барахтался, пытаясь высвободиться из хватки, опутавшей его на манер смирительной рубашки.
— А ну прочь с меня, мерзавцы!
На поверку это оказалась его же накидка, потяжелевшая от мокрой грязи. Кальдер, как стреноженный конь, заковылял дальше и понял, что поднимается по береговому откосу, а убийцы спускаются сверху. Кальдер попробовал повернуться, но свалился в речку и, ловя ртом воздух, стал бороться с пленившей его холодной водой.
— Надо ж было такого стрекача задать, гы! — гудело в ушах вперемешку с громовым пульсом.
Почему-то у всех негодяев в конце фраз обязательно звучит это пакостно-насмешливое «гы». Отчего им все время так смешно?
— Ага. Поди-ка сюда.
Судя по звуку, кто-то из них вытащил клинок из ножен. Кальдер вспомнил, что меч есть и у него, и потянулся за ним немеющей от холода рукой, одновременно пытаясь выбраться из ледяной воды. Получилось лишь частично, до колен. Убийца стал надвигаться, но внезапно распластался поперек ручья.
— Ты чего? — недоуменно спросил второй.
Кальдер удивленно прикинул, когда же это он успел выхватить меч и пронзить негодяя, но оказалось, что оружие по-прежнему путается в складках накидки. Кальдеру никак не удавалось его высвободить.
— Че-чего?
Казалось, язык во рту разбух.
Призрачно мелькнул как из ниоткуда взявшийся силуэт. Кальдер взвизгнул, прикрыв руками лицо. Мимо что-то прошелестело, пронесся будто порыв ветра, и второй убийца опрокинулся на спину. Первый негодяй в это время с влажным стоном пытался подползти к берегу. Кто-то подошел к нему, вешая лук на плечо, вынул меч и, не сбавляя шага, проткнул лежачего. Приблизившись, спаситель застыл сгустком мрака на темном фоне. Кальдер смотрел на него сквозь растопыренные пальцы. Молчание нарушал лишь плеск воды вокруг занемевших от холода колен. Кальдеру подумалось о Сефф, о собственной неминуемой смерти.
— Принц Кальдер, если не ошибаюсь? Вот уж на кого не ожидал нарваться при эдаких обстоятельствах!
Кальдер медленно отвел от лица ладони. Голос определенно знакомый.
— Фосс Глубокий?
— А кто ж еще.
Облегчение взмыло фонтаном. Хотелось не то хохотать, не то изойти рвотой.
— Это мой брат тебя послал?
— Нет.
— Скейл все эти дни занят-презанят, — пробубнил Мелкий, деловито докалывая лежачего ножом.
— Занят сверх меры, — кивнул Глубокий, наблюдая за братом с туповатым равнодушием, как какой-нибудь землекоп за докапывающим яму напарником. — Вылазки, то да се. Война, стало быть. Вся эта старая песня, мечи да марши. Для Скейла она что мать родна. Все не может всласть наиграться. А коли чувства утоленности нет, то оно уже и не появится.
— Это точно.
Мелкий доколол наконец убийцу и распрямился. Под вышедшей луной кинжал и рука по локоть липко блестели черной кровью.
Кальдер старался на них не глядеть, подавляя позыв к рвоте.
— Так откуда вы, черт вас дери?
Глубокий протянул руку, за которую Кальдер не преминул ухватиться.
— Мы слыхали, ты вернулся из изгнания, а учитывая внимание к твоей особе, решили, что не мешало бы за тобой присматривать. На случай, если кому взбредет дурное в голову. А то, знаешь…
Кальдер, борясь с зыбкостью темного мира, все еще не отпускал предплечье Глубокого.
— Как хорошо, что вы надумали появиться именно сейчас. Еще минута, и мне… пришлось бы разделаться с этими мерзавцами самому.
Кровь прихлынула к голове, а содержимое желудка к горлу, и принц, согнувшись, облевал свои и без того не вполне чистые стирийские сапожки.
— Н-да, совсем скверно могло обернуться, — угрюмо рассудил Глубокий.
— Если б ты только мог высвободить меч из-под этого вот щегольского наряда, тем выродкам, может, действительно бы не поздоровилось. — Мелкий спускался по склону, волоча что-то. — А вот этого мы схватили. Он у них стерег лошадей.
Он пихнул к Кальдеру паренька, лицо которого в рассеянном полусвете было, как веснушками, забрызгано грязью.
— Славная работа, — Кальдер рукавом отер неприятно кислый рот. — Отец всегда отзывался о вас как о своих наилучших людях.
— Забавно, — ухмыльнулся Мелкий. — А мне так помнится, он звал нас наихудшими.
— Как бы там ни было, но даже не знаю, как вас благодарить.
— Золотом, — подсказал Мелкий.
— Ага, — поддержал братца Глубокий, — золотом и впрямь годится.
— Будет вам золото.
— Не сомневаюсь. За это мы тебя, Кальдер, и любим.
— За это, а еще за остроту языка, — сказал Мелкий.
— И за пригожее лицо, и за красивую одежду, и за ухмылку, которую иному хочется вбить в харю кулаком.
— А еще за наше глубочайшее почтение к твоему отцу, — Мелкий мелко же поклонился. — За это, но прежде всего, понятно, за золотишко-мелочишко.
— А с мертвяками что делать? — спросил Глубокий, ткнув убитого носком башмака.
В голове у Кальдера постепенно прояснялось. Уже не так стучало в ушах, кровь отливала от висков, давая возможность мыслить. Прикидывать, чего и как можно достичь. Эти трупы можно предъявить Ричи, тем самым попробовав его взъярить. Если на то пошло, попытка убить мужа родной дочери, да еще в собственном стане, выглядит оскорбительно. Особенно для человека чести. А можно оттащить их к Черному Доу, бросить к его ногам и воззвать к справедливости. Хотя оба расклада по-своему рискованны, тем более что нельзя сказать наверняка, кто за этим стоит. Взвешивая следующий шаг, возьми за правило поначалу ничего не предпринимать и следи, во что это выльется. Так что лучше, пожалуй, попросту отправить этих мерзавцев вниз по течению, сделать вид, что ничего не было — пусть враги гадают, в чем же дело.
— Пусть себе плывут, — кивнул он на реку.
— А этот? — Мелкий ножом указал на третьего.
Кальдер, поджав губы, встал над пареньком.
— Кто вас послал?
— Да я так, с лошадьми, — промямлил тот.
— Говори лучше как есть, — посоветовал Глубокий. — Не заставляй нас тебя резать.
— Меня и заставлять не надо, — вставил Мелкий.
— Не надо, говоришь?
— Да нисколечко, — Мелкий схватил паренька за шею и сунул нож ему под нос.
— Погоди, погоди! — заметался юный коневод. — Мне сказали, Тенвейз! Бродд Тенвейз!
Мелкий выпустил его, а Кальдер со вздохом цокнул языком.
— Ах он гнилье долбаное.
Тут впору не удивляться, а совсем наоборот. Может, его попросил Доу, или же старик сам решил все обстряпать. В любом случае, юнец этого не знает, и толку от него никакого.
Мелкий крутанул нож, и тот сверкнул в лунном свете молочным блеском.
— Ну что, пришьем и лошадничка за компанию?
Кальдер чуть было не кивнул — дескать, давай, да и дело с концом. Быстрее, проще, надежней. Хотя с некоторых пор он все чаще задумывался о милосердии. Когда-то давно, будучи еще молодым остолопом, или, по крайней мере, остолопом более молодым, чем теперь, он приказывал убивать забавы ради, по своей прихоти. Полагая, что будет выглядеть за счет этого сильней. Думал, что вызовет этим гордость у отца. Но гордости, как выяснилось, не вызвал. «Прежде чем отправлять человека в грязь, — усталым разочарованным голосом сказал ему после одного такого случая отец, — убедись, что он не принесет тебе пользы живым. Иные рубят головы лишь потому, что им это по плечу. У них недостает ума понять, что ничто не выказывает столько силы, сколько милосердие».
Паренек смотрел полными смертной тоски глазами. Вот из них, блеснув, скатилась слезинка, за ней другая. Кальдер, как ничего другого, жаждал силы, а потому думал о милосердии. Он прижал язык к треснувшей губе: ух ты, жжет.
— Убей его, — велел он, отворачиваясь.
Паренек напоследок коротко, с удивлением вякнул. Почему-то смерть, даже неминуемая, всегда удивляет людей. То ли они считают себя особенными, то ли рассчитывают на помилование — дескать, обойдется. Но в том-то и дело, что особенных не бывает.
Мелкий спихнул труп с берега. Дело сделано. Кальдер пошел взбираться по откосу, костеря намокшую накидку, насквозь грязные сапожки, разбитые губы. Интересно, а сам он в роковой момент тоже будет удивляться? Не исключено.
— Это правда? — спросил Дрофд.
— А?
— Да вон.
Юнец кивнул в сторону Пальца Скарлинга, что гордо красовался на пригорке. Было около полудня, а потому тени он отбрасывал совсем мало.
— Правда, что под ним погребен Скарлинг Простоволосый?
— Да нет, наверно, — усомнился Зоб, — с чего бы.
— А разве его не из-за этого называют Пальцем Скарлинга?
— А как его еще называть? — встряла Чудесница. — Хером Скарлинга, что ли?
Брек приподнял густые брови.
— Раз уж ты упомянула, то мне он напоминает немного…
Дрофд перебил:
— Не, я про то, а зачем его так звать, если он там не похоронен?
Чудесница поглядела на него как на самого отпетого болвана на всем Севере, а если и не самого, то на верном пути к этому званию.
— Возле хутора моего мужа — моего хутора — течет ручей, известный как Скарлингов Отпрыск. Их таких по Северу, наверное, с полсотни. Так там как пить дать ходит легенда, что он утолил жажду его чистыми водами, прежде чем произнести какую-нибудь там речь или двинуться на врага, как оно в славных песнях поется. А он если там и появлялся — ну хотя бы на расстоянии дневного перехода, — то не более чем помочился туда, да и то не сходя с коня. Вот что значит быть героем: все хотят отщипнуть от тебя кусочек.
Она кивнула на Жужело, который, закрыв глаза, с молитвенно сложенными руками стоял на коленях перед Мечом Мечей.
— Лет через пятьдесят по хуторам, глядишь, объявится с дюжину Жужеловых Отпрысков, вблизи которых он никогда и не бывал, а всякие пентюхи будут на них с увлажненными глазами показывать и спрашивать, а не под ними ли похоронен достославный Жужело из Блая?
Чудесница отошла, покачивая коротко остриженной головой. Дрофд поник плечами.
— Да я ж, черт возьми, так, только спросил. Думал, эти глыбы потому Героями и именуются, что под каждой погребен герой.
— Да кому какое дело, кто где погребен? — пробормотал Зоб, припоминая многочисленные погребения, на которых ему доводилось присутствовать. — Человек, когда его зарывают в землю, обращается в прах. Прах и истории о нем. А у историй с людьми зачастую бывает мало общего.
Брек согласился:
— И с каждым новым изложением быль все больше превращается в небыль.
— Правда?
— Взять, допустим, Бетода, — сказал Зоб. — Если верить молве, так он был едва ли не самым лютым злодеем на всем Севере.
— А разве нет?
— Смотря кого об этом спросить. У врагов он, понятно, был не в чести, и мертвецам ведомо, как он нещадно их губил. Но глянь на все его деяния: получается, дел-то он сделал поболе, чем сам Скарлинг Простоволосый. Сплотил Север. Построил дороги, по которым мы маршируем, добрую половину городов. Положил конец распрям между кланами.
— Начав раздоры с Югом.
— Это так. У каждой монеты две стороны. Но суть, я тебе скажу, одна: людям нравятся простые рассказы.
Зоб разглядывал ногти.
— Но сами люди не просты.
— Не то что ты, ухарь, — Брек хлопнул Дрофда по спине, едва не опрокинув.
— Зобатый! — резко окликнула Чудесница.
Все обернулись. Зоб подскочил, то есть распрямился с наибольшей для себя скоростью, и заспешил к подручной, морщась от прострелов в трескучем, как костер, колене.
— Куда смотреть?
Он попеременно прищурился на Старый мост, поля и огороженные пастбища, реку с оврагами и покатые пустоши, прикрывая от ветра слезящиеся глаза.
— Вон там, у брода.
Теперь он их видел; кровь отхлынула к ногам. Точки не крупнее мурашей, но это люди. Бредут по отмелям, выискивают, куда ступить, норовят к берегу, северному. Берегу Зоба.
— Так-так, — произнес он.
Для Союза число маловато, но идут с юга, значит, молодцы Ищейки. То есть, вероятнее всего…
— Черствый вернулся.
Тьфу, не хватало еще за спиной змеиного шепота Хлада.
— Да еще и дружками успел обзавестись.
— К оружию! — вскрикнула Чудесница.
— А? — растерянно переспросил Агрик с кухонным горшком в руках.
— К оружию, олух!
— Гадство!
Агрик с братом заметались, перекрикиваясь и роняя впопыхах на мятую траву то одно, то другое из ранцев.
— Сколько ты насчитала? — Зоб охлопывал себя в поисках запропастившегося куда-то окуляра. — Вот черт. Ну куда он мог…
Окуляр, оказывается, притискивал к глазу Брек.
— Двадцать два, — буркнул он.
— Ты уверен?
— Уверен.
Чудесница поскребла длинный шрам на макушке.
— Двадцать два. Двадцать два. Двадцать… два.
С каждым новым повтором число становилось все хуже. Каким-то особенно гадким. Слишком велико, чтобы схлестнуться без громадного для себя риска, и одновременно чересчур мелкое, чтобы… при выгодном расположении на местности и удачном сочетании рун… а что, может, и выгорит… Словом, слишком мелкое, чтобы просто удрать и не держать ответа перед Черным Доу, почему отступили. Сражаться меньшими силами проще, чем потом разъяснить Доу причину отхода.
— Вот черт.
Зоб покосился на Хлада и углядел, что тот целым глазом косится в ответ. Знает, собака, поскольку прикидывает то же самое и приходит к тому же выводу, только ему все равно, сколько людей у Зобатого поляжет за этот холм в грязь. А вот ему, Зобу, не все равно. А с каких-то пор, может, еще не равней. Черствый со своими молодцами выбрались из реки, их замыкающие втянулись под побуревшие яблони между отлогим берегом и подножием холма. Не иначе, идут к Деткам.
Меж Героями показался Йон, запыхавшийся на подъеме, с большущей охапкой хвороста.
— Побродить пришлось, но вот насобирал… Что?
— К оружию! — рявкнул Брек.
— Черствый вернулся! — в тон ему добавил Атрок.
— Да вы что!
Йон кучей бросил хворост, чуть на него не упав, и кинулся за снаряжением. «Ох уж этот клич, — подумалось Зобу, — всякий раз сердце екает». Но такова доля боевого вождя. Воителя. Хочешь жребий полегче — ступай в плотники: риску там от силы отсеченный по неосторожности палец, но уж никак не жизнь товарища. Всю свою бытность воином Зоб придерживался понятий о том, как надо поступать, даром что они устаревали. Принимаешь ту или иную сторону, находишь вождя, обзаводишься нужными людьми и тогда уже держишься за них, куда бы ни склонялась чаша весов. В свое время он стоял за Тридуба, пока того не сразил Девять Смертей. Потом Зоб стал служить Бетоду и был с ним до конца. Теперь вот сражался за Черного Доу, который велел во что бы то ни стало удержать этот холм. Такая уж у воина планида. Приходит время, когда надо бросить руны, и в бой. Это единственно верное, что остается.
— Единственно верное, — процедил он сам себе.
А может, это сделал тот, кто все еще жил в нем под наслоением тревог, брюзжания и пустых грез о всяких там закатах; тот яркоглазый, подвижный умом и поджарый телом волколак, что скорее истек бы за весь Север кровью, чем отступил хоть на шаг; тот самый, что без страха и упрека готов был впиться в горло кому угодно.
— К оружию! — прорычал он. — Шевелись! К бою!
Едва ли стоит напоминать, что вождю надо брать не только руками, но еще и горлом. Йон рылся по вьюкам, спешно доставая себе кольчугу, а Бреку панцирь. По другую сторону готовил к бою копье Легкоступ: напевая под нос, он стаскивал чехол из пропитанной мешковины с блестящего острия. Чудесница споро натягивала на лук тетиву, напевно тенькающую под сильными пальцами. Жужело все так же недвижно, сведя перед собой ладони, склонялся с закрытыми глазами над Мечом Мечей.
— Воитель, — Легкоступ кинул вождю меч на обшарпанном поясе.
— Благодарю, — сказал Зоб.
Хотя на деле благодарности особо не чувствовал. Застегивал пояс, а в памяти вереницей проносились иные времена — яркие, лихие. А еще иной отряд, давно канувший в грязь, развеявшийся в прах. Именем мертвых, что это, как не близкая старость.
Дрофд с минуту растерянно озирался, то смыкая, то размыкая руки, пока не получил тумака от проходящей мимо Чудесницы; тогда он взялся неверными пальцами перебирать в колчане дротики.
— А ну, воитель, — Чудесница подала Зобу щит.
Рука скользнула в лямку, кулак сжал ручку — все это привычно, как разношенный башмак на ноге.
— Спасибо.
Зоб поглядел на Хлада, который, скрестив руки на груди, наблюдал, как дюжина изготавливается к бою.
— Ну а ты, парень? В передний ряд?
Хлад усмехнулся. Улыбка вышла кривой из-за шрама.
— Хоть передний, хоть какой, — сказал он и отошел к кострищу.
— Можно его прикончить, — жарким шепотом сказала Чудесница Зобу на ухо. — Ну и что, что он весь из себя спесивый. Стрелу в шею, и готово.
— Он же здесь всего лишь с посланием.
— Ну так пристрелить этого посланника к чертям, не хороша разве мысль? — только наполовину в шутку сказала подручная. — Зато обратно везти послание некому будет.
— Здесь он или нет, у нас одна забота: удерживать Героев. Воинство мы или кто? Подумаешь, драчка — ничего, не обделаемся.
На этих словах Зоб чуть не поперхнулся: сам-то он обделывался постоянно, особенно в запале боя.
— Драчка, говоришь? — зло переспросила Чудесница, вынув и затолкнув обратно в ножны тесак. — Это трое-то к одному? Да и так ли он нам нужен, этот бугор?
— И не трое к одному, а скорее два с половиной, — заметил Зоб.
Как будто это меняло дело.
— Если подступит Союз, холм этот — ключ ко всей долине, — добавил он, убеждая больше себя, чем Чудесницу. — Так что лучше постоять за него сейчас, пока мы наверху, чем сдать, а потом пытаться отвоевать обратно. Так что решение это единственно верное.
Видя, что остроязыкая спутница открыла рот, Зоб вскинул руку, пресекая возражения:
— Единственно! Верное!
— Ну, как знаешь, — строптиво выдохнула Чудесница, до боли стискивая ему руку. — Биться так биться.
И отошла, зубами натягивая на предплечье щиток.
— А ну готовьтесь, лежебоки! К бою!
Атрок с Агриком — оба в шлемах, — с рычанием лупились щитами, нагнетая друг в друге боевой дух. Легкоступ, копье используя как подпорку, откалывал ножом ломтики громовухи и отправлял в рот. Наконец-то встал с земли Жужело и, по-прежнему не открывая глаз, улыбался голубому небу и ласковому солнышку. Подготовка к бою ограничилась у него скидыванием плаща.
— Без доспеха, — укорил его Йон, который помогал Бреку влезть в панцирь. — Тоже мне, черт тебя дери, герой выискался. Хоть бы нагрудник, дурак, одел.
— Доспех, нагрудник, — вслух медитировал Жужело, пальцем бережно оттирая с рукояти меча пятнышко, — все это часть состояния ума, в котором человек принимает возможность… быть пораженным.
— Какого х-хера! — выдохнул Йон, рывком затягивая на Бреке ремни — тот аж крякнул, — что ты несешь?
Чудесница похлопала Жужело по плечу и прислонилась к нему, картинно согнув и поставив на носок ногу.
— И сколько лет ты дожидаешься смысла от этого вот чудила? Да он же бредит наяву.
— Мы все тут, разрази гром, бредим, о женщина! — высказался Брек, раскрасневшийся от втягивания живота и ожидания, когда Йон наконец застегнет ему на спине пряжки. — Иначе зачем нам биться за какой-то холм с грудой старых камней?
— У войны с безумием много общего, — философски, но не очень разборчиво заметил жующий Легкоступ.
Йон наконец справился с последней пряжкой и выпрямил руки, чтобы Брек натянул на него кольчугу.
— Бредить-то ты бредишь, а напяливать доспехи, черт возьми, не забываешь.
Воинство Черствого миновало огороды. Здесь от остальных отмежевались две тройки — одна отправилась на запад вдоль подножия холма, другая на север. Понятно, обходят с флангов. Дрофд выпученными глазами следил то за их продвижением, то за приготовлением своих к схватке.
— И как только они могут шутить? Отпускать эти чертовы остроты?
— Каждый человек изыскивает храбрость по-своему, — пояснил Зоб.
Хотя, раздавая советы новичкам, он не становился храбрее. Он ухватил Дрофда за руку и крепко сжал.
— А ты дыши, малый. Просто вдыхай глубже.
Дрофд судорожно, со всхлипом вдохнул и протяжно выдохнул.
— А и вправду, воитель. Буду-ка я дышать.
— Ну что! — Зоб обернулся к остальным. — Две тройки обходят нас с флангов, ну и еще десяток с небольшим идет в лоб.
Точное число он упустил, наверное, надеясь таким образом скрыть отнюдь не выигрышное соотношение сил. Возможно, и от себя самого.
— Атрок, Агрик, Чудесница, выдвигайтесь вперед на расстояние выстрела. Дрофд, ты иди тоже, будешь пускать стрелы, пока неприятель взбирается на подъем и растягивается по склону. Как только они приблизятся к камням, набрасываемся.
Дрофд шумно сглотнул. Мысль о броске его не вдохновляла. Мертвым ведомо, Зоб и сам с куда большим удовольствием провел бы день за иным занятием.
— Сомкнуться вокруг нас кольцом у них не хватит численности, да и высота за нас. Мы можем выбирать, кого из них первым бить наповал. При удаче можно их сломить и обратить вспять, пока они не взобрались, ну а если следующая горстка все же осмелится напасть, сразимся и с ней.
— Бить наповал! — прорычал Йон, поочередно обменявшись со всеми рукопожатиями.
— Ждем мой клич и кидаемся сообща.
— Сообща! — Чудесница со шлепком стиснула ладонь Легкоступу, а другой рукой ткнула его в предплечье.
— Я, Хлад, Брек и Йон будем и за перед и за центр.
— Есть, воитель, — отозвался Брек, все еще возясь с кольчугой Йона.
— Да ну тебя! — Йон, нетерпеливо поигрывая топором, вырвался у Брека из рук.
Хлад с нехорошей ухмылкой высунул язык.
— Затем Атрок и Агрик откатываются по флангам.
— Есть! — грянули оба в унисон.
— Легкоступ, если кто раньше времени будет закруглять фланг, ткни, чтоб не спешил. Когда мы сомкнемся, будешь драться с тыла.
Тот в ответ что-то промычал — словом, расслышал.
— А ты, Жужело, будешь у нас орех в скорлупе.
— Сравнение неудачное, — заумничал аскет и высоко поднял прислоненный к камню Меч Мечей, тот засиял на солнце. — Я как бы… это… ну как его… чудная по нежности часть между орехом и скорлупой.
— Чудная-юдная, — буркнула Чудесница.
— Уж какой там частью себя ни назови, — махнул рукой Зоб, — только будь на месте, когда орех расколется.
— А я никуда не денусь, пока вы не предъявите мне мою судьбу, — Жужело, откинув капюшон, поскреб вспотевшие волосы, — в точности как обещала Шоглиг.
— Скорей бы дождаться, — вздохнул Зоб. — Вопросы есть?
В ответ лишь шевеление травы под ветром, хлопки ладоней и довольное кряхтение Брека, совладавшего наконец с застежками кольчуги Йона.
— Вот и хорошо. А то повторить все это сызнова у меня вряд ли получится. Знайте, для меня честь биться плечом к плечу с вами. Как и таскаться с вами по всем погодам и непогодам, по дорогам и бездорожьям Севера. Главное, помните, что сказал мне однажды Рудда Тридуба: давайте порешим мы их, а не наоборот!
Чудесница широко улыбнулась:
— Лучший, черт возьми, совет о войне, какой мне доводилось слышать.
Между тем подступало основное воинство Черствого, всем скопом — неспешно, с расстановкой, вверх по длинному склону в сторону Деток. Уже не точки, далеко не точки. И не мураши, а люди, влекомые целью; блики играли на заостренном металле.
Сзади на плечо Зобу легла тяжелая рука; от неожиданности он чуть не подскочил, но это оказался всего лишь Йон.
— Одно словцо, воитель.
— Какое именно? — спросил Зоб, хотя ответ знал заранее.
— Да как обычно. Если мне суждено погибнуть…
Зоб кивнул, спеша его прервать:
— Я разыщу твоих сыновей и отдам твою долю.
— И?
— И расскажу, каким ты был.
— Все-превсе?
— Все-превсе.
— Хорошо. Только без прикрас, а то знаю я тебя, старый лиходей.
Зоб махнул на заношенный плащ.
— Когда ты последний раз видел, чтобы я приукрашал хотя бы себя?
На губах Йона мелькнула улыбка.
— Что правда, то правда, воитель, давненько.
Он отошел, оставив Зоба размышлять, кто и что будет наказывать, когда в грязь отправится он сам? Ведь его семья, в сущности, здесь.
— Парламентеры, — оповестила Чудесница.
Оставив своих людей у Деток, по травянистому склону взбирался Черствый — безоружный, с открытой улыбкой, обращенной к Героям. Зоб вынул меч, ощутив в руке пугающий и обнадеживающий вес, а еще остроту от ежедневной обработки точилом добрых полтора десятка лет. Жизнь и смерть длиною в локоть металла.
— Что, сразу росту прибавляет? — с ухмылкой спросил Хлад, вращая топор — зловещего вида изделие с тяжелой, клепаной острыми клепками рукоятью и тускло поблескивающим, в зазубринах лезвием. — Мужчина всегда должен иметь при себе оружие, хотя бы для ощущения.
— Невооруженный мужчина — все равно что дом без кровли, — бросил Йон.
— И тот и другой в конце начинают протекать, — докончил за него Брек.
Черствый благоразумно остановился вне досягаемости стрелы, по колено в траве.
— Э-ге-гей, Зобатый! Ты, никак, все еще там?
— Увы, да.
— И хорошо ли спится?
— С пуховой подушкой было бы лучше. Ты мне, случайно, не захватил?
— Эх, жаль, не догадался, хоть свою отдавай. Хлад там не у тебя?
— Точно, у меня. Да еще две дюжины карлов с собой привел.
Зоб брякнул это так, на всякий случай, но Черствый лишь заулыбался.
— Добрая хитрость, но неудачная. Никого там у него нет. Давненько не виделись, Хлад! Как ты там?
Хлад лишь пожал плечами.
— Во как, — поднял брови Черствый. — Всего-то?
Еще одно пожатие плеч. Казалось, упади само небо, Хлад и бровью не поведет.
— Ну как знаешь. Слышь, Зобатый, как поступим? Вернешь обратно мой холм?
Зоб плотнее обхватил рукоять меча, чувствуя, как горят вокруг ногтей обгрызенные заусенцы.
— Да я бы, пожалуй, еще денек-другой тут посидел.
Черствый нахмурился. Такой ответ ему слышать не хотелось.
— Послушай, Зобатый, ты мне давеча дал возможность уйти, и вот теперь я плачу тебе тем же. По справедливости: честь по чести, добром за добро. Но ты, наверно, обратил внимание, что со мной нынче с утра подошел кое-кто из друзей, — он ткнул пальцем в сторону Деток. — А потому спрашиваю еще раз: отдашь мой холм?
Последняя возможность. Зоб, со стоном вздохнув, прокричал:
— Боюсь, что нет, Черствый! Придется, видно, тебе сюда подниматься и его у меня отнимать!
— Вас там сколько наверху — девять? Против двух дюжин?
— Ничего, и не такое выстаивали!
Хотя, сказать по правде, столь скверного расклада Зоб не припоминал.
— Раком выстаивали, что ли? Так это смотря под кем стоять! — Черствый, опомнившись, сменил тон с гневного на взвешенный. — Послушай, ну зачем нам этот раздрай! Ведь мы…
— Так ведь мы воюем! — Зоб запоздало спохватился, что последнее слово вырвалось с большей ожесточенностью, чем он рассчитывал.
Даже на расстоянии было заметно, что улыбка сошла у Черствого с лица.
— Ну, будь по-твоему. Я-то думал, ты воспользуешься возможностью, которую сам мне давал. Только и всего.
— Спасибо, ценю. Весьма любезно с твоей стороны. Но уйти не могу.
— Стыд-позор, со всех сторон.
— Эйе. Так уж выходит.
Черствый набрал воздуха в грудь, вроде как собираясь что-то сказать, но молча замер. То же самое сделал и Зоб. А за ним его воинство, глядя с вершины холма. И люди Черствого, взирающие на холм снизу. На Героях воцарилась тишина, которую нарушали лишь дыхание ветра, беспечный щебет птиц да жужжание пчел. Хрупкий миг затишья перед беспощадной схваткой. Вот Черствый закрыл рот и, повернувшись, зашагал по крутому склону к Деткам.
— Я могла его пристрелить, — пробормотала Чудесница.
— Знаю, что могла, — кивнул Зоб. — А ты знала, что пустить стрелу не сможешь.
— Знала. Я так, к слову.
— Может, он сейчас подумает-подумает да передумает, — сказал Брек без особой, впрочем, уверенности.
— Уже нет. Ему все это по душе не больше, чем нам, но на попятную он уже раз пошел. И людей у него теперь больше.
Последнее Зоб произнес чуть ли не шепотом.
— Так что надеяться не приходится.
Черствый дошел до Деток и исчез среди камней.
— Всем, у кого нет луков, отойти назад к Героям и ждать.
Затишье тянулось нестерпимо долго. Притупившаяся было боль в колене у Зоба опять давала о себе знать. Сзади доносились разгоряченные голоса: Брек с Йоном, согласовав линию обороны, спорили о пустяках. Неприятель не показывался. Война большей частью состоит из скуки, а порой из ужаса, от которого можно обосраться. Зоб не мог отделаться от ощущения, что такой момент сейчас настанет; можно сказать, грянет с высоты.
Агрик воткнул возле себя в землю несколько стрел, их оперение затрепетало, как болотный камыш. Сам Агрик покачивался на каблуках, почесывая скулу.
— Может, он до темноты ждать будет?
— Не будет. Если ему прислали людей, значит, этот холм нужен Ищейке. То есть Союзу. Он не станет рисковать — вдруг к нам до вечера подойдет подмога.
— Значит… — замер в нерешительности Дрофд.
— Значит, сейчас двинутся.
Словно по воле злого рока, стоило Зобу сказать «сейчас», как из тени Деток выступили люди. Они на ходу построились в два четких ряда: впереди стена в дюжину щитов, за ней поблескивают копья второго ряда, а по бокам, под защитой щитов, — лучники.
— Старая школа, — определила Чудесница, закладывая стрелу.
— А чего еще ожидать от Черствого. Он сам старая школа.
Собственно, как и Зоб. Два старых дуралея-недобитка, чудом уцелевшие в прежние времена, собираются порвать друг друга в клочья. А что, и правильно. Старый конь борозды хоть и не выправит, но и не испортит — вспашет как надо. Зоб огляделся, пытаясь высмотреть две тройки, что отделились от всех. Пока ни одной не видно. Ползут, наверное, в высокой траве, или затаились, выжидая.
Агрик, насупясь, натянул тетиву.
— Когда надо будет пускать стрелу?
— Как только сможешь во что-нибудь попасть.
— В кого именно?
— А в любого, кого можешь снять.
Наверно, лучше сказать прямо, назвать вещи своими именами:
— В любого, кого можешь убить.
— Сделаю, что могу.
— А не сможешь, мне только в радость.
— И то ладно.
Агрик пустил стрелу, в основном пристрелки ради. Она порхнула над головами идущих на приступ; те нестройно пригнулись. Первая стрела Чудесницы звонко впилась в чей-то щит; от неожиданного удара человек завалился, порушив всю стену. Впрочем, она и так держалась непрочно, как ни старался Черствый. Кто-то по этой чертовой крутизне взбирался проворней, кто-то отставал. Дрофд тоже выстрелил — его стрела прошла безнадежно высоко и затерялась где-то на подлете к Деткам.
— Черт! — ругнулся юнец, нетерпеливой дрожащей рукой вытаскивая другую стрелу.
— Полегче, Дрофд, полегче, — дал совет Зоб. — Дыши.
Хотя дыхание не так уж легко давалось ему самому. До стрел Зобу дела не было. Сложно предугадать, а тем более заметить, как и когда они посыплются на тебя с неба. Не очень-то страшные на вид, на кончике они вполне могут нести смерть. Зобу вспомнилось, как он видел их целую тучу, они сыпались на их ряды под Иневардом, будто град или стая рассерженных птиц. И бежать от них некуда. Оставалось лишь уповать. Вот сейчас одна словно парила навстречу, и Зоб отошел за ближайшего Героя, прикрывшись щитом. Невесело наблюдать, как эти тростинки, кренясь, несутся вниз, и прикидывать, не подхватит ли какую-нибудь из них в последнее мгновенье ветер, и прямиком в тебя. Эта вот чиркнула о камень и безобидно отлетела в сторону.
Человек, ее пославший, опустился на одно колено, возясь с колчаном, а заграждение из щитов продвинулось дальше по склону. В живот ему угодила стрела Атрока. Рот у человека широко открылся, вынутая из колчана стрела выпала из рук, а секунду спустя донесся вопль, переходящий в вой. Возможно, этот крик означал для обороняющихся некоторое улучшение расклада, но все равно был неприятен на слух. Зобу не хотелось бы вскоре самому так вот завыть.
Стена из щитов дрогнула, из-за нее выглядывали люди, прикидывая, оказать ли товарищу помощь или продолжать натиск, или же гадая, кто будет следующим. Черствый выкрикивал приказы, понукал, выравнивал ряд, но тут над самыми головами штурмующих пронеслась стрела Чудесницы, отчего строй опять сломался. У людей Зоба союзницей была высота, они могли стрелять сверху быстро и по прямой. Людям Черствого приходилось пускать стрелы вверх по дуге, где их неминуемо разметывал ветер. Хотя это еще ничего не значит. Исход боя решают не стрелы.
Зоб дал Дрофду выпустить еще одну стрелу, после чего схватил за руку:
— А ну назад к остальным.
Паренек рывком обернулся; вид такой, будто сейчас завопит. Не иначе, ярость битвы. Никогда не знаешь наперед, кого она обуревает, кого нет. Безумный страх и безумная храбрость — два листка одной крапивы, оба одинаково жгучие; честно говоря, лучше, когда к тебе не пристает ни тот ни другой. Зоб впился пальцами Дрофду в плечо и подтащил к себе.
— Я сказал, дуй к остальным!
Дрофд сглотнул. Сморгнул. Ручища Зоба словно вернула его к действительности.
— Понял, воитель.
Согнувшись пополам, он стал пробираться между камнями.
— Отходи, когда почуешь, что пора! — крикнул Зоб Чудеснице. — Не заигрывайся!
— Заигрываются с хреном! — огрызнулась она, накладывая очередную стрелу.
Зоб отступал, поглядывая, не летят ли стрелы, миновал камни и припустил через полянку, глупо радуясь паре минут защищенности и чувствуя себя из-за этого трусом.
— Они на… Ы!
Что-то ухватило его за ступню; ногу пронзила боль от подвернутой лодыжки. Остаток пути Зоб прохромал с ощеренными зубами и так ввалился в расположение своей дюжины.
— Ох уж эти кроличьи норы, — прошелестел Хлад.
Зоб не успел собраться с ответом, как между двух Героев, размахивая луком, пробежала Чудесница.
— Они миновали стену! Еще одного гада успела снять!
Следом торопился Агрик. Щит он смахнул со спины на руку. Сзади по дуге прилетела стрела и воткнулась в почву у самых его ног.
— Остальные идут!
Снизу доносились крики, по-прежнему голосил проткнутый лучник; ветер странным образом перемешивал звуки.
— А ну разберись! — ревел запыхавшийся Черствый. — Не нарушать порядок!
Похоже, стремительный подъем их порядком измотал; одни все еще перли вперед, другие отставали, из чего можно сделать вывод — люди не обучены сражаться в строю. Дюжине Зоба это давало преимущество — уж сколько лет вместе, будто целые века. Зоб глянул через плечо; ему подмигнул дожевывающий громовуху Легкоступ. Старые друзья, больше чем братья. Жужело вынул из ножен меч — длиннющую серую лопасть, тускловатую даже на солнце. Как там, он сказал, выпали руны: быть крови? Что ж, вопрос в том, чьей. Это просквозило во встретившихся взглядах боевых друзей, без всяких никчемных слов. На краю их скромного рядка, в тени щита Атрока опустилась на одно колено Чудесница, положить на лук стрелу. Дюжина Зобатого в своем всегдашнем боевом порядке, можно сказать, готова.
Вот кто-то вышел, вернее, выполз из-за глыбы. На щите у него что-то когда-то было, наверное, намалевано, но война и непогода обошлись с ним так, что рисунка не разобрать. В шлеме и при мече, человек во враги годился с большой натяжкой. Вид полностью измотанный, рот по-рыбьи хватает воздух после долгого подъема. Он стоял, уставясь на них, а они на него. Зоб чувствовал, как рядом собрался перед прыжком Йон, как скрежетнул зубами Хлад, утробно рыкнул Брек; как напряжение одного, передаваясь, мучительно отзывалось в порыве другого.
— С-стоим, — прошипел Зоб, — с-стоим.
Временами самое трудное, поистине невыносимое, это как раз стоять и не двигаться. Люди для этого не созданы. Им надо бросаться в драку или наутек, но главное — непременно двигаться, нестись, вопить.
А приходится ждать. Выждать нужный момент — это все.
Объявился еще один солдат Черствого — коленки согнуты, пялится поверх щита. А на щите изображена рыбина, как попало. Может, его так и кличут, Рыбкой. Зоб едва сдержал неуместный смех.
Надо быстрее. Использовать преимущество, ловить их на склоне, сбивать, ломить встречным натиском. И миг для начала атаки должен был вычислить он. Как будто он, Зоб, один знал все за всех. Время сделалось вязким, растянулось, наполнилось множеством второстепенных деталей. Свербило в горле. Ветерок щекотал волоски на руке. Травинки шевелились на ветру. Во рту пересохло так, что и непонятно, как выкрикнуть команду даже тогда, когда верный момент настанет. Тут Дрофд ни с того ни с сего пустил стрелу, и двое впереди пригнулись. Но щелчок тетивы подействовал так, что Зоб словно сам сорвался с пружины и, не успев толком понять, действительно ли этот момент подходящий, разразился громовым ревом — не словами даже, — но вся его дюжина уловила суть и, как свора гончих с поводка, рванулась вперед. Теперь все, не удержать. А может, между одним мгновением и другим не такая уж большая разница.
Вот ноги стучат по земле. Клацают на ходу зубы, напоминает о себе больное колено. И неважно, а вдруг впереди еще одна кроличья нора, из-за которой можно ненароком распластаться. И где те шестеро, что шли в обход. И что, может, следовало отступить. И кто эти двое болванов — уже трое, — и что у них на уме. И что он будет сочинять сыновьям Йона.
Остальные поспевали нога в ногу — щиты поскребывают друг о друга, плечи почти впритирку. Весельчак Йон с одной стороны, Хлад с другой. Он сам здесь, пожалуй, слабое звено. А вообще нечего растекаться мыслью по древу.
Парни Черствого шли не совсем уверенно, шатаясь, старались отдышаться на подходе к камням. Йон испустил боевой клич — высокий, пронзительный, — к нему присоединились Атрок с братом, а там уже пошел скрежет и вой, топот башмаков по замшелому дерну — земле, где люди некогда, еще во время Оно возносили, вероятно, молитвы. Молились о лучших временах. В груди у Зоба горели ужас и ликование битвы; жгучий ком подкатывал к горлу. Люди Черствого — ломаная линия щитов, невнятно поблескивающее между ними оружие. Вот они еще между камней, а вот уже перед ними.
— Круши! — рявкнул Зоб.
Вместе с Йоном он подался налево, Хлад с Бреком направо, пропуская Жужело с его демоническими взвизгами. Краем глаза Зоб заметил, как округлились глаза и отвисла челюсть у кого-то из штурмующих. Сам по себе человек не бывает ни храбр, ни робок. Все зависит от того, какой расклад. Кто стоит рядом, надо или нет вначале взбираться под стрелами на какую-то там хренову крутизну. Этого парня увиденное заставило присесть и пригнуться под щитом, на который миг спустя обрушился Меч Мечей; да что там меч — утес, заточенный до остроты бритвы. Скрежетнул металл, брызнуло дерево и плоть. В ушах у Зоба шумела кровь. Он крутнулся, увертываясь от удара копья, рубанул мечом — тот отскочил от чужого щита, — наддал еще раз щитом о щит так, что хрустнула кость, а противник опрокинулся и покатился вниз по склону.
Вон он Черствый, седые космы ниспадают на лицо. Вот он резко взмахнул мечом, но Жужело оказался проворней и с непостижимой ловкостью двинул гардой Меча ему прямо в рот, отчего Черствяк закинул голову и грянулся на спину. Но у Зоба свои заботы. На него вовсю наседала какая-то образина — разинутый рот шире ворот, обдающий кислой вонью. Для нужного замаха слишком тесно. Зоб оттеснил противника щитом на покатый склон. Атрок рубанул по чьему-то щиту топором, получил ответный удар. Зоб примерился и нанес удар, но локоть угодил на древко вражеского копья, и удар пришелся вскользь и плашмя. Кто-то с дружеской ласковостью тронул Зоба за плечо: в драку вмешался Жужело. Меч Мечей закружился, сливаясь в радужное сияние, в стороны с криками разлетались люди. Кто-то, к несчастью для себя, под него угодил — племянник Черствого.
— Э…
И вот его уже почти двое; точнее, один пополам. Рука с плечом улетели в воздух, тело перевернулось и шлепнулось на подогнувшихся ногах. Длиннющее лезвие с влажным присвистом вынырнуло из веера брызг, льдиной в теплую погоду, окропив лицо Зоба, который с резким выдохом сокрушил чей-то щит, сжав зубы так, что казалось, они треснут. При этом он что-то еще и рычал, непонятно что; на лицо сыпались мелкие щепки. Боковым зрением заметив движение, Зоб вскинул щит, почувствовал глухой удар, край щита заехал в челюсть, да так, что Зоб качнулся, рука отнялась. Взметнулся клинок, черный на фоне яркого неба, и ударился о клинок Зоба. Под скрежет металла Зоб с противником, натужно сипя, сверлили друг друга взглядами. Кто это, Ютлан? Хотя какой Ютлан, он уж сколько лет как в земле. На неровной поверхности — одна нога выше, другая ниже, — особенно горело колено, жгло легкие. Неужто не устоять? Оловянный блеск Хладова глаза, ловкий мах топором, и череп у Ютлана лопается, а на щит Зоба стреляет сгусток темной жижи. Оттолкнутый щитом труп катится по траве. Рядом раскалывает чей-то доспех Меч Мечей, больно попадая по руке, летят во все стороны гнутые кольца кольчуги. Стук и лязг, скрежет и дребезг, вопли и шипение, треск и глухие удары, вой и рев, как на бойне. А Легкоступ что, неужто напевает? Что-то метнулось Зобу в лицо — по щеке и в глаз, — он едва успел отдернуть голову. Кровь, лезвие клинка, грязь, непонятно что косо нахлынуло, и Зоб упал на локоть, попутно кое-как отбив щитом копье, которым саданул в него орущий солдат с родимым пятном на щеке. Вставать, немедля вставать. Нападающему в плечо угодило копье Легкоступа, вражья рука повисла плетью.
Лицо Чудесницы все в крови, непонятно, в своей или чужой, или и то и другое. Хлад хохочет, кованой кромкой щита врезав кому-то по зубам. Хруст, увечье, погибель. Кричит Йон, воздевая и обрушивая топор. Вон карабкается Дрофд — рука окровавлена, на спине болтаются обломки лука. Кто-то кинулся на него с копьем, но на пути успел встать Зоб и, рявкнув так, что у самого голова пошла кругом, махнул мечом. Полетели окровавленные, взлохмаченные лоскуты ткани и кожи. Копье выпало у атакующего из рук; он протяжно закричал. Еще один взмах, и тело грянулось наземь, а рука в рукаве отлетела в сторону, темным росчерком брызг на облачно-белом фоне.
Кто-то ринулся бежать. Мимо, не задев беглеца, пролетела стрела. Зоб бросился наперерез, но некстати наскочил на локоть Агрика, поскользнулся и шлепнулся. Меч воткнулся в землю, а Зоб остался открытым. Но беглец даже не обратил на это внимания, а понесся по склону вниз, еще и откинув щит, который, подпрыгивая, покатился следом. Зоб выдернул меч из земли, прихватив при этом пучок травы, и думал с ходу на кого-то наброситься, но вовремя остановился. Рядом, сжимая копье, стоял Легкоступ. А воинство Черствого всем скопом бежало — во всяком случае, те, кто остались живы. Когда люди ломаются, они ломаются все разом, как стена или ухающий в воду утес.
Сломлены. Вон, кажется, и Черствый ковыляет следом, с окровавленным ртом. Зоб раздваивался между желанием дать старому негодяю уйти и, наоборот, нагнать его и прикончить.
— Сзади! Сзади!
Он, спотыкаясь, обернулся, пронизанный мутным страхом, и с трудом различил людей между камнями. Силуэты были почти не видны: солнечные блики слепили. Послышались вопли, звон металла. Зоб поймал себя на том, что бежит обратно, с онемелой рукой, задевая щитом камни. В груди саднило. Зоб, кашляя и сипя, продолжал бежать.
У костра со стрелой в боку лежала околевшая вьючная лошадь. А вон щит с красной птицей, клинок вздымается и опадает. Чудесница выпустила стрелу, но промахнулась. Красная Ворона повернулся и побежал; за ним, выстрелив напоследок в Чудесницу, заспешил лучник. Стрела летела по дуге. Зоб шагнул навстречу, глазами отслеживая ее полет, и ловко отразил щитом; тюкнув, она отлетела в высокую траву. Нападавшие скрылись.
Недалеко от костра стоял и пристально смотрел на что-то Агрик; в одной руке шлем, в другой топор. Лучше бы не знать, на что он там смотрит, хотя и так понятно. С поля боя, шурша травой и волоча окровавленные ноги, уползает кто-то из людей Черствого. Вот туда подошел Хлад и, недолго думая, раскроил ему череп обухом топора — не наотмашь, а в самый аккурат. Чисто. Истинный умелец, с опытом. Но кто-то где-то по-прежнему вопил. А может, это кажется, а на самом деле не более чем дыхание выходит из горла. Моргая, Зоб огляделся. Как так, черт побери, вышло, что они здесь удержались? Он тряхнул головой, словно мог вытрясти из нее ответ. Но от этого лишь сильнее разболелась ушибленная челюсть.
— Ногой пошевелить можешь? — примостившись на корточках возле Брека, выспрашивал Легкоступ.
Брек сидел на земле, держась окровавленной рукой за массивное бедро.
— Да пошевелить-то, драть его лети, могу. Только, падаль, чертовски больно!
Зоб был липким от пота; кожу жгло, все нестерпимо чесалось. Челюсть там, где припечатало щитом, тяжко пульсировала; то же самое и рука. По-прежнему жаловались на жизнь колено и лодыжка, но в целом он остался невредим. В самом деле. И как это так? Удивительно. Боевой пыл быстро сменялся крупной дрожью — можно сказать, тряской — рук и ног, как у какого-нибудь новорожденного теленка; перед глазами плыло. Как будто он использовал всю, до последнего грошика, взятую взаймы силу, и теперь приходилось рассчитываться с процентом. Зоб сделал несколько шагов к пепелищу костра и мертвой вьючной лошади. А где же кони, что под седлом? Ушли, или их свели. Или издохли. Зоб сел на задницу посреди Героев.
— Ты как, ничего?
Над ним стоял Жужело, опираясь на гарду длиннющего, в брызгах и потеках меча. Брызгах и потеках крови, разумеется. Если уж Меч Мечей вынимается из ножен, то его полагается окропить.
— А?
— Да ничего.
Пальцы Зоба так сжимали перевязь меча, что он не сразу их разжал, а разжав, не сразу вспомнил, как высвободить руку. Наконец он уронил щит с сотней старых отметин и несколькими свежими вмятинами в траву.
Короткие волосы Чудесницы напитались кровью.
— Чего там у меня? — спросила она, отирая запястьем глаза. — Порезало, что ли?
— Царапина, — сказал Легкоступ, большим пальцем ощупывая ее макушку.
Рядом с Чудесницей раскачивался взад-вперед на коленях Дрофд, нянча руку, заляпанную запекшейся кровью.
Солнце светило прямо в глаза; Зоб невольно щурился. Слышно было, как у камней разоряется Йон, орет во всю мочь на Черствого и его молодцов:
— Ну давайте, давайте, возвращайтесь, вы, бздуны херовы! Падаль вонючая! Трусы!
Что уж в этом такого. Человек сам по себе трус. Трус и герой одновременно. Смотря как все складывается. Они не возвратятся. Как-никак, оставили здесь восемь трупов, не меньше. Нет, не вернутся. Впору помолиться, чтобы этого не произошло.
Легкоступ напевал задумчиво, тихо и печально. Достав из сумы иглу и нитку, он занимался штопкой. После боя веселых песен не поют. Бойкие напевы, слушать которые лучше перед боем, на фоне правды звучат как-то фальшиво.
Зоб думал о том, как все же хорошо они вышли из переделки. Очень хорошо. Всего один убитый. Он глянул на Атрока — обмякшее лицо, неестественно скошенные глаза, изрубленный топором Красной Вороны кожаный камзол, мокрый от крови — и ему сделалось тошно. Это останется, останется навсегда, и с ним, и с остальными. Всех нас что-нибудь да тянет книзу.
Он лежал на траве и смотрел, как с отрешенной степенностью плывут в вышине облака. И воспоминания, то одно, то другое. Хороший вождь не может сомневаться в своих решениях. Так говорил Тридуба. Да, но не задумываться о них хороший вождь тоже не может. Решение он принял единственно верное. Быть может. А может, таких и на свете не бывает.
Разумная армия обратилась бы в бегство.
Рассветом это можно было назвать с большой натяжкой. Похоронно-серое свечение, а потом на небо всползает блеклое, бесцветное солнце. Люди вокруг словно вымерли или обратились в призраков. Пустынная страна, на глазах становящаяся обителью мертвых. Любимое время суток Горста. Так и кажется, что здесь больше никогда не будет слышно людских голосов.
Он бежал почти час, колотя ногами по слякотным колеям от тележных колес. В длинных узких лужах отражались черные ветви деревьев и выцветшее, словно застиранное небо. Счастливые зеркальные миры, в которых он имел все, чего заслуживал, разлетались под коваными стальными башмаками, разбрызгивая грязную воду. Бегать в полных доспехах — сущее безумие, а потому на Горсте было лишь самое основное. Кираса, латная юбка, стальные поножи на лодыжках. На правой руке защитная накладка у предплечья и фехтовальная перчатка, чтобы свободнее орудовать мечом; на левой сочлененная сталь наибольшей толщины, что облекает парирующую руку от кончиков пальцев до увесистого наплечника. Толстые кожаные штаны, укрепленные металлическими полосами. Ну, и узкая прорезь в забрале шлема — тряское окно в мир.
Какое-то время позади тявкала пегая собачонка с несуразно раздутым брюхом, но отстала, предпочтя заняться большущей мусорной кучей у дороги. Неужели мусор — это единственное, что останется после того, как мы покинем эту страну? Наш мусор и наши могилы? Он протопал через лагерь дивизии Челенгорма — растянутый лабиринт палаток, все как одна в безмятежной сонной тишине. Туман льнул к примятой траве, обтекал ближние палатки, а отдаленным придавал легкую призрачность. На Горста хмуро поглядывали лошади с торбами на мордах. В молочном сумраке стоял одинокий часовой, протянув бледные руки к рдеющим углям на жаровне. Вокруг него светляками порхали оранжевые искры. Прогромыхавшее мимо железное чучело он проводил изумленным взглядом и разинутым ртом.
Слуги дожидались на утоптанной полянке позади палатки. Рурген подал Горсту ведро, к которому тот жадно припал; струи холодной воды стекали по разгоряченной шее. Унгер поднес сундук, сгибаясь под тяжестью, и Горст, откинув крышку, вынул тренировочные клинки — здоровенные тупые полосы побитого металла с рукоятями и гардами в полкирпича величиной, для создания видимости баланса, а весом втрое больше боевой стали, которая сама по себе отнюдь не легкая.
Они двинулись на господина в чудесной тишине — Рурген со щитом и палкой, Унгер с торчащим вперед шестом; Горсту же надлежало парировать громоздкими железяками. Слуги не давали ему ни времени, ни возможностей, ни снисхождения; не шла в счет и титулованность. Горсту этого было не нужно. Возможности давались ему перед Сипано, а он позволил себе размякнуть, затупиться. Когда пришло время, он взалкал. Больше такому не бывать. Если время наступит еще раз, он встретит его выкованным из стали, отточенным до безжалостной, убийственной, бритвенной остроты. И вот каждое утро на протяжении последних четырех лет; каждое утро после Сипано; каждое, без перерывов и послаблений, будь то жара, снег или дождь — это.
Звонкий лязг и скрежет дерева о металл. Стук и кряхтенье, когда палки отскакивали от доспехов или ему, наоборот, от них доставалось. Ритм неровного дыхания, стучащего сердца, напористых усилий. Пот пропитывал куртку, щипал макушку, слетал каплями с забрала. Горение каждого мускула, все хуже и хуже, все лучше и лучше, как будто он мог сжечь этим свой позор и начать жизнь заново. Затем он безмолвно стоял с закрытыми глазами, ловя воздух ртом, пока они расстегивали на нем доспехи. Когда они снимали кирасу, впечатление было такое, будто он только что из купальни. Вверх, на небо, чтобы вниз больше никогда не возвращаться. А что это там наверху, над всей армией? Ба-а, да это же не кто иной, как знаменитый козел отпущения Бремер дан Горст, отрешившийся наконец от тяги к этой грешной земле!
Он стянул одежду, намокшую и провонявшую потом; руки так отекли, что трудно сгибать. Вот он встал голышом на утреннем холодке, весь в мелких ссадинах, исходящий паром, как запеканка, вынутая из духовки. Резко втянул воздух сквозь зубы, когда его окатили ледяной водой, только что из ручья. Унгер бросил холстину, и Горст растерся досуха. Рурген принес свежую одежду, и он оделся, а слуги оттирали и надраивали доспехи, приводя их в обычный презентабельно-глянцевый вид.
Солнце всползало над горизонтом сквозь клочковатые тучи, и за деревьями Горст различал бойцов его королевского величества Первого полка — как они, зябко поеживаясь, выбираются из палаток, и дыхание курится в рассветной прохладе. Как они брезгливо влезают в доспехи, с надеждой ворошат угли погасших костров, готовясь к утреннему маршу. Одну группу согнали посмотреть, как будут за какую-то там провинность потчевать плетьми их товарища. Вот плеть оставляет красноватые следы на оголенной спине, оханье солдата доносится вовремя, а щелканье плетки почему-то с небольшой задержкой. «Он не сознает своей удачи. Если бы мое наказание было столь кратким, резким и заслуженным».
Боевое оружие Горста изготовлено не кем иным как Кальвезом, самым именитым оружейником Стирии. Дары короля за спасение его августейшей жизни в битве при Адуе. Рурген вынул из ножен длинный меч и предъявил с обеих сторон: безукоризненно отполированный металл мягко блеснул. Горст кивнул. Следующим слуга показал меч покороче, с холодно сверкнувшими краями. Горст кивнул еще раз, принял и нацепил перевязи с оружием. Положил одну руку на плечо Рургену, другую Унгеру, и с улыбкой легонько их пожал. Рурген заговорил негромко, с почтением к тишине:
— Генерал Челенгорм просил, господин, чтобы, как только дивизия выйдет на марш, вы присоединились к нему во главе колонны.
Унгер покосился на разгорающееся небо.
— До Осрунга всего шесть миль, господин. Вы как думаете, битва будет сегодня?
— Думаю, нет.
«Надеюсь, что да. Прошу, прошу, прошу, умоляю, заклинаю тебя, судьба, об одном: пошли мне битву».
— Фин?
— М-м-м-м.
Он приподнялся на локте, глядя на нее с улыбкой.
— А я тебя люблю.
Пауза. Она давно перестала ждать любви, как молнии с небес. Одни такой любви подвержены. У других ум и сердце пожестче.
— Фин!
— М-м-м-м?
— Нет, правда. Я люблю тебя.
Она его тоже любила, хотя словами это выразить не могла, да и не бралась. Что-то такое, весьма близкое к любви. Он выглядел красиво в мундире, а еще лучше без; порой с ним было на удивление весело, а в поцелуях на первых порах определенно присутствовала огненность. Он был доблестным, щедрым, старательным, почтительным, от него хорошо пахло… ума не сказать чтобы палата, да где ж его на всех напасешься. У двоих в одном браке — многовато.
— Славный парнишечка, — мурлыкала она, похлопывая его по щеке.
Она чувствовала к нему душевное тепло, и лишь иногда немножко презрения, что, по ее меркам, можно сказать, куда ни шло. Подходили они друг к другу хорошо. Оптимист и пессимист, идеалист и прагматик, романтик и циник. Не говоря о его знатном происхождении и ее пламенной амбициозности.
Он опечаленно вздохнул.
— Тебя, как пить дать, любит каждый мужчина во всей этой чертовой армии.
— А твой командир лорд-губернатор Мид?
— Он-то? Насчет него судить не берусь, хотя подозреваю, даже он относился бы к тебе теплее, если б ты перестала его выставлять, черт возьми, дураком.
— Если б перестала я, он бы начал выставлять себя сам.
— Может быть, но у мужчин к этому бо́льшая терпимость.
— Есть только один офицер, чье мнение мне не совсем побоку.
— В самом деле? — улыбнулся он и ткнул ее пальцем в ребрышко.
— Капитан Хардрик, — она цокнула языком. — Это, наверное, из-за его кавалерийских лосин в обтяжку. Мне нравится ронять при нем предметы, чтобы он их для меня поднимал. Оп…
Она поднесла палец к губе, растерянно хлопая ресницами:
— Ах, экая я неловкая: вот опять обронила веер! Не могли бы вы мне его подать, капитан? Вот-вот, уже почти дотянулись. Осталось только чуточку ниже… еще ниже…
— Бесстыдница. Хотя вовсе не думаю, что Хардрик тебе пара. Он туп как дерево. Ты бы с ним через минуту умерла со скуки.
Финри надула щеки.
— Может, ты и прав. А в учет берется только его красивая задница. То, о чем мужчины в основном не задумываются. Тогда, может…
В поисках самого нелепого ухажера она мысленно перебрала своих знакомых и остановилась, похоже, на лучшем претенденте:
— Бремер дан Горст? Внешностью он, скажем, не очень… да и умом… да и статью. Но под этой мужиковатостью в нем угадывается подлинная бездна чувств. С голосом, понятно, пришлось бы обвыкаться, если из него вообще можно хотя бы два слова вытянуть. Но тем, кому по нраву сильный молчаливый типаж, такой, как он, потрафил бы во всех смыслах… Что такое?
Гарод больше не улыбался.
— Да шучу я, шучу. Сколько лет его знаю. Он безобидный, дурашка.
— Безобидный, говоришь? А ты видела, как он сражается?
— Как фехтует.
— Это не одно и то же.
Что-то в том, как он откинул при этом голову, пробудило в Финри интерес.
— А ты видел?
— Я — да.
— И?
— И… Я рад, что он на нашей стороне.
Она притронулась пальцем к кончику его носа.
— Бедный мой мальчик. Ты его боишься?
Он откатился от нее.
— Немного. Каждому следует немного бояться Бремера дан Горста.
Эти слова удивляли. Она не думала, что Гарод может кого-то бояться. Они лежали молча, слушая, как тихонько хлопает под ветром полог палатки. Теперь Финри чувствовала вину. Она любила Гарода; Гара, как она его называла. Когда он сделал ей предложение, она перечислила себе все его качества. Все за и против, самым скрупулезным образом. Он хороший человек. Один из лучших. Прекрасные зубы. Честный, храбрый, безупречно верный. Хотя этого не всегда достаточно. Потому-то ему и нужен кто-нибудь более практичный, кто бы успешно вел его лодку по житейским волнам. То есть она.
— Гар.
— А?
Она подкатилась и, прижавшись к его теплому боку, прошептала ему на ухо:
— Я тебя люблю.
Надо признать, ей нравилась власть над ним. Одного этого было достаточно, чтобы он лучился счастьем.
— Хорошая девочка, — прошептал Гар.
И поцеловал ее, а она его, запустив пальцы ему в волосы. А что такое любовь, как не поиск и обретение того, кто тебе подходит? Того, кто возмещает твои недостатки? Того, с кем и над кем ты работаешь.
Ализ дан Бринт была достаточно мила, умна и родовита для того, чтобы с ней не было зазорно, и в то же время не настолько блистала красотой, умом и родовитостью, чтобы представлять угрозу. Так что она вписывалась в узкие ограничения Финри, в пределах которых можно выпестовать подругу без опасности, что она тебя затмит. С тем, чтобы ее затмевали, Финри мириться не могла.
— Как-то сложновато привыкать, — невнятно сказала Ализ, глядя из-под белесых ресниц на колонну марширующих солдат. — Когда тебя разом окружает столько мужчин, надо…
— А мне так ничего. Армия всегда была моим домом. Мать умерла, когда я была совсем маленькой, и меня воспитывал отец.
— Ой, прости.
— Да брось ты. Отец по ней, должно быть, скучает, ну а я-то тут при чем? Я ее и знать не знала.
Неловкая пауза, что неудивительно: Финри догадалась, что слова ее пришлись в некотором роде как обухом по голове.
— А твои родители?
— Умерли, оба.
— Вот как.
Финри почувствовала себя еще более неловко. В большинстве разговоров ей приходилось лавировать, как бы не сказать невзначай бестактность или не ляпнуть лишнего. Как ни осторожничай, а такое то и дело неизбежно случалось. Она смирилась. Хотя, быть может, следовало лучше смириться с тем, чтобы вовсе не открывать рот. К этому она тоже нередко прибегала, подчас с еще более неважнецким результатом. По тракту стучали копыта, топали башмаки под окрики командиров, раздраженных, что кто-то марширует не в ногу.
— Мы выходим… на север? — спросила Ализ.
— Да, к городишку Осрунг, на встречу с двумя другими дивизиями, генералов Челенгорма и Миттерика. Они меньше чем в десяти милях, за теми вон холмами.
Она указала хлыстом.
— А что они за люди?
Такт и еще раз такт.
— Генерал Челенгорм — храбрый и честный человек, близкий друг короля.
Отсюда и назначение ни по способностям, ни по возрасту.
— Миттерик — заслуженный, опытный солдат.
А также неуемный бахвал, так и метит на пост ее отца.
— И в подчинении у них столько же людей, сколько у нашего лорд-губернатора Мида?
— У каждого по семь полков, два кавалерийских и пять пехотных.
Финри вполне могла бы распространяться насчет численного состава, титулов и старших офицеров, но Ализ, по-видимому, уже и так достигла предела восприятия. Эти самые пределы были не так чтобы широки, но Финри все равно настроилась с ней сдружиться. Муж Ализ, полковник Бринт, судя по слухам, близок к самому королю, что делает его весьма полезным для знакомства человеком. Вот почему Финри взяла себе за правило смеяться над его нудными анекдотами.
— Народу-то сколько, — произнесла Ализ. — Твой отец, безусловно, наделен огромной ответственностью.
— Наделен.
Когда Финри последний раз видела отца, ее поразило, как он осунулся. Он всегда казался ей отлитым из железа, и осознание, что и он уязвим, вселяло смутную тревогу. Видимо, лишь взрослея, начинаешь постигать, что родители твои, как и все остальные, вовсе не вечны.
— А сколько солдат с противной стороны?
— На Севере разграничения между солдатом и обывателем как такового нет. У них несколько тысяч карлов — что-то вроде профессиональных воинов, считай, выросших в боях, со своим снаряжением и оружием. Они составляют переднюю стену из щитов при атаке. А на каждого карла приходится несколько подневольных — селян или мастеровых, принужденных платить повинность трудом и воинской службой. Эти обычно вооружены легко, копьем или луком, но и среди них зачастую попадаются закаленные воины, они могут служить в качестве командиров, телохранителей или разведчиков в небольших отрядах, именуемых дюжинами. Вроде этих, — она указала на разношерстное, как попало одетое воинство Ищейки, нестройно бредущее по кромке холма справа от колонны. — Сколько всего людей у Черного Доу, точно не знаю. Сомневаюсь, что о том ведает и сам Доу.
— Как много ты знаешь, — сморгнув, впечатлилась Ализ.
«Я такая», — не прочь была сказать Финри, но ограничилась небрежным пожатием плеч. Ничего необычного в этом нет. Надо просто слушать, замечать и ни в коем случае не разевать рта прежде, чем досконально обо всем проведаешь. В конце концов, знание — корень силы.
— Война ужасна, правда ведь? — спросила Ализ со вздохом.
— Она уродует пейзаж, душит торговлю и ремесла, убивает невинных и карает виноватых, бросает скромных людей в нищету и дырявит мошну зажиточным, а производит только трупы, памятники да непомерно раздутые легенды.
Финри забыла упомянуть, что при этом она предлагает огромные возможности.
— А сколько людей оказывается калеками, — вставила Ализ, — а сколько погибает.
— Ужас, что и говорить.
Хотя мертвые оставляют места, куда тут же могут ступить те, кто пошустрее. Или куда расторопные жены успеют быстренько направить мужей…
— А эти вот люди теряют кров, теряют все.
Ализ с повлажневшими глазами смотрела на людской поток, бредущий навстречу. Его оттесняли с тракта солдаты, и люди тянулись вдоль обочины, глотая пыль. Это были в основном женщины, ужасно оборванные. Встречались среди них и старики, и дети. Безусловно северяне. Несомненно бедные. И даже более чем бедные, поскольку у многих не было вообще ничего, лица измождены от истощения, щеки запали от голодухи. Они шли, стискивая ужасающе убогие пожитки. На солдат Союза, шагающих тут же, рядом, они не смотрели ни с ненавистью, ни со страхом в глазах. Проявлять чувства им мешала тяжелая опустошенность.
Финри толком не знала, от кого они бегут и куда держат путь. Не ведала и того, какой ужас заставил их сняться с насиженных мест, а какой еще ждет впереди. Изгнаны из своих жилищ перипетиями войны. Глядя на этих людей, она ощущала себя постыдно защищенной, вызывающе благополучной.
— Надо что-то делать, — задумчиво произнесла Ализ.
Финри стиснула зубы.
— Ты права.
Она пришпорила лошадь, наверное, обдав ошметками грязи белое платье Ализ, и, гарцуя, въехала в группу офицеров, представляющих собой мозг дивизии, отнюдь не всегда работающий безупречно.
Здесь говорили на языке войны. Диспозиция и тыловое снабжение. Погода и воинский дух. Темп марша и распоряжения насчет баталии. Язык этот был Финри не чужд, а потому, даже лавируя верхом, она на ходу подмечала и просчеты, и недосмотры, и небрежения. Выросшая в казармах, столовых и штабах, времени в армии она провела больше, чем многие присутствующие здесь, а в стратегии, тактике и снабжении разбиралась не хуже их. Уж во всяком случае, на порядок лучше, чем лорд-губернатор Мид, вплоть до прошлого года не заседавший во главе чего-то более ответственного, чем официальный банкет.
Он скакал под штандартом со скрещенными молотами Инглии, в вычурно расшитом мундире с золотыми галунами и позументами, что к лицу скорее какому-нибудь актеру в безвкусной пьесе, чем генералу в походе. Несмотря на деньги, вбуханные в шитье, роскошные воротники ему не шли, жилистая шея торчала из них как у черепахи из панциря.
В сражении при Черном Колодце он потерял трех племянников, а вскоре и брата, прежнего лорд-губернатора. С той поры он воспылал к северянам негасимой ненавистью и сделался таким оголтелым поборником войны, что оснастил за свой счет половину вверенной ему дивизии. Тем не менее ненависть к врагу для командующего — не самый верный помощник. Скорее, наоборот.
— Госпожа Брок, как чудесно, что вы смогли к нам присоединиться, — воскликнул он с легким пренебрежением.
— Да я тут просто участвовала в наступлении, а вы попались мне навстречу.
Офицеры закашляли, скрывая смешки. Гарод искоса на нее посмотрел, она ответила ему тем же.
— Мы с дамами обнаружили слева от колонны беженцев. И подумали, не соблаговолили бы вы дать им какой-нибудь пищи?
Мид поглядел на жалкую пропыленную вереницу так, как иной насмешливый путник смотрит на кучку муравьев.
— Боюсь, первым делом меня заботит благосостояние моих солдат.
— Разве эти здоровые молодцы не могут для благого дела уступить часть своей трапезы?
Она щелкнула пальцем по кирасе полковника Бринта, тот смущенно хохотнул.
— Я заверил маршала Кроя, что к ночи мы будем на позиции под Осрунгом. Останавливаться мы не можем.
— Это можно было бы сделать…
Мид едва удостоил ее взгляда.
— Ох уж эти мне женщины с их благотворительными прожектами, а? — бросил он.
Офицеры угодливо заржали. Финри прорезала ржание пронзительно-насмешливым голосом:
— Ох уж эти мне мужчины с их играми в войну, а? — И, звучно шлепнув перчатками по плечу капитана Хардрика, сказала: — Сколь глупый, чисто женский вздор — пытаться спасти одну или две жизни. Теперь я это вижу. Нет уж, пускай падают и мрут как мухи в придорожной пыли. А мы лучше повергнем их страну в пожарище и мор, где это только возможно, и оставим здесь выжженную пустыню. Уж это, я уверена, научит их должному уважению к Союзу и его методам! Вот это действительно мужество и героизм!
Она оглядела офицеров. Они хотя бы перестали смеяться. В частности Мид — он выглядел на редкость серьезно, а это кое-что.
— Полковник Брок, — процедил он. — Думаю, вашей жене уместнее ехать с другими дамами.
— Я только что хотел это предложить, — засуетился Гарод.
Ухватил поводья ее коня и остановился, остальные проехали дальше.
— Да что ты, черт возьми, творишь? — прошипел он сдавленно.
— Этот твой Мид — черствый мужлан, форменный идиот! Деревенщина, возомнивший себя военачальником!
— Фин, приходится работать с теми, кто есть. Прошу тебя, не цапайся с ним. Ради меня! У меня нервы, черт возьми, в конце концов не выдержат!
— Прости.
Нетерпение у нее вновь переплавилось в чувство вины. Не из-за Мида, само собой, а из-за Гара, который в сравнении с другими вынужден был выказывать вдвое большую храбрость и исполнительность, чтобы не подпадать под давящую тень своего отца.
— Только я терпеть не могу глупости, что творятся в угоду напыщенной гордыне одного старого дуралея, когда все это с таким же успехом можно делать по-умному.
— Думаешь, легко прислуживаться обалдую-генералу, когда из-за этого над тобой еще втихомолку и подсмеиваются? Может, с какой-никакой поддержкой он будет действовать хоть немного правильнее.
— Может быть, — сказала она с сомнением.
— Ну так можешь ты держаться с остальными женами? — стал подольщаться он. — Ну прошу тебя. По крайней мере, до поры.
— В этом змеюшнике? — Она скорчила гримаску. — Где только и разговоров, что о том, кто кому изменил, у кого бесплодие и что носят при дворе? Дуры набитые, все как одна.
— Ты обращаешь внимание, что у тебя дуры набитые все, кроме тебя?
Она распахнула глаза.
— Ты это тоже замечаешь?
Гарод глубоко вздохнул.
— Я люблю тебя. Ты это знаешь. Но задумайся, кому ты помогаешь. Ты бы могла накормить тех людей, если бы действовала обходительней, — он потер переносицу. — Я переговорю с квартирмейстером, попробую что-нибудь устроить.
— Ну не герой ли ты!
— Пытаюсь им быть, но ты, черт подери, несказанно это осложняешь. В следующий раз, прошу тебя, ради меня, подумай, прежде чем говорить что-то в лоб. Или уж лучше говори о погоде!
И он поскакал к голове колонны.
— Срать я хотела на погоду, — буркнула Финри вслед, — и на Мида этого тоже.
Хотя в словах Гара определенно был смысл. От того, что она досаждает лорд-губернатору Миду, нет пользы ни ей самой, ни мужу, ни Союзу, ни даже беженцам. Его надо извести.
— Вставай давай, старый.
Зоб пребывал в полудреме. Ему казалось, что он дома, молодой человек, или, наоборот, уже на покое. Это кто там, Кольвен улыбается из угла? Он строгает чурочку на верстаке; кудрявится стружка, похрустывает под ногами. Зоб хрюкнул, перевернулся, в боку полыхнула боль, обожгла страхом. Он попытался натянуть одеяло.
— Какого…
— Такого, такого, — на плече лежала рука Чудесницы. — Поначалу хотела дать тебе поспать.
На голове у нее была длинная корка, короткие волосы в запекшейся крови.
— Думала, тебе это пойдет на пользу.
— Еще несколько часиков и впрямь бы не помешало.
При попытке сесть — вначале быстро, затем медленно-премедленно, — Зоб стиснул зубы от десятка болевых ощущений, все разного характера.
— Война все-таки, черт возьми, занятие для молодых.
— А что делать?
— Да ничего толком не поделаешь.
Она подала фляжку; он, глотнув, прополоскал несвежий рот и выплюнул воду.
— Черствого следов нет. Атрока мы похоронили.
Зоб, не донеся до рта фляжку, медленно опустил руку. У подножия камня на дальней стороне Героев виднелась куча свежевырытой земли. Возле нее стояли с заступами Брек и Легкоступ. Между ними уставился себе под ноги Агрик.
— Слова еще не сказали? — спросил Зоб, зная, что нет, но все же надеясь.
— Тебя ждем.
— Хорошо, — сказал он и грузно поднялся, схватив подручную за руку.
Утро было серое, с ветерком. Облака устилали скалистые вершины гор; туман накрывал болота на дне долины дымчатым одеялом.
Зоб вразвалку прихромал к могиле, пытаясь обмануть боль в суставах. Он бы лучше шел за чем-нибудь другим, однако есть дела, от которых не отвертишься. Все сбрелись, расположились полукругом — печальные, притихшие. Дрофд упихал в себя разом целый ломоть хлеба и спешно обтирал пальцы о рубаху. Жужело с откинутым капюшоном нянчил Меч Мечей бережно, как родитель — больного ребенка. У Йона лицо еще мрачнее обычного, а это надо постараться. Зоб нашел себе место у изножья могилы, между Агриком и Бреком. Лицо горца осунулось, утратило обычный румянец, а повязку на ноге обагряло большое свежее пятно.
— Нога как? — осведомился Зоб.
— Так, царапина.
— Хороша царапина, кровь хлещет без продыху.
Брек улыбнулся, отчего татуировки на лице шевельнулись.
— И это, по-твоему, хлещет?
— Да вообще-то не так чтобы.
Уж во всяком случае не сравнить с племянником Черствого, которого Жужело разрубил считай что напополам. Зоб глянул через плечо туда, где они в укромном месте под полуразрушенной стеной сложили трупы. Подальше от глаз, но не забытые. Мертвые. Всегда мертвые. Зоб посмотрел на черную землю, раздумывая, что сказать. На черную землю, как будто в ней были ответы на вопросы. Однако нет в земле ничего, кроме темноты.
— Странная штука, — голос вышел с хрипом, пришлось откашляться. — Совсем недавно Дрофд спрашивал, называются ли те камни Героями потому, что там погребены Герои. Я сказал, что нет. А вот теперь один здесь, может, нашел покой.
Зоб поморщился — не от печали, а просто чувствовал, что несет околесицу. Дурь несусветную, какой не проймешь и ребенка. Но вся дюжина торжественно кивнула, а Агрик так еще и с влажным следом слезы на щеке.
— Эйе, — сказал Йон.
На могиле из уст вырывается иной раз такое, что обсмеяли бы в любой таверне, а тебе внемлют как какому-нибудь заумному мудрецу. Каждое слово Зоб ощущал как вонзающийся нож, но прекратить было нельзя.
— Атрок пробыл с нами недолго. Но он оставил след. И не будет забыт.
Зоб думал о других, кого успел похоронить; имена и лица, истертые годами, не поддающиеся даже исчислению.
— Он стоял заодно с товарищами. Храбро сражался.
А умер скверно, изрубленный топором на земле, которая не значила ничего.
— И дело делал правое. Что, видно, только и можно спросить с человека. И если есть кто…
— Зобатый, — окликнул Хлад, стоящий шагах в тридцати к югу от кружка.
— Тихо ты, — шикнул Зоб.
— Какое там тихо, — раздраженно бросил Хлад, — сюда, живо.
Привлеченный серьезностью тона, Зоб поспешил туда, где меж двух камней открывался вид на серую долину.
— Куда смот… Ох-х.
За рекой, снизу у Черной пади, где стелется бурый отрезок Уфрисской дороги, виднелись всадники, скачущие во весь опор в сторону Осрунга. Сорок верховых, никак не меньше. А может, и больше. Несутся так, что аж грязь из-под копыт.
— И вон там.
— Черт.
Еще два отряда — пара десятков в каждом — двигались в другую сторону, к Старому мосту. К переправам. Обходя с обеих сторон Героев. У Зоба тревожно заныло в груди.
— А Легкоступ чем у нас занимается?
Он растерянно оглянулся, как будто речь шла о какой-то оброненной и запропастившейся вещи. Между тем Легкоступ стоял непосредственно за его спиной, осторожно подняв палец. Зоб медленно выдохнул и похлопал его по плечу.
— А, вот ты где. Вот вы где.
— Воитель, — подал голос Дрофд.
Зоб посмотрел в ту сторону, куда он указывал. Дорога к югу от Адвейна, нисходящая в дол через лощину меж двумя пустошами, была полна оживленного движения. Зоб вынул окуляр и пристально вгляделся.
— Это Союз.
— Сколько их, по-твоему?
Туман слегка развеялся, и сквозь него перед глазами Зоба на секунду проглянула колонна между холмов — люди и металл, острия пик, секир и алебард, флаги и вымпелы. Конца-краю не видно.
— Похоже, все идут, — выдохнула Чудесница.
Брек тоже вгляделся.
— Кто скажет, что теперь нам не отвертеться от драки…
Зоб опустил руку.
— Иногда единственно верное — это уноситься без кукареканья, как драному петуху. А ну, ноги в руки, да поживей! — взревел он. — Не рассусоливать! Уходим сию минуту!
Снаряжение у его дюжины было, как правило, всегда собрано, а остальное спешно кинулись рассовывать по торбам. Легкоступ успевал еще и напевать что-то бравое, походное. Весельчак Йон притаптывал башмаком костерок, а Жужело стоял и смотрел, полностью готовый в дорогу, поскольку единственным его имуществом был Меч Мечей.
— Костер-то зачем топчешь? — спросила Чудесница.
— Еще я буду мой огонь оставлять этим выродкам, — проворчал Йон.
— Ты думаешь, они вокруг него всем скопищем рассядутся?
— Да хоть и не рассядутся.
— Мы и то вокруг него все не помещаемся.
— Да ну и что.
— А вот ты подумай: вдруг ты его оставишь, а кто-нибудь из молодцов Союза обожжется и они все с перепугу уберутся восвояси?
Йон ожесточенно дотоптал последние угли.
— Нечего! Ни уголька не оставлю мерзавцам.
— И что? — спросил Агрик.
Зобу сложно было смотреть в его глаза, полные гневного отчаяния.
— И это все слова, что достались ему?
— Можно будет сказать и больше, только, как видно, погодя. А сейчас надо позаботиться о живых.
— Мы сдаемся, — Агрик, стиснув кулаки, воззрился на Хлада, как будто это он убил его брата, — уступаем этот клочок. Мой брат умер ни за что ни про что. Просто так. За драный бугор, который мы даже не пытаемся удержать! Не вступи мы в бой, Атрок был бы жив! Слышите?!
Агрик сделал шаг, подступаясь к Хладу, но сзади его ухватил Брек, а спереди путь преградил Зоб.
— Слышу, — пожав плечами, скучным голосом ответил Хлад. — Я все слышу. И не в первый раз. Если б я не отправился в Стирию, у меня по-прежнему были бы оба глаза. Но я отправился. И глаз теперь один. Мы сражались. Его не стало. Жизнь катится лишь в одну сторону, и не всегда в ту, куда бы нам хотелось. Такие дела.
Он повернулся и зашагал на север, взвалив на плечо топор.
— Забудь о нем, — настойчиво сказал Зоб Агрику на ухо.
Что такое потеря брата, он знал. Он сам схоронил троих одним и тем же утром.
— Если тебе нужно кого-то винить, вини меня. Это я выбрал драться.
— Выбора не было, — вмешался Брек. — Это было единственно верное решение.
— А Дрофд куда делся? — спохватилась Чудесница, когда надевала через плечо лук. — Дрофд!
— Да здесь я! Сейчас!
Он нашелся возле стены, где лежали тела людей Черствого. Зоб застал его на коленях возле трупа за обшариванием карманов. Улыбнувшись через плечо, Дрофд с довольным видом протянул на ладони несколько монет.
— Вот, воитель, при этом оказалось… — увидев хмурое лицо вождя, он осекся. — Да я думал разделить между…
— Положи обратно.
Дрофд непонимающе моргнул.
— Ему-то они теперь без надобности…
— А они твои? Оставь тому, кто их заработал, и уж Черствый, когда вернется, решит, кому раздать.
— Сам небось и прикарманит, — пробурчал Йон, подошедший сзади с перекинутой через плечо кольчугой.
— Неважно. Но не мы это сделаем. Надо все делать по-правильному.
Зоб услышал пару резких вдохов и что-то похожее на досадливый стон.
— Так уже никто не поступает, воитель, — заметил опершийся на копье Легкоступ. — Ты вот посмотри, как Сатт Хрупкий нынче разжился — форменный богач. А ведь ничтожество.
— Пока мы тут пробавляемся за хрен с присыпкой, — пробурчал Йон, — иногда лишь с позолотой.
— Значит, так надо. А за вчерашнюю работу я посмотрю, чтобы вы позолоту свою получили исправно. Если же хотите уподобиться Сатту, можете пойти на поклон к Гламе Золотому, чтобы он взял вас в свою шайку, и уж тогда грабьте честной люд дни напролет.
Зоб не понимал, с чего вдруг так взъелся. Ведь прежде особо не обращал на это внимания. Да и сам, помнится, не чужд был подобных вещей по молодости лет. Рудда Тридуба и тот, бывало, закрывал глаза на то, как его молодцы иной раз обшаривали трупы. Но сейчас его проняло, а коли так, поколебать решимость Зоба невозможно.
— Кто мы, — вознегодовал он, — названные, или падальщики и воры?
— Бедные мы, воитель, вот мы кто, — сказал Йон, — и начинаем…
— Какого дьявола! — Чудесница неожиданно шлепнула Дрофда по ладони, отчего монеты разлетелись по траве. — Вот когда сам станешь вождем, Весельчак Йон Камбер, тогда и поступай по-своему! А пока будем делать то, что говорит нам Зобатый! Мы названные! Во всяком случае, я — насчет вас, остальных, я что-то не уверена! А теперь шевелите задами, а то, неровен час, будете плакаться о своей бедности перед Союзом!
— Не из-за монет же мы здесь, — проронил Жужело, шествуя мимо с Мечом Мечей на плече.
— Ты, может, и нет, Щелкун, — угрюмо высказался Йон. — А вот из нас кое-кто не возражал бы, кабы нам время от времени что-нибудь да перепадало.
Но пошел-таки, покачивая головой и позвякивая кольчугой, а следом за ним Брек с Легкоступом, недоуменно пожав плечами. Чудесница подалась к Зобу.
— Иногда мне кажется, — поделилась она, — что чем больше другим нет ни до чего дела, тем сильнее ты себе втемяшиваешь, что тебе оно обязательно есть.
— Это ты в каком смысле?
— А в таком, что нельзя направлять мир в какую-то одну сторону, полагаясь целиком на себя.
— Направлять нужно правильно, — заартачился Зоб.
— А разве не правильнее всего, когда люди у тебя целы и веселы?
Хуже всего, что в ее словах был смысл.
— Так вот до чего мы дошли?
— А я думала, мы оттуда и не уходили.
— Знаешь что? — возмутился Зоб. — Твоему мужу и в самом деле впору поучить тебя уважению.
— Эту-то стервозу? — хмыкнула Чудесница. — Да он меня боится чуть ли не так же, как вы все тут. Давай шагай уже!
Она подхватила Дрофда под локоть, и дюжина прошла через пролом в стене, ускоряя шаг — настолько, насколько позволяли колени Зоба. Под ноги ложилась та же самая тропа, по которой они пришли и которой теперь уходили, оставляя Героев Союзу.
Зоб пробирался меж деревьев, подгрызая заусенцы на руке, которая держит меч. Та, что держит щит, была уже изгрызена. Кожа в этих местах, черт возьми, никак не успевала нарастать. Подниматься ночью на Героев было, пожалуй, не так страшно, как идти сейчас к Черному Доу и докладывать, что холм оставлен. Правильно ли это, когда врага боишься меньше, чем собственного вождя? Дружеской компании Зоб не чурался никогда, но вину всегда предпочитал брать в одиночку, за всех. Ведь решения принимал он.
Леса кишели людьми, как болотная трава ужами. Прежде всего карлами Черного Доу — бывалыми вояками, холодными умом и сердцем, да еще обвешанными такой же холодной сталью. На ком-то были кирасы, как у воинов Союза, иные носили причудливого вида оружие: клювастое, шипастое, изогнутое — всевозможные дикарские ухищрения, чтобы протыкать металл доспехов. Такого еще свет не видывал, да лучше бы и вообще не знал. Сомнительно, чтобы кто-нибудь из этих лиходеев задумался, прежде чем разжиться какой ни на есть податью с мертвецов, да и с живых, если на то пошло.
Всю жизнь Зоб был бойцом, но оравы и орды все равно вызывали у него некое беспокойство, а с возрастом он стал все меньше чувствовать себя человеком из этой среды. Недалек срок, когда это выплывет наружу и его уличат в притворстве. И с каждым новым днем ощущение того, что бравада, а с ней и бойцовский дух у него напускные, пробирало Зоба все больше, и скрывать это становилось все трудней. Скусив у ногтя лишнего, он поморщился и отдернул руку.
— Негоже, — пробормотал он себе под нос. — Негоже названному все время бояться.
— Чего?
Тьфу ты. Он почти забыл, что рядом идет Хлад — настолько бесшумно он ступает.
— Хлад, а ты когда-нибудь боишься?
Тускло блеснул металлический глаз: сквозь ветви деревьев проглянуло солнце.
— Да было дело. Постоянно боялся.
— А что переменилось?
— Мне выжгли один глаз.
Хороша беседа. Ладно, на том и утремся.
— Это, видно, изменило твои взгляды.
— Урезало. Ровно вполовину.
Невдалеке от тропы, в непомерно тесном загоне блеяли овцы. Как пить дать, реквизированные — иными словами, украденые — у какого-нибудь незадачливого пастуха, лишенного в одночасье всего своего достояния, предназначенного кануть в глотках, а затем извергнуться из задниц войска Черного Доу. За загородкой из шкур, в считаных шагах от гурта, овец забивала женщина, а еще трое их свежевали, потрошили и вывешивали туши. Все четверо были по самые подмышки в крови, но это их нисколько не заботило.
За работой наблюдала пара шалопаев — судя по виду, без пяти минут рекрутского возраста, — и посмеивалась над тупостью овец, до которых не доходит, что делается за этой вот ширмой из шкур. Юнцы не задумывались, что в загоне прячутся как раз они сами, а за ширмой из песен, былин и отроческих грез безучастно поджидает война, по самые плечи в крови. Зоб-то это видел хорошо. Так отчего же он сам безропотно жмется в своем загончике? Знать, оттого, что старой овце новых заборов не перемахнуть.
Перед поросшими плющом развалинами, давно присвоенными лесом, вкопали в землю черный штандарт протектора Севера. На поляне суетились люди, взмахивали хвостами привязанные у длинной коновязи лошади. В сыпучих снопах искр о металл скрежетало ножное точило. Какая-то баба колотила молотом по колесу телеги. Здесь же работал кузнец — держа губами горсть колец, собирал с помощью клещей кольчугу. Сновала ребятня с охапками стрел, с плещущими на коромыслах ведрами, с мешками, торбами и сумами бог весть чего. Непростое дело — насилие, когда достигает крупных масштабов.
Посреди всей этой колготни на каменной плите полулежал, опершись на локти и прикрыв глаза, какой-то человек — до странности непринужденно, учитывая общую загруженность работой; более того, с нарочитым видом бездельника. Человек пребывал в тени, а клин света, пробившийся между ветками, пролегал как раз по его спесивой ухмылке.
— Именем мертвых, — подошел и остановился, глядя сверху, Зоб. — Или это принц, или мне чудится. Хотя кто еще может носить такие вот бабские сапоги?
— Стирийская кожа. — Кальдер приоткрыл глаза, надменно скривив губу так, как привык с детства. — Никак, Кернден Зобатый? Ты еще жив, старый нужник?
— Покуда есть нужда, живу, не кашляю. — Зоб выхаркнул мокроту, угодив как раз меж изящных сапожек принца. — Куда я денусь. И кто это, интересно, сплоховал, дав тебе выползти из места ссылки?
Кальдер скинул ноги с плиты.
— Не кто иной, как великий протектор собственной персоной. Видно, не может побить Союз без моей могучей меченосной длани.
— И что он, интересно, задумал? Отрубить и кинуть ее в них?
Кальдер раскинул руки.
— Как же мне тогда удержать тебя?
Они заключили друг друга в объятия.
— Рад видеть тебя, старый дуролом.
— И я тебя, лгунишка егозливый.
Хлад все это время хмурился из тени.
— Я вижу, тут у вас совет да любовь, — заметил он.
— Да я этого бздунишку, можно сказать, с пеленок растил. — Зоб костяшками пальцев почесал Кальдеру волосы. — Вскармливал молоком со скомканной тряпицы, этими вот руками.
— Да уж. Матери не было, так он был мне за кормилицу, — пояснил Кальдер.
— Вон оно что. — Хлад медленно кивнул. — То-то я смотрю.
— Нам надо поговорить. — Кальдер сжал Зобу предплечье. — А то я истосковался по нашим разговорам.
— Да и я, признаться. — Зоб осмотрительно сделал шаг в сторону: рядом взбрыкнула лошадь, опрокинув телегу, по земле звонко рассыпались копья. — Почти так же, как по приличной постели. Так что день нынче, пожалуй, не самый подходящий.
— Возможно, и так, — пошел на попятную Кальдер. — Я слышал, готовится какое-то сражение?
Он жеманно махнул рукой.
— Из-за него может погибнуть вся моя вторая половина дня!
По дороге он обогнул клетку с двумя замызганными северянами, сидящими нагишом на корточках. Один протягивал руку сквозь решетку в надежде если не получить воды или милосердия, то уж хотя бы чтоб какая-то его часть побывала на воле. Дезертиров повесили бы сразу, так что это, судя по всему, воры или убийцы. Ждут, как с ними соизволит обойтись Черный Доу — так что их, похоже, все равно вздернут, а может, для разнообразия сожгут. Странно как-то, сажать людей за воровство, когда все войско живет мародерством и грабежом. Или вздергивать на виселице за убийство, когда все собраны и посланы заниматься именно им. Что считать преступлением во времена, когда люди отнимают все, что захотят, у кого захотят?
Из-под сводчатого прохода показался Треснутая Нога. Вид у подлеца всегда был угрюмый, но сегодня он превзошел самого себя.
— Тебя желает Доу. Заходи давай.
— Возьмешь мой меч? — Зоб по привычке его уже снимал.
— Не надо.
— Вот как? С каких это пор Черный Доу начал доверять людям?
— Людям нет. Тебе одному.
Что это, добрый знак?
— Ну ладно.
Следом двинулся и Хлад, но Треснутая Нога жестом его остановил.
— Тебя Доу не просил.
От Зоба не укрылось, как Хлад прищурил единственный глаз. Оставалось лишь пожать плечами и нырнуть под завесу плюща. Ощущение такое, будто голова засунута в пасть волка; только и жди, когда он щелкнет зубами. Они шли по завешенному мшистыми тенетами коридору, гулким эхом капала вода; через широкую, поросшую колючими кустами галерею с обломками частично рухнувших колонн — некоторые еще подпирали остатки сводов, хотя крыши как таковой не было, сверху проглядывало небо. В облачном покрове протаивали ярко-синие полыньи.
Черный Доу восседал на троне Скарлинга в дальнем конце разрушенной залы, поигрывая, как водится, рукоятью меча. Рядом с Доу сидел Коул Ричи, почесывая седую щетину.
— По моему слову, — наставлял его Доу, — выходишь один. Движешься на Осрунг всеми силами. Там у них уязвимое место.
— С чего ты взял?
— У меня свои способы, — Доу подмигнул. — Людей у них слишком много, а дорог не хватает, так что они скопом метнулись сюда, да по тракту и растянулись. В городишке небольшое количество верховых да немножко молодцов Ищейки. К нашему подходу они там, может, слегка и обоснуются, но не удержатся, если ты как следует наберешь разгон.
— Уж разгон-то я наберу, — заверил Ричи. — На этот счет не беспокойся.
— Не беспокоюсь. Потому ты и идешь один впереди. Надо, чтобы твои парни несли над передними рядами мой штандарт, честь по чести, на виду. А с ним вымпел Гламы, и Железноголового, и твой. Чтоб со всех сторон было видать.
— Пусть думают, это наше общее средоточие сил.
— Если повезет, сколько-то людей они стянут с Героев, ослабят камни в своей кладке. И вот когда они окажутся в чистом поле между холмом и городком, я спускаю на них парней Золотого, и он рвет им задницы в клочья. А тем временем я, Железнобокий и Тенвейз предпримем марш-бросок на Героев.
— И как ты думаешь это осуществить?
Доу ощерился голодным волчьим оскалом.
— Взбежать на холм и все живое там поистребить.
— Но у них будет время освоиться, и для атаки это сложное место. Там их позиция будет наиболее крепка. Мы могли бы пойти в обход…
— Самое сильное — это здесь, — Доу вонзил меч в землю перед троном Скарлинга. — А слабое — здесь.
Он постучал пальцем себе по груди.
— Мы месяцами обходили и петляли вокруг да около, так что лобового удара они от нас не ждут. Сломив их на Героях, мы сломим их здесь, — он снова ткнул себя в грудь, — и все остальное порушится. Тогда Золотой станет их преследовать и гнать, коли понадобится, прямо через броды. Вплоть до самого Адвейна. К той поре Скейл должен взять Старый мост. А учитывая, что ты сосредоточишь силы в Осрунге, то к завтрашнему утру, когда подтянется оставшаяся часть Союза, все лучшие позиции будут за нами.
Ричи медленно поднялся.
— Ты прав, воитель. Устроим им день в багровых тонах. День, достойный будущих песен.
— Срал я на песни, — сказал Доу, тоже вставая. — Мне достаточно победы.
Рукопожатие их длилось чуть дольше обычного. Ричи направился к выходу и тут, завидев Зоба, разулыбался во весь щербатый рот.
Зоб первым протянул руку.
— Старый Коул Ричи?
— Кернден Зобатый, чтоб мне жить и дышать! — Рукопожатие хоть и последовало не сразу, но вышло на редкость сердечным. — Мало, мало нас уже осталось, настоящих.
— Да, были времена.
— Как колено?
— Да ты ж знаешь. Как водится.
— Да и у меня так же. Йон Камбер?
— Весельчак-то? Шутки всегда наготове. А как там Фладд?
Ричи широко улыбнулся.
— Поставил его над новыми рекрутами. В целом, кипятком так и брызжут. Жаль, пока не из того места.
— Ничего, со временем возмужают.
— Да уж надо бы, причем побыстрее. У нас тут сражение, похоже, грядет.
Ричи на ходу хлопнул его по плечу.
— Жду приказа, воитель! — крикнул он напоследок.
Зоб и Черный Доу остались наедине, разделенные несколькими пядями замусоренной, поросшей сорняками и крапивой старой глины. Птичий щебет, шорох листвы, дальний скрежет точила — последнее означает, что кровавое дело готовится исправно.
— Воитель, — неверным голосом произнес Зоб, понятия не имея, как продолжать.
Доу вобрал в себя, казалось, весь воздух и разразился неимоверным воплем:
— Я к-кому, волчья сыть, велел держать холм?!!
Эхо от полуразрушенных стен пошло такое, что Зоб похолодел. Прощения, похоже, не предвиделось. Возможно, даже упекут до заката в клетку. Хорошо, если хотя бы не полностью голым.
— Я… мы держались успешно… Пока не подошел Союз…
Доу приблизился, сжимая рукоять меча; Зоб заставил себя стоять, не пятиться. Доу надвинулся; Зоб подавил трепет. Доу протянул руку и нежно опустил Зобу на саднящее плечо; пришлось вытерпеть, не подав вида.
— Извини, что так вышло, — сказал Доу негромко, спокойным голосом. — Сам знаешь, с кем имеем дело. Не наорешь — значит, в правители не годишься. А за этим следить надо.
Волна неимоверного облегчения, аж голова кругом.
— Конечно, воитель. Дай себе волю.
И зажмурился: Доу снова вобрал воздух.
— Ты старый, драный, хромой петух! Бес-тол-ко-вый! — Обдавая Зоба капельками слюны, он бесцеремонно шлепнул его по ушибленной щеке. — Ты за холм сразился хотя бы?
— Так точно. С Черствым и его молодцами.
— Как же, помню этого старого лиходея. И сколько с ним было людей?
— Двадцать два.
Доу обнажил зубы не то в улыбке, не то в оскале.
— А вас сколько, десятеро?
— Да, вместе с Хладом.
— И вы их отбрили?
— Ну…
— Эх, драть его лети, мне б туда!
Доу уставился в пустоту, как будто видел там Черствого и его восходящее по склону воинство.
— Эх, мне бы туда!!
Рукоятью меча он так заехал по колонне, что полетела каменная крошка. Зоб невольно шагнул назад.
— Вместо того, чтоб сидеть тут со всей этой ненавистной говорильней! Го-во-риль-ней!! Как я ее ненавижу!
Доу в сердцах сплюнул и, глубоко вдохнув, только сейчас словно заново вспомнил о присутствии Зоба.
— Так ты видел, как пришел Союз?
— По меньшей мере тысяча на дороге в Адвейн и, как я понял, сзади идут еще.
— Дивизия Челенгорма, — определил Доу.
— Откуда у тебя такие сведения?
— У него свои способы, — донесся чужой голос.
— Именем…
Зоб в замешательстве отшатнулся и чуть не упал, угодив в куст ежевики. На самой высокой стене лежала… женщина. Обернутая во что-то вроде влажной ткани, рука и нога, а заодно и голова свисают с края, как будто она разлеглась на садовой скамейке, а не на шаткой древней кладке в шести шагах над глинистой коркой земли.
— Мой друг, — пояснил Доу, наверх даже не взглянув. — А когда я говорю «друг», это значит…
— Враг врага.
Женщина откатилась по стене. Зоб застыл, готовясь услышать удар тела оземь.
— Я Ишри, — шелестнуло ему в ухо.
На этот раз Зоб шлепнулся прямо на задницу. Женщина стояла над ним — кожа черная, гладкая, без изъянов, как глазурь на хорошем горшке. Одета в длинный незапахнутый плащ, концы которого волочились по земле, тело под плащом сплошь обмотано белыми бинтами. Если бывают на свете ведьмы, то она ведьма и есть. Хотите доказательств? А исчезнуть с одного места и тотчас выйти из другого — чем не доказательство?
Доу лающе рассмеялся.
— Да-да, вот так и не знаешь, откуда она выпрыгнет. Я всегда настороже: а вдруг она выскочит, когда я… ну ты понял.
Он рукой изобразил дрочку.
— Спрашивай, — сказала Ишри, пронзительно глядя на Зоба немигающими глазами чернее ночи, как, должно быть, галка смотрит на червя.
— Откуда ты? — промямлил Зоб, поднимаясь мелкими подскоками из-за непослушного колена.
— С юга, — ответила ведьмачка, хотя это было понятно по цвету кожи. — Или ты имеешь в виду, зачем я здесь?
— Зачем.
— Для правого дела, — сказала она с чуть заметной улыбкой. — Бороться со злом. Наносить могучие удары во имя справедливости. Или… ты имеешь в виду, кто меня послал?
— Да, кто?
— Он. — Ишри закатила глаза к небу. — А как может быть иначе? Бог всех нас расставляет по местам, где мы ему нужны.
Зоб потер колено.
— Ох и юмор у него дерьмовый, правда же?
— Правды ты не знаешь и наполовину. Я прибыла сражаться против Союза, этого достаточно?
— Этого достаточно для меня, — провозгласил Доу.
Взгляд Ишри сместился на него, к вящему облегчению Зоба.
— Они большим числом надвигаются на холм.
— Отряды Челенгорма?
— Надо полагать.
Ведунья потянулась вверх, при этом она извивалась, словно в ней совсем не было костей. Зобу вспомнились угри, что водились в озере неподалеку от его мастерской. Когда их вытаскивали из сетей, они тоже эдак извивались, и дети, хватая их, азартно визжали.
— Вы, розовые толстяки, для меня все на одно лицо.
— А Миттерик? — осведомился Доу.
Костистые пальцы Ишри, колдуя, ходили вверх и вниз.
— Немного позади. Сейчас он что-то жует и злится, что Челенгорм ему мешает.
— А Мид?
— К чему знать все? Жизнь станет безрадостной.
Колдунья прогарцевала мимо Зоба, едва при этом не задев, тот отступил и чуть снова не шлепнулся.
— Богу сейчас, видно, та-ак скучно.
Она вставила ступню в трещину, маловатую даже для кошки, и, согнув ногу под неимоверным углом, умудрилась каким-то образом всунуть ее туда по самое бедро.
— Так что действуйте, мои герои!
Ишри крутнулась разрезанным напополам червем, на глазах ввинчиваясь в вековую кладку; следом по замшелой стене, струясь, вползал, втягивался плащ.
— У вас на носу сражение или что?
В трещину каким-то образом проскользнула и голова, и руки; напоследок дважды хлопнули перебинтованные ладони. Наружу торчал палец. Доу подошел и, потянувшись, его обломил. Оказалось, это вовсе не палец, а кусок сухой ветки.
— Магия, — выговорил Зоб. — В ней я не силен.
Жизненный опыт показывал, что от нее больше вреда, чем пользы.
— Я так думаю, у колдунов свои хитрости и все такое, но почему они всегда действуют так, черт возьми, странно?
Доу с чопорным видом отбросил веточку.
— Это война. В ход идет все, от чего есть хоть маломальская польза. Про мою чернокожую соратницу никому ни слова, ясно? Могут понять неправильно.
— А что, по-твоему, правильно?
— Да то, что я, драть твою лети, говорю! — рявкнул Доу, и на этот раз гнев его, похоже, был не напускной.
Зоб поднял открытые ладони.
— Ты вождь.
— Да, черт возьми!
Доу, нахмурясь, уставился на трещину.
— Я вождь, — повторил он, словно убеждая сам себя.
У Зоба почему-то мелькнула каверзная мысль: не воспринимает ли себя порой Черный Доу кем-то вроде самозванца? И куражливая храбрость его не нуждается ли каждое утро в починке, в штопке? Неприятная мысль.
— Ну что, будем биться?
Взгляд Доу метнулся, и снова прорезалась убийственная улыбка, без примеси сомнения или страха.
— Пора, пора их потоптать да растоптать. Ты слышал, что я говорил Ричи?
— В основном. Он постарается оттеснить их к Осрунгу, а ты идешь прямиком на Героев.
— Пр-рямо на них! — рыкнул Доу, будто одним рыком уже верша свой замысел. — Так поступил бы Тридуба!
— А поступил бы?
Доу на полуслове осекся, махнул рукой.
— Да какая разница? Тридуба вот уж семь зим как в грязи.
— Истинно. Где буду нужен я со своей дюжиной?
— Бок о бок со мной, разумеется, когда я буду рваться на Героев. Ты небось ничего на всем свете так не жаждешь, как вырвать холм из лап Союза?
Зоб тяжело вздохнул. Что-то скажет на это его дюжина?
— Угу. Сплю и вижу.
— Настоящий офицер должен командовать, не спешиваясь — верно я говорю, Горст? Самое подобающее для штаба место — это седло!
Потрепав по гриве своего великолепного серого жеребца, генерал Челенгорм, не дожидаясь ответа, нагнулся и проорал конопатому посыльному:
— Скажи капитану, чтобы очистил дорогу всеми возможными средствами и способами! Дорогу очистить, проход наладить! И пошевелиться, нерасторопный мой молодец! Поспешить! Маршал Крой желает, чтобы дивизия продвигалась на север!
Он крутнулся в седле и рявкнул:
— Ходу, господа, ходу! На Карлеон, к победе!
Челенгорм, бесспорно, выглядел удальцом. Небывало юный для того, чтобы командовать дивизией, с улыбкой, говорящей о том, что он готов ко всему. Одет с восхитительной невзыскательностью — пыльный мундир пехотинца, в седле держится как в любимом кресле. Будь он таким же хорошим тактиком, Черный Доу в веригах давно был бы выставлен на обозрение толпы в Адуе. «Но он не тот, а значит, и мы не те».
За генералом хвостом вилась оживленная кавалькада всевозможных штабистов, адъютантов, связных и едва вышедший из мальчишеского возраста горнист — как осы над вареньем, теснясь, оттирая и перекрикивая друг дружку командными возгласами.
Тем временем из самого Челенгорма градом сыпались путаные и противоречивые ответы, вопросы, указания вперемешку с отдельными размышлениями о жизни.
— Справа, справа, конечно же справа! — это одному офицеру.
— Скажи ему, пусть не беспокоится, беспокойство ничего не решает! — это другому.
— Пошевели их, пошевели, маршалу Крою угодно лицезреть всех к обеду!
С дороги нехотя потеснился большой утомленный отряд пехоты, дождался, когда проедут офицеры, и принялся покорно глотать поднятую пылищу.
— Говядина так говядина, — величаво отмахивался Челенгорм, — или баранина, какая разница, у нас тут дела поважней! Вы подниметесь со мной на холм, полковник Горст? С Героев, очевидно, открывается потрясающий вид. Вы же, как-никак, обозреватель его величества?
«Я шут его величества. Почти такой же шут его величества, как и вы сами».
— Да, генерал.
Челенгорм направил скакуна с дороги, и тот по летящей из-под копыт гальке изящным аллюром влетел на речную отмель. Свита генерала наперегонки заспешила следом, походя обдавая фонтанами брызг отряд тяжелой пехоты, по пояс в воде одолевающий реку вброд. На той стороне из полей вырастал холм, большим зеленым шишаком столь правильных очертаний, что казался рукотворным. Над его плоской макушкой выдавался круг стоячих камней, которые северяне именовали Героями. Справа на уступе виднелся еще один круг, значительно меньших размеров, а слева на отдельном бугре перстом высилась каменная игла. Ближе к берегу тянулись огороды, ветви деревьев гнулись под тяжестью краснеющих яблок, трава усыпана подгнившими падалицами. Челенгорм, потянувшись, сорвал яблоко и с беспечным видом укусил.
— Тьфу, — он поморщился и, сплюнув, отбросил надкушенный плод. — Какие-то несъедобные.
— Господин генерал! — Навстречу, нахлестывая лошадь, к кавалькаде приближался запыхавшийся посыльный.
— Говори, — не сбавляя рыси, бросил Челенгорм.
— Майор Калф, господин генерал, сейчас находится на Старом мосту с двумя отрядами Четырнадцатого. Он спрашивает, следует ли ему продвинуться к близлежащему хутору и установить внешнюю границу…
— Непременно! Сейчас же вперед! Нам нужно пространство! Где остальные отряды?
Но посыльный, торопливо отсалютовав, уже мчался во весь опор к западу. Челенгорм взыскательно оглядел штабистов.
— Остальные отряды Калфа! Где остальной Четырнадцатый полк?
На растерянных лицах подчиненных играли пятна света. Один офицер открыл рот, но ничего не сказал. Другой пожал плечами.
— Быть может, произошла задержка в Адвейне, господин генерал. Из-за узости дорог иной раз возникает неразбериха…
Его перебил еще один посыльный, на взмыленной лошади подлетевший с противоположного направления.
— Господин генерал! Винклер желает знать, надо ли ему выселять жителей Осрунга из их домов и размещать войска…
— Выселять? Нет-нет, не надо выселять!
— Слушаюсь! — гаркнул молодой связной, сдерживая лошадь.
— Постой! Нет, в смысле да, выселить! Всех выселить! А войска расквартировать в домах. Да нет же, постой! Сердца и умы, да, полковник Горст? Надо же, наверное, обеспечить себе поддержку населения? Вы как думаете?
«Я думаю, близкая дружба с королем обеспечила тебе назначение на пост неизмеримо более высокий, чем тот, на котором ты был бы действительно на своем месте. Пожалуй, из тебя получился бы прекрасный лейтенант, сносный капитан, посредственный майор или дрянной полковник, но быть генералом тебе попросту рискованно. Думаю, ты сам это сознаешь и страдаешь от неуверенности, что, как ни парадоксально, заставляет тебя держаться так, будто от тебя зависит все и вся. Думаю, решения ты принимаешь необдуманно и поспешно; одни оставляешь без внимания, а на других настаиваешь с тупым упорством в ущерб всякой логике, полагая, что передумать для тебя означало бы проявить слабость. Потому ты суетишься с мелочами, которые лучше оставить на подчиненных, а затрагивать более крупные вопросы, наоборот, боишься. Оттого подчиненные теребят тебя по каждому пустяку, и ты в них увязаешь и путаешься. Я считаю тебя приличным, честным, храбрым человеком. И при этом глупцом».
— Сердца и умы, — вслух сказал Горст.
Челенгорм расцвел. Посыльный сорвался с места, предположительно, полный решимости завоевать сердца и умы жителей Осрунга и перетянуть их на сторону Союза тем, что им позволят остаться в своих жилищах. Из тени яблонь на солнце выехали остальные офицеры; впереди поднимался травянистый склон холма.
— За мной, друзья, за мной!
Он бросил коня на подъем, без усилия держась в седле, а его эскорт столкнулся с трудностями. Одного лысеющего капитана чуть не сшибло с седла, когда низкая ветка стукнула его по голове. Ближе к вершине холм опоясывала поросшая травой стена, камни в ней держались только под собственным весом. Стена была невысокая, не выше полутора-двух шагов даже с внешней стороны.
Горячий молодой лейтенант попытался отличиться, перемахнув через нее, но конь под ним сробел и чуть не сбросил седока. Уместная метафора насчет вторжения Союза в земли Севера: уйма тщеславия, а в конце замешательство.
Челенгорм, а за ним офицеры колонной проехали в узковатую брешь. Древние камни с каждым ударом копыт становились все крупней, величавей, и вот они уже вздымались над въехавшими, словно придавливая их к плоской вершине холма. Было около полудня; в небе, прогнав остатки утреннего тумана, жарко светило солнце. Торжественные громады белых облаков отбрасывали на леса к северу причудливые тени, а долина внизу купалась в золотистом солнечном свете. Ветер гнал волны по колосистым полям, переливчатым серебром играли речные отмели. На самой высокой башне Осрунга горделиво колыхался флаг Союза. К югу от реки по дорогам клубилась пыль от тысяч марширующих; по отдельным проблескам металла было видно, кто и где движется: вон пехота, вон кавалерия, вон обоз; все это неторопливо текло с юга. Для лучшего обзора Челенгорм поднял коня на дыбы и с недовольством обернулся к офицерам:
— Мы движемся недостаточно быстро, черт побери. Майор!
— Слушаю?
— Вам надо спуститься к Адвейну и как-то их там пришпорить, чтоб пошевеливались быстрее! Нам нужно больше людей на этом холме. И больше людей в Осрунге. Надо их подхлестнуть!
— Слушаюсь!
— И еще, майор.
— Слушаю?
Секунду-другую Челенгорм сидел с открытым ртом, но потом махнул рукой:
— Ладно. Поезжайте!
Ездок тронулся не в том направлении, понял свою ошибку и стал спускаться по холму той же дорогой, какой они сюда въехали.
На широкой поляне, окруженной Героями, царило смятение. Лошадей привязали к двум камням, но одна отвязалась и устроила подлинный тарарам, переполошив остальных и отчаянно лягаясь, несколько испуганных конюхов что было сил висли на поводьях. Штандарт Шестого его королевского величества полка уныло висел по центру круга, рядом с прогоревшим костром, уничижительно мелкий по сравнению с угрюмыми каменными глыбами, которые, казалось, нависали над ним с глухой враждебностью. Боевой дух это нисколько не укрепляло. «Хотя, будем откровенны, моему духу и так ничто не поможет».
Две небольшие повозки, каким-то образом втянутые на холм, опрокинулись, а их разнообразное содержимое — от палаток, мисок и кузнечной утвари до новехонькой стиральной доски, — разлетелось по траве, и солдаты рылись в нем, как мародеры после бегства неприятеля.
— Что вы такое несете, сержант? — допытывался Челенгорм с высоты седла.
На строгого генерала и свору штабистов снизу виновато поглядывал младший командир, смущенный внезапным вниманием таких персон.
— Господин, это, генерал, — он боязливо сглотнул. — У нас тут, это, нехватка малость вышла с арбалетными стрелами.
— Ну и?
— Да вот, те, кто поклажу паковал, боезапас считали очень важным.
— Само собой.
— А потому загрузили его в первую очередь.
— Первую.
— Ну да, господин. В смысле, на самый низ.
— Низ?
— Господин генерал!
Бедолагу-сержанта решительно оттер молодцеватый офицер в безупречном мундире. Задрав подбородок, он отсалютовал так, что щелчок начищенных каблуков резанул по ушам. Генерал свесился с седла и пожал ему руку.
— Рад вас видеть, полковник Веттерлант! Как обстоят дела?
— Неплохо, господин генерал. Шестой полк в основном уже наверху, хотя амуниция по большей части осталась внизу.
Солдаты Веттерланта, как могли, изыскивали себе место среди этого хаоса.
— Подошел батальон Ростодского полка, только загадка, куда у них запропастился командир.
— Подагра, наверно, одолела, — вставил какой-то шутник.
— Это что, могила? — спросил вдруг Челенгорм, указав на притоптанный башмаками пятачок свежевырытой земли в тени камня.
Полковник насупился.
— Мне кажется, э-э…
— Следы присутствия северян есть?
— Мои люди замечали движение в лесах к северу, но явных признаков врага установлено не было. Вероятнее всего, это просто овцы.
Веттерлант шел впереди меж двух вздымающихся глыб.
— А в остальном на этих мерзавцев ни намека. Помимо того, разумеется, что они за собой оставили.
— Ох, — штабист резко мотнул головой.
В ряд лежали несколько окровавленных тел. Один труп был разрублен почти пополам, да еще и лишился половины руки. Мухи вились над вывороченными внутренностями.
— Здесь что, была схватка? — нахмурился Челенгорм.
— Нет, это со вчерашнего. И это наши. Очевидно, разведчики Ищейки.
Полковник указал на горстку северян, среди которых выделялись рослый, с красной птицей на щите, и грузноватый седой старик. Они с молчаливым упорством копали могилы.
— Что это за лошадь? — продолжал выяснение генерал.
Животное лежало на боку, из раздутого брюха торчала стрела.
— Ума не приложу.
Горст оглядел оборонительную линию, уже довольно внушительную. Стену обживали копьеносцы, плечом к плечу по обе стороны бреши, от которой вниз по склону ветвилась неровная тропа. За ними, выше по холму, расположились лучники и арбалетчики. Кто-то возился с оружием, кто-то просто бездельничал, жуя съестные припасы, а пара так и вовсе спорила насчет выигрыша в кости.
— Ладно, — остался доволен Челенгорм, — хорошо.
Что именно вызвало его удовлетворение, он так и не сказал. Вот он хмуро оглядел чересполосицу полей и пастбищ, несколько разрозненных хуторов и леса, зеленым ковром устилающие северную сторону долины. Густой лес вообще покрывает изрядную часть этой страны. Среди деревьев едва виднелись полосы двух дорог, идущих на север меж пустынных холмов. Одна, предположительно, на Карлеон. К победе.
— Северян здесь может укрываться от одного десятка до десятка тысяч, — пробормотал Челенгорм. — Мы должны быть осмотрительны. Нельзя недооценивать Черного Доу. Знаете, Горст, я ведь был в Кумнуре, где сложил голову принц Ладислав. Правда, за день до битвы, но все равно был. Скорбный день для оружия Союза. Еще один такой нам не нужен.
«Я искренне рекомендую тебе сложить полномочия, а командование передать человеку с более достойной боевой репутацией».
— Не нужен, господин генерал.
Челенгорм отвернулся и заговорил с Веттерлантом. Вряд ли его можно в чем-то винить. «Когда я последний раз говорил хоть что-то, достойное внимания? Все тупые кивки да бессвязное квохтанье. Блеяние козла и то более осмысленное».
Он повернулся спиной к ораве штабистов и побрел туда, где копали могилы северяне. За его приближением, опершись на заступ, наблюдал тот седовласый.
— Мое имя Горст.
Пожилой поднял брови. Дивится тому, что с северянином заговаривает человек Союза, или что у эдакого громилы голос как у девчушки?
— А я Черствый. Воюю за Ищейку.
Рот у него был исковеркан, судя по всему, ударом, и слова звучали не совсем внятно.
Горст кивнул на трупы:
— Это твои люди?
— Да.
— Ты здесь бился?
— С дюжиной человека по имени Кернден Зобатый. — Седовласый потрогал ушибленную челюсть. — За нами было число, а вот победа оказалась за ними.
Горст хмуро оглядел круг камней.
— У них была высота.
— Она, и еще Жужело из Блая.
— Кто?
— Есть такой герой с дырой, — мрачно усмехнулся человек с красной птицей на щите.
— Из северных краев, там, в долинах, — пояснил Черствый, — пуржит, черт его, без малого каждый день.
— Сумасшедший выродок, — буркнул кто-то из людей Черствого, с перевязанной рукой. — Говорят, ссаки свои пьет.
— А я слышал, он детей жрет заживо.
— У него меч, который, поговаривают, свалился с неба, — Черствый отер лоб мощным предплечьем. — Они там в своих снегах ему поклоняются.
— Поклоняются мечу? — переспросил Горст.
— Думают, что его вроде как Бог уронил. А вообще кто знает, чего они там думают? Но так или иначе, этот Жужело-Щелкун — змей на редкость опасный. — Черствый лизнул прореху в зубах, судя по кислой гримасе, свежую. — На собственном опыте могу сказать.
Горст с прищуром оглядел лес, лоснящийся под ярким солнцем темной зеленью.
— Ты думаешь, люди Черного Доу где-то рядом?
— Думаю, да.
— А почему?
— Потому что Зобатый дрался меньшим числом, а он не из тех, кто сшибается насмерть дурости ради. Видно, Черному Доу шибко уж понадобился этот холм. — Пожав плечами, Черствый снова взялся за заступ. — Сейчас хороним этих бедолаг и идем вниз. Я ухожу, оставляя здесь, на склоне, свой зуб и своего племянника в грязи. И уж больше в этом треклятом месте я оставлять ничего и никого не собираюсь.
— Благодарю.
Горст повернулся и пошел обратно к Челенгорму со свитой, которые разгоряченно обсуждали, где разместить последний подошедший отряд, перед разрушенной стеной или все же за ней.
— Генерал, — сообщил с ходу Горст, — разведчики считают, что Черный Доу может быть где-то поблизости!
— Надеюсь на это! — парировал Челенгорм, не придавая словам Горста никакого значения. — Переправы в наших руках! Занять все три было нашей первейшей задачей!
— По-моему, их не три, а четыре, — послышался тихий голос.
Ропот в эту секунду стих, и все уставились на молоденького лейтенанта, оробевшего от такого внимания.
— Четыре? — Генерал обернулся всем корпусом. — Есть Старый мост, к западу.
Челенгорм резко махнул рукой, чуть не сбив полноватого майора.
— Есть мост в Осрунге, восточнее. Это два. Ну, и перекаты. Так что всего три переправы.
Он выпростал перед лицом лейтенанта три крупных пальца.
— И все в наших руках!
— Разведчик, господин генерал, сообщил мне, — лейтенант зарделся, — что есть еще тропа через болота, дальше к западу от Старого моста.
— Тропа, через болота? — Челенгорм покосился на запад. — Тайный путь? То есть северяне могут им воспользоваться и нас обойти! Молодец, лейтенант, хвалю!
— Премного благодарен, господин…
Генерал крутнулся в одну сторону, затем в другую. Из-под каблуков у него взметался дерн, а, судя по орлиным взорам во всех направлениях, верная стратегия с такой же резкостью меняла ракурс.
— Кто еще не перешел реку?
Офицеры потесней обступили военачальника, стремясь быть на виду.
— Восьмой здесь?
— Я думал, остальные из Тринадцатого…
— Первый кавалерийский полковника Валлимира все еще там размещается!
— Кажется, у них там есть один батальон, их только что воссоединили с лошадьми…
— Прекрасно! Послать к полковнику Валлимиру — пусть бросит тот батальон на болота. Пускай там рассредоточится.
Пара офицеров довольно кивнула, остальные переглянулись с беспокойством.
— Целый батальон? — растерялся один. — А та тропа годна ли для…
Челенгорм властно отмахнулся.
— Полковник дан Горст! Прошу вас переправиться через реку и передать мои указания полковнику Валлимиру. Нам надо подстраховаться от неприятных сюрпризов со стороны врага.
Горст ответил после некоторой паузы:
— Генерал, я бы предпочел остаться там, где могу…
— Всецело понимаю. Вы хотите быть ближе к бою. Но король в последнем письме особо подчеркивал, чтобы я держал вас подальше от опасности. Делал все возможное. Так что не волнуйтесь, передний край прекрасно справится без вас. Мы, друзья короля, должны быть заодно, не так ли?
«Все королевские глупцы, выделывающие коленца в шутовских мундирах под безумную музыку горна. Пускай один из них, с дурацким голосом, впряжется в еще одну телегу: то-то будет умора».
— Слушаюсь, господин генерал.
И Горст пошагал к своему коню.
Кальдер понукал коня по тропке — такой заросшей, что едва проглядывала. На лице принца, как приклеенная, застыла чванливая ухмылка. Интересно, присматривают ли за ним сейчас Мелкий с Глубоким? Как пить дать, исходя из того, что он для них — самый верный источник дохода. А впрочем, кто его знает. И пусть таким, как Глубокий и Мелкий, нет дела до того, как его высочество относится к их негласному присутствию, он бы сейчас, именем мертвых, не возражал против их компании. Как изголодавшийся бывает доволен брошенной ему коркой хлеба, так и у него, Кальдера, после встречи с Кернденом Зобатым разыгрался аппетит на приветливые лица.
Он уже как сквозь строй проехал через людей Железноголового, впитывая их презрительную насмешливость; и через расположение Тенвейза, где кожей ощутил глухую враждебность. И вот теперь он держал путь в леса на западной оконечности долины — туда, где обретались люди Скейла. Воинство его брата. На самом деле, его люди, хотя Кальдер не чувствовал, что они принадлежат ему. Крутого вида и разбойного нрава парняги, истрепанные беспрестанными переходами и исполосованные в беспрестанных стычках. Поизносившиеся вдали от благодеяний Черного Доу, за скуднейшую плату они делали самую муторную работу. Так что праздновать что-либо — а уж тем более прибытие трусоватого братца их вождя — эта вольница была не в настроении.
И неважно, что он по этому случаю влез в кольчугу, надеясь хотя бы выглядеть как принц-воин. Кольчуга — давнишний подарок отца — сделана из стирийской стали, то есть легче большинства сплавов северян, но все равно тяжелая, как наковальня, и жаркая, как овчина. Представить сложно, как люди могут не снимать эти железяки по нескольку дней кряду. Бегать в них. Спать. Да еще и сражаться. Особенно последнее: сущее безумие. В смысле, тяга сражаться. И что люди в этом находят? А ведь немногие в ней, этой самой тяге, могут потягаться с его братцем Скейлом.
А вот и он, сидит на корточках посреди опушки, перед расстеленной картой. По левую руку от него Бледноснег, по правую Ганзул Белый Глаз — соратники отца еще с тех времен, когда он правил большей частью Севера. Некогда приближенные, пережившие долгую череду падений с той самой поры, как Девять Смертей сверг с престола отца. И павших почти столь же низко, как и сам Кальдер. Они с братом родились от разных матерей, а насчет Скейла ходила шутка, что он-де был зачат от быка. Скейл и в самом деле чем-то его напоминал — да не простого, а самого что ни на есть упрямо-норовистого и мускулистого. С Кальдером они выглядели противоположностями почти во всем. Брат был светлым, как альбинос, а Кальдер — изысканный брюнет; брат — воплощение грубости, Кальдер — сплошная утонченность. К тому же Скейл отличался вспыльчивостью и тугодумством. Совсем не как отец. В Бетода пошел именно Кальдер, и все это знали. Потому, должно быть, и ненавидели. Из-за этого он и прожил бо́льшую часть жизни, лавируя и подлаживаясь, как презренный лицедей.
Заслышав приглушенный топот копыт, Скейл поднял голову и с широкой улыбкой размашисто зашагал навстречу, чуть припадая на одну ногу — память, оставленная Девятью Смертями. Двухслойная кольчуга висела на нем свободно, как ночная рубашка; тяжелые кольца и пластины из закаленной стали сплошь в царапинах и вмятинах. «Всегда будьте вооружены», — говорил им отец, и Скейл, похоже, истолковал это буквально. Поверх кольчуги крест-накрест пересекались ремни, поблескивало оружие: два меча и здоровенная палица у пояса, три ножа на виду и бог весть сколько еще припрятано. Голова обвязана, сбоку побуревшее пятно; вон и рубчик на брови прибавился, пополнив быстро растущую коллекцию шрамов. Похоже, увещевания Кальдера о том, чтобы брат поберег себя и не кидался напропалую рубиться, имели действия не больше, чем попытки брата завлечь Кальдера в гущу боя.
Кальдер сполз с седла, что в кольчуге оказалось ох как непросто — пришлось делать вид, что просто спина затекла от долгой скачки.
— Скейл, чугунная твоя башка, как ты…
Брат стиснул его в сокрушительном объятии и, подтянувшись так, что ноги чуть не оторвались от земли, сердечным поцелуем обмусолил Кальдеру лоб. Тот, решительно бездыханный, тоже как мог обнял брата в ответ. Немилосердно утыкалась в живот рукоять меча, а на глаза наворачивались слабовольные слезы от щемящей радости видеть и чувствовать близкого человека.
— Да слезь ты! — просипел он, колотя Скейла по спине на манер поверженного борца. — Слезай уже!
— Ах, славно снова тебя, чертяку, видеть!
Скейл мотал его из стороны в сторону, как расшалившийся ловелас новую зазнобу. Перед Кальдером невнятно мелькали Бледноснег с Ганзулом. Судя по виду, ни один обниматься с Кальдером в обозримом будущем не собирался. Радости и воодушевления их глаза тоже не выказывали. Этих названных он помнил еще по добрым старым временам, когда они преклоняли колено перед его отцом или восседали с ним за длинным столом и возносили победные здравицы. Но это все давно минуло. Сейчас они, несомненно, прикидывают, надлежит ли им выполнять указания этого выскочки, и сама эта мысль им поперек души. Чего ради?
Иное дело Скейл. Он у воинов всегда в почете: верный, сильный, храбрый до безрассудства. В этом смысле Кальдер с ним и рядом не стоял, и это всем известно.
— Что у тебя с головой? — спросил он, едва Скейл отпустил его.
— Это? Да ерунда, ничего.
Скейл сорвал и отбросил повязку. «Ничего» было преувеличением: желтоватые волосы побурели от запекшейся крови.
— Да ты, я вижу, и сам поранился. — Он бесцеремонно хлопнул Кальдера по ушибленной губе. — Баба какая куснула?
— Если бы. Бродд Тенвейз пытался меня убить.
— Что?
— В самом деле. Послал за мной троих, когда я выехал из стана Коула Ричи. Хорошо, что Глубокий с Мелким присматривали и… ну ты понял…
Скейл из смятения перескочил в ярость — две любимых его эмоции, без особого меж собою зазора. Небольшие его глаза открывались все шире и шире, пока зрачки не оказались окаймлены со всех сторон белком.
— Ах он гниль, старая падаль… Порешу!
Он начал вытягивать из ножен меч, как будто и впрямь собирался броситься напролом через леса к развалинам, где сидел на троне их отца Черный Доу, и тут же развалить Бродда Тенвейза надвое.
— Да будет тебе, будет!
Кальдер обеими руками ухватился за запястье Скейла, который остановился лишь тогда, когда без малого проволок брата с полшага по земле.
— Язви его!
Стряхнув Кальдера, Скейл рукой в латной рукавице шибанул по ближайшему дереву, отбив кусок коры.
— Выбить из него душу вместе с дерьмом! Убить, растоптать! Прикончим его!
Он саданул по дереву еще раз, пустив облачко опилок. Ганзул смотрел чуть устало, Бледноснег слегка утомленно; по всему было видно, что приступ гнева у вождя они наблюдают отнюдь не впервые.
— Эдак мы всех заметных персон поубиваем, — возразил Кальдер, примирительно поднимая ладони.
— Так ведь он, подлец, думал тебя убить, разве нет?
— Я — особый случай. Пол-Севера желает видеть меня мертвым.
Это была неправда: счет склонялся, скорее, к трем четвертям.
— Да и доказательств у нас нет.
Он положил руку брату на плечо и заговорил негромко и вдумчиво, как в свое время отец:
— Политика, брат, политика. Чуешь? Во всем нужна деликатность, равновесие.
— Да к хренам эту политику и деликатность вместе с ней!
Впрочем, гнев Скейла шел на убыль; во всяком случае, настолько, что выпученным глазам уже не грозило лопнуть.
— Неужто нельзя просто биться?
Кальдер протяжно вздохнул. И этот неуемный простофиля, бузотер-рубака — сын их общего отца? А может статься, и наследник?
— Наступит время и для битвы, а пока мы должны ступать осторожно. У нас не хватает союзников, Скейл. Я разговаривал с Ричи. Так вот, он против меня не пойдет, но и за меня тоже не встанет.
— Трус ползучий, негодяй!
Скейл поднял кулак, собираясь опять вдарить по дереву, но Кальдер нежно, одним пальцем его отклонил.
— Его заботит лишь собственная дочь.
Хотя не только его.
— Есть еще Железноголовый и Глама Золотой, но они к нам расположены не очень. Если б не их всегдашняя междоусобица, они бы, полагаю, просто умоляли Доу дать им возможность со мной расправиться.
Скейл нахмурился.
— Ты думаешь, за всем этим стоит Доу?
— Ну а ты как думал?
Кальдеру приходилось подавлять гневное отчаянье в голосе. Он позабыл, насколько беседа с братом может напоминать разговор с дубовым пнем.
— И Ричи наверняка слышал из уст Доу, что тот не прочь видеть меня мертвым.
— Погоди, — Скейл с обеспокоенным видом покачал головой. — Что-то я этого не слышал.
— Можно подумать, он бы тебе это сказал.
— Но ты был у него в заложниках. — Судя по сдвинутым бровям, брат изо всех сил старался соображать. — Зачем ему тогда тебя выпускать?
— Потому что он надеется, что я начну плести сети заговора, и тогда он сможет меня во всеуслышание разоблачить и со всеми основаниями, честь по чести повесить.
— Ну так ты не плети, и все будет тихо-мирно.
— Ты соображай хоть немножко!
На возглас Кальдера отвлеклась от кружек с водой пара карлов; пришлось понизить голос. Скейл мог себе позволить терять терпение, Кальдер — нет.
— Нам нужно себя защитить. У нас всюду враги.
— Это верно. И есть еще один, о котором ты совсем ничего не сказал. Насколько я могу судить, самый опасный из всех.
Кальдер на секунду замер, прикидывая, кого не учел.
— Драный Союз! — Толстым пальцем Скейл указал через деревья на юг. — Крой с Ищейкой и сорок тысяч солдат! Те, против кого мы воюем! Во всяком случае, я.
— Это война Черного Доу, не моя.
Скейл медленно повел головой из стороны в сторону.
— А ты никогда не думал, что делать то, чего тебе велено, и есть на самом деле более легкий, дешевый и безопасный путь?
— Думал, но решил иначе. Нам нужно…
— Послушай сюда. — Скейл подошел и посмотрел Кальдеру в глаза. — Предстоит битва, и надо сражаться. Ты понимаешь? Это Север. И сражаться необходимо.
— Скейл…
— Из нас двоих умом вышел ты. Ты несравненно умнее меня, это всем известно. Видят мертвые, это известно и мне.
Он подался еще ближе.
— Но люди за одним умом не пойдут. Им подавай еще и силу. Их уважение надо завоевать.
— Гм, — Кальдер поежился под жесткими, испытующими взглядами солдат. — Ну а, скажем, разжиться им у тебя я не могу?
— Когда-нибудь я отсюда уйду. Сгину в одночасье. И тогда тебе потребуется свое уважение, собственное. Нет необходимости ходить ради этого по пояс в крови. Надо просто разделять с людьми их нужду, лишения и опасность.
Кальдер жиденько улыбнулся.
— Как раз опасность меня и пугает.
Впрочем, нужда с лишениями, если честно, тоже не вызывали у него восторга.
— А вообще страх — это хорошо.
Легко говорить это тому, у кого череп настолько чугунный, что страх туда не проникает.
— Отец наш боялся всю жизнь, все дни напролет. Это держало его в ладу. То есть начеку.
Скейл взял Кальдера за плечо так, что противиться было бесполезно, и повернул лицом к югу. Меж стволами деревьев на краю леса виднелись длинные клинья полей — золотистые, зеленые; коричневые там, где поля стоят под паром. Слева вдалеке маячила западная шпора Героев. Поверху торчал Палец Скарлинга, а у подножия панораму под углом разрезал серый отрезок дороги.
— Этот тракт ведет к Старому мосту, — сказал Скейл. — Доу угодно, чтобы мы его взяли.
— Чтобы ты его взял.
— Чтобы мы. Он едва защищен. Щит у тебя есть?
— Нет.
Равно как и желания отправиться туда, где он может понадобиться.
— Бледноснег, одолжи ему щит.
Старый воин с восковым лицом передал щит Кальдеру — белой благородной расцветки. Давно, ох давно Кальдер держал эту штуковину в руках, скакал с ней по дворику на занятиях по бою на мечах. Он успел позабыть, сколько эта чертова обуза весит. Взял в руку, и вспомнились прежние унижения, все как одно от рук братца. Но их до скончания дня собирались, судя по всему, заменить новые. Если удастся их пережить.
Скейл еще раз пошлепал Кальдера по ушибленной щеке, опять с неприятной жесткостью.
— Держись возле меня, щит перед собой. И тогда прорвешься как надо.
— Что ж, будь по-твоему, — Кальдер без воодушевления поднял щит.
— Кто знает? — Брат хлопнул его по спине. — Может, у тебя получится.
— Что, Танни, влюбился в эту чертову кобылу?
— Она в разы более приятный собеседник, чем ты, Форест, да к тому же куда более удобна для передвижения, чем пешая ходьба. Не так ли, моя малютка?
Он припал лицом к лошадиной морде, сунул дополнительную горсть раздобытого где-то зерна.
— Любимейшее мое животное во всем этом чертовом сборище, именуемом армией.
Кто-то похлопал по руке.
— Капрал?
Это был Желток, поглядывающий в сторону холма.
— Нет, Желток. Боюсь, ты на это претендовать не можешь. Тебе еще работать и работать, прежде чем ты перестанешь быть для меня хотя бы наименее любимым животным.
— Я не о том, капрал. Это вон там не Гурст?
— Горст, — поправил Танни и нахмурился.
Короткошеий фехтовальщик переправлялся через реку с дальней стороны огородов. Конские копыта взбивали фонтаны брызг, поблескивало на ярком свету оружие. Вот он, пришпорив коня, взлетел на берег и пустился прямиком к кучке полковых офицеров, чуть не сбив молоденького лейтенанта. В общем-то умора, если бы не было в облике Горста чего-то такого, отчего пропадало всякое желание смеяться. Удивительно ловко для своей комплекции соскочив с седла, он спешным шагом подошел к полковнику Валлимиру и отсалютовал. Танни отбросил гребень и, навострив слух, приблизился к офицерскому собранию. За долгие годы службы у капрала выработался острейший нюх на то, когда ему светит нагоняй, и вот именно сейчас им попахивало как нельзя более ощутимо. Горст с полминуты бесстрастно что-то говорил. Валлимир махнул рукой в сторону холма, затем куда-то на запад. Снова заговорил Горст. Танни подобрался ближе в попытке уловить подробности. Валлимир сокрушенно хлопнул себя по бокам и обернулся с криком:
— Первый сержант Форест!
— Слушаю!
— Через болота к западу от нас, по всей видимости, проходит тропа.
— Очень может быть, господин полковник!
— Генералу Челенгорму угодно, чтобы мы отрядили туда Первый батальон. Убедиться, что северяне не могут использовать ее против нас.
— Болото за Старым мостом?
— Да.
— Так ведь мы не сможем провести лошадей через…
— Я знаю.
— Нам же их только что вернули, господин полковник.
— И это знаю.
— Но… Куда же мы их на это время денем?
— Оставите их, черт возьми, здесь! — бросил раздраженно Валлимир. — Думаете, мне нравится посылать половину полка через чертову топь без лошадей? А? Вот вам лично нравится?
Форест выпятил челюсть, шрам на щеке дернулся.
— Лично мне нет, господин полковник.
Валлимир без слов пошел прочь, на ходу жестом подзывая к себе офицеров. Форест все еще стоял, отчаянно скребя в затылке.
— Капрал? — полушепотом спросил из-за спины Желток.
— Ну?
— Это еще один пример, как вышестоящий начальник срет на голову подчиненному?
— Хвалю, Желток. Кто знает, может, из тебя еще выйдет солдат.
Форест, руки в боки, остановился перед своим подразделением. Хмурый взгляд сержанта был направлен куда-то вверх по реке.
— Похоже, у Первого батальона появилось задание.
— Чудесно, — бормотнул Танни.
— Лошадей оставляем здесь и направляемся к западу, переходим там болото.
Слова его встретил разочарованный гул голосов.
— Думаете, мне это по нраву? Все, пакуемся и марш вперед!
И Форест потопал разносить приятную новость дальше.
— А сколько человек в батальоне? — поинтересовался Ледерлинген.
— Когда выходили из Адуи, было человек пятьсот, — сказал со вздохом Танни. — А теперь сотни четыре, плюс-минус один-два рекрута.
— Четыре сотни? — переспросил Клайг. — Через болото?
— Это что ж за болото такое? — пробормотал Уорт.
— Такое, сякое! — визгнул Желток, как сердитая собачонка на собаку покрупнее. — Такое же идиотское, как ты! Грязюки по уши, и конца-краю нет! Какое еще оно может быть?
— Но… — Ледерлинген поглядел сначала вслед Форесту, затем на свою лошадь, куда было навьючено все его добро и частично капрала. — Дурь какая-то.
Танни устало потер глаза большим и указательным пальцами. Сколько же еще вдалбливать молодому пополнению прописные истины?
— Слушайте сюда. Вы вот думаете, как люди в большинстве случаев глупы. Тупы, дурашливы, чудаковаты. Подвыпившие старики. Женщины на сельской ярмарке. Мальчишки, что кидаются камнями в птичек. Сама жизнь. Глупость и тщеславие, себялюбие и пустое мотовство. Мелочность, недалекость. Вы думаете, война заставляет людей смотреть на вещи иначе. Выправляет, делает их лучше. Что когда в двух шагах смерть, люди объединяются против лишений, коварства врага, что они вынуждены соображать четче, быстрее, быть… чище. Вести себя достойнее, лучше. Геройски.
Он начал снимать с луки седла поклажу.
— А оно все то же самое. Более того, из-за тревоги и страха все только хуже. И немного остается таких, кто не теряет ясность ума, когда ставки делаются чрезмерно высоки. Так что на войне люди еще глупее, чем в остальную свою бытность. Думают больше, как увильнуть от долга, урвать славы или спасти шкуру, а никак не о том, как все наилучшим образом выполнить. Ничто так не прощает тупость, как солдафонство. И ничто так ее не поощряет.
Он оглядел рекрутов, которые, в свою очередь, онемело пялились на него. Один Желток самозабвенно тянулся на цыпочках, пытаясь снять копье со своего коня, едва ли не самого крупного в полку.
— Ничего, — успокоил капрал. — Болото, оно большое. На всех хватит. Если кто утопнет, оно плюнет и не поморщится.
Он отвернулся и нежным движением похлопал по шее кобылу.
— Ну что, старушка. Побудь тут еще немножко одна, без меня. Шибко не скучай.
Легкоступ стриг Агрика, когда Зоб возвратился к своей дюжине — точнее, семерке. Восьмерке, если считать его самого. Интересно, была ли хоть у кого-нибудь дюжина, которая бы действительно насчитывала двенадцать человек. У него уж точно нет. Агрик сидел на поваленном стволе, затянутом плющом, и угрюмо смотрел в никуда, а над его лицом щелкали овечьи ножницы.
Жужело стоял, прислонясь к дереву, обнимая воткнутый в землю Меч Мечей. Рубаху Жужело почему-то снял и красовался в старом, провонявшем потом кожаном жилете, из которого торчали длинные жилистые руки. Впечатление такое, что чем сильнее сгущалась опасность, тем меньше на Щелкуне становилось одежды. Так, глядишь, когда с долиной будет кончено, ему придется разгуливать с голым задом.
— Зобатый идет! — огласил Жужело, торжествующе поднимая меч.
— Эйе, воитель, — сказал из ветвей Дрофд.
Он сидел на суку, спиной к стволу, и вытачивал стрелу; вниз завитками спархивали стружки.
— Ну что, не прибил тебя Черный Доу? — спросила Чудесница.
— Во всяком случае, не сразу.
— Что делать будем, он сказал? — кивнул на скопившихся в лесу людей Йон.
Перед уходом Зоба волос на нем было не в пример больше. Стрижка его старила, выдавая морщинки вокруг глаз и седину на бровях, которых Зоб прежде не замечал.
— У меня ощущение, что теперь Доу вдарит во всю мощь.
— Вдарить-то он вдарит, — неохотно отозвался Зоб.
Он уселся под куст и уставился на лес. Там, под листвой, проглядывал словно иной мир — темный, уютный. Спокойный, будто погруженный в прохладную воду. А снаружи сияло солнце. Дымчатые поля ячменя под ярко-синим небом; из долины сочной зеленью выпирает холм со старыми камнями на макушке, Героями, застывшими в бессмысленном карауле.
Зоб указал налево, в сторону Осрунга. Вдали едва виднелся забор и пара серых башен.
— Первым выдвигается Ричи и бьет по Осрунгу, — Зоб поймал себя на том, что шепчет, даром что до обжившего холм Союза отсюда не долетит и стрела, и его там все равно не расслышат, хоть ори во все горло. — Он понесет все штандарты, как будто это удар главных сил. Надежда на то, что сколько-то человек они снимут с Героев.
— Думаешь, они на это клюнут? — усомнился Йон. — Звучит неубедительно.
Зоб пожал плечами.
— Все фокусы кажутся неубедительными тем, кто знает о неминуемости удара.
— Разница небольшая, снимутся они или не снимутся, — Жужело висел врастяжку на суку с закинутым за плечи мечом. — Нам все равно взбираться на тот же самый холм.
— Разница есть, если на холме к нашему появлению будет вполовину меньше народу, — бросил Дрофд со своей жердочки.
— Ну а если, будем надеяться, все же клюнут, — Зоб повел рукой в сторону поля и пастбища между Осрунгом и Героями, — если они пошлют сколько-нибудь людишек вниз, там их встретит со своей ратью Золотой. Ухватит этих молодцов за шиворот посреди равнины и погонит до самой реки.
— Пускай потопит всю эту мразь, — рыкнул Агрик с редкой для него кровожадностью.
— Тем временем Доу сделает главный ход. Бросок прямиком на Героев, а на флангах Железноголовый и Тенвейз со своими орлами.
— И как оно должно обернуться? — спросила Чудесница, потирая новый шрам.
— У Доу? Он двинется прямо в лоб и обратит в грязь все, что еще не стало грязью.
— А мы?
Зоб сглотнул.
— А мы бок о бок.
— Впереди по центру, что ли?
— Опять на тот треклятый холм? — проворчал Йон.
— Жаль, что в прошлый раз там с Союзом не схватились, — сказал Жужело, раскачиваясь и перебираясь с ветки на ветку.
Зоб указал направо.
— Там в лесах у Соляной пади Скейл. Как только Доу делает ход, он бросает свою конницу по Устредской дороге и перехватывает Старый мост. Он и Кальдер.
Йон ехидно усмехнулся.
— Твой старый дружок Кальдер?
— Он самый, — ответил Зоб. — Вместе со Скейлом.
— Ну, тогда этот прекрасный дол точно будет наш, — пропела Чудесница. — Снова.
— Стало быть, Ричи, Золотой, — взялся загибать пальцы Дрофд, — Железноголовый, Тенвейз, Скейл, сам Доу… Ого, получается тьма народу.
Зоб кивнул.
— Столько враз в одном месте за Север, пожалуй, никогда еще не дралось.
— Ох и мясорубка тут будет, — зажмурился Йон, — ох и рубилово.
— Потом, глядишь, песню сложат, — Жужело обвил ногами толстый сук и висел вниз головой, по одному ему известной причине.
— Ох мы и покажем этим южанам, — воскликнул Дрофд без особой, впрочем, уверенности.
— Именем мертвых, надеюсь на это, — поддакнул против воли Зоб.
— А позолоту, воитель, раздобыл? — подался вперед Йон.
Зоб поморщился.
— Доу был не в том настроении, — под общий и вполне ожидаемый стон разочарования сказал он. — Позднее раздобуду. Не переживайте. Она вам причитается, и я ее добуду. Поговорю вон с Треснутой Ногой.
Чудесница цыкнула зубом.
— Проще добиться смысла от Жужела, чем монетки от Треснутой Ноги.
— Где-то я это уже слышал, — съязвил долговязый.
— Ты лучше о другом думай, — Зоб шлепнул Йона по груди тыльной стороной ладони, — вот заберешься на холм, и тебе будет причитаться уже две позолоты. Тебе ж их сейчас все равно промотать негде? Как-никак, сражение на носу.
С этим поспорить сложно. Народ вовсю прибывал, в полной экипировке и готовности. Под шорох и бряцание, шепот и лязганье ряд за рядом выстраивались между деревьями. Трепещущие пятна света сквозь ветки и листву падали на сосредоточенные хмурые лица, поблескивали на шлемах и обнаженных мечах.
— А когда мы последний раз были в более-менее приличном бою? — спросила Чудесница.
— Когда? — Зоб призадумался. — А помнишь схватку под Олленсандом?
Йон сплюнул.
— Тоже мне, нашли приличную.
— А помните, тогда, в Высокогорье? — высказал свое мнение Легкоступ, смахивая остриженные волосы с плеч Агрика, — когда пытались выбить Девятипалого из той чертовой щели?
— Сколько с той поры лет минуло — семь? Восемь?
Зоб содрогнулся от воспоминания о том кошмаре: десятки бойцов всем скопом втиснуты в каменную расселину, да так, что не продыхнуть, не размахнуться — сразу же утыкаешься в товарища или неприятеля, — и колешь, пинаешь, кусаешь друга или недруга. Они не чаяли выбраться оттуда живыми. И вот теперь снова идти на тот же риск? Какого черта.
Он оглядел неглубокую чашу лощины между лесами и Героями. Ох, далековато бежать для старика с ненадежным коленом. Много сложено песен о славных атаках, но у обороняющихся есть одно неоспоримое преимущество: не они идут на врага, а враг идет на них. Зоб перенес вес с одной ноги на другую, пробуя, как коленке поуютнее. Какое там: что колено, что икра, что бедро — сплошная боль. Он аж хрюкнул. Вот так и жизнь в целом. Зоб оглянулся оценить готовность дюжины. Ничего себе: за спиной на одном колене стоит сам Черный Доу — в каких-нибудь десяти шагах, у куста папоротника. В одной руке топор, в другой меч, а за ним Треснутая Нога, Хлад и самые ближайшие карлы. Без мехов и украшений он выглядел как обычный воин, один из многих. Алчность выдавал лишь хищный оскал; судя по всему, мечту о резне Доу жаждал воплотить с такой же силой, с какой Зоб хотел, чтобы она не состоялась вовсе.
— Смотрите, чтоб не поубивало, всем ясно? — Зоб оглядел своих, сжав руку Легкоступу.
Все покачали головами — кто насупленно, кто с ухмылкой («есть», «да ну», «чур, не меня»). Все, кроме Брека, сидящего особняком; бледное лицо в бисеринах пота.
— Смотри, чтоб не убило, понял, Брек?
Горец растерянно оглянулся, как будто не сразу сообразил, где находится.
— А?
— Ты в порядке?
— Ага. — Он неловко стиснул Зобу предплечье. — Очень даже.
— Нога как, не заболит на бегу?
— Срать, и то больней бывало.
Зоб приподнял бровь.
— Чтоб как следует просраться, иной раз надо постараться?
— Воитель.
Дрофд кивком указал на просвет между деревьями. Зоб пригнулся: там двигались люди, верховые; с того места, где пригибался Зоб, виднелись лишь головы и плечи.
— Разведчики Союза, — прошептала Чудесница ему на ухо.
Наверно, молодцы Ищейки прочесывают поля и постройки, и теперь вот близятся к деревьям. Лес по всей долине кишит вооруженными северянами в доспехах — удивительно, как их до сих пор не заметили.
Доу это, понятно, учел. Он махнул топором на восток с таким хладнокровием, будто просил поднести кружку с брагой.
— Пусть лучше Ричи выступает, пока они не разнюхали наш сюрприз.
Сигнал пошел: каждый в цепи просто повторял жест Доу.
— Ну вот, опять пошло-поехало, — проворчал Зоб, покусывая ногти.
— Поехало, — процедила сквозь зубы Чудесница, держа в руке обнаженный меч.
— Староват я для всей этой дерьмовщины.
— Пожалуй.
— Надо было жениться на Кольвен.
— Ага.
— И на покой давно пора.
— Точно.
— Слушай, ты можешь, черт тебя дери, перестать со мной во всем соглашаться?
— А что нам говорит устав? Поддерживать вождя, неважно в чем. Вот я и соглашаюсь. Ты слишком стар, тебе надо было жениться на Кольвен и на покой.
Зоб вздохнул, подавая руку.
— Вот уж спасибо за поддержку.
— Завсегда, — пожала ему руку Чудесница.
Глубокий, низкий звук донесся с востока — это протрубил рог Ричи. От него словно загудела земля, а у Зоба зачесалась голова. Еще рожки́, и подобный отдаленному грому топот ног, лязг металла. Зоб напрягся, подавшись вперед и цепко вглядываясь меж черных стволов деревьев, где там люди Ричи. Но, как ни гляди, глаза различали лишь дальние крыши Осрунга за залитыми солнцем полями. Боевые кличи поплыли над долиной, эхом отзываясь среди деревьев. У Зоба мурашки побежали по коже, отчасти от страха перед тем, что грядет, а отчасти из-за желания вскочить и добавить свой голос.
— Уже скоро, — шепнул он, облизывая губы и приподнимаясь.
Боль в ноге как-то даже ослабла.
— Надо полагать, — сказал рядом Жужело.
Обнаженный Меч Мечей он держал одной рукой, а другой указывал в сторону Героев.
— Видишь, вон там, Зобатый?
На зеленых склонах вроде как копошились люди. Судя по всему, собирались вокруг штандарта.
— Спускаются. Значит, добрая встреча их ждет с парнями Гламы Золотого, в тех вон полях. Так ведь?
Жужело хмыкнул.
— Очень добрая.
Зоб медленно покачал головой.
— И ты вообще нисколько не тревожишься?
— А с чего? Я же говорил: Шоглиг мне назвала день и место моей кончины, и…
— Давай не здесь и не сейчас, в стотысячный раз, — сердито оборвал Зоб. — А она не говорила, может, ты нынче без ног останешься?
— Нет, этого не говорила, — вынужден был признать Жужело. — А если и останусь, то какая разница, скажи на милость? Я по-прежнему смогу сидеть у огня и нести околесицу, без ног.
— А если без рук, без ног?
— Н-да. Если такое произойдет… Надо будет начать подумывать об уходе от дел. Ты славный человек, Кернден Зобатый.
Жужело ткнул его в ребра.
— Может, я передам Меч Мечей тебе. Если ты все еще будешь дышать, когда я переправлюсь к отдаленным берегам.
Зоб крякнул.
— Ну уж уволь. Я с эдакой оглоблей по горам по долам таскаться не буду.
— А ты думаешь, я выбрал с ней таскаться? Это Дагуф Коль на меня указал с погребального костра, после того как Шанка вырвал ему внутренности. Буро-лиловые.
— Чего?
— Да внутренности. Он должен, Зоб, кому-то перейти. Не ты ли извечно твердишь, что поступать нужно по-правильному? Так что он должен кому-то достаться, перейти.
Они еще постояли, щурясь на яркое небо. Ветерок шелестел в ветвях; листики падали на копья, шлемы и плечи сидящих в подлеске людей. В кронах деревьев щебетали птицы, чик-чертов-чирик, а вдали гудели отзвуки броска Ричи. По восточному склону Героев ручейком стекали люди. Союз. Все же спускается. Зоб потер вспотевшие ладони и вынул меч.
— Жужело.
— Ай?
— А ты никогда не думал, что Шоглиг могла ошибаться?
— Перед каждой, дьявол ее сожри, схваткой, в которую лезу.
Горст чутко вскинул голову. Ему показалось, что ветер доносит дальний-предальний шум голосов, и хотя слов не разобрать, шум этот полон неистового волнения.
«Показалось, наверное. К этому у меня талант». Здесь, за рекой, никаких признаков волнения не наблюдалось. Люди растянулись по южному берегу. В основном они нежились на солнце возле мирно пасущихся рядом лошадей. Один бедолага давился кашлем над трубкой с чаггой. Вон, пуская по кругу фляжку, тихо напевает кружок солдат. Непорядок, ну да за всем не уследишь. Невдалеке на пригорке командир полка Валлимир спорит с посыльным о смысле последнего распоряжения генерала Челенгорма.
— Это я вижу. Но генерал просит вас удерживать вашу текущую позицию.
— Удерживать, разумеется, но где? Здесь, у дороги? Разве он не имел в виду, чтобы мы переправились через реку? Или рассредоточились на берегу? Я уже потерял один батальон, услав его на болото, а теперь еще и второй торчит почем зря у всех на проходе!
Валлимир указал на запыленного капитана, строй солдат которого угрюмо топтался ниже у дороги. Возможно, как раз этого подразделения полка не хватает на холме. Или нет. Поскольку никто к нему не обращался, капитан стоял молча.
— Генерал не мог иметь в виду, чтобы мы сидели здесь, вы же, безусловно, это видите!
— Видеть вижу, — тянул свое курьер. — Но генерал просил вас удерживать текущую позицию.
Что ж, налицо его обычное верхоглядство, только и всего. Мимо чуть ли не в ногу прошагала артель бородатых копальщиков, с суровыми лицами, с заступами на плечах. «Пожалуй, самая организованная группа людей, которую мне довелось за сегодня видеть. И, возможно, самые ценные солдаты его величества». Аппетит армии на дыры был воистину ненасытен. Ямы для кострищ, ямы для могил, ямы для нужников, землянки и флеши, валы и откосы, канавы и траншеи любой длины, глубины, формы и назначения, какое только придет в голову через месяц раздумий. Вот уж поистине, лопата могучей меча. Быть может, иным генералам вместо клинков следовало бы носить при себе золоченые лопатки. «Ну да ладно, что-то мы разволновались».
Горст вернулся к письму и поджал губы, заметив неприглядную кляксу. Он сердито скомкал лист. Тут опять налетел ветер и до слуха вновь донесся этот странный шум. «Что это? Неужели я в самом деле это слышу? Или же я хочу этого столь нестерпимо, что мне чудится?» Однако теперь в сторону холма напряженно вглядывалось несколько рядовых. Сердце стукнуло с внезапной силой, во рту пересохло. Горст встал и, как завороженный, двинулся к воде, не спуская глаз с Героев. Там, похоже, происходило какое-то движение; крохотные фигурки шевелились на зеленом склоне холма.
Хрустя галькой, он прошел туда, где стоял Валлимир, все еще впустую препираясь, на какой стороне реки бездельничать его людям. Похоже, скоро это препирательство утратит смысл. Дай-то бог.
— Но ведь, разумеется, генерал не…
— Полковник Валлимир?
— Чего изволите?
— Вам надо готовить людей.
— К чему, позвольте вас спросить?
Горст все так же не отводил взгляда от Героев. От силуэтов солдат на восточном склоне. Их там высыпало довольно много. От маршала Кроя рескриптов на этот счет не было. А потому может быть лишь одна причина, по которой такое множество людей покидает холм. Где-то атака северян. Атака, атака, атака… Горст поймал себя на том, что сжимает в побелевшем кулаке неоконченное письмо. Смятую бумажку он бросил в реку, ее подхватило течение. Снова с неожиданной пронзительностью донеслись голоса. Теперь сомневаться в их достоверности не приходилось.
— Похоже на крики, — растерянно заметил Валлимир.
Буйная, свирепая радость поднималась к горлу. Голос взвился еще выше обычного, но ему все было нипочем.
— Сейчас же готовьте людей!
— К чему?
Горст уже спешил к коню.
— К бою!
Капитан Ласмарк полушел, полубежал через ячменное поле, а за ним, как могла, тянулась его рота и весь Девятый батальон Ростодского полка, отряженный к Осрунгу с невнятным приказом «на врага», все еще звенящим в ушах.
И вот уже враг, можно сказать, вблизи. На фоне замшелого городского частокола отчетливо виднелись штурмовые лестницы. Мелькали сверху вниз и снизу вверх метательные снаряды. Трепетали на ветру штандарты; особенно выделялся один, видавший виды черный, — лазутчики из северян говорили, что самого Черного Доу. Именно тогда генерал Челенгорм и отдал приказ наступать, и по резкости тона было понятно, что ничто не заставит его переменить решение.
Ласмарк обернулся, надеясь не оступиться и не набрать полный рот ячменя, и с видом бывалого вояки — во всяком случае, так ему казалось — взмахом поторопил солдат:
— Давайте-давайте! Вперед, на город!
Общеизвестно, что генерал Челенгорм склонен к недостаточно обдуманным приказаниям, хотя говорить об этом вслух считалось немыслимой дерзостью. А потому такие приказы офицеры по возможности или потихоньку пропускали мимо ушей, или подходили к ним творчески. Однако способа переосмыслить такой прямоты приказ, какой дали Ласмарку, попросту не было.
— Тверже шаг, ребята! Держи строй!
Строй, как таковой, по сути, отсутствовал; люди шли неохотно, толпой, и едва ли можно их в этом винить. Ласмарк посреди несжатого ячменного поля и сам не особенно был настроен на атаку безо всякой поддержки, тем более что большая часть полка еще не подошла, увязнув в неразберихе людей, амуниции и повозок к югу от реки. Но у офицера, как известно, есть долг. А потому он, подойдя, имел неосторожность доложиться майору Пополу, который тут же отрапортовал о прибытии полковнику Веттерланту из Шестого полка, назначенному старшим офицером на бугре. Полковник в силу занятости рассуждать не стал. Поле боя, как известно, не место для споров, к тому же начальству сверху видней. К сожалению, опыт не подтверждал справедливости этих слов.
— Смотреть в оба! Следить за линией деревьев!
Лес начинался севернее, и на расстоянии казался особенно угрюмым и грозным. Бог весть сколько северян могло укрываться под его сенью. Хотя лучше об этом не думать: если на то пошло, их полно и в лесах, и на Севере в целом. Неизвестно еще, что лучше, смотреть или не смотреть. И что в этом толку. К тому же обратного пути нет. Справа впереди остального полка понукал своих солдат капитан Ворна — ишь ты, как всегда, не терпится ввязаться в бой, чтобы потом вся грудь в медалях, спокойная отставка и похвальба до конца дней.
— Этот болван Ворна окончательно нарушит построение, — пробурчал рядом сержант Лок.
— Капитан просто выполняет приказ, — ответил Ласмарк, а про себя обложил выскочку крепким словом. — А ну вперед, шире шаг!
Когда набросятся северяне, самое скверное, это если в рядах образуются бреши. Темп ускорился, хотя люди были порядком вымотаны — кто-то спотыкался и падал среди колосьев, боевой порядок с каждым шагом все сильнее расстраивался. Они где-то на полпути между холмом и Осрунгом. Впереди на коне ехал майор Попол, размахивая саблей и выкрикивая неслышные отсюда подбадривания.
— Капитан! — заголосил вдруг Лок. — Капитан!
— Да слышу я, слышу, — пропыхтел Ласмарк. — В смысле, ни черта я его не слышу, только если… ох.
Он наконец увидел, куда отчаянно тычет мечом Лок. Холодное удивление накатило тошнотворной волной. Есть несоизмеримо большая разница между ожиданием худшего и его осуществлением у тебя на глазах. Из леса перли полчища северян и через пастбища стремительно шли на сближение. Определить их численность было трудно — изрытый овражками, в пятнах кустарника рельеф не позволял рассмотреть подробности, — но холод пробирал при виде этой лавины в отблесках металла и разноцветных точках, которыми виделись на расстоянии крашеные неприятельские щиты.
Ростодский полк уступал в числе. Несколько рот следовало за Пополом в сторону Осрунга, где их ждало еще больше северян. Прочие, сбившись с шага, остановились, сознавая приближение угрозы, и отчаянно пытались выстроить ряды. Ростодцев было значительно меньше, к тому же у них нарушен строй. Да еще и в чистом поле, без поддержки.
— Сто-ой! — заорал Ласмарк.
Он метался среди ячменных колосьев перед солдатами.
— Все в ряд! — махал он воздетыми руками. — Лицом на север!
Оставалось только орать, а что еще делать? Что делать им всем? Солдаты начали хаотично перестраиваться; лица у одних сосредоточены, у других растеряны.
Ласмарк вынул меч, купленный по дешевке, с рукоятью, что могла рассыпаться при первых же ударах. Помнится, за него он отдал меньше, чем за парадный головной убор. Теперь об этом приходилось жалеть. Но тогда меч выглядел не хуже прочих, а майор Попол очень уж ревностно относился к внешнему облику своих офицеров на смотрах. Сейчас смотром не пахло; тем более жаль. Ласмарк оглянулся через плечо, ловя себя на том, что чувствует вкус крови от прокушенной губы. Северяне приближались быстро.
— Лучникам готовить луки, копьеносцы в позитуру…
Слова застряли в горле. Из деревеньки в завесе пыли вымахнула кавалерия — с фланга, совсем не малым числом. Послышались изумленные ахи; тревога у солдат сменялась паникой.
— Стоим! — выкрикнул Ласмарк.
Голос предательски дрогнул. Многие обратились в бегство, даром что бежать некуда и возможности спастись еще меньше, чем победить в бою. Взвешенно оценить расклад люди не могли. Было видно, как распадаются и рассеиваются другие роты. Вон майор Попол, подскакивая в седле, мчится во весь опор к реке, уже безо всякой рисовки. Быть может, если бы капитанам полагались лошади, рядом скакал бы и он, Ласмарк. Но капитанам лошади не положены. Во всяком случае, в Ростодском полку. Эх, надо было поступать в другой полк; а впрочем, лошадь ему не по карману. Пришлось бы занимать денег под большущий процент только на одно капитанство, на остальное бы не осталось…
Северяне продирались через полосу ближайшего кустарника. Уже можно разобрать лица — оскаленные, ощеренные, вопящие. Как звери, только с оружием. Они неслись через ячмень. Ласмарк бездумно отступил на несколько шагов и натолкнулся на хмурого сержанта Лока.
— Негоже, — произнес тот всего одно слово.
Ласмарк успел лишь сглотнуть и изготовиться, как его солдаты начали бросать оружие. Вот они побежали кто к холму, кто к реке, — и тот, и другая слишком, слишком далеки. Вот распался непрочный строй его и соседней роты, оставив лицом к лицу с северянами разрозненные горстки оцепеневших и по-настоящему стойких. Неприятеля были сотни, тысячи. Брошенное копье вонзилось и опрокинуло коротко крикнувшего человека. Стелт. Был когда-то хлебопеком. С открытым ртом Ласмарк смотрел на лавину воющих людей. О таких вещах интересно слушать от других, но трудно применить к себе. Каждый считает себя чересчур особенным, важным. А потому недосягаемым для этого. А сколько еще в жизни осталось всего, что намечал, обещал себе сделать и достичь к тридцати годам. Захотелось выронить меч и просто сесть. На глаза попался собственный перстень; Ласмарк поднял руку на него взглянуть. Вырезанное в камне лицо Эмлин. Больше им скорее всего не увидеться. Выйдет, наверное, в конце концов за того своего кузена. Печальное это занятие, брак с кузенами.
Сержант Лок в порыве безысходной отваги бросился вперед и отсек кусок вражеского щита с изображением моста. Он ударил еще раз, но другой северянин рубанул его с наскока топором. Сержанта сшибло набок, а в догонку прилетел меч, оставив длинную царапину на шлеме и глубокий шрам на лице. Лок крутанулся с воздетыми, как у танцора, руками и, повалившись на ходу, затерялся в ячмене.
Ласмарк кинулся на щит с мостом, почему-то едва принимая во внимание стоящего за ним человека. Может, он хотел сделать вид, что человека там просто нет. Наставник Ласмарка по бою на мечах этого бы не одобрил. Не успел Ласмарк подлезть, как его в нагрудник ударило копье, да так, что он качнулся. Удар пришелся вскользь, и Ласмарк обрушил меч на этого самого копейщика, гнусного малого с плоским перешибленным носом. Меч расколол малому череп, наружу полетели мозги. Все вышло на удивление легко. Видимо, меч, даже дешевый, сам по себе штука тяжелая и острая.
Что-то звякнуло, и все вокруг встало на дыбы, а в лицо ударила сухая грязь. В одном глазу было темно. Неестественно звонко пело в голове, как будто она попала в здоровенный колокол. Ласмарк попытался встать, но мир нестерпимо закружился. Так ничего к тридцати и не удалось. Ну, кроме поступления в армию. А сколько было задумано.
Южанин хотел было встать, но Снулый шарахнул его по затылку палицей так, что вогнулся шлем. Только ножкой дружок и дернул.
— Вот так-то.
Остальные люди Союза были окружены, они падали, сраженные, или рассеивались, как стаи скворцов. В точности как и сказал Золотой. Снулый опустился на колени, зажал под мышкой палицу и взялся скручивать с пальца у бездыханного южанина приглянувшийся перстенек. Рядом пара карлов тоже разживалась чем могла, а один, с окровавленной физиономией, заходился криком. Ну а что вы хотели, это же бой. Южнее довершала свое дело конница Гламы, гнала уносящих ноги южан к реке.
— К холму! — орал между тем Скабна, указывая топором.
У самого-то золотом только задница не увешана.
— К холму, воронье!
— Сам иди к холму, — пробурчал Снулый.
Ноги гудели от беготни, а в глотке першило от ора.
— Хм!
Перстенек наконец сошел с руки южанина. Снулый посмотрел его на свет и нахмурился. Всего-то шлифованный камешек с лицом. Ну да ладно, на пару серебряшек потянет. Снулый сунул его за пазуху. Прихватил заодно и меч убитого, просто запихнув за пояс. Хотя толку от такого: легкий как щепочка, да и рукоять гниленькая.
— Давай, давай! — Скабна вздернул кого-то из падальщиков на ноги и поддал в зад носком башмака. — Вперед, черт бы вас!
— Да идем, идем! — недовольно отозвался Снулый, поспешая вслед за остальными в сторону холма.
Надо же, даже по карманам южан не успели пройтись. Надо было хотя бы обутки у них взять. Теперь налетит по следам саранча, всякая шваль да бабы, пообчистят трупики до нитки. Рванина несытая: в бою добро добывать кишка тонка, только чужой работой и подъедаются. Позорище, а куда деваться. Никуда их по жизни не денешь, как вши и непогодь.
На Героях засели люди Союза; видно было, как на вершине у древней стены поблескивает металл, копья шипами торчат в небо. Снулый глядел поверх кромки щита. Не хватало еще заполучить от них злую маленькую стрелу. Дашь воткнуться хоть одной, и вмиг превратишься в подушечку для иголок.
— Гляньте-ка, — крякнул Скабна.
Они выбрались на возвышенность, откуда открывался вид на леса к северу. Там теснились людские полчища. Карлы Черного Доу, и Тенвейза, и Железноголового. А за ними подневольные. Тысячи их, и все стекаются к Героям. Такого множества воинов в одном месте Снулый, пожалуй, еще не видел, даже когда сражался с войском Бетода. Ни под Кумнуром, ни при Дунбреке, ни в Высокогорье. Он вообще думал было приотстать, якобы с подвернутой лодыжкой — дескать, берите Героев сами, я догоню, но как собрать достойное приданое дочерям? Дешевым перстеньком и мечиком не отделаешься.
Они перескочили через канаву с пятнами бурых луж и оказались у подножия холма, оставив позади потоптанное ячменное поле.
— На холм, негодяи! — проскрежетал Скабна, размахивая топором.
Снулый едва терпел злословие Скабны; этот баран и в вожди-то выбился лишь потому, что ходил в друзьях у сына Гламы Золотого.
— Сам иди на драную эту горку, ты… — процедил Снулый.
Тук! Из груди высунулся окровавленный наконечник стрелы. Секунду Снулый оцепенело на него таращился, потом захлебнулся воплем:
— Айя-я-а-а!!
Вопль перешел в хныканье: стало трудно дышать. При следующем вдохе грудь пронзила судорожная боль, и Снулый, кашлянув кровью, вздрогнул и упал на колени.
Скабна нагнулся, прикрывая обоих щитом:
— Снулый, ты чего? Какого черта?
— Дьявол… Проткнуло меня… насквозь.
При каждом слове в горле булькало, приходилось сплевывать. Из-за боли держаться на коленях не было сил, и он повалился на бок. Нехорошо вот так уходить обратно в грязь, непристойно как-то. А может, пристойно и не бывает. Дрожала земля, слышался топот: люди бежали на холм, обдавая Снулому лицо ошметками грязи.
Скабна опустился на колени и торопливо расстегивал одежду Снулого.
— Ну-ка давай глянем.
Снулый едва мог пошевелиться; мысли путались, меркло в глазах.
— Именем… мертвых… больно.
— Еще бы. Куда ты там припрятал колечко?
Гонт опустил арбалет, видя, как северяне впереди попа́дали, а град стрел густо накрыл толпу. С такой высоты болт тяжелого арбалета пробивает и щит, и кольчугу легко, как женскую рубашку. Один штурмующий бросил оружие и, охая, побежал на полусогнутых. Он схватился за живот и выписывал по полю замысловатые дуги. Неизвестно, нашла ли цель стрела Гонта или кого-то другого, да это и неважно. Дело в общем количестве. Натягивай, заряжай, целься, стреляй, натягивай, заряжай…
— Давай-давай, ребята! — подбадривал он остальных. — Стреляй кучней!
— Помилуй нас судьба, — послышался дрожащий шепот Роуза.
Нетвердой рукой он указывал на север. Неприятель все так же пер из леса устрашающим числом. Поля так и кишели; приливная волна в металлических отблесках двигалась на юг, к холму. Но не эта стая злобных обезьян вызывала у сержанта беспокойство. Он это уже проходил; видел, как перли на холмик под Бишаком сонмища гурков, а он знай себе натягивал исправно и споро тетиву арбалета, и в пределах часа гурки показали спину и бежали туда же, откуда явились. Кроме тех, разумеется, что остались лежать безмолвными грудами, утыканные стрелами. Роуза он схватил за плечо и оттащил назад за стену.
— Ты не на это смотри. А чтобы следующий болт летел верно.
— Слушаюсь, сержант. — И Роуз опять натянул тетиву, бледный, но сосредоточенный на задании.
— Натягиваем, парни, натягиваем!
Гонт сам красивым, плавным движением натянул тетиву — все, что надо, смазано, чисто, идет гладко. Без излишней торопливости, но и не медлительно, а в самый аккурат. Очередной болт он вынул, немного хмурясь: их оставалось не больше десятка.
— А что у нас там с припасом? — крикнул он через плечо.
И повторил приказ:
— Целимся как следует, аккуратно, избирательно!
Натянул тетиву, возвел арбалет.
Происходящее внизу заставило его замереть, несмотря на опыт. Северяне достигли холма и торопились наверх, спотыкаясь на травянистом склоне, но не думая останавливаться. Громче стали их крики: глуховатый рокот перерос в пронзительный вой.
Гонт стиснул зубы, целясь пониже. Нажал на крючок; с резким толчком сорвался болт. У него на глазах он долбанул прямо в щит и навзничь опрокинул идущего воина. Щелчки и теньканье дюжины с лишним арбалетов слева: упало еще двое-трое северян, один с расколотой, как тыква, головой, его топор выпал из рук и отлетел в синеву неба.
— Мой вам совет, парни: стреляйте и стреляйте! Просто заряжаем и…
Рядом громко щелкнуло. Шею прожгла неимоверная боль, и из ног ушла вся сила.
Это вышло случайно. Роуз вот уж неделю с лишним возился с крючком арбалета, чтобы тот перестал хлябать — все беспокоился, что его сорвет в самый неподходящий момент. Но с устройствами у него постоянно были нелады. И зачем его определили в арбалетчики? Одному Богу известно. Уж лучше бы в копейщики. И сержанту Гонту было бы куда лучше, если б Роузу выдали копье — истина, подтвержденная на глазах. Он поднимал арбалет, а металлическая защелка возьми да отлети, оставив на руке Роуза длинную царапину. Костеря ее, он отвел глаза, и болт угодил Гонту в шею.
Секунду они оторопело смотрели друг на друга, и тут глаза у Гонта потускнели, закатились, и он, выпустив из рук болт, а за ним и арбалет, потянулся к шее. Дрожащие пальцы, когда он отнял их от шеи, были в крови.
— Ыг, — с бульканьем сглотнул он. — Буатья…
Ресницы у Гонта затрепетали, и он неожиданно упал, грянувшись головой о стену, шлем наискось съехал на лицо.
— Гонт? Сержант Гонт!
Роуз шлепал его по щекам, словно пытаясь пробудить от неположенного сна. По лицу обоих разбрызгивалась кровь. Вообще крови из сержанта натекало все больше и больше — из носа и из аккуратной щелки, куда в шею вошел болт, — маслянисто-темной, почти черной. Отчего бледная кожа казалась еще белее.
— Он мертв!
Роуз опомнился, лишь когда его отволокли к стене. Кто-то сунул ему в окровавленные руки пустой арбалет.
— Стреляй, черт тебя дери! Стреляй! — скомандовал молоденький офицер из вновь прибывших.
Как звать его, Роуз не знал. Он и свое-то имя едва помнил.
— А?
— Стре-ляй!
Роуз стал натягивать тетиву. Все делали то же самое — в поту, суетливо, с криками, опираясь при стрельбе о стену. Вопили раненые, а надо всем этим царил жуткий нечеловеческий вой. Неловким движением Роуз вынул болт, вложил в желоб, кляня себя за трясущиеся пальцы в розовых пятнах от крови Гонта.
Он плакал. Слезы текли по лицу. Руки зябли, хотя было тепло, даже жарко. Клацали зубы. Солдат по соседству бросил арбалет и побежал по склону вверх. Бежали многие, очень многие, не обращая внимания на отчаянные призывы командиров. Падали сверху стрелы. Одна совсем рядом отрикошетила от стального шлема. Другие втыкались в склон за стеной — тихо, бесшумно, как будто по волшебству вырастали из земли, а не падали с неба. Вот один тоже повернулся бежать, но, не сделав и шага, был срублен мечом офицера.
— За короля! — возопил тот с глазами навыкате. — За короля!
Короля Роуз никогда не видел. Слева на стену вспрыгнул северянин, напоровшись на два копья, завизжал и свалился обратно. Рядом с чертыханьем поднялся солдат и прицелился из арбалета. Ему снесло макушку, и он упал, пустив болт высоко в небо. Туда, где он только что стоял, с визгом заскочил северянин, моложавый, с лицом, искаженным дикарским оскалом — чисто дьявол. На него напал солдат Союза с копьем, но он отразил его щитом и, взмахнув топором в прыжке, прянул со стены и рубанул солдата по плечу; темным фонтанчиком взлетела кровь. Северяне волной перекатывались через стену. Брешь слева была забита телами, хрипящими ртами, мешаниной копий и мечей; скользили ноги, рвали перепачканную грязью траву.
Голова у Роуза шла кругом от безумного шума, звонкого стука и лязга оружия и доспехов, боевых кличей и взвывов боли, перемешанных с его собственным прерывистым, со всхлипом дыханием. Он стоял и таращился, позабыв об арбалете. Вот молодой северянин зажал меч какого-то офицера и нанес ему удар в бок, крутнул, и вторым ударом отрубил ему руку, взлетела обмяклая культя в расшитом рукаве. Далее северянин подсечкой сшиб офицера с ног и с размаху рубанул, злорадно улыбаясь забрызганной кровью физиономией. Следом влез еще один, с крупным лицом и черной с проседью бородой; влез и резко что-то крикнул. За ним через камни сиганул долговязый с длинными голыми руками, скользнув башмаками по поросшей травой каменной кромке. И взмахнул мечом таким длиннющим, какого Роуз в жизни не видывал. Представить сложно, как он мог такой оглоблей вращать и размахивать. Матовое лезвие смахнуло на сторону арбалетчика, сложив его пополам и во взвеси кровавых брызг запустив по склону. Тут конечности у Роуза внезапно как будто отлипли, и он повернулся и побежал, столкнулся с еще одним таким же, поскользнулся, упал и подвернул лодыжку. Кособоко поднялся, сделал шаг, и тут его так огрели по затылку, что он откусил себе язык.
Агрик на всякий случай рубанул арбалетчика между лопаток; рукоятка топора хлябала в скользкой и липкой от крови руке. Жужело схватился в поединке с рослым южанином; подобравшись сзади, топором он подсек подколенные жилы и, приняв его плашмя на себя, скинул вниз, где Легкоступу оставалось лишь нанизать его соскользнувшее со стены тело на копье.
Прежде Агрик такого количества людей Союза не встречал, и они все казались ему на одно лицо, словно копии одного и того же человека в одинаковых доспехах, одинаковых мундирах, с одинаковым оружием. Все равно, что убиваешь и убиваешь подряд кого-то одного и того же. Совсем не то, что убивать всамделишных людей, а как раз такие сейчас суетливо взбегали по склону, прыгали со стены, и он гонялся за ними, как волк за овцами.
— Да постой ты, чего в тебя как черти вселились! — сипел сзади Весельчак Йон.
Но остановиться Агрик не мог. Атака представляла собой сокрушительную волну, и ему оставалось только нестись на ее гребне, сцепляясь с теми, кто убил его брата. Вверх по склону, а сзади на стене возвышался Жужело, срезая Мечом Мечей скопление южан и рубя их в капусту, неважно, в доспехах или без. Рядом ревел и орудовал молотом Брек.
— А ну вперед, вперед, драть вас без продыху! — сам Черный Доу, щерясь в кровожадном оскале, потрясал на вершине топором; сталь отблескивала на солнце липкой кровью.
С огнем в сердце — еще бы, ведь сам вождь здесь, сражается бок о бок с ним, в первых рядах! — Агрик поравнялся с кое-как карабкающимся по склону солдатом Союза и топором ударил его в лицо. Тот, вякнув, покатился вниз. Вот Агрик прорвался между двух огромных камней. Голова кружилась как во хмелю — опьянение кровью, которой жаждалось еще и еще. На памятной полянке в кольце Героев были навалены трупы: зарубленные со спины солдаты Союза, пронзенные стрелами северяне. Кто-то вскрикнул, клацнули арбалеты; несколько человек вокруг попадало, но Агрик несся вперед, к штандарту посреди неприятельского ряда. Голос совсем осип. Агрик рубанул лучника, тот безвольно упал со сломанным луком. Замахнулся на крупного южанина, несущего штандарт. Первый удар тот перехватил флагштоком, лезвие топора застряло в древке. Агрик отпустил топор, выхватил нож и ударил знаменосца в лицо под открытым забралом. Ноги у того разъехались как у коровы на льду, рот раскрылся в беззвучном крике. Агрик попытался выдернуть штандарт из сжатых намертво кулаков, одной рукой вцепившись в древко, другой в полотнище. Рвал с лихим гиканьем, слыша себя как будто со стороны. Кто-то с окаймленной сединой плешью выдернул у Агрика из бока меч, задев при этом нижний край своего щита. Меч побывал в Агрике на всю длину, клинок в крови. Агрик взмахнул рукой, но топора в ней, оказывается, уже не было, а нож торчал в лице знаменосца. Что-то мощно ударило по плечу, и мир покатился в тартарары. Он лежал в притоптанной грязи, в тени камня. В руке у него был порванный флаг.
Агрик попробовал шевельнуться, но удобнее не становилось.
Тело словно сковало.
Полковнику Веттерланту по-прежнему не верилось, но, похоже, Шестой полк его величества попал в чрезвычайно затруднительное положение. Стена, судя по всему, потеряна. Сопротивление местами еще имеет место, но в основном сломлено, и северяне лавиной врываются в круг камней с севера, а откуда еще северянам, спрашивается, врываться? Но главное, случилось все так дьявольски быстро.
— Надо отступать! — вопил майор Калфер, перекрывая шум боя. — Их слишком много!
— Ни за что! Генерал Челенгорм обеспечит подкрепление! Он заверял нас…
— Тогда где он, черт возьми? — Глаза у Калфера были навыкате.
Такого паникерства от подчиненного полковник не ожидал.
— Он обрек нас на смерть. Он…
Веттерлант на него даже не взглянул.
— Мы будем стоять! Стоять и сражаться!
Человек он был гордый, из гордого же семейства, и стоять собирался несмотря ни на что. Если надо, то до самого горького конца, чтобы погибнуть в бою с мечом в руке, как, по рассказам, окончил когда-то жизнь его дед. Стоять и встретить смерть под цветами своего полкового знамени. Чему, впрочем, препятствует то, что неприятельский юноша, которого он пронзил мечом, сорвал при падении знамя с древка. Тем не менее стоять он, Веттерлант, будет, это вне всякого сомнения. Ведь он сам себе это нередко твердил — обычно, любуясь на себя в зеркало, в парадном облачении, перед тем или иным светским раутом.
И оправляя орденскую ленту.
Надо признать, сейчас обстоятельства во многом отличались. Орденских лент не было ни на ком, даже на нем. А была кровь, трупы, нарастающая паника. И еще нечеловеческое завывание северян, втекающих между камнями на вытоптанный круг травы посередине. И натиск их не ослабевал. Сложность использования кольца стоячих камней в качестве рубежа обороны — это, несомненно, бреши между ними. Линия Союза, если можно считать таковой разрозненные скопления солдат и офицеров, отчаянно дерущихся на местах, под этим натиском неуклонно проседает, и все больше опасность того, что она рассосется настолько, что дальше рассасываться будет некуда и нечему.
Приказы. Он здесь за командующего, и должен отдавать приказы.
— Э-э!.. — вскрикивал Веттерлант, потрясая мечом. — Э-э!..
Как же все-таки быстро, как мгновенно все это произошло. Какие бы приказы, интересно, в подобный момент отдал, скажем, лорд-маршал Варуз? Варуз Невозмутимый всегда вызывал у Веттерланта восхищение.
Калфер тоненько взвизгнул. В плече у него образовалась узкая прорезь наискось, до самой груди, с проглядывающими осколками кости. Веттерланту хотелось одернуть подчиненного, чтобы тот не пищал столь неподобающим для офицера образом, а тем более офицера собственного его величества полка. Такой писк впору каким-нибудь новобранцам, а здесь, в Шестом, в ходу ну уж хотя бы мужской рев. Калфер почти грациозно сполз на землю, истекая кровью, а вперед с топором в руке выступил здоровенный детина-северянин и начал кромсать майора на куски. Веттерланд смутно сознавал, что ему, как старшему по званию, не мешало бы броситься на выручку своему заместителю. Но руки-ноги отчего-то не слушались, и полковник стоял, завороженный деловитым спокойствием северянина. Как будто тот был каменщиком, собирающимся приступить к особо ответственному участку кладки, по плечу лишь его высокому мастерству. Наконец, удовлетворившись числом кусков, которые он понаделал из Калфера, а тот, невероятно, все еще издавал какие-то хлюпающие звуки, — северянин обернулся взглянуть на Веттерланта. Лицо верзилы пересекал гигантский шрам, а в одной глазнице вместо глаза поблескивал шарик из блестящего металла.
Веттерлант побежал. В голове не было ни одной мысли. Ум погас, как задутая свеча. Полковник бежал так, как не бегал последние тридцать с лишком лет; быстрее, чем, как он полагал, могут бегать люди его возраста. Он выскочил меж двумя древними камнями и по-заячьи помчался вниз по склону, шурша травой и смутно воспринимая несущихся вокруг него других людей, вопли, шипенье и угрозы; стрелы, коротко поющие над головой. Плечи и спина зудели от неизбежности смерти. Он миновал Деток, а потом колонну солдат, что, оцепенев от изумления, замерли по пути на холм, а затем стремительно посыпались вниз.
Нога попала в небольшую выемку, и от испуга подогнулись колени. Веттерлант прикусил язык и, стремглав пролетев вперед, ударился оземь и безудержно закувыркался. В коконе из листьев, веток и грязи он вкатился в тень и наконец неловко замер. Веттерлант со стоном перевернулся на спину. Меча при нем не было, правая рука расцарапана в кровь, видимо, при падении. Клинок отца, переданный ему в день, когда он получил назначение в собственный его величества полк. Такая гордость. Интересно, гордился бы им отец в эту минуту? Он очутился среди деревьев. Сад, огород? Он бросил свой полк. Или это они его бросили? Пункты воинского устава, столь незыблемые еще с минуту назад, теперь развеялись, как дым на ветру. Все произошло так стремительно.
Его чудесный Шестой полк, дело и забота всей жизни, где все надраено до блеска, зиждется на неукоснительной муштре и непоколебимой дисциплине, — в одну безумную минуту все оказалось разбито вдребезги, повержено в прах. Если кто и уцелел, то это, должно быть, те, кто пустились наутек первыми. Самые сырые рекруты и отъявленные трусы. И он, получается, один из них. Первым побуждением было спросить мнение майора Калфера насчет этого. Он уже открыл рот, когда вспомнил, что тот разделан на части кровавым безумцем с металлическим глазом.
Стали слышны звуки, голоса людей, пробирающихся между деревьями. Веттерлант припал к ближайшему стволу, выглядывая из-за него, как испуганное дитя из-за натянутого одеяла. Солдаты Союза. Полковник вздохнул с облегчением и, выбравшись из убежища, помахал нетвердой рукой.
— Эй, люди! Солдаты!
Они резко обернулись, но навытяжку не встали. А на него поглядели так, будто он — выходец с того света. Кажется, он даже знал их в лицо, но, похоже, из вымуштрованных солдат они вдруг превратились в дрожащих, забрызганных грязью тварей. Прежде Веттерлант не страшился своих людей, а их неукоснительное подчинение принимал как должное, а сейчас вот приходилось нести вздор, и он нес его дребезжащим от страха и измождения фальцетом:
— Солдаты Шестого полка! Мы должны держаться здесь! Мы должны…
— Держаться? — скрежетнул один.
И ударил его мечом — не в полную силу, а просто шмякнул плашмя по руке, отчего полковник осел набок, судорожно втянув воздух скорее от потрясения, чем от боли. Он съежился, видя, что негодяй опять поднимает меч, но тут его товарищ взвизгнул и бросился бежать, а за ним рванули остальные. Обернувшись через плечо, Веттерлант различил лишь силуэты среди деревьев. Послышались крики — низкий голос, слова на языке северян. Сердце опять сжал страх, и полковник хныкнул и юркнул в залежи веток и палой листвы, всю штанину измазав полужидкой гнилью какого-то фрукта. При этом он старался не дышать, но казалось, все равно его слышно на всю округу. Так или иначе Веттерлант добрался до опушки и остановился, прижав ко рту рукав. Обвисшая плетью рука была окровавлена. От вида порванной ткани полковника затошнило. А если это лоскутья не материи, а кожи?
Оставаться здесь нельзя. До реки не добраться. Но оставаться недопустимо. Поэтому была не была. Он вырвался из подлеска и понесся к отмели. Оказывается, беглецов здесь хоть отбавляй, в основном без оружия. Обезумевшие от отчаяния лица, выпученные глаза. Причина их страха была видна. Всадники. Рассеяны по полю, скапливаются у переката, гонят разбегающихся солдат Союза на юг. Добивают их, топчут, вой и крики оглашают долину. И полковник бежал, бежал, спотыкаясь. Вот он попался кому-то на глаза. К нему, тряхнув поводьями, крупной рысью устремился всадник; уже видны были всклокоченная борода и глумливая ухмылка. Ускорить бег Веттерланту мешала усталость. Легкие горели, сердце жгло, дыхание сипело, тряслась и покачивалась перед глазами земля, с каждым шагом все сильней. Переливчатое серебро переката постепенно приближалось, но нарастал и гром копыт за спиной.
Внезапно он очутился на боку, в грязи, а спину пронзила невыразимая боль. И сокрушительное давление на грудь, как будто на нее рухнул валун. Веттерлант нашел в себе силы поглядеть вниз. Там что-то поблескивало. Грязь, а на груди что-то блестит. Как медаль. Хотя за нынешнее бегство он вряд ли ее заслужил.
— Как глупо, — прошептал полковник, и в словах был привкус крови.
К изумлению своему, а затем к растущему ужасу, он не мог дышать. Все произошло быстро, так быстро…
Сатт Хрупкий отбросил треснувшее древко копья. Остальное торчало из спины этого вот дуралея-бегуна. Бежал он прытко — старики так не бегают, хотя состязаться в прыти с конем — дело заведомо зряшное. Сатт вынул видавший виды меч и, держа поводья в руке, где щит, стукнул пятками по бокам своего любимца. Глама посулил сотню золотых монет тому из названных, кто первым окажется за рекой. А Хрупкому деньги нужны. Чтоб не быть голословным, Глама показал монеты в железном ларце. Дал даже потрогать — глаза у всех так и зажглись. Странные монеты, нездешние, с какими-то головами. Из пустынь за тридевять земель. Уж как Глама ими обзавелся, никто не ведает. А собственно, кому какое дело. Золото есть золото.
Дело давалось легко, даже чересчур. Союз бежал — смятый, разгромленный, со стенаньями, а Сатт знай себе нагибался с седла и рубал им головы, как курям, направо-налево — тяп, тяп, тяп. Вот за этим он в дело и вошел, а не для того чтобы отступать да огрызаться, хитрить да прятаться, все выискивая подходящее место для атаки, которого так и не находилось. Но и ворчунов не жаловал, поскольку сам не из таких. И повторял во всеуслышание: раз Черный Доу сказал, что устроит им красный денек, знать, так оно и будет. Получилось, как в воду глядел.
Хотя все это тяпанье по головам досадно его замедляло. Зорко щурясь на ветру, он заметил, что слева в их стае кто-то выдвинулся вперед. Точно: Пернатый скачет, пригнувшись к седлу, позабыв о деле, прямиком через порскающих кроликами южан по берегу к отмелям.
Что-о? Дать выжиге Хенгулу Пернатому умыкнуть сотню золотых? Не бывать этому! Сатт наддал пятками коню и, просунув язык в прореху в зубах, рванул так, что лишь ветер да конская грива стеганули по глазам. В фонтане брызг он влетел в реку — южане только успевали разбегаться — и погнал, погнал коня, глаз не сводя со спины Пернатого. А тот уже въезжал на противоположную отмель и… вылетел из седла с гиканьем. Осекся, брызнула кровь.
Хрупкий как-то даже не понял, радоваться или нет тому, что труп Пернатого колыхался на перекате. Казалось бы, да, потому что именно он, Сатт Хрупкий, теперь впереди всего воинства Гламы. Но одновременно и нет: навстречу летел странного вида выродок, хорошо вооруженный и на хорошем скакуне, в одной руке короткий клинок и поводья, в другой меч — длинный, блещущий на солнце кровью Пернатого. На чужаке был простой круглый шлем с обзорной щелью, из-под которого проглядывали лишь оскаленные зубы без выбоин. Он один скакал на кавалерию Гламы, когда остальной Союз оттекал в обратном направлении.
И посреди алчности и кровожадности у Сатта прорезалось сомнение, заставившее его взять вправо и выставить щит между собой и этим стальным обалдуем. И вовремя: вражеский меч грянул по щиту Сатта так, что чуть не оторвал его вместе с рукой. Не успел отгреметь этот удар, как в грудь прянул короткий клинок и неминуемо бы туда воткнулся, не окажись у него на пути по чистейшей случайности меч Сатта.
Ох, он быстр, этот воин. Именем мертвых. И как можно быть таким быстрым во всей этой броне? Взмах как из ниоткуда. Короткий меч Сатту удалось блокировать, хотя сила удара чуть не выбросила его из седла. Откинувшись, он попытался размахнуться с криком:
— Умри, драный ты… Ух?!
Правой руки на месте не было. Он вытаращился на обрубок, из которого хлестала кровь. Как это произошло? Что-то там с краю неуловимо мелькнуло, оглушительно хрустнула грудь, и вой боли слился с этим самым хрустом. Сатта, уже бездыханного, вышибло из седла, и он с плеском полетел в холодную воду, открытым ртом пуская пузыри.
Еще до того, как редкозубый северянин слетел с лошади, Горст крутнулся в седле и быстрейшим веерным движением рубанул в другую сторону. Там замахивался топором еще один, в пятнистой меховой накидке на плечах, но зря: удар Горста расщепил ему рукоятку, а острая звездочка рукояти меча глубоко вошла под ключицу. Еще мгновение, и отточенная сталь оставила на шее ало зияющую рану.
«Раз касание». Всадник раскрыл рот заорать, но короткий клинок Горста вонзился сбоку ему в голову и вышел кончиком через щеку с другой стороны. «И еще раз». Горст выдернул клинок, успев отразить небольшим круглым щитом удар другого всадника, а меч еще одного как ни в чем не бывало стряхнул толстенным наплечником. Кто-то схватил его рукой, за что получил в нос рукоятью длинного меча, а повторным ударом — по черепу, который от этого лопнул.
Теперь они окружали его со всех сторон. Мир сквозь забрало виделся яркими изменчивыми полосами, в которых дыбились кони, мельтешили люди и бликовало всяческое оружие. Мелькали его мечи, по наитию разя, парируя, коля, рубя. Одновременно он дергал поводья обезумевшего коня, шало бьющего копытами. Вот он свалил с седла еще одного всадника, кольца кольчуги полетели, как пыль из выбиваемого ковра. Вот парировал чей-то меч, кончик которого дзинькнул по шлему так, что заложило уши. Не успев снова размахнуться, рубака получил поперечный удар и с криком повалился вперед. Горст, обхватив рукой, обрушил его под яростные копыта коней.
Вздымая буруны, подоспела кавалерия Союза и сошлась с прущими с того берега северянами; завязалась упорная сеча. Люди Валлимира. «Как мило с вашей стороны к нам присоединиться!» Река обратилась в пенную бучу взбрыкивающих коней, летящего металла, крови и брызг; Горст прорубался сквозь нее, скрежеща зубами. «Я дома».
В этом безумии он потерял короткий клинок: всадил в чью-то спину, а тот возьми и вывернись из-под руки. Может даже, воткнул кому-то из Союза. Какая по большому счету разница. Горст мало что слышал, кроме собственного дыхания, кряхтенья и по-девчачьи высоких взвизгов, а сам размахивался, рубил, сминал доспехи, раздирал плоть, дробил кости, упиваясь жгучими отзвуками ударов в руке. Каждый удар ощущался как лишний глоток для пьяницы — чем больше, тем лучше, но ни в коем случае не останавливаться.
Смахнул голову какой-то лошади. Скачущий на ней северянин застыл в шутовском удивлении — как это так: поводья натянуты, а скакать, получается, и не на ком? Впрочем, всадник спустя секунду тоже остался без головы. Рядом завопил другой, руками удерживая собственные кишки. Горст двинул его по голове щитом, тот сорвался с кулака и полетел плашмя брошенной стальной монетой, в фонтане крови и ошметках зубов. «Орел или решка? А ну, отгадчики!»
Посреди реки размахивал топором крупный северянин на вороном коне. Его рогатый шлем, доспехи и щит были сплошь инкрустированы золотыми завитками. Горст дал шпоры коню и устремился туда сквозь общий гвалт, на скаку рубанул по спине одного северянина и, подрубив заднюю ногу лошади, опрокинул с седла другого. Длинный меч Горста алел от крови. Он долбанул по золотому щиту, оставив на искусной инкрустации глубокую вмятину. Он ударил еще раз, накрест, золотой седок покачнулся в седле. Горст поднял меч для заключительного удара, но его вдруг вырвало из руки. Меч вышиб палицей северянин с косматой рыжей бородой, и замахивался, метя Горсту в голову. «Бестактно, черт возьми». Горст ухватил древко палицы одной рукой, другой выдернул кинжал и засадил его обидчику под челюсть на всю длину. Вместе с ним тот и опрокинулся навзничь. «Ох и манеры». Любитель золота успел прийти в себя и, привстав на стременах, готовился обрушить топор. Горст, навалившись, вовлек северянина в неуклюжее объятие между двумя брыкающимися лошадьми. Топор опустился, но удар пришелся рукоятью по плечу, а лезвие безобидно царапнуло спинную пластину. Горст ухватился за нелепые рога на золоченом шлеме и крутил, крутил их, пока человек, рыча и брызжа слюной, не припал головой к кирасе Горста. В седле он держался не больше чем наполовину, нога застряла в стремени. Он попытался бросить топор и вступить в противоборство, но топор висел на петле у запястья и зацепился за доспехи Горста, а другая рука была принайтовлена к побитому щиту.
Горст оскалился и принялся что есть силы лупить золоченого кулаком по голове, скрежеща руковицей по щегольскому шлему — сбоку, сверху, с другого бока. Кулак работал как молот, и вот на шлеме появились вначале отметины, затем вмятины, и наконец он погнулся так, что боковина вдавилась человеку в лицо. Надо же, еще лучше, чем меч. Хрусть, хрусть; шлем сминался все сильней, врезаясь в чужую щеку. Вот так, ярче выразить своеобразие. Не надо ни о чем спорить или оправдываться, нет нужды в куртуазности и этикете, вине и извинениях. Просто невероятный выход насилия. Такой мощный, что этого раззолоченного впору благодарить, как ближайшего на свете друга. «Я люблю тебя. Люблю, а потому должен размозжить твою голову». Колотя суставчатой рукавицей так, что кровь брызгала на пшеничные усы несчастного, Горст смеялся и рыдал одновременно.
Вот что-то с глухим лязгом шарахнуло по спинным пластинам, и выбитый из седла Горст повис вниз головой меж двумя ходящими ходуном конскими крупами, шлем с бульканьем наполнился холодной водой. Он, кашляя, вынырнул; конские копыта обдавали его всплесками. Человек в золотых доспехах валко, как пьяный, перебрался на лошадь и, покачиваясь, потащился прочь. Всюду виднелись трупы: кони и люди, южане и северяне; кто-то раскинулся на отмели, кто-то колышется на перекате, кого-то нежно подхватило течение. Кавалерии Союза считай что не осталось — лишь северяне с поднятым оружием осторожно понукают лошадей.
Горст, повозившись с пряжкой шлема, стянул его, ощутив на лице ошеломительно холодный ветер. Он поднялся на ноги в доспехах, невыносимо тяжелых от речной воды. Распростер руки, словно готовясь обнять дорогого друга, и улыбнулся ближайшему северянину с воздетым мечом.
— Ну давай, я готов, — сорвалось с губ.
— Стреляй!
Сзади послышался дружный треск. Северянин опрокинулся с седла, пронзенный арбалетными болтами. Истошно крикнул еще один, уронив топор и схватившись за пробитую щеку. Горст отупело глянул через плечо. На южном берегу отмели выстроился длинный ряд стоящих на одном колене арбалетчиков. Между ними вышел еще один ряд, а первый начал перезаряжать; второй между тем становился на колено и поднимал стрелометы.
На фланге на могучем сером жеребце восседал некто рослый и властный. Генерал Челенгорм.
— Второй ряд! — рявкнул он.
И, рубанув рукой, скомандовал:
— Стреляй!
Горст пригнулся, но болты мелькнули над головой и угодили прямо в гущу северян, которые спешно разворачивали лошадей и обращались в бегство. Всхрапывали и вопили звероподобные люди и человечные звери, валясь с ног на отмели.
— Третий ряд, стреляй!
Свист и теньканье очередного града болтов. Еще несколько человек истыкано, вздыбленная лошадь перевернулась, придавив седока. Основная же масса вполне благополучно добралась до того берега и устремилась по ячменному полю на север так же быстро, как и нагрянула сюда.
Горст медленно опустил руки. Конский топот постепенно стих, и стали слышны журчанье воды и стоны раненых. И неизъяснимая тишина.
Бой, судя по всему, окончен, а он, Горст, по-прежнему жив.
«Как странно. И как удручающе».
К тому времени как Кальдер подогнал лошадь и остановился примерно в полусотне шагов от Старого моста, бой был окончен. Не сказать чтобы принц так уж горевал о том, что не успел в нем поучаствовать — в этом, честно говоря, и была суть задержки. Солнце начинало клониться к западу, а тени — тянуться к Героям. Над травой лениво зудели насекомые. Кальдер почти внушил себе, что он на легкой прогулке в добрые старые времена взирает на все хозяйскими глазами сына короля северян. Не хотелось только включать в картину трупы коней и людей, сиротливо лежащие на тракте, звездой распластанного вниз лицом солдата Союза с копьем в спине, а под ним в пыли темные потеки.
Похоже, Старый мост — замшелая каменная конструкция в два пролета, сооруженная в стародавние времена и, казалось, готовая развалиться под собственным весом, — охранялся только для блезиру, и стоило людям Союза увидеть, как их товарищи бегут с холма врассыпную, они тут же, не мешкая, откатились на тот берег. Кальдер их в этом не винил.
Бледноснег уселся на большой камень, воткнув копье в землю. Рядом пощипывала траву его серая кобыла. Ветерок ерошил накинутый на плечи Бледноснега меховой плащ, тоже серый. В любую погоду старик как будто не мог согреться. Кальдер малость оконфузился, не сразу сумев вложить в ножны меч, но наконец с этим справился и присел около старого воина.
— Что-то поздновато ты сюда подъехал, — заметил Бледноснег.
— Да вот, лошадь чего-то захромала.
— Н-да, всегда что-нибудь да хромает. Знаешь, твой брат прав в одном…
Он кивнул на Скейла, который расхаживал по открытому пятачку на северной оконечности моста; брат что-то разгоряченно говорил и указывал туда-сюда палицей. Из щита у него торчал арбалетный болт.
— Северяне не пойдут за человеком, что прослыл трусом.
— Это обо мне?
— Да нет, это я так. — Серые глаза Бледноснега не выказывали ни намека на шутку. — Ты у нас всеобщий герой.
Ганзул Белый Глаз пытался Скейлу что-то втолковать, увещевая его жестами, но Скейл сердито его отпихнул и опять начал горячиться. Впечатление такое, что ему не дали подраться вволю и он рвался за реку, чтобы хоть как-то эту нехватку восполнить. А остальные эту затею вроде как не очень одобряли. Бледноснег обреченно вздохнул, как будто эта сцена была у них обычным делом.
— Именем мертвых, твоего брата иной раз, когда разгорается огнем, погасить сложно. Может, ты сможешь послужить для него голосом разума?
Кальдер пожал плечами.
— Была нужда. Кстати, вот твой щит.
Он кинул щит Бледноснегу так, что тот, едва успев поймать его перед животом, чуть не упал с камня.
— Ой-е-о-о! — Кальдер пошел на брата щегольской походкой, руки в боки, — наш дурашка! Дурашка Скейл! Храбрый, как бык, сильный, как бык, толстый, как бычий хер.
Скейл таращился выпученными глазами. Все, кто исподтишка, кто в открытую, следили за Кальдером, а ему лишь того и надо было. Ничто он не любил так, как возможность покрасоваться на виду.
— Добрый старый Скейл, и, по обыкновению, безмозглый. Великий боец, спору нет, да только вот в голове мякина.
Кальдер постучал себя по макушке, медленно простер руку и указал на Героев.
— Именно таким они там тебя и считают.
Свирепости у Скейла слегка убавилось, а осмысленности чуть прибавилось, хотя и самую малость.
— Вон там, у Черного Доу, куда они все вместе собираются вздрочнуть на короткой ноге — Тенвейз, Золотой, Железноголовый и иже с ними. Они там думают, что ты дуролом долбаный.
Частица истины в этом, несомненно, была. Кальдер подался к Скейлу, осмотрительно держась за пределами досягаемости его кулаков — жизнь научила.
— Ну так что ж ты не рвешься за мост, чтобы доказать их правоту?
— Да пошли они! — рявкнул Скейл. — Можно было перейти через этот мост и двинуть на Адвейн! Встать по обе стороны Уфрисской дороги! Рубануть этих ублюдков из Союза под самый корень! Зайти им со спины!
Брат потряс щитом, снова пытаясь скопить в себе гнев, но едва он начал рассуждать вместо того, чтобы действовать, он проиграл. А Кальдер выиграл. Кальдер это знал, и вынужденно скрыл презрение. Что было, в общем-то, привычным делом. Презрение к брату он прятал вот уже сколько лет.
— По обе стороны, говоришь? Уфрисской дороги? Это по которой, не зайдет еще солнце, будет маршировать добрая половина армии Союза?
Кальдер взглянул на верховых Скейла — всего около двух сотен, порядком измочаленных, на уставших лошадях, некоторые все еще подходят с дальних полей или же остановились у длинной стены, что тянется до самого Пальца Скарлинга.
— Ни в коем случае не уязвляю доблести славных названных отца, присутствующих здесь, но неужели их хватит на то, чтобы сойтись с несметными тысячами врага этим вот скромным числом?
Скейл тоже их оглядел, играя желваками и скрежеща зубами. Ганзул Белый Глаз, с устало-отрешенным видом отряхивающий измятый панцирь, молча пожал плечами. Скейл в сердцах швырнул наземь палицу.
— Тьфу!
Кальдер рискнул положить ему на плечо успокаивающую руку.
— Нам приказали взять мост. Мы его взяли. Если Союз захочет его отнять, пусть вначале по нему пройдет и скрестит с нами мечи. На нашей земле. А мы их будем ждать. Готовые, отдохнувшие, в отстроенных укреплениях и вблизи обозов. Честное слово, брат: если Черный Доу не порешил нас пока по одной своей подлости, то ты так и норовишь сделать это по запальчивости.
Скейл протяжно вздохнул и высморкался. Вид у него был отнюдь не благодушный. Но и головы сносить его, судя по всему, уже не тянуло.
— Ладно, черт вас возьми.
Он, нахмурясь, глянул на реку, на Кальдера, тряхнул головой.
— Клянусь, иногда говорить с тобой — все равно как с отцом.
— Спасибо, — сказал Кальдер.
Толком не понять, комплимент это или нет, но принц решил считать, что да. Одному из сыновей отца надо иметь голову на плечах.
Капрал Танни попробовал скакнуть с одной желтоватой кочки на другую, левой рукой высоко держа над трясиной штандарт полка, а правой, безнадежно испачканной по самое плечо всякой гадостью, страхуясь от оскальзывания и падения в эту самую гадость. Болото было именно таким, каким представлял Танни. И ничего хорошего не сулило.
Хаотичный лабиринт каналов стоялой бурой воды, подернутой радужной маслянистой пленкой; с гнилыми листьями, пахучей грязной пеной и хилыми камышами. Если поставишь ногу, а она при этом лишь с чавканьем уйдет по лодыжку, то, можно сказать, повезло. Тут и там извивались кожистые корни чертова дерева; при желании можно дотянуться до редких ветвей с чахлыми листьями, в бородах мха и гирляндах ползучих растений. Из стволов прорастали причудливых форм грибы. Стояло неумолчное то ли кваканье, то ли жужжание, исходящее отовсюду и как бы ниоткуда. Какая-то треклятая порода не то птиц, не то лягушек, не то насекомых, причем невидимых глазу. А может, это само болото издевается над незадачливыми гостями.
— Лес проклятых, драть его лети, — прошептал он.
Вести через это гиблое место батальон — все равно что гнать стало овец по сточной трубе. И, как всегда, в авангарде почему-то тащился он с четырьмя самыми что ни на есть сырыми рекрутами Союза.
— Куда идти, капрал Танни? — допытывался Уорт.
— Куда-куда. Проводник говорил держаться травянистых клочков.
Хотя того, что честной народ именует травой, вокруг было очень уж немного. Как, собственно, и народа, который можно назвать честным.
— Веревка есть, горе мое? — спросил Танни Желтка, который пробирался по жиже рядом.
По веснушчатой щеке у него размазалась грязь.
— Так мы же их, капрал, оставили с лошадьми.
— Конечно, черт подери. Само собой, оставили.
Одной судьбе ведомо, что бы Танни отдал, только бы быть сейчас с лошадками. При очередном шаге холодная вода коварно хлынула в сапоги, вязким капканом сомкнувшись вокруг лодыжки. Капрал подыскивал подходящее ругательство, когда сзади донеслось пронзительное:
— Ау! Мой башмак!
— Тихо ты, чучело! — одернул Танни, обернувшись рывком и сам забыв о конспирации. — Северяне у себя в Карлеоне слышат!
Северяне, может, и да, но только Клайг его, похоже, не слышал. Он отдалился от камышей, и башмак у него засосало болото. Он побрел его выручать и разом соскользнул по самые бедра. Желток хихикнул, видя, как товарищ ворочается в жидкой грязи.
— Придурок, оставь его! — прикрикнул Танни, неуверенно шагая в сторону рекрута.
— Нашел!
С тяжелым чмоком Клайг высвободил обуток, облепленный словно черной кашей-размазней.
— Оп-ля! — он накренился в одну сторону, затем в другую. — Уау!
И ушел по пояс в трясину с выражением лица, мгновенно преобразившимся из победного в паническое. Желток снова хихикнул, но тут до него дошла истинная суть положения.
— У кого веревка? — выкрикнул Ледерлинген. — Кто-нибудь, дайте веревку!
Он пошлепал в сторону Клайга и ухватился за голую, без листьев ветку ближайшего дерева, нависающую над трясиной.
— Хватай меня за руку! За руку хватай!
Но Клайг бился в панике и уходил в вязкую хлябь еще глубже и с невиданной скоростью: из болота торчало уже одно лицо с разинутым ртом; большой черный лист прилип к щеке.
— Помогите! — сипел Клайг, в мучительном усилии вытягивая пальцы в доброй сажени от Ледерлингена.
Танни, шатаясь, сунул Клайгу флагшток.
— А ну держи!
— Помогирль-брль…
Исступленно вытаращенные глаза смотрели на Танни, но вот грязная вода залила и их, и растрепанные волосы, и все исчезло, вырвалось лишь несколько зловонных пузырей. И все. Танни почем зря тыкал древком в трясину, но Клайга уже не было. Не считая медленно отплывающего спасенного башмака, не осталось ни намека на то, что юноша когда-то существовал на свете.
Дальше продвигались в угрюмой тишине. У остальных рекрутов вид был ошеломленный и подавленный. Танни шел с сурово сомкнутыми губами; молодежь жалась к кочкам желтоватой травы, как жеребята к матерям. Скоро начался подъем, а изогнутые болотные чудища сменились обычными дубами и елями. Танни прислонил перепачканный штандарт к стволу и, уперев руки в боки, оглядел обувь. От щегольских сапог осталось одно название.
— Др-рань, — прорычал он, — дрань долбаная!
Желток безвольно осел в стекающей слякоти. Руки у него дрожали. Ледердинген, тяжело дыша, облизывал побелевшие губы. Уорта не было видно, из подлеска доносились натужные стоны. Опять прихватило. Даже утрата товарища не умерила буйствующее нутро. А то и, наоборот, послужила тому буйству причиной. Подошел Форест, по колено в черной грязи. Оба, и капрал, и сержант, были густо заляпаны, хотя на Танни корка была толще.
— Я слышал, мы потеряли рекрута.
В устах Фореста это была дежурная фраза. Ну а как иначе.
— Клайг, — с досадой бросил Танни. — Хотел выучиться на ткача. Вот так, потеряли человека, и где? В сраном болоте! За каким чертом мы вообще здесь?
Низ его мундира сделался кургузым от гадкой жирной парши; он, как мог, ее соскребал и с отвращением откидывал.
— Вы сделали все, что могли.
— Да знаю я, — буркнул Танни.
— Больше вы все равно…
— У него в ранце была часть моего барахла: восемь бутылок крепкого! Мне бы знаешь насколько хватило?
Повисла пауза.
— Восемь бутылок? — Форест медленно повел головой из стороны в сторону. — Ну и субчик же ты, капрал. Двадцать шесть лет в армии его величества, и все не перестаешь меня удивлять. Я вот что тебе скажу: поднимись-ка вон на тот косогор и оцени, в какой мы сейчас глубокой заднице. Может, это как-то отвлечет твои мысли от скорби об утрате. А я пока пойду отслежу, чтобы остальной батальон переправился у нас без дальнейшего потопления бутылок.
И Форест отошел, зашипев попутно на солдат, тянущих из вязкой слякоти дрожащего мула. Танни еще с минуту постоял, тихо ярясь, но яриться-то в сущности было не на кого.
— А ну, Желток, Летерлистер, Уорт, все ко мне!
Желток встал, распахнув глаза.
— Уорт, он, это…
— Наверно, еще не все из себя выдавил, — рассудил Ледерлинген, с озабоченным видом выуживая из ранца всякие промокшие предметы и развешивая их по ветвям для просушки.
— Да уж как пить дать. Чем ему еще заниматься? Тогда дождись его. А ты, Желток, давай за мной, и не вздумай мне сдохнуть на полдороге.
Он начал подниматься по косогору, брезгливо ощущая, как трутся задубевшие от подсохшей грязи штаны. По пути он сердито распинывал куски дерева.
— А мы разве не должны идти тихо? — опасливо прошептал Желток. — Вдруг наткнемся на врага?
— Где ты его нашел, врага! — проворчал Танни. — Скорее уж напоремся еще на один чертов батальон, который всего-навсего сдал по Старому мосту и оказался на месте впереди нас, весь чистенький-сухонький. Вот уж картинка будет, а?
— Не могу знать, господин, — пропыхтел рекрут, чуть ли не на четвереньках заползая на глинистый склон.
— Капрал Танни! Сколько учить можно! А тебя не спрашивают. Ох, они и разоржутся, когда увидят, какой у нас видок. Ох и позубоскалят!
Они приближались к деревьям. За ветвями проглядывал отдаленный холм с торчащими по верху камнями.
— По крайней мере, мы как раз в нужном месте, — пробурчал капрал.
И добавил себе под нос:
— Нужном от слова «нужник». Мокрые, грязные, голодные и нищие. Ну генерал Челенгорм, разъядри тебя в пупок. Срать солдату на голову — это я понимаю, но чтобы вот так…
Земля за деревьями отлого шла вниз. Судя по обилию пней и молодого подлеска, здесь когда-то трудились лесорубы, после них остались брошенные гниющие лачуги. Дальше бежала мелкая речушка, чуть шире ручья — на юг, в то кошмарное болото, через которое они только что перешли. С той стороны нависал глинистый берег, от него плавно поднимался травянистый склон, где какой-то пекущийся о границах селянин выложил из камней неровную стенку. Над стенкой в предзакатном солнце поблескивали копья. Судя по всему, тот самый батальон, что оказался впереди. Только непонятно, почему он с северной стороны стены.
— Капрал, а что там за…
— Я тебе сказал: тише воды.
Танни оттащил Желтка в заросли и вынул окуляр — изящный, складной, из меди — выиграл в квадраты у офицера из Шестого полка. С ним он продвинулся чуть вперед, где в кустах имелась прореха. Изгиб рельефа за речкой не мешал видеть, что ряд копий тянется по всей длине стены, насколько хватает глаз. А еще Танни разглядел шлемы. И дым, вроде как от костра. Потом он увидел человека, который забрел в ручей с подобием удочки из копья с примотанной тетивой. Человек был раздет до пояса, с растрепанными волосами — по виду, не солдат Союза. От того места, где засели капрал с рекрутом, его отделяли сотни две шагов.
— Ого, — выдохнул Танни.
— Это что, северяне? — прошептал Желток.
— Они самые. Да не один-два, а тьма-тьмущая. А мы, получается, как раз у них на фланге.
Танни протянул подчиненному окуляр, наполовину уверенный, что тот будет пялиться в него не с того конца.
— Но откуда они взялись?
— А ты как думаешь? С севера, вестимо, — он выхватил окуляр обратно. — Надо будет кому-то отправиться назад. Чтобы те, кто выше на навозной куче, знали, куда мы воткнулись.
— Они, наверно, и так уже знают. Ведь они тоже должны были натолкнуться на северян? — в голосе Желтка, и так-то не особенно спокойном, прорезалась истерическая нотка. — А? Разве нет? Ведь должны были, всяко!
— Кто знает, Желток, кто знает. Это же битва. Тут уж кто кого.
Еще не договорив, Танни с растущим беспокойством понял, насколько его слова правдивы. Да, речь идет именно о битве. И, может статься, очень даже кровопролитной. Северянин выбросил на бережок блеснувшую живым серебром рыбину на конце удочки. Из-за стены показались, по видимости, его друзья в приподнятом настроении — что-то с улыбками орут, машут. Если бой уже был, то по всему видно, что победа оказалась за ними.
— Танни! — сзади, согнувшись, сквозь кусты пробирался Форест. — Северяне по ту сторону ручья!
— Знаю. Да еще и рыбачат, хочешь верь, хочешь — нет. За той вон стенкой так и кишат.
— Один парень у нас влез на дерево. Говорит, что видел на Старом мосту всадников.
— Так они взяли мост?
Вот те на. Выходит, если они покинули ту долину с потерями не большими, чем восемь бутылок крепкого, то это еще везение.
— Но если они перейдут мост, мы окажемся отрезаны!
— Я понимаю, Танни. Соображаю, не дурак. Надо отправить нарочного обратно к генералу Челенгорму. Кого-нибудь отрядить. И сидеть, черт, тише воды ниже травы!
И Форест пополз обратно.
— Кому-то надо будет лезть через болота? — ужаснулся шепотом Желток.
— А ты что, летать умеешь?
— Я? — паренек посерел. — Я не могу, капрал Танни. Не могу… Сейчас, после Клайга… просто не могу!
Танни пожал плечами.
— Но ведь кому-то надо. Ты перелез сюда, значит, как-то перелезешь и обратно. Главное, держись травянистых участков.
— Капрал!
Ухватив Танни за грязный рукав, Желток придвинулся чуть ли не вплотную. Голос понизился до вороватого, интимно-заговорщического — тот самый тон, что так ласкает ухо. Тон, которым вершатся сделки.
— Вы говорили, если мне чего когда понадобится…
Влажные глаза рекрута стреляли налево и направо, не смотрит ли кто. Рука, нырнув за пазуху, появилась с плоской оловянной фляжкой и вдавила ее в ладонь Танни. Капрал вынул пробку, нюхнул и, аккуратно запечатав, сунул фляжку за пазуху, но уже себе. И кивнул. Потерянному в болоте, понятно, не замена, но, как говорится, на безрыбье…
— Летерлинкер! — позвал он змеиным шепотом, выбираясь из кустов. — Срочно нужен доброволец!
— Именем мертвых, — удрученно бормотал Зоб, прихрамывая.
Их было с избытком, разбросанных по северному склону холма. А с ними еще и раненых, стонущих, подвывающих и причитающих характерным образом — звук, от которого у Зоба с каждым годом все сильнее свербило в зубах. Самому хотелось выть, умолять бедолаг, чтобы заткнулись, и брал стыд за то, что такие мысли приходят в голову, ведь он сам так вот немало отвыл за минувшие годы, и, кто знает, может, предстоит еще.
Гораздо больше мертвых было вокруг верхней стены. Столько, что можно ступать по ним хоть до самой чертовой вершины, ни разу не коснувшись истерзанной травы. Воевавшие по разные стороны теперь свалены в одну кучу — бездыханные и те, что еще кое-как дышат, а иные давно остыли. Вон молодой солдатик Союза испустил дух лицом к земле, а задницей к небу; косится на Зоба с растерянной неловкостью: дескать, дядя, ты б меня хоть перевернул, уложил как-нибудь подостойнее.
Пустое. Ни к чему это все. Достоинство — штука бесполезная и для живых, не говоря уже о мертвых.
Впрочем, склоны оказались лишь преддверием к побоищу в круге Героев. Великий Уравнитель позабавился сегодня на славу, соль шутки явив не сразу, но постепенно, по восходящей. Зоб и не помнил, доводилось ли ему когда-то видеть столько мертвецов в одном месте. Груды, связанные кровавой пуповиной, сцепленные оковами смертных объятий, которых уже не расцепить, не порвать. Голодные птицы в нетерпении приплясывали по камням, выжидали своей очереди. Суетились мухи на открытых ртах, застывших глазах, отверстых ранах. И откуда, из каких щелей берется вдруг разом столько мух? Попахивало и тем самым геройским духом. Тела взбухали под вечерним солнцем, выпускали наружу внутренности.
Перед такой картиной впору остановиться и поразмыслить о собственной бренности. Однако о ней недосуг было думать десяткам падальщиков без роду и племени, для которых произошедшие убийства равнозначны началу сбора ягод. Они деловито избавляли трупы от одежды и доспехов, собирали в кучи более-менее годные щиты и оружие. Их только слегка расстраивало, что первыми здесь похозяйничали возглавлявшие штурм карлы, сграбастав с поля брани все мало-мальски ценное.
— Стар я для этого вороньего пиршества, — вздохнул Зоб.
Он наклонился размять затекшее колено. Ногу от щиколотки до бедра льдистым жгутом пронимала боль.
— Кернден Зобатый, ну наконец-то он здесь!
Около Героя сидел Жужело, при виде своего воителя он вскочил, отряхивая зад от грязи.
— А то я уже ждать отчаялся!
Меч Мечей в ножнах он закинул на плечо и указал им на долину, откуда они пришли.
— Я уж думал, не решил ли ты по пути сюда осесть на каком-нибудь из тех вон хуторов.
— Да уж и впрямь надо было.
— Хм, а кто б тогда показал мне судьбу?
— Ты рубился?
— Да уж как водится. В самой гуще. Здесь мне равных нет, как в песнях поется. Ох, и пришлось мечом помахать.
А на самом, гляньте-ка, ни царапины. Зоб ни разу не видел, чтобы Жужело выходил из боя хотя бы со ссадиной. Скребя в затылке, он хмуро оглядел побоище. Ветер решил дохнуть свежим дыханием, взлохматил одежды на трупах.
— Много народу полегло.
— Ага, — отозвался Зоб.
— Груды и груды.
— Да.
— Хотя в основном Союз.
— Да.
Жужело стряхнул меч с плеча и воткнул в землю, руки сложив на гарде, а подбородком уткнувшись в рукоять.
— И все равно, даже если рубишь врага, сам этот вид, знаешь… заставляет задуматься о том, такая ли уж хорошая штука эта война.
— Ты шутишь?
Жужело помолчал, вращая меч по оси, пока кончик запятнанных ножен не съехал на такую же запятнанную траву.
— Теперь уж и не знаю. Агрик убит.
Зоб замер с приоткрытым ртом.
— Бросился в бой в передних рядах. Убит оказался здесь. По-моему, заколот мечом, куда-то вот сюда, — Жужело ткнул себе в бок, — в подреберье, и меч, вероятно, вышел наружу…
— Какая уж теперь разница, — досадливо отмахнулся Зоб.
— Наверно, никакой. Грязь есть грязь, прах есть прах. На нем все равно была тень с той самой поры, как убили его брата. Это было видно по нему. Во всяком случае, мне. Парень все одно долго бы не протянул.
Вот уж утешение.
— Как остальные?
— Весельчаку Йону поставили зарубку-другую. Брека нога по-прежнему беспокоит, хотя он об этом не говорит. Ну а так все в добром здравии. Во всяком случае, не хуже прежнего. Чудесница вот думает, как бы нам похоронить Агрика рядом с братом.
— Хорошо.
— Тогда давай, наверное, выроем яму, пока никто другой на то место не покусился?
Зоб со вздохом огляделся по сторонам.
— Если у вас отыщется свободный заступ. А я подойду сказать слова.
Конец дня вполне в духе его начала. Не успел Зоб отойти на пару шагов, как у него на пути оказался Хлад.
— Тебя желает Доу, — сказал он скользким шепотом, и шрамом, и угрюмой ухмылкой напоминая самого Великого Уравнителя, не иначе.
— Ладно. — Зоб почувствовал неудержимое желание вновь взяться за заусенцы. — Скажи им, что я сейчас подойду. Я же недолго там буду?
Вместо ответа Хлад пожал плечами. Если у Зоба учиненная мясорубка не вызывала добрых чуств, то Черный Доу деяниями дня был, похоже, доволен. Он стоял, прислонясь к камню, с недоеденным яблоком в руке, лицо забрызгано кровью.
— Зобатый, репей старый! Куда ты, черт возьми, подевался?
— Честно говоря, ошивался по хромоте своей в хвосте.
Неподалеку от вождя бдили с обнаженными мечами Треснутая Нога и несколько его карлов. С учетом одержанной победы что-то многовато стали.
— Я уж думал, ты убился, — сказал Доу.
Зоб поморщился, подволакивая пылающую ногу. Не знаю, как вы, а мы не против еще немного пожить.
— Да вот прыти не хватило оказаться среди убитых. За молодыми разве угонишься. Стоять я буду там, где укажешь, а вот переть на скорости вперед — это занятие для молодых.
— Но ведь я как-то успел с передними рядами.
— Не у всех такой аппетит к крови, как у тебя, вождь.
— Да, я такой. Даже не припомню, когда за день все так славно удавалось.
Доу положил руку Зобу на плечо и вывел его на пятачок между камнями, откуда открывался вид на юг через долину. То самое место, где стоял Зоб, когда впервые заметил приближение Союза. Как все изменилось за считаные часы.
В скудеющем предзакатном свете обветшалая стена словно ощетинилась отблесками оружия. То же самое вниз по склону. Там копали рвы, затачивали колья, Герои превращались в крепость. Несколько ниже южный склон холма, как мусор, устилали тела, далеко, до самых огородов. От одного трупа к другому перепархивали вначале люди, затем вороны — мусорщики, каркающие счастливым хором. Согнанный подневольный люд стаскивал в кучи для предания земле раздетые тела — один труп неотличим от другого. Когда человек умирает в мирное время, по нему текут потоки слез, собираются процессии; родственники, друзья и знакомые говорят друг другу слова утешения. Того же, кто погибает на войне, хорошо если присыплют количеством грязи достаточным, чтобы он не смердел.
Доу поманил пальцем:
— Хлад.
— Да, воитель.
— Я слышал, в Осрунге пленен кто-то из знати. Офицер Союза или еще кто. Почему бы его сюда не притащить и не посмотреть, что из него можно вытянуть в плане полезных сведений?
Глаз Хлада оранжево блеснул в луче заката.
— Сделаем.
Он пошагал, переступая трупы легко, как палые листья. Доу проводил его хмурым взглядом.
— Надо ж чем-то загружать подчиненных, да, Зобатый?
— Наверное.
Интересно, чем Доу собрался загрузить, черт возьми, самого Зоба.
— Н-да, за день сделано немало.
Доу отбросил огрызок яблока и хлопнул себя по животу с видом человека, который сегодня впервые наелся вдосталь, а несколько сот трупов — это так, объедки.
— Так точно, — ответил Зоб.
Может, ему и самому не мешало попраздновать. Выдать коленце, хотя бы одной ногой. Спеть, чокнуться со всеми кружкой браги. Но нет, все болит. Болит, и спать охота, а проснуться в доме у воды, и никогда больше не видеть ни единого поля сражения. Тогда не придется нести околесицу над прахом Агрика.
— Ну вот. Оттолкнул их назад, к реке. По всей линии, — Доу величаво махнул на долину рукой с почерневшей запекшейся кровью под ногтями. — Ричи одолел частокол и выпнул Союз из Осрунга. Скейл занял Старый мост. Золотой отогнал всю эту братию через отмель. Там его остановили, но… Прямо-таки настораживает: слишком уж все гладко у меня получается.
Черный Доу подмигнул Зобу. Не сигнал ли это к тому, чтобы в спину вогнали нож?
— Надеюсь, народ теперь не будет брюзжать, что я не такой боец, за которого меня принимали?
— Да нет, наверно.
Как будто Доу его за этим позвал.
— Вообще-то Хлад говорил, я тебе для чего-то нужен.
— А что, паре старых вояк после битвы и поболтать нельзя?
Ножу в спине Зоб удивился бы куда меньше, чем этому.
— Почему, можно. Просто не думал, что в собеседниках у меня будешь ты.
Доу помолчал.
— Да и я тоже. Пожалуй, мы оба должны быть удивлены.
— Так точно, — сказал Зоб, не зная, что добавить.
— Завтра мы можем подпустить к себе Союз, — сказал Доу. — Так что побереги свои старые ноги.
— Думаешь, они осмелятся? После всего этого?
Доу ощерился.
— Мы задали Челенгорму хорошую трепку, но за реку не переправилось и половины его людей. А ведь это только одна дивизия из трех.
Он указал в сторону Адвейна, где в сумерках мигали огоньки — яркие точки факелов, отмечающие траекторию движения вражеской армии.
— Там подводит свои полки Миттерик. Свежие, готовые к бою. А с другой стороны, я слышал, идет Мид.
Палец Доу двинулся влево, к дороге на Олленсанд. Огни виднелись и там, едва различимые в такой дали. Сердце захолонуло.
— Так что работы здесь будет хоть отбавляй, насчет этого не волнуйся. — Доу подался ближе и вцепился пальцами Зобу в плечо. — Все у нас только начинается.
Густеющий сумрак полон криков, стука и лязга, горек от дыма костров, а еще более от едкого духа поражения. Потрескивал на ветру огонь и шипели в руках факелы, выхватывая из темени лица, изнуренные днем перехода, ожидания, беспокойства. А кое-где и потасовок.
Дорога от Уфриса заполнена бескрайней чередой перегруженных повозок, верховых офицеров, устало марширующих солдат. Дивизия Миттерика продиралась мимо, видя на пути раненых и увечных, заряжаясь страхом еще до того, как пахнуло врагом. То, что до разгрома на Героях представлялось чем-то отдаленным, обретало сокрушительную вещественность. Мертвый мул с остекленело выпученными глазами. Телега со сломанной осью, стянутая с дороги и разобранная на дрова. Сорванная с креплений и брошенная палатка с желтым солнцем Союза на мятой парусине. Все стало символами судьбы.
Прошлые месяцы, когда Горст совершал утренние пробежки по лагерям то одних, то других полков, страх был здесь редкой залетной птицей. Хотя и гостили скука, тупая усталость, голод, хворь, безнадега и тоска по дому, вместе взятые. Но не страх перед врагом. Теперь же он был везде, и въедливый его дух лишь крепчал по мере того, как сгущались тучи и солнце уходило за пустоши и пади. Если победа делает людей храбрыми, то поражение превращает их в трусов.
Посреди села Адвейн напрочь застряли несколько редкостно громоздких повозок, по восьмерке лошадей в каждой. Красный от натуги офицер что-то орал старику, сидящему рядом с возницей.
— Да вы знаете, кто я?! — встречно разорялся старик, размахивая подорожной, смоченной первыми каплями дождя. — Я Сауризин, адепт-химик университета Адуи! У меня рескрипт самого лорда Байяза: это снаряжение немедля пропустить!
Горст оставил их за спором и миновал квартирмейстера, грохочущего в двери в поисках места на постой. На улице стояла северянка с тремя припавшими к ее ногам детишками и под набирающим силу дождем невидяще смотрела на горстку монет у себя на ладони. Вышвырнуты из своей лачуги, чтобы дать место какому-нибудь глумливому лейтенанту, которого вытеснит какой-нибудь спесивый капитан, а того выставит вон какой-нибудь чванливый майор. Где-то к той поре окажется эта женщина со своими детьми? «Может, будет мирно почивать у меня в палатке, пока я геройски коротаю ночь на сырой дернине снаружи? Надо лишь протянуть руку…» Но он, опустив голову, молча протопал мимо. Большинство убогих домишек переполнено ранеными; те, кто мог ходить, теснились на крыльце или около. Они смотрели на него; перекошенные от боли, заляпанные грязью, перевязанные тряпьем лица были полны вялого укора. Горст в ответ смотрел на них. «Мое ремесло — делать увечных, а не утешать их».
Он предложил раненым бутылку рома, прихваченную из офицерской кухни, и они по очереди стали к ней прикладываться, пока не опустошили. При этом никто, кроме одного, схватившего его на секунду за руку, не поблагодарил за угощение. Впрочем, ему до этого не было дела.
В дверях, тяжело вздыхая, появился хирург в замызганном фартуке.
— Генерал Челенгорм здесь? — осведомился Горст.
Тот указал ему место на отшибе, и через несколько шагов он услышал голос — тот самый, что последние дни нетерпеливо выкрикивал приказы.
— Уложите их здесь, вот так! Расчистите место! За корпией, мигом!
Челенгорм стоял коленом на раскисшей земле, держа за руку лежащего на носилках. Генерал наконец избавился от своры прихлебателей-штабистов, если только они не полегли на холме.
— Не беспокойтесь, всем, чем можем, поможем. Вы герои, каждый из вас!
Он чавкнул коленом по грязи возле лежачего.
— Ты сделал все, что мог. Вина, друзья мои, во всем была моя, и ошибки тоже мои.
Он стиснул ему плечо, медленно встал.
— Моя вина. Моя.
Похоже, в ком-то поражение пробуждает самое лучшее.
— Генерал Челенгорм?
Трепетный свет факела озарил его лицо, осунувшееся и внезапно постаревшее.
— Полковник Горст, как вы…
— Прибыл маршал Крой.
Генерал на глазах как будто сдулся. Или лишился хребта.
— Ну да, конечно.
Он оправил перепачканный грязью мундир, привел в надлежащее положение пояс с мечом.
— Как я выгляжу?
Горст открыл было рот, но Челегорм его перебил:
— Только не надо меня подбадривать. У меня вид пораженного.
«Точно».
— Прошу вас, не отрицайте этого.
«Я и не отрицаю».
— Я таков, какой я есть.
«Что верно, то верно».
Обратно генерала вел Горст — по закоулкам, через поток армейских кухонь, сквозь колготню предприимчивых, галдящих без умолку коробейников. Он был во власти уныния. Как оно часто бывает.
— Полковник Горст, мне нужно вас поблагодарить. Тот ваш бросок спас мою дивизию.
«Быть может, он спас и мою карьеру. Дивизия твоя может гореть синим пламенем, если я вновь стану первым стражем короля».
— Мои мотивы были не так уж бескорыстны.
— А у кого они бывают таковыми? Но в историю заносятся результаты, а не мотивы. Все наши резоны вилами по воде писаны. Правда же в том, что я чуть не уничтожил дивизию. Мою дивизию.
Челенгорм сокрушенно вздохнул.
— Ту, которую король столь неосмотрительно вверил мне. А я взял ее и разбазарил.
«Взял, да не сказать чтобы крепко: часть все же осталась».
— Но вы же знаете короля.
«Да уж как не знать».
— У него романтическое представление о старых друзьях.
«У него романтическое представление считай что обо всем».
— По возвращении домой я буду, несомненно, осмеян. Унижен. Отвергнут.
«Милости просим в мою шкуру».
— Быть может, я этого даже заслуживаю.
«Возможно, что и да. А вот я — нет».
И тем не менее, когда Горст искоса поглядел на понуро шагающего Челенгорма, волосы прилипли ко лбу, с носа свешивается дождевая капля — картина полного самоуничижения, хоть в зеркало не смотрись, — его отчего-то пробрала волна неизъяснимого сочувствия. Неожиданно для себя он положил руку генералу на плечо.
— Что могли, вы сделали, — сказал он. — Не надо винить себя.
«Как учит опыт, скоро это за тебя будут делать легионы самодовольных лицемеров».
— Тогда кого же мне винить? — куда-то в дождь прошептал Челенгорм. — Кого?
Если лорд-маршал Крой и был заражен страхом, то этого не показывал ни он сам, ни кто-либо из охваченных его железной аурой. Там, куда падал его взгляд, солдаты принимались печатать шаг, офицеры командовали твердо, но без крика, а раненые подавляли стоны и стоически молчали. В радиусе примерно в полсотни шагов — с Кроем, гордо возвышающимся в седле по центру, — не было ни упадка боевого духа, ни ослабления дисциплины, ни, разумеется, пораженческих настроений. Выправка Челенгорма по приближении к этому символическому кругу заметно улучшилась, и он, подойдя, бойко отсалютовал.
— Лорд-маршал Крой!
— Генерал Челенгорм, — маршал с высоты седла метнул орлиный взгляд, — мне доложили, имело место столкновение с неприятелем?
— Так точно. Северяне напали крайне большим числом. Крайне большим, и крайне быстро. Хорошо скоординированный штурм. Они совершили ложный выпад на Осрунг, и я послал к городу полк для подкрепления. Хотел отправить больше, но к тому времени… было поздно что-то делать, кроме как пытаться удержать их на той стороне реки. Слишком поздно для…
— Состояние вашей дивизии, генерал.
Челенгорм приумолк. Плачевное состояние его дивизии было и так налицо.
— Два из пяти полков пехоты задержались из-за плохих дорог, и им только предстоит вступить в бой. Тринадцатый держал Осрунг и отступил в боевом порядке, когда в ворота ворвались превосходящие силы неприятеля. Есть убитые и раненые…
Челенгорм забубнил печальный список потерь.
— Основная часть Ростодского полка, примерно девять рот, была перехвачена внезапным ударом в открытом поле и разбита. Шестой полк на момент нападения северян удерживал холм и потерпел форменный разгром. Был рассеян и согнан вниз, в поля. Шестой полк, осмелюсь доложить… — у Челенгорма задергались губы, — перестал существовать.
— Полковник Веттерлант?
— Предположительно в числе поверженных на той стороне реки. Убитых там очень много. До раненых мы просто не можем добраться. Слышны их стенания. Они почему-то все время хотят воды, — Челенгорм коротко заблеял несуразным смехом. — Я-то думал, они будут просить, ну… спиртного или там чего еще.
Крой молчал. Горст не находил возможности вставить слово.
Челенгорм продолжал бубнеж, как будто молчать ему было невыносимо.
— Первый полк кавалерии понес потери возле Старого моста и отошел, но удержал южный берег. Так что он расколот надвое. Один батальон переправился через болота и сосредоточился в лесах на левом фланге.
— Это может оказаться полезным. А остальные?
— Отважно сражались рядом с полковником Горстом на отмелях и ценой больших потерь с обеих сторон обратили врага вспять. Наше единственное победное столкновение за сегодня.
Крой обратил свое внимание на Горста:
— Опять геройствуем, полковник?
«Лишь малое участие, чтобы помешать поражению перерасти в разгром».
— Немного участия. Геройства никакого.
— Лорд-маршал, ваше требование я помнил, — вклинился Челенгорм, — то самое, насчет незамедлительности. Вы писали кое-что насчет незамедлительности.
— Писал.
— Я постоянно держал в уме, что король желает быстрых результатов. А потому ухватился за возможность напасть на врага. Ухватился… чересчур рьяно. Я совершил ужасную ошибку. Самую ужасную, и я один несу за нее полную ответственность.
— Да нет, — Крой тяжко вздохнул, — не вы один. Вы разделяете ее со мной. И с остальными. С дорогами. Характером поля боя. Ненужной поспешностью.
— Тем не менее я проиграл. — Челенгорм протянул маршалу меч. — Покорно прошу отстранить меня от командования.
— Король этого слушать бы не стал. Не буду и я.
Меч генерала повис, кончиком царапнув глину.
— Слушаюсь, лорд-маршал. Мне, конечно же, надо было более тщательно прочесать лес…
— Несомненно. Однако вам было приказано продвигаться на север и искать врага. — В изменчивом свете факелов Крой медленно оглядел обращенное в хаос село. — Вот вы его и нашли. Это война. Ошибки случаются, и когда они происходят… Ставки высоки. Но ничего не закончено. Наоборот, мы еще толком и не приступали. Сегодняшний вечер и завтрашний день вы проведете за отмелью, а именно на той ее стороне, где нынче негеройски проявил себя полковник Горст. Сосредоточьте центр, переоснастите дивизию, присмотрите за ранеными, восстановите боевой дух и…
Он мрачно воззрился на общий раздрай.
— …Должную дисциплину.
— Слушаюсь, лорд-маршал!
— Я со своей ставкой размещусь на склонах Черной пади, там будет хороший обзор поля битвы. Поражение всегда болезненно, но я думаю, у вас будет еще одна возможность принять участие в этой баталии.
Челенгорм подобрался; появление прямой цели частично вернуло ему утраченную хватку.
— Лорд-маршал, к послезавтрашнему дню моя дивизия к бою будет готова, можете на это рассчитывать!
— Хорошо.
Крой поскакал прочь, исчезнув в ночи со своей неукротимой аурой и свитой штабистов.
Пока утихал стук копыт, генерал стоял навытяжку, застыв в прощальном салюте маршалу. На подходе к дороге Горст обернулся: Челенгорм все еще там стоял — один, с поникшими плечами под дождем: косые белые штрихи сквозь шипенье чадящих факелов.
Не быстрее прихрамывания Фладда, то есть совсем уж по-черепашьи, они под секущим дождем пробирались по тракту в сторону Осрунга. Путь освещал факел Рефта — лучина, а не факел: просматривается лишь щербатая глина на пару-тройку шагов, раздавленные колосья по бокам, испуганные физиономии Брейта с Кольвингом да идиотские буркалы Стоддера. Все, как один, смотрели вперед в сторону городка — тускловатое созвездие огоньков посреди темени, под шапкой облаков. Руки сжимали то, что в их мелкой артели оборванцев сходило за оружие. Как будто сейчас в бой, хотя сражение давно миновало, без них.
— Почему нас, черт возьми, держали на самых задах? — негодовал Бек.
— Из-за моего ущербного колена и вашей необученности, дурак, — бросил Фладд через плечо.
— И как же мы обучимся, на задах-то?
— Обучитесь, как не упорхнуть почем зря на тот свет. А это уже большая наука, в которой стоит поупражняться, если хочешь знать.
Но Бек знать ничего не хотел. Его уважение к Фладду таяло с каждой пройденной вместе милей. Старого осла, похоже, интересовало только, как уберечь своих ребятишек от драки, а еще он посылал их со всякими глупейшими заданиями: там копнуть, тут поднести или разжечь костер. Ну, и еще держать в тепле ногу. Его ногу. Делать бабскую работу Бек мог и у себя на хуторе, не на холоде и не на ветру. Он пришел сражаться, заработать себе имя и прославиться деяниями, достойными песен. Он хотел сказать это вслух, как вдруг за рукав его ухватил Брейт, тыча куда-то вперед.
— Там кто-то есть! — тихонько взвизгнул он.
В темноте шевелились тени. Бек насторожился; рука легла на меч. Факел высветил три смутных силуэта, свисающих с дерева на цепях. Людские тела, черные от копоти, медленно поворачивались; тонко поскрипывал сук.
— Дезертиры, — махнул рукой Фладд, даже не останавливаясь. — Повесили да сожгли.
Бек, проходя мимо, не спускал с них глаз. На людей уже и не похожи; так, обугленные головни. У того, что посередине, болталась на шее какая-то доска — наверно, с надписью, — но она обгорела, да и читать Бек не умел.
— А зачем сжигать? — спросил Стоддер.
— Затем, что у Черного Доу с давних пор аппетит к запаху горелой человечины, и с годами он не убавился.
— Предупреждение такое, — прошептал Рефт.
— Какое такое?
— Чтоб не дезертировали, — пояснил Фладд.
— Тупица, — добавил Бек в основном из-за того, что от этих головешек было не по себе. — Так только с трусами поступают, чтобы не…
Снова визг — на этот раз Кольвинг; Бек опять схватился за меч.
— Да это так, горожане, — Рефт поднял факел повыше и высветил встревоженные лица.
— У нас ничего нет! — замахал костлявыми руками старик, стоявший впереди. — Нету ничего!
— Да нам ничего и не надо, — отозвался Фладд, — ступайте себе.
Те настороженно прошли мимо — старики, несколько женщин, пара детей. Дети еще младше, чем Брейт, то есть даже говорить толком не научились. Все шли, сгибаясь под поклажей, двое толкали перед собой скрипучие, груженные скарбом тачки: лысые меха, старые горшки да кое-какие инструменты — словом, то, что и в хозяйстве у матери Бека.
— Снимаются с насиженного места, — протянул Кольвинг.
— Знают, что их ждет, — определил Рефт.
Из ночи проявился Осрунг: замшелый забор из заточенных сверху бревен, высокая каменная башня с зевом пустых ворот и горящими щелками окон. На карауле угрюмые люди с пиками. Молодые ребята, сплошь перемазанные раскисшей грязью, в свете факелов на столбах копали яму.
— Вот черт, — шепнул Кольвинг.
— Именем мертвых, — проскулил Брейт.
— Так это они и есть, — отвесив губищу, сказал Стоддер.
Бек не нашелся что сказать. То, что он поначалу принял за кучу глины, на самом деле было кучей трупов. Помнится, он видел, как лежал перед погребением Гельда из долины, который утонул в реке. Бек тогда счел себя за крепкого нутром, но здесь совсем другое. Раздетые догола, сваленные как попало, кто вверх, кто вниз лицом, скользкие от дождя. Все как один мужчины… Голова пошла кругом. Лица искаженные, где целиком, а где только части… Руки-ноги, животы-спины, все вперемешку, как единое многолапое чудовище. Даже думать не хочется, сколько их. Вон торчит нога, в бедре зияет рана. Все так неестественно. Когда они проходили мимо, землекоп приостановился, сжав заступ в белых, как у мертвеца, руках. Рот у него подергивался, словно парень собирался расплакаться.
— Давайте уже.
Фладд завел их в проход. К частоколу изнутри были прислонены выбитые ворота. Рядом лежал большущий ствол дерева с отсеченными до удобной длины сучьями, чтобы сподручнее держать. Тяжелый заточенный конец окован грубым черным железом в свежих зазубринах.
— Видал? — прошептал Кольвинг. — Это же таран.
— Да видал, — отозвался Рефт.
Город выглядел и вел себя странно. Настороженно, беспокойно. Одни дома были наглухо заперты, у других, темных и безжизненных, окна и двери нараспашку. Угрожающего вида бородачи пускали фляжку по кругу. В проулке боязливо жались какие-то ребятишки, их глаза тревожно блеснули в свете факела. Отовсюду то и дело доносились непонятные звуки — какое-то побрякивание, поскрипывание, шуршанье. Иногда глухой стук и возгласы, резкие вскрики. Между строениями голодной рысцой шныряли стайки людей с факелами и клинками в руках.
— Что происходит? — поеживаясь, спросил Стоддер.
— Мародерствуют помаленьку.
— Но… это же наш город?
Фладд пожал плечами.
— Они за него сражались. Кто-то сложил здесь голову. Не уходить же с пустыми руками.
Под протекающим скатом крыши с бутылкой в руке сидел длинноусый карл, он что-то неразборчиво съязвил, когда они проходили мимо. В дверном проеме возле него лежал труп — наполовину внутри, наполовину на улице; затылок представлял собой жирно лоснящуюся массу. Непонятно, жил ли этот человек в доме или пытался в него вломиться. И даже мужчина это или женщина.
— Чего-то ты притих, — сказал Рефт.
Бек хотел в ответ сострить, но вырвалось лишь бессмысленное «эйе».
— Подождите-ка здесь, — сказал неожиданно Фладд.
И захромал к человеку в красном плаще, направляющему карлов туда и сюда. Неподалеку в закоулке сидели люди со связанными руками. На головы и плечи им уныло моросил дождь.
— Пленники, — сообразил Рефт.
— Как-то они не сильно отличаются от наших, — заметил Кольвинг.
— И вправду, — Рефт хмуро пригляделся. — Небось кто-то из парней Ищейки.
— Кроме вон того, — указал Бек. — Уж он-то точно от Союза.
Голова у пленного забинтована, одет в форму южан — один красный рукав разорван, рука под ним в царапинах, а на другом сохранился обшлаг с причудливой золотой тесьмой.
— Верно, — сказал вернувшийся Фладд. — Я схожу узнаю, что нам предстоит завтра, а вы пока следите за этими пленными. И смотрите, чтоб никто из вас — ни вы, ни они — к моему приходу не умудрился окочуриться!
Он заковылял вверх по улице.
— Больше делать нечего, как этих вот караулить, — проворчал Бек, к которому от вида этих висельников частично вернулась брезгливость.
— А ты думал, тебе что-нибудь посолидней поручат? — прохрипел один, с сумасшедшинкой в глазах.
Сквозь застарелые бурые пятна у него на перевязанном животе проступала свежая кровь. Кроме рук, ему связали еще и лодыжки.
— Щеголье хреново, еще и имен-то не заслужили!
— Да заткнись ты уже, Крестоног, — буркнул другой пленный, не поднимая глаз.
— Сам заткнись, дырка от задницы! — рявкнул Крестоног, да так злобно, будто вот-вот набросится. — Вечер-то, может, и за ними, но с утра здесь будет Союз. Солдат там больше, чем муравьев в муравейнике. А с ними Ищейка, а с Ищейкой знаешь кто?
Он осклабился, показав гнилые зубы, вытаращил глаза и выдал:
— Сам Девятипалый!
Беку кровь бросилась в лицо, сделалось душно. Девятипалый, Девять Смертей… Тот, кто убил отца. Убил на поединке отцовским же мечом, который вот он, в ножнах у пояса.
— Вранье! — пискнул Брейт, а у самого, видать, душа ушла в пятки, хотя при ребятах было оружие, а узники сидели связанные. — Черный Доу Девятипалого давно сразил, много лет назад!
Крестоног, все так же щерясь, не замедлил ответить:
— А вот мы завтра увидим, недоносок. Мы…
— Да плюнь ты на него, — сказал Брейту Бек.
— Ишь ты, плюнь! А самого-то как звать?
Бек подошел и пнул Крестонога прямо по ребрам.
— А вот так!
И припечатал еще раз так, что мерзавец аж согнулся и запал злости из него улетучился.
— Так меня звать! Так, драть твою лети! Расслышал, или повторить?
— Ничего, что отвлекаю?
— Чего? — рыкнул Бек, оборачиваясь со сжатыми кулаками.
За спиной стоял кто-то здоровенный, выше Бека чуть не на голову, на плечах меховая накидка в бисеринах дождя. А сбоку на лице жутчайшего вида шрамище. И вместо глаза — тусклая оловяшка.
— Сам Хлад, — завороженно шепнули снизу.
Бек тоже слышал эти истории. Все их слышали. Говорят, Хлад выполнял у Черного Доу поручения, слишком черные для него самого. А еще, что он сражался и у Черного колодца, и за Кумнур, и за Дунбрек, и в Высокогорье, рядом и с легендарным Руддой Тридуба, и с Ищейкой. И с Девятипалым. Говорят, он хаживал на юг за моря и обучился там колдовству. И что глаз у него из чистого серебра, и будто бы он по доброй воле обменял его у какой-то ведьмы на свой живой, и через него теперь может видеть, о чем человек думает.
— Я от Черного Доу.
— Эйе, — прошептал Бек; волосы у него встали дыбом.
— Надо одного из этих забрать. Офицера Союза.
— Вот этого, наверно.
Кольвинг ногой ткнул южанина с разорванным рукавом; тот лишь хрюкнул.
— А, так это не кто иной, как пес Черного Доу! — ожил Крестоног, щерясь окровавленными зубами; новые пятна проступили и сквозь повязку. — Чего ж не лаешь-то, а, собака?
Лаешь, собака! Бек ушам не мог поверить, как и все остальные. Наверное, рана в животе означала скорую смерть, и пленный обезумел.
— Хм.
Хлад поддернул штаны, чтоб удобней было опуститься на корточки, и присел, утонув башмаками в грязи. В руке у него очутился нож — небольшой, с палец, огнисто поблескивающий.
— Так ты меня, выходит, знаешь?
— Знаю, псина. А собак я, драть их лети, не боюсь.
Хлад приподнял бровь над целым глазом; металлический оставался неподвижен.
— А ты, я вижу, герой.
И воткнул нож Крестоногу в икру, без усилия, как Бек мог бы ткнуть пальцем соседа при побудке. Нож гладко вошел и вышел, а Крестоног засипел и заизвивался.
— Стало быть, я пес Черного Доу?
Хлад ткнул его в другую ногу, на этот раз глубже и в бедро.
— Это правда: вишь, какой сранью приходится заниматься.
Он ткнул узника снова, примерно в то же место.
— Собака-то, видишь, ножа держать не умеет. А вот я могу.
Ни в голосе его, ни в выражении лица не было злобы, одна брезгливая скука.
— Так что чем могу.
А сам тык, тык.
— Ы! Ы! — надсадно вскрикивал, извиваясь, Крестоног. — Эх, если б у меня был клинок…
— Если? — Хлад сплюнул. — И что тогда?
Он ткнул Крестонога в бок, где повязка.
— Нет его у тебя, на том и прижмись.
Крестоног изогнулся, получил от Хлада тычок в спину.
— А у меня вот есть. Не веришь, глянь.
Тык, тык, тык.
— Смотри-смотри, герой.
И в ноги его сзади, и в задницу, только кровь темными кругами проступала сквозь тряпье. Крестоног тонко выл и вздрагивал, а Хлад, отдуваясь, вытер нож о рукав офицера Союза, измазав золотую тесьму красным.
— Ну ладно, — подняв офицера на ноги, ножик Хлад аккуратно упрятал куда-то за пояс, — этого я забираю.
— А с этим что делать? — голос у Бека прозвучал хило, тоненько.
Он указывал на Крестонога, который постанывал в грязи, в лоснящихся черным лохмотьях.
Хлад покосился на Бека, взглядом пронизывая как будто насквозь — не зря говорят, что он читает мысли.
— Да ничего, — отворачиваясь, одноглазый равнодушно пожал плечами. — Еще силы на него расходовать. Пускай истекает.
Долина расстилалась внизу галактикой помаргивающих точек оранжевого света. Факелы и костры по обе стороны противостояния смазывались, когда по холму с новой силой проходила завеса дождя. Одно скопление огней было, судя по всему, селом Адвейн, другое холмом, именуемым здесь Героями, третье городком Осрунг.
Своей ставкой Мид сделал брошенный постоялый двор к югу от городка, велев передовому полку окопаться на расстоянии полета стрелы от штабного забора. Вместе с полком разместился и Гарод, бесстрашно выкрикивая в темноте какие-то приказы. Добрая половина дивизии все еще подтягивалась по дороге, которая утром представляла собой пыльный тракт, а теперь обратилась в грязную речку с бурунами. Самые задние не подойдут, наверное, даже к рассвету.
— Я хотел вас поблагодарить, — сказал полковник Бринт, со шляпы которого падали дождевые капли.
— Меня? — удивилась Финри, с виду сама невинность. — Это еще за что?
— За то, что эти дни приглядываете за Ализ. Я знаю, она не сказать чтобы светская львица.
— Мне это совсем не в тягость, — слукавила Финри. — Если на то пошло, и вы с Гаром на короткой ноге.
Легкий намек: дескать, смотри, чтоб непременно так было и впредь.
— Гар из тех, кто легко к себе располагает.
— Да неужто?
Они проехали мимо заграждения, где, укутавшись в промокшие плащи, маячили четверо солдат Союза; кончики копий поблескивали в свете фонарей офицеров Мида. Неподалеку развьючивали лошадей, снимая попорченное дождем снаряжение. Разворачивали и ставили палатки, как живые, хлещущие в лица мокрыми складками парусины. Под протекающим навесом ежилась очередь с разнокалиберными емкостями — кто с кружкой, кто с мешком, кто еще с чем: там возле бочек и ларей раздавали провиант.
— А хлеба что, нет? — недовольно спрашивал кто-то.
— Устав гласит: хлеб гоже заменять мукою, — отвечал каптенармус, с хмурой сосредоточенностью отмеряя на весах ничтожное ее количество.
— Так это смотря кому гоже. А печь его на чем?
— Сунь себе в задницу да перни: жар и появится. Я вот… Ой, простите великодушно, госпожа, — спохватился при виде Финри каптенармус, торопливо стягивая головной убор, как будто голод однополчан был для него менее предосудителен, чем слово «задница», способное уязвить нежные чувства светской дамы.
То, что на первый взгляд представлялось бугром на крутом склоне, оказалось старинным строением, затянутым плющом, нечто среднее между флигелем и амбаром, служившим, вероятно, и тем и другим. Мид спешился со всей помпезностью царедворца и пошел во главе свиты, растянувшейся в узком проходе гуськом. Полковника Бринта оставили придерживать очередь, так что Финри удалось проскользнуть в самом начале процессии. В помещении с голыми стропилами пахло сыростью и шерстью; офицеры выстраивались тесным рядком. Над собранием витал дух монарших похорон: каждый тщился выглядеть наиболее чопорно, вместе с тем исподтишка выжидая, не упомянут ли в завещании и его имя. У шершавой стены хмурился генерал Миттерик, оттопыренный большой палец сунув между пуговицами мундира. Он как будто позировал для портрета, причем невыносимо претенциозного. Неподалеку от него бесстрастной глыбой застыл Бремер дан Горст. Финри улыбнулась ему как доброму знакомому, тот в ответ едва кивнул.
Маршал Крой стоял перед большущей картой, ладонью обрисовывая позиции. Финри всегда ощущала теплоту и гордость, когда видела отца за работой. Вот кто истинный образец военачальника. Завидев входящих, Крой подошел пожать руку Миду; поймав взгляд дочери, он чуть заметно улыбнулся.
— Лорд-губернатор Мид, хочу поблагодарить вас за столь быстрое продвижение на север.
Хотя если б движение войск направлял лично его светлость, они бы, может, все еще гадали, где здесь север, а где что.
— Лорд-маршал Крой, — несколько вяло поприветствовал губернатор.
Отношения у них были натянутыми. У себя в провинции Инглия Мид считался выше чином, хотя в военное время по назначению короля отец Финри оказывался главнее.
— Знаю, оставлять Олленсанд было, должно быть, досадно, но вы нужны нам здесь.
— Я вижу, — с характерной язвительностью отозвался Мид. — Как я понимаю, была серьезная…
— Господа!
Офицеры у двери потеснились, давая дорогу вновь прибывшему.
— Извините за задержку: по этим дорогам просто не пролезть.
Вперед вышел коренастый лысый мужчина, на ходу бесцеремонно отряхивая на окружающих мокрые и грязные полы плаща. За ним шел единственный слуга — кучерявый, с корзиной в руке. Финри знала в лицо каждого в окружении короля, будь то хоть Открытый, хоть Закрытый совет, со всеми регалиями и степенью влиятельности, так что отсутствие помпы нисколько не сбило ее с толку. Иными словами, в отставке сейчас Байяз, первый из магов, или нет, а по званию ему по-прежнему нет здесь равных.
— Лорд Байяз, — представил его Крой. — А это лорд-губернатор Мид от Инглии, начальствует над третьей дивизией его величества.
Первый из магов каким-то образом умудрился пожать Миду руку и одновременно его проигнорировать.
— Я знавал вашего брата. Хороший человек, многим его не хватает.
Мид хотел что-то сказать, но Байяза отвлек слуга, вынув из корзины кружку.
— А, чай! Ничто уже не кажется жестоким или ужасным, стоит в руке оказаться кружке чая. Что скажете? Может, кто-нибудь желает?
Желающих не было. Пить чай считалось чем-то непатриотичным, гуркским по сути, чуть ли не изменничеством.
— Ну что, совсем никто?
— А можно мне кружечку?
Финри грациозным движением выскользнула вперед, лорд-губернатор недовольно потеснился.
— В такую погодку самый раз.
Чай она презирала, но охотно бы выдула его хоть целую бадью за возможность обменяться парой фраз с одной из вельможнейших персон Союза. Байяз взглянул на нее, как оценщик в ломбарде, прикидывающий стоимость фамильной драгоценности.
— Моя дочь, — неловко прокашлявшись, представил маршал Крой.
— А, ну да, Финри дан Брок, разумеется. Мои поздравления по поводу замужества.
Финри искусно скрыла удивление.
— Вы несказанно сведущи, лорд Байяз. Я считала себя чересчур незаметной для вашего внимания.
На едкое покашливание Мида она не обратила внимания.
— Ничто не проходит мимо проницательного человека, — заметил маг. — В конце концов, знание — корень силы. Ваш муж, должно быть, и в самом деле прекрасный человек, если своим светом затмевает тень измены своего отца.
— Это так, — Финри беззастенчиво кивнула. — В этом он на отца совершенно не похож.
— Это хорошо, — Байяз улыбался, хотя взгляд оставался жестким. — Очень бы не хотелось в случае чего огорчить вас его повешением.
В неловкой тишине она посмотрела на полковника Бринта, затем на лорд-губернатора Мида — не поддержат ли они хоть чем-нибудь Гара в ответ на беззаветную верность. Бринт хотя бы напустил на себя виноватый вид. Мид же был само блаженство.
— Более преданного человека не сыскать во всей армии его величества, — удалось выговорить Финри.
— Я в восхищении. Только преданность — дело одно, а вот победа — другое. Совсем другое.
Байяз хмуро оглядел притихших офицеров.
— Не лучшие дни, господа. Ох, не лучшие. Давно таких не было.
— Генерал Челенгорм превзошел себя, — сказал Миттерик, к сочувствию, как всегда, примешивая сарказм. — Ему ни в коем случае нельзя было так растягиваться…
— Генерал Челенгорм действовал сообразно моим приказаниям, — перебил маршал Крой. — Да, мы растянулись, а северяне нас подавили…
— Ваш чай.
В руке у Финри очутилась кружка, которую незаметно поднес слуга Байяза. Какие странные у него глаза: один синий, другой зеленый.
— Уверен, что муж ваш — преданный, честный и усердный, каким и надлежит быть солдату, — вполголоса произнес он без тени угодливости.
На губах его мелькнула улыбка, как будто они обменялись меж собой некой шуткой. Какой именно, так и не ясно: человек успел отойти, чтобы из чайничка долить кружку Байяза. Финри скривилась и, убедившись, что на нее никто не смотрит, выплеснула напиток на стенку.
— …выбор был самым жестоким образом ограничен, — говорил ее отец, — учитывая небывалую поспешность, навязанную Закрытым советом…
Байяз его перебил:
— Поспешность, маршал Крой, это вынужденная необходимость; требование скорее политическое.
Маг с хлюпаньем втянул чай; стояла такая тишина, что слышен был бы не только шорох мыши, но и скачок блохи. Финри ужас как хотелось проникнуть в суть интриги; стоит ли говорить, что она всем видом показывала напряженное внимание — сколько можно пользоваться набившими оскомину приемчиками вроде острословия и пикировки насмешками.
— Когда каменщик возводит стену на склоне и она рушится, он едва ли вправе сетовать, что она простояла бы тысячу лет, если б ему для работы дали ровную землю, — Байяз снова шумно отхлебнул, все в той же напряженной тишине. — Так вот, на войне земля никогда не бывает ровной.
Финри так и подмывало выступить в защиту отца, как будто на спине у нее уселась оса, которую надо, не мешкая, раздавить. Тем не менее приходилось помалкивать. Одно дело задирать Мида, и совсем иное — перечить первому из магов.
— В мои намерения не входит и не входило оправдываться, — сухо заметил отец. — За неудачу я несу всю ответственность, а за потери беру всю вину целиком.
— То, что вы не стремитесь отмежеваться от вины, делает вам честь, но не приносит нам пользы. — Байяз вздохнул, как будто выговаривал нерадивому племяннику. — Но давайте же усвоим уроки, господа. Вчерашние поражения оставим за спиной, а приглядимся лучше к завтрашним победам.
Все дружно закивали, даже отец Финри, словно им никогда не доводилось слышать слов более глубоких и емких. Вот что значит власть. Финри не припоминала, чтобы кто-нибудь был ей так отвратителен и одновременно так нравился, как этот человек.
Сбор войска Черного Доу происходил в круге Героев, около костра, полыхающего жаром и шипящего от дождевых капель. Огнистый свет и провалы тени придают людям сходство с бесами, отчего они иной раз и ведут себя по-бесовски; Зоб такого навидался. Вот они все здесь — Коул Ричи, Бродд Тенвейз, Скейл с Кальдером, Железноголовый, Треснутая Нога, названные рангом поменьше. Самые громкие имена и грозные лица на всем Севере, кто с гор, кто из лесов. Нет только тех, кто воюет за чужую сторону.
Гламе Золотому, судя по виду, досталось нынче не на шутку, кто-то у него на морде, как в кузне, поработал. Левая щека — один сплошной рубец, губы потрескались, на физиономии расцветают синяки всех оттенков. Среди хищных лиц выделялся глумливой улыбкой Железноголовый, который в жизни будто не видал ничего отрадней Гламиного расплющенного носа. Застарелая вражда между этими двумя отравляла и без того унылое настроение, царящее вокруг костра.
Зоб, прихрамывая, подошел к Кальдеру.
— Ты-то какого черта здесь делаешь, старикан? — пробормотал тот.
— Да бог его ведает, — ответил Зоб.
Сунув большой палец за пряжку ремня, он искоса оглядел сидящих.
— Глаза уже не те: это сюда, что ли, говно ронять ходят?
Кальдер хрюкнул.
— Нет, здесь место для поноса словесного. Хотя, если хочешь скинуть портки и уронить кой-чего на башмаки Тенвейзу, я возражать не стану. Тем более они у него как раз нужного цвета.
Вот из пятна тени вокруг трона Скарлинга с ленцой вышел Черный Доу, обгладывая мясо с кости. Шум и болтовня пошли на убыль, а вскоре и вовсе стихли; слышались лишь потрескивание костра да приглушенное пение где-то за пределами круга. Доу доглодал кость и кинул ее в огонь, облизал пальцы. Он пристально всматривался в каждое лицо, проглядывающее из темноты. Тянул паузу. Заставлял ждать. Давал понять, кто на этом бугре главный злодей.
— Ну что, — сказал он наконец, — славно денек отработали?
Поднялся немыслимый шум; вожди стучали рукоятями мечей, гремели о щиты латными рукавицами, о доспехи кулаками. В общий гвалт вносил лепту Скейл, грохая шлемом об исцарапанный нагрудник. Постукивал мечом в ножнах Зоб — со слегка виноватым видом: как-никак, бежал он недостаточно быстро, чтоб обнажить его против врага. Кальдер молчал, цыкая зубом и дожидаясь, когда наконец стихнет победная вакханалия.
— Добрый выдался денек! — осклабился Тенвейз.
— Славный был день, — согласился Ричи.
— Мог быть и лучше, — косясь на Золотого, заметил Железноголовый, — кабы нам удалось перебраться через отмели.
Глаза Гламы недобро зажглись, заходили желваки, но он сдержался и ничего не сказал — может, просто потому, что раскрывать рот ему было больно. Доу поднял меч, ощерясь так, что меж зубов показался острый кончик языка.
— Мне то и дело говорят: мир не таков, как прежде. Но в чем-то он все же неизменен, а?
Вновь шумный всплеск одобрения и столько клинков в воздухе, что удивительно, как никого не задело.
— Так вот, это тем, кто говорил, что кланы Севера не способны биться заодно.
Доу набрал воздуха и харкнул в огонь так, что в нем зашипело.
— А это тем, кто говорил, что Союз не побить из-за его числа.
Он снова весьма точно послал в огонь плевок.
— Ну а это тем, кто говорит, что я не тот, кто способен все это устроить!
И он с рыком рубанул мечом костер, взметнув сноп искр. Поднялся неистовый грохот ликования — такой, что Зоб невольно поморщился.
— До-у! — возопил Тенвейз, отбивая такт рукой. — Чер-ный До-у!
Разрозненный гвалт перерастал в скандирование по мере того, как люди попадали в такт ударами кулаков по металлу:
— Чер-ный До-у! Чер-ный До-у!
В хор вступили и Железноголовый, и Ричи, и даже Глама что-то мямлил изувеченным ртом. Зоб молчал. «Принимай победу спокойно и осторожно, — говаривал Рудда Тридуба, — потому что настанет час, и тебе так же предстоит принимать поражение». На той стороне костра поблескивал из тени глаз Хлада. Хлад не ликовал.
Доу вольготно раскинулся на троне Скарлинга, как в свое время Бетод, купаясь в любви, будто ящерица в лучах солнца. Царственным жестом он прервал гвалт.
— Ну что. В долине мы заняли все лучшие места. Им остается лишь пятиться или кидаться на нас, а позиций, откуда они могут это сделать, не так уж много. Так что выдумывать особо нечего. Тем более что такие, как вы, соображают по большей части кулаками.
В ответ послышались многозначительные смешки.
— Так что мне понадобятся кровь, кости и сталь, как сегодня.
Снова одобрительные возгласы.
— Ричи?
— Да, вождь.
Старый воин, сурово поджав губы, ступил в круг огненных отсветов.
— Надо, чтобы твои парни держали Осрунг. Завтра вам, думаю, достанется.
Ричи пожал плечами.
— Все по справедливости. Сегодня им чертовски досталось от нас.
— Не пускай их через тот мост, Ричи. Железноголовый?
— Да, вождь.
— Поручаю тебе отмель. Мне нужны люди на огородах, люди на Детках; люди, готовые умереть, но лучше, если от их рук погибнут другие. Это то самое место, куда южане могут попереть скопом, так что если они на это пойдут, нам надо будет ударить всей силой.
— Это я и сделаю, — Железноголовый послал ехидную улыбку на ту сторону костра. — Меня, в отличие от некоторых, вспять не обратить.
— Это ты о ком? — вскинулся Золотой.
— Ничего, на тебя геройства тоже хватит, — примирил всегдашних соперников Доу. — Сегодня, Глама, ты сражался достойно, так что завтра удачу себе отвоюешь. Стой на участке между Железноголовым и Ричи; пособляй тому или другому, смотря на кого насядут сильнее, если им своими силами справиться будет сложно.
— Есть, — Глама облизнул распухшую губу распухшим языком.
— Скейл?
— Вождь?
— Ты взял Старый мост. Вот его и держи.
— Сделаю.
— Если тебе придется уступить…
— Не уступлю, — заявил Скейл со всей упрямостью юности и недалекого ума.
— …лучше будет иметь вторую линию у той старой стены. Как она зовется?
— Клейловой стеной, — подсказал Треснутая Нога. — По имени того безумца-хуторянина, что ее возвел.
— Может оказаться, что он не зря старался, — рассудил Доу. — У моста тебе всеми силами все равно не развернуться, так что рассади часть своих чуть подальше.
— Сделаю, — сказал Скейл.
— Тенвейз?
— Создан для славы, вождь!
— За тобой склон Героев и Палец Скарлинга. Так что в бой тебе, вероятно, с ходу кидаться не придется. Но помощь может понадобиться Скейлу или Железноголовому, так что приглядывай, может, подкинешь им сколько-то людей.
Тенвейз глумливо посмотрел через костер на Скейла с Кальдером, а заодно и на Зобатого, который, не исключено, был с ними заодно.
— Посмотрю, что смогу из-под себя выдернуть.
Доу подался вперед.
— Мы с Треснутой Ногой будем наверху за старой стеной. Видно, завтра руководить буду с заду, как наши друзья в Союзе.
Дружный всплеск хохота.
— Ну вот, вроде как и все. У кого-то есть еще дельные соображения?
Доу, все так же щерясь, медленно обвел собравшихся взглядом. Зобу говорить хотелось менее всего, да и другие вряд ли мечтали стать мишенью для насмешек…
— У меня есть, — поднял вдруг палец Кальдер, всегда готовый полицедействовать.
Доу прищурился.
— Во как? Ай да сюрприз. И что у нас за стратегия, принц Кальдер?
— Повернуться к Союзу спиной и бежать, — сказал за него Железноголовый, вызвав волну смешков.
— Повернуться к Союзу задом и подставиться, — съязвил Тенвейз.
Кальдер лишь улыбался, дожидаясь, когда уляжется смех.
— Мир, — коротко сказал он.
Зоб зажмурился. Проще влезть на стол и призвать к целомудрию в борделе. Сразу захотелось отойти в сторону, как от кого-нибудь, кто облился маслом вблизи открытого огня. Но как назвать человека, который отступается от друга только потому, что тот не в фаворе? Даже если человеку этому грозит вот-вот превратиться в огненный шар. И Зоб остался стоять с ним плечом к плечу, прикидывая, что это, черт возьми, может быть за игра, поскольку Кальдер на ухищрения был горазд как никто другой. Постоянно что-нибудь на уме. После ошеломленной паузы взметнулись складки плащей, заплясали огни факелов, отбрасывая дикий свет на круг нахмуренно застывших лиц.
— Ах ты поганый негодяй, трус драный! — вскинулся Бродд Тенвейз.
Его физиономия, казалось, готова лопнуть от гнева и презрения.
— Ты моего брата негодяем назвал?! — выпучив глаза, заорал Скейл. — Да я тебе, мразь, гусиную твою шею сейчас сверну!
— А ну тихо! — призвал к порядку Доу. — Если шею и сворачивать, так это мне решать, кому. Принц Кальдер известен умением обращаться со словом. Я за тем его сюда и позвал, чтобы услышать его мнение. Давайте же его выслушаем. Ну, Кальдер? Так зачем нам мир?
— Осторожней, Кальдер, — стараясь не размыкать губ, проговорил Зоб. — Осторожней.
Но принц если и расслышал предостережение, то откровенно плевал на него.
— Потому что война — пустая трата времени, сил, денег и жизней.
— Ах ты трус, драть тебя в задницу! — снова гаркнул Тенвейз.
На этот раз даже Скейл на него не рявкнул, а встал и непонимающе уставился на брата. Поднялась буря негодования, по громкости сопоставимая со скандированием здравиц Доу. Но чем неистовей она становилась, тем шире улыбался Кальдер. Как будто бы от ненависти он цвел, как роза на помойке.
— Война — способ промысла, — сказал он. — А если он не несет добычу, то какая от него польза? Сколько мы уже без толку петляем по горам да долам?
— Ты уже допетлялся до петли у себя дома, собака! — гавкнул кто-то.
— Вот-вот, и это твои разговоры о мире тебя сюда завели, — напомнил Железноголовый.
— Хорошо, а сколько ты, в таком случае, ходишь-бродишь здесь впустую?
Кальдер пальцем бесстрашно ткнул в воителя.
— Или ты?
Он указал на Золотого.
— Или вот он?
Большой палец Кальдера показал на Зобатого. Зоб нахмурился, не желая к этому приобщаться.
— Месяцы? Годы? Маршируете, скачете, уклоняетесь, лежите под звездным небом со своими страхами, недугами, ранами. На ветру, в холоде, а ваши поля и стада, мастерские и жены с детьми остаются заброшенными, без присмотра. За какую такую поживу? Что вы добыли? Какие барыши, какую славу? Если в этом сонмище найдется хоть сотня таких, кто на этих мытарствах разбогател, я хер свой сожру без соли!
— Трусливая, драть ее лети, болтовня! — Тенвейз в сердцах отвернулся. — Слышать ее не могу!
— Трусы от правды как раз и отворачиваются, убегают от нее. А ты, я вижу, Тенвейз, слов боишься? Хорош герой, нечего сказать.
За это принц сорвал куш в виде разрозненных смешков. Тенвейз, задетый за живое, повернулся обратно.
— Мы сегодня одержали победу! Каждый тут не человек, а легенда!
Кальдер в ответ хлопнул по рукояти меча.
— Сегодня, победу? Да только победа-то вышла скромная.
У всех на виду долину заполоняли бесчисленные огни вражеского становища.
— Вон Союз, и еще далеко не весь. Завтра битва будет ожесточенней, а потери тяжелее. Гораздо тяжелее. И победа, если мы ее одержим, будет лишь в том, чтобы удержаться на прежнем пятачке. Только с уймой свежих мертвецов в придачу.
Кое-кто по-прежнему тряс головой, но большинство слушало.
— А насчет того, что кланы Севера не способны сражаться сплоченно или что Союз не победить в силу его числа, так эти вопросы пока остаются без ответа.
Кальдер отправил плевок в костер, совсем как Черный Доу.
— А плеваться вот так каждый может.
— Ты говоришь, мир, — пробурчал Тенвейз, вынужденный в конце концов прислушаться. — Мы тут все знаем, каким любителем мира был твой отец. А не он ли первым начал войну с Союзом?
Кальдера этот вопрос не застал врасплох.
— Он. И это стало его концом. И я, возможно, научился на его ошибке. Ну а ты, позволь тебя спросить?
Он обвел собравшихся взглядом.
— Если хотите знать, вот мое мнение: рисковать жизнью из-за того, что решается обычным разговором — глупость.
Воцарилась удрученная, виноватая тишина. Лишь хлопали под ветром полы плащей да взвивались снопики искр над костром. Доу на троне подался вперед, подбородок по обыкновению положив на гарду меча.
— Что ж, принц Кальдер, огонь мой ты обоссал на славу.
Опять колкие смешки, общая задумчивость схлынула.
— Ну а ты, Скейл? Ты вот хочешь мира?
Секунду-другую братья смотрели друг на друга, Зоб потихоньку от них отстранился.
— Нет, — ответил Скейл. — По мне, так лучше сражаться.
Доу поцокал языком.
— Вишь, что выходит. Похоже, ты даже собственного брата не убедил.
Вновь хохоток, к которому неохотно присоединился сам Кальдер.
— Хотя, надо отдать должное, словом ты владеешь как надо. Может, настанет время, когда мы и вправду захотим поговорить с Союзом о мире. Тогда я непременно за тобой пришлю. — Он оскалил зубы. — Но не нынче.
Кальдер церемонно поклонился.
— Как прикажешь, протектор Севера. Ты у нас вождь.
— Вот уж точно, — прорычал Доу. — Точнее некуда.
Однако Зоб заметил: задумчивых лиц средь разбредающихся в ночи воителей прибавилось. Должно быть, размышляют о невозделанных полях или неотделанных женах. Возможно, Кальдер не такой уж безумец, каким представляется. Оно понятно, воевать северяне любят. Но любят они и пиво. А войны, как и пива, больше живота не выхлебаешь.
— Сегодня мы были вынуждены потесниться. Но завтра все будет наоборот.
Манера маршала Кроя излагать мысль не оставляла возможности для несогласия.
— Завтра мы перенесем удар на врага, и победа будет за нами.
Комната зашуршала крахмальными воротниками в едином преклонении голов.
— Виктория, — прошептал кто-то.
— К завтрашнему утру все три дивизии выйдут на исходный рубеж.
Даром что одна разгромлена, а две другие всю ночь были на марше.
— Мы превосходим их по численности.
Сокрушим их своими трупами!
— Удача у нас под боком.
«Хорошо тебе. А то мой весь в синяках». Впрочем, остальных офицеров эти банальности воодушевляли. Как оно часто бывает с идиотами. Крой повернулся к карте, указуя на южный берег отмели — то самое место, где еще поутру сражался Горст.
— Дивизии генерала Челенгорма нужно время перегруппироваться, а потому вступать в баталию по центру она не будет и ограничится тем, что подойдет к отмели, не переправляясь через нее. Мы же набросимся с обоих флангов.
Маршал подошел к правой стороне карты и решительно вскинул руку вверх по Оленсандской дороге, к Осрунгу.
— Лорд-губернатор Мид, вы — наш правый кулак. С рассветом ваша дивизия двинется на Осрунг, одолеет частокол и займет южную половину города, после чего изготовится к взятию моста. Северная половина более укреплена, к тому же у северян было время обустроить свои позиции.
Худощавое лицо Мида от усердия пошло пятнами, а глаза зажглись от предвкушения схватки с ненавистным врагом.
— Мы смоем их оттуда и предадим мечу, всех до единого.
— Приятно слышать. Но будьте осмотрительны, леса к востоку разведаны не досконально. Генерал Миттерик, ваш удар — слева. Ваша задача — прорваться по Старому мосту и утвердиться на той стороне.
— Прошу не беспокоиться, лорд-маршал. Мои люди, безусловно, захватят мост и погонят проклятых северян до самого, черт возьми, Карлеона.
— На сегодня достаточно и моста.
— Под ваше командование передан батальон Первого кавалерийского, — вставил Фелнигг, воззрившись поверх клювообразного носа на Миттерика так, будто сама мысль о передаче ему хоть чего-то была опрометчивой. — Они проложили путь через болота и расположились за правым флангом неприятеля.
Помощника Кроя генерал не удостоил даже взглядом.
— Возглавить штурм моста я назначил добровольцев, так что мои люди уже соорудили под это дело несколько больших крепких плотов.
Взгляд Фелнигга сделался еще более раздосадованным.
— Насколько я понимаю, там сильное течение.
— Неужто и попробовать нельзя? — заартачился Миттерик. — Не хватало еще, чтобы нас на том мосту продержали все утро!
— Очень хорошо. Но помните, что мы ищем победы, а не славы. — Крой строго оглядел офицерское собрание. — Вопросы есть?
— Всего один, господин лорд-маршал, — поднял палец полковник Бринт. — Нельзя ли, чтобы полковник Горст воздержался от героизма хотя бы настолько, чтобы все остальные успели поучаствовать в сражении?
Слова эти вызвали дружный смех, несоразмерный глубине шутки; службисты хватались за редкую возможность посмеяться. Горст во все глаза смотрел через комнату на Финри, делая вид, что смотрит не на нее. И тут, к его крайней неловкости, оказалось, что мишенью для общих смешков является он сам. Кто-то робко захлопал в ладоши, и вот уже собрание сдержанно аплодировало. Уж лучше бы подтрунивали. «Тогда бы я мог присоединиться».
— Я буду просто наблюдать, — выговорил он.
— Как и я, — подал голос Байяз. — И, возможно, проведу опыт на южном берегу.
Маршал Крой степенно поклонился.
— Всецело в вашем распоряжении, лорд Байяз.
Первый из магов, вставая, хлопнул себя по бедрам; слуга что-то прошептал ему на ухо. Это как будто послужило сигналом: комната стала быстро пустеть, офицеры заспешили по своим подразделениям готовиться к утреннему натиску. «Не забудьте заготовить вдоволь гробов, вы…»
— Я слышала, вы сегодня спасли всю армию?
Он обернулся с достоинством испуганного бабуина и увидел, что на него с парализующе близкого расстояния смотрит Финри. Весть о ее замужестве заставила его похоронить чувства к ней, наряду со всеми остальными, какие у него только были. Но оказывается, они не умерли, и жгли еще сильнее, чем прежде. При виде Финри что-то внутри него неизменно сжималось, а при разговоре с ней затягивалось все сильнее. Если подобный обмен репликами можно назвать разговором.
— Э-э, — выдавил он.
«Я оказался безнадежно окружен на речном перекате и убил семерых — это точно, — а еще нескольких наверняка покалечил. Изрубил их в надежде, что наш изменчивый монарх об этом прослышит и смягчит незаслуженный приговор, который для меня под стать смертному. Я взял на душу массовое убийство для того лишь, чтобы меня объявили невиновным в некомпетентности. За подобные вещи иногда вешают, а иногда награждают аплодисментами».
— Я… Мне… повезло, что я остался жив.
Она подошла еще ближе, и в виски ему оглушительно ударила кровь, а в голове сделалось пусто и легко, как при каком-нибудь серьезном недуге.
— У меня такое ощущение, будто всем нам повезло оттого, что вы живы.
«У меня тоже есть ощущение. В штанах. Было бы несказанным везением, если б ты сунула туда руку. Неужели эту просьбу так сложно уважить, после спасения армии и тому подобного?»
— Я…
«Прости. Я люблю тебя. Почему я прошу прощения? Я ничего такого не сказал. Неужели мужчина должен чувствовать себя виноватым за то, что думает? Возможно».
Она уже отошла и разговаривала с отцом, в чем вины ее, собственно, нет. «На ее месте я бы на меня даже и не глянул, не говоря уж о том, чтобы останавливаться и выслушивать мое писклявое, глупейшее, слюнявое заикание. А ведь жжет. Саднит. Так саднит, когда она уходит».
Он двинулся к двери.
«Просто невмоготу. Какой я пафосный. Тьфу. Терпеть себя не могу».
Кальдер ускользнул со сборища Доу, отложив на потом объяснения с братом, и заспешил между кострами, пропуская мимо ушей приглушенные проклятия сидящего вокруг них сброда. Так он нашел тропу меж двух освещенных факелами Героев, заприметил на склоне золотые отблески и нагнал их сердито шагающего вниз хозяина.
— Золотой. Глама. Постой, побеседовать надо.
Глама угрюмо оглянулся через плечо. Быть может, он был сильно разгневан, но вспухшая щека придавала ему вид недовольного кормом хомяка — Кальдер чуть было некстати не хихикнул. В любом случае, эта тыква сейчас давала ему возможность, которую грех упускать. Следом за Гламой шагали трое его названных, увешанных тускло бряцающим оружием.
— О тфем нам ф тобой бефедовать, Кальдер? — выговорил Золотой шепеляво.
— Тихо, на нас смотрят.
Кальдер подошел с заговорщическим видом, словно у них есть какие-то общие секреты или интересы — манера, которая, как известно, заставляет собеседников держаться подобным же образом, подчас вопреки собственной воле.
— Я думал, мы могли бы оказаться друг другу полезны, поскольку находимся теперь в одном и том же положении…
— Как понять в одном и том же? — возмутился Глама.
Кальдер отшатнулся, изобразив боязливое удивление, но почуял, что рыба клюнула. В словесных баталиях проку от этих недоумков не больше, чем от него самого на поле брани, однако в беседе Кальдер — истинный фехтовальщик. Или удильщик.
— Фто у наф ф тобой мовэт быть обфего, миротворетф?
— У Черного Доу есть фавориты. Любимцы. А нам, остальным, приходится бороться за объедки с господского стола.
— Любимтфы?
Из-за разбитого рта Глама вынужденно шепелявил, а каждое исковерканное слово, похоже, бесило его еще сильней.
— Взять, скажем, сегодняшнюю атаку. Ведь это ты ее возглавил, когда остальные влачились позади. Ты ставил на кон жизнь, был ранен, сражаясь в битве Доу. А теперь вот другие метят на почетные места. А ты, получается, задвинут на зады? Сидишь и ждешь, позовут тебя или нет?
Кальдер придвинулся еще ближе.
— Мой отец всегда тобой восхищался. Всегда говорил, мол, какой это умный, храбрый, справедливый человек, на которого всегда можно положиться.
Удивительно, как быстро действует отъявленная лесть. Особенно на людей с непомерно раздутым тщеславием. Кальдеру это хорошо известно. Он сам в свое время был таким.
— Фто-то я этого от него не флыфал, — прошепелявил Глама, хотя по лицу было видно, что ему хотелось поверить.
— А как он мог? — умащивал Кальдер. — Он же был королем северян. И лишен роскоши говорить людям то, что о них думает.
Тем более что о Золотом он отзывался как о напыщенном болване, как, в общем-то, и сам Кальдер.
— Но я-то в отличие от него такую возможность имею. А потому нет смысла нам с тобой держаться по разные стороны. Это нужно Доу, чтобы разделять нас. Чтобы всю власть, все золото, всю славу делить с Треснутой Ногой и Тенвейзом… И само собой, с Железноголовым.
Золотой дернулся, как будто ему закатили оплеуху по разодранной щеке. Их вражда была так велика, что он, дубина, из-за нее ничего не видел.
— Мы не должны этого допустить, — продолжал Кальдер чуть ли не любовным шепотом, рискнув даже аккуратно возложить Гламе на плечо руку. — Вместе мы с тобой могли бы вершить великие дела…
— Хватит! — вскинулся Глама, сбивая непрошеную длань. — Иди давай, лги кому другому!
А у самого в голосе сомнение. А Кальдеру только этого и нужно. Чуточку сомнения. Если не можешь заставить врагов проникнуться к тебе доверием, посей у них недоверие друг к другу. Терпение, сказал бы отец, терпение. Кальдер с улыбочкой проводил взглядом Золотого с его приспешниками. Главное сейчас — посеять семена. А уж время обеспечит урожай. Если удастся дожить до жатвы.
Прежде чем оставить Финри наедине с отцом, лорд-губенатор Мид удостил ее укоризненного взгляда. Он не мог допустить, чтобы его кто-нибудь превосходил, а уж тем более женщина. Но если он рассчитывал, что у него за спиной она выдаст отцу лишь куцый блеклый отчет, то он ее недооценивал.
— Мид — расфуфыренный, тупой индюк. Пользы на поле боя от него будет не больше, чем от грошовой шлюхи. Хотя нет, — исправилась она, подумав. — Я не вполне справедлива. Шлюха подняла бы боевой дух. А от Мида душевного подъема не больше, чем от обгаженных подштанников. Надо же, как ты вовремя снял осаду с Олленсанда: она могла бы обернуться форменным фиаско.
Финри с удивлением увидела, как отец рухнул на стул за походным бюваром, уронив голову на руки. Он как будто враз сделался другим человеком — усталым, старым.
— Я сегодня потерял тысячу человек, Фин. И еще тысячу ранеными.
— Вообще-то их потерял Челенгорм.
— У каждого в армии свой круг ответственности. Это я их потерял. Тысячу. Казалось бы, просто число. Легко сказать. А теперь подсчитай: десять на десять и еще раз на десять. Видишь, сколько получается?
Болезненно поморщившись, он уставился в угол, словно там высились груды тел.
— И каждый — чей-то отец, муж, брат или сын. Каждая утраченная жизнь — дыра, которой мне никогда не заткнуть, долг, который не оплатить. Финри, — он сквозь пальцы посмотрел на дочь покрасневшими глазами, — я потерял тысячу человек.
Она подошла на пару шагов.
— Повторяю: их потерял Челенгорм.
— Челенгорм хороший человек.
— Этого недостаточно.
— Но это кое-что.
— Тебе надо его заменить.
— К своим офицерам надо иметь хоть сколько-нибудь доверия, иначе они его никогда не оправдают.
— Этот совет действительно такой неуклюжий, или он просто так звучит?
Они строптиво поглядели друг на друга, и отец устало махнул рукой.
— Челенгорм — старый друг короля, а король очень трепетно к таким относится. Заменить его может лишь Закрытый совет.
Предложения Финри на этом не исчерпались.
— Ну так замени хотя бы Мида. Этот человек — прямая угроза для армии, да и не он один. Стоит ему еще какое-то время пробыть в военачальниках, и сегодняшнее несчастье скоро будет позабыто. Его перекроет следующее, куда более страшное.
— Ну и кого мне на его место поставить? — спросил отец со вздохом.
— Есть у меня один превосходный офицер. Прекрасный, молодой.
— С красивыми зубами?
— Ты удивительно догадлив. А еще безупречно благородный, решительный, храбрый, верный и, заметь, усердный.
— У таких людей часто бывают ужас какие амбициозные жены.
— А у этого так в особенности.
Он потер глаза.
— Финри, Финри. Я уже и так сделал все возможное, чтобы продвинуть его на нынешнее место. А если ты некоторым образом забыла, то его отец…
— Гарод — не его отец. Некоторые превосходят отцов.
Крой это пропустил, хотя и с некоторым усилием.
— Будь реалистична, Фин. Закрытый совет не доверяет знатным, а у него семейство значилось в этом перечне чуть ли не первым, на волоске от короны. Так что будь терпелива.
— Ха, — ответила она и на реализм и на терпение.
— Если ты желаешь мужу более высокого назначения…
Финри открыла рот, но отец повысил голос:
— …то тебе нужен более высокий покровитель, чем я. Но если хочешь совета — я знаю, что нет, но все равно выслушай, — так вот, лучше всего обойтись без него. Я сам заседал в Закрытом совете, можно сказать, в самом сердце правительства, и могу с уверенностью сказать: власть — это дьявольское наваждение. Мираж. Чем ближе ты к нему, тем он дальше уходит. Столько требований к равновесию сил. Такое давление приходится выносить. Все последствия любого решения повисают на тебе таким бременем… Неудивительно, что король у нас по большей части к решениям так и не приходит. Я никогда не думал, что буду стремиться к отставке, но быть может, вообще без власти я наконец смогу хоть чего-то достичь.
Финри к этой отставке готова не была.
— Нам в самом деле придется дожидаться, пока Мид станет причиной немыслимого поражения?
Отец невесело на нее поглядел.
— Представь себе, да. В самом деле. И тогда Закрытый совет даст мне письменное предписание и укажет, кем именно его заменить. Если только вначале, разумеется, не сменят меня.
— И кем это, интересно, они тебя заменят?
— Думается, генерал Миттерик не отказался бы от подобного предложения.
— Миттерик? Этот тщеславный фанфарон и злопыхатель с преданностью кукушки?
— Если он такой, то Закрытый совет он устроит от и до.
— Представить не могу, как ты его возле себя терпишь.
— Знаешь ли, в более молодом возрасте я считал, что у меня на все есть ответы, и они исходят от меня самого. Нынче же я лишь виновато сочувствую тем, кто все еще трудится в плену у своего неведения. И таких немало.
— А удел женщины в таком случае жеманничать на втором плане и радоваться за глупцов, пока они множат потери?
— Мы все иногда радуемся за глупцов, такова жизнь. Так что презирать подчиненных нет смысла. Если человек достоин презрения, он пойдет ко дну и без помощи.
— Вот и хорошо.
Финри не рассчитывала засиживаться долго, понимая, что большего она сейчас от отца все равно не добьется. Ему и так есть о чем беспокоиться, а ей бы лучше поднять ему настроение, а не портить его окончательно. Взгляд Финри упал на доску, где так и стояла недоигранная партия в квадраты.
— Это у нас что, еще с того раза?
— Конечно.
— Тогда…
Следующий ход она продумала еще тогда, когда они расстались, но сделала его, непринужденно пожав плечами, с таким видом, будто он только что пришел ей в голову. Отец посмотрел на доску с легкой снисходительностью, как когда-то давно, когда дочка была еще маленькая.
— Ход сделан? Передумывать не будешь?
— Да ладно, — Финри вздохнула, — чего уж.
Он потянулся к фишке и приостановился с занесенной рукой. Глаза зорко оглядели доску, улыбка сошла, затем появилась вновь.
— Ишь ты какая. А ты…
— Это чтобы как-то отвлечь тебя от мыслей про потери.
— Для этого у меня есть Черный Доу. Не говоря уже о первом из магов и его спутниках. — Он кисло покачал головой. — Может, заночуешь сегодня здесь? Я бы мог найти тебе…
— Мне нужно быть с Гаром.
— Ну да, конечно. Разумеется, нужно.
Она поцеловала отца в лоб, тот закрыл глаза и приобнял ее за плечо.
— Будь завтра осторожна. Я готов скорее потерять десять тысяч солдат, чем тебя.
— От меня так легко не отделаешься, — Финри с улыбкой направлялась к двери. — Хочется, знаешь ли, дожить и посмотреть, как ты выкрутишься после этого моего хода.
Дождь перестал, и офицеры разошлись по своим подразделениям. Все, кроме одного. Бремер дан Горст сначала полусидел, непринужденно облокотившись на коновязь, вдруг встал, гордо выпрямившись, а потом неловко уместился на пятачке меж двумя лошадьми. Финри уже не могла думать о нем как когда-то, при непродолжительных и до смешного формальных беседах в солнечных садах Агрионта. Тогда он представлялся ей эдаким безобидным увальнем. На то, что он нынче был в бою, намекала лишь небольшая царапина на лице. От капитана Хардрика она слышала, что Горст в одиночку набросился на полчище северян и убил шестерых. В изложении полковника Бринта их было уже десять. Оставалось лишь гадать, какие цифры гуляют теперь в рассказах рядовых.
Когда он выпрямлялся, эфес меча тускло блеснул, и Финри с холодным трепетом осознала, что этим самым мечом он всего несколько часов назад убивал людей. Почему-то это очень существенно поднимало оценку Горста в ее глазах. Этот человек обрел обворожительную ауру насилия.
— Бремер? Вы ждете моего отца?
— Мне подумалось… — сказал он несуразным писклявым голосом. — Быть может, вам нужен провожатый.
Она улыбнулась.
— Значит, не перевелись еще герои на свете? Ну так ведите.
Кальдер сидел в сырой темени, недалеко от отхожих мест, и слушал, как празднуют победу Черного Доу. Не хотелось себе в этом сознаваться, но он скучал по Сефф. Скучал по теплу и уюту ее постели. Ну и, конечно, по ее запаху — соскучишься тут, когда ветер подхватывает и несет под нос запах фекалий. Но среди кострищ, в вихре пьяных песен, похвальбы и возни на ум приходило лишь одно место, где можно встретиться с кем-то наедине. А измена нуждается в приватности. И вот послышались тяжелые шаги, на фоне костра можно было различить только черный, отороченный огнистой кромкой силуэт и смутное пятно лица. Однако Кальдер все равно узнал подошедшего. Таких крупных мужчин немного даже в этой части становища. Кальдер встал, разминая затекшие ноги, брезгливо скривился и приблизился к яме, где остановился рядом с вновь прибывшим. Все, что остается после войны — ямы, полные дерьма, и кучи трупов.
— Кейрм Железноголовый? — удивленно спросил Кальдер. — Или мне мерещится?
— Ух ты. — Тот звучно сплюнул в яму. — Принц Кальдер? Ай да честь. А я думал, ты стоишь к западу отсюда, вместе с братом.
— Именно там и стою.
— Тогда какими судьбами здесь? Или на моей сральне запах слаще?
— Не намного.
— Ну тогда давай хоть херами померяемся? Тут дело не в том, каков он у тебя, а что ты им выделываешь.
— То же самое можно сказать и о силе.
— Или о коварстве.
И все, тишина. Молчание Кальдеру не нравилось. Уж лучше спесивец вроде Золотого, или злюка, как Тенвейз, даже неистовый дикарь, как Черный Доу — и то есть, с чем работать. А молчун вроде Железноголового не дает ничего. Особенно в темноте, где нельзя догадаться о мыслях по лицу.
— Мне нужна твоя помощь, — попробовал подступиться Кальдер.
— Думай о водопаде, струя и польется.
— Да я не о ней.
— А о чем тогда?
— Я слышал, поговаривают, Черный Доу хочет моей смерти.
— Не слыхал. А если и так, мне-то что? Здесь никто тебя не любит, кроме тебя самого.
— Пройдет не так много времени, и тебе понадобятся союзники. Ты это хорошо знаешь.
— Да ты что?
Кальдер фыркнул.
— Ни один простец, Железноголовый, не угодил бы туда, куда угодил ты. У Черного Доу любви к тебе не больше, чем ко мне, помяни мое слово.
— Так уж и не больше? А не он ли поставил меня на самое почетное место? Во главе и посредине, не жук чихнул!
Складывалось впечатление, что в развязном смехе воителя сквозит издевка. Тем не менее какая-никакая, но брешь, и Кальдеру не оставалось ничего иного, как ринуться в нее.
— Почетное, говоришь? — горько усмехнулся он. — У Черного Доу? Он скотской неблагодарностью отплатил человеку, пощадившему его, украл и присвоил цепь моего отца! Такое уж и почетное то место? Да он поступил так, как я поступил бы с тем, кого страшусь больше всех: поставил тебя туда, куда враг первым делом обрушит весь напор, всю мощь, всю ярость! Мой отец всегда говорил, что ты самый закаленный, самый рассудительный боец во всем Севере, и Черный Доу это знает. Знает, что ты не согнешься, не попятишься под ударами. И поставил тебя туда, где твоя сила может обернуться против тебя. А кому это на руку? Кто у нас не задействован в битве? Тенвейз и Золотой!
Кальдер рассчитывал, что имя Гламы подействует магическим образом, но Железноголовый и ухом не повел.
— Они будут прохлаждаться в сторонке, а ты, вместе с моим братом и отцом моей жены примешь на себя весь жар сечи. Надеюсь лишь, хотя бы твоя честь отвратит от твоей спины нож, когда ему настанет время в нее вонзиться.
— Ну наконец-то, — облегченно вздохнул Железноголовый.
— Что наконец-то?
Шумно зажурчала пущенная струя.
— То. Вот видишь, Кальдер, ты сам это сказал.
— Что именно?
— Ни один простец не угодил бы туда, куда я. Так вот, я совсем не убежден, что Черный Доу затевает что-то против меня или даже против тебя. А если и да, то какую помощь ты можешь мне предложить? Похвалу твоего отца? Она была да сплыла в лучшем случае, когда его окружили в Высокогорье, а в худшем, когда Девять Смертей размозжил ему череп в кашу. Оп.
Кальдер ощутил, как струя брызнула ему на сапожки.
— Извини. Мы тут со своими херами не так искусны, как вы у себя. Так что лучше я останусь с Доу. Хотя и тронут твоим приглашением в союзники.
— Черному Доу предложить тебе нечего, кроме войны и страха перед ним. Если он умрет, ничего не останется.
Тишина. Уж не вырвалось ли в запале чего лишнего?
— Гм. — Железноголовый с тихим позвякиванием застегивал пояс. — Ну так убей его. А до этих пор прибереги свою ложь для других ушей. И сральню со ссальней другую себе сыщи, а то как бы в этой не утопнуть.
И Железноголовый двинулся восвояси, напоследок так хлопнув принца по спине, что тот закачался на краю ямы с риском в нее сорваться. Когда он восстановил равновесие, воителя уже не было. Кальдер какое-то время постоял. Если разговор и впрямь сеет семена, то неизвестно, какого урожая ожидать. Хотя хуже, пожалуй, не будет. Вот и скрытность Кейрма Железноголового выявлена. Это стоит мочи́ на сапогах.
— Ну ничего, — прошептал в темноту Кальдер. — Когда-нибудь я сяду на трон Скарлинга. И тогда я заставлю тебя жрать мое дерьмо, и ты будешь мне говорить, что на свете нет ничего слаще.
На душе немного полегчало. Стряхнув с сапог чужую влагу, принц скрылся в ночи.
Финри не стонала. Так же, как и Горст. И хорошо. Хрупкие косточки позвонков проглядывали под бледной кожей, тонкие мышцы плеч напрягались и расслаблялись, мелкая дрожь проходила по ее ягодицам всякий раз, как Горст наддавал бедрами. Он прикрыл глаза: так как-то более прилично.
Они находились в палатке ее мужа. «Или нет. Так не годится. Во дворце, у меня в апартаментах». Которые имелись у него в бытность начальником королевской стражи. Да. Так лучше. Там было бы вольготно. Воздушно. Или, может, в ставке ее отца? На его столе? Перед другими офицерами, прямо посреди собрания? Нет, черт возьми. Самое подходящее все же во дворце, знакомом по тысяче истертых фантазий, где Закрытый совет единогласно решает не лишать его должности.
«Я люблю тебя. Люб-лю. Люб-лю». А впрочем, любовью здесь и не пахнет. Как и вообще ничем. Уж во всяком случае, не красотой. Унылое механическое движение. Все равно что завод часов, чистка моркови или дойка коровы. Сколько он уже этим занимается? Ноют бедра, натерто колено, а спина и плечи в разномастных синяках после боя на отмели — ни дать ни взять яблоко-падалица. Шлеп, шлеп, кожа о кожу. Он оскалился, заново ухватив ее за бедра и принуждая себя перенестись в воздушные апартаменты дворца.
«Туда, сюда, туда, сюда, туда… Ну вот, кажется…»
— Скоро ты там?
Горст резко замер, вернувшись на землю. Какая же это Финри: голос не тот. Чужое лицо, влажно лоснящееся в свете единственной свечи, повернуто к нему вполоборота; под толстым слоем пудры застарелые рубчики от угрей. С лицом Финри никакого сравнения нет. От всего этого наддаванья и тыканья ей ни холодно, ни жарко. Вид как у пекаря, вопрошающего подмастерья, допеклись ли пироги.
— Я же тебе, кажется, сказал: не разговаривать.
— Да мало ли. У меня очередь.
Вот тебе и все. Член успел обмякнуть. Горст поднялся на ноги, ушибленной головой задев купол палатки. Эта ублажительница была из более-менее чистых, хотя спертый воздух отдавал потом и еще чем-то кислым, несмотря на примесь дешевой цветочной воды. Интересно, сколько мужчин побывали здесь за этот вечер, и скольким еще предстоит. Быть может, и они пытаются притвориться, что находятся где-то еще, а она — это не она. Притворяется ли она, что мы — это не мы? Есть ли ей до этого дело? Ненавидит ли она нас? Или мы так, часы, которые надо завести, морковь, что предстоит почистить, молоко, что нужно сцедить?
Метресса стояла к нему спиной, натягивая платье, которое вскоре снова предстоит снимать. Горст спешно надел штаны и мундир, застегнул пояс. Не считая, бросил в деревянный ящик горсть монет, откинул полог палатки и вышел в ночь. Остановился, закрыл глаза. Ноздри щекотала влажная прохлада, а ум бередило стыдливое раскаяние. Он дал зарок больше не делать этого никогда. В очередной раз. Невдалеке топтался сводник в шляпе с помятой тульей, из тех, что рыщут по лагерю с гниловатыми улыбочками искусителей. По ним и можно распознать принадлежность к постыдному ремеслу.
— Ну как, все понравилось?
«Мне, понравилось? Да я и сбрызнуть не успеваю в отведенное время. Большинство мужчин устраивает этот способ отвлечься от рутины. Я же этим, похоже, лишь свожу на нет и гублю то единственное приличное чувство, которое во мне еще осталось. Если только язык повернется назвать эту насквозь низменную, пагубную одержимость чужой женой приличной. У большинства он на это не повернулся бы. В отличие, должно быть, от меня».
Горст посмотрел на сводника — в упор, в глаза. Сквозь пустую улыбку и ненасытную жадность, безжалостность и бесконечную скуку.
«Мне, нравится? Мне что, рассмеяться и обнять тебя как брата? Прижать к груди, стиснуть и сжимать, сжимать, скручивать тебе голову заодно с этой дурацкой шляпой? Месить кулаками лицо, пока в нем не останется костей, сокрушить пальцами тощую шею — как ты думаешь, будет ли это потерей для мира? Обратит ли хоть кто-нибудь на это внимание — хотя бы я? Будет ли во благо или во зло то, что одним червем, жирующим на кале и гное королевской армии, станет меньше?»
Должно быть, маска надменности у Горста дрогнула, или же сводник за годы практики навострился улавливать в людских глазах намек на насилие вернее, чем это научились делать благовоспитанные штабисты Челенгорма и Кроя. Во всяком случае, он отступил на шаг, руку как бы невзначай положил на пояс. У Горста мелькнула мысль, что паскудник вынет клинок; вспыхнула хищным огоньком надежда, что сейчас блеснет сталь. «И это все, что тебя возбуждает? Смерть?» А может, уже и в паху начинает дыбиться от сладостного предвкушения избить, нанести увечье? Но сводник просто стоял и смотрел.
— Все замечательно.
И Горст, чавкая башмаками по грязи, прошел мимо, между палаток, попав из огня в полымя — а именно, в безумный карнавал, раскинувшийся прямо за заграждением и всегда возникавший как по волшебству, стоило лишь армии остановиться и простоять на одном месте пару часов кряду. С таким же балаганным шумом и пестротой, как любой рынок Тысячи островов, со слепящим разноцветием и удушающим благоуханием любого дагосканского базара, готовый утолить любую прихоть, нужду или каприз.
Купцы со льстивыми увещеваниями набрасывали образцы тканей на нетрезво пошатывающихся офицеров. Погромыхивали по наковальням оружейники, а жуликоватые торговцы показывали прочность, остроту и красоту изделий, быстро и незаметно подменяя их подделками, едва деньги переходили из рук в руки. Вытаращив в показной воинственности глаза, перед тусклым фонарем сидел усатый майор с двойным подбородком, с него спешно писал портрет расторопно-угодливый художник. Наигранный смех и бессмысленная трескотня звоном отдавались у Горста в голове. Вокруг все исключительно лучшее, самое добротное, знаменитое и «сделанное под заказ».
— Кому самозатачивающие ножны! — орали зазывалы. — Затачивают сами!
— Меняем любую монету по выгодной цене! Офицерам скидки!
— А вот сулджукские девушки! Лучшие утехи, какие только бывают!
— Цветы, цветы! — не то пел, не то рыдал кто-то. — Вашим женам, возлюбленным, дочерям, шлюхам!
— Для службы, для дружбы! — визжала женщина, подкидывая ошалелого от ужаса щенка. — Для дружбы, для службы!
Шныряли по толпе до срока повзрослевшие дети, наперебой предлагая почистить обувь, погадать, побрить, подшить, наточить, подстричь ногти или выкопать могилу. Предлагалось все и вся, что только можно купить, продать или выменять. Вот девочка неопределенного возраста, то ли сулджучка, то ли гурка, то ли стириянка, то ли какая-то их помесь, пошла выплясывать вокруг Горста, извиваясь, как змея, ножонки мелькали в запекшейся грязи.
— Брать хоти? — ворковала она, указывая на палку с образцами тесемок и лент.
У Горста к горлу внезапно подкатил комок; печально улыбнувшись, он покачал головой. Девчушка плюнула ему под ноги и была такова. Пара пожилых дам стояла у входа в протекающую палатку, раздавая за так листовки, восхваляющие добродетели трезвости и воздержания — по большей части неграмотной солдатне, которая ими если не подтерлась, то раскидала на полмили в округе, где ценным урокам внимали единственно дождь и слякоть, постепенно их стирая.
Еще несколько шагов, и Горст ступил на тракт, оказавшись в одиночестве. Вокруг толкается плечами армейская братия, с руганью прет по своим ничтожным делам, выторговывая все, что можно выторговать. Горст поднял голову и открыл рот, чувствуя, как щекочут язык дождинки. Зачем поднял? Возможно, в поисках направления и наставления, да вот беда, звезды затянуты тучами. Они освещают счастливый путь людям получше — например, Гароду дан Броку и иже с ним. Его пихали, толкали плечами и локтями. «Прошу вас, кто-нибудь, помогите. Но кто?»
Нельзя сказать, что цивилизация не развивается — в каждой новой войне людей убивают новым способом.
Когда Зоб сполз с лежанки, холодной и сырой, как могила утопленника, отсвет зари выглядел грязноватым мазком на черном небосклоне. Зоб нащупал меч на поясе, с кряканьем, под хруст костей потянулся, по заведенному утреннему распорядку вслушиваясь, что и как болит. Ноющая челюсть — вина Черствого и его чертяк, ноющие ноги — спасибо длительной пробежке по полям и вверх по холму и ночи на ветру. Ну а что голова раскалывается, так в этом винить приходится себя. Принял давеча одну-другую, а то и поболе, кружку браги, смягчить боль скорби по павшим, а заодно за удачу живых.
Дюжина почти в полном составе собралась у кучи сырого хвороста, которая в более удачный день уже давно бы разгорелась. Над хворостом склонялся Дрофд, негромко поругиваясь в безуспешной попытке разжечь костер. Что ж, значит, завтрак будет холодным.
— Вот как оно, без крыши-то, — прошептал Зоб, ковыляя к костру.
— Всем на заметку: хлеб нарезаю тонкими ломтиками.
Жужело, зажав между коленями слегка выдвинутый из ножен Меч Мечей, с нелепым тщанием, как ваятель резцом, стругал о лезвие каравай.
— Ломтиками? — отвлеклась от созерцания непроглядной долины Чудесница. — А на кой оно, такое чистоплюйство?
Йон сердито плюнул через плечо.
— Режь уже как хочешь, только быстрей, а? Жрать охота.
Жужело не обратил на них никакого внимания.
— И вот теперь, когда я отрезал два, — он взял ломоть, положив на него бледный пласт сыра, — я помещаю между ними сыр и р-раз!
Он хлопнул сверху второй ломоть, как будто хотел пристукнуть муху.
— Что мы имеем?
— Хлеб с сыром, — подытожил Йон, взвешивая в одной руке полкаравая, а в другой сырную голову. — То же, что и у меня.
От головы он отхватил зубами кус и, жуя, кинул ее Легкоступу.
Жужело вздохнул.
— У вас у всех что, совсем нет чувства прекрасного? — Он поднял свой шедевр на свет, которого почитай что еще и не было. — Если называть вещи так грубо, то самой тонкой работы топорик будет не более чем деревяха с железякой, а живой человек куском мяса с волосами.
— Ну а что это, по-твоему? — спросил Дрофд со слезящимися от дыма глазами, откидывая осточертевший кусок кремня.
— О, это доподлинно новая вещь. Сращение скромных частей хлеба и сыра в более великое единое целое. Я бы назвал его… сырня-ловильня, — Жужело изящно надкусил свое творение с самого краешка. — О да, друзья мои. Вкус как у… прогресса. То же самое удается и с ветчиной. Да и вообще с чем угодно.
— А с говняшкой не пробовал? — участливо спросила Чудесница.
У Дрофда от смешка выскочила сопля, но Жужело не заметил.
— То же самое и о войне. Она заставляет людей измышлять новые вещи из тех, что у них есть. Думать по-новому, изыскивать новые пути и способы. Нет войны — нет прогресса. Война, она подобна плугу, благодаря которому почва сохраняет богатство; огню, расчищающему поля; она подобна…
— Дерьму, на котором растут цветочки, — в такт сказала Чудесница.
— Именно!
Жужело поощрительно ткнул в нее этим своим детищем, отчего сыр выпал в неразожженный костер. Чудесница покатилась со смеху. Йон фыркнул так, что из носа у него вылетел хлеб. Легкоступ прекратил напевать и поперхнулся. Вместе со всеми рассмеялся и Зоб. Получилось хорошо; на душе потеплело. Давненько они так не веселились. Жужело хмуро посмотрел на два ломтя.
— Эх вы. Да я специально держал непрочно.
Он разом запихнул их в рот и полез в сырой хворост за сыром.
— Как там Союз, не зашевелился еще? — осведомился Зоб.
— Да что-то не видать. — Йон, прищурясь, глянул на пятна света у восточного горизонта. — Хотя рассвет уже на марше. Так что скоро должны показаться.
— Давайте-ка будить Брека, — сказал Зоб. — А то ворчать будет весь день, что пропустил завтрак.
— Есть, воитель. — И Дрофд затрусил туда, где все еще спал горец.
Зоб указал на Меч Мечей.
— Ну что, осталось теперь окропить красным?
— А крошек не жалко? — спросила Чудесница.
— Увы, крошки у нас не в счет.
Жужело мягко провел ладонью по острию лезвия, отер его остатком хлебной корочки и сомкнул ножны.
— Прогресс может быть и болезненным, — пробормотал он, посасывая порез.
— Воитель? — И вид, и голос Дрофда, смутно различимого в белесом полусвете, выражали беспокойство. — Что-то Брек подниматься не хочет.
— А ну глянем, — Зоб подошел к громоздкой фигуре, лежащей на боку в складчатом коконе одеяла.
— Брек, — потыкал он его носком башмака, — Бре-эк.
Татуированная сторона лица у Брека была вся в бисеринах росы. Зоб положил на нее ладонь — холодная. Будто не живой человек вовсе, а и впрямь мясо с волосами, как сказал Жужело.
— А ну подъем, боровок, — взялась понукать Чудесница. — Или Йон всю твою жратву…
— Он мертв, — сказал Зоб.
Финри и сама не могла бы сказать, сколько просидела без сна на дорожном сундуке, сложив руки на холодном подоконнике и уместив на запястьях подбородок. К северу на фоне темного неба плавно очертилась ломаная линия пустошей, а из молочного тумана жемчужными проблесками проглянула быстрая река, и смутно различались леса на востоке. Теперь, если хорошенько присмотреться, угадывалась еще и зазубренная стена вокруг Осрунга, в окне единственной башни там мерцал слабый огонек. В нескольких сотнях шагов по черному полю между Финри и городком тянулась ломаная цепь мерцающих факелов, обозначая позиции Союза. Еще немного света в небе, чуть разборчивей черты этого мира, и воинство лорд-губернатора Мида ринется на штурм города. Сильный правый кулак армии ее отца. Финри прикусила кончик языка так, что тот занемел. На душе было разом и боязно и волнительно.
Потянувшись, Финри через плечо оглянулась на неприбранную комнатушку. Сумбурная попытка прибраться увенчалась вялым осознанием, что быть хозяйкой дома — дело довольно пафосное и не каждому по плечу. Интересно, что же стало с владельцами постоялого двора. Или хотя бы как он назывался. Кажется, там возле ворот стоял столб, но вывеска с него исчезла. Вот что делает война. Обдирает с людей и мест отличительные черты, превращает их в шеренги врагов; в позиции, которые предстоит занять; ресурсы, что необходимо поставить. Безымянные бесхозные вещи, которые можно бездумно крушить, воровать и сжигать без тени вины и раскаяния.
Одним словом, война — это ад. Но полный возможностей.
Финри прошла к кровати — вернее, соломенному тюфяку, который был у них на двоих, и нагнулась над Гаром, изучая его лицо. Совсем молодой, глаза закрыты, а рот приоткрыт, под щекой смялась простыня, дыхание посвистывает. Молодой, невинный и, как всегда, чуть глуповатый.
— Гар, — шепнула она.
И нежно пососала его верхнюю губу. Дрогнули веки, он томно потянулся для поцелуя, но тут увидел мутный свет в окне и, откинув одеяло, вскочил.
— Проклятье! Надо было разбудить меня раньше.
Он плеснул себе в лицо воды из треснутой чашки, наспех отерся куском холстины и стал натягивать вчерашние штаны.
— Да все равно еще рано, — сказала Финри, оперев голову на согнутую в локте руку и наблюдая, как одевается муж.
— Ты же знаешь, мне надо поспевать вдвое раньше.
— У тебя был такой умиротворенный вид. Просто рука не поднималась будить.
— Я должен помогать согласовывать приступ.
— Что ж. Кому-то, видно, надо заниматься и этим.
Он на секунду застыл, надевая рубаху.
— Возможно, — голова Гара наконец вынырнула из горловины, — тебе имеет смысл сегодня оставаться в ставке отца. Большинство жен отбыли обратно в Уфрис.
— Если б вместе с этими старыми кошелками можно было отправить еще и Мида, у нас бы, глядишь, появилась надежда на победу.
Гар продолжал упорствовать.
— Из всех жен здесь остались только ты и Ализ дан Бринт, и я беспокоюсь за тебя…
Болезненная раздвоенность мужа была как на ладони.
— Ты беспокоишься, что я буду донимать твоего осла-начальника? Ты это хотел сказать?
— В том числе и это. Где мой…
Она толкнула к нему меч по половицам, и Гару, чтобы его поднять, пришлось нагнуться.
— Вообще позор, что человек вроде тебя вынужден пресмыкаться перед таким, как Мид, получать от него приказы.
— Мир полон позора. И это еще далеко не самое худшее.
— С ним надо что-то делать.
Гар возился с поясом.
— Не остается ничего лучше, чем выжимать из этого как можно больше пользы.
— А если упомянуть, что он поливает грязью короля?
— Позволь тебе на всякий случай напомнить, что мой отец и король давно в ссоре. И в глазах его величества я стою не ахти как высоко.
— Зато хорошо стоит твой славный друг полковник Бринт.
— Фин, это низко.
— Кому какое дело, высоко оно или нет, если это позволяет тебе получить то, чего ты заслуживаешь?
— Мне есть до этого дело, — бросил он, застегивая пряжку. — Жить надо правильно. Усердной работой, верностью, послушанием. Нельзя жить… жить…
— Чем?
— Тем, чем ты вот сейчас занимаешься.
Ей вдруг нестерпимо захотелось его ударить. Сказать, что она легко могла бы выйти замуж за человека, у кого отец не является самым гнусным изменником эпохи. Подчеркнуть, что нынешним местом Гар целиком обязан покровительству ее отца и ее бесконечным льстивым ухищрениям, а так бы усердие и верность он проявлял затюканным лейтенантишкой где-нибудь в провинциальном гарнизоне. Хотелось сказать, что человек он, может, и хороший, но мир устроен не совсем так, как по наивности полагают хорошие люди. К счастью, первым заговорил Гар:
— Фин, прости. Я знаю, ты хочешь только того, что нам же лучше. Знаю, ты уже сделала для меня очень многое. Я тебя не заслуживаю. Просто… позволь мне поступать по своему разумению. Пожалуйста. И обещай, что не будешь предпринимать ничего… опрометчивого. Всего-навсего.
— Обещаю.
Само собой, вершить дела она будет только по здравом размышлении. Или так, или ей придется нарушить обещание. Слишком уж всерьез она его, понятно, не воспринимала.
Он улыбнулся с некоторым облегчением и наклонился ее поцеловать. Финри без особой пылкости ответила ему, а когда плечи мужа поникли, она вспомнила, что сегодня ему грозит опасность, и вложила чуть больше чувства: легонько потрепала его по щеке.
— Я люблю тебя.
Разве не из-за этого она притащилась с ним сюда, в такую даль? Месила грязь с солдатами? Чтобы быть с ним. Поддерживать. Направлять в нужную сторону. Судьбе ведомо, насколько он в этом нуждается.
— А я тебя еще сильней, — сказал он.
— Это не состязание.
— Вот как?
И он ушел, застегивая по дороге мундир. Она любила своего Гара. Правда-правда. Но если дожидаться, пока он заслужит то, чего достоин, честностью и добротою характера, то можно ждать до конца света.
А в планы Финри не входило встретить старость какой-то там полковничьей женой.
Капрал Танни давно снискал себе славу самого матерого засони во всей армии его величества. Он мог спать на чем угодно, в любом положении, а пробуждаться в секунду перед началом боя, или и вовсе не просыпаться. Помнится, однажды он продрых все сражение при Ульриохе — и это в головном окопе, в полусотне шагов от места атаки, — а проснулся, когда бой уже угасал и, лавируя между трупами, насобирал поживу едва ли не большую, чем те, кто обнажал в этот день меч.
Так что пятачок заболоченного леса под нудным накрапывающим дождем и вонючая пропитанная мешковина над головой его устраивали. Рекруты тоже не очень мельтешили перед глазами. Очнулся Танни в холодноватом предрассветном сумраке, спиной к дереву и с полковым штандартом в кулаке. Приподняв пальцем мешковину, он увидел, что на сырой земле на корточках сидят двое.
— Вот так? — уточнял что-то Желток.
— Нет, — шепотом отвечал Уорт. — Подносишь фитилек сюда, чиркаешь кресалом, как…
Танни решительно вскочил и затоптал кучку гниленьких дровишек.
— Я вам сейчас пожгу, тупицы! Огонь неприятель, может, еще и не приметит, а вот дым от него увидит непременно!
Хотя Желтку этой вот кучки мокрой гнили и за десяток лет не разжечь. Он и кресала-то толком держать не умел.
— Как же нам тогда приготовить жаркое, капрал?
Уорт поднял котелок, где болтался неаппетитного вида бледный ломтик мяса.
— Никаких готовок.
— А как, сырым его есть?
— Не рекомендую, — ответил Танни, — особенно тебе, при чуткости твоих внутренностей.
— Моих чего?
— Кишок, болван.
Плечи у рекрута поникли.
— Так чем же нам питаться?
— А что у вас есть?
— Ничего.
— Ну раз так, то его и лопайте. Коли не можете раздобыть ничего поприличней.
Даже для не в меру раннего пробуждения Танни был чересчур ворчлив. Он проснулся с неотвязным чувством, будто что-то его донельзя раздражает, хотя и не понимал, что именно. Потом ему вспомнилась грязная вода, смыкающаяся над лицом Клайга, и он пнул остатки хвороста в мокрый куст.
— Тут недавно приходил полковник Валлимир, — сообщил Желток, как будто именно этого Танни недоставало для поднятия духа.
— Прекрасно, — прошипел он. — Пожалуй, его и сжуем.
— Может, с ним прибыла какая-то еда?
Танни фыркнул.
— Все офицеры, прибывая, приносят только беды. А уж наш бравый полковник и подавно.
— Шибко тупой? — пробормотал Уорт.
— Увы, наоборот, — Танни вздохнул. — Умный. И честолюбивый. Из тех служак, что ради повышения будут ползти по костям простых людей.
— А мы простые? — переспросил Желток.
— Ты — можно сказать, ходячая дефиниция, сиречь определение.
Вид у Желтка был чуть ли не довольный.
— А Летерливера еще не видать?
— Ледерлингена, капрал.
— Да знаю я, как его звать, Уорт. А коверкаю потому, что это меня забавляет.
Он надул щеки и выдохнул. С той поры, как началась эта треклятая кампания, забавы у Танни стали ни к черту.
— Что-то его не видно, — сказал Желток, поглядывая на унылый ломтик мяса.
— По крайней мере, это кое-что.
Видя на лицах подчиненных недоумение, Танни пояснил:
— Леперловер отправился передать нашим дуроломам, что мы торчим здесь. Так что есть надежда, что именно он и доставит обратно указания.
— Какие указания? — не понял Желток.
— Откуда я знаю, какие? Но одно скажу наверняка: любые приказы — это плохо.
Танни нахмурился и уставился на лес. Сквозь чащобу, тени и туман он толком ничего не увидел, но расслышал отдаленный шум ручья, полноводного из-за дождя, капавшего всю ночь.
— Может быть, даже приказ идти на врага. Пересечь ту вон речку и ударить по северянам с фланга.
Уорт, бережно поставив посудину, взялся за живот.
— Капрал, я тут думаю…
— А вот этого не надо, тем более здесь.
Уорт без слов метнулся в кусты, на бегу расстегивая пояс. Танни сел, прислонясь к дереву, вынул желткову фляжку и сделал маленький глоток.
Желток облизнул бледные губы.
— Капрал, а нельзя ли…
— Нет, — отрезал тот. — Если только тебе…
Он хлебнул еще.
— …нечем заплатить.
В ответ тишина.
— Вот так-то.
— Эх, сейчас бы сюда палатку, — едва слышно проговорил Желток.
— И то. Но они остались с лошадьми, а король озаботился снабдить своих преданных солдат новой и редкостно бесполезной тканью, которая протекает по всем швам.
Что, само собой, оборачивалось выгодным обменом на палатки старого образца, на чем Танни успел уже дважды неплохо нажиться.
— Да и где ее здесь установишь?
Он почесал лопатки о кору дерева.
— Что же нам делать? — спросил Желток.
— Отвечу, воин: ничего. При отсутствии четких и однозначных указаний хороший солдат должен заниматься исключительно ничегонеделанием.
В тесном треугольнике из черных сучьев небо постепенно светлело. Танни поморщился и прикрыл глаза.
— Тем, кто не воевал, и невдомек, какая чертовски скучная штука эта война.
На этом он снова заснул.
Приснилось Кальдеру то же, что и всегда.
Замок Скарлинга в Карлеоне, сгустки теней, шум реки за высокими стрельчатыми окнами. Годы назад, когда отец был еще королем северян. Принц видел себя, молодого, на троне Скарлинга. Вот он сидит и с ухмылкой смотрит с возвышения на Форли Слабейшего — в путах, а над ним с поднятым топором стоит Дело-Дрянь.
Кальдер знал, что это не более чем сон, но все равно его охватывал леденящий ужас. Мучительно хотелось кричать, но рот будто залеплен. Хотелось шевельнуться, но путы были такие же крепкие, как и на Форли. Принц был связан тем, что сделал и тем, чего не сделал.
— Что будем делать? — спросил Дело-Дрянь.
— Убей его, — повелел Кальдер.
Ухнул топор, и Кальдер резко очнулся среди скомканных одеял. По комнате стлалась темнота. И никакого, совсем никакого теплого прилива облегчения, как бывает, когда приходишь в себя после кошмара. Кальдер скинул ноги с постели, потирая потные виски. Разве он не перестал уже давным-давно быть хорошим человеком? Тогда почему все один и тот же сон?
— Мир?
Гулко стукнуло сердце, он испуганно вскинул голову. В углу на стуле угадывался большой силуэт, чернильное на черном.
— Прежде всего тот разговор о мире тебя до ручки и довел.
Кальдер выдохнул.
— Ах да, утро доброе, братец.
Скейл был в доспехах, что неудивительно. Удивительно, что он в них не спал, хотя кто знает.
— Ты у нас всю дорогу был за умного? Если так пойдет и дальше, ты доумничаешься, что уйдешь обратно в грязь. А вместе с тобой и я, и тогда уж точно прощай, отцово наследие. Мир? Это в день-то нашей победы?
— А ты видел их лица? Даже на том сборище многие готовы были прекратить драться, неважно, день там победы или чего еще. Потому что грядут трудные дни, и когда они наступят, все большее число людей начнет смотреть на вещи так же, как мы…
— Как ты, — бросил Скейл. — А мне предстоит сражаться. Человека не признают героем за одну лишь болтовню.
Кальдер едва сдержал горькое презрение.
— А может, Северу нужно поменьше героев и побольше мыслителей? Строителей. Нашего отца, быть может, помнят за его битвы, но его наследие — это прежде всего дороги, которые он проложил, поля, которые расчистил; города, кузницы, пристани и…
— Он строил дороги для того, чтобы по ним маршировали его войска. И поля расчистил для того, чтобы их кормить. В городах для него росли солдаты, кузни ковали ему мечи, на пристани свозилось оружие.
— Отец сражался потому, что вынужден был это делать, а не для…
— Это Се-вер!! — рявкнул Скейл так, что в комнатушке зазвенело. — Здесь все должны сражаться!
Кальдер сглотнул; уверенность сменилась вдруг страхом.
— Рано или поздно всем приходится драться.
Кальдер облизнул губы, не готовый принять поражение.
— Отец предпочитал добиваться, чего хотел, словом. Люди слушали…
— Люди слушали потому, что чувствовали в нем железо!! — Скейл саданул кулаком по подлокотнику так, что треснуло дерево; ударил еще раз, и осколки разлетелись по половицам. — Знаешь, что он мне однажды сказал? До сих пор помню. «Добивайся, чего можешь, словами, ибо слова звучат задаром. Но слово вооруженного звенит для уха куда слаще. А потому, когда говоришь, руку держи на мече».
Брат встал и швырнул что-то через комнату. Кальдер ойкнул, поймал, но больно заполучил по груди чем-то тяжелым и твердым, с металлическим поблескиванием — как оказалось, собственным мечом в ножнах.
— Пойдем, — сказал брат. — И не забудь меч.
Вне стен сельской развалюхи тоже еще не развиднелось — лишь грязноватый мазок будущей зари на тяжелом восточном небосклоне, где траурно чернели Герои на вершине холма. Ветер остро хлестал по лицу промозглой моросью, тугими волнами проходил по ячменному полю; Кальдер зябко обхватил себя руками. На шесте возле дома неистово отплясывало огородное пугало, без устали маня к себе в пару рваными охвостьями соломенных рук. Стена Клейла представляла собой замшелый вырост высотой по грудь, она тянулась через поля до крутого склона Героев. За этим ненадежным укрытием ютились люди Скейла, в основном еще закутанные в одеяла. Как бы хотелось Кальдеру пребывать сейчас в такой позе, в благодатно теплом коконе. Сложно и припомнить, когда он последний раз созерцал мир настолько спозаранку. Остается лишь добавить, что мир выглядел ничуть не лучше обычного, скорее наоборот.
Через пролом в стене Скейл указал на юг, туда, где пролегал разбитый тракт, весь в лужах.
— Половина людей у меня укрыта вблизи Старого моста. Когда через него попробует перейти Союз, мы этим гадам устроим.
Усомниться в этом Кальдер, понятное дело, не смел, но на всякий случай полюбопытствовал:
— А сколько сейчас по ту сторону неприятеля?
— Тьма.
Скейл поглядел на брата: дескать, ну, что еще? Тот лишь почесал голову.
— Ты остаешься здесь за стеной, с Бледноснегом и остальными.
Кальдер кивнул. Оставаться за стеной — это как раз по его части.
— Но рано или поздно мне, может статься, понадобится твоя помощь. Когда я за ней пошлю, выходи вперед. Будем рубиться вместе.
Кальдер прищурился от ветра: последнее звучало как-то не очень.
— Ну что, могу я тебе довериться?
Принц нахмурился и поглядел куда-то вбок:
— Само собой.
Принц Кальдер, воплощение надежности.
— Я тебя не подведу.
Храбрый, верный, славный принц Кальдер.
— И каковы бы ни были потери, друг у друга есть мы.
Скейл опустил тяжелую руку Кальдеру на плечо.
— Нелегко, правда? Быть сыном великого человека. Казалось бы, сплошные преимущества: живешь себе вольготно в долг, на чужом почете и уважении. А оно вон как. Не легче, чем быть семенем великого дерева, пробиваясь сквозь почву в его гнетущей тени. И немногим удается утвердиться на свету.
— Ага.
Кальдер не упомянул, что ходить у великого человека в младших сыновьях — испытание вдвое большее. Ведь получается, чтобы одному дереву расцвести, другое приходится пускать под топор.
Скейл кивнул в сторону Пальца Скарлинга, где по склонам помаргивало несколько огоньков: там разместилось воинство Тенвейза.
— Если мы не выстоим, помогать нам должен будет Бродд Тенвейз.
Кальдер изогнул бровь.
— Да уж я бы скорее уповал на появление самого Скарлинга, чем рассчитывал на помощь этого старого мерзавца.
— Тогда остаемся ты да я. Может, мы не всегда и во всем с тобой сходимся, но ведь мы как-никак одна семья.
Скейл протянул руку, и Кальдер ее принял.
— Семья.
Хотя лишь наполовину.
— Удачи тебе, брат.
— И тебе.
Полубратец.
Кальдер проводил взглядом Скейла, который, вскочив на коня, дал шпоры и быстрой рысью понесся по тракту в сторону Старого моста.
— Ох, чую, и понадобится тебе сегодня удачи, ваше высочество, — послышался из-под полусгнившего ската крыльца голос Фосса Глубокого, — я б сказал, с горкой.
Его обветренное тряпье и обветренное лицо сливались с обветренной стеной лачуги.
— А я даже не берусь гадать, с какой именно, — подал голос Мелкий, завернутый в серое одеяло так, что проглядывало лишь пятно физиономии. — Сдается мне, самая высоченная гора самой что ни на есть отборной удачи понадобится. Да и то не знаю, хватит ли.
Кальдер отвернулся от соглядатаев в угрюмом молчании, безрадостно озирая поля на юге. Главное, и возразить-то нечем.
Видать, не им одним пришлось нынче копать могилы. За ночь, судя по всему, испустило дух еще какое-то количество раненых. Тут и там сквозь мелкую завесу дождя виднелись группки боевых товарищей, уныло согбенных от жалости по большей части к самим себе; зрелище, присущее любым похоронам. Слышался пустой бубнеж боевых вождей, тон которого подразумевал одно и то же скорбное сожаление. В паре десятков шагов над могилой кого-то из названных Черного Доу стоял Треснутая Нога, давя слезу. Что примечательно, самого Доу не было и следа. Слезная сырость не в его характере.
Тем временем начиналось обычное утреннее шевеление, как будто стайки похоронщиков были не более чем невидимыми глазу призраками. Люди с ворчанием выбирались из отсыревших постелей, кляня вымокшую одежду; протирали оружие и доспехи, выискивали что-нибудь съестное, шумно с пуканьем отливали, высасывали последние капли недопитого за ночь, сравнивали добытую у Союза поживу и трофеи, хохотали над шутками — нарочито громко, потому как все знали, что нынче черной работы будет не в пример больше, а потому бодрящим словцом надо запасаться впрок, подхватывать там, где его роняют.
Зоб оглянулся на своих, которые сидели, понурившись; все, кроме Жужела, — тот стоял, приобняв скрещенными руками Меч Мечей, и ловил на язык дождинки. Зоба это слегка раздражало, а еще вызывало что-то похожее на зависть. Ему бы гарцевать вот так беспечным сумасшедшим, без всех этих нудных, во многом никчемных сцен. Но делать все нужно по-правильному, и для него это непреложный закон.
— Что делает человека героем? — вопрошал он у сырого воздуха. — Великие дела? Звучное имя? Высокая слава и воспевание? Нет. А пожалуй то, что он держится за своих.
Жужело одобрительно крякнул и снова высунул язык.
— Брек-и-Дайн, — продолжал Зоб, — сошел с холмов пятнадцать лет назад, четырнадцать из них дрался со мною бок о бок, и всегда прежде себя заботился о своей дюжине. Со счету можно сбиться, сколько раз этот здоровяк-чертяка спасал мне жизнь. Всегда находил где доброе, где смешное слово. Однажды вон рассмешил даже Йона.
— Дважды, — поправил Йон с поистине каменным лицом — еще немного вот так посидит, и можно им делать выщербины в Героях.
— Никогда ни на что не жаловался. Кроме разве что на нехватку жратвы, — голос у Зоба сорвался, и он сипло всхлипнул, чертовски неподходяще для боевого вождя. — Особенно в нынешнее время.
Он прокашлялся и густым голосом продолжил дальше.
— Так и не был наш Брек до конца сыт. А умер… мирно. Он бы наверняка так и хотел, даром что любил хорошую кучу-малу. Умереть во сне, оно ведь куда приятней, чем с железом в брюхе, уж что бы там ни пелось в песнях.
— К хренам те песни, — бросила Чудесница.
— Ага. К хренам. Не знаю толком, кто здесь похоронен. Если сам Скарлинг, то он должен гордиться, что делит землю с таким, как Брек-и-Дайн. — Губы у Зоба расплылись то ли в улыбке, то ли в бесслезном плаче. — А если нет, то и его к хренам. Назад в грязь, Брек.
Он опустился на колени, не успев даже поморщиться от боли — казалось, колено вот-вот лопнет — и, зачерпнув ладонью черную влажную почву, вслед за остальными бросил пригоршню на могилу.
— Назад в грязь, — пробормотал Йон.
— Назад в грязь, — эхом подхватила Чудесница.
— Если же смотреть на отрадную сторону, — вставил Жужело, — то все мы туда так или иначе направляемся, разве нет?
Он оглядел товарищей так, будто ужас как их ободрил. Увидев, что слова не возымели действия, он пожал плечами и отвернулся.
— Вот и нет нашего бродяги Брека. — Легкоступ, озадаченно хмурясь, присел у могилы на корточки, возложив руку на влажный бугор. — Просто не верится. А слова, воитель, хорошие.
— Ты думаешь? — Зоб, морщась, встал, отряхнул с ладоней грязь. — Да мне их произносить уже невмоготу.
— Эйе, — буркнул Легкоступ.
— Да только такие, как видно, времена.
— Вставай.
Бек хмуро отпихнул чужую ногу. Башмак на ребрах уже сам по себе не вызывал приязни, а уж тем более от Рефта, и особенно когда он, Бек, кажется, едва успел сомкнуть глаза. Он долго лежал в темноте без сна, вспоминая, как Хлад истыкивал ножом того человека; прокручивал и прокручивал это в памяти, а сам все ворочался и ворочался под одеялом. Никак не мог освоиться — не то с одеялом, не то с мыслью о том вертком ножичке.
— А?
— Союз подступает, вот тебе и «а».
Бек рывком откинул одеяло и, разом забыв про гнев и сон, устремился через чердачную каморку, вовремя пригнувшись под низкой потолочной балкой. По дороге он пнул открытую дверцу скрипучего шкафа, оттеснил плечом Брейта со Стоддером и припал к узкому оконцу. Он ожидал увидеть сцену массового побоища на улочках Осрунга — фонтаны крови, полосканье флагов, услышать под самым окном геройское пение, но взгляду поначалу открылся лишь заспанный городок. Снаружи едва успело развиднеться; шел нудный дождь, под косой завесой которого нищенски жались друг к другу постройки.
Шагах в сорока за мощеной площадью вскипала бурунами грязная река, разлившаяся от дождя и потоков, хлынувших с холмов. Мост, про который накануне было столько разговоров, внешне не впечатлял: обветшалый каменный пролет, ширины едва хватает разминуться двоим всадникам. Справа от него мельница, слева ряд мелких домишек с открытыми ставнями и обеспокоенно глядящими в окошки лицами; в основном все, как и Бек, пристально смотрели на юг. За мостом между каких-то клетей вилась ухабистая дорога, уходя к частоколу на южной окраине городка. Там по настилу, плохо различимые сквозь струи дождя, вроде как двигались люди — пара из них, похоже, с арбалетами, и уже постреливали. На глазах у Бека к площади внизу спешно стекалась из проулков вооруженная толпа, на ходу образуя у северной оконечности моста стену из щитов. Построение происходило под командные крики человека в богатом плаще: готовые сомкнуть разукрашенные щиты карлы впереди, чернь сзади, ждет команды накренить копья.
И впрямь быть сражению.
— Что ж ты раньше не сказал, — прошипел Бек, торопливо сворачивая одеяло и натягивая башмаки.
— А откуда мне было знать, — огрызнулся Рефт.
— На-ка.
Кольвинг — глаза на щекастой физиономии ни дать ни взять два блюдца — протягивал краюху черного хлеба. Между тем у Бека сама мысль о еде вызывала тошноту. Он схватился за меч и только тут понял, что бросаться с ним толком и некуда. Не ждут его ни у частокола, ни за стеной из щитов, ни где-то еще. Бек лихорадочно обернулся сначала к лестнице, затем к окну, сжимая и разжимая свободную руку.
— Что делать-то?
— Нам ждать.
По ступеням на чердак, подволакивая ногу, забрался Фладд в серебрящейся изморосью кольчуге.
— Ричи дал нам для удержания два дома, этот и вон тот через улицу. Я буду там.
— Как там? — Бек спохватился, что произнес это с недостойным замешательством, как малыш, испуганный, что мамка бросит его одного в темноте. — А как же эти ребятки без присмотра?
— Вот вы с Рефтом и присмотрите. Хотите верьте, хотите нет, но в том доме детвора еще более зеленая, чем вы.
— А. Ну да, понятно.
Всю прошлую неделю Бек пилил Фладда за то, что тот постоянно рядом, удерживает, опекает. Теперь же мысль о том, что старикан уходит, лишь прибавляла взвинченности.
— Будете здесь впятером, и еще пятеро подойдет, ребята из одного с вами набора. А пока просто держитесь в куче. Заложите как следует окна внизу. У кого есть лук?
— У меня, — сказал Бек.
— И у меня, — Рефт поднял свой.
— У меня вот праща, — возвел наивные глаза Кольвинг.
— Ты хоть действовать ею умеешь? — усмехнулся Рефт.
Мальчуган пригорюнился.
— Хотя с ней из заложенного окна все равно толку нет.
— Ну так зачем суешься? — шикнул Бек, пробуя пальцем тетиву лука.
Ладони отчего-то вспотели.
Фладд подошел к двум узким оконцам и указал в сторону реки.
— Может, их удастся удержать у частокола. Если же нет, то мы выстраиваем стену из щитов у моста. Коли и там их не удержим, то тогда что ж, те, у кого луки, начинайте стрелять. Только осторожней. Смотрите мне, не попадите в кого из наших. Лучше не стрелять вовсе, чем рискнуть убить своего, а когда льется кровь, одного от другого отличить сложно. Те, кто внизу, готовьтесь вытеснять их из дома, если они все же пробьются.
Стоддер боязливо закусил губищу.
— Да не беспокойтесь. Им все равно не пройти, а если и пройдут, от них уже останутся рожки да ножки. К той поре к ответному удару изготовится Ричи, можете на это положиться. Поэтому если они полезут, просто не пускайте их внутрь, пока не подойдет помощь.
— Есть не пускать! — пискнул Брейт.
С глупо счастливым видом он потрясал копьецом размером с веточку. Таким и кошку-то из птичника вряд ли прогонишь.
— Вопросы есть?
Как именно надо действовать, Бек так толком и не понял, но одним вопросом всего не охватить, и поэтому он промолчал.
— Ну что, ладно. Будет возможность — наведаюсь, проверю.
Фладд похромал к лестнице и скрылся из виду. Они остались одни. Бек снова подошел к окну — все лучше, чем сидеть сложа руки, — но заметных изменений за это время не произошло.
— Ну как там, за забор еще не перебрались?
Сзади на цыпочках стоял Брейт, озабоченно поглядывая Беку через плечо. Голосишко у него был резкий, взволнованный, а глаза светились как у малолетки-именинника, гадающего, какой его ждет подарок. Честно сказать, Бек сам именно таким представлял себя перед боем. А теперь ощущение было отчего-то иным: подташнивание, жар, и все это несмотря на сырой ветер в лицо.
— Нет. А тебе разве не внизу место?
— Так они ж еще не подошли. И вообще не каждый день такое увидишь, правда?
Бек оттер его локтем.
— А ну брысь отсюда, вонючка! Всего меня обвонял! Без тебя тошно!
— Да иду я, иду, ладно тебе.
Брейт обиженно уковылял, но сострадания у Бека не вызвал. Волнение такое, что впору без всякого завтрака проблеваться.
Рефт с луком на плече занимал позицию у другого окна.
— А я думал, ты довольный. Похоже, урвешь нынче возможность заделаться героем.
— Я и есть довольный, — парировал невпопад Бек.
Что теперь, обсираться, что ли.
Штаб Мид устроил в главном зале гостиницы — по меркам Севера, место сродни дворцу: высокие потолки, да еще и с галереей на уровне второго этажа. За ночь его и украсили как дворец: аляповатые гобелены и портьеры, инкрустированная мебель, золоченые подсвечники и всяческие помпезные атрибуты, приличествующие резиденции такой вельможной персоны, как лорд-губернатор; скорее всего их тащили на телегах через добрую половину Севера, что обошлось казне в круглую сумму. В углу сидели два скрипача и, изысканно улыбаясь друг другу, наигрывали беспечную камерную музыку. Хлопотливые слуги Мида успели взгромоздить на стены три живописных полотна: две величавых батальных аллегории из истории Союза и портрет самого Мида, ярящегося с высоты в античном боевом облачении. Финри секунду-другую смотрела, распахнув глаза, не зная, плакать или смеяться.
Большие южные окна выходили на заросший травами внутренний дворик; с востока через поля с точками деревьев открывался вид на мрачноватые леса, а с севера — на городок Осрунг. Все ставни были открыты настежь, и по зале гулял прохладный ветерок, ероша волосы и шелестя бумагами. Офицеры толпились у северных окон, готовясь наблюдать штурм. Посередине величаво стоял Мид в ослепительном малиновом мундире. На скользнувшую в помещение Финри он взглянул искоса с легкой неприязнью, как гурман, заприметивший вдруг у себя в тарелке муху. Она ответила лучистой улыбкой.
— Ваша милость, смею ли я на минутку позаимствовать ваш окуляр?
Мид постоял, чопорно поджав губы, но этикет требовал галантности, а потому он снизошел.
— Извольте, — резким движением он протянул окуляр.
К северу ветвилась грязная полоса дороги, через поля, по которым расползались хаотично разбросанные палатки разросшегося за ночь лагеря. За ними располагались земляные укрепления, воздвигнутые в темноте людьми Мида. А за ними, сквозь пелену тумана и дождя, можно было различить частокол Осрунга, и даже вроде бы приставленные к нему штурмовые лестницы.
Остальное дорисовало воображение Финри. Вот по команде к частоколу решительно движутся ряды солдат с суровыми лицами, под градом стрел. Раненых оттаскивают назад или же оставляют с воплями валяться, где упали. Сверху сыплются камни, лестницы отпихивают, а тех, кто пытается перескочить с них на настил, безжалостно рубят в капусту. Быть может, среди них в самой гуще сейчас ее Гар, разыгрывает из себя героя почем зря. Впервые сердце Финри кольнула тревога, холодными мурашками поползла по плечам. Ведь это не игра. Прикусив губу, она опустила окуляр Мида.
— Где, черт возьми, Ищейка со своим сбродом? — допытывался тот у капитана Хардрика.
— Я полагаю, где-то за нами на дороге, ваша милость. Его разведчики наткнулись на сожженную деревеньку, и лорд-маршал отпустил его на осмотр места. Через час-другой они должны быть здесь.
— На них это похоже. На кивок Ищейки можно понадеяться, но когда начинается битва, его нигде не видать.
— Северяне по натуре коварны, — бросил кто-то.
— Трусы и подлецы.
— Их присутствие нас лишь замедляет, ваша милость.
— Что верно, то верно, — фыркнул Мид. — Прикажите всем подразделениям идти в бой. Надо разбить их наголову. Я хочу, чтобы этот городишко был стерт в пыль, а каждый северянин здесь или убит, или бежал.
— Ваша милость, — не смогла сдержаться Финри, — а не лучше хотя бы один полк оставить в резерве? Насколько я понимаю, леса на востоке недостаточно развед…
— А вы, госпожа, неужели всерьез полагаете, что ваши интриги помогут вашему супругу занять мое место?
Повисла, казалось, неимоверно долгая пауза; Финри почудилось, что ей это снится.
— Прошу прощения?..
— Человек он, разумеется, обаятельный. Храбрый, честный и все такое прочее, о чем любят поворковать жены-домохозяйки. Но он глуп, а что еще хуже, он сын отъявленного изменника и подкаблучник мегеры-супруги. Единственный влиятельный его доброжелатель — это ваш отец, но у него самого давно горит земля под ногами, и дни его сочтены.
Мид изъяснялся негромко, но не настолько тихо, чтобы его нельзя было расслышать, причем без труда. У одного молодого капитана отпала челюсть. Похоже, Мид был не настолько зажат рамками этикета, как казалось со стороны.
— Вы, часом, не знали, что я в свое время сорвал попытку Закрытого совета помешать мне занять место моего брата в качества лорд-губернатора? За-кры-то-го. Со-ве-та. И вы полагаете, что какой-то солдатской дочке удастся преуспеть там, где сорвалось у высшего правительственного органа? Да попытайтесь еще хотя бы раз обратиться ко мне без должного чинопочитания, и я сотру вас в порошок вместе с вашим мужем, как мелких, амбициозных, ничтожных блох, какими вы, бесспорно, являетесь.
На этом Мид спокойно выдернул окуляр из ее застывшей руки и уставился в сторону Осрунга с таким видом, как будто он сейчас ничего не сказал, а ее и вовсе на свете не существовало.
Финри впору было разразиться едкой отповедью, но на уме у нее было только всепоглощающее желание врезать кулаком по лорд-губернаторскому окуляру, да так, чтобы он вошел ему в череп. В зале стало неуютно, как будто слишком ярко. Визг скрипок резал слух. Лицо горело, как от оплеухи. Финри моргала и покорно отступала. В противоположный угол залы она словно проплыла, не касаясь ногами пола. На нее исподтишка смотрела пара офицеров, разом и сочувственно (как-никак, такое незаслуженное унижение), и одновременно с несомненным ехидством (дескать, что, съела?).
— Тебе плохо? — спросила Ализ. — Ты бледна.
— Я? Нет, все хорошо.
«Во всяком случае, вскипаю от ярости». И если на оскорбление она все же напросилась сама, а потому его заслужила, то оскорблять ее мужа и отца он не имел права. А потому старый негодяй заплатит ей за это сполна. Финри себе в этом поклялась.
Ализ наклонилась поближе.
— Что нам сейчас полагается делать?
— Сейчас? Сидеть как двум хорошим девочкам и аплодировать, пока выжившие из ума безумцы множат гробы.
— Ой.
— Не беспокойся. Позднее они могут позволить тебе проронить слезу над какими-нибудь ранами, а если будет настроение, то ты сможешь похлопать ресницами над тщетой всего этого.
Ализ, сглотнув, со вздохом отвернулась.
— Ох.
— Вот и я о том. Ох.
Это была битва в прямом смысле слова. Бек с Рефтом и так редко когда перекидывались словечком, а теперь, когда Союз начал штурмовать частокол, оба умолкли окончательно. Просто стояли у окон. Бек жалел, что рядом нет друзей. Точнее, что он не пытался как следует сдружиться с ребятами, которые сейчас рядом. Но теперь поздно. Стрела наложена, а рука готова натянуть тетиву. Готова уже около часа, просто стрелять не в кого. И оставалось лишь смотреть, истекать потом, облизывать губы и снова смотреть. Вначале он жалел, что видит недостаточно, но когда дождь понемногу иссяк и поднялось солнце, Бек почувствовал, что видит гораздо больше, чем хотелось бы.
Солдаты Союза перебрались через забор в трех или четырех местах и проникали в город скопом. Борьба шла повсюду; общий строй с обеих сторон распадался на мелкие группы, которые противостояли друг другу на всех направлениях. Никаких рядов и шеренг, просто безумная куча-мала и дикий шум. Сливались воедино крики, вой, лязг клинков и треск ломающегося дерева.
Бек во всем этом особо не разбирался. Да и трудно сказать, кто бы мог здесь оказаться докой. Чувствовалось лишь, что равновесие понемногу смещается на южную сторону реки.
Все больше северян торопливо отходило за мост — кто-то прихрамывая и держась за раны, кто-то с криком указывая на юг, — и просачивалось за стену из щитов на северной оконечности, как раз на площадь под окном у Бека. Безопасность. Легко сказать, трудней надеяться. Сейчас ею и не пахло. Напротив, так от нее далеко, как никогда в жизни.
— Я хочу видеть! — подвывал Брейт, теребя за рубаху Бека и пытаясь подглядеть в окно.
— Что там такое делается?
Бек не знал что сказать. Не знал даже, получится ли что-то произнести. Прямо под ними кричал какой-то раненый. Булькающие, тошнотворные вопли. Скорей бы он заткнулся. От них шла кругом голова.
Частокол был, можно сказать, потерян. Рослый южанин на настиле, указывая мечом на мост, поторапливал и хлопал по спинам солдат, сыплющихся с лестниц по обе стороны от него. У ворот теснилась дюжина-другая карлов; сомкнув крашеные щиты, они полукругом обступали потрепанный штандарт, но при этом были окружены и безнадежно уступали числом. А с настилов на них с шипеньем сеялись стрелы.
Некоторые строения покрупнее еще оставались в руках северян. Было видно, как воины пускают из окон стрелы и тут же отшатываются. Все двери заколочены, окна забаррикадированы, но люди Союза кишели там роем, как пчелы вокруг ульев. Пару наиболее упорных очагов сопротивления, несмотря на сырость, успели поджечь, и клубы бурого дыма в рыжем мерцании огня сдувало ветром на восток.
Вот из горящего строения на врагов бросился северянин с топорами в обеих руках. Что именно он кричит, не было слышно. О таких поется в песнях; они присоединяются к мертвым с гордостью. Пара солдат Союза порскнула в сторону, а остальные приткнули его к стене копьями. Один ударил храбреца по руке, и тот выронил топор, но с криком вознес вторую руку. Может, он сдавался, а может, сыпал ругательствами, непонятно. Его ткнули в грудь, и он обмяк. Тогда его сбили наземь и истыкали копьями.
Взгляд распахнутых слезящихся глаз Бека метался по строениям, натыкаясь на неприкрытое смертоубийство по всему берегу. Вон кого-то выволокли из лачуги. Бедняга сопротивлялся, но блеснул нож, безжизненное тело пинком спровадили в воду, и оно поплыло вниз лицом, а убийцы хладнокровно пошагали обратно в дом. Похоже, перерезали горло. Вот так запросто, взяли и перерезали.
— Они взяли ворота, — сдавленно прошептал Рефт, словно вдруг потерял дар речи.
Точно, взяли. Перебив последних защитников, снимали бревна-засовы и открывали створки ворот. В квадратном проходе проглянул дневной свет.
— Именем мертвых, — выдохнул Бек.
Выродки Союза хлынули в Осрунг сотнями, наводняя проулки, огибая в дыму разрозненные здания, и к мосту, к мосту. Тройной ряд северян на его северной оконечности внезапно предстал во всей слабости; жалким песчаным наносом, призванным сдержать океан. Было видно, как там колеблются. Как мучительно хотят присоединиться к тем, кто, просачиваясь сквозь заслон, перебегает по мосту, пытаясь укрыться от мясорубки на том берегу.
Бек тоже ощутил этот щекочущий, неудержимый позыв бежать. Что-нибудь делать, и под этим «что-нибудь» подразумевалось бегство. Взгляд скользнул по горящим строениям на южном берегу реки — пламя все выше, дым тянется по городу. Каково сейчас там, за горящими стенами? Тысячи гадов Союза ломятся в двери, крушат стены, пускают стрелы. Низкие комнаты полны удушливым дымом. Раненым остается надеяться лишь на пощаду. Пересчитываются последние стрелы и мертвые друзья. Никакого выхода. Когда-то при подобных мыслях кровь ударяла Беку в голову. Сейчас мысли были на редкость холодны. На той стороне реки нет укреплений, позволяющих держать оборону, только мелкие деревянные лачужки. Точно такие, как та, где они прячутся.
Горст промокнул письмо, сложил и передал Унгеру, который запечатал его красным воском и сунул в курьерскую сумку с солнышком Союза, искусно вызолоченным на коже.
— В пределах часа будет в пути на юг, — заверил слуга, отбывая.
— Отлично, — сказал Горст.
«А будет ли? И настолько ли важно, будет ли оно в пути раньше, или позже, или Унгер попросту сбросит его в сортирную яму среди прочих отправлений этого лагеря? Есть ли толк в том, что король прочтет эту мою помпезную банальщину насчет напыщенных излияний генерала Миттерика с первыми лучами солнца? Когда я получал на свои письма последний отклик — месяц, два назад? Неужто высочайшая отписка — предел моих несбыточных мечтаний? Спасибо за патриотический мусор; надеюсь, в твоей постыдной ссылке тебе живется неплохо».
Он рассеянно потрогал подсохшие корочки шрамов на правой руке — интересно, больно или нет — и поморщился: болят, да еще как. Его покрывали шрамы, порезы и синяки, происхождения которых он зачастую и не помнил, но худшую боль причиняла потеря Кальвезова кинжала, канувшего где-то на отмелях. Реликвия из времен, когда он был еще возвеличенным первым стражем, а не автором презренных фантазий. «Я как отвергнутая любовница: трусоватая и неспособная уйти восвояси, она все держится с дрожащими губами за последние вещицы, что напоминают ей о бросившем ее мужлане. Только печальней, уродливей, и с неимоверно писклявым голосом. И еще увлекаюсь убийством людей».
Он вышел из-под протекающего навеса палатки. Дождь уже не сек, а накрапывал, и сквозь дырявый полог накрывшей долину пепельной тучи местами даже проглядывала синева неба. Ну как не почувствовать хотя бы проблеска оптимизма в простом удовольствии ощутить у себя на лице солнце. Но нет, душу все так же тяготили несносные вериги позора. Занятия глупца, расположенные в ужасающе нудной последовательности. «Пробежка. Упражнения. Высрать какашку. Написать письмо. Поесть. Понаблюдать. Накропать какашку. Высрать письмо. Ужин. Отбой. Притворяюсь, что сплю, а сам лежу всю ночь без сна и пытаюсь дрочить. Подъем. Пробежка. Письмо…»
Миттерик уже один раз попытался захватить мост, неудачно: отважное, но безрассудное усилие Десятого пехотного полка, который под залихватский свист и улюлюканье без всякого сопротивления перешел на ту сторону. А там при попытке выровнять строй их встретил град стрел, и северяне с душераздирающим воем ринулись на них из скрытых среди ячменя окопов. Тот, кто ими командовал, свое дело знал хорошо. Солдаты Союза дрались храбро, но были с трех сторон окружены и оттеснены назад к реке: одни беспомощно барахтались в воде, другие устроили дикую суматоху на мосту, где смешались с теми, кто все так же бездумно пер через реку. Тогда из осоки на южном берегу выступил длиннющий ряд арбалетчиков Миттерика и стал проворно давать залп за залпом. Северяне толпой отступили обратно к окопам, оставив груды мертвых тел в вытоптанном поле со своей стороны моста. Десятый же понес такой урон, что воспользоваться прорывом не сумел, и вот теперь лучники обменивались почем зря через воду стрелами, а Миттерик со своими офицерами колдовал над следующим натиском. Ну и, легко догадаться, над новой партией гробов.
Горст стоял, глядя на зыбкие облачка гнуса, вьющиеся вдоль берега. Под ними плавали трупы. Отвага. Уносимая течением. Честь. Лицом вверх и лицом вниз. Преданность солдат. Один размокший герой Союза сонно заплыл в осоку и колыхался там на боку. К нему подплыл северянин, нежно в него ткнулся и в неуклюжем объятии повлек его от берега, заодно с куском грязно-желтой болотистой пены. «Молодая любовь. Может, кто-то после смерти обнимет и меня. Тем более что при жизни я этим обделен». У Горста вырвался несуразный смешок.
— Полковник Горст? Ай да встреча!
По берегу, с посохом в одной руке и чашкой чая в другой, шагал первый из магов. Он степенно оглядел реку с ее плавучим грузом и протяжно, с удовлетворением вздохнул.
— Что ж, нельзя сказать, что они не постарались. Успех всегда хорошо, но есть что-то величавое в масштабных неудачах, разве нет?
«Что именно? Покажите, хочу рассмотреть».
— Лорд Байяз.
Кудрявый слуга мага раскинул складной стульчик и, смахнув с парусинового сиденья воображаемую пылинку, с поклоном поставил. Байяз без церемоний кинул на влажную траву посох и сел, блаженно прикрыв глаза и с улыбкой повернув лицо к набирающему силу солнцу.
— Чудесная штука война. Если, разумеется, ведется с умом и по верным причинам. Отделяет зерна от плевел. Прочищает.
Он громко хрустнул пальцами.
— Без них цивилизации обречены: они дрябнут и в конечном счете дряхлеют. Становятся рыхлыми, подобно человеку, который питается одними пирожными.
Потянувшись, он игриво хватанул Горста за руку и тут же отдернул пальцы, притворно подув на них.
— Ого! Вы-то, я вижу, питаетесь отнюдь не одними пирожными?
— Отнюдь.
В разговоре с Горстом, как и со всеми, Байяз слушал преимущественно себя.
— От одних лишь упрашиваний вещи не меняются. Для этого их приходится хорошенько встряхивать. Тот, кто говорит, что война испокон ничего не меняла, тот… он просто недостаточно воевал, верно? Наконец-то небо расчищается. А то этот чертов дождь на нет сводит мой опыт.
Опыт проводился с непонятным сооружением из трех гигантских труб серо-черного металла, уложенных на громадные деревянные станины. Каждая труба с одного конца была заделана, а другой, открытый, указывал куда-то за реку, примерно в направлении Героев. Все три трубы были с небывалым тщанием установлены на земляном бугре, примерно в сотне шагов от палатки Горста. Неумолчный шум людей, лошадей и всевозможных работ не давал бы ему заснуть, если бы он ночами не лежал, по обыкновению, без сна. Перед глазами стоял дым Дома утех Кардотти, где он отчаянно искал короля. Маска в полумраке лестницы. Закрытый совет в момент лишения Горста должности, с неизменно уходящей при этом из-под ног землей. Объятия Финри, в горячечном пылу неутолимого желания. Опиумный дым першит в горле, а он все плутает по извилистым коридорам Дома Кардотти, где…
— Прискорбно, не правда ли? — вклинился голос Байяза.
На мгновенье Горсту показалось, что маг прочел его мысли.
«Ну а как же, черт возьми…»
— Прошу прощения?
Байяз царственно раскинул руки, охватывая картину людского копошения вокруг труб.
— Такие деяния человека, а все равно он во власти переменчивой небесной стихии. Уж о войне и говорить нечего. — Он еще хлебнул из чашки, брезгливо поморщился и выплеснул остатки на траву. — Когда человека можно убивать в любое время суток, зимой и летом, при любой погоде, то получается, только в этом и проявляется наша цивилизованность?
Он усмехнулся сам себе.
Перед магом в почтительном поклоне согнулись два пожилых адепта из университета Адуи, все равно что пара священнослужителей на персональной аудиенции у Бога. Один, по имени Денка, был призрачно-бледен и дрожал. Другой, Сауризин, то и дело отирал блестящий от пота лоб, в морщинах тут же вызревали новые росинки.
— Лорд Байяз, — кланяясь, он пытался одновременно улыбаться, но не получалось ни то ни другое, — я полагаю, погода улучшилась настолько, что можно приступать к испытанию устройств.
— Наконец-то, — стегнул его взглядом маг. — Так чего вы дожидаетесь, проводов зимы?
Адепты пошли обратно к бугру, при этом Сауризин сердито ворчал на коллегу. Далее последовали дебаты на повышенных тонах с целой дюжиной распорядителей в фартуках. Разгоряченный спор — с размахиванием руками, тыканьем в небо и привлечением каких-то медных инструментов, — велся насчет ближней трубы. Наконец один распорядитель жестом фокусника извлек откуда-то длинный факел, просмоленный конец которого лизали языки огня. Адепты с подручными заспешили прочь, ныряя за короба и бочонки, закрывая ладонями уши. Факельщик подошел к станине с рвением не большим, чем приговоренный к эшафоту, и горящий конец факела на вытянутой руке поднес к трубе. В кудрявом завитке дыма взлетели искры, послышался негромкий хлопок и шипение.
Горст нахмурился:
— Это что…
От ударившего по ушам грохота он пригнулся, схватился за голову. Ничего подобного он не слышал с той самой поры, как гурки во время осады Адуи что-то такое проделали с подкопом, отчего сто шагов стены обратилось в обломки. Ошарашенно выглядывали из-за щитов гвардейцы. Забыв про отдых, таращилась от костров изможденная обслуга. Несколько человек пытались удержать обезумевших лошадей, но две вырвали из земли кол коновязи и помчались, волоча его за собой. Горст медленно, с опаской распрямился. Над трубой курился дым, а вокруг хлопотали распорядители. Денка с Сауризином ожесточенно о чем-то спорили. Какое именно действие, помимо шума, должно было произвести устройство, оставалось загадкой.
— Ну что, — Байяз сунул в ухо палец и потряс, — по крайней мере, громкости им хоть отбавляй.
Над долиной расходилось эхо от громового раската, даром что небо, наоборот, расчищалось.
— Слышал? — спросил Треснутая Нога.
Зоб пожал плечами. Небо по-прежнему укрывали облака, хотя в их толще уже проглядывали синеватые прорехи.
— Может, снова дождь собирается.
Доу занимали другие мысли.
— Как там у нас дела на Старом мосту?
— Они со светом набросились, но Скейл их удержал, — сообщил Треснутая Нога. — Обратил вспять.
— Ну так они, не успеешь оглянуться, опять нагрянут.
— Сомнений нет. Думаешь, он удержится?
— Если нет, у нас прибавится хлопот.
— Половина его людей находится через долину с Кальдером.
Доу спесиво фыркнул.
— Самый что ни на есть, кого я в решающий час хотел бы иметь у себя за спиной.
Треснутая Нога и двое его соседей хмыкнули.
Зоб считал, что все надо делать по-правильному. А значит, нельзя позволять кому-то смеяться за глаза над друзьями, неважно, даже если потешными.
— Этот парень еще может тебя удивить, — сказал он.
Улыбка Треснутого расплылась еще шире.
— Я ж забыл: вы с ним как то яблоко от яблони.
— Да, я его считай что на руках взрастил, — тяжелым взглядом смерил его Зоб.
— Это многое объясняет.
— И что же?
Доу повысил голос:
— Вы, двое! Как стемнеет, можете на Кальдера хоть хрены дрочить, а пока у нас есть дела поважней. Что там с Осрунгом?
Треснутая Нога ответил Зобу колким взглядом и обернулся к своему вождю.
— Союз взял частокол, идет бой за южную часть городка. Впрочем, думаю, Ричи их удержит.
— Пусть только попробует отступить, — рыкнул Доу. — А середина у нас не прогибается? Нет такого, чтобы они перешли мелководье?
— Чего-то там топчутся, маршируют, но не…
Голова Треснутого внезапно исчезла, а Зобу что-то угодило в глаз.
Воздух раскололся от оглушительного треска, а в уши вонзился воющий гул. Что-то шибануло в спину, да так, что Зоб упал и покатился. Он кое-как встал и, согнувшись, стоял как пьяный, покачиваясь на ходящей ходуном земле.
Что-то беззвучно орал Доу, указывая куда-то выхваченным топором. В ушах свербел лишь безумный, заполошный звон. А вокруг всюду пыль — удушающие клубы. Зоб чуть не запнулся об обезглавленный труп Треснутой Ноги. Поверх кольчуги хлестала кровь. А еще у него недоставало руки — в смысле у Треснутого, не у Зоба. У Зоба-то обе были на месте, он проверил. Почему-то окровавленные; неизвестно, в чьей крови. Надо бы, наверное, вынуть меч. Зоб помахал рукой, но непонятно, как далеко находилась рукоять. Вокруг суматошно носились люди, мутными силуэтами в сумерках. Зоб потер уши. Все равно ничего не слышно, одно гуденье. На земле, бесшумно вопя, сидел карл, рвал на себе кольчугу. Из нее что-то торчало. Для стрелы слишком толстое — оказывается, осколок камня.
На них что, напали? Но откуда? Пыль постепенно рассеивалась. Вокруг словно вслепую шатались люди, сталкиваясь друг с другом, опускаясь на колени над ранеными; с перекошенными лицами, неопределенными жестами. Лишился верхней половины один Герой; древний замшелый камень своротило с места, он поблескивал свежеотколотой гранью. Вокруг его основания разбросаны мертвецы. Не просто мертвые: расплющенные, разодранные в клочья. Сложенные и завязанные узлом. Вспоротые и выпотрошенные. Изувеченные так, как Зоб никогда прежде и не видывал, даже после черной работы Девяти Смертей в Высокогорье.
Среди тел и каменных обломков сидел забрызганный кровью, но целый и невредимый мальчик и тупо пялился на лежащий у него на коленях меч; в другой руке у мальчика было зажато точило. Совершенно непонятно, как он спасся, и спасся ли.
Перед глазами появилось лицо Жужела. Рот шевелился, как будто он что-то говорил, но слышно было лишь какое-то потрескивание.
— Что? Чего?
Даже собственные слова выходили беззвучно. В щеку Зобу тыкали большим пальцем. Больно. Очень. Зоб коснулся лица; пальцы оказались в крови. А впрочем, они и так были окровавлены. Как и все вокруг. Он попытался оттолкнуть Жужело, но сам при этом оступился и тяжело шлепнулся задом на траву. Может, лучше вот так немного посидеть.
— Попадание! — ликовал Сауризин, взмахивая загадочным приспособлением из медных шурупов, прутков и линз, как потрясает победным мечом какой-нибудь старец-воин.
— Лорд Байяз, ошеломительное попадание второго заряда! — так же восторженно восклицал Денка. — Камень на холме разрушен прямым попаданием!
Первый из магов заломил бровь:
— Ты говоришь так, будто целью испытания было разрушение камней.
— Я уверен, что среди северян на верхушке посеяно смятение! Они понесли внушительные потери!
— Внушительные потери и смятение! — эхом вторил Сауризин.
— Прекрасные дары на голову неприятеля, — кивнул Байяз. — Что еще?
Восторженность стариков-адептов несколько поутихла.
— Было бы предусмотрительно, — Денка облизнул губы, — проверить устройства на предмет повреждений. Никто не знает, каковы могли быть последствия столь частого запуска зарядов…
— Ну так давайте выясним, — сказал Байяз. — Дальше что?
Продолжать старики побаивались: как-никак, дело ответственное, а потому страшновато. Хотя это не идет ни в какое сравнение с их страхом перед первым из магов. Они направились обратно к трубам, где немедля напустились на беспомощных распорядителей, так же, как маг обрушивался на них самих. А распорядители, несомненно, накинутся на обслугу, а та начнет нахлестывать мулов, а мулы примутся лягать собак, собаки цапать ос, а оса, если повезет, ужалит в жирную задницу Байяза, и таким образом колесо жизни совершит оборот.
А к востоку оттуда захлебывалась вторая попытка занять Старый мост, с результатами не более выдающимися, чем у первой. На сей раз было опрометчиво решено пересечь реку на плотах. Из них два вышли из строя вскоре после того, как оттолкнулись от берега, оставив пассажиров бултыхаться на мелководье, а некоторых, в более тяжелых доспехах, притопив там, где поглубже. Остальных весело унесло куда-то вниз по течению, оставшиеся на стремнине отчаянно, но бессмысленно гребли кто веслами, кто руками, а вокруг плюхались в воду стрелы.
— Вот тебе и плоты, — бормотал Байяз, рассеянно почесывая бородку.
— Плоты, — повторил Горст.
На одном плоту в сторону вражеского берега яростно потрясал мечом офицер; впрочем, достичь того берега храбрецу светило не больше, чем долезть до луны.
Раздался очередной грохот, сопровожденный хором изумленных ахов и восхищенных вздохов толпы зевак, вытянувшейся на бугре любопытствующим полумесяцем. Горст на этот раз едва моргнул. Небывалое быстро становится привычным. Ближайшая труба вновь выплюнула дым, нежное облако поднялось к едкому пологу, успевшему зависнуть над устройством. Вновь по округе раскатился тот странный гул, а где-то на юге за рекой поднялся шлейф пыли и дыма.
— Что они там, черт возьми, затеяли? — тревожно недоумевал Кальдер.
Даже стоя на цыпочках на стене, он ничегошеньки не различал.
Он пребывал в ожидании все утро; шагал без устали туда-сюда, сначала под дождем, потом посуху. Все ждал, ждал, каждая минута тянулась как час, а мысли метались по кругу, как ящерка в кувшине. Смотрел что было силы на юг, но ничего не видел, а только слышал волнами долетающие с полей отзвуки боя, то далеко, то вдруг неуютно близко. Но никаких призывов о помощи. Лишь раз пронесли мимо раненых — вот спасибо, укрепили дух: тут и так-то нервы ни к черту.
— А вот и новости, — произнес Бледноснег.
Кальдер вытянулся в струнку, напряженно вглядываясь из-под руки. Навстречу со стороны Старого моста мчался Ганзул Белоглазый. Лошадь под уздцы он взял с улыбкой, а потому Кальдер слегка воспрял. Отсрочка драки радовала едва ли не так же, как полная ее отмена.
Принц оперся ногой о ворота, что казалось ему выражением мужественности, и с напускным хладнокровием, хотя на душе кошки скребли, осведомился:
— Ну как там Скейл, не уделался пока?
— Пока уделались только южане, петухи драные. — Ганзул снял шлем и утер рукавом лоб. — Скейл их уже дважды отгонял. Сначала они перешли мост гуляючи, думали, мы его им за так оставили. Но твой брат быстро им показал, в какую сторону пятки смазывать.
Он рассмеялся, а вместе с ним Бледноснег. Подключился и Кальдер, хотя смешок казался кисловатым. Как, собственно, и все сегодня.
— Второй раз они отправились на плотах, — Белоглазый, отвернувшись, смачно плюнул в ячмень. — Да только ума не хватило понять, что стремнина там для этого слишком буйная.
— Хорошо, у тебя подсказку не спросили, — хмыкнул Бледноснег.
— Уж я бы им сказал. Я так думаю, вы тут вообще можете до конца дня пузо чесать. Как оно идет, так мы их до вечера продержим.
— До конца дня еще далеко, — заметил Кальдер.
Мимо что-то пронеслось — показалось, птица перепорхнула по полю, но только больно уж быстрая, да к тому же непривычно большая. Она грянулась оземь, взметнув пыльный столб с примесью соломы и, оставив на пажити борозду невероятной длины, врезалась в стену Клейла в двухстах шагах к востоку, у травянистого подножия Героев. Вместе с выломанными камнями высоко-высоко взлетела куча пыли и клочья — палаток, амуниции. Людей. А кого же еще, когда люди понатыканы по всей длине стены.
— Именем… — выдохнул Ганзул, вытаращившись на смерч из обломков.
По долине хлестнуло что-то вроде грома, только в тысячу раз сильнее. Воистину бич Божий. Лошадь Белоглазого взвилась на дыбы, того опрокинуло и понесло следом за ней; беспомощно барахтаясь, он волокся по полю. Вокруг таращились и кричали люди, выхватывали оружие или кидались наземь — последнее выглядело наиболее осмысленно.
— Ч-черт!
Кальдер с ворот метнулся прямиком в канаву; надежду выглядеть мужественно вмиг перешибло желание остаться в живых. Комья и камни сеялись с неба как не по сезону выпавший град; стучали по доспехам, отскакивали от земли.
Бледноснег и бровью не повел.
— Ободряет, язви его, то, — сказал он, — что это грохнуло на участке у Тенвейза.
Слуга Байяза отвел от глаз окуляр, чуть скривившись.
— Ушло вбок, — объявил он.
«Ах, какая досада».
Устройства разрядились уже по паре десятков раз, а их заряды — как выяснилось, большие шары из металла и камня, — врезались в склоны холма, упали на окрестные поля с огородами, улетели в чистое небо, а один так шлепнулся прямиком в реку в немыслимом фонтане брызг.
«И сколько же из казны утекло денег, чтобы мы продырявили в нескольких местах северный пейзаж? Сколько на эти деньги можно было построить больниц? Сиротских приютов? Чего-то более достойного? Могильников для нищих детишек?» Мысль бесспорно жалостливая, однако каждому свое. «Можно было, пожалуй, просто заплатить северянам, чтобы они сами прибили Черного Доу и разошлись по домам. Но тогда чем бы я занимал в этой окаянной пустыне время между побудкой и…»
Сверкнуло что-то оранжевое; смутное впечатление, будто что-то разлетелось на куски. Слуга Байяза отдернул стульчик с магом от чего-то невидимого, да так молниеносно, что не потягаться и самому Горсту. Через мгновение в ушах загудело от особенно мощного взрыва, как будто в голове бабахнул громадный колокол. В лицо жарко дохнул ветер; Горст, не устояв, покачнулся. Слуга поднял с земли покореженный кусок металла размером с тарелку и тут же, обжегшись, уронил на траву, где тот остался лежать, неторопливо дымясь.
Байяз укоризненно покачал головой:
— Ай-ай-ай. Изъян, изъян.
Слуга дул на пальцы, стряхивал с рук грязь.
— Тропа прогресса всегда ухабиста.
Куски металла разлетелись во всех направлениях. Один, особенно большой, угодил в скученную обслугу, убив нескольких, а остальных забрызгав кровью. Прочие осколки проделали бреши в толпе; попадали, как кегли, караульные. Из развороченной трубы плавным шлейфом струился дым. Оттуда выбрался заляпанный грязью и кровью распорядитель с тлеющими волосами и неверным шагом, бочком-бочком, двинулся наискось. У него не было обеих рук, и вскоре он упал.
— Н-да, действительно, — Байяз откинулся на складном стуле, — вечно у вас то петли, то ухабы.
Кто-то сидел, тупо уставясь перед собой. Кто-то вопил; кто-то носился безголовой курицей. Но большинство действовало все же с толком, пытаясь помочь раненым, коих было множество. Горст подумывал, не присоединиться ли к помогающим. «Но что я смогу для них сделать? Поддержать дух прибаутками? Вы не слышали об одном здоровенном остолопе с уморительным голосом? Том самом, у которого жизнь считай что кончилась в Сипано?»
К ним в измазанных сажей мантиях понуро приближались Денка и Сауризин.
— А вот и кающиеся, — пробормотал слуга Байяза. — Мне не мешало бы приглядеть за нашими делами по ту сторону реки. У меня ощущение, что маленькие ученики Пророка не сидят там сложа руки.
— Тогда и мы не можем сидеть без дела. — Маг небрежно махнул слуге. — Есть занятия поважнее, чем наливать мне чай.
— Очень немного. — Ускользая, слуга мимолетно улыбнулся Горсту. — Истинно сказано в священных книгах кантиков: «Не дозволен отдых праведным».
— Лорд Байяз, э-э… — Денка глянул на Сауризина, получил отмашку: дескать, давай. — С глубочайшим огорчением ставлю вас в известность, что одно из наших устройств… приказало долго жить.
Маг дал им постоять, пока где-то вне поля зрения заходилась клекочущим воплем какая-то женщина, словно ее обварили кипятком.
— А вы думаете, я этого не увидел?
— Еще одно сошло со станины и теперь, боюсь, потребуется немалое время, пока оно не вернется в строй. И наконец, в третьем, — бубнил Денка, — обнаружилась небольшая трещина, требующая внимания. Я…
Адепт как будто побаивался, что кто-то его сейчас возьмет и рубанет мечом.
— …Не хотел бы подвергать его риску.
— Не хотел?
Немилость в голосе Байяза лупила как молотом. Даже стоящий рядом Горст не прочь был встать на одно колено.
— Неполадка при отливе металла, — вставил Сауризин, зыркнув на коллегу.
— В целом мои сплавы безупречны, — мямлил Денка. — Видимо, имела место несовместимость взрывчатых порошков, которая привела…
— Виню ли я вас? — Первый из магов прервал адептов голосом едва ли не более грозным, чем сам взрыв. — Поверьте мне, господа, этого чувства после всякой битвы остается немало. Даже у победителя.
Старики чуть ли не лежали перед ним ниц. Тут Байяз махнул рукой и сменил гнев на милость.
— Что ж, бывает и такое. А в целом… получилось весьма любопытное зрелище.
— О лорд Байяз, вы так мудры, доброта ваша не знает границ…
Горст прошел туда, где с минуту назад стоял на карауле гвардеец. Теперь он, раскинув руки, лежал на траве, а из шлема у него торчал щербатый кусок металла. Сквозь щель в погнутом забрале виднелся неподвижный глаз, уставленный в небо в бессмысленном изумлении. «Поистине, каждый из них — герой…»
Рядом валялся щит гвардейца, поблескивая золотым солнышком своему проглянувшему сквозь облака собрату. Горст поднял его, просунул левую руку в ремни и зашагал вверх по реке в сторону Старого моста. Байяз сидел на стульчике, как на троне, скрестив ноги, а рядом лежал его вроде как позабытый посох.
— Какое им, интересно, дать название? Это устройства, производящие огонь, так что… огневые устройства? Трубы смерти? Имена весьма важны, но я по этой части не силен. А у вас нет на этот счет мыслей?
— Трубы смерти, мне кажется, очень неплохо, — поспешил сказать Денка.
Байяз не слушал.
— Думается мне, что со временем подобающие имена им кто-нибудь обязательно придумает. Что-нибудь такое, простое и емкое. И еще есть ощущение, что эти устройства появятся во множестве.
Что касается Бека, по его разумению, дело шло из рук вон.
На южном берегу у Союза был двойной строй лучников. Сидя на корточках за забором, они дружно заряжали маленькие злые луки, затем по команде вскакивали и пускали град стрел на северную оконечность моста. Там за щетинистой от впившихся стрел стеной щитов сгибались карлы, а за ними жались подневольные, перепутавшись между собой копьями. Нескольких навесом успели подстрелить, стонущих окровавленных раненых отволокли через нестройные ряды назад, что не придало защитникам мужества. Равно как и Беку, уж какое там оно у него оставалось.
«Бежим», — это слово он произносил чуть ли не вслух при каждом вдохе. Бежим. Сколькие уже это сделали. Взрослые мужчины с именами-званиями бежали, спасая жизнь, от резни за реку. Так какого черта им, Беку и другим, здесь торчать? Какое им дело до того, что Коулу Ричи надобно удержать какой-то там городишко, а Черному Доу хочется сохранить на шее старую цепь Бетода?
К югу от реки сражение закончилось. Союз вломился в дома, перебив защитников, а остальные просто выжег вместе с ними; дым пожарищ стлался по воде. Теперь неприятель намеревался взять мост; уже сходился к нему с дальнего конца клин солдат. Бек никогда не видал такого тяжелого вооружения, брони с головы до ног; выглядит так, будто эти люди не рождены, а выкованы. А какое оружие у их голозадой ватаги — хлипкие ножики да гнутые копьишки? Да это все равно что останавливать быка булавкой.
Вот очередной рой стрел с шипеньем пролетел через воду. Какой-то здоровенный парняга из подневольных с безумным воплем подпрыгнул и, распихав с пути людей, сиганул с моста в воду. Там, где он пробежал, стена щитов как будто расшаталась, а задний ряд разошелся, как шов. Никому не хотелось вот так сидеть и ждать, когда тебя всего истыкает, а еще меньше хотелось лицезреть вблизи этих вот закованных в броню долболомов. Черному Доу, может, и нравится запах горящих трусов, но до Черного Доу отсюда далеко. А Союз неумолимо приближается. Бек видел, как люди начинают пятиться, щиты размыкаются, копья в нерешительности подрагивают.
Названный во главе, взмахнув топором, обернулся что-то крикнуть, но рухнул на колени, пытаясь дотянуться до чего-то у себя за спиной. И ткнулся лицом вперед, с торчащей из тонкой накидки стрелой. Вот что-то прокричали на том конце моста, и Союз двинулся. Весь этот надраенный металл пер вперед единым разъяренным зверем. Не дикарским броском орущего скопища карлов, но тяжелой, мерной, целеустремленной трусцой. И тут стена щитов без единого нанесенного удара начала распадаться, люди обратились в бегство. Следующий залп стрел повалил более дюжины бегущих, а остальных рассеял по площади, как Бек, бывало, рассеивал хлопком стаю скворцов. Вон по булыжникам ползет кто-то с тремя торчащими в спине стрелами. Хрипит, пучит глаза. Каково это, когда в тебя вонзается стрела, глубоко в плоть? В шею, в грудь, в орехи. А клинок? Наточенный металл, а тело такое мягкое. Каково оно, когда у тебя отрублена нога? Как сильно болит? Он все время мечтал о битве, но об этой ее стороне как-то не задумывался.
Бежим. Он обернулся к Рефту, чтобы это сказать, но тот как раз пустил стрелу, и, чертыхаясь, полез за другой. Беку полагалось делать то же самое, как наказал Фладд, но лук отчего-то сделался тяжелым, как мельничный жернов, а рука так ослабела, что едва его удерживала. Именем мертвых, ему плохо. Надо бежать, но он по трусости не мог этого даже вымолвить. Трус настолько, что не хватает духу показать свой усерный, визжащий, дрожащий страх ребятам внизу. Он мог только торчать здесь, с высунутым в оконце луком и ненатянутой тетивой, как какой-нибудь зассанец, который вынул письку, но не может пустить струю из-за того, что на него смотрят.
Рефт выпустил еще одну стрелу: тенькнула тетива.
— Я вниз! — послышался его крик.
Одной рукой он вынул длинный нож, в другой держал топорик. Бек с полуоткрытым ртом смотрел, как Рефт направляется к лестнице. Но ничего не мог сказать, зажатый между ужасом остаться здесь в одиночестве и страхом спуститься.
Он силой заставил себя выглянуть в окно. Союз растекался по площади; люди в тяжелой броне и те, кто за ними. Десятки. Сотни. Из зданий в них летели стрелы. Всюду трупы. С мельничной крыши упал камень и огрел по шлему солдата Союза; тот брякнулся. Но они были уже везде — мчались по улицам, ломились в двери, добивали пытающихся уползти раненых. Возле моста стоял офицер Союза, махал мечом в сторону зданий. В щегольской форме, с такой же золотой тесьмой, как у того пленного, которого забрал Хлад. Бек поднял лук, прицелился, наконец-то натянул тетиву и… ничего не смог. В ушах стоял безумный шум, глушивший мысли. Дрожь била такая, что затмевалось зрение, и в конце концов, зажмурившись, Бек послал стрелу куда попало. Единственную, которую получилось пустить. Бежать слишком поздно. Они уже обступили дом. Он в ловушке, взаперти. Раньше надежда еще была, а теперь всюду солдаты Союза. В лицо полетели опилки, и он, пятясь, отполз глубже на чердак и плюхнулся на задницу, скребя пятками по половицам. В оконную раму глубоко вонзился арбалетный болт. Он пробил ее наискось, и сквозь расщепленное дерево в каморку торчал блестящий наконечник. Бек лежал, упав на локти, и безумно на него таращился. И так же безумно хотел домой, к маме. Именем мертвых, он хотел к маме. Как такое хотеть мужчине?
Бек кое-как поднялся, и стали слышны грохот, возня и крики. Они доносились отовсюду — вытье и рев, стоны и вопли, не вполне человеческие, — внизу, снаружи, внутри. Голова шла кругом от одного звука. Они что, уже в доме? Пришли за ним? А он стоит и истекает потом. От него отсырели ноги. Слишком мокро.
Да это он обоссался. Обоссался, как дитя малое, и даже не заметил, пока не начало остывать.
Он вынул отцовский меч. Ощутил его вес. Казалось, он должен был придать сил, как это неизменно случалось прежде. Но вместо этого Бек лишь еще сильнее почувствовал тоску по дому. По душной клетушке, в которой он всегда вынимал меч, по отважным мечтам, навевавшимся под шелест ножен. Теперь же с трудом верилось, что те мечты вообще приходили на ум. Бек тронулся к лестнице, с прищуром глядя на нее боковым зрением, как будто это могло его как-то уберечь.
Комната внизу полна движения, теней, полутеней и вспышек света сквозь выбитые ставни. Разгромленная мебель, поблескивание клинков. Дверь равномерно сотрясалась: кто-то ломился снаружи. Смешанная разноголосица. То ли наречие Союза, то ли вовсе не слова, а бессвязные возгласы, выкрики и вопли. Двое фладдовых ребят-северян лежали на полу. Один истекал кровью. Второй как в забвении повторял: «Нет, нет, нет…» Рохля Кольвинг с диким полубезумным видом колотил солдата Союза, который пытался протиснуться в дверь. Из затенения выскочил Рефт и огрел южанина по шлему топориком, тот грохнулся на Кольвинга, попытался встать, получил по панцирю, и наконец третий удар попал в уязвимое место между панцирем и шлемом, отчего солдат поник головой.
— Не пускай их! — крикнул Рефт в броске к двери, подпирая ее плечом.
В окно около лестницы вломился солдат Союза. Бек мог ударить его в спину, возможно, даже оставшись незамеченным. Но он цепенел от мысли, что случится, если удар не получится, и что будет потом. Поэтому он не сделал ничего. Вот тоненько закричал Брейт и кинулся на солдата со своим копьишком, но тот рассек мальчугана мечом от плеча до середины груди. Брейт взвизгнул, так и не выпустив копьеца, а солдат пытался вырвать из него меч, забрызгивая обоих черной кровью.
— Пособи! — вслепую орал прижатый к стене Стоддер, бессильно сжимая в руке резак. — Пособи!
Бек не повернулся и не ударился бежать. Он лишь тихо, пятясь, взошел наверх тем же путем, каким спустился, поспешил к открытому шкафу, выдернул из него единственную полку и нырнул в затянутое паутиной нутро. Он сунул пальцы в щель между створками и закрыл их изнутри. Вжался в темноту, как в плохоньком детском укрытии. Наедине с отцовым мечом, своим прерывистым дыханием и криками товарищей, которых забивали внизу.
Сцепив руки за спиной, лорд-губернатор Мид обозревал окрестности из северного окна зала. Время от времени он степенно кивал, выслушивая разрозненные сообщения. Как гогочущие гусята вокруг гусыни, толпились офицеры — метафора вполне уместная, учитывая, что в военном деле Мид смыслил не больше той гусыни. Финри держалась позади, чтобы не привлекать внимания. Ужас как хотелось что-нибудь вызнать, но не хотелось тешить чужое злорадство унизительным выспрашиванием. Тихо изнывая, она тайком грызла ногти и прикидывала планы мести, один несбыточней другого. Увы, с какой стороны ни гляди, а приходилось признать, что укора прежде всего достойна она сама. В самом деле, прояви она терпение, лукавую обходительность и мнимую покорность, как просил Гар, рукоплещи она льстиво корявому начальствованию Мида — тогда бы, глядишь, влезла к нему в доверие, как кукушка к голубю в гнездо.
Надо же, старому болвану хватило тщеславия повесить на стену собственный увеличенный портрет в батальном стиле. Может, еще не слишком поздно разыграть из себя заблудшую овечку и просочиться под сень его чванливой благодати, изобразив притворное раскаяние. А когда представится возможность, вонзить ему в спину нож с удобной короткой дистанции. В том, что она его так или иначе вонзит, Финри не сомневалась — это был, так сказать, зарок. Ей не терпелось лицезреть эту пергаментную стариковскую физиономию, когда наконец…
— Ой, кто это? — фыркнула рядом Ализ.
— В смысле? — переспросила Финри и выглянула из восточного окна.
Туда никто не смотрел с той минуты, как на севере завязалось сражение. А между тем из лесов объявился какой-то оборванец, воздвигся на небольшом каменном выступе, пристально глядя в сторону Мидовской ставки. Черные патлы трепетали на ветру. Разумеется, с солдатом Союза у этого бродяги не было даже отдаленного сходства. Финри нахмурилась. Люди Ищейки должны идти на расстоянии следом, а в этой одинокой фигуре было что-то… что-то не то.
— Капитан Хардрик, — окликнула Финри. — Вон там, часом, не человек Ищейки?
— Где? — непринужденно спросил подошедший Хардрик. — Право, и не знаю.
Человек на камне поднес что-то ко рту и запрокинул голову. Над пустыми полями поплыла длинная, печальная нота.
— Ой, рожок! — прыснула Ализ.
Минорная эта нота резанула Финри по нутру; она все поняла. А поняв, схватила Хардрика за руку.
— Капитан, срочно скачите к генералу Челенгорму и сообщите, что нас атакуют.
— Что? Но помилуйте…
Бестолковая улыбка сошла с лица Хардрика, когда он поглядел на восток.
— Ой, — растерянно выдохнула Ализ.
Внезапно из-за деревьев выступили люди — дикого вида, патлатые, одетые в какое-то тряпье, а многие так и вовсе полуголые. Теперь, когда горнист оказался среди сотен собратьев, до Финри дошло, что ее в нем смутило. Он был в подлинном смысле великанского роста. Хардрик застыл с раскрытым ртом; Финри, впившись капитану в руку, тащила его к дверям.
— Срочно! Отыщите генерала Челенгорма! Отыщите моего отца! Сию же минуту!
— Но мне нужны приказания…
Капитан глянул на Мида, все так же упоенно наблюдающего за штурмом Осрунга вместе с другими офицерами, за исключением пары, неспешно направившейся взглянуть, что там за звук.
— Кто это? — недоуменно спросил один.
Рассусоливать у Финри не было времени. Она испустила пронзительнейший, длиннющий, ужасающий девчачий визг, на какой только была способна. Один музыкант резко сфальшивил, другой выронил смычок и бесшумно покинул помещение. Все, кроме Хардрика, ошарашенно повернулись к Финри. Она с облегчением заметила, что визг капитана подбодрил: он уже бежал к двери.
— Какого черта… — начал Мид.
— Северяне! — провыл кто-то. — К востоку!
— Какие северяне! Что вы такое…
Поднялся общий гвалт:
— Вон там, вон там!
— Людей на стены!
— А они у нас есть, те или другие?
Люди в полях — возницы, слуги, кузнецы, повара — суматошно повысыпали из палаток с кибитками и торопились к гостинице. А среди них, настигая, сновали всадники на мохнатых лошаденках, безо всякой упряжи, но на удивление прытко. Финри подумала, что при них могут быть луки, и как в воду глядела: через секунду-другую по северной стене гостиницы заклацали стрелы. Одна залетела в окно и скользнула по полу — зазубренная, черная, и от этого на вид еще более опасная. Кто-то с тихим шелестом вынул меч, и вскоре зала словно озарилась клинками.
— Послать на крышу лучников!
— А они у нас есть?
— Закрыть ставни!
— Где полковник Бринт?
Складной стол протестующе завизжал, когда его поволокли к окну; бумаги посыпались на пол.
Финри мельком выглянула — двое офицеров силились запереть гнилые ставни. Через поля катилась лавина людей, покрыв половину расстояния между деревьями и гостиницей, по мере приближения люди растягивались в цепь. Трепетали рваные штандарты, украшенные костями. Тысячи две, самое меньшее. А их здесь от силы сотня, с легким вооружением. Финри сглотнула, цепенея от ужаса этой незамысловатой арифметики.
— Ворота закрыты?
— Подоприте их чем-нибудь!
— Где-то должен быть Пятнадцатый!
— Посылать уже поздно.
— Именем судеб…
Взгляд округлившихся глаз Ализ метался, как затравленный зверек, но путей к отступлению не было.
— Мы в западне!
— Помощь непременно придет, — сказала Финри со всем спокойствием, какое только могла себе позволить, а у самой сердце угрожающе билось в ребра.
— От кого?
— От Ищейки.
Который как пить дать стремится сейчас удрать подальше от Мида.
— Или от генерала Челенгорма.
Чьи люди после вчерашнего разгрома в недееспособном состоянии; им бы себе-то помочь, не то что другим.
— Или от наших мужей.
Которые по горло заняты приступом Осрунга и едва ли даже догадываются, что за спиной у них неожиданная опасность.
— Помощь придет.
Прозвучало так пафосно, что самой не верилось.
Офицеры бессмысленно метались, тыкали мечами во все стороны, выкрикивали друг другу невнятные приказы. В зале становилось все темней по мере того, как окна баррикадировались чем ни попадя. Мид стоял посередине, внезапно брошенный и одинокий; стоял и неуверенно поглядывал по сторонам с раззолоченным мечом в одной руке, а другую бессильно то сжимал, то разжимал. Как какой-нибудь взволнованный папаша на свадебной церемонии, спланированной так четко, что в день торжества о нем никто и не вспомнил. Над ним в чванливом величии нависал его портрет.
— Что же делать? — спрашивал он, ни к кому не обращаясь.
Взгляд его в тоскливом отчаянии остановился на Финри.
— Что нам делать?
Лишь раскрыв рот, она поняла, что ответа у нее нет.
После недолгой погожей поры небо вновь загромоздили тучи, и опять начался дождь, плавно ввергая маршала Кроя и его штабистов в вязкое уныние, а заодно полностью занавешивая поле сражения.
— Черт бы побрал эту морось, — негодовал маршал. — Сидишь как с ведром на голове.
Люди по наивности полагают, что лорд-маршалу на поле брани принадлежит поистине верховная власть, выше, чем у императора в тронной зале. Они не представляют себе бесконечных вывертов этой власти. Склонностью игнорировать приказы маршала славилась в особенности погода. А ведь были еще и ограничения с противовесами в политике, капризы монарха, настроения в обществе. И не только это, но и мириады забот более приземленных: трудности снабжения и перевозки, недостатки в службе оповещения и дисциплине, причем чем крупнее армия, тем более запутаны и громоздки недочеты. Если бы кому-то чудом удалось установить эту косную, неподатливую махину в положение, из которого в самом деле можно начать сражаться, штаб пришлось бы располагать в изрядном отдалении от места баталии, и даже при возможности выбора хорошей точки обзора командир все равно не мог бы видеть полную картину боя. Приказы доходили бы до того, кому они адресованы, не ранее чем через полчаса, и в момент прибытия зачастую оказывались бы бесполезны, а подчас и откровенно опасны, если б только они вообще доходили. Чем выше вы восходите по цепи командования, тем менее надежной становится связь. И тем больше людская трусость, опрометчивость, несоответствие должности или, хуже того, благие намерения способны исказить ваши цели. Все больше остается на долю случая, а случай редко бывает хорошим игроком. С каждым новым повышением по службе маршал Крой все сильнее стремился сбросить наконец оковы и встать во весь рост. А на деле с каждым новым повышением он оказывался еще беспомощнее прежнего.
— Я как слепой старый кретин на поединке, — корил себя он.
С той разницей, что здесь его недальновидность может обернуться тысячами потерянных жизней, а не одной лишь его собственной.
— Ваш «Агрионт», лорд-мар…
— Вон отсюда, вместе с ним! — рявкнул Крой на ординарца.
И поморщился, когда тот боязливо попятился, звякнув подносом. Ну как объяснить, что он вдоволь причастился с вечера, за горькими думами об ответственности за гибель сотен солдат, и сама мысль о вине вызывала тошноту?
Не добавляло радости и то, что так близко от передовых позиций разместилась дочь. Он то и дело ловил себя на том, что смотрит в окуляр на восточный фланг, пытаясь сквозь взвесь дождя разглядеть гостиницу, выбранную Мидом под штаб. Крой поскреб щеку. От бритья его отвлекло тревожное сообщение Ищейки: к востоку на местности обнаружены блуждающие дикарские орды из-за Кринны. Те, кого Ищейка описал как дикарей, в самом деле были дикими. И Кроя это донельзя раздражало. При этом, что едва ли не хуже, левая половина лица у него оказалась гладко выбрита, а правая оставалась щетинистой. Такие детали его неизменно обескураживали. Вообще армия вся как есть состоит из деталей, как дом из кирпичей. Один плохо уложенный кирпич, и все строение может перекосить. А если применять безупречный цементный раствор к каждой…
— Хм, — усмехнулся он сам себе. — Ишь ты, каменщик выискался.
— По последнему сообщению от Мида, дела на правом фланге обстоят весьма неплохо, — доложил Фелнигг.
Несомненно, он прятал страх — уж кто-кто, а главнокомандующий знал помощника как облупленного.
— То есть последние полчаса у них все обстояло хорошо?
— Осмелюсь предположить, им там у себя виднее.
— Это верно.
Крой еще секунду-другую смотрел на ставку Мида, едва различимую из-за дождя, а уж Осрунг не был виден вовсе. Так или иначе, но беспокойством все равно ничего не достичь. Будь вся армия так же отважна и изобретательна, как его дочь, они бы уже возвращались с победой домой. Посмотрел бы он на того северянина, что попался б под руку Финри, когда она в дурном настроении. Крой повернулся на восток, ведя взглядом по линии реки, и дошел до Старого моста. Или так ему показалось. Слабый проблеск света через темный и широкий изгиб вроде как воды. Картина то прояснялась, то опять затмевалась в зависимости от того, как густела пелена дождя на той миле, что отделяла лорд-маршала от обозреваемого места. На самом деле взору могло представать что угодно.
— Черт бы побрал эту завесу. Что у нас на левом фланге?
— Последнее, что было слышно от Миттерика, это что второй его натиск… как он там выразился? Притупился.
— Значит, теперь уже наверняка захлебнулся. Тем не менее надо иметь усердие, чтобы вот так, при решительном сопротивлении, раз за разом совершать броски.
Фелнигг хмыкнул.
— Возможно, Миттерику недостает многого, но…
Фелнигг опять хмыкнул.
— …но упорства у него не отнять.
— Точно так, лорд-маршал. Он упорно остается ослом. Упрям, как ослиная задница.
— Ну, ну, будем к нему великодушны.
Про себя же Крой добавил: «Каждому человеку не мешает иметь осла. Хотя б для того, чтобы сидеть на нем задницей».
Если второй натиск у Миттерика недавно захлебнулся, он сейчас непременно готовит очередной, третий. Боевой дух северян это должно в любом случае поколебать. Сложив окуляр, Крой задумчиво постучал им по ладони. Генерал, который, прежде чем принять решение, дожидается всех надлежащих сведений, до своего чина никогда не дослужится, да и дослуживаться будет поздно, после провала кампании. Истинный военачальник должен чувствовать нужный момент нутром. Предощущать приливы и отливы баталии. Чуять подъемы и падения боевого духа, как старый морской волк — рифы и мели. Знать наперед, когда придержать натиск, а когда ломить стеною. Надо доверять внутреннему чутью. А маршалу Крою чутье подсказывало, что решающий момент скоро настанет на левом фланге.
Он стремительно вошел в переустроенный под штаб амбар, не забыв на этот раз пригнуться под притолокой — достаточно одной набитой шишки на макушке — и направился прямиком к бювару. Обмакнув перо в чернильницу, он, не присаживаясь, стал нетерпеливо черкать прямо на верхнем листе в бумажной стопке, заготовленной специально для этой цели.
Далее размашистая подпись.
— Фелнигг. Вам необходимо доставить это генералу Миттерику.
— Проще передать с посыльным.
— Хоть с самим чертом. Но только я не хочу, чтобы у него был малейший повод это проигнорировать.
Фелнигг, офицер старой школы, редко скрывал чувства — качество, которое вызывало у Кроя невольный восторг. Так вот, скрыть неприязнь к Миттерику было для Фелнигга свыше сил.
— По вашему приказанию, лорд-маршал.
Он с чопорным видом принял от Кроя циркуляр.
Полковник Фелнигг вышел, по пути едва не долбанувшись о низкую притолоку; разумеется, ошарашенность читалась у него на лице. Приказ он сунул во внутренний карман мундира. Убедившись, что никто не смотрит, воровато отхлебнул из фляжки; огляделся снова, хлебнул еще раз; забрался в седло и, хлестнув лошадь, направил ее крупной рысью по узкой подъездной тропинке; из-под копыт бросились врассыпную слуги, караульные и офицеры. Если бы тогда, годы и годы назад, командовать осадой Ульриоха поставили Фелнигга, а Кроя послали невесть за чем в пустынное никуда, и Фелнигг снискал бы славу, а Крой, прискакав обратно несолоно хлебавши с двадцатью захваченными кибитками, оказался бы забытым служакой, все сложилось бы ох как по-иному. Тогда бы лорд-маршалом мог стать Фелнигг, а Крой, наоборот, его сиятельным посыльным.
Конь стремглав слетел с холма и, получив шпоры, помчался по лужам в сторону Адвейна. Идущая к реке дорога кишела солдатами Челенгорма — все еще стадо стадом, без малейшей организованности. От вида этой удручающей постыдной неряшливостью картины Фелнигг чувствовал чуть ли не физическую боль. Он изо всех сил сдерживался, чтобы не приостановить лошадь и не начать вопить приказы направо и налево, встречному и поперечному, чтобы придать этому унылому сборищу хоть какую-то упорядоченность, осмысленность, цель. Цель — неужто это непомерно большое требование для армии?
«Чертов Челенгорм», — злобно думал Фелнигг. Этот выскочка — поистине посмешище, хотя по большому счету смешного в этом нет ничего. Ни надлежащего ума, ни опыта не то что для генеральского, а и для сержантского чина. Но как видно, гордое звание давнего собутыльника короля — отличие более достойное, чем годы верной и безупречной службы. Этого достаточно, чтобы разъярить и человека рангом пониже; Фелнигг же от этого сходил с ума. На минутку он приостановился, приложился еще раз к фляжке.
Справа на травянистом бугре имело место что-то вроде происшествия. На обширной проплешине почерневшей травы суетилась вокруг двух огромных закопченных труб прислуга в фартуках. У дороги лежали тела, прикрытые вместо саванов окровавленными простынями. Сомнения нет, чудовищная по глупости затея первого из магов изорвала всех причастных к ней в клочья. Всякий раз, когда Закрытый совет напрямую вмешивался в военную кампанию, дело непременно заканчивалось грудами трупов и, по наблюдению Фелнигга, отнюдь не вражьих.
— Прочь с дороги! — орал он.
Он протиснулся через стадо реквизированного скота, которое уж никак не позволительно было выпускать на дорогу. Погонщик, чтобы не попасть под горячую руку, бдительно нырнул за обочину. Фелнигг проскакал через Адвейн — донельзя жалкую деревушку, до отказа заполненную страдальческими лицами раненых и измочаленными остатками бог весть каких подразделений. Никчемные обломки натисков Миттерика, вышвырнутые за ненадобностью из дивизии как навоз из конюшни. Впрочем, навоз, и тот полезнее.
Что ж, дурак Челенгорм хоть подчинится теперь приказу. А то Миттерик всегда изыскивает способ извернуться и сделать все по-своему. Некомпетентность — вещь непростительная, но ослушание… Непослушание непростительно еще более, черт его дери. Если каждый начнет выделывать все, что ему заблагорассудится, то не будет ни согласованности действий, ни выполнения команд, ни подчинения цели. И тогда это уже не армия, а скопище всякого сброда, потакающего своему мелкому тщеславию. Сама мысль об этом бередила настолько, что…
Неожиданно на дороге возник какой-то челядинец с ведром. Лошадь встала на дыбы, чуть не скинув Фелнигга с седла.
— Пшел прочь!
Полковник ожег бедолагу по лицу хлыстом, тот с криком шлепнулся в придорожную канаву, выронив ведро. Фелнигг пришпорил лошадь и поскакал дальше; при этом гневный жар внутри вдруг обратился в холод. Не надо было этого делать. Он позволил гневу овладеть собой, и осознание этого распаляло еще больше.
Среди разгульной дивизии Миттерика его штаб являл собой воистину средоточие буйства. Всюду в брызгах грязи, крича друг на друга, как оглашенные метались офицеры. Здесь всем заправлял самый зычный голос, а здравые предложения пропускали мимо ушей. Тон задавали командиры: капитан — роте, майор — батальону, полковник — полку, а Миттерик всем и вся. Небрежность начальства значила попущение нижним чинам, а распущенному солдату — один шаг до поражения. В такие времена порядок спасает жизни. Что же это за военачальник, который позволяет собственному штабу погрязать в таком бардаке?
Привязав лошадь к коновязи, Фелнигг прямиком направился ко входу в шатер Миттерика, одним лишь взглядом заставляя шарахаться с пути возбужденных молодых адъютантов. В шатре столпотворение усиливалось. Сам Миттерик в толпе малиновых мундиров склонялся над столом, где расстелена наспех составленная карта долины, и грохотал мощным голосом. Начальственная неприязнь генерала ощущалась как встречный ветер. Вот он, наихудший тип служаки, некомпетентность которого, пуская пыль в глаза, рядится в одежды одаренности, и что самое досадное, в большинстве случаев обводит людей вокруг пальца. Но Фелнигга-то не проведешь.
Полковник отсалютовал с нарочитой вышколенностью, на что Миттерик лишь снисходительно приподнял руку, толком даже не отводя взгляда от карты.
— У меня приказ лорд-маршала Кроя Первому королевскому полку. Буду признателен, если вы соблаговолите отдать его сию же минуту.
Он не сумел полностью скрыть презрение, и генерал его уловил.
— Мы здесь, видите ли, некоторым образом заняты делом, так что нельзя ли повременить…
— Боюсь, не получится, генерал. — Фелнигга так и тянуло вмазать Миттерику перчатками по физиономии. — Лорд-маршал указывал на особую срочность, так что я вынужден настаивать на неукоснительности.
Миттерик выпрямился, поигрывая желваками массивной челюсти.
— Вы-то?
— Именно. Причем немедля.
И Фелнигг откинул руку так, будто собирался приказным листом хлестнуть генерала по лицу, но в последний момент каким-то чудом сдержался. Миттерик выхватил бумагу у полковника с таким видом, будто сам едва сдерживался если не от удара кулаком, то от оплеухи, и рывком вскрыл послание.
Фелнигг. Что за ослище. Что за спесивый, педантичный дурак. Ершистый буквоед без всякого воображения, инициативы, без намека на «кость», выражаясь словцом гораздых на простоту северян. Если б в друзьях у него не значился маршал Крой — везучий Крой, протащивший его за собой наверх сквозь препоны и чины, — он бы как пить дать не шагнул дальше застегнутого на все пуговицы капитана.
Фелнигг. Нет, ну что за задница. Миттерику вспомнилось, как этот олух припер шесть жалких кибиток после того, как Крой одержал великую победу при Ульриохе. Вспомнились притязания Фелнигга, чтобы его вклад тоже отметили. Батальон Фелнигга тогда сократился до жалкой пропыленной горстки людишек, и все из-за каких-то шести дрянных кибиток. И его вклад в самом деле был отмечен. Миттерик тогда, помнится, подумал: «что за задница», и за все истекшие с той поры годы ни разу не изменил своего мнения.
Фелнигг. Воистину чирей на заду. Гляньте на него. Осел из ослов, тупица из тупиц. Небось так и почитает себя лучше всех, вместе взятых, а сам — это известно досконально — шагу сделать не может без глотка сивухи. Может, думает, что и в командовании он смыслит больше самого Миттерика, а то и Кроя. Чертов ослина. Наихудший тип солдафона, какой только можно представить; свою тупость выдает за дисциплинированность, и что хуже всего, с большинством людей это у него проходит. Но уж никак не с ним, Миттериком.
Две атаки на этот чертов мост провалились; пора готовить третью, а не тратить время на это помпезное крючкотворство. Миттерик обернулся к своему помощнику Опкеру и ткнул в карту смятым приказом.
— Опкер! Передайте приказ: готовить Седьмой, а за ним чтобы сразу встал Второй. Надо, чтобы, как только мы закрепимся, через мост пошла кавалерия, черт бы ее побрал. Эти поля созданы для ее броска! Уберите с пути Келнский полк, вычистите из него раненых. Если надо, побросайте их к чертям в реку, но мы не должны дать этим сволочам северянам возможности удержаться. Время устроить им кровавую баню, если они на нее напрашиваются! Распорядитесь, чтобы на сей раз все вышло как надо, иначе я сам возглавлю атаку, неважно, втисну я свой толстый зад в доспехи или нет. Передайте им, чтобы…
В плечо ему жестко уперся палец.
— Этот приказ, генерал Миттерик, до́лжно выполнить сию же минуту! Не-мед-ля!
Последнее он провизжал, обдав генерала слюной. Такая одержимость старого крючкотвора проформой поистине уму непостижима. В подобные времена этикет обходится в людские жизни. Каким же надо быть педантом, чтобы настаивать на нем, когда снаружи сражаются и гибнут люди!
Миттерик пробежал по приказу свирепым взором.
Первый полк был придан дивизии Миттерика, так что в обязанности генерала входило пояснять полученные указания. Приказ Кроя был сух и действен, подобно самому маршалу, к тому же отдан как раз вовремя. Но Миттерик не был бы собой, если б упустил возможность поизмываться над этим ходячим богомолом в полковничьем мундире. Если этот педант хочет все по уставу, то пусть по уставу оно и будет, но так, чтобы этот старый хрыч без подбородка подавился.
Генерал расстелил приказ поверх карты, нетерпеливо щелкнул пальцами, а когда ему сунули перо, накорябал внизу пару строк от себя, почти не вдаваясь в содержимое самого приказа.
Он размашисто подошел к выходу из шатра, по пути грубо толкнув Фелнигга плечом.
— Где, черт возьми, тот паренек из полка Валлимира? — проревел он в зыбкую завесу дождя. — Как там его… Леперлиспер?
— Ледерлинген, господин!
Оттуда сделал шаг вперед бледный молодой человек, неуверенно отсалютовал и еще менее уверенно закончил фразу:
— В смысле генерал Миттерик, господин.
Вообще-то Миттерик вряд ли доверил бы этому заморышу нести к ручью даже свой ночной горшок, не говоря о жизненно важном приказании, но ведь сказал же однажды Бьяловельд: «В бою зачастую приходится брать на вооружение даже самые противоположные обстоятельства».
— Сию минуту доставить полковнику Валлимиру этот вот приказ. Он от самого лорд-маршала, ты улавливаешь суть? Наивысшей важности.
И Миттерик вдавил сложенный, уже слегка измятый и замаранный кляксами лист в нетвердую ладонь юноши. Ледерлинген стоял, пуча глаза на рескрипт.
— Ну? — бросил генерал.
— Э-э… — Юнец снова невнятно отсалютовал. — Да, господин…
— Ну так двигай! — рявкнул Миттерик ему в лицо. — Пошел!
Ледерлинген попятился, все так же несуразно держась навытяжку, пока не поскользнулся на истоптанной грязи, и заспешил к лошади. Когда он влезал в промокшее седло, из генеральского шатра появился тощий офицер без подбородка, в накрахмаленном до скрипа мундире, и начал шипеть генералу что-то неразборчивое, а на них обоих взирало собрание офицеров и караульных, среди которых был крупный человек с грустными глазами, из-за широченной мощной шеи казалось, голова у него росла сразу из плеч. Этот человек показался Ледерлингену смутно знакомым, но вспоминать у юноши не было времени — его ждало наисрочнейшее задание. К вздорной сцене меж двумя самыми высокопоставленными армейскими чинами, которые желчно препирались между собой, он повернулся спиной и во весь опор поскакал на запад. Сказать, что он жалел об отъезде, было никак нельзя. Штаб на поверку оказался местом еще более пугающим и сумбурным, чем передовая.
Ледерлинген проскакал через людское скопление перед шатром, панически выкрикивая, чтобы ему освободили дорогу, потом через менее скученную толпу, что готовилась к очередной атаке на мост. Все это время он одной рукой держал поводья, а другой судорожно сжимал приказ. Бумагу, пожалуй, лучше было бы сунуть в карман, но сама мысль о потере бесценного груза вселяла ужас. Приказ от лорд-маршала Кроя, самолично. Именно эта надежда пьянила Ледерлингена своей несбыточностью, когда он, яркоглазый и восторженный, добровольно шел в рекруты всего… сложно представить: всего три месяца назад!
Он выехал из расположения дивизии Миттерика, бряцанье и шум стихали позади. Ледерлинген то и дело давал шпоры лошади, припав к ее спине. Кобыла глухо стучала копытами по пятнистому от луж тракту, все дальше от Старого моста и все ближе к болотам. На южном берегу лошадь ему придется, увы, оставить у заградительной заставы и дальше по болотам пробираться на своих двоих, чтобы доставить приказ полковнику Валлимиру. А если нога увязнет, то кончится тем, что приказ он доставит не через трясину адресату, а вниз Клайгу.
Эта мысль вызывала невольное содрогание. Двоюродный брат предупреждал: не иди в рекруты. Дескать, на войне все шиворот-навыворот, и хорошие люди творят там еще большее зло, чем плохие. И вообще войны — это всегда алчные устремления богатых и могилы бедных, а во всей роте, в которой ему, Ледерлингену, доведется служить, не наберется и двоих честных ребят, которые способны высечь искру порядочности. Что офицеры все как один спесивцы и не смыслящие в своем деле невежи, а солдаты все подряд трусы, бахвалы, дебоширы и воры. Ледерлинген тогда считал, что брат преувеличивает для красного словца, но высказывания его, похоже, имели под собой почву. Особенно насчет капрала Танни, который воплощал все вышеперечисленное сразу — негодяй, каких поискать, но другими по какому-то волшебству почитаемый чуть ли не как герой. Да здравствует добрый старина капрал, самый что ни на есть шельмец, рвач и выжига во всей дивизии!
Тракт перешел в каменистую тропу, стелющуюся по балке вдоль ручья, или же, скорее, широкой слякотной канавы, поросшей деревьями, на которых густо висели красные ягоды. Пахло прелью и гнилью. Лошадь уже не скакала, а шла тряской рысцой. Ледерлинген огляделся. Вот уж действительно, солдатское житье заводит человека в небывалые по красоте и дикости места.
Юноша подавленно вздохнул. На войне и впрямь все шиворот-навыворот — настолько, что правота двоюродного брата проявлялась чем дальше, тем сильнее. Прежде всего верным оказалось то, что армия для Ледерлингена — не место. Надо было сидеть тише воды ниже травы, не высовываться и свято блюсти наказ Танни: ни на что не нарываться по своей воле, ни на…
— Ай!
Ногу ни с того ни с сего ужалила оса. Во всяком случае, так вначале показалось, а боль была пожалуй что и сильнее. Поглядев вниз, Ледерлинген увидел, что из бедра торчит стрела. Он смотрел на нее вытаращенными глазами. Прямой длинный прут с серо-белым оперением. Стрела. Мелькнула мысль, что это кто-то шутит. Стрела понарошку. И больно совсем не так, как почему-то думалось. Однако штаны уже напитывались кровью. Так что стрела всамделишная… В него кто-то стреляет!
Он лягнул пятками лошадь и невольно вскрикнул. Вот теперь стрела дала о себе знать, да так, будто ногу вдруг пронзила пылающая головня. Лошадь дернулась вперед по каменистой тропе. Ледерлинген, потеряв поводья, покачнулся в седле, одной рукой беспомощно взмахивая в воздухе приказом, и грянулся оземь. А грянувшись, с зубовным скрежетом безудержно покатился. Перед глазами все плыло, голова шла кругом. Наконец он кое-как поднялся, рыдая от несносной боли в ноге, и запрыгал-захромал, пытаясь одновременно мало-мальски оглядеться. Удалось даже вытащить меч. Сзади на тропе стояли двое. Северяне. Один твердым шагом шел к нему, держа в руке нож. Второй стоял с поднятым луком.
— На помощь! — выкрикнул Ледердинген, но вышло слабо.
Он толком и не помнил, когда ему последний раз навстречу попадался солдат Союза. Кажется, перед тем, как подъехать к балке, он видел дозорных, да только когда это было.
— Помо…
Вторая стрела прошила насквозь руку. На сей раз боль вспыхнула мгновенно. Юноша с коротким воплем выронил меч. Вес пришелся на больную ногу, и она подогнулась. Ледерлинген скатился к ручью; боль обжигала, когда обломанные черенки стрел задевали о землю. Он валялся в грязи. А приказ был по-прежнему зажат в кулаке. Где-то рядом зачавкали башмаки. При попытке подняться что-то вонзилось в шею.
Фосс Глубокий выхватил клок бумаги из онемевшей руки, вытер нож о спину мундира и притопил башмаком голову южанина в окровавленной слякоти. Не хотелось всех этих сипов и хрипов — из соображений осторожности, а по большей части из-за того, что уж больно надоели за эти дни вопли умирающих. Ну издыхают себе и пускай издыхают, а выслушивать их за этим занятием — уж спасибо, увольте.
Мелкий подвел к топкому бережку под уздцы лошадь южанина.
— Хороша чертовка, а? — спросил он.
— Не зови ее чертовкой. Это ж коняга, а не жена твоя.
Мелкий похлопал лошадь по морде.
— Эта коняга, пожалуй, покраше будет твоей бывшей чертовки.
— А вот это невежливо. И мнения твоего я не спрашивал.
— Ну извини. Так что будем делать с… этой? Правда, хороша. Можно взять за нее целых…
— Ты ее что, за реку поволочешь? И как, позволь тебя спросить? Лично я через болото эту клячу тащить не буду. А на мосту сейчас, коли ты подзабыл, такая буча идет, что хрен загибается.
— Я не забыл.
— Ну так прибей ее.
— Да ну, как можно. Такое добро.
— Убей ее к чертям, и убираемся отсюда. — Он указал на южанина под башмаком. — Я же этого убиваю?
— Ну ты сравнил. Он-то ничего не стоит.
— Прибей, я сказал! — гаркнул Глубокий.
И осекся: как-никак, они на чужом берегу, и где угодно тут могут оказаться южане.
— Прибей эту падаль и спрячь, — скомандовал он шепотом.
Мелкий кисло на него посмотрел, но все же потянул за уздечку, приналег лошади на шею и, быстрым ударом пустив кровь, навалился, дожидаясь, когда пузыристо брызнувшая из шеи струя стечет в слякоть.
— Хрен на хрени сидит и хреном хреначит, — ворчал он, покачивая головой. — Бить лошадей, кто тебе за это хоть монетку поднесет? Тут и так голимые риськи-письки вокруг, залезли сюда как…
— Прекрати.
— Чего прекрати? — обиженно зыркнул Мелкий, подволакивая к трупу лошади упавшее дерево.
— Блажить как дитя малое, вот чего, — с упреком поглядел на него Глубокий. — Выражаешься какими-то словечками, будто на плечи тебе голову четырехлетки нахлобучили.
— Что тебя, словечки мои смущают? — спросил Мелкий, отсекая топориком ветки с соседнего дерева.
— А вот и смущают.
Мелкий забросал лошадь более-менее сносно.
— Ну тогда стоямба-хрямба.
Глубокий яростно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Когда-нибудь он точно прибьет Мелкоту, или он его. Это ему известно лет эдак с десяти. Он развернул бумагу. Мелкий был тут как тут.
— Чего там? — спросил он, заглядывая через плечо.
Глубокий обернулся и смерил его медленным взглядом. Быть может, этот самый день прибития уже настал.
— Чего, чего. Я, по-твоему, за ночь научился читать и понимать по-южански? Откуда, разрази меня гром, я знаю, что здесь такое накорябано?
— Справедливо сказано. — Мелкий пожал плечами. — Но вид такой… важнющий.
— А то. Подобные вещи только так и смотрятся.
— Ну и?
— Вот тебе и «и». Надо подумать, кого мы знаем из тех, кто мог бы за эту штуковину раскошелиться.
Они переглянулись и брякнули одновременно:
— Кальдер.
На этот раз Ганзул Белоглазый прискакал обратно во весь опор, и без улыбки на лице. Из щита у него торчали обломанные стрелы, на лбу — красная полоса. Он только что выскочил из боя. Кальдеру сделалось тошно от одного его вида.
— Скейл велит, чтобы ты поднимал своих. — Веселья в голосе уже не было. — Южане прут снова, и не на шутку.
— Ладно.
Ясно было, что этот момент так или иначе наступит, но слаще от этого не становилось.
— Готовь людей.
— Есть.
Бледноснег без промедления пошел, выкрикивая приказы.
Кальдер потянулся к рукояти меча и сделал вид, что вытягивает его из ножен, глядя как люди брата — его люди, — дружно встают из-за стены Клейла, готовясь вступить в битву. Время писать первый куплет песни о храбром принце Кальдере. И хочется надеяться, что не последний.
— Ваше величие — тьфу — высочество!
Кальдер обернулся.
— Фосс Глубокий? Ты всегда приходишь в самые судьбоносные моменты.
— Чую, чую отчаяние.
Глубокий был в грязи с головы до ног, как будто нырял куда-нибудь в болото, что он, по мнению принца, несомненно бы сделал, брось туда кто-нибудь монетку.
— В чем дело? Ты меня задерживаешь: у меня на носу битва, в которой надлежит доблестно погибнуть.
— Да что вы. Я бы не осмелился отвлекать от трезвона баллад в вашу честь.
— Про него уже и так распевают песни, — заметил Мелкий.
— О нем-то да, — усмехнулся Глубокий, — а вот в его честь нет. А мы тут надыбали кое-что интересное.
— Гляньте! — Мелкий с белозубой улыбкой на чумазом лице указал куда-то на юг. — Радуга!
В самом деле, на фоне иссякающего дождя и вновь прорезавшегося солнца над простором ячменного поля плавной дугой вставала бледная радуга. Впрочем, Кальдер был не в настроении ею любоваться.
— Вы хотели отвлечь мое внимание на бесконечную красоту вокруг нас, или же у вас есть что-то более насущное?
Глубокий вынул сложенный лист бумаги, мятый и грязный. Кальдер потянулся к нему, но шельмец театрально отвел руку.
— За цену.
— Цена бумаги невысока.
— Конечно нет, — согласился Глубокий. — Ценность бумаге дает то, что на ней написано.
— И что же на ней написано?
Братцы-разбойнички переглянулись.
— А вот кое-что. Мы сняли ее с одного парняги от Союза.
— Учтите, у меня нет времени. Должно быть, это всего-то письмецо из дому.
— Письмецо? — переспросил Мелкий.
Кальдер нетерпеливо щелкнул пальцами.
— Дайте сейчас же, и я заплачу по цене. А не то можете и дальше выменивать радугу на облака.
Братцы переглянулись еще раз. Мелкий пожал плечами. Глубокий шлепнул письмо Кальдеру в ладонь — на первый взгляд, бумага как бумага, в пятнах грязи и чего-то, подозрительно похожего на кровь — зная этих двоих, определенно она. Аккуратный почерк.
Ниже, судя по всему, имя, но оно было как раз на сгибе, а бумага вся измялась, так что разобрать сложно. Похоже на рескрипт. А впрочем, никакого Валлимира Кальдер не знал, ну а то, что атака идет на Старый мост, едва ли тайна. Бумага не стоила ломаного гроша. Кальдер уже думал ее отбросить, но тут на глаза ему попалась приписка другим почерком, кособоким.
Миттерик. Черный Доу упоминал это имя. Генерал Союза. Помнится, Доу сказал о нем что-то такое едкое, пренебрежительное. Делаем все возможное, стало быть? Идиот, к тому же помпезный. Тем не менее приказал перейти через ручей. На фланге… Кальдер нахмурился. Не через реку. И не через мост. Он оглядел местность, удивленно прикидывая, где же могут находиться солдаты, чтобы этот приказ имел смысл.
— Именем мертвых, — прошептал он.
Там, в лесах к западу, люди Союза, готовые перейти ручей и в любой момент ударить во фланг. Ну да, а как же иначе!
— Значит, что-то все же есть? — спросил с ухмылкой Мелкий.
Кальдер его толком и не слышал. Он протолкнулся мимо братцев-душегубов и заспешил наверх, распихивая на пути мрачнолицее воинство у стены.
— Что такое? — спросил Белоглазый, придерживая коня по ту сторону каменной кладки.
Вместо ответа Кальдер вытащил побитый окуляр, принадлежавший некогда отцу, и вперился через него на запад, на склон в бугорках старых пней, мимо лачуг дровосеков, в сторону деревьев за ними. Уж не там ли прячутся солдаты Союза, готовые ринуться через мелководье, едва заметив, что их присутствие раскрыто? Но людей вроде как не наблюдалось; ни единого проблеска стали. Может, это уловка?
Не лучше ли сдержать обещание и броситься на выручку брату, рискуя оголить перед врагом весь тыл войска? Или оставаться за стеной и лишить Скейла поддержки? Держать линию. Предотвратить катастрофу. Или же он сам внушает себе то, что желает слышать? Не облегчение ли это от того, что найден повод избежать боя, способ избавиться от старшего брата-болвана? Лжец, проклятый лжец; изоврался так, что уже сам не знает, когда говорит правду. Отчаянно хотелось к кому-нибудь, кто скажет, что делать. Сюда бы сейчас Сефф, у нее всегда отважные мысли. Она смелая. А он, Кальдер, для битвы не создан. Ему бы хорониться по тылам, беречь шкуру. Подкатываться к чужим женам, пока мужья воюют. На это у него смелости хватит. А война… в этом он совершенно не сведущ. Что же, черт возьми, делать?
— Что происходит? — спросил Бледноснег. — Люди уже…
— Вон там, по ту сторону ручья, в лесах Союз!
Повисла тишина, и Кальдер понял, что произнес это куда громче, чем следовало.
— Союз, там? Откуда ты знаешь?
— Тогда почему они до сих пор не показались? — потребовал ответа Ганзул Белоглазый.
Кальдер протянул бумагу.
— Вот. Потому что я перехватил их приказы. И их там все больше.
Слышно было, как карлы вокруг негромко перекликаются — понятно, передают известие от человека к человеку. Что ж, возможно, это не так уж и плохо. Может, он для того и кричал.
— Так что делать будем? — прошипел Белоглазый. — Скейл ведь ждет помощи.
— А я, по-твоему, этого не знаю? Никто не знает этого лучше, чем я! — Кальдер стоял, хмуро уставясь на деревья; свободная рука сжималась и разжималась. — Тенвейз.
Именем мертвых, он хватался за соломинку, прибегая к помощи того, кто несколькими днями ранее пытался его убить.
— Ганзул. Скачи к Пальцу Скарлинга и передай Бродду Тенвейзу, что вон там к западу в лесах засел Союз. Скажи ему, что он нужен Скейлу. Нужен сию же минуту, иначе мы теряем Старый мост.
— Тенвейз? — изогнул бровь Белоглазый.
— Доу сказал, что он, если надо, поможет. И нам надо!
— Но…
— Скачи, я сказал!
Бледноснег с Ганзулом переглянулись. Белоглазый вскочил на коня и галопом помчался передавать весть.
До Кальдера дошло, что все взгляды устремлены на него. Все недоумевают, почему он не поступил по-правильному и не ринулся спасать брата. Недоумевают, хранить ли верность этому недоумку с пышными волосами.
— Тенвейз должен помочь, — пробормотал принц, непонятно кого и в чем пытаясь убедить. — Если потеряем мост, мы по уши в дерьме. А с нами и весь Север.
Как будто ему было дело до всего Севера или хоть кого-нибудь дальше носка его стирийского сапожка. Для Бледноснега веса в этом патриотическом запале было не больше, чем для самого Кальдера.
— Если б мир на том держался, — сказал старый воин, — то прежде всего не было бы нужды в мечах. Не обижайся, Кальдер, но Тенвейз ненавидит тебя как чума ненавидит живущих. И к твоему брату у него чувство не намного теплее. А потому ради вас, что бы там ни говорил Доу, он не выставит ни единого человека. И если хочешь помочь брату, то, думается мне, ты должен сделать это сам. Да поскорее.
Он нахмурил седые брови.
— Так что будем делать?
Кальдера так и подмывало ударить Бледноснега, но старик прав. И ударить его хотелось именно из-за этого. Что же делать? Принц вновь поднес к глазу окуляр и изучил линию деревьев, медленно поведя сначала в одну сторону, затем в другую. И замер. Это что там вроде как блеснуло? Неужели с той стороны кто-то тоже навел на него зрительную трубу? Или показалось?
Капрал Танни неотрывно смотрел в окуляр на бугристую каменную стену. На миг ему показалось, что с той стороны его кто-то тоже поймал в поле зрения. Хотя скорей всего померещилось. Шевелений особых там как не было, так и нет.
— Движение? — вскинулся Желток.
— Да нет.
Танни сложил зрительную трубу и поскреб отросшую щетину, а потом немытую и тоже заросшую шею. Ощущение такое, будто под воротником кто-то без дозволения поселился. Помимо него самого. Решение опрометчивое: лично он поселился бы сейчас где угодно, лишь бы не здесь.
— Так, сидят-посиживают, только и всего.
— Как мы.
— Добро пожаловать на поля боевой славы, рядовой Желток.
— Неужто нет никаких приказов? И куда запропастился этот чертов Ледерлинген?
— О том нам неведомо.
Танни давно перестал удивляться, что армия работает совсем не так, как о ней говорят с целью завлечь рекрутов. Он глянул через плечо. Там полковник Валлимир в очередном приступе гнева распекал сержанта Фореста.
Желток осторожно наклонился к уху Танни:
— Это опять обсирание подчиненного, да, капрал?
— А ты, я вижу, и впрямь начинаешь постигать премудрости устройства армии его величества. Похвально, Желток, похвально. Так, глядишь, и до генерала когда-нибудь дослужишься.
— Дальше капрала я и не мечу, капрал.
— Очень мудро. И дальновидно.
— Приказов по-прежнему никаких, господин полковник, — в который раз повторял Форест.
— Да черт бы их всех разодрал! — неистовствовал Валлимир. — Ведь самое время идти в атаку! Дураку же понятно!
— Так точно, но… без приказа нельзя, господин.
— Да понимаю, дьявол побери! Сразу влепят нарушение устава. Но ведь сейчас самое что ни на есть время. И ведь этот дьявол генерал Миттерик мне же потом всыплет за то, что я не проявил инициативы!
— Очень может быть, господин полковник.
— Инициатива, да, Форест? Ини-циа-тива. И кто ее только, к чертям, придумал? Не иначе как для того, чтобы понижать человека в звании. Прямо карточная игра какая-то — правил не объясняют, а ставки делать велят.
И далее в том же духе.
Танни устало вздохнул и передал окуляр Желтку.
— А вы куда, капрал?
— Сдается мне, что никуда. Причем абсолютно.
Он угнездился в развилке корней дерева и накрылся дерюгой.
— Разбудишь, если что-то здесь начнет меняться.
Танни поскреб шею и надвинул шляпу на глаза.
— Каким-нибудь чудом.
Самым неожиданным в этом столпотворении был шум. Финри и не представляла, что он может быть таким громким; громче она в жизни не слышала. Несколько десятков человек ревели и визжали во всю мощь, срывая голоса; крушилось дерево, бахали башмаки, звенел и лязгал металл. Все это усиливалось замкнутым пространством; отлетающими от стен колкими отзвуками боли, ярости, насилия. Если у преисподней есть звучание, то оно должно быть именно таким. Приказов никто не слышал, да это и неважно. Они теперь все равно бессмысленны.
Вот с треском распахнулись ставни еще на одном окне, рухнул служивший преградой сервант с золотой инкрустацией, придавив некстати попавшего под него лейтенанта. Из серванта брызнули по всему полу осколки парадного сервиза. В открывшийся квадрат, пронзительно-яркий, хлынули рваные черные силуэты, обретающие по мере проникновения в гостиницу жуткие детали: оскаленные рожи, перепачканные краской и грязью, искаженные яростью. Спутанные космы украшены костями, в ушах и носах серьги, грубо высеченные из дерева или отлитые из металла. Дикари потрясали зазубренными топорами и дубинами в железных шипах, вскрикивали и клекотали, рыскали выпученными в боевом безумии глазами.
Ализ снова взвизгнула. Финри же чувствовала холодную ясность. Даже странно. Наверное, бравада новичка. Или же до нее действительно начинало доходить, насколько бедственно их положение. И с каждой секундой все безнадежней. Взгляд Финри метался то в одну, то в другую сторону, вбирая в себя все, что только можно, как будто моргнуть — значило что-то упустить.
Посередине зала старый сержант схватился с седым дикарем. Оба удерживали друг друга за запястья, торчащее к потолку оружие у них в руках чутко подрагивало. Попеременно то сержант, то дикарь подволакивали друг друга на шаг-другой в ту или иную сторону, как в каком-нибудь пьяном танце, где партнеры не могут договориться, кто из них ведет. Рядом скрипач колошматил кого-то остатками инструмента — струны да щепки. Во дворике тяжело содрогались под ударами ворота. Вставленные вместо засовов балясины не выдерживали, и караульные в отчаянии совали вместо них алебарды.
Честно признаться, Финри жалела, что рядом нет Бремера дан Горста. По идее желать надо родного мужа, Гара, но, судя по всему, чести, достоинству и долгу здесь делать нечего. Грубая сила и осатанелость — это единственное, что сейчас нужно.
Вон пухлый капитан с царапиной на лице — по слухам, внебрачный сын кого-то важного — всадил меч в верзилу с ожерельем из костей, и оба сделались скользкими от крови. А вот обаятельный майор, смущавший ее в девичестве сальными шуточками, получил по затылку дубиной и засеменил вбок на потешно согнутых ногах, шаря рукой по пустым ножнам. Но ушел он недалеко и пал в луже крови от меча — обратный размах кого-то из офицеров, поняла Финри.
— Сверху! — пронзительно крикнул кто-то.
Дикари каким-то образом пробрались на галерею и сыпали оттуда стрелами. Совсем рядом рухнул на стол офицер. Из спины у него торчала стрела. Со звоном упал длинный меч. Финри схватила клинок и отпрянула к стене, воровато пряча его в юбках. Как будто бы кто-то среди всего этого мог пожаловаться на кражу.
Двери с грохотом распахнулись, и в зал вкатилась орда дикарей. Видимо, они успели захватить внутренний двор и перебить охрану. Военные, отчаянно защищающие окна, оборачивались с застывшими от ужаса лицами.
— Лорд-губернатор! — прокричал кто-то. — Защитите его…
Голос, хлюпнув, оборвался.
Схватка потеряла всякий порядок. Офицеры сражались за каждый дюйм, но неуклонно проигрывали: их постепенно, с угрюмым упорством загоняли в угол зала и срубали одного за другим. Финри отпихнули к стене, быть может, из какого-то бессмысленного благородства, а более вероятно, просто по ходу боя.
Рядом с ней стояла Ализ, бледная, взъерошенная, с приоткрытым ртом; с другого бока к ним жался лорд-губернатор Мид с видом едва ли более приличным. А впереди впритирку теснились спины тех немногих, что еще сражались в обреченной попытке уцелеть. Перед глазами маячил стальной наплечник караульного гвардейца, но вот гвардеец упал, и в образовавшуюся брешь нырнул дикарь с зазубренным мечом. Худой, космы песочного цвета, мочка уха проколота костяной иглой.
Мид поднял руку с сиплым вдохом, собираясь то ли что-то сказать, то ли вскричать, то ли взмолиться. Зазубренное лезвие ухнуло ему между шеей и ключицей. Мид сделал нетвердый шаг; глаза закатились. Язык непристойно высунулся, пальцы схватились за рваную рану, из-под них брызнула кровь, бурно оросив порванный аксельбант на расшитом золотом мундире. Мид упал плашмя, зацепив столик, с которого ворохом посыпались бумаги.
Ализ пронзительно завопила.
При виде поверженного тела Мида у Финри мелькнула безотчетная мысль, что это, должно быть, ее вина, что так ее месть направила судьба. Конечно, несоразмерность дикая. Можно было бы ограничиться и гораздо менее…
— Ай!
Кто-то схватил ее за руку и больно дернул. Она глядела в оскаленную морду с заточенными острыми зубами; рябая щека с синим отпечатком ладони и в красных пятнышках. Финри отпихнула дикаря, на что тот злобно клекотнул, и лишь тут вспомнила, что в руке у нее клинок, и не замедлила ткнуть негодяю в ребра. Тот прижал Финри к стене, рывком задрав ей голову. Финри сумела выдернуть клинок, уже скользкий, и с рычаньем всадила его снизу этой мрази в челюсть. Кожа на синей щеке вздулась от вогнанного острия. Дикарь попятился, хватаясь рукой за окровавленную рукоять под челюстью, а Финри, тяжело дыша, едва стояла, настолько тряслись у нее колени. Вдруг голову ей резко дернуло, а макушку и шею пронзила боль.
Финри взвизгнула. Все вокруг озарила яркая вспышка. В бок ударил пол, по которому, как на неописуемом балу, шаркали и топали всевозможные башмаки и босые ноги.
Горло Финри клещами сжимали пальцы, а в живот немилосердно давило чье-то колено. Дышать было нечем, и она изо всех сил впилась в чужую руку ногтями. В ушах гремел пульс, а вокруг все было таким ярким и призрачным, что почти не различалось.
И вдруг наступила тишина. Хватка на горле у Финри чуть ослабла, так что ей удалось сделать судорожный вдох. Она поперхнулась и закашлялась. Финри подумала, что оглохла, но тут до нее дошло, что это в зале повисла мертвая тишина. Всюду лежали трупы вперемешку со сломанной мебелью, битой посудой, разбросанными столовыми приборами, среди рваных бумаг и куч обвалившейся штукатурки. Негромко постанывали умирающие. В живых остались всего три офицера: первый нянчил окровавленную кисть, двое других сидели с поднятыми руками. У одного по лицу текли слезы. Дикари стояли над ними безмолвно, как статуи. И как будто в опасливом ожидании.
Из коридора послышался звук, кажется, шагов, но таких, что под ними с натужным скрипом прогибались половицы. Вот опять, не шаги, а шажищи. Финри, напрягая зрение, повела глазами в сторону дверного проема. Там показался человек. Под высоченной притолокой он невольно пригнулся, да так и остался полусогнутым, как будто под палубой мелкого суденышка, где о низкие стропила можно невзначай ушибить голову. Черные волосы с проседью липли к бугристому лбу, веником торчала смоляная борода, а громадные плечи покрывали ношеные меха. Картину разгрома этот великан оглядел с разочарованностью. Даже с досадой. Как будто шел по приглашению на чаепитие, а оно, оказывается, происходило на скотобойне.
— Почто все переломано? — спросил он голосом на удивление мягким.
Нагнулся поднять чудом уцелевшее блюдо, в его лапище кажущееся блюдцем, послюнил палец и оттер пятна крови с клейма изготовителя на обороте, хмурясь, как взыскательный покупатель. При виде бездыханного Мида глаза у великана нехорошо замерцали, а брови насупились еще больше.
— Я что, не просил оставить трофеи? Кто убил этого старика?
Дикари переглядывались, выпучив глаза на перемазанных рожах. Было ясно, что они в ужасе. Один мелко дрожащей рукой указал на того, кто держал Финри.
— Салук это сделал.
Взгляд великана скользнул по Финри, по тому, кто припирал ее коленом к полу; великан прищурился. Блюдо он нежным движением поставил на покалеченный столик.
— Что ты делаешь с моей женщиной, Салук?
— Ничего!
Рука и колено поспешно отстранились, и у Финри появилась возможность отползти от столика, а заодно и отдышаться.
— Она убила Бреггу. А я просто…
— Ты занимался грабежом.
Гигант шагнул вперед, чуть склоня набок голову. Салук в отчаянии огляделся, но товарищи спешно отодвинулись от него, как от чумного.
— Но ведь я только…
— Я знаю. — Великан скорбно кивнул. — Но понятия есть понятия.
Одной лапищей он ухватил Салука за запястье, другой обхватил шею — так обычно обхватывают горлышко бутылки: четыре пальца руки смыкаются с большим, — поднял его, как дрыгающегося суслика, и с размаху шмякнул о стену — раз, и два, и три, — кровь хлестанула по треснувшей от ударов штукатурке. Все закончилось так быстро, что Финри не успела даже съежиться.
— Что за народ, — великан сокрушенно вздохнул. — Учишь их, учишь…
Он аккуратно придал мертвецу у стены сидячее положение, скрестил ему руки на груди, а размозженную голову пристроил поудобнее, как мать спящему ребенку.
— А иные ну никак не хотят расставаться со своим дикарством. Забирают моих женщин. Да еще так грубо. Сколько раз говорить: живые они чего-то стоят. Мертвые же они…
Носком гигантского башмака великан перевернул труп Мида. Лорд-губернатор плюхнулся на спину, пялясь застывшими глазами в потолок.
— …Грязь.
Снова заверещала Ализ. Финри подивилась, как она после всех воплей по-прежнему может выдавать столь чистые и высокие трели. Сама Финри, когда ее уволакивали, не проронила ни звука — отчасти из-за того, что еще толком не отдышалась, в основном же потому, что отчаянно прикидывала, каким образом ей пережить этот кошмар.
На улице все еще колобродили. Бек это слышал. Но внизу было тихо. Должно быть, солдаты Союза решили, что перебили всех. Или проглядели этот укромный проход наверх. Именем мертвых, он от души надеялся, что они все же прогля…
Скрипнула ступенька, и дыхание замерло. Может статься, что один скрип похож на другой, однако Бек неведомым чутьем ощутил, что этот исходит из-под ноги человека, желающего остаться незамеченным. Беку стало душно, пот жаркой струйкой потек по шее. Но почесаться нельзя. Бек напрягся всем телом, стараясь избежать малейшего звука; шумок при дыхании и сглатывании, и тот опасен. Орехи, задница, нутро, все казалось непомерным весом, который и рад бы скинуть, да никак нельзя.
Вот опять скрип — осторожный, вкрадчивый. Слышно даже, как козлище что-то там украдкой прошипел. Издевается. Значит, знает, где он. Слов не разобрать: сердце бухает так, что уши закладывает, того и гляди глаза выскочат. Бек попробовал бочком потесниться в шкафу, не отводя взгляда от щелки между дверями. В поле зрения предвестием смерти проступил кончик меча, а за ним и все лезвие в красных потеках. Кровь Кольвинга. Или Брейта. Или Рефта. А скоро, значит, и его, Бека. Меч Союза — они у них все такие, с изогнутой железкой над рукоятью, чтобы и держать удобней, и рука цела.
Еще один скрип, и Бек растопырил пятерню на шершавом дереве, едва его касаясь из опасения, что предательски заноют ржавые петли. Другой рукой он стискивал горячую рукоять меча. Узкая полоска света бликовала на ярком лезвии, остальное поблескивало в пыльной темноте. Надо драться. Непременно надо, если он хочет снова увидеть мать, братьев, свой хутор. Это единственное, чего он сейчас до боли желал.
Снова скрипнуло. Бек прерывисто, но глубоко вдохнул. А время все тянулось, тянулось. Да сколько можно вот так пробираться, целую вечность?
Опять скрип-скрип. Ну, была не была. Бек с пронзительным воплем распахнул дверь и бросился, но при этом очень некстати запнулся о порожек шкафа и безудержно полетел вперед. Теперь все. Или-или.
Солдат Союза стоял в густой тени. Бек в бешеном броске ощутил, как упирается острие меча во вражье тело, а потом гарда в руку. Меч вонзился в южанина на всю длину. Бек и солдат Союза, утробно урча, столкнулись, и тут что-то мощно огрело Бека по макушке. Низкая балка. Он грянулся на спину, а южанин всем весом упал на него, шумно выдохнув и намертво сжимая рукоять всаженного меча. Бек увидел над собой искаженное лицо с выпученными глазами. Только это был совсем не солдат Союза. Это был Рефт. Рефт сделал прерывистый, сиплый вдох и кашлянул Беку в лицо. Кровью.
Бек, натужно скуля, завозился, забрыкался, спихнул с себя враз отяжелевшее тело и встал на колени.
Рефт лежал на боку. Рука скребла пол, глаз шало косил на Бека. Он пытался что-то сказать, но вместо слов выходило бульканье. Кровь пузырилась изо рта и из носа, растекалась лужей по половицам. Черная в тени, багровая там, где падали лучики света.
Бек бережно положил ему на плечо руку, трепетно назвал шепотом по имени, да что толку. Другой рукой, скользкой от крови, Рефт сжимал рукоять своего меча. Тоже скользкую. Вытаскивать из тела лезвие оказалось куда сложней, чем всаживать. Оно вышло с легким чмоком, как раз когда Бек снова назвал Рефта по имени. Не вслух, а так. Вслух как-то не получалось. Пальцы у Рефта онемели; бессмысленные, отуманенные смертью глаза широко открылись, губы и шею залила краснота. Бек зачем-то тыльной стороной ладони провел по его рту, как будто так не ясно, что это кровь. Кровь на всем. В том числе и на Беке. Он весь как есть ею пропитался. Весь красный. Когда он поднимался, к горлу внезапно подкатил ком тошноты. Глаза Рефта по-прежнему смотрели на Бека. Нетвердой походкой он побрел к лестнице, острием меча оставляя на штукатурке розоватый желобок.
Внизу никого не было. Шум сражения если и доносился, то откуда-то издалека, с улицы. Безумные крики, стук и гомон. А еще попахивало гарью, от которой першило в носу и горле. Во рту стоял вкус крови. Крови, металла и сырого мяса. Все парни были мертвы. Возле лестницы вниз лицом лежал Стоддер, руку протянув в сторону ступеней. Затылок у него был раскроен, курчавились в запекшейся крови волосы. Кольвинг в заскорузлой багровой рубахе лежал у стены, чинно сложив руки на животе. Брейт представлял собой бесформенную груду тряпья в углу. Бедняга никогда еще не смотрелся так неприглядно и запущенно. Просто груда ветоши, и все.
Лежали здесь и четверо солдат Союза, тесным рядком, как будто сговорились и в смерти сохранять сплоченность. Бек стоял посреди них. Неприятель. Доспехи-то какие добротные. Нагрудники, поножи, блестящие одинаковые шлемы. А ребята вроде Брейта и смерть встретили разве что с расщепленной палкой, куда всунут нож. Несправедливо, правда. Вообще ни в какую.
Один солдат лежал на боку, и Бек перевернул его башмаком. Мертвец окосело уставился в потолок. Если не считать доспеха, ничего в нем особенного не было. И возрастом они не так уж отличались — вон, первая бородка кудрявится на щеках. Вот тебе и враг.
Наполовину выбитая дверь с грохотом упала под ударом ноги, и кто-то, пошатываясь, остановился на пороге, в одной руке щит, в другой палица. Бек стоял и смотрел, не поднимая даже меча. Вошедший, прихрамывая, приблизился и протяжно свистнул. Фладд.
— Что у вас тут было, парень? — спросил он.
— Не знаю.
Бек в самом деле не знал. Точнее, знал, что именно, но не знал, каким образом. Или зачем.
— Я убил…
Он попытался указать наверх, но не смог поднять руку. В конце концов он кивком указал на мертвых парней Союза у своих ног.
— Я убил…
— Сам-то цел?
Фладд в поисках раны заботливо ощупывал на нем пропитанную кровью рубаху.
— Это не моя.
— Четырех гадов, значит, укокошил? А где Рефт?
— Неживой.
— Да-да, оно и ясно. Сразу не дошло до дуралея. Ну так хоть тебе удалось выжить.
Фладд по-отцовски обхватил его за плечи и вывел на улицу. Ветер обдувал мокрую рубаху и обоссанные штаны. По уличным булыжникам вились пыль и седой пепел, валялось расщепленное дерево и оброненное оружие. Тут и там, зачастую вперемешку, лежали южане и северяне, убитые и раненые. Вон на земле, беспомощно воздев руку, корчится солдат Союза, а его топориками охаживают двое из черни. По площади все еще стлался дым, но уже видно было продолжение боя на мосту, где в темной завесе тенями метались люди, поблескивали мечи, мелькали стрелы.
Перед клином готового к броску воинства возвышался на коне дородный старик в черной кольчуге и видавшем виды шлеме; сидел и обломком какой-то палки указывал через площадь, гремя осипшим от дыма голосом:
— Столкнуть мне эту нечисть с моста! Гнать их взашей!
Возле старика стоял карл со штандартом на шесте: белый конь на зеленом поле. Знак Коула Ричи. Получается, это сам Ричи и есть.
До Бека лишь сейчас начало доходить. Северяне, как и сказал тогда Фладд, сами подготовили натиск и поймали увязший в домишках и извилистых переулках Союз. И сейчас гонят его обратно за реку. Так что помирать сегодня, возможно, и не придется. От этой мысли на глаза навернулись невольные слезы — ну, если не от этого, так уж во всяком случае от разъедающего глаза дыма.
— Ричи!
Старый воин обернулся.
— Фладд! Никак жив еще, седая твоя башка!
— Условно. Несладко нам тут пришлось.
— А кому нынче легко! Видишь, я топор к бесу сломал? Крепкие у Союза шлемы, ничего не скажешь. Ну да мы их все равно проломим.
Ричи швырнул ненужный черенок, тот покатился по булыжнику разрушенной площади.
— А вы молодцы, неплохо тут потрудились.
— Да вот, почти всех своих ребят потерял, — вздохнул Фладд. — Один только этот остался.
Он хлопнул Бека по плечу.
— Веришь, нет, четверых ихних сволочей один уложил. Своими глазами видел.
— Неужто четверых? Как звать тебя, парень?
Бек с угрюмой растерянностью поглядел снизу вверх на Ричи и его названных. Все смотрели на него. Надо было рассказать им, как все обстояло на самом деле. Всю правду. Но будь даже в нем, Беке, кость, которой, получается, не было, на такое обилие слов у него не хватило бы дыхалки. И он односложно буркнул:
— Бек.
— Просто Бек?
— Да.
Ричи радушно улыбнулся.
— Такому, как ты, сдается мне, не мешает иметь имя повидней. Назовем-ка мы тебя… — он оглядел Бека и сам себе кивнул, будто получив желаемый ответ, — Красным Беком. А?
Он повернулся в седле и крикнул своим названным:
— Как вам оно, ребята? Красный Бек!
Все застучали — кто в щит рукоятью меча, кто в грудь боевой рукавицей — подняв соответствующее ритуалу громыханье.
— Ну что, видите? — возгласил Ричи. — Вот парень, который нам нужен! Гляньте-ка на этого удальца! Побольше бы нам таких чертяк!
Всюду смех, веселые возгласы, кивки одобрения. В основном оттого, что Союз отогнан обратно за реку, но отчасти и из-за него, за его кровавое омовение. Бек всегда грезил уважительным к себе отношением, компанией ратных людей, а паче чаяния знатным именем. И вот теперь все это у него было. А он лишь прятался в шкафу и убил своего, и присвоил чужие заслуги.
— Красный Бек. — Фладд улыбнулся горделиво, как отец первым шагам своего чада. — Как оно тебе, парень?
Бек стоял, глядя в землю.
— Не знаю.
— Ы!
Зоб дернулся, отчего нитка лишь сильнее стянула щеку, а значит, еще больней.
— Ы-ы!
— Зачастую, — как ни в чем не бывало, вещал Жужело, — человеку целесообразнее пребывать со своей болью в обнимку, нежели пытаться ее избежать. При более близком взгляде вещи не столь внушительны.
— Легко говорить: иголка-то у тебя.
Зоб с присвистом втянул воздух, когда игла в очередной раз куснула щеку. Стежки и швы были для него не внове, но странно, насколько быстро забывается та или иная разновидность боли. И вот сейчас эта ее разновидность безошибочно воскресала.
— Вот бы побыстрее разделаться…
— Понимаю и скорблю, только вся беда в том, что калечить у меня получается несравненно лучше, чем лечить. Трагедия моей жизни. Но тем не менее неплохо делаю швы, знаю, как по Аломантре накладывать повязки с вороньим когтем, да еще могу напеть-нашептать заговор-другой…
— И как, помогает?
— То, как я их напеваю? Разве что отпугивать кошек.
— Ы-ы! — взвыл Зоб.
Жужело большим и указательным пальцем сдавил ему порез и снова протащил нитку. Нет, в самом деле, лучше перестать выть, поберечь силы для ран посерьезней, чем эта царапина на щеке. Тем более что от вытья их не убудет.
— Прошу прощения, — Жужело крякнул от усердия. — Знаешь, я тут размышлял, и, кстати, не раз, в размеренные моменты досуга…
— Коих у тебя, видно, великое множество.
— Ну я ж не виноват, что ты столь нетороплив в предъявлении моей судьбы. Так вот, иной раз мне кажется, что человек совершает великое зло очень быстро. Вжик клинком, и готово. В то время как добрые деяния требуют времени, а заодно и всевозможных, подчас крайне непростых усилий. У большинства людей просто не хватает на них терпения. Особенно в наши дни.
— Уж такие времена.
Зоб сделал паузу, подкусывая на нижней губе лоскуток отслоившейся кожи.
— Я вот тоже иной раз думаю, а не слишком ли часто я эти слова повторяю? Может, я превращаюсь в своего папашу? В старого дурака-зануду?
— Это удел всех героев.
— Эк куда хватил, — фыркнул Зоб. — Куда нам до тех, кто доживает до песен о себе.
— Ужасное бремя для человека, слышать песнь о себе самом. Достаточное, чтобы любого превратить в дерьмо. Даже если он таковым изначально не был.
— Я бы не сказал. Вообще я считаю, песни о воинах-героях так или иначе раздувают в людях собственное «я». Они начинают им бравировать. А великий воин должен быть хотя бы наполовину безумцем и бессребреником.
— О-о. А вот я знавал некоторых великих воинов, которые безумными не были ну ни на понюх. А просто бессердечными, самовлюбленными сволочами, которым на все наплевать. Кроме, пожалуй, серебра.
Жужело надкусил нитку.
— Еще одно общераспространенное суждение.
— Ну а ты, Жужело, в таком случае кто? Безумец или бессердечный хер?
— Я пытаюсь лечь мостом между тем и другим.
Зоб хмыкнул, несмотря на то, что щека болезненно пульсировала.
— Ах, вот ты каков. Это, я тебе скажу, и есть усилие хренова героя. Верный его признак.
Жужело откинулся на пятки.
— Ну все, готово. И кстати, неплохо получилось, хотя это, наверно, смелое самовосхваление. Возможно, в конечном итоге я все-таки покончу с калечением и займусь лечением.
Сквозь все еще ощутимый звон в ушах Зоб услышал рычащий голос:
— Ага, но только после битвы, ладно?
Жужело поднял взгляд.
— Ба, да это же ни кто иной как наш защитник и благодетель, протектор Севера. Я чувствую себя таким… защищенным. Прямо-таки спеленутым, как дитя.
— У меня у самого всю жизнь такое ощущение.
Доу, руки в боки, смотрел сверху вниз на Зоба, а на него самого сверху вниз смотрело солнце.
— Ты хочешь подкинуть мне какую-нибудь драчку, Черный Доу?
Жужело медленно встал, поднимая за собой меч.
— Я пришел сюда наполнять могилы, да и Меч Мечей у меня вот-вот проголодается.
— Думаю, скоро я добуду дичь, и ты дашь ему поживиться вдоволь. А пока мне надо с глазу на глаз перемолвиться с Кернденом Зобатым. Прямо здесь.
Жужело шлепнул себя по груди ладонью.
— Мечтать не смею втискиваться между двух любовников.
И с мечом на плече снялся с места.
— Странный какой выродок, — проводил его взглядом Доу.
Зоб крякнул и медленно встал, вслушиваясь, как скрипят и постанывают суставы.
— Верен своему образу. Ты же знаешь, каково оно, иметь репутацию.
— Слава — узилище, сомнения нет. Как твоя рана?
— Хорошо, что рожей я отродясь не вышел. Так что смотреться буду не хуже прежнего. А что это по нам такое вдарило, отчего все вверх тормашками?
Доу пожал плечами.
— Да кто их знает, этих южан. Опять, поди, какое-нибудь новое оружие. Из области чародейства.
— Ох и злобное. Это ж надо, так далеко дотягиваться и косить людей.
— Ну а ты что думал. Великий Уравнитель, разве он не ждет нас всех? Всегда найдется кто-нибудь посильнее, побыстрее, поудачливей тебя, и чем больше ты сражаешься, тем быстрее он тебя отыщет. Такова уж жизнь для таких, как мы. У нас она — лишь время полета к этому роковому мигу.
Зоб не сказать чтобы воспринял это с восторгом.
— Если на то пошло, — вроде как возразил он, — будь то в строю или на марше, или хотя бы в бою под натиском врагов, но человек может биться. Делать вид, что он хоть как-то причастен к своей участи.
Зоб поморщился, коснувшись кончиками пальцев свежего шва на щеке.
— Как можно слагать песни о ком-нибудь, чью голову разнесло, когда он травил байку или сидел в нужнике?
— Это ты о Треснутой Ноге?
— Ну да.
Зоб, пожалуй и не видывал никого мертвее того мерзавца.
— Я хочу, чтобы ты занял его место.
— А? — ошарашенно переспросил Зоб. — Что-то в ушах шумит до сих пор. Я, кажется, малость ослышался.
Доу подался ближе.
— Я хочу, чтобы ты при мне был вторым. Вел моих карлов. Смотрел за моей спиной.
— Я? — вылупился Зоб.
— Ты, ты, драть твою лети! Совсем, что ли, оглох?
— Но… почему я-то?
— Ну как. У тебя опыт. И уважение… Прямо скажу: ты мне напоминаешь Тридуба.
Зоб моргнул. Ничего более хвалебного он ни от кого прежде не слышал, а уж тем более от человека, из которого похвалы щипцами не вытянешь. Насмешку — да, окрик — да, но похвалу…
— Ну, э-э… не знаю, что и сказать. Благодарю тебя, вождь. Это много для меня значит. Чертовски, знаешь ли, много. Да будь во мне хоть десятая доля достоинств этого человека, радости моей и гордости не было бы…
— Да насрать. Ты, главное, скажи, что согласен. Мне нужен кто-то, на кого я могу положиться. А ты, Зоб, делаешь все как в старину, по-правильному. Ты прямой, как резак, теперь таких немного осталось. Просто скажи, что ты на это пойдешь.
В облике Доу мелькнуло что-то странное. Как-то слабовольно дрогнули губы. Похоже, Зоб уловил то, чего Доу никогда не выказывал на людях: страх. Да-да, со всей внезапностью он углядел именно его.
У Доу не было никого, к кому он мог бы без опаски повернуться спиной. Не было друзей, а только те, кого он страхом же заставил служить себе, да еще прорва врагов. И оставалось ему лишь довериться малознакомому человеку, потому что тот напоминал ему старого товарища, давно ушедшего в грязь.
Стоимость и цена великого имени. Плоды, пожатые за жизнь в черном теле и черном же деле.
— Конечно же пойду, — вот так взял и сказал Зоб.
То ли он, как бы безумно это ни звучало, на секунду к Доу проникся, осознал одиночество вождя. Или же это тлеющие угли собственных амбиций, которые, как он полагал, давным-давно в одночасье выгорели у могил его братьев, а Доу их разворошил, а они, гляди-ка, после стольких лет возьми да разгорись. В общем, слова прозвучали, а слово, как известно, не воробей. Причем сказал их Зоб без обдумывания, правильно он поступает или нет — в отношении себя, своей дюжины, вообще кого и чего угодно. Тут же возникло жутковатое чувство, что он сделал глупейшую, а главное непоправимую, ошибку.
— Но только пока длится битва, — поспешил оговориться он, отгребая от рокового водопада насколько возможно. — Буду держать брешь, пока ты не подыщешь кого получше.
— Вот и молодчина.
Доу протянул руку, и они скрепили слова рукопожатием. А когда Зоб вновь поднял глаза, его взгляду предстал всегдашний волчий оскал, без малейших признаков слабости, страха или чего-то там еще.
— Зобатый, ты поступил как надо.
Зоб смотрел, как Доу по склону поднимается обратно к камням, и с тяжелым сердцем раздумывал, действительно ли это с вождя упала маска жесткости, или же он просто нашлепнул поверх нее маску мягкости. Поступил как надо. Это что же получается: он, Зоб, только что подписался стать правой рукой у самого ненавистного во всем свете злодея? Человека с количеством врагов бо́льшим, чем у любого в стране, где каждый друг с другом на ножах? И он, Зоб, обещал оберегать жизнь человеку, который ему даже не особо по нраву? Зоб беспомощно застонал. А что скажет дюжина? Замотает головой Йон с лицом, подобным грозовой туче. Дрофд, угрюмо нахохлившись, отведет взгляд. Брек, по обыкновению, начнет яростно тереть виски… Тьфу ты, ведь Брек отошел в грязь. А Чудесница? Именем мертвых, вот уж кто…
— Зобатый!
Вот она, легка на помине, у самого локтя.
— Ау, — Зоб невольно отшатнулся.
— Как харюшка-то?
— А? Да ничего, наверно… Как там все, в порядке?
— Йон получил в руку осколком древка, так что лютует еще больше обычного. Но жить будет.
— А-а. Ну и славно. В смысле, это я не о древке, а о… Так, обо всем. Хорошо, что все хорошо.
Чудесница нахмурилась, подозревая неладное, что неудивительно, исходя из его жалкой попытки что-то от нее скрыть.
— Что тебе там напел наш благородный протектор? Чего он хотел?
— Он хотел…
Зоб пожевал губами. Как бы это складнее высказать… А впрочем, дерьмо все равно дерьмо, какие розочки из него ни лепи.
— Он хотел мне предложить… место возле себя. Вместо Треснутой Ноги.
Зоб ожидал злобного ехидного смеха, уничижающих колкостей, но Чудесница лишь прищурилась.
— Тебе? И зачем?
Хороший вопрос. Зоб и сам начал задумываться.
— Ну, он сказал, что я прямой. Как резак.
— Это и так ясно.
— Еще сказал… что я напоминаю ему Тридуба.
Зоб поймал себя на том, с какой гнилой помпезностью он произносит эти слова. Теперь уж она точно рассмеется. Но Чудесница лишь снова сощурилась.
— То есть, что тебе можно довериться. Ну так это и без того все знают. А мне кажется, причины здесь иные.
— Какие же?
— Ты был тесно связан с Бетодом и его окружением, а до этого с Руддой Тридуба. Так что Доу наверняка думает, что через тебя может обзавестись друзьями, которых у него нет. Или что у него поубавится врагов.
Зоб нахмурился: причины действительно иные. И веские.
— Это одно, — продолжала Чудесница. — А другое, он знает: куда идешь ты, туда и Жужело, а лучше Жужела, если дело запахнет скверно, у себя за спиной и представить кого-то сложно.
Вот черт. Вдвойне права баба. Надо же, все разом так вынюхать и разузнать.
— А, зная Черного Доу, можно с уверенностью сказать: дело обязательно запахнет скверно… Так что ты ему сказал?
Зоб поморщился.
— Я сказал «да».
И с неловкой поспешностью добавил:
— Только пока длится битва.
— Понятно.
По-прежнему ни гнева, ни удивления. Только взгляд. Но такой, что уж лучше кулаком по мордасам.
— А как быть с дюжиной?
— С дюжиной? Э-э…
Стыд-то какой: он ведь об этом даже не подумал.
— Ну наверно, со мной пойдете, если будете не против. Ну а коли захотите обратно по хуторам, по семьям, то…
— То есть на покой?
— Ага.
Чудесница презрительно фыркнула.
— Хочешь сказать, трубка, завалинка и закат над водой? Ну так это для тебя, а не для меня.
— Ну тогда… Тогда, думаю, пусть это пока будет твоя дюжина.
— Что ж. Ладно.
— Получается, ты меня языком, как помелом, не отхлещешь?
— За что?
— Ну, что ни с кем не посоветовался. Для начала. Что мне бы лучше сидеть ниже травы, не высовываться, да чтобы все в дюжине были целы-невредимы, и что старый конь новых барьеров не берет, ну и так далее.
— Так это ты бы стал говорить, Зобатый. А я ж не ты.
Он моргнул.
— Наверно, нет. Значит, ты думаешь, я поступаю как надо? По-правильному?
— По-правильному, говоришь?
Она отвернулась с чуть заметной усмешкой.
— Да, в этом ты весь.
И пошла себе обратно к Героям, одной рукой придерживая рукоять меча. А он остался стоять, один на ветру.
— Именем, язви их, мертвых.
Зоб растерянно оглядел холм, попутно выискивая хоть один уцелевший ноготь, который можно погрызть. Оказывается, невдалеке стоял Хлад. Ничего не говорил, просто стоял. И смотрел. С таким видом, будто ему загородили дорогу. Вот тебе и раз. Лицо у Зоба, и без того кислое, совсем перекосило. Как будто именно это выражение теперь становилось у него естественным. «Худшие враги человека — его собственные амбиции», — сказал однажды Бетод. Вот и получается, что они завели его, Зоба, в то дерьмо, в котором он сегодня нежданно-негаданно очутился по уши.
— Добро пожаловать в срань, — пробубнил он сам себе.
Вот в чем незадача с ошибками. Совершаешь их в секунду. А годы и годы, что уходят на обходные маневры, дурацкую ходьбу на цыпочках, получается, псу под хвост. Вот так по неосторожности отвел на миг глаза, и… Бум.
Судя по всему, их упрятали в какой-то сарай или хлев. Пол земляной, от сырого сквозняка пробирала дрожь. Пахло плесенью и скотом.
Финри завязали глаза и, держа под мышки, через мокрое поле поволокли куда-то в деревья. За ноги цеплялись колосья, кусты хватались за платье. Хорошо, что на ней были сапожки для верховой езды, иначе ноги в конце концов оказались бы босыми. Финри почудилось, что сзади она слышала шум сражения. Ализ еще какое-то время вопила, голос все больше садился, и наконец она умолкла. Давно бы так, тем более что это ничего не меняло. На скрипучей лодчонке переправились через реку, судя по всему, на северный берег. И вот их запихнули сюда, хлопнула дверь, громыхнул засов. Теперь они сидели в темноте и ждали неизвестно чего.
Когда восстановилось дыхание, Финри почувствовала боль. Кожа под волосами горела, глухо шумело в голове, при повороте шеи стреляло между лопатками. Хотя она, бесспорно, была в несравненно лучшем положении, чем те, кого заперли в западне гостиницы.
Неизвестно, добрался до безопасного места Хардрик или его настигли в поле и бесполезное послание он так и не доставил. Перед глазами стоял балагур-майор, с бесконечно удивленным видом ковыляющий с разбитой в кровь головой. Мид, держащийся за рану на шее, из которой с журчанием хлещет кровь. Все они мертвы. Все.
Она судорожно вздохнула и прогнала эту мысль. Проку от нее не больше, чем канатоходцу от предательской мысли про землю. «Надо смотреть вперед, — учил ее отец, забирая очередную фишку при игре в квадраты. — Сосредоточивайся на том, что ты можешь изменить».
Ализ с той самой минуты, как захлопнулась дверь, не переставала бурно рыдать. Финри ужас как хотелось влепить ей пощечину, жаль, руки связаны. Неужели непонятно, что рыдания не помогут отсюда выбраться. Хотя толковых мыслей насчет этого тоже не приходило.
— Тихо ты, тихо, — сердитым шепотом увещевала Финри. — Прошу тебя, тише. Ты мешаешь мне думать. Ну пожалуйста.
Рыдания перешли в хныканье, что едва ли не хуже.
— Они нас убьют? — не то спрашивала, не то утверждала сквозь хлюпанье Ализ. — Замучат?
— Нет. Иначе они бы это уже сделали.
— Тогда что с нами сделают?
Вопрос вклинился меж ними бездонной пропастью, заполняло которую лишь нестройное дыхание. Финри, скрипя зубами от боли в шее и спине, удалось принять сидячее положение.
— Мы должны думать, понимаешь? Смотреть вперед. Пытаться бежать.
— Как? — промямлила Ализ.
— Как сумеем! Надо пытаться. У тебя руки свободны?
— Нет.
Финри, покряхтывая от натуги, поползла, извиваясь, по полу; платье скользило по влажной земле. Наконец она прижалась спиной к стене и стала пробираться вдоль нее, ощупывая пальцами влажную каменную кладку.
— Ты здесь? — боязливо вскрикнула Ализ.
— Ну а где, по-твоему?
— А что ты делаешь?
— Пытаюсь освободить руки.
Платье возле талии за что-то зацепилось, да так, что порвалась ткань. Финри, елозя лопатками по стене, подобралась к тому месту, перебирая пальцами по лоскуту. Заржавелая скоба. Финри взялась соскребать похожую на окалину ржавчину большим и указательным пальцами. Под ней, даря внезапную надежду, обнаружилась зазубренная поверхность. Финри, как могла, развела запястья, стараясь угодить на нее стягивающими руки путами.
— Ну освободишь ты руки, — пронзительным голосом допытывалась Ализ, — дальше что?
— Твои освобожу, — сдавленно произнесла занятая делом Финри. — А потом ноги.
— И что? А дверь? Там же, наверно, часовые? Где мы? Что нам делать, если…
— Не знаю! — Финри понизила голос. — Не знаю пока. Победа дается не сразу.
Она усердно пилила веревку о скобу.
— По-бе-да да-ет… А!
Финри упала набок, ощутив, как на руке оставил жгучий след металл.
— Что?!
— Порезалась. Ничего, не волнуйся.
— Что значит «не волнуйся»! В плену у северян, и не волноваться! Да какое там северян — у дикарей! Ты разве не видела…
— Я в смысле, о порезе не волнуйся. Да, все я видела.
Необходимо сосредоточиться на том, что можно изменить. Свободные от пут руки — ради этого стоит побороться. Согнутые в коленях ноги ныли от напряжения, пальцы скользили от крови, лицо — особенно под повязкой — чесалось от пота. С каждым движением плеч нарастал гул в голове, жжение в шее. Веревки ерзали по полоске заржавленного металла — туда-сюда, туда-сюда. Финри в отчаянии причитала:
— Да-чтоб-вас-да-драть-вас-да-чтоб… А!
Все, лопнули путы! Первым делом она сдернула с глаз и отбросила повязку. Впрочем, на зрение это особо не повлияло. Щели света вокруг двери, между досками. Стены лоснятся сыростью, по полу разбросаны клочья грязной соломы. В нескольких шагах на коленях поникла Ализ — платье в грязи, связанные руки уныло висят спереди.
Поскольку лодыжки все еще связаны, Финри подскочила к ней вприпрыжку и встала на колени. Первым делом она стянула с Ализ повязку и взяла ее руки в свои. Заговорила медленно, глядя прямо в опухшие красноватые глаза:
— Мы сбежим. Мы должны. У нас получится. Вот увидишь.
Ализ кивнула, на губах обозначилась робкая, с проблеском надежды улыбка. Финри деловито глянула на ее запястья, вцепилась сломанными ногтями в узлы, зажав от усердия зубами кончик языка. Затекшие пальцы распутывали веревки…
— Откуда он знает, что они у меня?
Финри сковал холод. Точнее, мороз. Вопрос на языке северян и тяжелые шаги, все ближе. Чувствовалось, как рядом в полутьме тоже застыла, затаив дыхание, Ализ.
— Очевидно, у него свои способы.
— Пускай его способы канут в черноте темного мира, мне до них нет дела.
Голос великана — мягкий, тягучий, но определенно с призвуком гнева.
— Женщины принадлежат мне.
— Он хочет всего одну.
Второй голос звучал так, будто в горло насыпали песка, эдаким скрежещущим шепотом.
— И которую?
— Ту, что с коричневыми волосами.
В ответ сердито фыркнули.
— Нет. Я замыслил, что она принесет мне детей.
Глаза у Финри невольно округлились, дыхание перехватило. Это что, речь идет о… ней? Закусив губу, она взялась за путы Ализ с удвоенной силой.
— И сколько же тебе надо детей? — шелестел шепот.
— Сколько захочу, столько и надо. И детей благовоспитанных. По образу и подобию Союза.
— Чего?
— Ты слышал. Цы-ве-ле-зованных, — не без труда выговорил сложное слово великан.
— Которые едят вилкой и все такое? Был я в Стирии, был в Союзе. Цы-ве… — как ты ее там назвал — далеко не все, что требуется в этой жизни, поверь мне.
Пауза.
— А правда, что у них там есть дырки, куда срешь, а говно из-под тебя само уносится?
— Ну и что? Говно, оно и есть говно. И если уносится, то все равно куда-нибудь приплывает.
— Хочу цывелезацию. И детей цывелезованных хочу.
— Ну так пользуй ту, с желтыми волосами.
— Мне она не так радует глаз. И она трусиха. Только и делает, что плачет. А та, с коричневыми волосами, убила моего человека. В ней есть кость. Храбрость дети получают от матери. Зачем мне дети-трусы?
Шепот сделался тише, ушел за пределы слышимости. Финри, кляня все и вся, вцепилась в путы не только ногтями, но и зубами.
— Что они там говорят? — донесся шепот Ализ, прерывистый от страха.
— Нифево, — вгрызаясь в веревки, отозвалась Финри. — Нифево таково.
— Мы с Черным Доу скрепили союз кровью, — снова прорезался голос великана.
— Скрепить-то скрепили. Тут сомнения нет. Но учти, у него цепь верховного вождя.
— На его цепь я клал три кучи. Стук Врасплох хозяевами считает только небо и землю. А Черный Доу мне не указ.
— Так он и не указывает, а всего лишь учтиво просит. Можешь отказать. Я ему передам. А там посмотрим.
Пауза. Финри дернула зубами веревку, и проклятый узел начал наконец поддаваться. Дверь со стуком распахнулась, и женщины, щурясь, застыли в ярком свете. В проеме стоял какой-то верзила. Постепенно стало видно, что один глаз у него странно блестит. Вот верзила шагнул под притолоку, и Финри поняла, что глаз этот отлит из металла и вставлен в здоровенный шрам не то от раны, не то от ожога. Столь чудовищной образины Финри в жизни не видывала. Ализ лишь слабо ахнула, боясь даже завопить.
— Она, эта твоя женщина, успела развязаться, — прошелестел верзила через плечо.
— Вот видишь. Я же говорил, в ней есть кость, — послышался голос великана. — Передай Черному Доу, что за это будет назначена цена. Цена за женщину и отдельная за уязвление чувств.
— Передам, передам.
Верзила приблизился, на ходу снимая что-то с пояса — судя по отблеску в сумраке, нож. Увидела это и Ализ и, всхлипнув, пугливо стиснула ладонь Финри; та ответила ей тем же. Что делать, на ум не приходило. Одноглазый опустился перед ними на корточки, сложив на коленях руки и лениво поигрывая ножичком. Взгляд Финри метнулся с блестящего острия на блестящий глаз — неизвестно, что внушало больший ужас, первое или второе.
— Всему есть цена, верно? — прошептал он.
Молниеносным движением ножик рассек путы на лодыжках. Вторым движением верзила выхватил из-за спины парусиновую суму, и голова Финри внезапно очутилась в пропахшей гнилым луком темноте. Финри поволокли прочь, вырвав у нее из руки квелую ладонь Ализ.
— Ты куда? — беспомощно пискнула та. — А как же я? А как…
Слышно было, как сзади стукнула дверь.
Пожалуй, «со всей наивозможной» следовало вычеркнуть, и лучше вообще переписать письмо, но нет времени. Он отбросил перо, сложил бумагу, не позаботясь ее промокнуть, и сунул за нагрудник.
«Возможно, этот листок отыщут на моем загаженном всякой дрянью трупе. Скажем, с драматично окровавленным уголком. Последнее письмо. Зачем, и кому? Семье, зазнобе? Друзьям? Нет, никого из перечисленных у этого печального болвана нет. Вместо них оно адресовано королю! И вот оно вносится на бархатной подушечке в тронную залу его величества, чтобы вызвать, быть может, запоздалый укол сожаления. Ах, бедный Горст, как недостойно его использовали! Как несправедливо лишили должности! Увы, кровь его оросила чужие поля, вдали от света и тепла моей благосклонности! Так, а что у нас на завтрак?»
На Старом мосту достигал критического момента третий по счету натиск. Узкий двойной пролет представлял собой сплошную шевелящуюся массу, а сзади вяло перетаптывались ряды солдат, ожидая очереди вступить в схватку, сменив раненых, истощенных и тех, кто так или иначе отползал в противоположном направлении. Решимость людей Миттерика колебалась. Это читалось на бледных лицах офицеров, слышалось в их взвинченных голосах, в стенаниях раненых. Успех и поражение качались на острие ножа.
— Где этот чертов Валлимир?! — орал Миттерик всем и одновременно никому. — Подлый трус, уволю с позором к чертям собачьим! Сам, разрази меня гром, поведу солдат в бой! Куда девался этот олух Фелнигг? Где… что… кто…
Слова генерала тонули в общем гвалте. Горст спускался к реке, а настроение у него с каждым шагом поднималось, как будто с плеч по кускам падало свинцово-тяжелое бремя.
Мимо проковылял раненый, опираясь на товарища, к глазу он прижимал окровавленную тряпицу. Кого-то в следующем году недосчитаются на состязаниях лучников. Еще одного протащили на носилках, он исходил жалобным криком, обрубок ноги был туго перевязан промокшей от крови холстиной. Отгулял, приятель, свое в парке. Горст весело скалился на раненых, стонущих по обочинам грязного тракта, бойко им салютуя. «Не повезло, товарищи мои! Жизнь — лярва, правда?»
Он прошел через скопление людей, пробрался через более плотную толпу, протиснулся через многорукую толчею. Волнение вокруг нарастало. Люди теснились, пихались локтями, выкрикивали бессмысленные ругательства. Опасно колыхались всевозможные клинки и острия. Иногда сверху шлепались шальные стрелы, уже не градом, а как-то стеснительно, по одной да по две. «Подарочки от наших друзей с той стороны. Нет, в самом деле, не надо бы». Грязная тропа под ногами Горста выровнялась, потом пошла на подъем, сменилась старыми каменными плитами. Отсюда виднелась река, замшелый парапет моста. Из общего гвалта начал выделяться металлический лязг битвы, берущий за сердце, как голос любимой средь шумной комнаты. Как дымок от трубки с опием, что трогает ноздри морфиниста. «У всех свои порочные слабости. Своя мелкая одержимость. Питьем, женщинами, карточной игрой. А у меня — вот эта».
Тактика и техника здесь бесполезны, дело лишь в грубой силе и ярости, а в этом у Горста не было достойных соперников. Он, набычась, раздвигал толпу, как несколькими днями ранее вытягивал застрявшую в слякоти повозку. Толпа подавалась не сразу: вначале пришлось покряхтеть, потом порычать и пошипеть; тем не менее он прокладывал путь, как вспахивает почву лемех, бесцеремонно тесня солдат щитом и плечом, переступая через погибших и раненых. Никаких разъяснений, извинений. Никаких экивоков с раскланиваниями.
— Прочь с дороги, срань! — процедил он.
Ударом щита свалил лицом вперед солдата и прошел по нему, как по ковру. Мелькнул металл, и в щит впилось копье. На миг подумалось, что это месть солдата из Союза, и тут Горст увидел северянина.
«Приветствую, друг мой!»
Горст пытался взять в нужное положение меч, когда сзади его с жесточайшей силой кто-то или что-то толкнуло, и он вдруг очутился с владельцем копья нос к носу. Бородатая харя, шрам на верхней губе. Горст шибанул в нее лбом, и еще раз, и еще; сбил на землю и топнул несколько раз по вражьей голове, пока та под каблуком наконец не треснула. Оказывается, он все это время орал во все горло фальцетом, за словами не следя, если только это были слова. Вокруг все делали то же самое, громогласно кроя друг друга последними словами, которые тому, кому предназначались, скорее всего, не были даже понятны.
Просвет неба сквозь чащобу копий, в которую Горст сунул меч; согнулся и исчез еще один северянин, с сиплым выдохом через застывший в унылом изумлении рот. Для размаха было слишком тесно, и Горст, стиснув зубы, выдрал меч и вогнал его снова, и еще, и еще, острием утыкаясь в доспехи, погружаясь в плоть, прочертив кому-то алую борозду на руке. Над щитом возникла рычащая образина, которую Горст взялся отгонять ударами щита по груди, по скулам, по ногам. Северянин пятился, пятился, вот он, скуля, кувыркнулся через парапет, уронил блеснувшее копье в бурлящую быстрину, но еще держался, побелевшими пальцами вцепившись в камень. Кровь стекала из распухшего носа, глаза смотрели умоляюще. «Пощады тебе? Помощи? Хотя бы перестать колошматить? В самом деле, разве все мы не люди, молочные братья на этой кривой дороге жизни? Кто знает, встреться мы в иных обстоятельствах, так, глядишь, стали б неразлучными друзьями?»
Горст врезал щитом по руке, под кованой кромкой хрястнули кости и человек полетел в воду.
— Союз! — провопил кто-то. — Союз!
Не он ли, часом? Солдаты рванулись вперед, снова на подъеме, понеслись по мосту неудержимой лавиной, неся Горста к северу поленом на гребне волны. Он срезал кого-то мечом, раскроил чью-то голову углом щита так, что чуть не лопнула лямка под рукой. При этом на лице Горста сияла улыбка, а каждый вдох обжигал бесшабашной, хмельной радостью. «Вот это жизнь! Это жизнь! Не для них, само собой, но…»
Внезапно он шагнул в пустое пространство. Впереди распахнулся простор полей с нежно колышущимися на ветру колосьями, золотистыми под мягким вечерним солнцем — ни дать ни взять картина рая, обещанного Пророком гуркским праведникам. Северяне бежали, одни вспять, другие навстречу — контратака, возглавляемая рослым воином в пластинах из черного металла поверх черной кольчуги. В одной руке, защищенной боевой рукавицей, он держал длинный меч, в другой — массивную палицу; в вечернем свете сталь поблескивала тепло и приветливо. За воином кованым клином следовали карлы с ярко размалеванными щитами.
— Скейл! Скейл! — скандировал хор голосов.
Натиск Союза застопорился; лишь неохотно колыхнулись передние ряды под весом тех, что напирали сзади. Горст стоял и смотрел, улыбаясь уходящему солнцу; стоял и не смел пошевелиться из опасения, что это чувство вдруг исчезнет. Возвышенное блаженство, какое в детстве навевали сказки. Или картина в библиотеке его отца, где Гарод Великий готов скрестить мечи с Ардликом Колонским. Встреча богатырей. Сплошь стиснутые зубы и сжатые ягодицы. Славные жизни, славная смерть и славная… слава?
Человек в черном всходил на мост, стуча по камням башмачищами. Вот он рубанул сплеча, и Горст едва успел парировать удар грозно пропевшего у руки лезвия. Грянула палица, оставив в поднятом щите вмятину как раз в том месте, где мгновение назад во всей своей уязвимости находился нос. Горст возвратил два чудовищной силы удара, сверху и снизу; от первого человек в черном увернулся, второй блокировал ручкой палицы, другой рукой махнув на Горста мечом, от которого тот отскочил, спиной, как к опоре, припав к щиту какого-то солдата Союза.
Он был силен, этот воин Севера, и храбр, но силы и храбрости не всегда достаточно. Можно подумать, Горст не изучил все мало-мальски значимые тексты о мечевом бое, когда-либо записанные на пергаменте или бумаге. Не упражнялся по три часа кряду каждый день, начиная с четырнадцати лет. Не пробежал десяток тысяч миль в доспехах. Не перенес горькие, с ума сводящие годы унижения. А что самое худшее, ему все равно, выиграть или проиграть.
Клинки встретились в воздухе с оглушительным лязгом, но у Горста удар получился немного выверенней, и северянин потерял равновесие, чуть сильнее припав на левое колено. Горст набросился на него, но прежде чем успел замахнуться, чье-то оружие ударило по наплечнику, и он, оступившись, упал к черному человеку в руки и они затоптались в неуклюжем объятии. Северянин пробовал ударить его рукояткой палицы, подмять, стряхнуть. Горст держался. Он смутно сознавал ход боя вокруг; людей, сомкнувшихся в отчаянной схватке, вопли истязаемой плоти и страдающего металла; тем не менее он, полузакрыв глаза, был весь поглощен единоборством.
«Когда я последний раз кого-то обнимал? Когда я вышел в первый круг состязания, обнимал ли меня отец? Нет. Твердое рукопожатие. Неловкий хлопок по плечу. Быть может, он бы и обнял меня, стань я победителем в первом круге, но я им не стал, как он и предрекал. В таком случае, когда? Когда за это платили женщины? Едва знакомые мне мужчины в бессмысленном пьяном братании? Но никогда, чтобы этак. Равного мне, который действительно меня понимает. Если бы это только могло продлиться…»
Он отскочил, уклонившись от просвистевшей палицы, человек в черном шатнулся вперед. Клинок Горста метнулся к его голове, когда человек выпрямлялся, но тот успел отразить удар; меч вылетел у него из руки и упал под ноги сражающихся. Человек в черном разъяренно взревел, делая зловещий замах палицей. Слишком много мускульной силы; недостает точности. Горст видел траекторию и легко отразил удар щитом, а сам сделал резкий выпад, вымеренный, как на занятии по фехтованию, целя рубленым ударом по уязвимому левому колену. Лезвие меча задело латную юбку и через кольчугу врезалось в цель. Человек в черном пошатнулся, оставшись на ногах лишь благодаря тому, что схватился за парапет; палица царапнула по замшелому камню.
Горст движением косца вскинул меч и, выдохнув носом, нанес удар, на этот раз по филигранности уже не фехтовальный. Удар пришелся прямо по массивному предплечью — по пластине доспеха, плоти и кости. Меч рубанул по старому камню внизу и словно из него высек струи крови, металлические кольца и каменную крошку.
Человек в черном, по-бычьи фыркнув, рывком выпрямился и взревел, замахнувшись для смертельного удара палицей — действительно смертельного, если бы рука у него еще была. К разочарованию в какой-то степени их обоих, рукавица и с полпредплечья, как предугадывал Горст, повисла на уцелевшем куске кольчуги, а палица, как игрушечная, болталась на запястье, прихваченная кожаным ремешком. Лица противника Горст не различал, но и без того чувствовал его нешуточное смятение.
Он двинул его щитом в голову; из отрубленной руки воина густыми черными каплями брызгала кровь. Человек неуклюже нащупывал на поясе кинжал, но длинный меч Горста звонко жахнул по черному забралу, оставив посередине яркую вмятину. Человек, раскинув руки, сделал нетвердый шаг, покачнулся и рухнул на спину как большое, срубленное под корень дерево.
Горст поднял щит и окровавленный меч, как дикарь потрясая ими перед несколькими застывшими в смятении северянами, и неистово завопил:
— Моя взяла, шваль! Моя, мерзавцы! Моя взяла-а-а!!
Словно это прозвучал приказ, северяне всем скопом повернули и ринулись на север, сквозь колосья полей, отчаянно стремясь унести ноги. Их прыти мешали хлопающие кольчуги, усталость и панический страх, а сзади, как лев среди козлов, метался Горст.
В сравнении с утренней рутиной это было все равно что танец по воздуху. Вот рядом шарахнулся заскуливший от ужаса северянин. Горст прикинул направление его движения, соразмерил замах руки и начисто срубил ему голову, которую тот сам подопнул коленом, падая. Какой-то юнец кинул в него копье, с искаженным от страха лицом глядя через плечо. Горст щедро шлепнул сопляка лезвием плашмя, и тот с воем полетел в колосья. Все шло на удивление, до нелепости легко. Одному северянину Горст отсек ноги, другого, нагнав, свалил ударом в спину, третьему отрубил руку и дал ему уковылять — далеко он не ушел и брякнулся навзничь со щитом. Это что, все еще битва? Славное единоборство человека с человеком? Или же просто убийство? Впрочем, сейчас его подобные тонкости не занимали. «Я не умею травить байки или вести светскую беседу. А вот это я делать умею. Видно, для того и создан. Бремер дан Горст, властитель мира».
Он рубил направо и налево, оставляя за собой изувеченные тела. Навстречу попалась пара нетвердо бредущих в обнимку северян — он свалил и их. Превращал людей в груды мяса бездумно, напропалую. Вот так шел и шел, победно порыкивая и рассекая встречных с поперечными, как какой-нибудь безумный мясник. Справа проплыл хуторок, а за ним в отдалении показалась длинная стена. Северян навстречу и под руку больше не попадалось. Горст оглянулся.
Из людей Миттерика следом никто не шел. Они остались возле моста, в сотне шагов позади. В полях он был совершенно один, штурмуя позиции Севера в единственном числе. Горст неуверенно остановился, малиновым пятнышком в колышущемся море ячменя.
Над колосьями вынырнул тот паренек, которого он недавно припечатал. Был он в кожушке с окровавленным рукавом. Без оружия. Юнец затравленно глянул и юркнул мимо, мелькнув так близко, что ничего не стоило рубануть его, не сходя с места. Однако внезапно это показалось до противности бессмысленным.
Хмельной восторг битвы испарялся, и вновь наваливалось на плечи столь знакомое бремя. «Как быстро меня засасывает трясина уныния. Вновь на лице моем смыкаются ее зловонные воды. Досчитать всего лишь до трех, и я опять все тот же печальный выродок, известный и презираемый всеми». Он оглянулся на свой след. Цепочка зарубленных тел уже не вызывала никакой гордости.
Он стоял, втягивая воздух сквозь зубы, чувствуя, как кожу пощипывает пот. Хмурясь, глядел на стену, что тянулась по полю на севере, поверху серебрились копья, а внизу стягивались потрепанные в бою ратники.
«Быть может, имеет смысл совершить бросок в одиночку? А что: доблестный дан Горст, глядите, вон он! Набрасывается на врага! Тело его гибнет, но имя его будет жить вечно! — Горст фыркнул
Он уронил с руки битый-перебитый щит, вынул двумя пальцами из-за нагрудника сложенное письмо и, смяв в кулаке, выбросил в колосья. «Какая пафосная, глупая писулька. Стыдно должно быть».
На этом Горст повернулся и, поникнув головой, пошел обратно в сторону моста.
Один солдат Союза по какой-то причине достаточно долго преследовал бегущее воинство Скейла — рослый, дюжий человек в тяжелых доспехах и с мечом в руке. Вид у него был, надо сказать, не особенно победный. В чистом поле он смотрелся до странности одиноко. Чуть ли не так же покинуто, как чувствовал себя сейчас Кальдер. Спустя какое-то время этот человек повернулся и побрел обратно к мосту. К тем самым окопам, что давеча вырыли люди Скейла и где теперь размещался Союз.
Не все драмы на поле боя проистекают из славных баталий. Некоторые происходят из-за тех, кто попросту там сидит и бездействует. Тенвейз никакой подмоги так и не прислал. Кальдер не сделал и шага. Причем это даже не было его сознательным решением. Он просто без толку простоял, пялясь невесть куда в окуляр в оцепенелой агонии нерешительности, и тут вдруг все люди Скейла, которые еще были на что-то способны, обратились в повальное бегство, а солдаты Союза перешли через мост.
Хорошо, что пока они этим удовлетворились. Вероятно, не захотели рисковать и прорываться на исходе дня. Они вполне могут возобновить продвижение завтра, и всем это известно. Они хорошо укрепились на северном берегу реки и не испытывают недостатка в численности, несмотря на цену, которую их заставил заплатить Скейл. Хотя цена, которую заплатил при этом сам Скейл, оказалась едва ли не выше. К стене все еще, прихрамывая, подтягивались разбитые карлы, перебирались через нее и валились порознь прямо в колосья, грязные, перемазанные в крови, сломленные и изможденные. Одного Кальдер остановил, положив руку на плечо:
— Где Скейл?
— Убит! — рявкнул тот, сердито стряхивая руку принца. — Убит! А вы почему не пришли, подлюги? Почто нам не пособили?
— Там, за ручьем, люди Союза, — виновато пояснил Бледноснег, отводя хмурого карла.
Кальдер этого толком и не слышал. Он стоял в воротах, отрешенно глядя через густеющий сумрак полей в сторону моста. Он любил своего брата. За то, что тот был постоянно на его стороне, даже когда все были против него. Потому что нет ничего важнее, чем родня. Он ненавидел своего брата. За тупость, за силу. За то, что он стоит у него на пути. Потому что нет ничего важнее, чем власть.
И вот брат мертв. И умер он, получается, из-за Кальдера. Из-за его бездействия. Разве это не то же самое, что убить человека?
Ему думалось о том, насколько это осложнит жизнь. Обо всех дополнительных задачах, которые ему придется взвалить на себя; об ответственности, которую он не готов принять. Теперь он единственный наследник бесценного достояния отца, всех его раздоров и тяжб, вражды и ненависти. И чувствовал Кальдер сейчас не горе, а скорее раздражение, которому сам втихомолку дивился. Все смотрели на него. Наблюдали, ждали поступков. Чтобы вынести суждение, что он за человек. А он растерялся; растерялся от самой мысли, почему это единственное чувство, которое у него вызывает смерть брата. Не вины, не печали, а холода. И еще злости.
И чем дальше, тем ее становилось больше.
Суму стянули с головы, и Финри сощурилась. Комната была пыльная, с двумя подслеповатыми оконцами и низким, просевшим посередине потолком; со стропил свисали клочья паутины.
В паре шагов от Финри властно расставил ноги северянин, уперев руки в бока, а голову слегка откинув назад, в позе человека, привыкшего к неукоснительному и быстрому подчинению. Короткие волосы с проседью, лицо острое, как долото, в зарубках старых шрамов. На плечах мягко поигрывала блеском звеньев массивная золотая цепь. Персона, безусловно, важная. Во всяком случае, таковой себя считает.
За ним стоял человек постарше, продев большой палец в пояс возле рукояти видавшего виды меча. Скулы серебрились не то длинной щетиной, не то короткой бородой, а на щеке красовался свежий рубец, багровый с розовыми краями, прошитый безобразными стежками. Вид у человека был какой-то невеселый и вместе с тем подчеркнуто решительный, как будто он не ожидал впереди ничего хорошего, но не видел способа этого избежать, а потому был намерен нести свою ношу до конца, чего бы это ему ни стоило. Видимо, подручный человека с цепью.
Глаза Финри привыкли к скудному свету, и она различила в затенении у стены третью фигуру — как ни странно, женщины. Причем с черной кожей. Женщина была высокая и худая, в длинном распахнутом плаще, под которым виднелось тело, перемотанное повязками из марли. Впечатление такое, будто она росла прямо из пола.
Несмотря на соблазн, Финри в ее сторону не обернулась. Вместе с тем она чувствовала, что за спиной у нее еще один человек, хрипло дышит на пределе слышимости. Наверняка тот самый, с металлическим глазом. Вот бы знать, держит ли он сейчас в руке свой ножичек, и если да, то как близко от ее спины. От одной этой мысли зачесалась кожа под грязнющим платьем.
— Это, что ли, она и есть? — едко ухмыльнулся человек с цепью.
Когда он повернул голову к чернокожей, стало заметно, что на месте одного уха у него лишь складка от старого шрама.
— Да.
— Что-то она не выглядит спасением от моих передряг.
Женщина немигающе уставилась на Финри.
— Быть может, раньше она выглядела поприличней.
Глаза у нее были как у ящерицы, глянцево-черные и пустые.
Человек с цепью сделал шаг, и Финри заставила себя не отпрянуть и не съежиться. Что-то в облике и повадках этого исчадия исподволь давало понять, что он может вот-вот сорваться на насилие, а каждое незначительное с виду движение может обернуться ударом кулаком или головой, если не хуже. Что его так и тянет ее удушить и он постоянно себя сдерживает, пытаясь как-то отвлечься разговором.
— Ты знаешь, кто я?
Финри приподняла подбородок, пытаясь, наверняка безуспешно, выглядеть неустрашимой. Сердце билось о ребра так, что это непременно слышалось со стороны.
— Нет, — ответила она на языке северян.
— А, так ты меня понимаешь.
— Да.
— Я Черный Доу.
— Вот как, — она даже не знала, что сказать. — Я думала, ты выше.
Доу приподнял бровь с полоской шрама и оглянулся на подручного. Тот с присущей возрасту степенностью пожал плечами.
— Ну что сказать? Ты короче, чем твоя репутация.
— Все мы в основном такие.
Доу, прищурившись, оглядывал Финри, осмысливая ее фразу.
— Ну а твой отец? Он выше меня?
Им известно, кто она. И кто ее отец. Непонятно как, но они все знают. Это или хорошо, или очень-очень плохо. Она взглянула на человека постарше, и тот, кажется, чуть виновато улыбнулся, но тут же болезненно поморщился — видно, напряг швы. Детина с металлическим глазом переступил с ноги на ногу, отчего скрипнула половица. Нет, от этой своры ничего доброго не жди.
— Мой отец примерно с тебя, — ответила Финри сипловатым полушепотом.
Доу осклабился.
— Что ж, получается, рост, черт возьми, в самый аккурат.
— Если ты думаешь добиться от него через меня какой-то выгоды, то будешь разочарован.
— В самом деле?
— Ничто не поколеблет его перед долгом.
— А лишиться тебя ему разве не жалко?
— Жалко. Но он лишь жестче будет сражаться с тобой.
— О, да я такого человека сердцем чувствую! Сильный, преданный, от правильности так и пучится. Снаружи прямо-таки железо, а внутри… — Доу постучал себя пальцем по груди и грустно скривился, — внутри он все чувствует. Все как есть чувствует, вот здесь. Берет на душу. И плачет втихую, когда рядом никого нет.
Финри посмотрела на него как могла твердо.
— Я вижу, вы с ним близки.
Доу выставил оскал, как убийца выставляет нож.
— Сдается мне, мы с ним вообще как долбаные близнецы-братья.
Его подручный фыркнул; женщина обнажила в улыбке полный рот до невозможности белых, безупречных зубов. Детина с металлическим глазом не произнес ни звука.
— Ну вот и хорошо, что ты не надеешься на поблажки от своего папаши. Тем более что в мои намерения не входит тебя выторговывать, просить выкуп или даже отсылать ему твою голову через реку в коробочке. Хотя посмотрим, как пойдет разговор — ты еще можешь изменить мое мнение на этот счет.
Возникла долгая пауза, Доу смотрел на Финри, а она на него. Как обвиняемая, ждущая от судьи оглашения приговора.
— А я тебя, пожалуй, отпущу, — сказал он. — Пусть знает, что мне уже обрыдло лить кровь за эту никому не нужную хренову долину. Передашь ему, что я желаю потолковать.
Он громко втянул воздух и пожевал его губами как что-то скверное на вкус.
— Поговорить насчет… мира.
Финри моргнула.
— Поговорить?
— Точно.
— Насчет мира?
— Ага.
Голова пошла кругом. Словно хмель загулял по телу от внезапной надежды жить, увидеть мужа и отца. Однако это надо отодвинуть в сторону, смотреть глубже. Финри с глубоким вздохом расправила плечи.
— Мне кажется, замысел не самый удачный.
Отрадно было видеть на лице Черного Доу неподдельное удивление.
— Да? А что так?
— Да вот так.
Трудно выглядеть солидно, когда ты в синяках и ссадинах, рванине, грязи, да еще в окружении непримиримых врагов. Но Финри пыталась. Покладистостью здесь не возьмешь. Черный Доу желает иметь дело с кем-то сильным, вроде него самого. Это придает ему силы в собственных глазах. Так что чем уверенней она будет держаться, тем в большей она безопасности. А потому Финри приподняла подбородок и посмотрела прямиком ему в глаза.
— Тебе нужно сделать жест доброй воли. Дать моему отцу убедиться, что твои намерения серьезны. Что ты хочешь вести переговоры. Доказать свое здравомыслие.
Черный Доу фыркнул.
— Слышь, Зобатый? Добрый жест. От меня.
Его подручный пожал плечами.
— Ну а что. Покажи свое здравомыслие.
— Какое еще доказательство может быть, кроме того, чтобы отослать обратно его дочь без дырки в голове? — проскрежетал Доу, оглядывая Финри сверху донизу. — Или даже наоборот, без головы в ее дырке.
Финри пропустила это мимо ушей.
— После вчерашнего боя у тебя должны оставаться пленные.
Если их всех не перебили. Что вполне возможно, если судить по глазам этого изувера.
— Конечно, пленные у нас есть. — Доу, подходя ближе, склонил голову. — Или ты меня совсем уж за зверя держишь?
Честно признаться, да.
— Я хочу, чтобы их освободили.
— Да неужто. И прямо-таки всех?
— Именно.
— Небось еще и за здорово живешь?
— Жест доб…
Он дернулся вперед, чуть ли не нос к носу; на крепкой шее вздулись воловьи жилы.
— Да кто ты такая, чтобы что-то тут себе выторговывать, ты, сучка драная…
— Я ничего себе не выторговываю, понял?! — пролаяла Финри в ответ, показывая зубы. — Это ты, драть тебя, думаешь что-то выторговать у моего отца, и он может потребовать у тебя все, что угодно! Иначе б ты и напрашиваться на переговоры не стал!
Щека у Доу задергалась, и на миг Финри пронзила уверенность, что сейчас ее изметелят в хлам. Или же подадут знак палачу с металлическим глазом, и он рассечет ее от головы до задницы. Доу замахнулся, и она поняла: вот она, смерть, на волоске… Но он лишь оскалился и нежно погрозил ей пальцем.
— Однако ты шустрая.
И, повернувшись к чернокожей, добавил:
— А ты не говорила, что она такая хваткая.
— Я потрясена до самого основания, — сказала та с видом потрясенным, как та стена, что у нее за спиной.
— Ну ладно, — согласился Доу. — Так и быть, отпущу кого-нибудь из раненых. Не хватало еще, чтоб они будили меня своими стонами. Выпущу дюжин эдак пять.
— А у тебя их больше?
— Намного, только добрая воля у меня достаточно хрупка. Больше пяти дюжин может и не вынести.
Час назад Финри не знала, как спастись самой. А теперь выйти из всего этого живой да еще вызволить шесть десятков человек — с ума можно сойти. Хотя надо бы попробовать еще кое-что.
— Там со мной взяли еще одну женщину…
— Нет, на это я пойти не могу.
— Ты еще не знаешь, о чем я хочу попросить.
— Знаю, и ничего не могу поделать. Стук Врасплох, тот тварина-дикарина, что вас пленил? Так ведь он невменяемый, как дикобраз во время случки. И мне он не подчиняется. Да и вообще никому. Ты не представляешь, чего мне стоило заполучить тебя. Ни на кого другого меня уже не хватит.
— Тогда я тебе помогать не возьмусь.
Доу поцокал языком.
— Я тебе вот что скажу. Ум и хваткость, оно, конечно, хорошо, но не достанет же тебе ума пристроить собственную голову под топор. Если ты не поможешь, то мне от тебя проку нет. Или вот возьму и отдам тебя обратно Стуку Отдери Ту Суку, а? Как я вижу, у тебя два выбора. Или вернуться к отцу и насладиться миром, или к той подружке и ублажать… Ну, в общем, понимаешь, что ее ждет. Так что тебе больше по душе?
Финри вспомнилось прерывистое от страха дыхание Ализ там, в темноте. Ее хныканье, когда разлучили их ладони. Вспомнилось, как великан в чересполосице шрамов, словно яйцо всмятку, шмякнул одного из своих головой о стену. Вот бы набраться храбрости и попробовать блефовать. Да уж куда там.
— К отцу, — прошептала она, сдерживаясь, чтоб не разрыдаться от облегчения.
— Да ты не горюй. — Черный Доу снова резанул оскалом убийцы. — На твоем месте я бы и сам так поступил. Счастливо, чтоб тебя, доехать.
На голову ей водрузилась все та же сума.
Зоб дождался, когда Хлад вынесет за дверь девицу в колпаке, подался вперед и, аккуратно подняв палец, задал вопрос:
— Э-э… А что у нас такое происходит, вождь?
Доу насупился.
— Старик, ты у меня вроде как второй. А потому должен быть последним, кто задает мне вопросы.
Зоб примирительно поднял ладони.
— Да так оно и будет. Я и сам всей душой за мир, поверь, но мне не мешало бы понять, отчего ты хочешь его так внезапно, ни с того ни с сего.
— Хочу?! — каркнул Доу, набрасываясь на него, как гончая на след. — Хочу?
Еще ближе, отчего Зоб спиной прижался к стене.
— Сказать бы тебе, чего я хочу! Да я бы хотел весь этот долбаный Союз перевешать и всю эту долину заполнить дымом от их паленого мяса! А Инглию к чертовой матери затопить! Чтобы все эти их Срединные и прочие земли на дно Круга морей, в тартарары, к чертям собачьим! Годится тебе такой мир?
— А, ну да, — Зоб поперхнулся — лучше бы уж ничего не спрашивал. — Ты прав.
— Но в том-то для вождя и пагубность, — рычал Доу ему в лицо. — Дрянная свистопляска обстоятельств, дудка, плясать под которую против души! Знал бы я, что это такое, так вот взял бы эту самую цепь и вышвырнул ее к чертовой матери в реку, с Девятипалым заодно. Тридуба меня предостерегал, да я не слушал. Нет проклятия худшего, чем заполучить то, чего жаждешь.
Зоб поморщился.
— Но тогда… зачем оно?
— А затем, что мертвым ведомо: не миротворец я. Но и не дурень набитый. Твой дружок Кальдер, может, и ссыкунишка, но говорит дело. Рисковать жизнью за то, чего можно добиться простыми уговорами — дураком быть. Не у всех мой аппетит к драке. Люди измотаны, а Союз нашим числом не одолеть. И если ты, Зобатый, того не замечаешь, то мы с тобой по самые яйца торчим в яме с кровожадными гадами. Железноголовый, Золотой, Стук Слоновий Пук — да я этим мерзавцам даже хер свой подержать не доверю, когда ссу! Того и гляди откусят! Лучше уж покончить со всем этим сейчас, пока мы вроде как при победе и можем стоять с гордой миной.
— Справедливо сказано, — снова поперхнувшись, просипел Зоб.
— Да будь у меня то, что мне нужно, о каких бы переговорах могла идти речь!
Дернув щекой, Доу поглядел на Ишри — она так и стояла у стены с лицом непроницаемо-бесстрастным, как черная маска. Облизнув губы, он смачно сплюнул.
— Что ж, возобладали те, у кого холоднее голова. Ну да ладно, примерим мир, поглядим, не жмет ли. А теперь отволоките эту суку обратно к ее папаше, покуда я не передумал и не вырезал на ней утехи ради кровавый крест, чтоб ее вздрючило.
Зоб протиснулся в дверь боком, как краб.
— Уже в пути, вождь!
— И сколько нам еще здесь маячить, капрал?
— По возможности, чем меньше, тем лучше, Желток, но чтобы при этом не терять лица.
— А это сколько?
— Начать с того, столько, чтобы я из-за темноты не различал твой опостылевший мне образ.
— И нам вот так все время ходить-караулить взад и вперед?
— Что ты. Пройдемся чуток и присядем.
— А где мы найдем место для сидения, которое не мокрое как лягушкина…
— Чш-ш, — прошипел Танни, взмахом руки веля Желтку заткнуться.
С той стороны бугра среди деревьев виднелись люди — трое, из них двое в мундирах Союза.
— Хм.
Одним из них оказался младший капрал Хеджес, гнусная косоглазая крыса в человечьем обличии, он служил в Первом полку уже около трех лет и почитал себя отборным негодяем, хотя на самом деле был не больше чем мелкой сволочью, да к тому же глупой. Тот вид плохого солдата, который портит доброе дурное имя солдатам истинно скверным. Его нескладный долговязый напарник был Танни незнаком; наверное, новый рекрут. Если Хеджес надеется взрастить из него на свой лад что-то вроде Желтка, то помесь получится такая, что лучше о том не думать.
Оба держали мечи у груди северянина, по которому сразу было видно, что он не воин. Одет в грязный перепоясанный плащ, на плече лук и колчан с несколькими стрелами, другого оружия нет. Наверное, охотился или ставил силки, и вид такой растерянно-бестолковый. У Хеджеса в руке болталась черная пушная шкурка. Словом, немудрено, что здесь за сыр-бор.
— Ба-а, младший капрал Хеджес!
Танни с улыбкой стал непринужденно спускаться по берегу, руку держа на рукояти меча просто с тем, чтобы все видели, что он при нем. Хеджес затравленно покосился.
— Не лезь, Танни, — буркнул он. — Нашли его мы, так что он наш.
— Ваш? Это где, интересно, в уставе сказано, что пленных или задержанных положено обирать и оскорблять из-за того, что их, видите ли, кто-то нашел.
— Какое тебе дело до устава? И вообще хотелось бы знать, зачем ты здесь ошиваешься.
— А затем, что первый сержант Форест послал меня с моим подчиненным Желтком в караул произвести осмотр, не вышел ли кто-то из наших людей за линию заставы, да не приведи бог, если еще и с целью мародерства. И кого же я застаю, как не вас — конечно же, за линией заставы, да еще за грабежом мирного населения. Я считаю это прямым, да что там, вопиющим нарушением устава. А вы, рядовой Желток, так не считаете?
— Я, э-э…
Дожидаться ответа Танни не стал.
— Вы же знаете распоряжение генерала Челенгорма. Мы здесь для того, чтобы, наряду с прочим, завоевывать умы и сердца. А не грабить местных, как это делаете вы, Хеджес. Это недопустимо. Полное противоречие самому смыслу нашего здесь присутствия.
— Чего? — фыркнул Хеджес презрительно. — Да этот засранец генерал Челенгорм… Ха! Умы и сердца? И кто мне это говорит — ты? Ой, сейчас умру со смеху!
— Со смеху, говорите? — Танни нахмурился. — Так вы еще и смеяться? Рядовой Желток, приказываю навести заряженный арбалет на младшего капрала Хеджеса.
— А? — вытаращился Желток.
— Чего-о? — протянул Хеджес.
Танни вскинул руку.
— Повторяю еще раз: навести арбалет!
Желток поднял оружие, и мощный болт неуверенно уставился младшему капралу примерно в район живота.
— Что ли так?
— Ну а как иначе. Ну что, младший капрал Хеджес, будем все так же смеяться? Считаю до трех. Если вы не отдадите северянину мех, я прикажу рядовому Желтку стрелять. Вы всего в пяти шагах, так что кто знает, может, он в вас даже и попадет.
— Ты это, послушай…
— Раз.
— Да послушай ты!
— Два.
— Да хорош, хорош! Так и быть, твоя взяла.
Хеджес кинул шкурку северянину в лицо и сердито затопал в лес.
— Но учти, Танни, ты за это, драть тебя всухаря, заплатишь! Истинно тебе говорю.
Танни все с той же улыбкой его нагнал. Хеджес открывал рот для очередной грозной реплики, когда по голове ему жахнула капралова фляга, в наполненном виде представляющая собой недюжинный вес. Произошло это так быстро, что Хеджес не успел даже пригнуться и полетел прямиком в грязь.
— Драть тебя всухаря,
И, должно быть, подчеркивая смысл уточнения, заехал младшему по званию ногой в пах. Затем он реквизировал у Хеджеса новую флягу, а свою, сильно помятую, повесил обратно себе на пояс.
— Это чтобы я как-то оставался в ваших мыслях.
Он перевел взгляд на нескладного дылду-напарника младшего капрала, застывшего с открытым ртом.
— Что-то желаем добавить, посох ходячий?
— Я… Мы…
— Мы или «му»? Не понял смысла. Пристрелите его, Желток.
— Что? — словно икнул нижний чин.
— Что? — в тон ему икнул и этот самый «посох».
— Да шучу я, шучу, недотепы! Черт вас возьми, неужто шевелить мозгами за всех приходится одному мне? Уволакивай своего засранца младшего капрала обратно в расположение батальона, и если я кого-то из вас снова здесь увижу, то своими руками, черт возьми, пристрелю.
Долговязый помог Хеджесу подняться — в слезах и соплях, ноги полусогнуты, на волосах кровь — и они уковыляли в лес. Танни дождался, пока они скроются из вида, повернулся к северянину и протянул руку.
— Мех, пожалуйста.
Надо отдать должное, никаких трудностей с пониманием языка у охотника не возникло. Посмурнев лицом, он шлепнул шкурку Танни в руку. Шкуренка была, честно сказать, плевая, грубой выделки и с кислым запахом.
— Что у тебя там еще?
Танни, одну руку на всякий случай держа на мече, подошел ближе и начал обшаривать охотника.
— Мы его что, грабим?
Арбалет у Желтка был наведен на северянина, то есть в неуютной близости от самого Танни.
— А что? Или ты сам не был в свое время осужден за воровство?
— Я же говорил, что не крал.
— Вот они, слова любого вора. Это не грабеж, Желток, это война.
При северянине оказалось несколько полосок сушеного мяса, и Танни их прикарманил. Потом еще нашлось кресало с кремнем; их капрал отбросил. Денег не было, что неудивительно: монеты в этих диких краях были все еще не в ходу.
— О, у него клинок! — спохватился Желток, покачивая арбалетом.
— Свежевальный нож, болван, — Танни вынул его и сунул себе за пояс. — Потом брызнем на него кроличьей крови и скажем, что сняли с убитого названного: пари держу, что можно будет втюхать какому-нибудь олуху в Адуе.
Он реквизировал у северянина лук и стрелы — еще не хватало, чтобы тот решил вдруг выстрелить им вслед. Уж больно неприветливый у охотника вид, хотя и сам Танни вряд ли бы выглядел чересчур приветливо сразу после того, как его дважды обчистили. Подумалось, а не прихватить ли заодно и его плащ, но он вконец пообтрепался, а вообще, не исключено, принадлежал некогда Союзу. Сам Танни удачно стянул с квартирмейстерского склада в Остенгорме пару десятков армейских плащей, и до сих пор не успел их все пристроить. Так что чужого добра нам не надо.
— Ну вот и все, — довольно крякнул он, отступая на шаг. — Стоило беспокоиться.
— А что теперь? — с трудом наводя не по росту большой арбалет, спросил Желток. — Мне его пристрелить?
— Ах ты маленький кровожадный гаденыш! Это еще зачем?
— Ну… разве он не разболтает своим друзьям за ручьем, что мы здесь?
— Нас тут сколько на болоте второй день сидит, четыре сотни? И ты думаешь, здесь за все это время один только Хеджес шлялся? Эх, Желток, Желток. Да они доподлинно знают, что мы здесь, можешь поверить на слово.
— Так что… мы его того, отпускаем?
— А ты хочешь утащить его в лагерь и оставить при себе ручной зверушкой?
— Нет.
— Или застрелить?
— Тоже нет.
— Тогда что?
Они втроем стояли в гаснущем свете. Желток опустил арбалет и махнул свободной рукой.
— Иди вон.
Танни мотнул головой на деревья:
— Ступай давай.
Северянин еще потоптался, поморгал и, угрюмо оглядев вначале Танни, затем Желтка, побрел в лес, сердито что-то бормоча.
— Вот тебе и умы и сердца, — вздохнул Желток.
— Вот-вот, — Танни пристраивал под полой плаща нож северянина, — они самые.
Строения Осрунга обступали Зоба, будто наперебой спеша рассказать ему о кровопролитии. У каждого была своя история, и каждый угол начинал очередное повествование об учиненном злодействе.
Много домов выгорело дотла; кое-где дымились обугленные стропила, а воздух чадил гарью разрушения. Слепо зияли пустые окна, ставни поросли щетиной из стрел, а висящие на петлях двери покрылись шрамами от топоров. По запятнанному булыжнику перепархивал мусор, безмолвными грудами лежали обломки и трупы; холодную плоть, бывшую некогда людьми, сволакивали за пятки к месту упокоения в яме.
Мрачного вида карлы хмуро пялилились на странную процессию. По улице тащились шесть десятков раненых солдат Союза, позади, как волк за овечьей отарой, шагал Хлад, а впереди ковылял Зоб с девицей.
Он ловил себя на том, что то и дело тайком на нее поглядывает. А как же: не так уж часто ему доводится видеть женщин. За исключением, понятно, Чудесницы, но ведь это не одно и то же. Ох и отвесила б она ему сейчас тумака за такие слова, хотя сути это не меняет. А эта, гляди, какая прелестница. Прямо
— Ты в порядке? — спросил у нее Зоб.
Она оглянулась через плечо на влекущуюся сзади колонну с подпорками, носилками и искаженными болью лицами.
— Да наверно. Могло быть и хуже.
— Пожалуй, что и так.
— Ну, а ты ничего?
— А?
Она указала на его лицо, и Зоб притронулся к заштопанному рубцу на щеке. Он о нем напрочь забыл.
— Тоже, знаешь, могло быть хуже. Так что еще ладно, что эдак обошлось.
— А вот интересно… если б не обошлось, что бы ты делал?
Зоб открыл рот и понял, что ответить-то особо нечего.
— И не знаю. Может, добрым словом бы залечил.
Девица оглядела разрушенную площадь, по которой они шли; раненых, что изможденно притулились у стены дома на северной стороне; увечную колонну, что тянулась сзади.
— Добрые слова среди всего этого, похоже, не помогут.
Зоб медленно кивнул.
— А что нам еще остается?
Примерно в дюжине шагов от северной оконечности моста он остановился; сзади подошел Хлад. Впереди тянулась узкая мощеная дорожка, на дальнем конце горела пара факелов. Людей не наблюдалось, хотя козе понятно, что в темных постройках на том берегу плотно засели негодяи, у которых руки так и чешутся. А в руках — наведенные арбалеты. Мосток-то пустячный, а вот чтобы пройти по нему, требуется храбрость. Особенно сейчас. Ужас как много шагов, и на каждом вполне можно заполучить в орехи стрелу. Но и, стоя тут почем зря, ничего хорошего не дождешься. А то и наоборот: ишь как темнеет с каждой минутой.
Зоб задумчиво собрал слюну, готовясь сплюнуть, но вспомнил, что рядом стоит и смотрит девушка, и вместо этого сглотнул. Стряхнул с плеча щит, поставил его у стены, снял с пояса меч и подал Хладу.
— Ты жди тут с остальными. А я пойду на ту сторону, посмотрю, есть ли там кто-то, кто внемлет голосу рассудка.
— Ладно.
— Ну а если меня застрелят… ты уж обо мне поплачь.
Хлад торжественно кивнул:
— Реку, не меньше.
Зоб высоко поднял руки и тронулся по дорожке. Кажется, не так давно он проделывал подобное, когда всходил по склону Героев. Прямым ходом в волчье логово, вооруженный блуждающей улыбкой и неимоверным позывом обосраться.
— Надо все делать по-правильному, — твердил он себе под нос.
Разыгрывать из себя миротворца. Тридуба им бы гордился. Большое утешение: когда в шею вопьется стрела, он гордой рукой мертвеца ее выдернет, не иначе.
— Нет, черт возьми, стар я для всего этого, — брюзгливо пыхтел он.
Именем мертвых, пора на покой. Сидеть-посиживать с улыбочкой у воды, с трубочкой, после дня трудов праведных.
— По-правильному, — прошептал Зоб еще раз.
Хорошо бы, если хотя б один разок правильность означала еще и безопасность. Но видно, так уж устроено в жизни.
— Хорош, дальше не надо! — крикнули с того конца на наречии северян.
Зоб остановился. Сумрачный противоположный берег был воплощением тоскливого одиночества. Внизу журчала вода.
— Спору нет, ты прав, друг! Мне бы поговорить!
— Прошлый наш разговор вышел для всех боком.
Кто-то с факелом приближался с той стороны моста. Огнистый отсвет выхватывал щеку в оспинах, всклокоченную бороду, жесткий рот. Когда человек остановился на расстоянии вытянутой руки, Зоб улыбнулся. Надежда протянуть эту ночь окрепла.
— Вот это да! Черствый, если я только не заплутал!
И хотя недели не прошло, как они рубились не на жизнь, а на смерть, ощущение такое, что он приветствует скорее старого друга, чем старого врага.
— Ты-то какого черта здесь делаешь?
— Да вот. Тут вообще много Ищейкиных ребят. Стук Врасплох со своими сволочами из Кринны явился без приглашения, вот мы их, как можем, от дверей и отваживаем. Ну и дружков подбирает себе твой вождь, один другого хлеще.
Зоб глянул в сторону солдат Союза, что в свете факелов скопились на южной оконечности моста.
— То же самое я бы сказал и о тебе.
— Уж такие времена. Чем могу, Зобатый?
— Я тут привел немного пленных. Черный Доу хочет их вернуть.
Черствый всем своим видом выражал сомнение.
— С каких это пор Доу начал отдавать что-то обратно?
— Да вот, начинает помаленьку.
— Что, никогда не поздно меняться?
Черствый что-то сказал через плечо на языке Союза.
— Выходит, нет, — пробормотал Зоб, отнюдь, впрочем, не уверенный, что перемена эта в Доу так уж глубока.
С южной стороны на мост устало вышел человек в мундире Союза — видно, что в большом чине, но молодой, пригожий. Он кивнул Зобу, Зоб — ему. Человек обменялся несколькими словами с Черствым, взглянул на колонну раненых, начавшую движение по мосту. И тут челюсть его отвисла.
Сзади раздались быстрые шаги; обернувшись, Зоб заметил неразборчивое движение.
— Какого…
Он по привычке потянулся к мечу — тьфу ты, он же его отдал, — мимо него промелькнула та самая девица, и прямо к молодому человеку в объятия. Тот порывисто ее схватил и они, прильнув друг к другу, слились в поцелуе. Зоб стоял и недоуменно глазел, нелепо вздернув руку, где у него обычно зажата рукоять меча.
— Во как. Неожиданно, — признался он.
Черствый и сам, похоже, опешил.
— Может, там у них в Союзе все мужчины с женщинами вот так милуются, с ходу.
— Да-а. Мне туда, наверно, самому не мешало бы перебраться.
Зоб оперся о побитый парапет моста рядом с Черствым и смотрел, как эти двое обнимаются — глаза закрыты, сами покачиваются в свете факела как какие-нибудь танцоры под медленную, им одним слышную музыку. Он шепчет ей на ухо какие-то слова — утешения, облегчения или любви. Слов Зоб, понятно, не разбирал, и не только из-за незнания языка. Огибая пару, мимо брели раненые, на изнуренных лицах — огонек надежды. Как-никак, возвращаются к своим. Пусть и досталось в бою, но все-таки живы. Ночь обещала быть холодной, но Зоб, надо признать, ощущал внутри тепло. Может, не такое порывистое и неистовое, как от победы, но зато ровнее, и, похоже, греет дольше.
— Хорошо-то как, — сказал он, глядя, как офицер и девушка двинулись в обнимку по мосту к южному берегу. — Осчастливить хоть нескольких, среди всего этого. Хорошо, черт возьми.
— Верно сказано.
— Прямо-таки иной раз задумываешься, и зачем люди выбирают наш род занятий.
Черствый глубоко вздохнул.
— Наверно потому, что трусят заниматься чем-то еще.
— Может, ты и прав.
Влюбленная пара растворилась в темноте, протащились мимо последние несколько раненых. Зоб оттолкнулся от парапета, стряхнул с ладоней сырость.
— Ну что, пора. Пойдем опять своим делом заниматься?
— Пойдем.
— Рад был свидеться, Черствый.
— Да и я.
Старый воин повернулся и последовал за остальными обратно к южной окраине городка.
— Ты уж смотри, чтоб тебя не убили, ладно? — бросил он через плечо.
— Как-нибудь постараюсь.
Хлад дожидался на северной оконечности моста. Он протянул Зобу его меч. Одного лишь глаза, поблескивающего над кривой улыбкой, оказалось достаточно, чтобы все теплые чувства метнулись прочь, как кролик от гончей.
— А ты повязку никогда носить не думал? — полюбопытствовал Зоб, принимая меч и вешая его на пояс.
— Одно время пробовал, правда недолго, — Хлад указал на щербины шрама вокруг глаза. — Чесалось хуже мудей. Я и подумал, а зачем мне ее носить — только для того, чтобы щадить чувства других мудочесов? Если я могу жить, таская повсеместно эту харю, то они могут жить, на нее глядя. А если нет, то язви их в душу.
— И правильно.
Какое-то время они шли в сумраке молча.
— Извини, что я занял то место.
Хлад ничего не сказал.
— Возглавил карлов Доу. Ведь это, как никому другому, подходило бы тебе.
Хлад пожал плечами.
— Я не жадный. Жадных я видел, и это чертовски прямой путь обратно в грязь. Мне надо лишь то, что я имею. Не больше и не меньше. Ну и немного уважения.
— Запросы скромные. Хотя я и сам буду состоять при Доу лишь пока длится битва, а там снова отойду. Доу тогда, смею надеяться, вторым захочет назначить тебя.
— Может быть.
Хлад целым глазом покосился на Зоба.
— Ты приличный человек, ведь так, Зобатый? Все так говорят. Прямой как резак. Как тебе это удается, без кривизны?
Сам Зоб насчет своей прямоты был не такого высокого мнения.
— Да вот, просто стараюсь поступать по-правильному. Только и всего.
— Но зачем? Я вот тоже пытался. Но как-то не привилось. Не видел в этом для себя выгоды.
— И в этом твоя беда. Все доброе, что я совершил за все годы — а мертвым ведомо, что сделал я его не так уж много, — я совершил лишь ради добра как такового. Просто потому, что так хотел.
— Но ведь это, выходит, уже и не жертва, если ты сам, по своей воле хочешь это творить? Как, творя то, чего ты сам желаешь, сделаться, раздолби его, героем? Ведь так и я, и все могут. И делают.
Зоб лишь пожал плечами.
— Ответов у меня нет. Хорошо, если б были.
Хлад задумчиво крутил на мизинце перстень, поигрывая блеском красного камня.
— Получается, так все живут изо дня в день.
— Такие времена.
— Ты думаешь, другие времена будут отличаться?
— Остается лишь надеяться.
— Зобатый!
Звук собственного имени ударил так хлестко, что Зоб крутнулся волчком, щурясь в темноту: кого это он, интересно, успел с недавних пор еще обидеть? По логике, хоть кого. Едва он сказал Черному Доу о своем согласии, как враги стали сыпаться на него как из помойного ведра. Рука привычно схватилась за меч, благо на сей раз он висел на поясе. И тут Зоб разулыбался.
— Фладд! Да что ты будешь делать: что ни шаг, натыкаюсь, черт бы их побрал, на знакомцев!
— Вот что значит быть старым байбаком.
Фладд вышел навстречу, и все было при нем: и улыбка та же, и даже прихрамывание.
— Байбак байбака видит издалека. Ты же знаком с Хладом?
— По отзывам.
Хлад обнажил зубы:
— Краса неписаная, разве нет?.
— Как тут денек прошел у Ричи? — поинтересовался Зоб.
— Кровушки пролилось изрядно, — ответил Фладд. — Я вот был вождем у нескольких ребят, молодых совсем. Даже слишком. Все, кроме одного, ушли обратно в грязь.
— Жаль, жаль про это слышать.
— А мне, думаешь, нет? Хотя война есть война. Думал, не вернуться ли к тебе в дюжину, если возьмешь. А если согласишься, то я бы взял с собой вот этого.
Фладд ткнул большим пальцем на какого-то мальчишку-переростка; запахнутый в грязный зеленый плащ, юнец держался в тени и глядел исподлобья: глаз поблескивал из-под темной челки. Надо отметить, меч у него на поясе что надо, с золоченой рукоятью, это Зоб углядел быстро.
— У него верная рука. Даже имя себе сегодня заработал.
— Похвально, — кивнул Зоб.
Паренек отличался молчаливостью — никакого бахвальства или бравады, как пристало тому, кто мечом добыл себе сегодня имя. Как, помнится, похвалялся Зоб, когда добыл свое! Это хорошо. Не хватало еще ершистого засранца, из-за которого в сплоченной дюжине начнется разброд. Как когда-то, годы назад, произошло из-за него, молодого запальчивого засранца.
— Ну так что? — переспросил Фладд. — Отыщется у тебя лишнее местечко?
— Лишнее, говоришь? Да у меня и в лучшие-то времена, помнится, больше десяти человек не набиралось. А теперь и вовсе осталось шестеро.
— Во как! А с остальными что сталось?
Зоб поморщился.
— Да то же, что и с твоими. Как оно обычно складывается. Атрока позавчера убило на Героях. Через день Агрика. А нынче вот утром умер Брек.
Возникла невеселая пауза.
— Брек, значит, умер?
— Во сне, — пояснил Зоб, будто это что-то меняло. — Нога, видать, подвела.
— Надо же, Брек ушел в грязь, — Фладд задумчиво покачал головой. — Вот незадача. Я-то думал, такие вообще не мрут.
— И ты, и я, и все там будем. Одно бесспорно: Великий Уравнитель подкарауливает всех. У него ни оговорок, ни отговорок не бывает.
— Истинно, — прошелестел Хлад.
— Ну а до тех пор мы, конечно, могли бы потесниться, если Ричи тебя отпустит.
— Он уже согласился, — сказал Фладд.
— Тогда милости прошу. Только учти, что в дюжине за старшую пока Чудесница.
— Вот как?
— Ага. Доу предложил мне начальствовать над его карлами.
— Так ты, получается, второй у Черного Доу?
— Во всяком случае, пока битва не кончится.
Фладд шумно выдохнул.
— А как же твое «быть тише воды ниже травы»?
— Никогда не бери на веру чужих слов. Ну что, еще не передумал?
— С чего бы.
— Тогда добро пожаловать обратно. Вместе с твоим парнягой, если он, как ты говоришь, потянет.
— Да куда он денется. Так ведь, малый?
Паренек промолчал.
— Как тебя звать? — спросил Зоб.
— Бек.
Фладд хлопнул его по плечу.
— Красный Бек. Лучше уж сразу давай привыкай к полному имени.
Вид у паренька был слегка квелый. Немудрено, судя по состоянию городка. Сразу, без подготовки, побывать в таком рубилове — вот уж поистине кровавое омовение.
— Не из разговорчивых, значит? Оно и к лучшему. Нам тут и без того острословов-болтунов хватает, в лице Чудесницы и Жужела.
— Жужело из Блая? — спросил паренек.
— Он самый. Он тоже у нас в дюжине. Или полудюжине, смотря как считать. Ты как думаешь, — поинтересовался Зоб, — мне ему вступительную речь говорить, как когда-то тебе? Насчет того, как заботиться о своей дюжине и вожде-воителе, не лезть почем зря на рожон, поступать по-правильному, все такое?
Фладд, поглядев на паренька, покачал головой.
— Знаешь, я так думаю, он за сегодня сам все постиг, на своей шкуре.
— Эйе, — отозвался Зоб. — Мы все в свое время так или иначе это постигали. Ну так добро пожаловать в дюжину, Красный Бек.
Паренек лишь моргнул.
Это была та же тропа, по которой она ехала накануне вечером. Тот же извилистый путь вверх по продуваемому ветром холму к амбару, где ее отец разместил свою ставку. Тот же вид на мглистую долину, до отказа, казалось, заполненную острыми точками огней: тысячи костров, фонарей, факелов, все переливчато сияют в слезящихся уголках ее утомленных глаз. Но все теперь воспринималось иначе. Несмотря даже на то, что рядом ехал Гар — вот он, стоит протянуть руку, — и говорил, говорил, чтобы как-то заполнить тишину, — Финри чувствовала себя одинокой.
— …хорошо еще, что Ищейка объявился как раз в самый нужный момент, иначе вся дивизия могла бы рассеяться. А так мы потеряли северную половину Осрунга, но зато сумели оттеснить дикарей обратно в леса. Полковник Бринт был просто кремень. Скала. Не знаю, что бы мы без него делали. Он захочет тебя порасспросить… расспросить тебя о…
— Потом. — Сейчас на это не хотелось отвлекаться. — Мне надо продумать разговор с отцом.
— Сначала, наверное, не мешало бы помыться, переодеться? Хоть немного отдышишься, прежде чем…
— Одежда может подождать, — бросила она. — У меня послание от Черного Доу, понимаешь ты или нет?
— Да-да, конечно. Глупо с моей стороны. Извини.
Тон у Гара срывался с отцовски-строгого на слащаво-мягкий, и непонятно, какой раздражал ее сильнее. Финри чувствовала, что муж сердит, но ему не хватает смелости сказать ей об этом. Злится на нее, что она увязалась за ним на Север, когда он хотел, чтобы она осталась дома. На себя, что не пришел ей на помощь, когда нагрянули северяне. На них обоих, что они теперь не знают, как быть. Возможно, зол на то, что он сердится вместо того, чтобы радоваться ее благополучному возвращению.
Они остановили лошадей у коновязи, и Гар помог ей спешиться. Теперь они стояли в неловкой тишине на неловком расстоянии, он неуклюже держал руку у нее на плече — жест редкостно никчемный для утешения. Финри ужасно хотелось, чтобы Гар нашел какие-нибудь слова, которые помогли бы ей увидеть хоть какой-то смысл в том, что сегодня произошло. Но смысла в этом не было, и любые слова оказались бы пустыми и помпезными.
— Я люблю тебя, — скованно произнес он в конце концов, что прозвучало не просто пафосно, а донельзя пафосно.
— Я тебя тоже.
А у самой в душе льдисто змеился страх. Она взвалила на себя немыслимое бремя, о котором не хочется даже думать, но которое в любую секунду может сокрушить ее под своим весом.
— А теперь тебе пора обратно.
— Что ты! Ни за что. Я должен остаться с…
Финри жестко уперлась рукой ему в грудь, сама подивившись такой резкости.
— Мне уже ничто не угрожает.
Она кивнула на долину с колкими точками огней во тьме.
— Они нуждаются в тебе больше, чем я.
Она почти физически чувствовала исходящее от мужа облегчение. Больше не мучиться угрызениями, что не смог ничего сделать для бедняжки-жены…
— Ну, если ты так уверена…
— Я уверена.
Она смотрела, как он усаживается на лошадь и, наспех улыбнувшись ей тревожно-неуверенной улыбкой, скрывается в сгустившейся тьме. Какая-то часть Финри хотела, чтобы он сильней настаивал на том, чтобы остаться. Другая же была рада видеть его исчезающую спину.
Запахнувшись в плащ Гара, она подошла к амбару и мимо изумленного часового шагнула под низкую притолоку. Сегодня у командующего собрался узкий круг офицеров: генералы Миттерик и Челенгорм, полковник Фелнигг, ну и сам маршал. В первый миг при виде отца Финри от облегчения едва не пошатнулась. Но тут она обнаружила Байяза, сидящего от остальных слегка особняком. А тень позади мага населял его слуга с учтиво-глумливой улыбкой. Так что чувство облегчения у Финри скоропостижно скончалось.
Миттерик по своему обыкновению громогласно излагал, а Фелнигг выслушивал с выражением сортирного сидельца, выудившего из дыры что-то на редкость неаппетитное.
— Мост в наших руках, и пока мы здесь сидим и разговариваем, мои солдаты беспрепятственно переходят реку. Еще задолго до рассвета у меня на северном берегу будут свежие полки, включая кавалерию, и близлежащая равнина в ее распоряжении. Штандарты Второго и Третьего полков уже развеваются в траншеях северян. А завтра я заставлю Валлимира поднять ленивую задницу и броситься в бой, даже если мне для этого самолично придется этим вот самым ботфортом перепнуть его через тот гнилой ручей! И эти северные мерзавцы будут у меня бежать, как…
Взгляд Миттерика невзначай наткнулся на Финри, генерал поперхнулся и смолк. Офицеры один за другим оборачивались, и по их глазам читалось, в каком она состоянии. Выходца из могилы и того не встречают таким ошарашенным выражением лиц. Исключение составлял Байяз, въедливый взгляд которого был все таким же холодно-расчетливым.
— Финри.
Отец, резко встав, неловко обнял ее и прижал к себе. Быть может, ей следовало разразиться слезами, но он сам пресек это, с едва заметной укоризной глянув на рукав чужого плаща.
— Я думал, тебя…
Он болезненно поморщился, коснувшись колтуна дочериных волос в спекшейся крови, как будто довершить эту мысль было для него невыносимо.
— Хвала судьбе, ты жива.
— Похвали Черного Доу. Это он отослал меня обратно.
— Черный Доу?
— Он самый. У нас с ним была встреча. И разговор. Он настроен на переговоры. Хочет говорить о мире.
Воцарилась изумленная, оцепенелая тишина.
— Я уговорила его отпустить некоторое количество раненых, как жест доброй воли. Шестьдесят, это все, что я смогла.
— Уговорить Черного Доу отпустить пленных? — Челенгорм в недоверчивом восхищении повел головой из стороны в сторону. — Это, я вам скажу, нечто. Сжигать их — более в его стиле.
— Вы забыли, что это моя девочка, — произнес отец с такой гордостью, что Финри стало тошно.
— Опиши его, — сказал, подсаживаясь, Байяз.
— Рослый. Мощного сложения. Вид свирепый. Левое ухо отсутствует.
— Кто был с ним еще?
— Человек постарше, звали его Зобатый. Он и перевел меня обратно через реку. Затем еще верзила, весь в шрамах и… с металлическим глазом.
Какое странное ощущение: теперь ее пробирало сомнение, не выдумала ли она все это.
— И какая-то женщина. Темнокожая.
Байяз прищурился, поджал губы; у Финри кольнуло в затылке.
— Худая чернокожая женщина в марлевых повязках?
— Да, — сглотнув, сказала Финри.
Первый из магов медленно откинулся, и они со слугой обменялись долгим взглядом.
— Они в самом деле здесь.
— Я же говорил.
— Неужто ничего на свете не делается без экивоков? — воскликнул Байяз раздраженно.
— Крайне редко, господин, — ответил слуга.
Глазами разного цвета он лениво взглянул на Финри, на ее отца, и снова на своего хозяина.
— Они — это кто? — недоуменно переспросил Миттерик.
Ответить Байяз не удосужился. Он смотрел на отца Финри, который прошел к бювару и взялся за перо.
— Вы там что затеяли, лорд-маршал?
— Я полагаю, самым уместным будет написать Черному Доу и договориться о встрече для обсуждения условий перемирия…
— Перестаньте, — сказал Байяз.
— Как?
Повисло тяжелое молчание.
— Но разве… Ведь он, похоже, пытается внимать голосу разума. Разве нам не стоит хотя бы…
— Чтобы Черный Доу, и благоразумен? Да бросьте вы. Его союзники…
Губы Байяза презрительно скривились, а Финри плотнее запахнула плащ Гара.
— Не сказать чего покрепче. Кроме того, со своей задачей, лорд-маршал, вы сегодня справились блестяще. Прекрасная работа, в том числе и у вас, генерал Миттерик, и у полковника Брока, и даже у Ищейки. Земля взята, принесены такие жертвы… О чем вы говорите? Я чувствую, ваши люди заслуживают того, чтобы завтра совершить еще один такой же бросок. А? Еще один денек, ну?
На Финри вдруг обрушилась неимоверная усталость. Такая, что кругом голова. Вся сила, благодаря которой она держалась последние часы, откатывалась волной.
— Лорд Байяз, — ее отец втиснулся на ничейном пятачке между болью и смятением, — день — это все-таки день. Мы, конечно, будем биться изо всех сил, если это во благо королю, но за один день решающей победы не достичь…
— А вот это завтрашний день как раз и покажет. Всякая война — лишь прелюдия к разговору, лорд-маршал. Дело только в том, кто с кем разговаривает, и каким тоном. — Маг поднял глаза к потолку, потирая один пухлый палец о другой. — Так что лучше мы эту новость сохраним между собой. Подобные вещи вредны для боевого духа. В общем, с вашего позволения, еще один день.
Отец Финри смиренно склонил голову, но когда он сминал в кулаке бумажный лист, костяшки белели от напряжения.
— Служу его величеству верой и правдой.
— Как и мы все, — подытожил друг короля Челенгорм. — И мои люди готовы исполнить свой долг! Я покорно сохраняю за собой право возглавить штурм Героев и искупить вину на поле брани!
Как будто что-то на поле брани искупают. Там лишь убивают. И калечат. Об этом думала Финри, волоча враз отяжелевшие ноги к двери в смежную каморку. Миттерик у нее за спиной нес свою обычную чушь с воинским уклоном.
— Моя дивизия стремится вонзить в них зубы и перемолоть их к чертовой матери! Так что за меня не беспокойтесь, маршал Крой! И вы, лорд Байяз!
— Я никоим образом.
— У нас есть плацдарм. Завтра мы этих мерзавцев погоним, вот увидите. Еще один день…
Финри отгородилась от этого безудержного бахвальства дверью и прислонилась спиной к деревянной стенке. Наверно, селянин, что строил этот амбар, обитал в этой самой комнатенке. Теперь здесь спал ее отец: вон его походная койка, дорожные сундуки аккуратно расставлены вдоль стен, как солдаты на плацу.
Тело вдруг стало ныть, раны до тошноты засаднило. Она закатала рукав мужнина плаща, скорчив гримасу, оглядела длинный порез вдоль предплечья. Наверно, придется накладывать шов, но не сейчас. Невмоготу видеть жалостливые лица лекарей, слушать патриотическую околесицу. В шее словно натянули десять струн боли, хотя бы одну неминуемо задевало при движении головы, как ею ни шевельни. Кончиками пальцев Финри дотронулась до пылающей кожи на затылке. Под колтуном грязных волос нащупывалась короста. Рука, когда Финри ее отвела, безудержно дрожала, да так, что даже смех разбирал. Хотя вышел не смешок, а гнусное фырканье. Интересно, волосы отрастут? Она снова фыркнула. Да какая разница, в сравнении с тем, что ей довелось увидеть, пережить! Трясучий смех все никак не унимался; сипло, с противной дрожью вырывалось дыхание, ноющие ребра содрогнулись в спазмах рыдания, в горле булькало, а лицо безудержно скривилось. Ой, как болит треснутая губа. Дурь какая-то. Но тело не давало остановиться. Финри сползла по стенке, упала боком на камни пола и тщетно била в сердцах ладонью, чтобы унять, заглушить приступ слезливости.
Какая нелепица — хуже того, неблагодарность. Идиотка. От радости надо рыдать, а не от горя. В конце концов, не ей ли, дуре, повезло как никому.
— Где там эта старая кобылячья ссака, куда спряталась?
Простолюдин растерянно поскользнулся, не успев зачерпнуть кружкой воды из бочки.
— Тенвейз на Героях с Доу и остальными, а ты смотри не…
— На хер пошел!
Кальдер ринулся мимо, бесцеремонно раздвинув озадаченных тенвейзовских карлов, от Пальца Скарлинга в направлении камней, озаренных светом костров.
— Слышь-ка, туда мы не пойдем, — бдительно упредил Глубокий. — Сил не хватит глядеть, коли ты и впрямь думаешь совать задницу в пасть волку, да еще такому гнойному.
— Точно. Никакие деньги не стоят того, чтоб уходить из-за них обратно в грязь, — подал голос Мелкий. — Да и вообще ничто, по моему скромному разумению.
— О какую интересную глыбу философии ты сейчас запнулся, — заметил Глубокий, — что стоит того, чтоб отдавать за него жизнь, а что нет. Не то чтобы мы, как правило…
— Ну так стойте здесь и трындите о дерьме! — бросил на ходу Кальдер, продолжая подъем по склону.
Стылый ветер покусывал щеки, а в животе бесшабашно горело выхлебанное из фляги Мелкого. Ножны меча хлопали по икрам, словно с каждым шагом осторожно намекая: мы здесь, при тебе, а в случае чего твой клинок — не единственный.
— Так что ты задумал? — допытывался Бледноснег с одышкой от быстрого восхождения.
Кальдер хранил молчание. Отчасти потому, что из-за злости, да к тому же на ходу, вряд ли получилось бы выговорить что-то членораздельное. Отчасти потому, что это придавало ему величия в собственных глазах. В целом же из-за того, что он понятия не имел, как поступит, а если начать об этом раздумывать, вполне возможно, хмельная храбрость возьмет и иссякнет, как не бывало. А вообще бездействовать на сегодня уже хватит. Кальдер решительно шагнул сквозь пролом в древней стене, окаймляющей холм, под суровые взгляды стерегущих проход карлов Черного Доу.
— Ты, главное, не горячись, — напутствовал со спины Ганзул. — Твой отец всегда сохранял спокойствие.
— Срал я на то, что он сохранял, — бросил Кальдер через плечо.
Приятно ни о чем не думать, а просто скользить на волне гнева, вздымающей его на плоскую вершину холма. В кругу камней полыхали костры, ветер трепал пламя, взвивая в глухую темень смерчи искр. Трепетный рыжий свет выхватывал из темноты Героев, освещал лица людей, играл на металле кольчуг и оружия. Через ворчливо клокочущее сборище Кальдер небрежно прошел к центру круга, Бледноснег и Ганзул следом.
— Кальдер? Откуда ты здесь взялся?
Кернден Зобатый, а рядом с ним какой-то незнакомый глазастый паренек; тут же Весельчак Йон Камбер и Чудесница. Кальдер, не останавливаясь, прошел мимо, едва не задев по пути Кейрма Железноголового, который созерцал огонь, сунув большие пальцы за пояс.
Тенвейз сидел на бревне по ту сторону костра. При виде Кальдера его жутковатая шелудивая харя не замедлила расплыться в улыбке.
— О-о, никак, красавчик Кальдер к нам пожаловал! Молодчинка, братика своего сегодня защитил, выручил, ничего не…
Он напрягся, смещая вес, чтобы встать, но Кальдер хрястнул ему кулаком по носу. Тенвейз квакнул и, брыкаясь, завалился навзничь, а Кальдер оседлал его и с невнятным ором молотил без разбору обоими кулаками — бездумно, по голове, по бокам, по отбивающимся рукам. Сумел и еще раз припечатать по облезлому носу, прежде чем кто-то схватил принца за локоть и поволок в сторону.
— Эй, эй! Кальдер, а ну хорош!
Кажется, голос Зобатого. Кальдер, якобы силясь рвануться обратно, дал себя оттащить. При этом он угрожающе вопил, как будто помышлял единственно о мордобое, хотя в душе испытывал неимоверное облегчение оттого, что драку пресекло стороннее вмешательство, поскольку мыслей, что делать дальше, у него не было, а одна рука ощутимо раздулась.
Тенвейз поднялся. Обливаясь кровью из ноздрей и рыча ругательства, он шлепком отбил участливую руку кого-то из своих; с мягким металлическим шелестом, что звучит подчас так громко, вынул меч, блеснувший в свете костра. Повисла тишина, нарушали которую лишь потрескивание сучьев и сопение сгрудившихся вокруг любопытных. На зрелище заинтересованно уставился Железноголовый и, скрестив на груди руки, не спеша посторонился на шаг-другой.
— Ах ты козлик драный, — зловеще пропел Тенвейз.
И перешагнул через бревно, на котором сидел. Зобатый отпихнул Кальдера за спину и тоже выхватил меч. Возле шелудивого вождя возникли двое его названных, здоровяк-бородач и какой-то сухощавый с кошачьи-ленивыми глазами, оба с мечами наготове — такие обычно их далеко не прячут.
Рядом с Кальдером встал Бледноснег, тоже с вынутым клинком. С другой стороны стоял Ганзул Белоглазый, не успевший отдышаться после восхождения, но успевший вынуть меч. Из воинства Тенвейза повыскакивали еще несколько; им навстречу поднялся Весельчак Йон с топором и мечом, выражение лица у него было настолько приветливым, что хоть улепетывай.
Только сейчас Кальдер понял, что дело зашло несколько дальше, чем он рассчитывал. Хотя и расчетов-то никаких не было. И вообще некрасиво держать меч в ножнах, когда у всех мечи вынуты, а кашу заварил ты сам. Поэтому принц тоже извлек клинок, ухмыляясь Тенвейзу в окровавленное лицо.
Он чувствовал величие, когда отец у него на глазах надевал цепь и усаживался на трон Скарлинга, а три сотни названных стояли перед первым королем Севера, преклонив колено. Благоговение он чувствовал, когда положил ладонь на живот жены и впервые ощутил, как бьет ножкой его ребенок. Но даже это не шло в сравнение с той свирепой гордостью, которая охватила его, когда под костяшками пальцев хрустнула носовая кость Бродда Тенвейза. Нет, подвернись ему такое удовольствие еще раз, он бы ни за что не стал отказываться.
— А ч-черт!
Дрофд вскочил, роняя угли прямо на плащ Бека, отчего тот ахнул и стал стряхивать их рукой.
Где-то там разгоралась буча: топотал народ, шипел металл, в темноте взрыкивали и переругивались. Что-то вроде драки, причем Бек понятия не имел, кто ее начал, зачем, и на какой стороне быть ему. Но дюжина Зобатого уже сбивалась в круг, поэтому он просто последовал за всеми, вынул отцовский меч и встал плечом к плечу с остальными — Чудесница слева с кривым ножом, Дрофд справа с топориком в кулаке. Не так уж и сложно, в общей-то куче. Куда сложнее было бы наоборот, не присоединиться.
Бродд Тенвейз кое с кем из своих стоял напротив по ту сторону встрепанного ветром костра, с залитым кровью лицом и, кажется, со сломанным носом. Наверно, это Кальдер его гвазданул — вон как протопал тогда мимо, а теперь стоит с мечом рядом с Зобатым и дерзко так улыбается. Хотя сейчас важно не кто кому, а что будет дальше — у всех это аршинными буквами на лицах написано.
— А ну усмири их, — сказал Зобатый.
Медленно, но с таким железом в голосе, что видно: не уступит. И железо это словно проникло в самые кости Бека, заставило почувствовать, что и он ни от чего не отступит. Ни перед чем.
Хотя Тенвейз тоже особо не пятился.
— Это ты своих, на хрен, усмири.
И плюнул кровью в огонь.
Глаза Бека отыскали на той стороне парня, на год-другой постарше, с желтыми волосами и шрамом на щеке. Оба чуть повернулись, пытливо приглядываясь друг к другу, подбирая подходящую пару, как на сельских танцульках. Только этот танец грозил пролитием крови, и немалой.
— Я сказал, разойтись, — рявкнул Зобатый голосом еще более железным.
Вся дюжина подалась вперед, побрякивая сталью.
Тенвейз обнажил пеньки гнилых зубов.
— А вот ты меня, падаль, заставь.
— Чую, придется.
Из темноты показался человек в балахоне, из-под капюшона виднелась лишь скула. Непринужденной походкой гуляющего он прохрустел башмаками возле самого костра, подняв летучий сноп искр. Человек высоченный, худющий, будто высеченный из дерева. На ходу он жевал куриную ножку, держа ее в лоснящейся жиром руке, а другой рукой придерживал меч, да такой, каких Бек отродясь не видывал: лезвие от пола, пожалуй, аж до плеча; ножны исцарапаны, что тот башмак у нищего, зато рукоять блестит-переливается, как самоцветы. Вот человек с хлюпаньем доглодал косточку и кончиком длиннющего меча со звоном провел по вытянутым клинкам тенвейзовой братии.
— Это вы что, драться без меня навострились? Вот те на. Или вы забыли, как мне нравится рубить людишек на куски? Понимаю, не гоже, но человек должен заниматься тем, что у него получается лучше всего. Так что как насчет, — он вставил кость между большим и указательным пальцами и ловко звякнул по нагруднику Тенвейза, — ты меня таранишь, как баран, а я наполняю могилки?
Тенвейз облизнул кровоточащую губу.
— Драться, Жужело, я думал не с тобой.
Ах, вон оно что. Ну тогда понятно. Песен о Жужеле из Блая Бек слышал предостаточно; сам, помнится, напевал то одну, то другую за рубкой дров. Про Жужело Щелкуна. О том, как ему с неба упал Меч Мечей. Как он убил пятерых своих братьев. Как бесконечной зимой на самом дальнем Севере охотился за волком Шимбулом, шел на бесчисленных шанков всего с двумя ребятами и одной женщиной за компанию, одолел в поединке умов чародея Дарума-ап-Йогта и привязал его к скале на пищу орлам. И как он достойно героя выполнял все задания в долинах и так пришел на юг искать судьбу на поле брани. Песни, от которых разом и жарче, и студеней становилась кровь. Самое, можно сказать, звучное нынче имя на всем Севере, и на тебе, вот он стоит перед Беком, можно даже дотронуться. Хотя нет, лучше не надо.
— Ах не со мной? — Жужело огляделся по сторонам, как будто искал, с кем же тогда. — А ты уверен, что думал? Драки — гаденыши извилистые: вынимая сталь из ножен, никогда наперед не знаешь, с кем она тебя сведет. Вынимаешь, скажем, на Кальдера, а оказывается, что вынул ты ее на Керндена Зобатого, а коли на него, то и на меня, и на Весельчака Йона, а значит, и на Чудесницу, и на Фладда — хотя он, кажется, отлучился пописать, — и на этого вот паренька, чье имя я подзабыл.
Он через плечо ткнул пальцем в сторону Бека и продолжил:
— Надо было предвидеть, чем оно обернется. И оправдания тебе нет. Истинный боевой вождь не должен шариться в темноте с таким видом, будто в голове у него нет ничего, кроме дерьма. Так что и моя драка не с тобой, Бродд Тенвейз. Но тем не менее, если так обернется, то я тебя прибью, и имя твое добавлю к моим песням, и вволю потом над ними посмеюсь. Ну так что?
— Чего «что»?
— Меч-то мне вынимать? Только всегда заранее имей в виду, что Меч Мечей, если его вынуть, должен быть обагрен кровью. Так заведено еще с Древних времен, а то и раньше. Так оно с той поры и повелось, и так будет всегда. Потому что так надо.
Они еще какое-то время стояли скопом, напряженно застыв в ожидании, потом Тенвейз взыграл бровями, губы дернулись якобы в улыбке, и Бек почувствовал: шелудивый сдрейфил. Видно, учуял, что может произойти, и…
— Что за херь?
В круг света вошел еще один — глаза щелками, зубы оскалены, голова и плечи вперед, как у бойцового пса, готового разодрать в клочья. Хмурое лицо исполосовано старыми шрамами, одного уха нет, а на груди небывалой роскоши золотая цепь с большим, огнисто-переливчатым камнем посредине.
Бек сглотнул. Черный Доу, как пить дать. Тот, кто долгой зимой шесть раз побивал людей Бетода, а затем спалил дотла Кюнинг со всеми жителями в домах. Кто сражался на кругу с Девятипалым и чуть не победил, за что был пощажен и взят под присягой на службу. Потом сражался с ним бок о бок вместе с Руддой Тридуба, Тулом Дуру Грозовой Тучей и Хардингом Молчуном — несравненная четверка, что когда-то ступала по Северу с самого века героев, от которого, кроме Доу, да еще, пожалуй, Ищейки уж никого и не осталось. А потом он Девятипалого предал и убил — это его-то, про кого поговаривали, что он бессмертен, — и забрал себе трон Скарлинга. Сам Черный Доу, и вот он перед ним. Протектор Севера или его похититель, смотря кого об этом спросить. Бек никогда и не мечтал, что будет стоять настолько близко к этому человеку.
Черный Доу поглядел на Зобатого, и взгляд его был далек от лучезарного, хотя у эдакого рубаки он вряд ли таковым и бывает.
— А тебе, старик, разве не велено обеспечивать везде мир и порядок?
— Что я и делаю.
Меч у Зобатого был все еще вынут, хотя острие уже опущено к земле. Как и почти у всех.
— Ох уж и мирная, драть вас, картинка — загляденье! — Доу насупленно обвел взглядом противостоящие стороны. — Никто здесь не вынимает сталь без моего на то слова. А теперь живо убрали.
— Этот дрючок бескостный нос мне сломал, — прорычал Тенвейз.
— Что, красоту подпортил? — фыркнул Доу. — Хочешь, чтоб еще и я к ней приложился, эдак поцелуем? Говорю вам так, чтобы до вас, тугодумы, дошло. Любой, у кого в руках останется клинок после того, как я досчитаю до пяти, выходит на этот вот круг со мной и я проделаю с ним то, что выделывал когда-то прежде, пока старческий возраст меня не смягчил. Один!
Досчитывать ему не пришлось и до двух. Зобатый убрал меч сразу, а Тенвейз вслед за ним, и вся остальная сталь скрылась из виду так же быстро, как извлеклась наружу; по обе стороны от костра остались лишь два рядка нахохленно и чуть боязливо поглядывающих друг на друга людей.
Чудесница шепнула Беку на ухо:
— Ты бы свой-то убрал.
До Бека дошло, что он все еще держит меч, и он сунул его обратно так быстро, что чуть, черт возьми, не порезался. Остался один лишь Жужело, который одну руку все еще держал на рукояти, а другую на ножнах меча, как будто готов был вот-вот его вытащить. При этом на губах у него блуждала улыбка.
— А я, знаешь, все еще пребываю в легком соблазне.
— В другой раз, — буркнул Доу.
И, подняв руку, возгласил:
— Ба, храбрый принц Кальдер! Весьма польщен, до самой сраки! Хотел уже приглашение посылать, да ты сам явился. Ну давай, рассказывай, что там нынче случилось на Старом мосту?
На Кальдере была все та же щегольская накидка, в которой Бек впервые увидал его в лагере у Ричи. Только сейчас под ней поблескивала кольчуга, а на лице принца отсутствовала ухмылка.
— Скейла убило.
— Слыхал. Надо же. Все глаза уже выплакал. Только я спрашиваю про то, что случилось с моим мостом.
— Мой брат сражался со всей храбростью. Как никто другой.
— Ну да. Пал в бою. Молодчина Скейл. Ну, а ты? Что-то не видно, чтобы ты сражался столь же крепко.
— Я был готов, — Кальдер вынул из-за ворота кусок бумаги, — но заполучил вот это. Приказ от Миттерика, генерала Союза.
Доу выхватил бумагу, развернул и жадно в нее вгляделся.
— Там в лесу к западу от нас люди Союза, готовые перейти ручей. Большое везение, что я вовремя эту бумагу раздобыл. Потому что если б я отправился на помощь Скейлу, они бы ударили нам во фланг и тогда, вполне возможно, вы бы тут по большей части валялись замертво. И некому б тогда было рассуждать, есть во мне кость или нет.
— Насчет твоих костей, Кальдер, по-моему, никто не спорит, — сказал Доу. — Только ведь ты все это время, сдается мне, за стенкой отсиживался?
— Было дело. Но я послал за помощью к Тенвейзу.
Доу повел глазами; при этом в них то ли мелькнуло отражение костра, то ли они сами по себе полыхнули огнем.
— Вот как?
— Что «вот»? — хмуро переспросил Тенвейз, утирая кровь с разбитого носа.
— Он посылал к тебе за помощью?
— Я сам с Тенвейзом толковал, — подал голос человек Кальдера, старикан со шрамом вдоль лица и молочно-белым глазом. — Сказал ему, что Скейлу нужна подмога, а Кальдер подойти не может из-за южан, что могут нагрянуть из-за ручья. Все как есть ему изложил.
— И?
Полузрячий пожал плечами.
— А он сказал, ему недосуг. Мол, занят.
— Занят? — шепнул Доу с окаменевшим лицом. — И ты. Там. Попросту. Сидел? А??
— Ну не мог же я по одному мановению этого шалопута сняться и…
— Ты сидел. На холме. С Пальцем Скарлинга. В старой твоей сраке. И просто… Смотрел?
Тут Доу взревел:
— Сидел и смотрел, как южане берут мой мост?!
Он ткнул Тенвейза большим пальцем в грудь. Тот отступил на шаг, испуганно моргнув.
— Да не было там за ручьем никаких южан, враки это все! А то ты не знаешь, как он всегда сказки складывает! — Он дрожащим пальцем указал через костер. — Всегда какую-нибудь причину находишь, да, Кальдер? Всегда какую-нибудь увертку выдумываешь, чтоб ручки чистые! То о мире разговорчик, то об измене, то кто кому кровь хотел пустить…
— Хватит, — внезапно спокойным голосом сказал Черный Доу, отчего Тенвейз осекся так, будто его ожгли кнутом. — Хватит с меня этого поноса, есть там к западу от нас Союз или нет.
Он смял в дрожащем кулаке бумагу и швырнул в Кальдера.
— Мне нет до этого дела. А дело мне есть до того, чтоб вы двое выполняли то, что я вам велю.
Он резко приблизился к Тенвейзу.
— Уж завтра ты у меня сидеть в сторонке перестанешь.
И, нехорошо усмехнувшись Кальдеру, добавил:
— И ты, принц хер знает чего, тоже. Хватит, насиделись оба. Завтра, полюбовнички, будете у меня миловаться на стене. Да, оба-двое. Бочок к бочку, рука к руке, от рассвета до заката. Чтобы тот пирог из говна, который вы меж собой испекли, не развонялся еще сильней. И делать будете то, для чего я вас, обалдуев, здесь держу. А именно, если кто не понял, драться с долбаным Союзом!
— Ну, а если они за ручьем все же сидят? — спросил Кальдер ядовито.
Доу вскинул брови, словно не в силах поверить услышанному.
— Мы тут растянулись ниточкой, — продолжал гвоздить Кальдер, — потеряли уйму людей, уступаем числом…
— Это, драть тебя, вой-на! — проорал Доу, подскочив к принцу так, что все отшатнулись. — Так руби мерзавцев!
Он взмахнул руками так, будто из последних сил сдерживался, чтобы не разодрать принцу лицо.
— Ты же у нас придумщик-выдумщик? Великий хитрец? Ну так обхитри их! Не ты ли хотел места своего братца? Вот оно тебе, хитромудрый козлик, получай его! И действуй, или я найду кого-то другого! И если завтра все не будут делать то, что положено, особенно те, кто любит отсиживаться под кустиком, то я, — Черный Доу зажмурился и помотал головой, — именем мертвых, вырежу на вас кровавый крест. Повешу. Сожгу. Такое содею, что сказители потом, когда будут про это петь песню, поседеют. Сомнения есть?
— Нет. — Кальдер потупился, как побитый.
— Нет, — повторил Тенвейз с видом не намного лучшим.
Хотя ощущения, что вражда между ними иссякла, не возникло.
— Ну так и дело, гроби его, с концом!
Доу повернулся уходить. Под руку ему случайно попался кто-то из парней Тенвейза. Схватив за рубаху, он шарахнул его оземь и, перешагнув, исчез в ночи так же, как появился.
— За мной, — прошипел Зобатый Кальдеру на ухо и, зацепив под мышку, повел его прочь.
Тенвейзово воинство разбрелось по местам, угрюмо ворча; желтоволосый парень, уходя, недобро поглядел на Бека. Раньше Бек непременно ответил бы ему тем же, а то и добавил вслед пару-тройку колкостей. Но после пережитого он лишь поспешил отвести взгляд, чувствуя, как гулко стукнуло сердце.
— Эх, а я только распалился, — сокрушенно вздохнул Жужело из Блая, сдвинув капюшон и почесывая слежавшиеся волосы. — Как тебя, кстати, звать?
— Бек.
Пускай лучше остается так.
— У вас каждый день такое?
— Да если бы, — Жужело улыбнулся с сумасшедшинкой юродивого. — Так, только по праздникам.
У Зоба всегда тлело подозрение, что в один не очень прекрасный день Кальдер пихнет его в самую что ни на есть срань, и похоже, сегодня этот день настал. Крепко держа принца за локоть, он под пронизывающим ветром уводил его вниз по склону от Героев. Надо же, двадцать с лишним лет старательно сводить число врагов к наименьшему, и всего за один день — да что там, полдня! — на месте второго при Доу нажить их себе со скоростью, с какой множатся головастики в пруду. И уж конечно, лучше бы обойтись без такого вражины, как Бродд Тенвейз. Эта тварь внутри такая же гнусная, как и снаружи, и память на мелкие обиды у него дьявольская.
— Что это, черт возьми, было? — спросил он, остановив Кальдера подальше от костров и любопытных ушей. — Из-за тебя нас всех чуть не поубивали!
— Скейл погиб, вот что. Из-за того, что этот гнилой долболоб ничего не сделал, погиб Скейл.
— Эйе.
Зоб почувствовал, что смягчается. Он стоял, потупясь, и ветер хлестал его по икрам длинной травой.
— Жаль, очень жаль. Вот только от прибавления трупов лучше не станет. Особенно мне.
Он приложил ладонь к ребрам, за которыми неровно стучало сердце.
— Именем мертвых, мне бы от одного лишь волнения не откинуться.
— Я его убью.
Кальдер хмуро покосился на далекий костер. В голосе принца слышались целеустремленность и твердость, которых Зоб раньше за ним не замечал. Он положил Кальдеру на грудь остерегающую руку и легонько пихнул.
— Оставь-ка это на завтра. И лучше для Союза.
— Зачем? Мои враги здесь. Тенвейз вот так же там сидел, когда погибал Скейл. Сидел и посмеивался.
— А ты досадуешь на то, что сидел он или сидел ты? — Он положил Кальдеру на плечо вторую руку. — Знаешь, я любил твоего отца. Я люблю тебя, как сына, которого у меня никогда не было. Но за каким чертом вы оба, что один, что другой, ввязывались и ввязываетесь в любую драку, какую только вам подкидывают? Ведь их всегда сыщется в избытке, никогда не убудет. Я, как могу, стою за тебя, ты это знаешь, но есть ведь и другие дела, о которых стоит подумать, а не только…
— Знаю, знаю, — Кальдер стряхнул руки Зоба, — забота о своих молодцах, и чтобы зазря не высовываться, и поступать по-правильному, даже когда дело неправое…
Зоб снова схватил его за плечи и встряхнул.
— Да пойми ты, я должен поддерживать мир! Я в ответе за карлов Доу, я при нем второй, и я не могу…
— Ты
Зоб неожиданно почувствовал, как вырытая им яма начинает разверзаться под ногами.
— Нет, Кальдер! — прорычал Зоб, силясь высвободиться. — Заткни свой…
— Ты!
Кальдер держал его мертвой хваткой; дыша перегаром, он жарко и громко нашептывал ему в самое ухо:
— Ты можешь это сделать! Положить всему этому конец!
— Нет!
— Убить его!
— Нет! — Зоб наконец вырвался и отпихнул его. — Перестань, дурак чокнутый!
Кальдер смотрел, словно не в силах понять, что говорит Зоб.
— Скольких ты убил? Так вот чем ты зарабатываешь на жизнь! Убийца!
— Я названный.
— А-а, так ты в этом преуспел еще больше остальных. Так чего тебе стоит убить еще одного? На этот раз с целью! Ты мог бы все это прекратить! Ты же его, ублюдка, сам терпеть не можешь!
— Это неважно, Кальдер, могу я или не могу. Он вождь.
— Это он сейчас вождь, а расколоть ему башку топором, и он уже грязь. Никто на него и не взглянет.
— Почему. А я?
Они долго смотрели друг на друга, по-прежнему в темноте, лишь смутно белело лицо Кальдера и горячечно блестели его глаза. Вот его взгляд скользнул по руке Зоба, сжимающей рукоять меча.
— Ты убьешь меня?
— Да брось ты, — отмахнулся Зоб. — Но придется рассказать Черному Доу.
— Рассказать… о чем?
— Что ты упрашивал меня его убить.
— Не думаю, что ему это очень понравится.
— Как и мне.
— Думаю, он вырежет на мне кровавый крест, затем повесит, затем сожжет, и это еще не самое худшее.
— Пожалуй, да. Так что тебе лучше бежать.
— Бежать? Куда?
— Куда глаза глядят. Я дам тебе время. Скажу ему обо всем завтра. А рассказать я должен. Тридуба, он бы так поступил, — пояснил Зоб, даром что Кальдер о причине не спрашивал, и потому прозвучало на редкость нелепо.
— Тридуба убило, ты же знаешь. Ни за что ни про что, все равно что из ниоткуда.
— Неважно.
— Ты никогда не думал, что не мешало бы тебе поизображать кого-нибудь другого?
— Я слово дал.
— Честное убивческое? На хере Скарлинга, наверно, клялся, не иначе?
— Не довелось. Просто дал слово. От себя.
— Черному-то Доу? Он несколько дней назад пытался меня убить, а я должен, видите ли, сидеть сложа руки в ожидании, когда он снова это сделает? Да этот гад коварней вьюги!
— Неважно. Я сказал ему «да».
Хотя, именем мертвых, лучше бы он этого не делал. Сто раз уже пожалел.
Кальдер кивнул, горько улыбаясь.
— Ага, он слово дал. А добрый старый Зобатый — как резак, если уж сказал, то как отрубил. Неважно, кто при этом порежется.
— Сказать все равно придется.
— Но завтра, — Кальдер пятился, по-прежнему с кривой ухмылкой на лице. — А пока ты даешь мне время.
Шаг за шагом, все ниже по холму.
— Ты ему не скажешь. Я же тебя знаю, Зобатый. Ты меня ребенком растил, не так ли? Ты же не пес Черного Доу. Может, кто-то, но не ты.
— Дело не в костях, да и не в собаках. Я дал слово, и завтра его сдержу.
— А вот и нет.
— Почему же. Да.
— Не-а, — ухмылка Кальдера истаивала во мраке, — не скажешь.
Зоб постоял под ветром, хмурясь в пустоту. Скрежетнул зубами, схватил себя за волосы и, согнувшись, в отчаянии сдавленно зарычал. Он не чувствовал этой ямины с той самой поры, как Васт Невер продал его и попытался убить после восьми лет дружбы. И ему бы это удалось, если б не Жужело. Теперь неясно, кто выволочет его, Зоба, из этой вот передряги. Да и как это сделать. На этот раз предательство совершает он, Зоб. Что бы он ни сделал, как бы ни поступил, оно будет совершено, в отношении того или другого. Всегда поступай по-правильному — казалось бы, держись этой заповеди, и все легко и просто. А когда сама эта правильность является неправым делом? Вот это вопрос так вопрос.
Горст вручил письмо Рургену, стиснув зубы от внезапной боли в плече. Болело все. Ребра ныли еще сильнее, чем вчера. Подмышка являла собой сплошную зудящую борозду там, где в нее упирался нагрудник. Откуда-то взялся порез между лопатками именно в том месте, где спина недосягаемей всего. «Хотя я, несомненно, заслуживаю худшего и, возможно, удостоюсь его прежде, чем мы разделаемся с этой никчемной долиной».
— А может, его Унгер передаст? — сказал Горст.
— Унгер! — позвал Рурген.
— Чего? — донеслось снаружи.
— Письмо!
Слуга помоложе сунулся в палатку, протягивая на ходу руку. Будучи вынужден подойти ближе, он страдальчески поморщился, и тут Горст разглядел, что правую сторону его лица закрывает большая повязка, пропитанная засохшей кровью.
— Что это у тебя? — воззрился Горст.
— Ничего.
— Ха, — хмыкнул Рурген. — Ты вот расскажи ему.
Унгер нахмурился.
— Да какая разница.
— Фелнигг припечатал, — признался за него Рурген, — коль уж вы спросили.
Горст вскочил со стула, забыв про боль.
— Полковник Фелнигг? Помощник маршала Кроя?
— Попался я ему на дороге. Да и ладно. Всего делов.
— Хлестнул его плетью, — пояснил Рурген.
— Хлестнул… тебя? — прошептал Горст.
Он стоял, вперившись в пол. Потом нацепил длинный клинок, который, отдраенный, наточенный и в ножнах, лежал рядом, на столе.
Унгер с поднятыми руками загородил господину дорогу.
— Прошу, не надо безрассудства.
Горст отпихнул его, откинул клапан палатки, вышел в прохладу ночи и размашисто зашагал по примятой траве.
— Умоляю, будьте благоразумны! — неслось сзади. — Не натворите глупостей!
Горст удалялся, не останавливаясь.
Палатка Фелнигга торчала на склоне невдалеке от обветшалого амбара, приспособленного маршалом Кроем под штаб. Через клапан в ночь сочился жидкий свет фонаря, выхватывая пятачок перепачканной травы, пучок взъерошенной осоки и лицо драматически скучающего часового.
— Чем могу?
«Чем ты можешь мне, негодяй?»
Вместо того, чтобы остудить Горста, долгая прогулка из долины лишь распалила его гнев. Он схватил часового за шкирку, одним движением швырнул вниз по склону и распахнул клапан палатки.
— Фелнигг!..
Горст замер на входе. В палатке было полным-полно офицеров, старших штабистов Кроя. Одни сидели за картами, другие за выпивкой, большинство мундиров в той или иной степени расстегнуты — в общем, небольшое собрание, обсевшее инкрустированный стол, как будто спертый из дворца. Один курил трубку с чаггой. Другой глушил из зеленой бутыли вино. Третий скрючился над массивной книгой, заковыристым почерком внося туда при свете свечей непонятные пометки без начала и конца.
— …тот чертов капитанишка хотел заломить по пятнадцать за каждую хибару! — под скрип пера скрипел голосом главный квартирмейстер Кроя. — Пят-над-цать! Я сказал, чтоб он катился к чертям собачьим.
— И что он?
— Столковались с этим чертовым кровопийцей на двенад…
Квартирмейстер заткнулся, офицеры один за другим оборачивались, ошарашенно взирая на Горста. Интендант глазел на него поверх толстых стекол очков, глаза в которых гротескно увеличивались.
С обществом Горсту всегда было непросто. Еще сложней, чем с людьми по отдельности, а это кое о чем говорит. «Хотя свидетели лишь приумножат унижение Фелнигга. Я заставлю его умолять. Всех вас, сволочей, заставлю». Тем не менее Горст застыл без движения; щеки пылали.
Фелнигг вскочил — судя по всему, в подпитии. Они тут все, похоже, успели поднабраться. Горст с пьяными не ладил. Еще хуже, чем с трезвыми, а это кое о чем тоже говорит.
— Ба-а-а, полковник Го-орст!
Фелнигг, покачиваясь, пер навстречу с мутной улыбкой. Горст поднял руку, чтобы влепить ему оплеуху, но отчего-то замешкался, а тот умудрился схватиться за его ладонь обеими руками и сердечно ее потряс.
— От всей души рад вас видеть! Верите, нет, я просто восхищен!
— А… Что?
— Я был сегодня на мосту! Все видел!
Фелнигг по-прежнему восторженно тряс руку Горста, как какая-нибудь спятившая прачка свои вальцы.
— Как вы их гнали, как вы их рубили, боже мой! — Он взмахнул бокалом, выплеснув невзначай вино. — Да об этом книги надо писать!
— Полковник Фелнигг! — В палатку ворвался перепачканный часовой с выпученными глазами. — Этот человек…
— Знаю! Вижу! Полковник Бремер дан Горст! Никогда, никогда не видел такой отваги! А какая опытность во владении оружием! Да этот человек, ей-богу, стоит целого полка его величества! Честь и слава! Да что там, дивизии! Сколько, интересно, вы тех мерзавцев сразили? Я так думаю, дюжины две, не меньше! А то и три, единым порывом!
Часовой нахмурился, но, чутко уловив, что расклад не в его пользу, предпочел ретироваться в ночь.
— Да не более пятнадцати, — как со стороны, услышал себя Горст.
И только пару своих. Героическая пропорция, если ее кто-то считал.
— Тем не менее, спасибо. — Он безуспешно пытался снизить голос хотя бы до тенора. — Благодарю.
— Да какое там! Это мы должны вас благодарить! И, уж во всяком случае, этот чертов идиот Миттерик. Если б не вы, его сумасбродная попытка прорыва захлебнулась бы и пошла ко дну реки. Вы все слышали? Пят-над-цать!
Фелнигг истово хлопнул собутыльника по руке, отчего вино у того тоже выплеснулось.
— И он еще говорит «всего»! Я ходатайствовал моему другу Халлеку в Закрытом совете, рапортовал, какой вы, черт возьми, герой! Думал, в наш подлый век таких уже и нет, перевелись. Ан вот вы, стоите передо мной в полный рост. Да куда там, выше!
Он озорно хлопнул Горста по плечу.
— Вот что я для себя открыл. И заявляю об этом во всеуслышание!
— Кто открыл, а кто и закрыл, — буркнул какой-то офицер, не отрываясь от игры.
— Это… весьма любезно с вашей стороны.
Ну что же ты? Убей его, уничтожь! Отсеки ему башку, как тому северянину. Удуши. Растерзай. Дай ему в зубы. Ударь. Ну же, ну!
— Весьма… приятно.
— Был бы чертовски польщен, если б вы снизошли до того, чтоб со мною выпить. Мы все были бы рады!
Фелнигг бесцеремонно ухватил со стола чью-то бутылку.
— А что, кстати, занесло вас в нашу берлогу?
Горст тяжело вздохнул. Ну же. Вот оно, время для храбрости. Действуй. Однако каждое слово требовало неимоверных усилий; угнетало осознание, как по-дурацки звучит его голос. Как однозначно недостает ему грозности, чеканности, а весомость фраз иссякает с каждым невнятным движением губ.
— Я здесь, видите ли… Потому что слышал… нынче, в смысле сегодня… вы хлестнули…
«Моего друга. Чуть ли не единственного. Ты хлестнул моего друга, и теперь настал твой последний… В общем, готовься…»
— …Моего слугу.
Фелнигг отпрянул, челюсть у него отпала.
— Что?! Так то был ваш слуга?! Боже. Именем… Прошу вас, умоляю, примите мои извинения!
— Ты что, кого-то там отхлестал? — спросил пьяный голос.
— И не только в карты? — брякнул другой под разрозненные смешки.
— Ай-ай-ай, нехорошо как вышло, — частил Фелнигг. — Ой, простите. Мне нет оправдания. Я так торопился с этим приказом от лорд-маршала, такая спешка. Понимаю, понимаю, это не повод…
Он схватил Горста за рукав, придвинулся, обдавая запахом спиртного.
— Вы должны понять, ни за что — слышите, ни-за-что! Ох, если б я знал, что это ваш слуга… да разве бы я на что-нибудь подобное посягнул!
«Но ты это сделал, ты, бурдюк дерьма без подбородка, и теперь за это заплатишь. Воздаяния не миновать, и оно свершится сейчас. Должно, по крайней мере. Сейчас. Определенно, положительно, черт возьми, сию же минуту, секунду».
— Я должен просить…
— Нет, это я вас должен просить. Прошу вас, выпейте со мной! — Фелнигг втискивал в руку Горста бокал, неряшливо лил вино, обливая пальцы. — Внимание все! За здоровье полковника Горста, последнего героя армии его величества!
Офицеры с радушным гвалтом повскакали с мест, браво вздымали бокалы, один в безудержности чувств грохнул кулаком по столу так, что задребезжала посуда. Горст поймал себя на том, что пригубляет из бокала. И улыбается. Хуже того, делает это не через силу, а даже в охотку. Лесть и низкопоклонство ему приятны.
«Я сегодня в клочья рубил людей, которые не сделали мне ничего дурного. Полтора десятка, ни больше, ни меньше. И вот я стою здесь с человеком, который отхлестал моего единственного друга. Какие ужасы мне накликать на его голову? Почему я стою с улыбкой, хлебаю это дешевое пойло, выслушиваю поздравления этого сборища незнакомцев? Что я скажу Унгеру? Что ему не надо беспокоиться о боли и унижении? Что они не в счет, потому что его истязатель тепло отозвался о моей убийственной выходке? Последний герой короля… Ох, как хочется все это вытошнить». В эту минуту он поймал себя на том, что по-прежнему сжимает побелевшим кулаком клинок в ножнах. Попытка скрыть его за ногой ничем не увенчалась. «Я хочу выблевать собственную печень».
— Безусловно, рассказ Фелнигга занимателен и даже берет за душу, — лениво говорил картежник, тасуя колоду. — Из всего, что за сегодня слышал, я б это дельце по храбрости вторым поставил.
— А первым что? Только чур: обед рационом его величества не в счет, — глумливо спросил кто-то, вызвав среди собутыльников пьяный смех.
— Я вообще-то о дочери лорд-маршала. Лично я героям предпочитаю героинь, они выгоднее смотрятся на портретах.
— Вы о Финри дан Крой? — насторожился Горст. — Так она разве не у отца в ставке?
— Как, вы не слышали? — снова воспрял Фелнигг, дыша кислым перегаром. — Тут такое было, черт побери! Она была у Мида в той гостинице, когда вдруг откуда ни возьмись налетели северяне и порубили всех, нашего лорд-губернатора со свитой в том числе. Всех, прямо в зале! А ее взяли то ли в плен, то ли в заложники. Так вот, она выкрутилась, да еще и, представляете, выговорила освобождение шестидесяти раненых! Что скажете? Еще вина?
Горст не знал что сказать, голова закружилась, бросило в жар. Не обратив внимания на предложенную бутылку, Горст повернулся и без слов вышел из палатки на холодный ночной воздух. Часовой тщетно пытался отскоблить себя дочиста. Он укоризненно взглянул на Горста, тот виновато отвел глаза, не находя смелости извиниться…
Она была вот она. Стояла у невысокой стены перед штабом маршала Кроя, в форменном плаще с чужого плеча, и уныло смотрела на долину, придерживая у горла воротник. Горст подошел. Его словно притягивало веревкой. «Веревка вокруг моего хера. Таскающая меня за мои инфантильные, саморазрушительные страсти по всяким гнусным, сбивающим с толку происшествиям, из одного в другое».
Финри повернула голову, и от вида ее покрасневших заплаканных глаз у Горста перехватило дыхание.
— Бремер дан Горст? Как вы здесь оказались?
Она уже снова смотрела в другую сторону. Голос у нее был тусклым.
«Да так, шел убить первого помощника твоего отца, но тот предложил мне пьяную похвалу, поэтому я выпил с ним за мой героизм. В этом есть что-то анекдотичное…»
Горст поймал себя на том, что пристально смотрит на ее лицо. Смотрит и взгляд не может отвести. Фонарь очерчивал ее профиль золотом, в том числе и пушок над верхней губой. Ужас: а вдруг она возьмет и обернется. И увидит, как он пялится. Разве можно вот так таращиться на женские губы? Губы замужней женщины. Красивой-прекрасивой, но замужней. А и пусть смотрит. Он этого даже хочет. Пускай повернется и увидит. Но она, конечно, этого не сделает. «С чего бы женщине вообще на меня смотреть? Я люблю тебя. Люблю так, что мне больно. Больнее всех ударов, что я сегодня получил. И даже тех, которые нанес. Я люблю тебя так, что обосраться. Ну скажи мне это. В смысле, не насчет „обосраться“, а это, первое. Ну чего тебе стоит? Скажи, и будь ты проклята!»
— Я слышал, что… — произнес он едва ли не шепотом.
— Да, — сказала она.
Деликатно-неловкая пауза.
— А вы…
— Да. Продолжайте, вы все можете мне высказать. Что я прежде всего не должна была там оказаться. Давайте же, говорите.
Снова пауза, еще более неловкая. Одолеть бездну между умом и устами было для него чем-то немыслимым, свыше сил. И смелости. А у нее это выходило так легко, что дух захватывает.
— Вы привели обратно людей, — удалось ему кое-как промямлить. — Спасли жизни. Вы должны гордиться…
— О да, уж и впрямь героиня. Все так гордятся, просто деваться некуда. Вам знакома Ализ дан Бринт?
— Нет.
— Я тоже, собственно, толком ее не знала. Если честно, считала ее за глупышку. Она была со мной. Вон там, — Финри кивком указала в сторону непроглядной долины. — И она там по-прежнему. Как вы думаете, что с ней происходит, пока мы с вами стоим здесь и разговариваем?
— Ничего хорошего, — проронил Горст, не успев осмыслить этих слов.
Она удостоила его взгляда искоса.
— Что ж. По крайней мере, вы говорите то, что на самом деле думаете.
И, повернувшись спиной, медленно пошла вверх по склону к штабу отца, оставляя его стоять, как всегда, с приоткрытым ртом, из которого так и не вылетят слова, не предназначенные ни для чьих ушей.
«О да, я всегда говорю то, что на самом деле думаю. Я вот подумал, а конец ты у меня пососать не желаешь? Ну пожалуйста! Или язычок в рот? Да какое там — обняться, и то было бы достаточно».
Финри исчезла под низкой притолокой амбара; дверь закрылась, а с ней и излившийся наружу свет.
«Ну хотя бы взяться за руки? Нет? Эй, ну хоть кто-нибудь?»
Снова зарядил дождь.
«Ну хоть кто-нибудь…»
Кальдер неприкаянно брел в ночи на огни за Клейловой стеной, потрескивающие и пошипывающие под взвесью дождя. Опасность грозила ему давно, и никогда еще не подходила так близко, но губы ему, как ни странно, по-прежнему кривила дерзкая ухмылка.
Отец мертв. Брат тоже. Старый друг Зобатый и тот против него. Интриги ни к чему хорошему не привели. Все заботливо посеянные семена не дали никакого, пусть даже самого плохонького, самого хилого всхода. Из-за своего неусидчивого нрава и некоторой лишки дешевой выпивки Мелкого он совершил нынче большую, ужас какую большую ошибку, и поплатится за нее жизнью. Скоро. Самым жутким образом.
Но было и ощущение силы. Свободен. Уже не младший сын, не младший брат. Не коварный, вынужденный лгать и изворачиваться, трусишка. Пульсирующая боль в том месте, где он ободрал костяшки о кольчугу Тенвейза, ему даже нравилась. Впервые в жизни он ощущал себя… храбрым.
— Что там наверху стряслось? — грянул из темени голос Глубокого.
Несмотря на то, что прозвучал он со всей внезапностью из-за спины, Кальдер не только не вздрогнул, но и ухом не повел.
— Я совершил ошибку, — ответил он со вздохом.
— Ну тогда впредь не совершай другую, что бы ты ни делал, — вставил откуда-то справа Мелкий.
А за ним Глубокий:
— Ты же, я так понимаю, не думаешь завтра участвовать в сражении?
— Ну почему. Подумываю.
В ответ пара тревожно-изумленных вздохов.
— Прямо-таки сражаться? — переспросил Глубокий.
— И именно ты? — углубил вопрос Мелкий.
— Лучше давай делай ноги, и до восхода мы будем в десятке миль отсюда. Нет никакого резона, чтобы…
— Нет, — сказал Кальдер.
Тут и думать не о чем. Бежать он не может. Кальдер десятилетней давности — тот, кто, не задумываясь, приказал убить Форли Слабейшего, — уже скакал бы во весь опор на первой же лошади, которую успел бы украсть. Однако теперь у него была Сефф и нерожденный ребенок. Если он, Кальдер, останется платить за собственную глупость, то Доу может удовлетвориться тем, что растерзает его перед гогочущей толпой, но Сефф не тронет, чтобы Коул Ричи чувствовал себя ему обязанным. Если же бежать, то Доу непременно ее повесит, а этого допустить нельзя. Такое просто немыслимо.
— Ох, не советую я тебе, — вздохнул из темноты Глубокий. — Битвы никогда не были хорошей затеей.
Мелкий солидарно поцокал языком.
— Если ты хочешь кого-то убить, то, именем мертвых, делай это, пока он смотрит в сторону.
— Всецело с этим согласен, — сказал Глубокий. — Особенно в отношении тебя.
— Я так прежде и поступал, — пожал плечами Кальдер, — но все меняется.
Кем бы он ни был, он все же последний сын Бетода. Его отец был великим человеком, и нечего придавать его истории трусливое окончание. Скейл, возможно, и дурачина, но у него хватило достоинства погибнуть в сражении. Лучше уж последовать его примеру, чем тоскливо дожидаться, когда тебя загонят в какой-нибудь медвежий угол Севера, чтобы ты там трясся за свою бесполезную, ничего не стоящую шкуру. Но еще Кальдер не мог бежать из-за… Драть их всех. Тенвейза с Золотым, и Железноголового в придачу. Язви его, Черного Доу. Да и Керндена Зобатого с ними за компанию. Опостылело быть посмешищем, зваться трусом. Обрыдло им являться.
— С битвами мы далеко не уедем, — печально заявил Мелкий.
— Тем более что в них мы не сможем за тобой приглядеть, — добавил Глубокий.
— А я этого от вас и не ждал.
И Кальдер оставил их в темноте, а сам, не оборачиваясь, вышел на тропу к Клейловой стене и пошел мимо людей, штопающих рубахи, чистящих оружие, обсуждающих расклад на завтрашний день — по общему мнению, не ахти какой. Поставив ногу на каменный выступ, он радушно улыбнулся печально поникшему по соседству чучелу.
— Взбодрись, — сказал он. — Я никуда не собираюсь. Это все мои люди. Моя земля.
— Чтоб меня, если это не Кальдер Голая Костяшка, принц, расквашивающий носы! — Из темноты вразвалку вышел Бледноснег. — Наш знаменитый вождь вернулся! А я уж думал, мы тебя потеряли.
Возможность этого его, по-видимому, не сильно смущала.
— Да вот, была тут мыслишка дать деру в сторону холмов.
Кальдер пошевелил в сапожке пальцами, наслаждаясь этим ощущением. Отчего-то у него нынче восторг вызывали разные мелочи. Может, такое происходит, когда видишь, что на тебя надвигается смерть.
— Да только в это время года там что-то холодно.
— Ну, тогда погода на нашей стороне.
— Вот и посмотрим. Спасибо, что обнажил за меня меч. Я, честно говоря, не думал, что ты из тех, кто ставит не на фаворита.
— Я и сам так думал. Да только ты на секунду напомнил мне твоего отца. — Бледноснег поставил ногу на стену рядом с Кальдером. — Вспомнилось, каково оно когда-то было, следовать за человеком, которым восторгаешься.
Кальдер фыркнул.
— Ого. Мне такое отношение не очень привычно.
— Не волнуйся, оно уже прошло.
— В таком случае, я использую каждую оставшуюся мне минуту на то, чтобы его вернуть.
Кальдер вскочил на стену, раскинув руки в попытке удержать равновесие — один непрочный камень вывернулся из-под ноги — и встал, пристально вглядываясь в поля около Старого моста. Там пунктиром горели факелы застав Союза, а другие переливались живой лавиной там, где солдаты переходили реку. Завтра с утра они готовы будут хлынуть через поля и через эту полуразрушенную стенку, сея гибель и глумливо растаптывая память о Бетоде, какой бы она ни была.
Кальдер прищурился, ладонью прикрывая глаза от света костров. Похоже, неприятель воткнул два флага на высоких флагштоках. Они колышутся на ветру, слабо поблескивает золотая тесьма. Странно, насколько они отсюда хорошо видны. Только тут до него дошло, что это сделано специально. Некая демонстрация, нарочитый показ своей силы.
— Именем мертвых, — пробормотал он и прыснул со смеху.
Отец, помнится, говорил, что враг обычно предстает в двух видах. Первый — это непреклонная, неудержимая в своей грозности сила, которую можно только бояться и нельзя постичь. Или же это неповоротливая колода, что не мыслит, не движется, а являет собой тупую мишень, в которую тебе остается лишь выстреливать задуманный план действий. На самом же деле враг — ни то ни другое. Представь, что он — это ты; что он не так уж отличается от тебя ни по уму, ни по глупости, ни по трусости, ни по геройству. Если ты сможешь это представить, твои ошибки будут сравнительно невелики. Враг — это всего лишь горстка людей. И осознание этого облегчает войну. Но оно же ее и усложняет.
Есть надежда, что генерал Миттерик со товарищи не уступают по уму самому Кальдеру. То есть идиоты, каких поискать.
— Ты видел те чертовы флаги? — спросил он.
— Союза-то? — Бледноснег пожал плечами. — А чего на них смотреть.
— Где у нас Белоглазый?
— Ходит по кострам, подбадривает в людях дух.
— То есть на то, что я возглавлю атаку, особо не полагается?
Бледноснег опять пожал плечами.
— Они тебя не знают так, как я. Быть может, Ганзул сейчас распевает песню о том, как ты расквасил нос Бродду Тенвейзу. Это их любви к тебе не повредит.
Может, оно и так, но разбивать носы хоть и сволочам, но своим, недостаточно. Его, Кальдера, люди деморализованы. Они потеряли вождя, которого любили, а заполучили того, который не люб никому. Если еще раз проявить бездействие, скорее всего в завтрашней битве их разгромят. Это если они вообще с восходом выйдут рубиться.
Скейл сказал верно: это Север. Здесь иногда нужно проявлять себя мечом. В темноте понемногу вырисовывались очертания замысла.
— Против нас стоит кто, Миттерик?
— Вождь от Союза? Наверно, Миттерик.
— Доу говорил, отчаянный, но безрассудный.
— Безрассудства ему на сегодня, как видишь, хватило.
— Да, в итоге оно у него оправдалось. Люди имеют склонность придерживаться того, что себя оправдывает. Он, я слышал, любит лошадей.
— В смысле, ты об этом? — Бледноснег непристойно вильнул бедрами.
— Может, и это тоже. Но речь сейчас, мне кажется, о предпочтении драться на них верхом.
— Да, коннице здесь раздолье. — Бледноснег кивнул на темный простор полей к югу. — Место плоское, благодать. Он, наверное, думает, что напустится на нас и всех порубает.
— Может статься, что и так.
Кальдер в задумчивости поджал губы. Вспомнилось то смятое письмо с приказом. «Мы с моими людьми делаем все возможное». Взбалмошный. Спесивый. Чванливый. Примерно так люди небось рассуждают о нем самом. О Кальдере. Что дает возможность всмотреться в недруга поглубже. Взгляд Кальдера скользнул по этим дурацким флагам — на самом виду, с гордым идиотизмом, будто здесь не война, а танцы в канун солнцестояния. Губы сложились в привычную усмешку.
— Бледноснег. Собери-ка своих лучших людей. Немного, несколько десятков. Чтобы хватало для быстрых слаженных действий ночью.
— А для чего?
— Здесь нам против Союза не выстоять. — Кальдер отбил от стенки непрочно лежащий камень. — И эта вот сложенная крестьянином, спасибо ему, халабуда тоже их не удержит.
Бледноснег показал в улыбке зубы.
— Вот теперь ты мне снова напоминаешь своего отца. А как быть с остальными парнями?
Кальдер соскочил со стены.
— Пусть Белоглазый их всех соберет. Надо кое-что копнуть.
Не знаю, сколько насилия и резни вынесут читатели.
Свет приходил и уходил, меняясь в зависимости от того, как небо драными лоскутами устилали тучи, по своей прихоти приоткрывая блестящий круг спелой луны и снова его пряча, как умная шлюха предусмотрительно показывает на секунду-другую свои прелести с тем, чтобы не угасал аппетит у клиентов. Именем мертвых, Кальдер куда охотнее грелся бы сейчас у умной шлюхи, чем торчал среди сырого ячменного поля, до рези в глазах всматриваясь сквозь хлесткие стебли в тщетной надежде пронизать ночную мглу. Печально — хотя, может, оно и к лучшему, — что к борделям он привычнее, нежели к полям сражений.
Бледноснег выглядел его прямой противоположностью. За истекший час с лишним у него шевелилась только челюсть, медленно пережевывающая ломтик чагги. От этой каменной невозмутимости Кальдер лишь сильнее дергался. Да и вообще от всего. Пугал внезапный скрежет заступов: вот он в нескольких шагах за спиной, а в следующую секунду его уже нет как нет: подхватил и унес порыв ветра. Ветер вообще обнаглел: трепал волосы, издевательски хлестал по лицу, кидал в глаза мелкий сор и промозгло прохватывал до костей.
— Какой паскудный ветер, — посетовал принц.
— Ветер — это хорошо, — возразил Бледноснег. — Скрадывает шум. А если прохладно тебе, выросшему на Севере, то представь, каково им, которые родом из теплых мест. Так что все нам на руку.
Хорошо сказано, досадно, что он сам этого не учел, только, черт возьми, тепла от этого не прибавлялось. Одной рукой он запахивал на груди плащ, а другую прятал под мышкой; зажмурил и один глаз.
— Я ожидал от войны ужасов, но никогда, черт возьми, такой скуки.
— Терпение, — Бледноснег тихо сплюнул и утер с подбородка брызги. — Терпеливость — штука не менее грозная, чем боевое оружие. Я бы сказал, даже пострашней, поскольку немногие ею располагают.
— Воитель.
Кальдер рывком обернулся, нащупывая рукоять меча. Из ячменя возник человек. Лицо его было вымазано грязью, только белела кожа вокруг глаз. Лазутчик. Может, Кальдеру и самому не мешало бы так вымазать лицо. Похоже, этот воин толк в своем деле знал. Кальдер ждал, что заговорит Бледноснег, потом до него дошло, что вождь — это он.
— А, ну да. — Он выпустил меч, сделав вид, что нисколько не удивлен. — Чего?
— Мы в окопах, — прошептал вновь прибывший. — Отправили нескольких парней Союза обратно в грязь.
— Они там, по-твоему, готовы? — осведомился Бледноснег, даже не оборачиваясь.
— Да какое там, — улыбка лазутчика выглядела бледной и кривой. — Большинство вообще спали.
— Самое время убивать.
Хотя можно поспорить, согласились бы с этим убитые. Старый воин поднял руку:
— Ну как, будем?
— Будем.
Кальдер, морщась, полз по ячменю. Злак этот оказался острее, жестче и куда неласковей на ощупь, чем ему представлялось. Прошло совсем немного времени, а руки уже все как есть истерты; не очень помогало и понимание того, что они приближаются к врагу. Что и говорить, Кальдер куда более привычен следовать в противоположном направлении. Чертов ячмень. Когда вернется обратно цепь отца, надо будет издать закон, запрещающий выращивать эту гадость. Только мягкие злаки, под страхом… Он в сердцах вырвал перед собой пару щетинистых колосьев и замер.
Менее чем в двадцати шагах упруго трепетали на флагштоках штандарты. На обоих вышито золотое солнце, поблескивающее в свете десятка фонарей. Следом пятачок лысой топкой земли, защищая которую погиб Скейл — полого идущий к реке склон, кишащий лошадьми Союза. Сотни тонн крупного, лоснящегося, угрожающего вида конского мяса — и это, судя по прерывистому свету факелов, еще не предел: коней прибывало все больше и больше; под испуганное всхрапыванье и ржанье толкались в темноте крупы, цокали по плитам моста копыта. Хватало и людей: они окриками направляли лошадей, летали по ветру приказы. Все к тому, чтобы как следует подготовиться к атаке и через несколько коротких часов втоптать в землю Кальдера с его ребятами. Мысль об этом уюта, скажем прямо, не прибавляла. Потоптать, оно конечно слегка и можно, но куда лучше, если ты сидишь в седле, а не лежишь под тяжелыми, убийственными копытами.
Возле штандартов топтались двое часовых — один, обхватив себя руками, а алебарду сунув под согнутый локоть; второй топал в попытке согреться. Меч у него был в ножнах, а щитом он защищался от ветра.
— Идем? — шепнул Бледноснег.
Кальдер поглядел на этих бедняг и задумался о милосердии. Оба не были готовы к тому, что сейчас грозило свершиться. Торчать здесь им едва ли не безотрадней, чем ему, а это само по себе кое-что. Интересно, есть ли у них жены, которые их ждут. Жены с детьми в мягких животах, которые сейчас, может, спят, свернувшись под мехами, и берегут возле себя нагретое для мужа место. Он вздохнул. Стыдно, конечно, что они сейчас не при своих женах, ведь другого случая им не представится. Хотя милосердием не изгнать Союз с Севера, равно как не выкурить Черного Доу с трона отца.
— Идем, — кивнул он.
Бледноснег поднял руку и, сидя на корточках, сделал пару жестов сначала в одну сторону, затем в другую. Кальдер не понял даже, кому эти знаки предназначены, не говоря уже об их смысле, но все сложилось как по волшебству.
Часовой со щитом неожиданно зашатался. Второй обернулся к нему и пошатнулся тоже. Видимо, им обоим перерезали глотки. Два черных силуэта бережно опустили часовых наземь. Третий подхватил при падении алебарду и засунул ее себе под локоть. С ехидной улыбкой он корчил из себя солдата Союза.
Из колосьев показалась горстка северян и скрытно устремилась вперед; оружие играло слабыми бликами от вновь проглянувшей из-за туч луны. Не далее чем в двадцати шагах от того места трое солдат Союза барахтались в сорванной ветром палатке. Кальдер закусил губу: представить невозможно, чтобы его людей не заметили на открытом пятачке земли, да еще в свете фонарей. Вот один северянин ухватился за флагшток в попытке его выдернуть.
— Эй! — окликнул его солдат Союза, с легкой растерянностью приподняв заряженный арбалет.
В эту неловкую секунду паузы все затаили дыхание.
— Ых, — вырвалось у Кальдера.
— Черт, — сказал Бледноснег.
Солдат нахмурился.
— Ты кто та…
Он грудью поймал стрелу. Щелчка тетивы не было слышно, но виднелось черное оперение. Встречный выстрел южанина пришелся в землю, а сам он с воплем упал на колени. Это вспугнуло лошадей неподалеку, одна уронила и поволокла по грязи донельзя удивленного конюха. Из-за этого не совладали с палаткой трое солдат: двое одновременно выпустили парусину из рук, и ветер метнул ее прямехонько в лицо третьему. Кальдеру схватило живот.
Ночь с пугающей внезапностью извергла новых солдат Союза — с дюжину, а то и больше, пара с факелами, пламя которых сдувало вбок очередным порывом ветра. Откуда-то справа по ушам резануло эхо высокого воя — там как из ниоткуда вынырнули люди, поблескивая мечами. Во мраке замелькали тени; рыжий отсвет факела выхватывал то чье-то оружие, то руку, то контуры лица. Нельзя даже толком уловить, что происходит; вот факел, судя по всему, вышибло из руки, и уже нельзя разглядеть ничего. Слева вроде как тоже завязалась схватка. Кальдер дергался при каждом звуке. Он чуть не подпрыгнул, когда ему на плечо положил руку Бледноснег.
— Лучше пошевеливаться.
Уговаривать Кальдера не пришлось, он помчался по ячменю, как кролик. Слышны были чей-то вой, смех, ругань, непонятно, свои или вражеские. Что-то просвистело совсем рядом — стрела? Или ветер играет со стеблями? Колосья опутывали лодыжки, хлестали по икрам. Он запнулся и упал вниз лицом, Бледноснег помог ему подняться.
— Да стой ты уже, остановись!
Он как вкопанный стоял во мраке, согнувшись и уперев руки в колени; ребра вздувались как кузнечные меха. Сумятица голосов. Хвала небесам: северяне.
— Они идут следом?
— Где Хейл?
— Мы захватили те чертовы флаги?
— Те гады даже не знали, куда соваться.
— Мертвый он. Схлопотал стрелу.
— Мы их добыли!
— Они таскали вокруг этих своих, черт бы их побрал, коняг!
— Я думал, нам и сказать будет нечего.
— А вот принцу Кальдеру было что сказать.
При упоминании своего имени Кальдер поднял взгляд и увидел, что на него с улыбкой смотрит Бледноснег, держа в кулаке штандарт. Улыбка была примерно как у кузнеца, у которого любимый подмастерье наконец выковал на наковальне нечто, достойное продажи.
Кальдер вздрогнул, почувствовав тычок в бок, и понял, что это второй штандарт, свернутый в рулон. Солдат, сияя под лунным светом улыбкой на перемазанном грязью лице, предлагал этот рулон ему. Улыбались почти все, глядя при этом на него, Кальдера. Как будто он сказал что-нибудь смешное. Содеял что-то великое. Сам Кальдер ничего подобного не чувствовал. У него лишь всплыла идея, совершенно без усилия, и он привлек к ее осуществлению других, причем на их долю перепал и связанный с этим риск. В голове не умещалось, чтобы его отец вот так созидал свою великую репутацию. Но видимо, так уж устроен мир. Кто-то славен тем, что совершает насилие. Кто-то призван его задумывать и просчитывать. А есть те немногие, избранные, кто наделен талантом ставить и то и другое себе в заслугу.
— Принц Кальдер?
Тот, что улыбался, снова предложил ему флаг.
Что ж. Если им нужен кто-то для восторгов, зачем же их разочаровывать.
— Нет, я не принц.
Он схватил штандарт, развернул, впервые за всю ночь вынул меч, и воздел его в темное небо с криком:
— Я король драного Союза!
Шутка не ахти, но после ночи, что на них свалилась, и дня, который выдался вчера, солдаты были готовы попраздновать. Поднялся шум, люди Кальдера радостно хлопали друг друга по спинам.
— Всем кричать здравицу его драному величеству! — орал Бледноснег, держа второй флаг с искристо играющей на ветру золотой тесьмой. — Королю, драть его лети, Кальдеру!
Кальдер в ответ лишь скалился. Это было ему по вкусу.
Горст отложил перо, обнаружив крохотный порез — надо же: на самом кончике указательного пальца, так что теперь любой пустяк как через занозу. Он аккуратно подул на письмо, пока местами влажные чернила окончательно не подсохли, сложил лист и медленно провел по нему единственным не обломанным ногтем, чтобы придать складке безупречную остроту. Зачерпнул щепочкой воск, от усердия прижав язык к небу. Глаза отыскали огонек свечи, маняще подрагивающий в сгущении теней. На сияние яркого язычка Горст смотрел завороженно, как боящийся высоты человек смотрит на узкий карниз огромной башни. Она звала, влекла. Притягивала. Дурманное головокружение от восхитительной перспективы близкой развязки. «Всего одно движение, и этому постыдному курьезу, который я в шутку именую жизнью, наступит конец». Всего-то запечатать и отослать, а там сиди, жди, когда грянет буря.
Он со вздохом подставил уголок письма к огоньку и смотрел, как лист медленно буреет, чернеет, жухнет. Дождавшись, когда догорит, последний дотлевающий уголок Горст бросил на пол палатки и притоптал пяткой. Такие послания выходили из-под его пера еженощно, с яростными знаками препинания между неистовыми предложениями, все это в попытке навязать себя сну. Иногда после подобных экзерсисов наступало даже облегчение. Очень ненадолго.
Он услышал возню снаружи, какой-то стук, сумятицу взволнованных голосов, и потянулся за сапогами. Гомон перерос в крики, к ним прибавились конский топот и ржание. Схватив меч, Горст рванул клапан палатки.
Унгер, выправляющий при свете фонаря вмятины на хозяйских доспехах, вскочил, вертя головой, в одной руке понож, в другой молоточек.
— Что там? — пискнул Горст.
— Понятия не… Ыйт! — Унгер отшатнулся от пронесшейся мимо лошади, которая обдала их обоих грязью.
— Сиди-ка здесь, — Горст нежно положил руку ему на плечо, — от беды подальше.
Из палатки он двинулся к Старому мосту, одной рукой на ходу заправляя рубаху, другой сжимая длинный клинок в ножнах. Где-то впереди из темноты доносились крики, тревожно мигали фонари на шестах, фигуры и лица мешал разглядеть след огонька свечи в глазах. Из темноты возник посыльный. Он бежал трусцой, одна щека и мундир сбоку представляли собой корку запекшейся грязи.
— Что происходит? — спросил Горст.
— Северяне напали большим числом! — выпалил он, пробегая мимо. — Нас опередили! Прут, уже близко!
Для него это был ужас, а для Горста — радость. Волнение обдало жаркой, до боли сладостной волной; мелочи вроде синяков с растяжениями как будто улетучились. Горст спешил к реке. «Это что, получается, мне второй раз за полдня придется отвоевывать мост?» От нелепости происходящего его душил смех. «Не могу дождаться». Одни офицеры взывали к спокойствию, другие спасались бегством. Одни лихорадочно нашаривали оружие, другие, наоборот, его прятали. Тени казались наступающими северянами. У Горста чесались руки от мучительного желания выхватить клинок, но тени преобразились в растерянных солдат, полуодетых слуг, косящихся конюхов.
— Полковник Горст? Это вы, господин полковник?
Он брел, мысли его витали где-то далеко. Снова в Сипано, в дыму и безумии Дома утех Кардотти. В поисках короля в удушливых задымленных дебрях. «Только на этот раз я не спасую».
Над скрюченным на земле телом стоял и таращился слуга с окровавленным ножом. Внешность обманчива. Из палатки, шатаясь, вышел человек с донельзя растрепанными волосами; он силился расстегнуть застежку на ножнах тесака. «Умоляю меня простить». Горст смахнул его с дороги, и тот полетел в грязь. Дальше сидел пухлый капитан с удивленным, перемазанным кровью лицом, и приспосабливал на голове повязку.
— Что такое? Что происходит?
— Паника, паника происходит. Удивительно, сколь быстро непреклонная армия может распасться на куски. Как быстро герои при дневном свете обращаются в трусов при ночном. Становятся сборищем, неуправляемым стадом, действующим с разумением животного.
— Так, сюда! — крикнул кто-то сзади. — Он знает!
По грязи чавкали шаги. «Мое маленькое стадо». Он даже не обернулся. «Но учтите, я собираюсь туда, где происходит убийство».
Откуда ни возьмись, шало кося глазами, возникла лошадь. Кто-то, поваленный и раздавленный, выл, зачерпывая грязь вперемешку с навозом. Горст перешагнул его, направляясь по необъяснимому следу из женских нарядов — кружева, цветной атлас, — втоптанных в землю. Все гуще толпа, бледные лица мелькали в темноте пятнами, безумно сверкали глаза; отражая свет факелов, переливчато блестела вода. Старый мост был переполнен и так же дик, как накануне днем, когда по нему отгоняли северян. И даже более. Растерянные голоса.
— Кто видел моего…
— Это кто, Горст?
— Они идут!
— Прочь с дороги! Прочь…
— Они уже ушли!
— Это он! Он скажет, что делать!
— Все назад! Назад!
— Полковник Горст, могу ли я…
— Порядок, порядок! Призываю к порядку! Умоляю!
Мольбы здесь не помогут. Толпа взбухала, взмывала, раздавалась и смыкалась, страх проносился, как молния, как меч или факел, которыми взмахивают перед лицом. В темноте Горста задел чей-то локоть, он, не глядя, двинул кулаком, ободрал суставы о доспехи. Что-то схватило за ногу, он высвободился пинком. Кто-то с криком перевалился через парапет; мелькнули брыкающие ноги в башмаках, и бедолага плюхнулся в быстрину.
Горст протолкался на другую сторону моста. Рубаха порвалась, ветер задувал холодком через прореху. Там стоял раскрасневшийся сержант с поднятым факелом и срывающимся голосом орал что-то насчет спокойствия. Впереди по-прежнему кричали люди, метались кони, поблескивало оружие. Но упоительного звучания стали почему-то не слышно. Горст выхватил клинок и напирал с угрюмой решительностью.
Посреди кучки штабистов стоял Миттерик и разъяренно ревел, с восхитительной наглядностью показывая, что значит полыхать от гнева.
— Нет! Необходимо, чтобы Второй и Третий полки немедленно совершили бросок!
— Но господин, — подобострастно урезонивал его адъютант, — рассвет еще не наступил, люди рассеяны, мы не можем…
Миттерик потряс мечом перед лицом молодого человека:
— Здесь я командую!
Хотя влезать по такой темени в седло рановато, не говоря уже о том, чтобы сотни коней скакали галопом в сторону невидимого врага.
— Выставить на мосту часовых! Любого, кто осмелится уйти за мост, вешать за дезертирство! Ве-шать!
Заместитель Миттерика полковник Опкер угрюмо наблюдал этот спектакль. Горст хлопнул его по плечу.
— А где северяне?
— Ушли, — ответил Опкер, сердито стряхивая с плеча руку. — Их и было-то не больше нескольких десятков. Похитили штандарты Второго и Третьего полков и скрылись в ночи.
— Его величество не потерпит потери штандартов, генерал! — вопил кто-то.
Фелнигг. Спикировал на конфуз Миттерика, как коршун на цыпленка.
— Я прекрасно представляю, что его величество потерпит, а что нет! — проорал ему в ответ Миттерик. — Я верну эти чертовы штандарты во что бы то ни стало, а укравшее их подлое ворье уничтожу всех до единого, можете доложить об этом лорд-маршалу! Я даже требую, чтобы вы это сделали!
— Уж будьте спокойны, я доложу ему обо всем!
Но Миттерик не успокоился, а отвернулся и заорал в ночь:
— Где разведчики? Я разве не приказывал выслать разведку? Димбик! Где Димбик? Местность, мне нужна местность, черт вас всех подери!
— Й-я! — чуть заикаясь, вперед выступил бледный молодой офицер.
— Они вернулись, нет? Мне нужна уверенность, что характер местности надежен! Скажите мне это, черт побери!
Глаза офицера метались беспокойными зверьками, но он овладел собой и вытянулся во фрунт.
— Так точно, господин генерал! Разведчики были посланы и почти все уже вернулись! И местность… превосходна. Как карточный стол. Карточный стол… покрытый ячменем…
— Отлично! Мне не нужно гадских сюрпризов! — Миттерик решительно отошел, фалды взметнулись на ветру. — Где, разрази его гром, майор Хокельман? Мне нужно, чтобы конница была готова к броску, как только развиднеется настолько, чтоб видно было куда ссать! Вы меня поняли? Ссать!
Его голос отдалялся вместе с брюзжанием Фелнигга и фонарями штабистов. Горст остался один, хмурясь впотьмах с разочарованностью брошенного жениха.
Значит, налет. Имела место не более чем дерзкая вылазка, вызвала которую показушность Миттерика с его знаменами. И нет здесь места ни славе, ни искуплению. Только глупость, трусость и напрасные потери. Горст лениво прикинул, сколькие успели сгинуть во всем этом хаосе. Раз в десять больше, чем от руки северян? Воистину, враг в войне — наименее опасный элемент. «Как мы можем быть так до смешного, до нелепого не готовы? Потому что мы представить не могли, что у них достанет дерзости атаковать. Расстарайся сейчас северяне, так они могли бы отогнать нас обратно за мост и захватить целиком два кавалерийских полка, а не только их штандарты. Пятеро человек с собакой могли бы это сделать. Только они не представляли, что мы настолько не готовы. Неудача для всех. Особенно для меня».
Повернувшись, он увидел стайку солдат и кое-как вооруженных слуг. Ишь ты, подтянулись следом за ним к мосту. Причем в удивительном количестве. «Овцы. А я тогда кто? Овчарка? Гав-гав, дурачье».
— Что будем делать, господин? — спросил один.
Горсту оставалось лишь пожать плечами. Он медленно пошел обратно к мосту, оттесняя с пути разрозненную стаю. Точнее, отару. Рассвета еще не намечалось, ну да это дело скорого времени.
Пора облачаться в доспехи.
Зоб осторожно спускался по холму. Он напряженно вглядывался в темноту, выбирая, куда поставить ногу, и морщился из-за колена, саднящего едва ли не при каждом шаге. А еще из-за больной руки, больной щеки и не менее больной скулы. Но более всего он морщился из-за вопроса, донимающего в эту холодную, ветреную ночь без сна. Ночь, полную огорчений и тревог, слабых стонов умирающих и неслабого храпа Жужела из чертова Блая.
Передать Черному Доу слова Кальдера или нет? Принц, наверное, уже сбежал. Или нет? Зоб знал Кальдера с малолетства. В храбрости его упрекнуть нельзя, хотя при последнем разговоре в нем проглянуло нечто, чего Зоб не узнавал. Вернее, узнавал, но не в Кальдере, а в его отце. А Бетод дезертиром не был. Что его и убило. Это, и еще Девятипалый, размозживший ему голову. Это лучшее, на что Кальдер может рассчитывать, если Доу прознает о его словах. Лучшее, на что мог рассчитывать и сам Зоб, прознай Доу об этом от кого-нибудь другого. Он вскользь поглядел на хмурое, исполосованное шрамами лицо Доу, которое огнистыми сполохами выхватывал из черноты факел Хлада.
Сказать или нет?
— Язви его, — шепнул он.
— Эйе, — сказал Хлад.
Зоб чуть не грохнулся и лишь тут вспомнил, что слово «язви» человек может употреблять применительно едва ли не ко всему. Вот она, красота слова. Оно может обозначать все, что угодно, в зависимости от того, как обстоит дело. Ужас, потрясение, боль, страх, тревога. Все-то в него умещается.
Из темноты показалась маленькая развалюха в зарослях лопухов и крапивы, буйно разросшихся вокруг обвалившихся стен. Крыша тоже провалилась, и сгнившие стропила торчали, как ребра скелета.
— Жди нас здесь, — сказал Доу, забирая у Хлада факел.
Хлад помедлил, потом склонил голову и остался у двери, поблескивая под луной металлическим глазом.
Зоб пригнулся под низенькой притолокой, стараясь держаться спокойно. Наедине с Черным Доу какая-то его часть, причем немаленькая, всякий раз ожидала ножа в спину. Или меча в грудь. Но в любом случае клинок. А потому после каждой встречи он неизменно удивлялся: надо же, пронесло. С Тридуба или даже Бетодом он такого не ощущал. Вряд ли это означает, что он правильно выбрал себе вождя… Зоб обнаружил, что подгрызает ноготь, если только эту жалкую полоску можно назвать ногтем, и заставил себя это занятие прекратить.
Доу прошел в дальний конец комнаты; в грубых очертаниях стропил шевелились тени. Видно, ни от той девицы, ни от ее отца он так ничего и не добился. Вслух эту мысль Зоб решил не высказывать. От греха подальше: нынче чуть ли не каждое его слово оборачивалось скандалом.
— Похоже, я зазря влез к чертову великану в долги, — вздохнул Доу.
Снова тишина.
— Вот ведь бабы, а?
Зоб пожал плечами.
— Не думаю, что могу тебе что-то посоветовать.
— Но ведь насчет второго смог? Как это у тебя получилось?
— Это не у меня, это у нее получилось. Не представляю более подходящего второго, чем Чудесница. Мертвым ведомо, я много раз ошибался с выбором, но насчет нее мне никогда не приходилось сожалеть. То есть вообще. Нрав у нее тугой, как тетива, покруче, чем у любого мужика. Кость в ней жестче, чем у меня, и умом она прытче. И скажет, как отрежет. Я ей что угодно могу доверить. Всегда первая в корень глядит.
Доу приподнял брови.
— Вот те раз, распелся. Так, может, мне ее вместо тебя надо было брать?
— Может, — буркнул Зоб.
— Да, всегда нужен кто-то, кому ты можешь доверять, как своему второму.
Доу подошел к окну и выглянул наружу, в ветреную ночь.
— Доверие нужно всегда.
Зоб решил сменить тему.
— Мы ждем твою чернокожую подругу?
— Не берусь считать ее подругой, но да.
— А кто она?
— Та самая дочь пустынь. Или по ее цвету не видно?
— Я насчет того, в чем ее интерес к Северу?
— Точно не знаю, но, насколько могу судить, у нее какая-то своя война или счеты. Война давняя, и сейчас мы с ней на поле боя по одну сторону.
Зоб нахмурился.
— Война между колдунами? От которой нам нужна какая-то часть?
— Мы уже ее часть.
— Где ты ее нашел?
— Это она меня нашла.
Это отнюдь не успокаивало.
— Не знаю. Магия…
— Ты ведь, кажется, был вчера на Героях? Видел Треснутую Ногу.
Настроение от этого напоминания не поднималось.
— Ну да.
— У Союза есть магия, это бесспорно. И они с удовольствием ее используют. Так вот и нам надо на огонь отвечать огнем.
— А если мы все через это погорим?
— К тому оно и идет, — пожал плечами Доу. — Это ж война.
— Ну, а доверять ей ты доверяешь?
— Нет.
Ишри подпирала стенку возле двери, с видом, словно все мысли Зоба ей известны наперечет, и они ей не нравятся. Интересно, а догадывается она о том, что он думает о Кальдере? Зоб попытался эту мысль отогнать, но та лишь настырней лезла в голову. Доу даже не обернулся, воткнул факел в ржавую скобу на стене, глядя, как потрескивает огонь.
— Похоже, наш скромный жест мира пал на каменистую землю, — бросил он через плечо.
Ишри кивнула. Доу задумчиво выпятил нижнюю губу.
— Никто не хочет быть мне другом.
Ишри возвела тонкую бровь на невероятную высоту.
— А кто, по-твоему, пожелает обменяться рукопожатием с нелюдем, у которого руки в такой же кровище, как у меня?
Ишри пожала плечами. Доу посмотрел на свою руку и со вздохом сжал кулак.
— Видно, остается лишь сделать их еще кровавее. Знает ли кто-то, откуда они сегодня сходятся?
— Отовсюду.
— Я знал, что ты так скажешь.
— Тогда зачем спрашивал?
— По крайней мере, я тебя разговорил.
Наступила тишина, Доу наконец обернулся, опершись руками на узкий подоконник.
— Ну так продолжай, продолжай, еще немного можно.
Ишри сделала ленивый шаг вперед. Голова у нее откинулась назад, описывая медленный круг. Было во всем этом что-то неприятное, как скольжение змеи.
— На востоке командование принял человек по имени Брок и готовится штурмовать мост в Осрунге.
— А что он за человек? Вроде Мида?
— Его противоположность. Молодой, пригожий и храбрый.
— Люблю пригожих мужчин, молодых и храбрых, — Доу глянул на Зоба. — Потому я одного такого к себе вторым и назначил.
— Все трое как на подбор, — Зоб поймал себя на том, что опять грызет ноготь, и отдернул руку.
— По центру, — продолжала Ишри, — у Челенгорма море разливанное пехоты, готовой пересечь отмели.
Доу голодно усмехнулся.
— Что ж, есть к чему стремиться. Обожаю смотреть, как снизу карабкаются людишки, а я сижу над ними сверху.
Зоб не сказать чтобы пришел от этого в восторг, неважно, насколько выгоден рельеф местности.
— На западе рвется с поводка Миттерик, которому неймется пустить в ход красавиц-лошадок. Есть у него люди и за той речушкой, в лесу сбоку от вас.
— Ха, гляди-ка. Кальдер-то, оказывается, был прав.
— Он всю ночь провел в ратных трудах.
— Будь я проклят, если это у него, засранца, не самые первые труды за все время.
— Он в темноте похитил у Союза два знамени, и сейчас над ними потешается.
Черный Доу хмыкнул.
— Лучшего потешника и представить сложно. Мне этот парень всегда нравился.
— Вот как? — удивился Зоб.
— Ну а разве я бы давал ему столько возможностей? У меня достаточно жлобов, которые пинком вышибают двери. Не мешает иногда иметь парочку таких, которые пользуются дверной ручкой.
— Справедливо.
Интересно, что бы сказал Доу, узнав, что Кальдер пробовал подобраться к ручке его убийства. Хотя узнать — для него всего лишь вопрос времени. Посмотрим, как быстро он справится.
— То их новое оружие, — Доу сузил глаза в убийственные щели, — что оно собой представляет?
— Байяз.
Ишри тоже убийственно сузила глаза, видимо, по своим причинам. Любопытно, сыщется ли в целом свете две пары глаз более жестких, чем у этого дуэта.
— Первый из магов. Он с ними. И у него есть кое-что новое.
— И это все, что ты можешь сказать?
— Байяз не единственный, кто горазд на сюрпризы, — сказала Ишри. — У меня для него тоже кое-что припасено.
— Я знал, — торжествующе воскликнул Доу, — что у меня есть причина хранить тебя под крылышком.
— Твое крыло хранит весь Север, о великий протектор. — Глаза Ишри медленно закатились к потолку. — Пророка бережет крыло Бога. Меня бережет крыло Пророка. Разве не оно мешает дождю капать на голову?
Колдунья подняла руку, пальцы извивались, как черви в банке.
— И великим и малым — всем нужно прибежище.
Факел Доу щелкнул снопом искр; свет дрогнул, Ишри исчезла.
— Подумай об этом, — прозвучал ее голос в самом ухе у Зоба.
Бек понуро уставился в огонь. Вернее, на кучку почерневших головней с еще живыми розоватыми проблесками, да язычки огня, беспокойно и беспомощно мятущиеся на ветру. Выгорел костер-то. Совсем как он, Бек. Все мечтал заделаться героем и так долго хватался за свою мечту, что теперь, когда она прогорела до серого пепла, он даже не знал, чего хочет. Сидел под гаснущими звездами, названными в честь великих людей, битв и деяний, и не знал, а кто же он такой.
— Что, не спится? — В свет костра, шаркая, забрел Дрофд с одеялом на плечах.
Бек едва слышно хмыкнул; меньше всего хотелось говорить.
— Есть хочешь? — Дрофд протянул лоснящийся жиром кусок вчерашнего мяса.
Бек качнул головой. Когда последний раз ел, он и не помнил. Скорее всего перед тем, когда последний раз спал. Воротило от одного запаха съестного.
— Ну, тогда оставлю на потом.
Дрофд костью вверх сунул мясо в карман, потер руки — черные, будто он ворошил уголья, — и протянул к еле живому костру. Он, похоже, примерно одного возраста с Беком, помельче и потемнее, на скулах пучками торчит щетина. В эту минуту, да еще почти в темноте, он чем-то напоминал Рефта. Бек, сглотнув, отвернулся.
— Так ты имя сегодня, говорят, получил?
В ответ неохотный кивок.
— Красный Бек, — Дрофд хмыкнул. — А что, славное. Боевитое такое. Небось доволен.
— Доволен?
Так и захотелось сказать: «Доволен тем, что просидел в шкафу и убил своего?» Но вместо этого он произнес:
— Да так.
— Эх, мне бы вот имя. Ну да как-нибудь, наверно, заслужу.
Бек таращился в огонь, надеясь, что болтовня на этом стихнет. Но, видимо, Дрофд из разговорчивых.
— А семья у тебя есть?
Такие обычные, досужие вопросы. А ответ почему-то дался не сразу, с неимоверным трудом.
— Мать. Двое братишек. Один в долине, подмастерьем у кузнеца.
Стоило начать говорить, как остановиться оказалось невозможно.
— Мать скорей всего готовится к жатве. Урожай перед моим уходом уже созревал. Сейчас она, наверно, серп точит. А Фестен следом за ней колоски подбирать будет…
Именем мертвых, как он хотел быть с ними. Хотелось разом и улыбаться, и плакать — так, что боязно дальше говорить, а то голос ненароком дрогнет и выдаст.
— А у меня семеро сестер, — сказал Дрофд, — я самый младший. Как все равно восемь мамок суетятся вокруг, день-деньской поучают, и у каждой язык острее предыдущей. А мужика в доме нет, и о делах мужских ни слова. Это, я тебе скажу, еще та чертовщина. Особая.
Теплое жилище с восемью женщинами и без единого меча — так ли уж оно, если вдуматься, ужасно? Когда-то и Беку дом казался чуть ли не преисподней. Теперь же ад в его понимании выглядел иначе. А Дрофда все несло:
— Зато теперь у меня другая семья. Зобатый, Чудесница, Весельчак Йон, остальные. Славные бойцы. Славные имена. Держатся вместе, никто ни к кому не суется. За последние несколько дней потеряли троих. Хороших людей, да вот…
Он запнулся, как будто не находясь, что сказать.
— Зобатый был вторым у самого Тридуба — из старых, ты небось знаешь. Нет такой битвы, в которой бы он не побывал. Поступает всегда по-правильному, как в старину. Прямой, как резак, сказал-отрезал. Так что тебе, пожалуй, повезло сюда к нам свалиться.
— Ага.
Хотя радости, что ему «повезло свалиться» Бек отчего-то не чувствовал. Казалось, будто он все еще валится, а рано или поздно, причем скорее первое, чем второе, неминуемо вышибет себе оземь мозги.
— А откуда у тебя такой меч?
Бек растерянно моргнул, глядя на рукоять едва ли не с удивлением от того, что она по-прежнему на месте.
— От отца.
— Ух ты. Он был воином?
— Названным. Знаменитым, я бы сказал.
А ведь как ему, помнится, нравилось этим именем козырять. Теперь же без оскомины его сложно и произнести.
— Шама Бессердечный.
— Да ты что! Тот, который дрался на поединке с Девятью Смертями? Который тогда…
Проиграл.
— Ага. Девять Смертей вышел на поединок с топором, а мой отец с этим вот мечом. Щиты они перед схваткой откинули. Девятипалый одержал верх и отобрал меч.
Бек выдвинул лезвие из ножен, опасаясь, как бы им невзначай кого не пырнуть. В нем появилось уважение к заостренному металлу, какого не было еще накануне.
— Ну и вот, а когда выиграл, Девять Смертей вспорол моему отцу живот.
Казалось сущим безумием, что он сам взял и метнулся по следам этого человека; человека, которого он отродясь и не знал, но по стопам которого тем не менее пошел. Уж не затем ли, чтобы ему потом и самому выпустили кишки?
— Ты хочешь сказать, что… Девять Смертей держал этот самый меч?
— Должно быть.
— А… можно мне?
Раньше Бек, наверное, послал бы такого, как Дрофд, куда подальше. Однако держаться одиночкой ни для кого еще добром не кончалось, так что не мешало бы обзавестись хоть одним-двумя знакомцами. И он подал клинок рукоятью вперед.
— Именем мертвых, чертовски добрый меч, — выдохнул Дрофд, разглядывая рукоять. — На ней до сих пор еще кровь.
— Ага, — сказал Бек и закашлялся.
— Ну-ну. — Это подошла Чудесница — вразвалочку, руки в боки. — Два паренька ласкают друг у дружки оружие при свете костра? Не волнуйтесь, я понимаю, как такое может происходить. Вы думаете, никто не смотрит, а завтра в бой, и может, уже никогда не удастся попробовать. А ведь самая, казалось бы, естественная штука на свете.
Дрофд кашлянул, поспешно отдавая меч обратно.
— Да мы так… просто разговаривали, ну ты знаешь. Имена. А тебе твое как досталось?
— Мне? — ухмыльнулась Чудесница, с прищуром поглядев на юношей.
Бек не мог толком представить, каково это, быть женщиной и лезть в бой, да еще возглавлять дюжину. К тому же если она, эта женщина, твой вождь. Воитель. То есть воительница. Признаться, Чудесница его немного пугала своим жестким взглядом и бритой наголо головой со старым шрамом на одной стороне и свежим на другой. Побаиваться женщины — раньше бы он, пожалуй, стыдился; теперь же, когда его и так пугало все подряд, странным это не казалось.
— За то, что наладила чудесного пенделя двум не в меру любопытным паренькам.
— Оно у нее от Тридуба.
Это перекатился в одеялах Весельчак Йон и оперся на локоть, глядя на огонь приоткрытым глазом. Другой рукой он скреб черную с проседью поросль бороды.
— У ее семьи был хуторок северней Уфриса. Поправь меня, если я что-то путаю.
— Будь спокоен, — сказала она, — я это непременно сделаю.
— Когда заварилась каша с Бетодом, кто-то из его воинства нагрянул в долину. И вот тогда она сбрила себе волосы…
— Сбрила я их вообще-то за пару месяцев до этого. Они мне всегда мешали, когда я шла за плугом.
— Понял, исправился. Хочешь сама продолжить?
— Зачем? Ты гладко излагаешь.
— Ну так вот, в овечьих ножницах нужды у нее больше не было. Вместо этого она взялась за меч и подговорила кое-кого в долине сделать то же самое. И устроила людям Бетода засаду.
Глаза Чудесницы поблескивали в свете костра.
— Да ты что?
— А то. Ну а затем подошел Тридуба, а вместе с ним мы с Зобатым. Идем и думаем: долина небось вся как есть пожжена, а селяне рассеяны. И что же мы видим? Дюжина бетодовых молодцов развешана, еще дюжина в плену, а эта вот чертовка с улыбкой всеми помыкает. И как там Тридуба сказал?
— Что-то не припомню, — хмыкнула она.
— Чудесно и странно видеть, как всем заправляет женщина, — изобразил Йон скрипучим басом. — И мы тогда с неделю-другую звали ее Странной Чудесницей, а затем «странная» как-то отпало, а «чудесница» осталась. Такие вот дела.
Чудесница мрачновато кивнула.
— А через месяц Бетод ударил по-серьезному, и долину все равно спалили.
Йон пожал плечами.
— Но засада-то удалась.
— Ну а как вышло с тобой, Весельчак Йон Камбер?
Йон, выпутавшись из одеял, принял сидячее положение.
— А что я. Так, ничего.
— Да не скромничай. Весельчак в свое время слыл таким ходоком-шутником, что просто ах; уж такие шутки вытворял, да, Йон? И вот как-то в битве при Иневарде он трагически лишился хера. Вот так взяли и отсекли — потеря, по которой женщины Севера скорбели едва ли не больше, чем по всем своим мужьям, сыновьям и отцам, что полегли. И вот с той поры шутки у него тоже как отрезало. Ну хоть бы улыбочка.
— Жестокая ложь, — Йон толстым пальцем ткнул почему-то в Бека. — Чувства юмора у меня не было отродясь. А при Иневарде мне всего-то отщипнули чуток от бедра. Крови потерял много, а так ничего, оклемался. Так что внизу все работает, не волнуйся.
Чудесница у него за спиной заговорщически указывала себе на пах.
— Хер и орехи, — обозначала она одними губами, ладонью изображая секущий удар. — Хер и оре…
Йон резко обернулся, но она уже невинно разглядывала ногти.
— Вы что, уже встали?
К огню, лавируя между спящими и кострами, ковылял Фладд. Он шел в сопровождении человека, которого Бек не знал — поджарого, с копной седеющих волос.
— Да вот, младшие нас перебудили, — ухмыльнулась Чудесница. — Дрофд трогал оружие Бека.
— Оно ж известно как начинается… — подал голос и Йон.
— Вон оно что? А ты вот лучше мою колотушку, если хочешь, потрогай, — Фладд ухватился за палицу на поясе и выставил ее под углом, — у нее знаешь какой шишак на конце.
Дрофд хихикнул, но остальные, похоже, были не в настроении веселиться.
— Что, нет желания? — Фладд пытливо оглядел юношей. — Это небось потому, что я стар? Ну а что, я и впрямь стар.
— Стар или нет, я рада, что ты здесь, — сказала Чудесница. — Союз не посмеет на нас накинуться, раз мы заполучили вас двоих.
— Я бы им и первой возможности не дал, да вот отлучился отлить.
— Какой раз за ночь, третий? — поинтересовался Йон.
Фладд, уставясь к небу, сделал вид, что считает.
— Кажись, четвертый.
— Потому его Фладдом[2] и зовут, — пробормотала Чудесница, — всех смоет, как потоп. Это если вы не знали.
— Да только вот по пути напоролся на Легкоступа, — Фладд ткнул большим пальцем в поджарого, с которым подошел к костру.
— Ну как, выведал что-нибудь? — спросила Чудесница.
Тот кивнул степенно, с таким видом, будто познал секрет самой жизни.
— Оказывается, готовится битва.
Он уселся на скрещенных ногах рядом с Беком и протянул ему руку:
— Легкоступ.
— Это оттого, что он легок на ногу, — пояснил Дрофд. — В основном он у нас за разведчика. И прикрытие сзади, копьем.
— Бек, — юноша неловко пожал протянутую руку.
— Красный Бек, — добавил Дрофд. — Это его имя. Вчера получил. От Ричи, в битве за Осрунг. А теперь вот, как видишь, с нами…
Под хмурыми взглядами Бека и Легкоступа он осекся и закутался в одеяло.
— Зобатый беседу с тобой проводил? — спросил Легкоступ.
— Какую беседу?
— Ну, насчет правильности.
— Так, упоминал.
— Я бы чересчур серьезно к ней не относился.
— Да?
Легкоступ пожал плечами.
— Правильность, она для каждого своя.
Он начал извлекать всевозможные ножи и выкладывать перед собой на землю, от громадного мясореза с костяной ручкой, больше похожего на короткий меч, до кривой крохотульки даже без ручки, а всего с двумя колечками для пальцев.
— Это чистить яблоки? — уточнил Бек.
— Нет, — Чудесница провела пальцем по жилистой шее. — Горло резать.
Бек подумал, что она над ним подшучивает, но тут Легкоступ поплевал на точильный камень, и этот ножичек в свете костра взыграл так, что Бек усомнился, шутка ли это. Легкоступ прижал лезвие к камню, жикнул им с обеих сторон — вжик, вжик, — и тут кто-то шумно завозился под ворохом одеял.
— Сталь! — крикнул Жужело, вскакивая и ошалело выдергивая из одеял запутавшийся меч. — Я слышу сталь!
— Да заткнись ты, — сонно отмахнулся кто-то.
Жужело вырвал-таки меч, сдергивая с головы капюшон.
— Я проснулся! Это что, утро?
Похоже, истории о неусыпности Жужела из Блая были несколько преувеличены. Он опустил меч и воззрился на небо, где между клочьями облаков проглядывали, подмигивая, звезды.
— А почему темно? Не бойтесь, дети, Жужело среди вас и готов драться!
— Хвала мертвым, — съязвила Чудесница, — мы спасены.
— О! Так это ты, женщина?
Жужело почесал волосы, слипшиеся с одной стороны и чертополохом торчащие с другой. Он ошалело оглядел Героев и, не увидев ничего, кроме догорающих костров, спящих людей и все тех же старых камней, подобрался к костру.
— Ну вот, теперь сиди наяву до утра, — вздохнул он, позевывая. — Я слышал, шел какой-то разговор об именах?
— Ага, — произнес Бек, не осмеливаясь вымолвить ничего больше.
Для него это все равно что разговаривать с самим Скарлингом. Он же вырос на историях о Щелкуне Жужеле из Блая и его великих деяниях. Завороженно слушал, как их рассказывает по деревне старый пьяница Скави и упрашивал его поведать побольше. Слушал и грезил, как он стоит рядом с этим героем на равных, тоже занимая место в песнях. И вот он в самом деле сидит с ним рядом — лгун-самозванец, трус, убийца друга. При попытке плотнее укутаться в материн плащ под пальцами что-то хрустнуло. Оказывается, плащ все еще пропитан запекшейся кровью Рефта. Бек еле унял дрожь. Красный Бек. В том, что красный, сомнения нет: руки-то в крови. Только стоило ли об этом с малолетства мечтать?
— Значит, имена?
Жужело поднял меч и поставил на острие в свете тускнеющего костра — такой длиннющий и тяжеленный, что диву даешься, как он вообще годится в качестве оружия.
— Вот он, Меч Мечей, и у людей существуют для него сотни имен.
Йон прикрыл глаза и ушел с головой под одеяло, Чудесница закатила очи к небу, а Жужело продолжал вещать заунывно и размеренно, как будто не в первый раз, причем далеко не в первый.
— Лезвие Восхода. Творитель Могил. Жнец Крови. Высочайший и Нижайший. Скаг-анг-Гиок, что на языке долин означает Рассекающий Мир. Битва, знаменовавшая собой начало времен, и которая снова разразится при их скончании. Это разом и награда моя и кара, благословение и проклятие. Его передал мне Дагуф Коль на смертном одре, а ему он достался от Йорвила по прозвищу Гора, который унаследовал его от Четырехлицего, получившего его во владение от Лиф-риф-Осканга, и так далее до самой младости мира. Когда сбудутся слова Шоглиг, и я буду лежать окровавленный, наконец-то лицом к лицу с Великим Уравнителем, я вручу его тому, кто, по моему мнению, заслуживает его больше всех, и дам ему славу, и перечень его имен и имен тех великих, кто им обладал и орудовал, и великих, кто был им сражен. И перечень этот прирастет, и удлинится, и протянется в туман за пределами памяти. В долинах, где я родился, бытует поверье, что это меч самого Бога, оброненный с небес.
— А ты в него веришь? — спросил Фладд.
Жужело отер пальцем приставшую к гарде грязь.
— Когда-то верил.
— А теперь?
— Бог, он же созидатель, верно? Пахарь. Ремесленник. Повитуха. Бог наделяет вещи жизнью. — Он запрокинул голову и поглядел на небосвод. — А вот чего бы Бог хотел от меча?
— Жужело, — Чудесница прижала руку к груди. — Ты так, драть тебя, глубоко роешь, что мне впору сидеть и часами пучиться для того, чтобы в твои словеса вникнуть.
— Жужело из Блая — само имя, казалось бы, не так уж глубоко и звучит, — рассудил Бек и тут же об этом пожалел, видя, как все на него поглядели, в особенности Жужело.
— Да?
— Я, это… Ну, ты же, наверно, из Блая, да?
— Сроду там не бывал.
— Тогда…
— Честно говоря, не берусь даже и сказать, как оно так вышло. Быть может, Блай — единственное место в тех краях, о котором здесь хоть что-то слышали. — Жужело повел плечами. — Да это и неважно. В имени самом по себе ничего такого нет. Суть в том, что из него создаешь ты. Скажем, люди не накладывают в штаны из-за одного лишь слова «Девятипалый». А накладывают они из-за человека, который за ним стоит.
— А почему тогда Жужело Щелкун? — спросил Дрофд.
— Ответ прост. Один старик под Устредом научил меня фокусу, как расщелкивать орех прямо в кулаке.
— То есть ты…
— Да ну, — фыркнула Чудесница, — Щелкуном тебя зовут не из-за этого.
— Разве?
— А вот и «разве», — подтвердил Йон. — Точно не из-за этого.
— Щелкуном тебя зовут по той же причине, что и Лифа, — Чудесница постучала по бритой голове. — Потому как всем известно, что у тебя в башке давно орех треснул.
— Вот как? — Жужело приуныл. — Вот гады. Это уже куда менее лестно. В следующий раз, заслышав это от кого-нибудь, я буду вынужден требовать разбирательств. Ой, как вы мне все, черт возьми, подпортили!
— Это подарок, — ехидно развела руками Чудесница.
— Доброго утра честному люду.
В круг, отдуваясь, медленно вошел Кернден Зобатый. Седина трепещет на ветру, вид откровенно усталый — под глазами темные мешки, края ноздрей с розовинкой.
— А ну все на колени! — прикрикнула Чудесница. — Правая рука Черного Доу пожаловала!
Зобатый сделал вид, что увещевает всех взмахом руки.
— Да ладно вам, хватит пресмыкаться.
Сзади подошел кто-то еще — оказывается, Хлад, отчего у Бека закрутило в животе.
— Ты как, воитель, в порядке? — спросил Дрофд, вынимая из кармана и протягивая тот кус мяса.
Зобатый болезненно поморщился, сгибая колени, и присел у огня. Одну ноздрю он зажал пальцем, а из другой высморкался долгим чихом, крякнув умирающей уткой. Затем взял мясо и лениво куснул.
— Смотря что считать порядком. За истекшие зимы это понятие, как выяснилось, во многом для меня изменилось. Если мерить его днями, то последние дни я чувствую себя вполне ничего. А лет двадцать назад я бы свое нынешнее состояние оценил как близкое к смерти.
— Как! А разве мы не на поле битвы? — лучась улыбкой, спросил Жужело. — Великий Уравнитель дышит нам в лицо.
— Хорошая мысль.
Зобатый передернул плечами, как будто кто-то дохнул ему в шею.
— Дрофд.
— Да, воитель?
— Когда нагрянет Союз, а это как пить дать произойдет… думаю, тебе лучше не соваться.
— Что значит не соваться?
— Битва будет настоящая, ожесточенная. Я знаю, в тебе есть кость, но у тебя нет снаряжения. Топорик и лук не в счет. А у Союза броня, хорошая сталь и все остальное… — Зобатый покачал головой. — Я могу найти тебе место где-нибудь…
— Нет-нет, воитель, я хочу биться!
Дрофд оглянулся на Бека, словно в поисках поддержки. Бек ее дать не мог. Он и сам не прочь переждать где-нибудь на задах.
— Я хочу добыть себе имя. Дай мне такую возможность!
Зобатый поморщился.
— Имя не имя, ты все равно останешься таким, как был. Не лучше. А может, только хуже.
— Эйе, — вырвалось у Бека.
— Легко говорить тем, у кого оно есть, — разобиделся Дрофд, хмуро глядя в огонь.
— Ну если хочет человек биться, ты уж ему позволь, — вступилась Чудесница.
Зобатый удивленно поднял глаза. До него как будто дошло, что он находится где-то в другом месте, а не там, где ему думается. Тогда он оперся на локоть, один башмак выставив к огню.
— Что ж, ладно. Да и дюжина эта теперь твоя.
— Точно, моя, — подтвердила Чудесница, легонько пихнув его башмак своим. — Так что драться будут все.
Йон радушно хлопнул по плечу Дрофда, разрумяненного и несказанно довольного предвкушением славы. Чудесница, потянувшись, щелкнула пальцем по рукояти Меча Мечей.
— К тому же для имени особого оружия и не надо. Ты-то вон себе имя зубами добыл, так ведь, Зобатый?
— Перегрыз кому-то глотку, что ли? — восхитился Дрофд.
— Да не совсем.
Взор Зобатого затуманился давним воспоминанием; свет костра подчеркивал морщины в уголках глаз.
— В первом бою нам пришлось жарко, я оказался в самой гуще. Тогда, в ту пору, я был как одержимый. Хотелось быть героем. Жаждалось имени, славы. И вот мы потом сидим у кострища, и я прикидываю, какое же имя мне присвоят. Хотелось чего-то видного, боевого, — он поглядел из-под кустистых бровей, — вроде Красного Бека. И вот, пока Тридуба над этим раздумывал, я хватанул с кости мяса. С подпития не рассчитал, должно быть. Мне в горло впилась кость. С минуту я даже дышать не мог, все колошматили меня по спине. Наконец один парняга покрупней схватил меня вверх тормашками и встряхнул, лишь после этого кость вышла. Я потом пару дней разговаривать толком не мог. Вот Тридуба и прозвал меня Зобом, Зобатым. Все из-за того, что я себе в горло запихал.
— Шоглиг как раз и сказала, — затянул свое Жужело, — что мне мою участь явит… человек, что подавился костью.
— Повезло мне, — крякнул Зобатый. — Ох, я взбесился, когда получил такое имечко. А оказывается, Тридуба оказал мне услугу. Он по-своему усмирял мой нрав. Чтоб не нарывался.
— Похоже, сработало, — усмехнулся Хлад. — Ты же резак? Вначале отмеряешь, потом отрезаешь.
— Вот уж и впрямь резак, — отмахнулся Зобатый. — Только затупленный и глазомера нет.
Легкоступ вжикнул напоследок ножичком по точилу и взялся за следующий.
— А ты знаком с нашим последним пополнением, Хлад?
Он указал пальцем.
— Вот, Красный Бек.
— Видал, видал, — Хлад посмотрел через костер. — Вчера в Осрунге.
У Бека возникло безумное ощущение, что железным глазом Хлад видит его насквозь и знает, какой он лжец. Удивительно, как этого не разглядели другие, ведь у него, Бека, это клеймом на лбу выжжено. Спину кольнуло холодом, пришлось плотнее запахнуть заскорузлый от крови плащ.
— Да, ну и денек вчера был, — выдавил он.
— Ничего, сегодня будет еще один, — сказал Жужело, выпрямляясь во весь ростище; Меч Мечей он поднял высоко над головой. — Если повезет.
Кожа натянулась под пронзившей ее сталью, растрескалась иссушенной землей, шевелились ворсинки щетины, краснели нити жилок в уголках выпученных буркал. Зубы у Финри сжимались, и она все впихивала, впихивала, впихивала острие; цветные пятна лопались под веками. В голову лезла треклятая музыка. Та, что наигрывали скрипачи. Они наяривали до сих пор, все быстрее и быстрее. Боль эта тягомотина притупляла, как ей и говорили, а вот насчет заснуть под нее — дудки. Финри повернулась на другой бок, сжавшись калачиком под одеялами. Как будто можно вот так, перевернувшись, оставить день убийства на другой стороне кровати.
Свет свечей обрамлял дверь, просачивался в щели между досками. Как свет дня сквозь дверь промозглой комнаты, где их держали в плену. Коленями на полу, с нащупывающими узлы пальцами. Голоса. Приходят и уходят офицеры, разговаривают с отцом. О стратегии и снабжении. О цивилизованности. О том, кого из них желал бы Черный Доу.
Происшедшее мешалось с тем, что могло или должно было произойти. Вот Ищейка со своими северянами прибывает на час раньше и замечает дикарей прежде, чем они вышли из леса. Вот она узнает обо всем заранее и всех предупреждает, перед ней рассыпается в благодарностях лорд-губернатор Мид. Или капитан Хардрик приводит помощь, а не пропадает без вести, и кавалерия Союза успевает в самый решающий момент, как в книгах. Тогда она, Финри, возглавляет оборону и встает на баррикадах с поднятым мечом и в окровавленном нагруднике, как на пламенном полотне Монцкарро Муркатто о битве при Сладких Соснах, виденном ею однажды на стене в какой-то безвкусной лавке. Сплошь безумие. Ворочаясь, она это сознавала, прикидывая, не сошла ли с ума. Тем не менее фантазии не покидали.
Финри замечала что-то краем глаза, и вот она уже лежала на спине, а на живот ей нестерпимо давило колено, и грязная рука стискивала горло так, что невозможно дышать. И тогда ее волной окатывал липкий страх, которого она тогда даже не ощущала, и она откидывала одеяла и вскакивала, и безостановочно бродила по комнате, покусывая губу и притрагиваясь к проплешине на голове, и что-то бормотала, как умалишенная, а вокруг звучали голоса, все те же голоса.
Если б она была настойчивее с Черным Доу… Если бы напирала, требовала, то у нее получилось бы вызволить Ализ, вместо… В темноте раздавалось испуганное поскуливание, и ладонь Ализ выскользала у нее из руки, а сзади стукала дверь. Синяя щека вздувалась от напирающей изнутри стали, и Финри оголяла зубы и стонала, и хваталась за голову, и в мучении жмурила глаза.
— Фин.
— Гар.
Он склонялся над ней, голова в золотистом ореоле света. Она села, потирая лицо. Какое-то онемелое. Все равно что месить холодное тесто.
— Я принес свежую одежду.
— Благодарю.
До смешного формально. Будто с чужим дворецким.
— Извини, что разбудил.
— Я не спала.
Во рту все еще стоял странный привкус, точнее ощущение, будто язык разбух. В темноте по углам комнаты мелькали цветовые пятна.
— Я думал, мне следует зайти… до рассвета.
Снова пауза. Возможно, он ждал от нее каких-то слов — что она рада его видеть, — но все эти мелкие изъявления вежливости были ей ненавистны.
— Твой отец поставил меня командовать взятием моста в Осрунге.
Ну и что на это сказать: поздравляю? Умоляю, не надо? Будь осторожен? Не ходи? Оставайся здесь? Прошу-прошу?
— Ты пойдешь впереди?
В ее голосе звенели льдинки.
— Наверное.
— Только без героизма.
Как Хардрик, что отправился за помощью. Да так ее и не привел. И сам пропал.
— Героизма не будет, это я тебе обещаю. Просто… все должно быть по-правильному.
— Это тебя в жизни не выручит.
— Я на это и не рассчитываю.
— Тогда зачем тебе это?
— Потому что кто-то же должен.
У них так мало общего. Циник и идеалист. И как она вышла за него замуж? Зачем?
— Бринт, похоже… в порядке. С учетом обстоятельств.
У Финри мелькнула мысль, что у Ализ, возможно, все не так уж плохо. Впрочем, она тут же себя одернула. Это лишь напрасный расход надежды, разбрасываться которой она не могла себе позволить.
— Каково оно, когда жену забирает враг?
— Невыразимое отчаяние. Надеюсь, с ним все будет в порядке.
В порядке. Какая бесполезная, ходульная фраза. И разговор у них такой же бесполезный, ходульный. Гар чувствовал себя чужим. Он так и не понял, кто же она такая. Как могут двое людей наконец узнать друг друга, и могут ли? Каждый по жизни кочует в одиночку, и битвы на пути у каждого свои.
Он взял ее за руку.
— Ты как будто…
Прикосновения она стерпеть не смогла и отдернула пальцы, как от раскаленной печи.
— Иди. Тебе пора.
Его лицо чуть заметно скривилось.
— Я люблю тебя.
Слова, не более. А потому и вылетать должны, казалось бы, без усилий. Тем не менее для нее произнести их оказалось едва ли не более сложным, чем взлететь на луну. Она отвернулась к стене и натянула одеяло. Захлопнулась дверь.
Спустя минуту, а может, чуть больше, она выскользнула из постели. Оделась, плеснула в лицо водой. Одернула рукава, чтобы они скрывали следы от веревок на запястьях и рваный порез на руке. Открыла дверь и вышла. Отец на другом конце комнаты разговаривал с офицером — тем самым, на которого вчера рухнул шкаф с посудой. Хотя нет, не тот самый. Другой.
— Ты проснулась.
Отец улыбался, но улыбка была усталой и тревожной, как будто он ожидал, что дочь сейчас вспыхнет пламенем, а ему надо будет хвататься за ведро. А может, она и правда готова воспламениться. Она бы не удивилась. И не очень бы об этом пожалела.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо. — Руки сомкнулись у Финри на горле и она вцепилась в них ногтями под грохотанье пульса в ушах. — Я вчера убила человека.
Отец встал, положил руку ей на плечо.
— Ощущение может быть всякое, но…
— Я всадила в него кинжал, который вытащила тайком у офицера. Воткнула лезвие ему в лицо. Прямо в лицо. Так что ощущение, думаю, самое наглядное.
— Финри…
— По-твоему, я схожу с ума? — она фыркнула. — Все могло сложиться куда хуже. Я, наоборот, радоваться должна. Ничего другого мне не оставалось. Что я могла сделать?
— После того, что ты перенесла, лишь безумец мог бы чувствовать себя хорошо. Попытайся вести себя так… как будто это всего лишь очередной день, такой же, как любой другой.
Финри глубоко вздохнула.
— Конечно. — Она улыбнулась, пытаясь изобразить на лице уверенность, а не безумие. — Просто очередной день.
На столе стояла деревянная чаша с фруктами. Финри взяла яблоко, наполовину зеленое, наполовину охристое. Надо попытаться хоть что-то съесть. Поддержать в себе силы. В конце концов, это же просто еще один день.
Снаружи темно. Часовые стоят в свете факелов. Они подобрались и молча смотрели, как она идет мимо, делая вид, что не смотрят. Так бы и облевала их всех, но надо улыбаться, ведь это всего лишь еще один день и они не похожи как две капли на тех, которые отчаянно пытались удержать ворота гостиницы, когда вокруг летели щепки и дикари прорубались в двери.
С тропинки она ступила на склон холма, запахиваясь в плащ. Во тьме под ветром волновалась трава. Пучки осоки цеплялись за сапоги. Кто-то созерцал темную долину — полы его плаща хлопали, лысина блестела. Кулак сжат за спиной, большой палец беспокойно трет указательный. Рядом угодливо застыл еще один, с кружкой. В вышине на восточном небосклоне проявлялись первые, слабые мазки рассвета.
То ли это последствия дурноты, то ли бессонница, но после того, что Финри пришлось пережить накануне, первый из магов не казался ей таким ужасным.
— Еще один день! — возгласила она, чувствуя, что способна, пожалуй, сняться с холма и взмыть в небо. — Еще один день битвы. Вы должны быть довольны, лорд Байяз!
Тот скупо поклонился.
— Я…
— Вас можно называть «лорд Байяз» или есть какое-нибудь более приличествующее обращение к первому из магов? — Она отвела с лица волосы, но ветер вскоре вновь их разметал. — Ваша светлость, ваше чародейство, а то и ваша волшебность?
— Я не сторонник церемоний.
— А как вообще становятся первым из магов?
— Я был первым подручным великого Иувина.
— И он обучил вас магии?
— Он научил меня высокому искусству.
— Тогда почему бы не прибегнуть к нему вместо того, чтобы заставлять людей драться?
— Потому что заставлять людей драться не в пример проще. Магия — искусство и наука принуждения вещей вести себя способами, не свойственными их природе. — Байяз неспешно отхлебнул из чашки, глядя на Финри поверх края. — Для людей же нет ничего более естественного, чем драться. А вы, я вижу, оправились после вчерашнего испытания?
— Испытания? Да я о нем почти забыла! Отец предложил мне вести себя так, будто это всего лишь очередной день. Сегодня один, завтра другой. И всякий день я должна заботиться об интересах мужа, а значит, и собственных. — Она улыбнулась, глядя в сторону. — Я очень амбициозна.
Зеленые глаза Байяза сощурились.
— Черта, которую я считаю самой восхитительной.
— Мид почил.
Рот молча открывался и закрывался, как у выловленной из реки рыбы, руки зажимали большущую прореху в малиновом мундире; упал как подкошенный, а сверху на спину посыпались бумаги.
— Смею заметить, вам теперь нужен новый лорд-губернатор Инглии.
— Не мне, — маг вздохнул, — скорей, его величеству. Хотя столь высокое назначение — работа не из легких. Несомненно, на этот пост рассчитывает и даже претендует кто-нибудь из родственников Мида, но мы этого допустить не можем: это же не какая-нибудь переходящая по наследству семейная побрякушка. Смею вас заверить, наберется и добрый десяток вельмож из Открытого совета, считающих, что занять эту должность — их почетный долг, однако мы не вправе подпускать одного отдельно взятого человека столь близко к короне. Чем ближе он к ней подступится, тем сильнее будет соблазн на нее посягнуть. Далеко ходить не надо, вспомним хотя бы пример с вашим сватом. Или же можно возвысить до этого какого-нибудь бюрократа, но тот же Открытый совет неминуемо возмутится, что мы, дескать, выдвигаем марионетку, которую кто-то будет непременно дергать за ниточки, а с ним и без того хлопот хоть отбавляй. Так что, как видите, столько противостояний, зависти и интриг, что хоть все бросай и уходи из политики.
— А почему бы не назначить на этот пост моего мужа?
Байяз по-птичьи склонил голову.
— А вы весьма откровенны.
— Да вот, настроение какое-то такое с утра.
— Еще одна черта, которую я всегда считал достойной восхищения.
— Именем судеб, я, и восхитительна! — воскликнула она, слыша, как рыдания Ализ обрываются со стуком двери.
— Однако не знаю, какую поддержку я мог бы оказать вашему супругу. — Байяз выплеснул из кружки остатки на росистую траву. — Его отец значится среди самых бесславных изменников в истории Союза.
— Это да. И одновременно знатнейшей титулованной особой, первой в Открытом совете, в шаге от претензий на корону. — Финри говорила горячо, о последствиях раздумывая не больше, чем считает круги брошенный в воду камешек. — Когда его разом лишили земель, а полномочия обкорнали так, будто их никогда и не существовало, впечатление было такое, что дворянство почувствовало себя уязвимым. И, радуясь его падению, оно усматривало в нем тайную угрозу своим привилегиям. А потому мне думается, наделить разумной толикой власти его сына будет Открытому совету выгодно. Восстановление привилегий древних родов, ну и так далее.
— Ну допустим. И что?
— А то, что если у великого лорда Брока и врагов и союзников было предостаточно, то у его сына нет ни тех, ни других. Вот уж восемь лет, как он отлучен и осмеян. Он не входит ни в какие политические союзы и не занимается ничем, помимо преданного служения короне. Он уже с лихвой показал и честность свою, и храбрость, и неукоснительную преданность его величеству на поле брани.
Взгляд Байяза она парировала своим, ничуть не менее строптивым.
— Вот бы о чем поведать во всеуслышание. Вместо того чтобы опускаться до барахтанья в грязной политике, наш монарх своей высочайшей волей решает вознаградить преданное служение, воинскую доблесть и беззаветный героизм в духе древних. Думаю, низам это придется по нраву.
— Преданное служение, доблесть и героизм? Хм, прекрасные качества для солдата, — сказал он, как какой-нибудь мясник, что оценивает запас сала на свинье. — Однако лорд-губернатор — прежде всего политик. В нем более ценятся гибкость, безжалостность и оглядка на целесообразность. А как у вашего мужа обстоит с этим?
— Слабовато, но возможно, кто-нибудь из близких сумеет выработать в нем эти качества.
На губах Байяза мелькнула улыбка.
— Я начинаю подозревать, что у них это и впрямь может получиться. Интересное у вас предложение.
— Так получается, вы еще не все учли?
— Лишь отъявленный глупец полагает, что учел все. Кто знает, может, я мог бы даже упомянуть о вашем предложении на следующем заседании Закрытого совета.
— Думаю, решение имело бы смысл принять достаточно быстро, не вынося его, так сказать, на… рассмотрение. И уж тем более на дебаты. В непредвзятости я себя не упрекаю, но считаю доподлинно, что мой муж — самый лучший в Союзе.
Байяз сухо усмехнулся.
— А кто говорит, что мне нужен лучший? Кто знает, может, как раз глупец и рохля в качестве лорд-губернатора Инглии всех бы и устраивал. Глупец и рохля с глупой трусливой женой.
— А вот этого, боюсь, я вам предложить не могу. Яблочка не желаете?
Она бросила ему плод, и он успел его подхватить, выронив при этом чашку. Байяз удивленно вскинул брови. Финри ушла прочь. Их разговора она уже толком не помнила. Ум всецело сосредоточился на том, как взбухала та синяя щека. И как сталь впивалась все глубже, глубже.
Велика разница между тем, кто вышел из толпы как вождь и тем, кто вышел из нее же, но для казни на всеобщем обозрении. Когда Зоб влез на пустой короб для короткой речи, он, признаться, ощущал себя ближе ко второму, чем к первому. Перед ним раскинулось море лиц; круг Героев был полон, а снаружи народа теснилось и того больше. Не помогало даже то, что карлы Черного Доу окружали короб самой мрачной, темной, грозного вида толпой, какую лишь можно встретить на Севере, это при том, что на Севере грозных толп можно встретить великое множество. Только эти куда одержимей разбоем, насилием и кровопролитием, чем кто-либо из стремящихся жить по-правильному; не волновало их и то, кто может оказаться по ту сторону смертоносного острия.
Зоб радовался, что при нем Весельчак Йон, Фладд и Чудесница, стоят и тоже хмурятся возле короба. А еще отраднее, что совсем рядом Жужело: что ни говори, а Меч Мечей как ничто другое добавляет железа и весомости словам. Помнится, Тридуба, назначая его, Зоба, своим вторым, сказал однажды: «Я им вождь, а не любовник. А вождя прежде всего надлежит бояться, а уж затем любить».
— Люди Севера! — рявкнул он на ветру. — Ежели кто не слышал, Треснутая Нога мертв, и на его место Черный Доу поставил меня!
Он выбрал взглядом здоровенного, гнусного, самого что ни на есть ехидного вида злодея во всей толпе — из тех, что и бреется топором, — и подался к нему.
— Делать то, что я, язви вас, говорю, — гаркнул он, — вот теперь ваша забота!
Он нарочито долго пялился на злодея, якобы в доказательство, что ничего не боится, хотя правдивей было, пожалуй, обратное.
— Ну а моя — чтобы все вы были целы и невредимы! Хотя ни того ни другого обещать не берусь. Вокруг война. Однако стараться не перестану. Да и вы, именем мертвых, тоже, как я погляжу!
В толпе заухмылялись, но словами Зоба пока еще не прониклись. Время перечислить свои заслуги. Бахвальство не было у Зоба сильной стороной, однако скромностью награды не возьмешь.
— Имя мне Кернден Зобатый, и среди названных я уже тридцать лет! В свое время был вторым при Рудде Тридуба.
По толпе пошел одобрительный шелест.
— Да-да, при самой Глыбе Уфриса! Держал ему щит, когда он выходил на поединок против Девяти Смертей.
При этом имени шелест перешел в рокот.
— Потом сражался за Бетода, а нынче за Черного Доу. Участвовал в каждой битве, о которой вы небось только слышали! — Он скривил губы. — Поэтому лучше оставить сомнения, справлюсь ли я со своей задачей.
Он готов был выпростать содержимое своих кишок, но голос его изливался зычно, глубоко и твердо. Хвала мертвым за этот геройский голос, даром что время сделало нутро Зоба трусоватым.
— Я хочу, чтобы каждый здесь нынче поступил по-правильному! — ревел он. — Прежде чем вы начнете зубоскалить, и мне придется сунуть кой-кому в задницу башмак! Я не призываю вас гладить по головке детей или последний сухарь отдать белочкам, или даже превзойти храбростью Скарлинга, когда будут вынуты клинки. И не надо мне от вас разгеройских поступков — оставьте это вон тем камням.
Он дернул головой в сторону каменных истуканов.
— Им за это кровью не истекать. А призываю я к тому, чтобы все и каждый стоял за своего вождя! Дрался за свою дюжину, за своего товарища! И прежде всего не дал себя задаром, драть его, прикончить!
Глаза его нашли Бека, и он ткнул в него пальцем.
— Гляньте на этого вот парнишку. У него есть имя, Красный Бек.
Глаза у Бека вылезли из орбит, когда весь передний ряд отпетых головорезов обернулся на него посмотреть.
— Вчера он поступил по-правильному. Он удерживал в Осрунге дом, в дверь которого ломился Союз. Слушал своего вождя. Стоял за своих. Берег свою голову. И четверых мерзавцев отправил обратно в грязь, и вышел из боя живым!
Если Зоб слегка и приукрашивал, так на то она и речь, разве нет?
— Так вот, если паренек семнадцати лет способен отстоять у Союза дом, то неужто вояки с вашим опытом не отстоят у той песьей своры этот холм! Тем более что все здесь знают, как Союз богат… и неужто не оставит вам обильной поживы, когда будет уносить отсюда ноги, а?
Наконец-то раскат смеха. Ничто так не срабатывает, как обращение к жадности.
— У меня все! — рявкнул он. — А теперь по местам!
И соскочил с короба, покачнувшись из-за стрельнувшего колена, но остался стоять на ногах. Восторженных хлопков нет, но есть надежда, что он расположил их к себе достаточно, чтобы в спину ему до конца битвы не вонзился нож. А в эдакой орде это немало.
— Хорошо сказал, — одобрила Чудесница.
— Ты так думаешь?
— Только не знаю насчет правильности. Обязательно надо было это приплетать?
— Кому-то ж надо, — пожал плечами Зоб.
— Вы, наверное, слышали этим утром шум. — Полковник Валлимир окинул суровым взглядом собрание офицеров и сержантов Первого его величества полка. — Это был налет северян.
— Кто-то сбрендил, вот тебе и шум, — пробубнил Танни.
Он это сразу смекнул, едва лишь заслышал донесшийся с востока гвалт. Нет лучшего способа сбрендить, чем ночь, армия и всякие там сюрпризы.
— Имело место смятение на передовом рубеже…
— Опять же кому-то почудилось, — проворчал Танни.
— В темноте паника распространилась…
— Еще парочка чудаков, — буркнул Танни.
— И… — Валлимир скорчил гримасу, — северяне ушли с двумя нашими штандартами.
Танни приоткрыл рот, но слов так и не произнес. По собранию прошел изумленно-негодующий ропот, четкий, несмотря на сотрясающий ветви ветер.
— Штандарты Второго и Третьего полков захвачены врагом! — грянул Валлимир. — Генерал Миттерик… — Полковник с нарочитой осторожностью подыскал подходящие слова. — …крайне недоволен…
Танни исподтишка фыркнул. Недоволен Миттерик бывает лишь в благостном расположении духа. А уж при двух уведенных, можно сказать, из-под самого носа штандартах его величества о степени недовольства остается только гадать. Наверно, если ткнуть в него сейчас булавкой, гром раздастся на всю долину. Танни поймал себя на том, что сжимает штандарт родного Первого полка как-то очень уж бережно, и заставил себя расслабиться.
— Однако, что гораздо хуже, — продолжал Валлимир, — очевидно, приказ атаковать вчера пополудни все же последовал, но так и не был нам доставлен.
На Танни с укором покосился Форест, но капрал лишь пожал плечами. От Ледерлингена до сих пор не было ни слуху ни духу. Кто знает, может, парень добровольцем пошел в дезертиры.
— К тому времени, как подошел следующий циркуляр, уже стемнело. Так что Миттерик желает, чтобы мы за сегодня восстановили свое лицо. Как только развиднеется, генерал начнет штурм стены Клейла, причем с ошеломительной силой.
— Хм.
Об ошеломительной силе Танни последние дни слышал много, но как-то так выходило, что северяне всякий раз оказывались недоошеломлены.
— Между тем западную оконечность стены он думает оставить нам. Как только приступ наберет мощь, удерживать всю стену врагу скорее всего не хватит численности. Как только мы увидим, что неприятель оставляет стену, мы тут же пересекаем реку и бьем с фланга, — Валлимир шлепком одной ладони о другую изобразил, как он это видит. — Тут ему и конец. Все просто. Как только северяне оставляют стену, мы атакуем. Вопросы есть?
Вопрос у Танни напросился тут же — а как быть, если они ту стену не оставят? — но он досконально знал, что высовываться перед толпой офицеров — себе дороже.
— Вот и хорошо.
Валлимир улыбнулся, как будто молчание означало, что план безупречен, а не то, что люди или туповаты, или озабочены, или опасаются указать на его просчеты и недостатки.
— Нам не хватает половины людей и всех наших лошадей, но что может остановить Первый полк его величества? Если каждый сегодня будет достойно выполнять свой долг, у нас все еще есть время стать героями.
Пока туповатые, озабоченные, осторожные офицеры расходились готовить к бою своих солдат, Танни втихомолку давился язвительным смехом.
— Ты слышал, Форест? Мы можем все заделаться героями.
— Я настроен пережить этот день, Танни. От тебя же мне нужно, чтобы ты подобрался к линии деревьев и наблюдал оттуда за стеной. Иными словами, нужны опытные глаза.
— Да я там и так уже все видел-перевидел, сержант.
— Ну так и еще малость поглядишь, не рассыплешься. Как только увидишь, что северяне начинают сниматься, даешь сигнал. И еще, Танни. Смотреть ты будешь не один, поэтому и надеяться не смей, что тебе удастся что-нибудь отмочить. Думаешь, я не помню, что произошло тогда с засадой у Шрикты? Или что, наоборот, не произошло?
— Преступного умысла не выявлено. Это я цитирую трибунал.
— Все б ты трибунал цитировал, склизкая твоя задница.
— Первый сержант Форест, я сокрушен столь низким мнением сослуживца о моей персоне.
— Какой еще персоне, угорь! — прикрикнул Форест вслед.
Капрал уже пробирался по склону меж деревьев. Желток горбился в кустах примерно на том же месте, где они вдвоем коротали ночь. Он пялился через ручей в окуляр Танни.
— Где Уорт?
Желток открыл было рот, но капрал его перебил:
— Впрочем, я зря спросил. По зрелом размышлении можно и так догадаться. Есть ли какие-то признаки движения?
Желток снова приоткрыл рот.
— В смысле, помимо движения в кишечнике рядового Уорта?
— Никаких, капрал Танни.
— Прошу простить, если я тоже взгляну.
Не дожидаясь ответа, он выхватил окуляр и цепко оглядел линию стены от идущего вдоль ручья косогора — с запада на восток, где она скрывалась за каким-то бугром.
— Это не из недоверия к вашей сноровке…
Перед стеной никого не было, но за ней виднелись острия копий — да густо так — на едва начинающем бледнеть небе.
— Ну как, капрал, движений все же никаких?
— Никаких, Желток, никаких, — Танни, отведя окуляр, поскреб немытую шею.
Дивизия генерала Челенгорма в полном составе, укрепленная двумя полками Миттерика, растянулась в парадном строю на покатом травянистом склоне, спускающемся к отмелям. Она смотрела на север. В сторону Героев. В сторону врага.
По крайней мере, числом впечатлять мы умеем. Горст прежде и не видывал в преддверии битвы столько сил — в одно время и в одном месте, уходящих по обе стороны вдаль и в темноту. Над сомкнутыми шеренгами густо щетинились всевозможные пики, секиры и алебарды, трепетали вымпелы рот, а неподалеку колыхался на крепком ветру золотистый штандарт собственного его величества Восьмого полка, гордо символизируя несколько поколений боевой славы. Отбрасывали очажки света фонари, выхватывая мрачновато-торжественные лица, тяжелые искры надраенной стали. Здесь и там сидели верхом офицеры, все с мечами наголо, в ожидании приказа, и сами готовясь отдавать команды. У самой воды стояла оборванная орава северян Ищейки и немо таращилась на все это боевое великолепие.
Видимо, для того, чтобы соответствовать случаю, генерал Челенгорм облачился даже не в доспехи, а в произведение искусства: кирасу зеркальной стали, с выгравированными спереди и сзади золотыми солнышками, бесчисленные лучи которых прорастали в мечи, копья, стрелы, перевитые дубовыми и лавровыми венками — вещь тончайшей, ювелирной работы.
— Пожелай мне удачи, — рассеянно бросил он, пришпоривая скакуна и выезжая на гальку перед строем.
— Удачи, — шепнул Горст.
Великое воинство стояло так тихо, что было слышно слабое позвякивание, когда Челенгорм вынул меч.
— Люди Союза! — прогремел он, вздымая его над собой. — Два дня назад многие из вас были среди тех, кто понес поражение от рук северян! Тех, кто был изгнан с холма, вы видите сейчас перед собой. Вина и бесславие того дня лежали целиком на мне!
Слова генерала разносились многоголосым эхом. Это конные офицеры повторяли обращение тем, кто чересчур далеко от источника.
— Я надеюсь и верю, что вы поможете мне сегодня обрести искупление. Храбрые люди Срединных земель, Старикса, Инглии! Отважные люди Союза!
Жесткая дисциплина не допускала выкриков, но по шеренгам все равно пошло что-то вроде рокота. Горст и тот невольно поднял подбородок. «Ох уж этот патриотический угар. Он дурманит даже меня, который так хорошо знает, что почем».
— Война ужасна! — Конь Челенгорма взбрыкнул на голыше, и генерал удержал его движением поводьев. — Но она и прекрасна! На войне человек может понять, кто же он есть на самом деле. Он становится как на ладони. Война показывает в людях худшее — алчность, трусость, дикость! Но она же раскрывает в нас и лучшее — доблесть, силу, милосердие! Так явите же мне сегодня ваше самое лучшее! И более того, явите его врагу!
Возникла недолгая пауза, пока последние фразы доносили до слуха стоящих позади, и по знаку ответственных лиц при Челенгорме воинство дружно вскинуло руки и громогласно возликовало. Горст поймал себя на том, что вносит в общее ликование свою писклявую лепту, и заткнулся. Челенгорм прогарцевал с торжествующе поднятым мечом, потом повернулся к полкам спиной и с тускнеющей улыбкой поскакал в сторону Горста.
— Хорошая речь. Прямо такая, призывная.
Ищейка сутулился в обшарпанном седле мухортой лошаденки, дуя в сведенные ладони.
— Спасибо, — откликнулся генерал, натягивая поводья скакуна. — Я просто пытался сказать правду.
— Правда, она как соль. По крупице вроде приятно, а от пересола тошнит.
Ищейка криво улыбнулся им обоим. Безответно.
— А доспех-то какой, просто глаза слепит.
Челенгорм с некоторой неловкостью оглядел свою несравненную кирасу.
— Подарок от короля. Все никак не находилось подобающего случая…
А и в самом деле, как же он найдется, если только ради этого не рваться навстречу своей фатальной участи?
— Так каков план? — осведомился Ищейка.
Челенгорм простер руку к застывшей в ожидании дивизии.
— Восьмой и Тринадцатый пехотные полки и полк Старикса выступят и поведут.
Впечатление такое, будто речь идет о свадебном танце. Значит, потерь наверняка жди больше.
— Двенадцатый и адуанские добровольцы образуют вторую волну.
Волны крушатся о берег, впитываются в песок, и след их пропадает.
— Остатки Ростодского и Шестого полков последуют в резерве.
Остатки, остатки. Мы все в свое время сделаемся остатками.
Ищейка, надув щеки, плавно выдохнул, оглядывая плотные ряды пехоты.
— Что ж, во всяком случае, в людях у вас недостатка нет.
Вот уж да, как и недостатка в грязи, куда их закапывать.
— Вначале мы пересекаем отмели, — Челенгорм мечом указал на извивы проток и песчаные наносы. — Я так полагаю, у них возле дальнего берега будут понатыканы застрельщики.
— Несомненно, — согласился Ищейка.
Меч указал на ряды плодовых деревьев, едва видимых на склоне между поблескивающей водой и основанием холма.
— При проходе через те огороды мы ожидаем некоторое сопротивление.
«Я так думаю, что отнюдь не некоторое».
— Ничего, мы попробуем выдавить их из тех деревьев.
— Но ведь вас здесь раз-два и обчелся.
Ищейка подмигнул.
— Воюют не только числом. Кое-кто из моих ребят уже за рекой, лежат, затаясь. Как только вы переберетесь, предоставьте действовать нам. Если мы сумеем их потеснить, прекрасно, если нет, вы ничего не теряете.
— Очень хорошо, — одобрил Челенгорм. — Я настроен предпринимать любые шаги, чтобы по возможности сберечь жизни.
Невзирая на то, что сама по себе вся эта затея — лишь упражнение в массовом заклании.
— Как только огороды оказываются у нас в руках…
Генерал широким жестом обвел голый склон холма, указывая вначале на более мелкие камни южной шпоры, затем на более крупные на вершине, озаренные светом тускнеющих костров. Поведя плечами, Челенгорм опустил меч.
— …мы взбираемся на холм.
— Вы взбираетесь на тот холм? — брови у Ищейки поползли вверх.
— Именно.
«Что за чушь», — подумал Горст, а вслух высказал:
— Они там уже два дня. Черного Доу можно называть как угодно, но он не дурак, и встретит нас в полной готовности. Там уже наверняка врыт частокол, понакопаны канавы, у стены стоят люди, которые встретят наших градом стрел сверху, и…
— Наша цель, — перебил Челенгорм с такой гримасой, будто стрелы на него уже сыпались, — не обязательно их оттуда согнать. Задача ставится удержать их, пока генерал Миттерик слева и полковник Брок справа своими ударами вскрывают им фланги.
— Эйе, — произнес Ищейка как-то неуверенно.
— Но мы надеемся, что удастся достичь гораздо большего.
— Да, но я имею в виду… — Ищейка глубоко вздохнул, хмуро озирая холм. — Чушь какая-то.
«У меня бы не получилось сказать лучше».
— Вы сами в этом уверены?
— Мое мнение к делу не относится. План разработан маршалом Кроем по указаниям Закрытого совета и желанию короля. Я отвечаю лишь за время.
— Что ж, коли вы наметили выступать, лучше не мешкать, — Ищейка кивнул, разворачивая лошаденку. — А то, мне кажется, днем дождь пойдет. Да не просто дождь, а ливень!
Челенгорм поднял глаза к небу — уже развиднелось настолько, что можно наблюдать стремительный полет туч, — и вздохнул.
— Время у меня в руках. За реку, через огороды и прямиком на холм. В основном просто на север. На это моих способностей, пожалуй, хватит.
Они помолчали.
— Я очень хотел поступить правильно, но оказался… не самым великим тактиком в армии его величества. — Он снова вздохнул. — По крайней мере, я еще могу повести войска в бой.
— При всем уважении, могу ли я посоветовать вам держаться все-таки сзади?
Челенгорм изумился. «От самих этих слов или от того, что я их выговариваю больше, чем по два кряду? Люди со мной разговаривают, как со стеной, ожидая такого же результата».
— Ваша забота о моей безопасности, полковник Горст, весьма трогательна, но…
— Бремер.
«Если умру, пусть хоть один человек на свете помнит меня по имени».
Челенгорм грустно улыбнулся.
— В самом деле трогательно, Бремер, только, боюсь, не годится. Его величество…
«Пошло оно в задницу, это величество».
— Вы хороший человек. — Редкостно некомпетентный, но тем не менее. — А война — не место для хороших людей.
— Уважаю, но не соглашусь ни с тем, ни с другим. Война прекрасна для искупления. — Челенгорм, прищурясь, поглядел на Героев, кажущихся сейчас так близко, всего-то за полоской воды. — Если ты улыбаешься в лицо опасности, честно выполняешь свой долг, твердо стоишь на своем, тогда, живой ты или мертвый, но ты рождаешься заново. Битва человека… очищает, не так ли?
— Нет.
Омойся кровью, и выйдешь из нее кровавым.
— Взгляните на себя. Хороший я человек или нет, это еще надо посмотреть, а вот вы, без всякого сомнения, герой.
— Я?
— А кто же еще? Два дня назад, на этих самых отмелях, вы в одиночку набросились на врага и спасли мою дивизию. Это неоспоримый факт, часть боя я наблюдал самолично. А вчера на Старом мосту?
Горст уставился куда-то вдаль.
— Вы вырвали его у врага, пока люди Миттерика вязли в грязи; взяли переправу, которая, может статься, решит исход сегодняшней битвы. Вы — само вдохновение, Бремер. Вы наглядно доказываете, что человек действительно может чего-то стоить среди… всего этого. Сражаться сегодня у вас нет необходимости, и тем не менее вы здесь и готовы отдать жизнь за короля и страну.
«Просрать ее за короля, которому на нее наплевать, и страну, которая бы тоже плевала, если б могла».
— Герои — это нечто куда большее, чем просто хорошие люди.
— Герои создаются наспех из самых что ни на есть простых материалов. Наспех созидаются, и так же быстро выбрасываются, а на их место встают новые. Если мое мнение чего-то стоит, то они бесполезны.
— Умоляю вас делать различие.
— Различие ради бога, только очень вас прошу… держитесь в задних рядах.
Челенгорм печально улыбнулся и, дотянувшись, стукнул Горста кулаком по мятому наплечнику.
— Ваша забота о моей безопасности, Бремер, воистину трогательна. Но боюсь, я так поступить не могу. Во всяком случае не больше, чем вы.
— Нет, — Горст оглядел холм — сгусток тьмы на фоне светлеющего неба. — Стыд, да и только.
Кальдер, щурясь, смотрел в окуляр отца. За кругом света от фонарей поля уходили в зыбкую мглу. Ближе к Старому мосту можно было различить яркие пятна, разрозненные отблески металла, но на этом, пожалуй, и все.
— Ты думаешь, они готовы?
— Я вижу лошадей, — отозвался Бледноснег, — уйму лошадей.
— Прямо-таки видишь? А я что-то ни черта не вижу.
— Они там.
— Ты думаешь, они смотрят?
— Думаю, да.
— Миттерик смотрит?
— Я бы на его месте смотрел.
Кальдер поглядел на небо, где сквозь бурлящую муть облаков сочился серый свет. Рассветом это назвал бы лишь самый неисправимый оптимист. Кальдер к их числу не принадлежал.
— Тогда, наверное, время.
Он еще раз отхлебнул из фляжки, почесал ноющий низ живота, передал фляжку Бледноснегу и полез на груду коробов. В свете фонарей он оказался столь же незаметен, как метеор в ночном небе. Кальдер оглянулся через плечо на ряды людей, темные силуэты перед длинной стеной. Он так и не научился ни понимать, ни любить их, как и они его, но их объединяло одно — все они купались в славе его отца; были великими людьми из-за того, кому служили. Именно они сидели за большим столом в замке Скарлинга, кое-кто на почетных местах. Со смертью отца Кальдера все, включая принца, покатились в тартарары; впечатление такое, что падать ниже попросту некуда. И это в каком-то смысле принесло облегчение, поскольку вождь без солдат — неимоверно одинокий человек в большом кровавом поле.
Расшнуровывая гульфик, Кальдер отчетливо улавливал на себе их взгляды. Взгляды пары тысяч его удальцов, что стояли сзади, и головорезов Тенвейза. Хорошо бы, если б на него сейчас смотрели еще и несколько тысяч кавалеристов Союза. А заодно с ними и генерал Миттерик, и чтобы башка у него готова была лопнуть от злости.
Ничего. Что лучше, расслабиться или напрячься? Как, черт возьми, всегда: такие старания, и насмарку. А что еще хуже, пронзительный ветер ощутимо подмораживал конец. Седой карл, что стоял с вражеским флагом слева, поглядывал на усилия принца с некоторой озадаченностью.
— Ты можешь не пялиться? — процедил Кальдер.
— Прости, воитель, — карл кашлянул и прямо-таки деликатно отвел глаза.
Может, как раз обращение «воитель» подействовало так, что камень преткновения он преодолел. В мочевом пузыре заныло, и Кальдер, откинув голову, радовался этому сладостному томлению.
— Ах-х.
Вырвалась на волю струя, и в сиянии брызг в свете фонаря оросила ближний флаг, как дождик, брызжущий на маргаритки. По рядам воинства прокатился раскат смеха. Как они податливы на забаву — а впрочем, могучие бойцы не приспособлены для тонких шуток. Им бы что-нибудь понаглядней: ссаки с дерьмом, башка с плеч.
— А вот и тебе немножко.
С этими словами он послал дугу на другой флаг, повернувшись в сторону Союза с самой что ни на есть глумливой ухмылкой. Народ подпрыгивал, приплясывал, ликующе вопил на все поле. Что ж, воин или вождь из него, Кальдера, не ахти, но зато он знает, как развеселить людей и как их разгневать. Свободной рукой он указал на небо, а сам, вихляя бедрами, стал брызгать во все стороны.
— Я бы и посрал на них, — заорал он через плечо, — да только от жарко́го Белоглазого у меня запор!
— Он бы на них посрал! — под разноголосые смешки разнес кто-то шутку.
— Ничего, прибереги для Союза! Посрешь на них, когда они сюда сунутся!
И они хохотали и улюлюкали, потрясали оружием и хлопали по щитам. Пара человек даже влезла на стенку и стала с нее мочиться на расположение Союза. Это им казалось куда веселей, чем сидеть в ожидании того, что неминуемо нагрянет с той стороны ячменного поля. Видеть эту браваду Кальдеру было отрадно. Он проявил себя и совершил поступок, достойный песен. Заставил смеяться людей отца. Людей брата. Своих людей. Пока их всех не перебьют к чертям собачьим.
Беку показалось, что ветер донес до слуха что-то, похожее на смех, хотя кому — и главное, над чем — тут смеяться. Развиднелось настолько, что стала просматриваться долина. А вместе с тем и численность Союза. Поначалу Бек не поверил, что темные квадраты по ту сторону отмелей — скопления людей. Он пытался себя убедить, что такого не бывает. И наконец понял, что это бесполезно.
— Их там, кажется, несметные тыщи, — выдохнул он.
— Ну а как же! — Жужело чуть не подпрыгивал от восторга. — И чем их там больше, тем сильнее наша слава! Разве не так, воитель?
Зоб ненадолго отвлекся от выгрызания ногтей.
— А? Понятное дело. Жаль только, что их там не вдвое больше.
— Именем мертвых, а уж мне-то как жаль! — Жужело втянул воздух и выдохнул с блаженной улыбкой. — Ну да не будем предаваться унынию: может, они тут еще не все!
— Остается лишь уповать, — угрюмо хмыкнул Йон.
— Эх, как я люблю войну, разрази меня гром! — Жужело взвизгнул от восторга. — Ну просто обожаю! А ты?
Бек промолчал.
— Ее дух. Ее ощущение. — Он нежно провел по зазубренным ножнам меча. — Война честна. В ней нет лжи. Не нужно ни перед кем кланяться. Не нужно прятаться. Да и некуда. Скажем, ты погибнешь — ну так что с того? Ты примешь смерть среди друзей. Среди достойных врагов. Умрешь, честно глядя Великому Уравнителю прямо в глаза. А может, и выживешь — в жизни всякое бывает, верно, парень? Человек не чувствует себя доподлинно живым до тех пор, пока не заглянет в лицо смерти.
Жужело топнул.
— Люблю войну! Как досадно, что Железноголовый сейчас внизу, на Детках. Ты как думаешь, они в самом деле доберутся досюда? А, воитель?
— Да кто его знает.
— Я думаю, да. Надеюсь на это. Эх, лучше, если б это случилось до дождя. Гляньте-ка, небо — словно ведьмино варево.
А ведь и в самом деле: с первым проблеском рассвета оно окрасилось в какой-то небывалый цвет. Небо тяжелело взбухающими громадами мутно-лиловых туч, безмолвно и торжественно плывущими откуда-то из-за гряды северных холмов. Жужело пружинисто подпрыгнул.
— Эх-х, черт его дери! Просто дождаться не могу!
— А там что, разве не люди? — Бек задумчиво кивнул на ту сторону; ему припомнилось безжизненное лицо того солдата в лачуге. — Разве они не такие же, как мы?
— Вполне возможно, — покосился Жужело. — Но если начать так думать, то… так никого и не угрохаешь.
Бек открыл было рот, да так и закрыл. А и в самом деле, что на это скажешь. Смысла не больше, чем в том, что творилось в истекшие дни.
— Хорошо тебе, — фыркнул Зобатый. — Твоя Шоглиг назвала время и место твоей смерти, да еще и сказала, что оно не здесь.
Жужело разулыбался еще шире.
— Оно-то так, и мою отвагу это, признаться, подпитывает, но даже если б она сказала, что я сложу голову здесь и сейчас, думаешь, это бы что-то изменило?
— Может, ты б тогда хоть не тявкал так громко, — брякнула Чудесница.
Жужело ее не слушал:
— О, гляньте! Гляньте, они уже двинулись! Хотя и рановато.
Он ткнул Мечом Мечей на запад, в сторону Старого моста, другой рукой обняв Бека за плечи — силища такая, что его чуть не оторвало от земли.
— Посмотри, какие красивые лошадки.
Бек ничего особо не разглядел, кроме темной земли, блеска реки и роения дальних огней.
— А ведь правда, экие они нетерпеливые. Дерзко, ничего не скажешь. Выходить в такую рань, когда еще толком и не рассвело.
— Для конницы и впрямь темновато, — покачал головой Зоб.
— Им, видимо, так же чертовски неймется, как и мне. Хотят сегодня как следует попластаться, да, Зобатый? Эх, именем мертвых!
Жужело погрозил долине мечом, мотая Бека взад-вперед чуть ли не в воздухе.
— Сдается мне, о сегодняшнем дне будут сложены песни!
— Кому-то что малина, что говно, лишь бы песни горланить, — процедила сквозь зубы Чудесница.
— Вон они, идут.
Голос у Бледноснега был бесстрастным, будто речь шла о бредущей навстречу отаре овец. Приближение вражеской конницы было хорошо слышно в полутьме. Долгий зов трубы, шуршанье колосьев по конским бокам — все ближе и ближе, — отрывистое перекликание людей, всхрапы и ржание коней, позвякивание сбруи и доспехов. Невнятно, приглушенно, но с грозной неминуемостью. У Кальдера от этих звуков зачесалась разом взмокшая кожа. Вон они, близятся, и непонятно, что лучше, — храбриться или ужасаться. Наверно, лучше и того и другого помаленьку.
— Представить невозможно, что они клюнули.
Все было так вздорно, что хотелось смеяться. До тошноты, до рвоты.
— Вот же спесивые долболобы.
— Единственное, на что можно надеяться в битве, это что люди редко действуют благоразумно.
Хорошо сказано. Будь у него, Кальдера, благоразумие, он бы уже вовсю пришпоривал коня, уносясь отсюда куда подальше.
— Твой отец потому и был великим человеком. Голова у него всегда была холодной, даже в огне.
— А ты считаешь, мы сейчас в огне?
Бледноснег с неторопливой аккуратностью харкнул.
— Пока нет. Но пекла, сдается мне, не избежать. Надеюсь, у тебя голова останется холодной?
— С чего бы нет?
Взгляд Кальдера метался по змеистой линии факелов перед стеной. Цепь его людей, идущих по плавным подъемам и спускам. «Земля — загадка, которую надлежит разгадывать, — говаривал отец. — Чем больше у тебя армия, тем загадка сложней». В этом он был большим мастером. Один взгляд, и он уже знал, куда поставить каждого человека, как выгодней использовать всякий склон, дерево, ручей, забор, обращая их в союзников.
Кальдер сделал, что мог, учел каждый бугорок и пригорок, расположил за стеной Клейла лучников — однако сомнительно, чтобы выложенная селянином каменная стенка в пояс высотой представляла для боевого скакуна препятствие — так, легкое упражнение. Как ни печально, плоское пространство ячменного поля давало выгоду врагу. Вот уж кому оно в радость. Была в этом некая ирония: отец стремился сделать здешние земли ухоженными, пригодными для земледелия. Разбил в этой, и во многих других долинах селения и хутора, построил изгороди; где надо осушил, а где надо заполнил водой канавы, чтобы собирать более богатый урожай. Чтобы в казну текли подати, а войско исправно питалось. Расстелил золотистый ковер гостеприимства перед конницей Союза.
На фоне холмов в глубине долины, в темном море ячменя угадывалась черная волна с колеблющимся гребнем из заостренного металла. Почему-то подумалось про Сефф. Ее лицо представилось так ясно, что перехватило дыхание. Увидит ли он снова свою жену, доживет ли до того, чтобы поцеловать ребенка? Тут кроткие мысли спугнул топот вражеских коней, перешедших на рысь. Гаркали команды офицеры, стремясь к слитности рядов, к тому, чтобы неимоверная масса конского мяса слаженно перла безудержной лавиной.
В сравнительной близости земля отлого всходила к подножию Пальца Скарлинга; колосья там сменялись травой — куда более выгодная местность, но там сидит этот паршивый мерзавец Тенвейз. Справа склон более правильных очертаний, прочерченный стеной Клейла, которая охватывает холм посередине, а дальше теряется из виду, спускаясь к ручью. За ручьем, насколько известно, леса, где тоже засел Союз, готовый вот-вот рвануть с фланга на тоненькую цепочку обороны и растерзать ее в клочья. Впрочем, невидимый враг занимал Кальдера не так, как сотни, если не тысячи тяжеловооруженных всадников, идущих напролом лобовым натиском — тех самых, чьи драгоценные стяги он только что обоссал. Вот кто действительно требует внимания. А лавина уже видна невооруженным глазом: из полутьмы проглядывают пятна лиц, щиты и пики, блестящие доспехи.
— Стрелы? — склонился к принцу Ганзул Белоглазый.
Знать бы еще, как далеко они летают, эти стрелы. Надо хотя бы сделать знающий вид. Кальдер помедлил и щелкнул пальцами:
— Стрелы.
Белоглазый властно взревел; зазвенела тетива, замелькали над головой стрелы, осыпая врага. Хотя способны ли прутики с кусочками металла нанести урон этому защищенному броней мясу?
Грохот конной лавы был подобен буре; она стремительно надвигалась, набирая разгон на север, в сторону стены Клейла и малочисленного воинства Кальдера. Гул копыт сотрясал землю, взметая истолченные в пыль колосья. Кальдера пробило желание броситься наутек, прошило как копьем. Он непроизвольно подался назад. Стоять на пути всего этого было столь же безумно, как под падающей горой.
И тут он внезапно поймал себя на том, как с каждой секундой страх убывает, сменяясь возбуждением. Всю жизнь он только и делал, что увиливал, изыскивая способы уклоняться и драпать. Теперь же, стоя лицом к опасности, он уяснял, что она, вопреки его страхам, не столь ужасна. Кальдер язвительно улыбнулся, почти захохотал. Гляньте-ка, вот он, и ведет карлов на битву. Он, и стоит лицом к смерти. Он выпрямился в полный рост, приветственно раскинув руки, и что-то орал во всю глотку. Это он-то, Кальдер, лжец и трус, разыгрывал из себя героя. Подумать только, он, и вот так взял и примерил на себя эту роль.
Всадники все ниже припадали к конским гривам, держа пики наперевес. И чем быстрее они набирали смертельный галоп, тем сильнее, казалось, растягивается время. Эх, ему бы, Кальдеру, внимательней слушать отца, когда тот рассказывал о земле; излагал с отстраненным видом романтика, вспоминающего утерянную любовь. Надо было учиться использовать рельеф, как скульптор использует камень. А он же, дурень, был слишком занят фиглярством, таскался по бабам да наживал себе врагов, которые будут его потом всю жизнь преследовать. И вот вчера вечером, оглядев землю и убедившись, что она не на его стороне, он поступил как смог.
Теперь уже ничего не исправить.
У конников не было возможности разглядеть первую яму в этой полутьме и среди колосьев. Это была всего лишь мелкая канава, не больше локтя в глубину и локтя в ширину, зигзагом идущая по полю. Большинство лошадей перемахнуло ее, даже не заметив. Однако пара-тройка тех, кому не повезло, угодили в нее копытами и полетели кубарем. Падение было жестоким — бьющаяся масса конечностей, спутанных поводьев, сломанного оружия и снопов пыли. А там, где они падали, сзади налетали другие и тоже валились, захваченные вихрем крушения.
Вторая яма была вдвое шире и глубже. Здесь коней упало больше, поскольку мчавший следом ряд врезался в предыдущий; кто-то из всадников полетел на собственной пике, как ведьма на метле. Боевой порядок конницы начал распадаться. Кто-то по-прежнему рвался вперед. Другие пытались осмотреться, поняв, что что-то здесь не так, и множили сумятицу, и тех и других осыпал град стрел. Возникло убийственное столпотворение, в котором наступающие представляли друг для друга угрозу не меньшую, чем для Кальдера с его людьми. Ужасающий грохот копыт сменился отчаянными воплями и страдальческим ржанием покалеченных животных.
Третья ямина была самая большая — точнее, две, глубокие, какие только сумели вырыть в темноте заступы северян. Шли они под углом, грубой воронкой, направляя людей Миттерика к провалу в центре, где выставлены драгоценные королевские штандарты. Туда, где стоял Кальдер. Спохватившись, он глядел округленными глазами на брыканье лошадей вокруг и прикидывал, куда же ему теперь деваться, и не поздновато ли.
— Копья! — рявкнул Бледноснег.
— Эйе, — мекнул принц, осторожно пятясь и махая мечом, — хорошая мысль.
Из раздуваемого ветром ячменя донесся похожий на вой боевой клич, и в пять рядов выступили люди Бледноснега — отборные воины, что сражались за брата, а до этого за отца Кальдера при Уфрисе и Дунбреке, в Кумнуре и Высокогорье. В первых лучах солнца, пролившихся на долину, заблестел смертельный частокол копий.
Лошади, всхрапывая, останавливались на скаку, опрокидывались, сбрасывали седоков, нанизывались на пики тех, кто налетал сзади. В безумный хор сливалось скрежетание стали, вопли погибающих, хруст кромсаемого дерева и чавканье кромсаемой плоти. Гнулись и ломались древки копий, летели щепки и обломки. Свет затмила завеса из взбитой пыли и соломенной трухи, посреди которой кашлял Кальдер с мечом, свисающим из онемевшей руки.
Кашлял и недоумевал, что за странное стечение неудач могло породить это безумие. И найдется ли еще одно, которое поможет ему выбраться отсюда живым.
— Вы считаете, это можно назвать рассветом? — спросил генерал Челенгорм.
Полковник Горст пожал необъятными плечами, видавшие виды доспехи задребезжали.
Генерал посмотрел вниз на Реттера.
— А вы, юноша, назвали бы это рассветом?
Реттер моргнул. На востоке, там, где, по его представлению, находился Осрунг, в котором он ни разу не бывал, контуры грузных облаков подсвечены какими-то зловещими лучами.
— Да, генерал.
Голос сорвался, и он смущенно умолк. Генерал Челенгорм, наклонившись с седла, потрепал его по плечу.
— Нет ничего постыдного в том, чтобы пугаться. Смелость — быть напуганным, но все равно поступать по-своему.
— Да, господин.
— Просто держитесь возле меня. Исполняйте свой долг, и все будет хорошо.
— Да, господин.
Реттер невольно раздумывал, как долг может остановить, скажем, стрелу. Или копье. Или топор. Безумие какое-то, карабкаться на такой огромный холм, где на склонах их ждут поработители-северяне. Все говорят, что они поработители. А ему только тринадцать лет, из которых он в армии всего шесть месяцев и мало что знает, помимо чистки сапог, да еще как дудеть разные там маневры. Что такое «маневры», он тоже толком не знал, просто делал вид. И не было для него ничего безопаснее, кроме как жаться поближе к генералу и еще такому, по общему мнению, герою, как полковник Горст, хотя на героя он вовсе не походил, особенно голосом. Блистательности в нем не было решительно никакой, а вот если б кому понадобился, скажем, таран, то для этого полковник, пожалуй, сгодился бы как никто другой.
— Очень хорошо, Реттер. — Челенгорм вытащил меч. — Играйте наступление.
— Слушаюсь, господин.
Реттер тщательно смочил губы языком, сделал глубокий вдох и поднял горн. Его охватило внезапное беспокойство, что гладкий металл вдруг возьмет да и выскользнет из вспотевших от волнения ладоней, что он выдует неверную ноту, или же горн каким-то образом окажется полон грязи и произведет лишь жалкий пук с фонтаном мутной воды. У Реттера по этому поводу то и дело случались кошмары. Вот и еще один, очередной. Эх, была не была. Однако сигнал к наступлению прозвучал чисто, так же задорно, как обычно на плацу.
«Впе-ред», — пропел горн.
И двинулась дивизия Челенгорма, а с нею и сам генерал, и полковник Горст, и стая генеральских штабистов под хлещущими на ветру вымпелами. А за ними без особой охоты и Реттер, цокнув языком, ткнул пятками своего пони и тронулся под хруст копыт вниз по берегу, а потом захлюпал по ленивой прибрежной воде.
Ему повезло, что он ехал верхом. Удастся выйти из этой передряги с сухими штанами. Если он только сам не обмочится. Или его не ранит в ноги. Если вдуматься, и то и другое очень даже возможно. С того берега припорхнуло несколько стрел. Откуда именно, Реттер не уловил. Его больше интересовало, куда они попадут. Пара безобидно нырнула в заводь впереди. Остальные затерялись в рядах, но вреда, очевидно, тоже не причинили. Реттер поежился, когда одна дзинькнула о чей-то шлем и упала среди марширующих солдат. У всех, на кого ни посмотри, была защита. На генерале Челенгорме так и вовсе такая, какой по красоте и дороговизне не сыщешь, наверно, в целом свете. Несправедливо, что у Реттера защиты никакой, хотя армия — вряд ли место для справедливости.
Когда его лошадка выбиралась из воды на небольшой песчаный островок, заваленный с одного края серыми корягами, он украдкой оглянулся. Отмели полны солдат, бредущих кто по голень, кто по колено, а местами так и по пояс в воде. За ними весь длинный берег густо заполнен шеренгами, ждущими своей очереди переправляться, а за ними появляются все новые и новые. У Реттера от того, что он среди такого множества солдат, прибавлялось смелости. Если северяне убьют хоть сотню, а то и тысячу, то еще тысячи останутся. Честно говоря, что значит «тысяча», он себе толком не представлял, но, наверное, очень много. Тут Реттеру подумалось, что все это здорово, но только если ты сам не окажешься среди той тысячи, которую сбросят потом в яму — что как раз совсем не хорошо, тем более, говорят, гробы полагаются лишь офицерам. А ему, Реттеру, не хотелось бы лежать в холоде, придавленным грязью. Он оглянулся на огороды и еще раз поежился, когда в десятке шагов о чей-то щит стукнула стрела.
— Выше голову, юноша! — призвал Челенгорм, давая шпоры скакуну и взлетая на очередной островок гальки.
Перекат был уже наполовину пройден, и огромный холм за деревьями угрожающе вздымался. Отсюда он казался еще круче.
— Господин!
Реттер поймал себя на том, что горбится, вжимаясь в седло, чтобы быть менее уязвимой мишенью, а потому, наверно, выглядит трусом. Он заставил себя выпрямиться. На том берегу горстка людей торопливо откатывалась из прибрежного кустарника. Оборванцы с луками. Неприятель. Лазутчики северян. Так близко, что крикни, и они расслышат. Это кажется какой-то нелепицей. Как в догонялках, в которые он еще не так давно играл со сверстниками за амбаром. Реттер нарочито расправил плечи. Северяне боялись не меньше, чем он сам. Вот один, с копной светлых волос, встав на колено, торопливо пустил стрелу, та безобидно вошла в песок впереди первой шеренги. Северянин вскочил и заспешил в сторону огородов.
Кудрявый вслед за остальными нырнул под деревья и, пригнувшись, зашелестел в пахнущей яблоками темноте наверх. Ловко перескочив валежник, он упал на колени и цепко огляделся. Солнце только что взошло, огороды еще заливал сумрак. По обе стороны поблескивал металл — среди деревьев скрывались люди.
— Ну как, идут? — спросил кто-то. — Уже здесь?
— Идут, — бросил Кудрявый.
Может, он и отступил последним, но хвастать все равно особо нечем. Их отпугнуло само число этих гадов. Как будто вся земля только из них и состояла. Кишмя кишели. Что толку торчать на берегу, где единственное прикрытие — два чахлых кустика, а у них на всю ораву только и мощи, что несколько дюжин стрел. Все равно что идти с иголкой на пчелиный рой, такая же дурь. Здесь, на огороде, их хоть как-то можно попробовать отогнать.
Железноголовый поймет. Остается, черт возьми, на это надеяться.
Отступая, на пути они смешались еще с кем-то. Невдалеке в пестрых тенях сидел на корточках рослый, бывалого вида старикан в красном клобуке. Наверно, из карлов Золотого. Отношения между парнями Золотого и Железноголового были как у кошки с собакой. По правде сказать, не лучше, чем меж самими Гламой и Кейрмом, то есть «драть тебя с солью» — это еще мягко сказано. Хотя сейчас всем было не до этого.
— Ты видал, сколько их? — взволнованно вякнул кто-то.
— Сколько-сколько. Сотни.
— Сотни, и сотни, и сотни, и…
— Мы здесь не для того, чтобы их останавливать, — рыкнул Кудрявый. — Чуток замедлим, положим нескольких, пусть видят, с кем связались. А там, как настанет пора отваливать, отойдем обратно к Деткам.
— Отваливать, — произнес кто-то, да с такой мечтательностью, будто краше мысли ему и в башку не стучалось.
— Когда настанет пора! — остерег Кудрявый.
— С ними северяне, — заметил еще один голос. — Наверно, из людей Ищейки.
— Сволочье, — буркнул кто-то.
— Ага, сволочье. Изменники. — Старикан в красном клобуке сплюнул через валежину. — Я слышал, Девять Смертей тоже был с ними.
В ответ тишина. Это имя не придавало отваги никому.
— Девять Смертей давно уже в грязи, — дернул плечами Кудрявый. — Черный Доу его прикончил.
— Может быть. — Красный клобук выглядел мрачно, как упырь. — Только я слышал, что он здесь.
Над самым ухом Кудрявого звонко тенькнула тетива; он рывком обернулся.
— Э! Какого…
Там стоял паренек с луком в трясущейся руке.
— Ой, прости! Я не хотел, просто…
— Девять Смертей! — раздался из-за деревьев безумный от ужаса вопль. — Девять…
И захлебнулся на взвизге, перейдя в такие же сумасшедшие рыдания. Тут грянул взрыв нечеловеческого хохота, отчего у Кудрявого зачесалась потная шея. Смех какой-то звериный. А то и дьявольский. Все застыли — молча уставились, с ошалело выпученными глазами.
— Да срал я! — раздался чей-то крик.
Обернувшись, Кудрявый увидел, как, мелькая среди деревьев, удирает кто-то из парней.
— Не, с Девятью Смертями я драться не буду, — вороша за собой листву, попятился еще один.
— А ну назад, гнилье! — прорычал, размахивая луком, Кудрявый.
Но было уже поздно. Раздался еще один душераздирающий вопль, как из преисподней.
— Девять Смертей! — словно в ответ проревело из сумрака.
В деревьях мелькнули тени, блеснула сталь. Там уже бежали. Бросали удобные места за валежником, не обнажив меча, не метнув копья, не пустив стрелы. Кто-то даже позабыл на суку колчан.
— Трусы!
Трусы-то они трусы, а что делать? Вождь для острастки может разве что пнуть одного-двух отщепенцев, но когда люди пускаются наутек всем скопом, тут он бессилен.
Начальственное положение на первый взгляд кажется чем-то незыблемым, выкованным из железа, а на самом-то деле это всего лишь понятие, с которым все соглашаются. Когда Кудрявый перемахнул обратно через валежник, все уже перестали меж собой соглашаться, и здесь остались, судя по всему, лишь он да еще этот незнакомец в красном клобуке.
— Вон он! — прошипел чужак, внезапно напрягаясь. — Это он!
Безумный хохот вновь эхом заметался среди деревьев, скача и прыгая, исходя разом отовсюду и ниоткуда. Кудрявый липкой от пота рукой наложил стрелу на липкий от пота лук. Взгляд выхватывал тут и там колкие тени, когтистые лапы сучьев и тени этих когтистых лап. Девять Смертей мертв, это всем известно. А что, если все-таки нет?
— Я ничего не вижу!
Руки тряслись — ну и насрать, Девять Смертей всего лишь человек, и стрела пригвоздит его намертво так же, как любого другого. А убегать от человека, каким бы зверообразным тот ни был, Кудрявый не собирался, пусть даже все остальные разбежались, пусть хоть что угодно.
— Где же он?
— Да вон он! — прошипел красный клобук, хватая его за плечо и тыча рукой в деревья. — Вон он, ну!
Кудрявый возвел лук, впиваясь взглядом в темень.
— Я не… А!
Ребра опалила боль, и он выпустил тетиву, стрела вяло шлепнулась на листья. Снова ожог боли, и Кудрявый, изумленно глянув, понял, что его саданул этот, в клобуке. Из груди торчала ручка ножа, а ее держала рука, темная от крови. Кудрявый сгреб рубаху подлеца.
— Ка…
Закончить фразу не хватило дыхания, а сделать еще один вдох не хватило сил.
— Прости, — сказал незнакомец с болью в глазах, всаживая нож еще раз.
Красная Шляпа воровато огляделся, не смотрит ли кто, но похоже, парни Железноголового вовсю уносили ноги от огородов наверх, к Деткам, да еще и, небось, порядком наложив в штаны. Он бы с удовольствием на это поглядел, но надо было делать дело. Он бережно уложил убитого, виновато похлопав его по окровавленной груди. Остекленелые глаза молодца все еще хранили некую озадаченность: дескать, что же это такое?
— Прости, что так.
Что и говорить, не по заслугам вышло тому, кто выполнял свою работу как подобает; более того, остался тверд, когда другие разбежались. Только такая уж штука — война. Иногда здесь в порядке оказывается как раз тот, кто поступает не вполне порядочно. Такое уж черное это дело, и плакать бесполезно. Слезами никого не отмоешь, как говаривала, бывало, Красной Шляпе старуха-мать.
— Девять Смертей! — провопил он со всем ужасом, на какой был способен. — Он здесь! Здесь!
Еще один вопль он испустил, когда вытирал нож о куртку парня, а сам оглядывал затенения: не прячется ли там кто еще. Судя по всему, нет.
— Девять Смертей! — выкрикнул другой голос в дюжине шагов позади.
Красная Шляпа обернулся и встал.
— Ладно, хватит. Они ушли.
Из тени показалось серое лицо Ищейки; в руке он сжимал лук и стрелы.
— Что, все?
Красная Шляпа указал на свежий труп.
— Почти.
— Кто бы мог подумать, — Ищейка подсел рядом, а из-за деревьев вылезли еще несколько его молодцов. — Дело, которое удалось сделать всего лишь именем мертвеца.
— Именем, и еще мертвячьим смехом.
— Колла! Гони обратно и скажи Союзу, что огороды свободны.
— Есть.
Парень трусцой припустил меж деревьев.
— Как там впереди?
Ищейка неслышно перемахнул через валежины и вкрадчиво скользнул к линии деревьев. Он всегда осмотрителен, всегда заботится о людских жизнях. Щадит людей с обеих сторон. Редкое качество для боевого вождя, из тех, что заслуживает уважения, поскольку все главные песни по большей части воспевают пущенные кишки и иже с ними. Красная Шляпа с Ищейкой сидели на корточках среди поросли, в густой тени. Сколько они вдвоем просидели в этой позе по подлескам и укромным уголкам то в одном сыром углу Севера, то в другом? Недели, а то и больше.
— Красотой не назвать, правда?
— Красотой никак, — согласился Красная Шляпа.
Ищейка подобрался ближе к краю посадки и снова опустился на корточки.
— И отсюда вид не лучше.
— Хотя мы на это в общем-то и не рассчитывали.
— На самом деле нет. Просто человеку нужна надежда.
Рельеф особыми преимуществами не радовал. Еще пара-тройка плодовых деревьев, чахлых кустов, а дальше голый склон, круто идущий вверх. Некоторые беглецы все еще цеплялись за траву под лучами взошедшего солнца, высветившего какие-то земляные работы неподалеку. Дальше шла полуразрушенная стена, что опоясывала Деток, а выше находились сами Детки.
— А там, сомнения нет, дышать тесно от ребят Железноголового, — пробормотал Ищейка, озвучивая мысли Красной Шляпы.
— Ага. А Железноголовый — выродок упрямый. Всегда сложно вывести, стоит ему угнездиться.
— Как триппер, — рассудил Ищейка.
— И такой же приятный.
— Думаю, Союзу понадобится немало мертвых героев, чтобы туда забраться.
— И живых, пожалуй, тоже.
— Эйе.
— Эйе.
Красная Шляпа сделал руку козырьком, запоздало поняв, что лицо у него заляпано кровью. Ему показалось, что на укреплениях под Детками он различает крупного человека, что стоит и громогласно поносит отступивших беглецов. Слов в этом реве было не разобрать, но тон говорил сам за себя.
— Что-то он не очень доволен, — осклабился Ищейка.
— Не-а, — согласился Красная Шляпа.
Как говаривала его старуха-мать: нет музыки слаще, чем отчаянье врага.
— Ах вы в сраку долбаные мерзавцы! — бушевал Ириг.
Он пнул в задницу последнего дезертира, полузадохнувшегося от подъема, тот упал и врюхался мордой прямо в дерьмо на краю рва. Можно сказать, легко отделался. Хорошо, что получил от Ирига башмаком, а не топором.
— Сволота долбаная, срань! — вторил ему более высоким голосом Жига, снова пиная труса в зад, едва тот попытался встать.
— Парни Железноголового не бегут! — прорычал Ириг и пнул труса в бок, отчего тот опрокинулся на спину.
— Парни Железноглового никогда не бегут! — И Жига въехал гаду по орехам, отчего тот заверещал.
— Так ведь там внизу Девять Смертей! — выкрикнул кто-то с лицом бледным как полотно, глазами широкими, как дырки в сральне, а сам съежившийся, как мямля.
Имя Девятипалого вызвало взволнованный рокот, прокатившийся по всем, кто дожидался за рвом.
— Девять Смертей! Девять Смертей? Девять Смертей. Де…
— Да драл я ваших Девять Смертей! — рявкнул Ириг.
— Эйе, — прошипел Жига. — Др-рать его. В самую дырку!
— Да ты его хоть видал?
— Ну… Видать не видал, в смысле я сам нет, но…
— Если он только не сдох, а он всяко сдох, и в нем есть кость, а ее в нем нет, то пусть он влезает сюда, — Ириг подался к мямле и щекотнул его под подбородком острым выступом на конце топора, — и поимеет дело со мной.
— Эйе! — Жига возликовал так, что вздулись жилы на лбу. — Пускай, если не трусит, поднимется сюда и поимеет дело… да, с ним! С Иригом! Точно! Да Железноголовый всех вас, сволочей, за бегство перевешает! Как повесил Приседуху и выпустил ему кишки за измену, точно так же поступит и с вами, язви вас всех! Обязательно это сделает, а уж мы…
— Заткнись, ты мне мешаешь, — оборвал его Ириг.
— Извини, воитель.
— Хотите имен? Вон там, на Детках, у нас Кейрм Железноголовый. А за спиной у него, на Героях, Щелкун Жужело, и Хлад, и сам, черт возьми, Черный Доу, если на то пошло…
— Хорошо им там, наверху, — промямлил кто-то.
— Кто это сказал?! — провизжал Жига. — Нет, кто, драть его с перцем, сказал…
— Так вот.
Ириг поднял топор и взялся им покачивать, поскольку не раз убеждался, что покачивание топора добавляет остроты подчас даже самым тупым доводам.
— Если кто-то нынче будет стоять насмерть и делать что положено, то ему всегда найдется место у огня и в песне. Тот же, кто отступит, — Ириг плюнул на скорчившегося труса у себя в ногах, — то я даже не буду отвлекать для суда над ним Железноголового, а сам, лично, предам мразь этому вот топору. И дело с концом.
— С концом! — тявкнул Жига.
— Воитель, — кто-то потянул Ирига за рукав.
— Ты не видишь, что я… — прорычал, оборачиваясь, Ириг и застыл. — От черт.
— Хрен бы с ним, с Девятью Смертями. Союз вон прет.
— Господин полковник, вам бы следовало спешиться.
Винклер ответил улыбкой. Даже она далась непросто.
— Решительно не могу.
— В самом деле, господин полковник, сейчас не время для героизма.
— Тогда, — Винклер глянул на густые шеренги людей, выходящие из-под плодовых деревьев, — когда же, по-вашему, время?
— Господин…
— Моя чертова нога просто не справится.
Винклер поморщился, коснувшись бедра. Ощущать на нем руку, и то было мучением.
— Болит, господин?
— Да, сержант. Не то слово.
Винклер не был хирургом, однако за двадцать лет службы хорошо усвоил, что значит вонь повязок и буро-лиловая сыпь вокруг раны. Честно сказать, он был удивлен, что вообще проснулся этим утром.
— Быть может, вам следует ретироваться и показаться хирургу…
— У меня ощущение, что у хирургов сегодня и без меня будет дел по горло. Так что нет, сержант, спасибо, но я уж как-нибудь.
Винклер повернул лошадь, опасаясь, как бы тревога подчиненного не поколебала в нем отвагу. Храбрость нынче была ему нужна целиком, в полном объеме.
— Солдаты его величества Тринадцатого полка!
Мечом он указал в сторону разбросанных по вершине холма камней.
— Вперед!
И здоровой пяткой погнал коня на склон.
Судя по всему, он был во всей дивизии единственным верховым. Остальные офицеры, в их числе и генерал Челенгорм с полковником Горстом, оставили коней на огородах и дальше двигались пешим ходом. Только конченый глупец мог выбрать езду верхом для подъема на такую крутизну. Или глупец, или герой какой-нибудь выдуманной повести, или же заведомый мертвец.
Рана у него была не такая уж и большая. Не сравнить с той, какую он в славные былые годы получил при Ульриохе. Тогда еще сам лорд-маршал Варуз навестил его в госпитальной палатке и с выражением глубокой обеспокоенности возложил на него потную руку, сказав при этом что-то насчет храбрости. Эх, вот бы еще вспомнить те слова. Но, ко всеобщему удивлению, и прежде всего к удивлению собственному, Винклер остался жив. Быть может, поэтому он поначалу и не придал значения небольшому порезу на бедре. А вот теперь, по всей видимости, этот порез его и доконает.
— Как обманчива, черт возьми, внешность, — цедил он сквозь зубы.
Оставалось только улыбаться через муку. На то он и солдат. Все необходимые письма он уже отписал, что немаловажно. А то жена переживает, что он канет без вести и не попрощается.
Опять зарядил дождь, капли секли по лицу. Конские копыта скользили по траве; лошадь то и дело с коротким ржанием взбрыкивала, в ноге вспыхивала жуткая боль. Вот впереди взметнулось облако стрел — целая туча — и, описав изящную дугу, устремилось из вышины вниз.
— Вот ведь черт.
Винклер прищурился и ссутулил плечи, как человек, что с крыльца нежданно попадает под град. Стрелы бесшумно втыкались в землю вокруг да около, со звоном и стуком отлетали от доспехов и щитов. А вот и крики — один, еще несколько; значит, есть и попадания. Что, сидеть тут и кланяться стрелам? Ну уж дудки.
— Йя!
Винклер пришпорил лошадь и, превозмогая боль, пустился вверх по склону в большом отрыве от своих людей. Остановился он примерно в двадцати шагах от земляного укрепления неприятеля. Оттуда хищно смотрели вниз лучники; отчетливо выделялись на фоне мрачнеющего неба черные луки. Дождевая морось постукивала Винклеру по шлему, по кирасе. К лучникам он был до ужаса близко. До нелепости легкая мишень. Мимо просвистели торопливо пущенные стрелы. С огромным усилием он повернулся в седле и, улыбнувшись наперекор боли, с поднятым мечом привстал в стременах.
— Солдаты Тринадцатого! А ну шире шаг! Мы что, на променад вышли?
Под стеганувшими первую шеренгу стрелами несколько солдат упало, но остальные разразились бравым ревом и сорвались на бег, что свидетельствовало о недюжинном запасе духа после проделанного марша.
Винклер уловил в гудящей болью ноге странное ощущение, посмотрел вниз и удивленно заметил торчащую из омертвелого бедра стрелу. Заметил и невольно расхохотался.
— Это мое наименее уязвимое место, олухи! — крикнул он северянам.
Солдаты, которые были первыми в рывке, успели поравняться с полковником и с воплями взбегали дальше на холм.
В конскую шею глубоко вонзилась стрела. Лошадь вскинулась на дыбы; Винклер удерживался в седле лишь за счет натянутых поводьев — занятие бесполезное, поскольку, прогарцевав, лошадь качнулась и грузно пала. Удар вышел неимоверной силы. Превозмогая головокружение, полковник попытался оглядеться и понял, что придавлен лошадью. Хуже того, при падении он, судя по всему, зашиб солдата, копье которого проткнуло ему бедро. Да, вот оно, окровавленное острие, торчит как раз под латной юбкой. Надо же. Какие места ни прикрывай, самое нужное всегда остается незащищенным.
— Вот те раз, — вздохнул полковник при виде торчащих из бедра обломка стрелы и наконечника копья. — Видно, судьба такая.
Что примечательно, боли почти не ощущалось — знак, кстати, не из добрых. Хотя кто его знает. Вокруг по грязи всюду колотили башмаки спешащих на приступ солдат.
— Давай, давай, ребята, — вяло помахивал рукой Винклер.
Остаток пути им, видно, придется одолевать без него. Он перевел взгляд на земляные укрепления, до которых уже недалеко. Рукой подать. Вон там выскочил наверх кто-то с растрепанными патлами и навел лук на него.
— Ах черт, — вырвалось у Винклера.
Жига стрельнул в мерзавца, что сидел на лошади. Теперь он под ней лежал, придавленный, и ни для кого опасности не представлял, но в такого долбаного смельчака, да еще с такой близи не выстрелить — значило себя не уважать. Как при этом иной раз бывает — удача птаха перелетная, — рука у Жиги некстати сорвалась с тетивы и стрела улетела куда-то вверх. Он выхватил другую, но тут все пошло наперекосяк. Точнее, кверху задницей. К вырытому рву с насыпью подоспел Союз, и Жига запоздало пожалел, что ров не прорыли глубже, а насыпь не сделали выше, причем намного — уж такое полчище на нее ринулось этих гадов-южан, а сзади их подкатывало еще больше.
Парни Ирига столпились на насыпи, тыча копьями; гвалт стоял немыслимый. Но в них тоже тыкали. Жига подобрался глянуть, как там дела, но едва не получил по носу мелькнувшим Ириговым топором. Этому громиле, когда кровь бьет в башку, становится побоку, кто там может стоять под замахом.
Вот назад откачнулся северянин, уцепившись за Жигу и чуть не стянув его к чертям вниз, но оторвался и стал бессмысленно хвататься за прорванную кольчугу, из которой хлестала кровь. А на его место выскочил, как из пращи, человек Союза — долболоб без шеи, с мощной челюстью и сурово сдвинутыми бровями. Без шлема, но весь в толстенных зазубренных пластинах, со щитом и тяжелым мечом, уже темным от крови.
Жига попятился, так как был всего лишь с луком, да и вообще ему больше нравилось сражаться на почтительном расстоянии. Вот и в этот раз он уступил место более настроенному карлу, который успел замахнуться мечом. Запрыгивая, короткошеий оступился, и меч карла был готов оттяпать ему башку, но тот в какой-то неизъяснимый миг этот меч со звоном отбил, а в следующий миг хлынула кровь и карл повалился вниз лицом. Не успел он замереть, как короткошеий проткнул еще одного, да так, что вздернул его в воздух, перевернул и отправил лететь кубарем по склону.
Жига полез по откосу с разинутым ртом, соленым от чьей-то крови. Он был уверен, что смотрит в лицо Великому Уравнителю — точнее, не в лицо, а в образину. И тут на выручку кинулся Ириг с грозным замахом топора.
Короткошеий присел под вмявшимся от удара щитом. Жига взвыл от восторга, но южанин всего лишь согнул ноги в коленях, а когда вскочил, то одним ударом оттолкнул верзилу Ирига и мощным росчерком меча вспорол ему брюхо. Ириг пошатнулся, кровь хлынула из рассеченной кольчуги, а глаза вылупились скорее от потрясения, чем от боли. Он поверить не мог, что с ним разделались так легко. А Жига и подавно. Как может человек, бегом одолев такой подъем, так жестоко и быстро орудовать мечом на вершине?
— Это Девять Смертей! — выкрикнул кто-то.
Понятно, что никакой это не Девять Смертей. Тем не менее кровавой сумятицы от него не убавлялось. На короткошеего набросился еще один карл с копьем, но он, увернувшись, сделал ему мечом посреди шлема такую вмятину, что тот шмякнулся лицом в грязь, раскинув руки-ноги.
Жига, скрипнув зубами, поднял лук, хорошенько прицелился в короткошеего негодяя — и надо же, опять судьба-злодейка. Когда он отпускал тетиву, от земли оттолкнулся Ириг, одной рукой держа кровавые потроха, а другой — поднятый топор. И, конечно же, угодил под стрелу и крякнул, приняв ее в плечо.
Меч силача из Союза отхватил Иригу руку. Из обрубка не успела даже брызнуть кровь, как лезвие метнулось обратно и проделало в груди Ирига кровавую брешь, росчерком вперед вскрыло ему голову между ртом и носом, лишь зубы клацнули в воздухе и улетели прочь с холма.
Сам короткошеий все это время стоял на месте — мятый щит впереди, меч поднят, физиономия в алых брызгах, а глаза спокойны, как у рыбака, что следит за поплавком. В ногах у него лежали замертво четверо изувеченных северян, а Ириг, еще мертвее, мягко опрокинулся в ров.
Может, он и в самом деле был Девятью Смертями, этот мерзавец с бычьей шеей. Во всяком случае, карлы валили друг друга с ног, пятясь от него подальше. А люди Союза нажимали с обеих сторон, перебирались все растущим числом через насыпь, и неохотное отступление обратилось в бегство. Жига, понятное дело, бежал вместе со всеми. Кто-то заехал ему локтем в шею, он поскользнулся и грянулся подбородком о траву, пребольно прикусив язык, но поднялся и побежал дальше среди крика и перебранки. Мельком обернувшись, он пришел в ужас: короткошеий спокойнехонько смахнул на бегу карла, все равно что пришлепнул муху. Рядом высокий человек Союза в ярком, как зеркало, нагруднике указывал вынутым мечом на Жигу, во весь голос что-то крича.
— Вперед! — взывал Челенгорм, махая мечом в сторону Деток.
Черт возьми, ему не хватало дыхания.
— Вверх! Вверх!
Надо во что бы то ни стало удерживать темп. Горст приоткрыл им ворота, и теперь необходимо в них влезть, пока не захлопнулись.
— Ну же, ну!
Он нагибался, предлагая руку, выдергивал людей из рва, хлопал их напутственно по спине, когда они вновь устремлялись вверх по склону. Походило на то, что бегущие северяне сеяли хаос на верхней стене, мешаясь с защитниками и распространяя панику, и передовые штурмующие взбирались за ними беспрепятственно. Едва отдышавшись, Челенгорм припустил следом, нетвердо всходя по склону. Надо рваться. Вперед, только вперед.
Тела. Мертвые и раненые, разбросанные по траве. Вот таращится северянин, держась окровавленными руками за голову. Солдат Союза бездумно схватился за истекающее кровью бедро. Еще один солдат, бегущий рядом, невнятно вякнул, а когда Челенгорм обернулся, то увидел у него в лице стрелу. А остановиться, помочь ему никак нельзя. Можно только жать дальше, сглатывая внезапную волну тошноты. Грохот собственного сердца и свист дыхания, боевые выкрики и лязг металла слились в нескончаемый унылый дребезг. Участившийся дождь добавлял примятой траве скользкости. Весь мир, полный бегущих, скользящих и валящихся людей, разрозненно пропархивающих стрел, летящей травы и грязи, подскакивал и хлябал.
— Вперед, — бормотал генерал Челенгорм, — вперед.
Слышать его никто не мог, он командовал самому себе.
— Вперед.
Это его единственный шанс на искупление. О, если бы только взять ту вершину. Сломить северян там, где у них самое сильное место.
— Вверх, вверх.
Остальное неважно. Он бы больше не был собутыльником короля, не смыслящим в своем деле, позорно провалившим первый день сражения. И занял бы наконец достойное место.
— Вперед, — хрипел он, — вперед!
Челенгорм лез, согнувшись, свободной рукой цепляясь за мокрую траву, столь сосредоточенный на движении, что стена оказалась для него неожиданностью. Он остановился, неуверенно помахивая мечом. Он толком не знал, в чьих она руках — его людей или врага — и что с ней делать в том или в другом случае. Откуда-то протянулась рука в боевой рукавице. Горст. Эта рука с изумительной легкостью втянула Челенгорма наверх; по влажным камням генерал вскарабкался на плоскую верхушку шпоры.
Непосредственно впереди торчали Детки — кольцо грубо отесанных камней чуть выше человеческого роста, куда крупнее, чем он себе представлял. Вокруг тоже раскиданы тела, хотя и меньше, чем ниже по склону. Похоже, сопротивление здесь было не столь упорное, а в какой-то момент разом исчезло. Солдаты Союза стояли, в разной степени измотанности и смятения. Дальше холм плавно закруглялся к самим Героям. По более покатым склонам ближе к вершине отступали северяне. Насколько можно судить, это отступление более упорядоченно, чем недавнее бегство. Судить — это все, что оставалось Челенгорму. Не ощущая близкой опасности, тело обмякло. Он стоял, уперев руки в колени; грудь ходила ходуном, а живот при вдохах задевал изнутри эту дивную, но на редкость неудобную кирасу. Чертова обнова. Всегда сидела на нем, как на пугале.
— Северяне откатываются! — резанул слух фальцет Горста. — Нужно преследовать!
— Генерал, нам следует перегруппироваться! — почти одновременно подал голос штабист, в доспехах с бусинками измороси. — Мы значительно оторвались от второй волны. Я бы сказал, даже слишком.
Он жестом указал в сторону Осрунга, подернутого серой пеленой дождя.
— А кавалерия северян атаковала полк Старикса, и он увяз на правом…
Челенгорм сумел-таки распрямиться.
— А Адуанские волонтеры?
— Все еще на огородах!
— Мы отрываемся от поддержки! — вставил адъютант.
Горст сердито отмахнулся; писклявый голос нелепо противоречил воинственному облику. Он как будто даже не запыхался.
— К черту поддержку! Мы должны продолжать натиск!
— Господин генерал, погиб полковник Винклер, люди истощены, нам необходима передышка!
Челенгорм, закусив губу, вгляделся в вершину. Ловить момент или ждать подспорья? На фоне темнеющего неба виднелись копья северян. Жаждущее, забрызганное красным лицо Горста. Чистые лица штабистов. Генерал поморщился, оглядел свое немногочисленное окружение и покачал головой.
— Останемся ненадолго здесь, дождемся подкрепления. Закрепимся на позиции, соберемся с силами.
У Горста было выражение мальчугана, услышавшего, что в этом году щеночка ему не подарят.
— Но генерал…
Челенгорм положил ему руку на плечо.
— Бремер, поверьте, я всецело разделяю вашу устремленность, но не все могут вот так нестись вечно, без передышки. Черный Доу наготове, и он хитер, так что это отступление может быть всего лишь уловкой. Я не допущу, чтобы он провел меня во второй раз.
Он с прищуром посмотрел наверх, где облака в вышине будто вскипали на медленном огне.
— Вон и погода против нас. Как только соберемся бо́льшим числом, сразу же идем на приступ.
Длительного отдыха не предвиделось: солдаты Союза валом валили через стену, заполняли каменный круг.
— Где Реттер?
— Я здесь, господин, — подал голос юнец.
Вид у него был бледный, встревоженный, как, впрочем, и у всех.
Челенгорм встретил его улыбкой. Чем не маленький герой.
— Трубите сбор, юноша, и готовьтесь подавать сигнал к наступлению.
Безрассудства допустить нельзя, но нельзя и поступаться инициативой. Это единственный шанс на искупление. Челенгорм посмотрел на Героев; по шлему постукивал дождь. Как они близко. Рукой подать. Последние северяне, беспорядочной толпой обступившие вершину. Вон один стоит, смотрит сквозь дождь.
Железноголовый стоял и смотрел в сторону Деток, там яблоку было негде упасть от людей Союза.
— Дерь-мо, — сказал он, как сплюнул.
Все это было ему откровенно поперек души. Ведь он и имя свое получил за то, что никогда не уступал врагу ни пяди. Хотя получено оно было не в таких войнах, где ты заведомо обречен. Не хватало еще на одного себя принять всю мощь Союза — ради того, чтобы народ потом слезливо сморкался, вспоминая, как храбро встретил кончину Кейрм Железноголовый. Нет уж, не было у него в мыслях последовать ни за Белобоком, ни за Острокостым, ни за Стариком Йолем. Все они погибли храбро, однако кто нынче поминает этих негодяев в песнях?
— Отходим! — рявкнул он наконец.
И погнал остатки воинства меж вкопанных кольев к Героям. Показывать спину врагу — оно, конечно, позор, но уж лучше пусть провожают сзади взглядом, чем встречают спереди копьем. А Черному Доу если так уж хочется биться за этот никчемный холм и эти никчемные камни, то пусть-ка он делает это сам, своими никчемными силами.
Под припустившим дождем он угрюмо зашагал вверх, через провал в замшелой стене, опоясывающей Героев. Шел он медленно, расправив плечи и подняв голову — пускай народ считает, что отход продуман заранее и в его поступке нет ничего трусливого…
— Ба-а-а! Это кто же у нас тут драпает от Союза, как не Кейрм Железноголовый!
Понятное дело, Глама Золотой, надутый хер, стоит, прислонясь к глыбе, и лыбится, аж лучится синюшной побитой харей. Именем мертвых, как же ненавистны Железноголовому эти спесиво надутые щеки, эти усы, как пара желтых слизней прилепившиеся к толстой верхней губе. Вот так бы взял и сам себе глаза вырвал от вида этой самодовольной рожи.
— Отхожу назад, — буркнул Кейрм.
— Что-что? Кажу зад?
Послышалось несколько смешков, которые оборвались, стоило Железноголовому, ощерив зубы, приблизиться. Золотой сделал осмотрительный шаг назад; прищурившись, глянул на меч Кейрма, рука на всякий случай легла на топор.
Железноголовый себя одернул. Имя он получил не за то, что позволял гневу водить себя за нос. Всему свое время, в том числе и сведению счетов; время и способ. А это значит — не сейчас, слишком уж на равных и на глазах у всех. Нет, он, Железноголовый, своего момента дождется, да еще и непременно такого, чтоб можно было вволю насладиться. Поэтому он изобразил улыбку.
— Да уж куда нам до твоей храбрости, Глама. Никто в ней с тобой не сравнится. Это ж такая отвага нужна, настучаться мордой о чужой кулак, как ты.
— Я-то хоть дрался, — взъелся Золотой, а его карлы грозно к нему придвинулись.
— Тоже мне драка, наполучать по мордасам, брякнуться с коня и наутек.
Теперь зубы обнажил уже Глама.
— Это ты-то смеешь мне так говорить? Ты, трусливая…
— Хватит.
Черный Доу. Слева от него Кернден Зобатый, справа Хлад, а чуть сзади Щелкун Жужело. Они и целая толпа тяжеловооруженных, с тяжелыми лицами и тяжелыми шрамами карлов. Стая жутковатая, однако взгляд у Доу страшнее. Он темен от гнева, а глаза вылуплены так, что неровен час лопнут.
— И это нынче именуется названными? Пара грозных имен, за которыми прячется кто? Пара строптивых слюнтяев!
Сделав язык трубочкой, Доу харкнул в грязь между Железноголовым и Золотым.
— Рудда Тридуба был сволочугой упрямым, Бетод сволочугой лукавым, Девять Смертей сволочугой злобным, но мертвым ведомо: бывают моменты, когда мне их просто-таки не хватает. То были мужчины! — это слово он с брызгами слюны рявкнул Железноголовому в лицо так, что все поежились. — Когда они говорили что-то, то они, язви их, это и де-ла-ли!
Железноголовому подумалось, что неплохо бы на всякий случай отступить, да по-быстрому, учитывая, что оружие Черный Доу держал наготове, а значит, промедление смерти подобно. На схватку с ним его тянуло не больше, чем на схватку с Союзом, а то и меньше. Так что хорошо, что сунуться своим сломанным носом под горячую руку додумался Золотой.
— Я с тобой, вождь! — попытался подпеть он. — Всегда и всюду!
— Ты-то? — Доу повернулся к нему, презрительно кривя губы. — Ах, как мне, драть твою, повезло!
И, оттеснив Гламу плечом, повел своих людей в сторону стены. Оглянувшись, Железноголовый увидел, как на него из-под седых бровей поглядывает Кернден Зобатый.
— Что? — сердито спросил Железноголовый.
— Ты знаешь что, — с тем же выражением сказал Зобатый.
Он протиснулся между Кейрмом и Гламой. И эта пара еще считается боевыми вождями. Или даже людьми, если на то пошло. Хотя, если зрить в корень… Трусость, жадность и себялюбие нынче никого не удивляют. Уж такие времена.
— Ах они черви, что один, что другой, — шипел Доу, когда с ним поравнялся Зоб.
Доу впился пальцами в старую известняковую кладку; раскачав, выдрал оттуда камень и стоял, напрягая все мышцы. Губы его беззвучно шевелились, как будто он не мог решить, то ли швырнуть каменюку вниз по склону, то ли размозжить кому-нибудь череп, то ли самому садануться об нее лицом. В конце концов он лишь в глухом отчаяньи зарычал и беспомощно сунул камень туда, откуда извлек.
— Надо их уничтожить. Может, так я и сделаю. Может быть. Спалю к хренам, обоих.
Зобатый поморщился.
— Не знаю, вождь, загорятся ли они в такую погоду.
Союз внизу скапливался ужасающим числом и, судя по всему, выстраивался в боевой порядок. Рядами. Тьма тьмущая густых рядов.
— Похоже, они скоро двинутся.
— А чего б им не двигаться? Железноголовый этих гадов считай что сюда пригласил.
Доу, ощерясь, поперхнулся влажным воздухом и фыркнул, как готовый к броску бык. Дыхание его исходило паром.
— Ты вот думаешь, легко быть вождем?
Он повел плечами, словно цепь на шее непомерно тяжела.
— Это, считай, то же самое, что волочить сраную гору через дерьмо. Тридуба мне говорил. Говорил, что всякий вождь обречен на одиночество.
— Земля все еще за нас, — Зобу подумалось, что надо бы сделать упор на что-нибудь хорошее. — Да и дождь нам в подмогу.
Доу лишь нахмурился.
— Как только они, черт возьми…
— Вождь!
Сквозь толпу суровых карлов продирался какой-то паренек в кожушке, темном от сырости.
— Вождь! Ричи тяжко приходится в Осрунге! Они взяли мост, сеча идет на улицах! Ему нужно, чтобы кто-то… Ух!
Доу схватил его сзади за шею, грубо дернул к себе и повел его голову в сторону Деток и солдат Союза, кишащих внизу, как муравьи в растревоженном муравейнике.
— Ты считаешь, у меня есть свободные люди? А, чтоб тебя? Что скажешь?
Паренек боязливо сглотнул.
— Наверно нет, вождь.
Доу отпихнул его, и тот полетел бы с ног, если б его сзади не подхватил Зобатый.
— Скажи Ричи, пусть держится как может, — бросил Доу. — Может, какая-то помощь и подойдет.
— Скажу, обязательно скажу.
Паренек спешно попятился и вскоре затерялся в толчее.
На Героях воцарилось траурное спокойствие, разбавляли которое лишь разрозненное бормотание, тихое бряцанье амуниции да пошлепыванье дождя о металл. Внизу, на Детках, кто-то затрубил в рожок — печально-задумчивую мелодию, под стать дождю. Или просто мелодию, а траурно-задумчивым был он сам, Зоб. В раздумьи, кто из здесь присутствующих до заката скольких убьет, а кто сам погибнет. Кому на плечо ляжет хладная рука Великого Уравнителя. Может, и ему самому. Он прикрыл глаза и невольно пообещал себе, что если из всего этого выберется, то непременно уйдет на покой. Обещал, как дюжину раз прежде.
— Ну что, похоже, время близится.
Чудесница протянула руку.
— Эйе, — Зоб взял ее, потряс, оглядел лицо спутницы — упрямые скулы, черную от сырости щетину волос и длинный белый шрам сбоку. — Только не умирай, ладно?
— И в мыслях нет. Держись поближе, и я постараюсь, чтоб ты тоже как-нибудь сдюжил.
— Добро.
Они взялись наперебой схватываться ладонями, шлепать друг друга по плечам и спинам — последняя минута братания перед кровопролитием, когда чувствуешь себя спаянным с товарищами больше, чем с родней. Зоб сцепился руками с Фладдом, Легкоступом, Дрофдом, даже с Хладом; невольно спохватился, где же здоровенная лапища Брека, и тут вспомнил, что тот лежит под слоем дерна.
— Слышь, Зобатый.
Весельчак Йон. И, судя по досконально знакомому виноватому виду, опять с тем же самым.
— Да, Йон. Обязательно им все передам. Ты же знаешь.
— Знаю.
Они сцепились ладонями, и у Йона дернулся уголок рта — для Весельчака что-то вроде улыбки.
Бек стоял безмолвно; темные волосы липли к бледному лбу, он пристально смотрел на Деток, как в пустоту. Зоб взял парня за руку, пожал.
— Главное, делай все по-правильному. Держись за своих товарищей, стой со своим вождем, — он подался чуть ближе, — и не убейся.
— Спасибо, воитель, — ответил на пожатие Бек.
— Где у нас Жужело?
— И не надейтесь! — подал голос тот, пробираясь сквозь вымокшую приунывшую толпу. — Жужело из Блая вас не бросит!
По причинам, известным лишь ему одному, он снял рубаху и стоял голым по пояс, с Мечом Мечей на плече.
— Именем мертвых, — восхитился Зоб, — с каждой новой дракой ты у нас все голее и голее.
Жужело запрокинул голову навстречу струям дождя.
— Рубаха в таких случаях мне только мешает. Жутко, видите ли, натирает соски.
Чудесница лишь покачала головой.
— Ишь, герой. Ну просто загадка ходячая.
— Не без этого, — разулыбался Жужело. — А тебе, Чудесница? Тебе влажная рубаха не натирает соски? Откройся: хотелось бы знать.
Та отмахнулась.
— Ты уж, Щелкун, давай о себе позаботься. А за своими я как-нибудь сама услежу.
Все было ярким, насыщенным и как будто безмолвным — блеск воды на оружии, намокшие меха, раскраска щитов в сееве дождевых капель. Перед Зобом мелькали лица, знакомые и незнакомые. Бесшабашно-веселые, суровые, боязливые. Он протянул руку, и ее ухватил Жужело, скалясь всеми зубами.
— Ну как, готов?
Сомнения точили Зоба всегда. Он их ел, ими дышал, жил ими вот уж двадцать с лишним лет. Ни минуты без них, сволочей. Что ни день, с той самой поры, как похоронил братьев.
А тут вдруг они, сомнения, взяли и схлынули.
— Готов.
Он вынул меч и глянул в сторону Союза, где копошились сотни и сотни людей, мелькали под дождем разноцветными пятнами и взблесками. И улыбнулся. Может статься, Жужело и прав: человек на самом деле не живет, пока не смотрит в лицо смерти.
Зоб высоко поднял меч и завыл, а все вокруг подхватили.
И стали ждать прихода Союза.
Солнцу пора взойти, да вот поди-ка. Сердито хмурились густеющие тучи, а свет все еще прибеднялся. Или скупился. Насколько видел капрал Танни, никто до сих пор так и не шелохнулся. За стеной по-прежнему виднелись шлемы и копья. Время от времени они шевелились, но так никуда и не двигались. Атака Миттерика уже в разгаре, судя по шуму. А вот на их богом забытой окраине битвы северяне что-то бездействовали. Или выжидали.
— Они что, все еще там? — спрашивал Уорт.
Обычно, когда ждешь боя, то прямо-таки усираешься от изматывающего волнения. Этот же уникум как будто собирался использовать бой для передышки между обычным своим усером.
— Все еще там.
— И не движутся? — взволнованно суетился Желток.
— Если бы они двигались, то двигались бы и мы, тебе не кажется? — Танни еще раз посмотрел в окуляр. — Нет, не движутся.
— Это там, что ли, сражаются? — бормотнул Уорт.
Порыв ветра донес гневные людские крики, конское ржание и лязг металла.
— Или это, или серьезные разногласия на конюшне. Ты думаешь, это все-таки разногласия на конюшне?
— Нет, капрал Танни.
— Вот и я тоже.
— Тогда что же происходит? — спросил Желток растерянно.
Из-за бугра показалась лошадь без седока и, покачивая пустыми стременами, задумчиво спустилась к воде, постояла и начала пить. А потом щипать траву.
— Честно сказать, я и сам толком не понимаю, — опустив окуляр, признался Танни.
По листве накрапывал дождь.
Примятый ячмень усеяли павшие и умирающие лошади, павшие и умирающие люди. Перед Кальдером и крадеными штандартами громоздился целый кровавый курган. Всего в нескольких шагах спорили карлы, пытаясь выдернуть копья, одновременно всаженные в конника Союза. Нескольких ребят послали собирать выпущенные стрелы. Еще пара не смогла устоять перед соблазном и забралась в поисках поживы на дно ближней ямины, откуда их ором выгонял Белоглазый.
С кавалерией Союза покончено. Попытка вышла храбрая, но глупая. Похоже, одно зачастую идет рука об руку с другим. Хуже того, потерпев неудачу с первого раза, они настойчиво повторили свою глупость, чем сделали лишь хуже. Несколько десятков всадников перемахнули-таки через третью ямину и даже одолели стену Клейла, и что же? Всего-то зарубили нескольких лучников, прежде чем их самих застрелили или подняли на копья. Попытка столь же заведомо бессмысленная, как пытаться промокнуть тряпкой морской берег. Вот в чем беда гордости, отваги и мужественных качеств, которые напыщенно воспевают барды. Чем их, этих качеств, у тебя больше, тем скорее ты закончишь кверху задом среди кучи таких же, как ты, мертвецов. Все, чего добились храбрецы Союза, так это могучего прилива духа у людей Кальдера; такого, какого они не ощущали, должно быть, с той поры, когда королем северян был Бетод.
Теперь они давали об этом знать Союзу — уже тем, как скакали, ковыляли и ползли обратно к своим позициям уцелевшие. Под моросящим дождем воинство Кальдера плясало, хлопало и улюлюкало. Они жали друг другу руки, шлепали по плечам и спинам, стукались щитами. Громогласно славили имена Бетода, Скейла и даже его, Кальдера, причем довольно часто, что отрадно. Братство воинов, кто бы мог подумать? Кальдер в ответ на восхваление и потрясание в свой адрес оружием тоже раздавал улыбки и тряс поднятым мечом. Кстати, не мешало бы, хотя, наверное, уже поздновато, малость обагрить лезвие кровью, а то он как-то не успел пустить его в ход. Благо, крови вокруг пруд пруди, а от хозяев ее уже не убудет.
— Воитель.
— А?
Бледноснег указывал на юг.
— Надо бы народ обратно по местам.
Дождь тяжелел; увесистые капли отскакивали от доспехов живых и мертвых, лошади без седоков и безлошадные всадники уныло брели обратно к Старому мосту. Над полем битвы к югу повисла зыбкая дымка, в ней угадывалось призрачное движение. Кальдер приставил ко лбу ладонь и из-под нее наблюдал, как из дождя возникает все больше силуэтов, переставая быть призраками и облекаясь плотью и металлом. Пехота Союза. Массивные квадраты, идущие размеренным, слаженным и ужасающе целеустремленным шагом. А над сомкнутыми рядами — частокол копий. А еще выше тряпьем висят мокрые флаги.
Это увидели и люди Кальдера, и ликования как не бывало. Властно каркали названные, веля подначальным занять боевые места. Белоглазый отсылал легкораненых в резерв, чтоб они заполняли дыры в строю, становясь на место павших. Кальдер прикинул, придется ли кому-нибудь до конца дня заполнить дыру вместо него. Такая возможность определенно была.
— Ну что, еще какие-нибудь фокусы у тебя в запасе есть? — осведомился Бледноснег.
— Да что-то нет. — Разве что повальное бегство. — А у тебя?
— Есть, только один. Вот этот.
И старый воин, аккуратно отерев тряпицей кровь с меча, поднял его в руке.
— А. — Кальдер поглядел на свое чистое лезвие в бусинах влаги. — Ну да. Разве что.
— Не вижу ни черта! — процедил отец Финри.
Он невольно подался вперед и снова приставил к глазу окуляр. Картина, само собой, разборчивей не стала.
— А вы?
— Увы, господин маршал, — печально вздохнул штабист.
Преждевременный бросок Миттерика они наблюдали в тишине. Затем, как только первые лучи света нехотя заскользили по долине, выдвижение Челенгорма. Потом заморосил дождь. Вначале за его серым саваном исчез вдали справа Осрунг, за ним стена Клейла слева, а там и Старый мост заодно с безымянной гостиничкой, где вчера чуть не лишилась жизни Финри. Отмели и те едва различимы. Все стояли молча, парализованные волнением, и напряженно ловили звуки, лишь иногда еле доносящиеся до слуха сквозь влажный шепот дождя. При такой видимости битва все равно что есть, что ее нет.
Маршал взялся расхаживать взад-вперед, никчемно поигрывая пальцами. Наконец он подошел к Финри и встал рядом с ней, не переставая вглядываться в безликую серую пелену.
— Иногда я ловлю себя на мысли, — сказал он негромко, — что нет на свете человека беспомощней, чем главнокомандующий на поле боя.
— А как насчет его дочери?
Он натянуто улыбнулся:
— Ты в порядке?
Финри отмахнулась от мысли об ответной улыбке.
— В полном, — соврала она, и это было заметно.
Помимо отвратной боли в шее при каждом повороте головы, в руке при каждом движении, да еще и нестихающей боли в затылке, она все время ощущала удушливую тревогу. Финри вздрагивала и испуганно озиралась, как скряга, потерявший кошелек, даже не зная толком, что она ищет.
— А у тебя есть гораздо более важные вещи, о которых стоит волноваться…
Словно в доказательство этого отец спешно зашагал навстречу посыльному, скачущему с востока.
— Новости?
— Полковник Брок докладывает, что его люди в Осрунге приступили к штурму моста!
Значит, Гар в сражении. И, несомненно, в первых рядах. Финри прошиб пот; жаркая сырость под плащом Гара мешалась с холодной текучей сыростью снаружи, сливаясь в крещендо несносного неуюта.
— Тем временем полковник Бринт возглавляет бросок против дикарей, которые вчера… — взгляд посыльного метнулся на Финри и обратно, — против дикарей, господин лорд-маршал!
— И? — нетерпеливо спросил отец.
— И это все, господин лорд-маршал.
Крой поморщился.
— Благодарю. При любой возможности ставьте меня в известность.
— Слушаюсь!
Посыльный отсалютовал, развернул лошадь и галопом умчал в пелену дождя.
Рядом с Финри грузно оперся на посох Байяз.
— Ваш муж, вне всякого сомнения, при штурме несказанно отличится, — отозвался он, бледная плешь блестела под дождем. — Идти впереди воинства, как некогда Гарод Великий — можно сказать, герой нашего времени! Люди такого склада всегда вызывали у меня восхищение.
— А вот вы бы взяли и сами попробовали.
— О-хо-хо. Пробовал, и не раз. В юности я был ох каким сорвиголовой. Однако неутолимая жажда опасностей для меня, безусловно, в прошлом. От героев есть польза, но кому-то же надо направлять их верным путем. А потом расчищать за ними завалы. Они неизменно вызывают у толпы восхищение, однако оставляют после себя такой бардак.
Байяз задумчиво почесал живот.
— Так что нет, чашка чаю в арьергарде у меня куда больше в фаворе. А уж рукоплескания пускай достаются людям вроде вашего мужа.
— Вы очень щедры. Может, даже слишком.
— С этим мало кто поспорит.
— А что же теперь с вашим чаем?
Байяз нахмурился.
— У моего слуги нынче с утра задания поважней.
— Разве есть задания более важные, чем потакать вашим прихотям?
— О-о, прихоти мои идут куда дальше чайной заварки…
Сквозь дождь донесся приглушенный стук копыт, и на тракте показался одинокий всадник. Все, затаив дыхание, вглядывались, пока на пасмурном фоне не обозначилось насупленное лицо.
— Фелнигг! — вскинулся отец Финри. — Что у нас на левом фланге?
— Миттерик, черт бы его побрал, все угробил! — желчно выкрикнул Фелнигг, соскакивая с седла. — Взял и послал кавалерию через заросли ячменя, да еще по темноте! Это ж каким безрассудным идиотом надо быть!
Зная характер отношений между этими двумя, Финри подумала, как бы Фелнигг сам тайком не приложил руку к этому фиаско.
— Это мы видели, — сухо заметил отец, видимо, разделяя эти подозрения.
— Надобно лишить болвана всех чинов! Гнать его взашей!
— Может, чуть погодя. Каков же итог?
— Итог… Все еще висел на волоске, когда я отъехал.
— Как! У вас нет ни малейшего представления о том, что там происходит?
Фелнигг вначале раскрыл, затем прикрыл рот.
— Я думал, лучше без промедления возвратиться…
— И доложить о Миттерике и о его просчете, а не о последствиях. Премного благодарен, полковник, но я и без того сыт по горло некомпетентностью наших командных чинов.
Прежде чем Фелнигг успел что-нибудь сказать, отец вновь двинулся по склону, бесплодно вглядываясь в сторону севера.
— Не надо было их посылать, — услышала Финри, когда он проходил мимо. — Ни за что, ни за что не надо было.
Рядом вздохнул Байяз. Голос его резанул по ушам:
— Сочувствую, душевно сочувствую вашему отцу.
Восхищение Финри первым из магов неуклонно шло на спад, сменяясь растущей неприязнью.
— Да неужто, — сказала она так, как иной сказал бы «заткнись», и примерно с тем же значением.
Байяз это если и уловил, то пропустил мимо ушей.
— Какая досада, не видеть издали, как сражаются эти мураши-людишки. Ничто не сравнится с панорамой сражения, а это сражение даже на моей памяти весьма крупное. Но увы, погода не держит ответа ни перед кем.
Байяз самодовольно улыбнулся все более мрачнеющим небесам.
— Доподлинно буря! Воистину драма, не правда ли? Разве можно представить себе лучшую гармонию стихий, чем их столкновение — небесной и людской?
— Уж не вы ли его вызвали?
— Силы не те. Представить только, как грохотали бы громы, будь мне это доступно! В Древние времена мой мастер, великий Иувин, мог словом выкликать молнии, жестом заставлял течь реки, движением мысли припорашивал землю инеем. Такова была сила Искусства.
Раскинув руки, Байяз блаженно подставил лицо дождю и поднял навстречу небесным хлябям посох.
— Но то было давно.
Руки у него опали.
— А нынче ветры дуют, как им заблагорассудится, по своей воле. Как и битвы. Мы же, кто остался с тех времен, вынуждены действовать… окольным путем.
Вот опять стук копыт, и из сумрачной завесы вылетел взъерошенный молодой офицер.
— Говори! — вскричал Фелнигг.
Финри немало удивилась, как эта гнилушка до сих пор не схлопотала по морде.
— Люди Челенгорма вытеснили неприятеля с огородов, — доложил запыхавшийся гонец, — и взбираются по склону!
— Как далеко они поднялись? — спросил отец Финри.
— Последнее, что я видел, как они приближаются к камням, что поменьше. Деткам. А взяли они их, или…
— Сопротивление тяжелое?
— Тяжелеет.
— Давно вы их оставили?
— Я скакал сюда во весь опор, так что, наверное, с четверть часа.
Отец Финри ощерился на льющий дождь. Камни на вершине холма — так называемые Герои — сквозь серую пелену выглядели не более чем темным пятном. Финри словно читала отцовские мысли. К этой минуте его войска могли, осененные славой, занять вершину, пребывать в свирепой схватке, или же, отогнанные, истекать кровью. Все как один и один как все, живые или мертвые, в победе или поражении. Он повернулся на каблуках.
— Седлать мне коня!
Блаженное спокойствие Байяза как ветром сдуло.
— Я бы не советовал. Там, маршал Крой, вы все равно ничего не сможете сделать.
— А уж тем более здесь, лорд Байяз, — бросил отец, решительно шагая к лошадям.
За ним последовали его штабисты с несколькими охранниками-гвардейцами. Фелнигг выкрикивал приказы. Внезапно вся ставка пришла в лихорадочное движение.
— Лорд-маршал! — прокричал Байяз. — Я считаю это неразумным!
Отец даже не обернулся.
— Ну так оставайтесь здесь, очень вас прошу.
Он сунул ногу в стремя и вспрыгнул на коня.
— Именем мертвых, — прошипел Байяз себе под нос.
Финри угостила его язвительной улыбкой.
— Похоже, и вас наконец призывают в передние ряды. Заодно и полюбуетесь вблизи, как сражаются эти мураши-людишки.
Почему-то первого из магов это не рассмешило.
— Идут, идут!
Кальдер это и без того знал, а люди набились на Героев так плотно — разглядеть хоть что-то не было возможности. Мокрые меха, мокрые доспехи, оружие в глянцевых отблесках, хмурые лица. Камни в косых штрихах дождевых струй выглядели не более чем тенями, призраками среди колючего леса копий. Капли с шелестящим шепотом сеялись на металл. Ниже по склону шло сражение: до слуха доносился звон стали вперемешку с людскими криками, чуть приглушенными дождем.
Внезапно толпа тяжело всколыхнулась. Бека приподняло над землей и он, болтая ногами, забарахтался в море напирающих, толкущихся, орущих тел. Он не сразу сообразил, что напирают не враги, а свои. Однако всюду торчали и тыкали всевозможные острия, так что вполне можно, не будучи солдатом Союза, заполучить по орехам. Если на то пошло, Рефта ведь тоже проткнуло не мечом Союза. От удара локтем в голову Бек покачнулся, а кто-то еще толчком сшиб его на колени; секунда, и руку вдавил в грязь тяжелый башмак. Встать удалось, лишь ухватившись за щит с намалеванным драконом, хозяин которого, какой-то бородач, оказался этим крайне недоволен и рявкнул на Бека.
Шум сражения становился все громче. Люди рвались — одни прочь, другие навстречу. Воины хватались за раны, кровь из-за дождя сочилась розовым; размахивали оружием в веере брызг. Все промокло, обезумело от страха и ярости.
Именем мертвых, как хотелось бежать. Глаза щипало не то от воды, не то от слез. Главное, снова не опростоволоситься, не дрогнуть. Как там сказал Зобатый: держись за своих? Стой со своим вождем. Бек глянул туда, где болтался вымокший штандарт Черного Доу, тоже черный. Зобатый должен быть где-то там. Бек увяз в толчее; ноги скользили по взбитой слякоти. Кажется, где-то в толпе мелькнуло оскаленное лицо Дрофда. Рядом грянул рев и просунулось копье. Бек, напрягшись изо всех сил, отвел голову, и наконечник скользнул мимо уха. Над другим ухом кто-то крякнул и обмяк, оросив Беку всю руку чем-то жарким, журчащим. Бек резко выдохнул, заерзал плечами, стряхивая труп в грязь.
Толпа всколыхнулась снова, и Бека потащило влево. Открыв от усердия рот, он силился удержаться на ногах. На щеку брызнул теплый дождик, а стоявшего впереди человека как-то разом не стало, и Бек ошалело заморгал на полосу грязи с разбросанными телами, лужами в ряби дождя, обломанными копьями.
А по ту сторону полосы был враг.
Доу что-то проорал, Зоб не расслышал. Все заглушал влажный шелест дождя и грубая многоголосица вокруг, громкая, как сама буря. Теперь-то уж приказы отдавать поздно. Наступает минута, когда человеку остается лишь действовать сообразно полученным указаниям, с верой в то, что твои люди будут поступать по-правильному и биться. Кажется, он заметил, как где-то между копьями помахивает острие Меча Мечей. Эх, надо бы сейчас быть со своей дюжиной. Держаться своих. И зачем он согласился быть при Доу вторым? Может, потому, что когда-то состоял вторым при Рудде Тридуба и думал, что если снова занять это место, то и мир станет таким, как прежде. Старый ты дуралей, все хватаешься за призраки. Поздно уже, ох как поздно. Нет, надо было все же жениться на Кольвен. Уж мог хотя бы попросить ее руки, чтоб у нее была возможность дать отлуп.
Зоб ненадолго прикрыл глаза, втянул носом сырую прохладу.
— Надо было оставаться плотником, — прошептал он.
Да только вот меч показался ремеслом более легким. Для работы с деревом это ж сколько инструмента надо — и тебе стамески с пилами, и топорики большие и малые, и пятое-десятое — молотки с гвоздями, рубанки-фуганки. А чтобы убивать, надобны всего две вещи — клинок и воля. Хотя и непонятно, осталась ли она у него, воля-то. Зоб сжал мокрую рукоять меча. Шум битвы становился все громче и явственней, сливаясь с громовым биением сердца. Что тут мудрить: выбор сделан. И он, стиснув зубы, вновь распахнул глаза.
Толпа раздалась, как дерево под колуном, и в брешь хлынул Союз. Солдат врезался в Зоба прежде, чем тот успел замахнуться; они сомкнулись щитами, скользя башмаками по грязи. Зоб сумел, накренив щит, въехать кованым краем в ощеренное вражье лицо, прямо в нос; вдавил, хныкнув от надрыва, дернул вверх. Дальше — больше: держась изо всех сил за лямку щита, он взялся лупить, вколачивать, вбуравливать его во вражью голову с рычаньем и плевками. Щит зацепился за пряжку на шлеме и наполовину его сорвал. Зоб высвободил меч, и клинок со свистом отсек у неприятеля пол-лица. Тело соскользнуло в грязь, а Зоб, потеряв опору, чуть не упал.
Черный Доу, взмахнув топором, всадил его в чей-то шлем, отчего тот лопнул и впустил топор в голову по самую рукоятку. Топор так и остался в голове трупа, который с растопыренными руками шлепнулся на спину.
Какой-то забрызганный грязью северянин, зажав под мышкой вражеское копье, впустую размахивал боевым молотом. Лицо ему запрокидывала хищная вражеская пятерня, а он пялился сквозь ее пальцы.
На Зоба налетел очередной солдат Союза. Кто-то сделал ему подсечку, и он пал на колено, получил от Зоба по затылку; шлем звякнул, блестя свежей вмятиной. Еще удар, и солдат распластался. А Зоб с руганью продолжал его охаживать, вбивая лицом в грязь.
Кого-то с улыбкой огрел щитом Хлад; уродливый шрам на лице пунцовел под дождем, как свежая рана. Война переворачивает все вверх дном: те, кто в мирное время представляет угрозу, становятся надеждой и отрадой, как только начинает звенеть сталь.
Разлетелись две половинки трупа: верх в одну сторону, низ в другую. Кровь стекала в грязную воду, пузырились лужи. Вот Меч Мечей развалил чуть ли не надвое еще кого-то, как долото — деревянную статуэтку. Зоб нырнул за щит, в него ударила кровавая струя вперемешку с дождевой водой.
Тыкали во все стороны копья — наобум и с целью, с коварным проворством, скользкими остриями. Вот одно словно невзначай скользнуло кому-то в грудь. Человек повалился навзничь, тряся головой — дескать, нет, нет! Рука несчастного по привычке нашаривала рукоять, а его уже втаптывали в грязь безжалостные башмаки.
Зоб отбил щитом вражеское копье, а сам ударил мечом. Лезвие чиркнуло по горлу, запрокинув врагу голову. Хлестнула кровь. Человек упал, забавно при этом загудев — мелодия напоминала начало старинной песни.
За ним открылся офицер Союза в невиданно красивом доспехе — зеркальном, с золотыми узорами. Он отбивался грязным мечом от Черного Доу, который очень некстати поскользнулся и упал на колени. «Стой возле своего вождя». Зоб с ревом поспешил на выручку, топая по лужам в фонтанах грязной воды, и бездумно рубанул по прекрасной кирасе, испортив ювелирную работу. Владелец доспеха согнулся. Еще удар, на этот раз колющий. Человек Союза повернулся, как раз когда меч Зоба, скрежетнув, вошел под нижний край кирасы. Вошел глубоко, надежно, оттолкнув этого расписного красавца.
Руки по локоть обагрились горячей кровью. Зоб завозился с рукоятью меча, который упорно не желал выходить из негодяя; лезвие приходилось вертеть и самому топтаться в безумном объятии с неприятелем. Лицом к лицу, щекой к щеке, чувствуя сип его дыхания, царапанье его щетины. А ведь он, Зоб, пожалуй, с Кольвен ни разу не был так близко. Но ведь выбор сделан? Выбор…
Одного желания не всегда достаточно, а потому как ни рвался Горст, добраться туда он не мог. Слишком много людей на пути. Когда он, отрубив ногу последнему, откинул его с дороги, старик-северянин уже вонзил меч Челенгорму в кишки — из-под блестящей от дождя кирасы торчал кончик кровавого острия. Когда убийца выдирал меч, выражение лица у генерала было до странности благостным. Он чуть ли не улыбался.
Искуплен.
Старый северянин обернулся на вой Горста и вскинул щит. Под ударом стали полетели щепки, насаженный на клинок щит крутанулся на руке и врезался металлическим ободом старику в голову, опрокинув его набок. Горст шагнул, думая закончить дело, но на пути опять кто-то встрял. Как всегда. Совсем еще мальчишка — кричит, размахивает топориком. Небось всегдашнее: убью-прибью, гыр-гыр-гыр. Умереть Горст был, разумеется, совсем не против. «Хотя этому недоумку я такого удовольствия не доставлю». Он отдернул голову, топорик безопасно отскочил от наплечника, и, подцепленный длинным клинком, описал кривую в сыром воздухе. Юнец что было сил пытался удержать топоришко, да куда там: тяжелое лезвие вырвало его из рук и раскроило лицо так, что брызнули мозги.
Вблизи шелестнул кончик меча; Горст отклонился, ощутив на щеке ветерок, а под глазом пустяковое жженье. Вопящая толпа раздалась, а битва из единого слаженного натиска распалась на очаги и очажки неприглядно дерущихся вымокших людей по самому центру Героев. Всякая видимость тактики, строевых построений, приказов и даже сторон исчезла. Вот и хорошо, а то лишняя путаница.
Откуда-то возник полуголый северянин с мечом таких размеров, каких Горст прежде и не видывал. «А уж я их повидал». Абсурдно длинный, как будто выкованный для великана. Тускло-серый, матово отливающий под дождем металл с единственной литерой, выдавленной у рукояти.
Северянин был как с рисунка художника, в глаза не видевшего, что такое битва. Хотя глуповатые на вид могут быть так же смертоносны, как и глуповатые на слух; что же до спесивой заносчивости, то Горст всю ее выкашлял у Кардотти, в дыму его Дома утех. Человек каждую схватку должен воспринимать как последнюю. «Может, это она и есть? Попробуем надеяться».
Видя, как локоть северянина поднимается для бокового удара, Горст бдительно качнулся назад и двинул навстречу щит, одновременно готовясь напасть. Однако вместо того, чтобы махнуть сбоку, северянин использовал огромное лезвие как копье; острие мелькнуло мимо щита и вскользь визгнуло по нагруднику, да так, что Горст от неожиданности запнулся и чуть не упал.
Однако финт. Подавив неистовое желание отпрыгнуть, он заставил себя держать взгляд на чужом лезвии и увидел, как острие дугой сверкнувших капель устремилось как раз туда, куда Горст едва не метнулся, но исхитрился увернуться, и здоровенная лопасть просвистела мимо, зацепив налокотник, который от удара лопнул. Сам же Горст кинулся вперед, но острие его клинка секущим ударом прошло лишь по пелене дождя, а полуголый противник ускользнул. Горст со всем возможным проворством замахнулся для безжалостного броска, но человек оказался внизу и с не менее ужасающим проворством вскинул длиннющее лезвие. Два клинка со звоном грянули один о другой ударом, от которого отнимаются пальцы. Противники разомкнулись, зорко озирая друг друга. Глаза северянина, несмотря на назойливый дождь, смотрели со спокойной внимательностью.
Оружие у него походило на реквизит из комедии дурного пошиба, однако шутом этот богатырь не был. Длинное лезвие давало ему множество возможностей и в обороне, и в нападении. Стоит ли говорить, что таких приемов в «Формах владения мечом» Рубиари не значится. Да и меча такого там не описано. «Видно, мы с ним оба мастера».
Между ними нарисовался солдат Союза; из-под сложенных на животе рук текла кровь.
Горст нетерпеливо сшиб его на сторону щитом, а сам прыгнул на полуголого северянина. От колющего удара тот увернулся, а режущий парировал быстрее, чем можно себе представить при таком весе металла. Тогда Горст сделал выпад вправо и веером влево с низким замахом. Северянин оказался готов и к этому: отпрыгнул, дав клинку Горста беспрепятственно взрыть грязь и отхватить стопу сражающемуся солдату, который, вякнув, упал. Ну так не стой на дороге, олух.
Горст едва успел выпрямиться, когда здоровенное лезвие мелькнуло навстречу; резко втянув воздух, он нырнул за щит. Меч шарахнул, оставив в и без того побитом металле жутчайшую вмятину; щит под ударом дернулся, и Горст своим же кулаком получил жестокую зуботычину. Но на ногах удержался, отмахнул назад и, чувствуя во рту вкус крови, всем весом кинулся вперед и двинул щитом по голому торсу северянина, при этом нанес молниеносный удар росчерком — слева поверху и справа понизу. Под верхний северянин поднырнул, но нижним удалось чиркнуть его по ноге самым кончиком меча, отчего колено подогнулось и хлестанула кровь. «Счет в мою пользу. А теперь для завершения».
Горст взмахнул мечом, но углядел краем глаза шевеление, изменил угол замаха и с ревом рубанул по широкой дуге, открыв плечо. Какой-то карл получил по шлему, ударом бедолагу подняло и обрушило вниз головой на вразнобой торчащие копья. Горст крутнулся назад, орудуя мечом, как косой, но северянин с беличьим проворством отскочил, Горст лишь успел поднять рядом с ним фонтан грязной воды. Когда противники вновь поглядели друг на друга, Горст поймал себя на том, что улыбается. Кровавая возня вокруг казалась унылым посторонним кошмаром. «Когда душа у меня так пела в последний раз? Было ли такое со мной вообще?» Сердце билось в упоении, кожа нежилась под блаженно прохладными струями дождя. Все смятения, разочарования, неудачи — пустой звук. Каждая деталь схватки вспыхивала, словно пламя в темноте, всякое движение — и свое, и противника — было полно поэтики. Есть только победа или смерть. Северянин улыбнулся, когда Горст отбросил в грязь изувеченный щит, и кивнул. «Мы признаем друг друга, понимаем и встречаемся как равные. Как братья». Есть уважение, но пощады не будет. Любое колебание со стороны одного будет оскорблением навыкам другого. Поэтому Горст тоже кивнул и снова бросился вперед.
Северянин отразил удар, но у Горста была еще свободная рука в боевой рукавице. Металлическим кулаком он саданул в беззащитные ребра, северянин, крякнув, покачнулся. Следующим убийственным ударом Горст метил противнику в лицо, но тот отшатнулся и словно из ниоткуда выставил гарду своего мечища — Горст еле успел убрать подбородок; шишка из металла промелькнула возле самого носа. А северянин уже набрасывался с поднятым мечом. Горст напряг ноги, обеими руками сжимая рукоять зазубренного меча, и принял на него устрашающую лопасть лезвия. Скрежетнул металл, и серое острие отщипнуло от клинка работы Кальвеза яркую стружку-завиток. Это ж надо, какой невиданной остроты у северянина меч.
От удара Горст отпрянул назад. Лопасть меча очутилась возле самого лица; Горст скосил глаза на орошенное брызгами лезвие. Пятки уперлись в какой-то труп, и Горст, используя его как опору, смог приостановить натиск; воцарилось дрожащее равновесие. Попытка пнуть ногу противника привела к тому, что тот приник ближе и они сплелись еще тесней. Так они топтались, плюя друг другу в лицо; зловеще скрежетали клинки, когда противостояние склонялось в ту или иную сторону. Стараясь пересилить противника, каждый напрягал все мышцы, отчаянно выискивая хоть какое-то преимущество, но не в силах его найти.
Вот он, момент совершенства. Об этом человеке он, Горст, не знает ничего, даже имени. «И тем не менее мы сейчас ближе всяких возлюбленных, потому что разделяем этот сокровенный зазор во времени. Лицом к лицу. И лицом к смерти, этому безотлучному третьему на нашем укромном междусобойчике. Зная, что через какое-то кровавое мгновение это все может оборваться. Победа и поражение, слава и забвение, все в абсолютном равновесии. И пусть все мышцы, все нервы, все сухожилия напряжены до отказа, приближая роковой момент, страстно хочется, чтобы этот миг длился вечно. И мы приобщимся к камням, и этот круг пополнится еще двумя Героями, застывшими в противостоянии. А вокруг нас прорастет трава, памятником славы войне, достоинству роковой схватки, вечной встрече и единению победителей на благородном поле…»
— О, — выдохнул вдруг северянин.
Мощная хватка ослабла. Разомкнулись клинки. Богатырь сделал неверный шаг назад, поглядев сквозь дождь вначале на Горста, затем вниз с нелепо отвисшей губой. Он все еще держал в руке огромный меч, острие которого чертило по слякотной жиже, оставляя водянистый желоб. Другой рукой он нежно взялся за торчащее из груди копье, по древку которого сбегала кровь.
— Вот не ожидал, — словно извиняясь, признался он и рухнул как подкошенный.
Горст долго стоял, понуро глядя вниз — а может статься, не больше секунды. Непонятно даже, откуда взялось это копье. Что поделать, битва. Здесь уж кому как выпадет. Он со смутным чувством вздохнул. Эх, ну ладно. Пляска продолжается. На расстоянии шага и замаха меча в слякоти ворочался старик — тот, что убил Челенгорма.
Горст шагнул, поднимая зазубренную сталь.
И тут в голове у него полыхнуло.
Бек все это видел в гуще боя. Тело деревенело от страха. На его глазах упал и покатился в грязь Зобатый. Выскочил на подмогу и тут же был зарублен Дрофд. Вступил в единоборство с бешеным быком-солдатом Союза Жужело. Схватка произошла на удивление жутко и быстро. Жужело из Блая оказался повержен.
Он вспомнил, как Зобатый ставил его в пример карлам Доу. Впереди с воплем упал человек, открылось пространство. Главное, делай все как надо. Стой за своего вождя. Береги голову. И когда человек Союза шагнул к Зобатому, Бек подступился к нему. «Делай по-правильному». И в самый последний момент, когда бык-южанин уже замахнулся, меч Бека плашмя ударил его по голове, отчего тот шлепнулся в слякоть, тоже плашмя. Это последнее, что видел Бек, перед глазами снова замелькали оскаленные лица, острия всех видов и топающие по грязи башмаки.
Зоб моргнул, мотнул головой, а когда горло ожгла блевота, решил, что зря он это сделал. Он перевернулся, стеная, как мертвец в аду. Щит раскромсан в щепу, на пульсирующей руке болтается окровавленный обод. Зоб стянул его, выскреб из глаза кровь. «Бум-м, бум-м, бум-м», — бил в черепе чугунный набат, или же это кто-то вколачивал в голову чугунную же сваю. В остальном все было до странности тихо. Похоже, северяне согнали Союз с холма, или наоборот — ни то ни другое Зоба не трогало. Битва отступила, оставив после себя вершину, удобренную кровью, политую дождем, взрытую и истоптанную, усеянную, как осенней листвой, мертвыми и ранеными. А надо всем этим в бессмысленном карауле и всегдашнем безмолвии застыли Герои.
— Ах черт.
В нескольких шагах лежал Дрофд. Зоб попытался встать и чуть снова не сблевал. Попытка подползти по слякотной жиже оказалась удачней.
— Дрофд, ты в порядке? Ты…
Другая сторона головы у парня была вся как есть снесена. Зоб похлопал Дрофда по груди и тут заметил Жужело.
— Ат-т черт.
Жужело лежал на спине, а около него, наполовину в грязи, — Меч Мечей; рукоять рядом с правой рукой. В груди торчало копье с окровавленным древком.
— Ат-т черт, — повторил Зоб.
Других слов как-то не приходило. Когда он подполз ближе, Жужело слабо улыбнулся; зубы у него были розовыми от крови.
— Эгей, Зобатый. Я бы встал, да… — Он приподнял голову и поглядел на древко. — Ишь, как меня удрючило.
Ран на своем веку Зоб перевидал великое множество и, взглянув на эту, понял: Жужелу не помочь.
— Эйе. — Он медленно сел, поместив перед собой тяжелые, как жернова, руки. — Вижу.
— Шоглиг тогда нагородила мне с три короба. Вот же скверная старуха: даже не сказала толком, когда я помру. А я, если б знал, то конечно бы цеплял на себя доспехи понадежней.
Жужело издал что-то среднее между кашлем и смехом, страдальчески поморщился, снова кашлянул и хохотнул, снова поморщился.
— Болит, черт бы его. Оно как бы и знаешь, что должно болеть, но все равно, разрази его гром, больно. Так получается, мою судьбу ты мне все же показал, да, Зобатый?
— Так уж получается.
Ох, не хотелось бы такой судьбы никому. Да и кто бы ее принял такую, по своей-то воле?
— А где Меч Мечей? — Жужело зашарил вокруг ладонью.
У Зоба неожиданно задергалось веко. Вот те раз, такого раньше не было.
— Мне ж его передавать надо. Так уж повелось. Мне его передал Дагуф Коль, а ему в свое время Йорвил Гора, а тому, кажется, Четырехлицый… Да? Что-то я стал в деталях путаться.
— Да ладно тебе. — Зоб кое-как, с гудящей головой склонился, выкопал из слякоти рукоять меча и вжал ее в ладонь Жужела. — Кому ж ты хочешь его передать?
— А ты в точности все выполнишь?
— Выполню.
— Вот хорошо. Я бы мало кому доверил, но ты, Зобатый, прямой, как резак, все так говорят. Скажешь — как отрежешь. — Жужело улыбнулся. — Предай его земле.
— А?
— Похорони его со мной. Было время, когда я думал, что он — и благословение, и проклятие. Но на самом деле он — одно лишь проклятие, и я не хочу им проклинать еще какого-нибудь бедолагу-горемыку. Думал я, что он — и награда, и наказание. Но награда-то он только для таких, как мы.
Жужело кивнул на окровавленное древко копья.
— Или так, или… жить себе да жить до старости, пока молва о тебе не стихнет. Положи-ка его в грязь, Зобатый.
Он поморщился, приподнимая рукоять и перекладывая ее в руку Зоба, которую и сжал грязными пальцами.
— Непременно положу.
— По крайней мере, мне не придется его больше таскать. Сам же видишь, какой он чертовски тяжелый.
— Всякий меч — бремя. Когда человек его берет, он этого не чувствует. А вот со временем вес этот тяжелеет, как вериги.
— Хорошие слова. — Жужело оскалил зубы. — Мне б вот тоже не мешало какие-нибудь такие слова придумать. Слова, от которых у людей взор туманится слезами. Что-нибудь, достойное песен. Только я-то думал, мне еще на это годы отпущены. А ты за меня не можешь что-нибудь такое придумать?
— Слова, что ли?
— Ага.
Зоб покачал головой.
— Никогда не был в этом силен. А что до песен… Думаю, на эти выдумки куда как более горазды барды.
— Эти-то негодяи? Вот уж выдумщики, хлебом не корми.
Жужело посмотрел в опрокинутое небо с наконец-то скудеющими нитями дождя.
— Хоть солнце выходит, и то ладно.
Он качнул головой, по-прежнему улыбаясь.
— Нет, ну надо же. Ай да Шоглиг: взяла и наврала с три короба.
И умолк.
Дождь хлестал как из ведра, дальше двух десятков шагов не было видно ни зги. Люди Кальдера смешались с воинством Союза: копья и колья, руки и ноги, озверелые лица — все напирало, ломило, крушило друг друга. Рев, вой, вязнущие в жидкой грязи башмаки, оскальзывающие руки на скользких доспехах, склизких древках, липком от крови металле. Мертвые и раненые вылетали из гущи боя, или втаптывались в самую слякоть. Сверху то и дело падали стрелы, невесть откуда и кем пущенные, отскакивали от шлемов и щитов.
Третья яма — во всяком случае, насколько можно видеть — сделалась кошмарной трясиной, по которой медленно, как в дреме, пробирались адовы создания в грязевой оболочке, наваливаясь и коля друг друга, непонятно кто кого. Солдаты Союза перебрались через нее во многих местах. И не только через нее, но и через стену, откуда их ценой неимоверных усилий всякий раз сталкивал Белоглазый и растущая толпа раненых, пока еще способных держать оружие.
В горле у Кальдера першило от ора, но его никто не слышал. Все, кто мог держать оружие, сражались, а Союз все прибывал, волна за волной, натиск за натиском. Неизвестно, куда девался Бледноснег. Может, погиб. Сколько уже полегло. Такая мясорубка, в которой враг от тебя на расстоянии плевка в лицо, не может длиться долго. Человек не создан такое выстаивать. Рано или поздно одна из сторон поддастся, и это будет как крушение дамбы, все и сразу. И этот момент, судя по всему, недалек. Кальдер оглянулся.
Горстка раненых, горстка лучников, а за ними невнятные очертания сельской постройки. Там у него лошадь. Может, еще не поздно…
Из ямы выкарабкались какие-то люди и пробирались к нему. Секунду он думал, что это его молодцы, которым хватило ума спасаться бегством. И тут Кальдера обдало холодом: под слоем грязи он разглядел форму Союза, солдаты проскользнули сквозь брешь в изменчивой линии боя.
Он стоял, разинув рот, а они не мешкали. Все, бежать поздно. На него набросился старший офицер Союза без шлема, с языком, высунутым, как у запыхавшейся собаки. Он махнул грязнющим клинком, и Кальдер едва увернулся, влетев в лужу. Следующий удар он сумел отразить — такой силы, что меч дернулся, а руку словно тугой искрой прошибло до самого плеча.
Хотелось крикнуть что-нибудь мужественное, но вырвалось только:
— На помощь! Блядь! На помощь!
Его севший до сипоты голос никто не расслышал, а если и расслышал бы, то насрать. Каждый бился за собственную жизнь.
Никто бы не догадался, что Кальдера мальчишкой ежеутренне выволакивали во двор упражняться во владении копьем и мечом. Те занятия, впрочем, прошли мимо него. Он лишь неуклюже выставлял перед собой руки, как какая-нибудь пожилая матрона, трусливо идущая с веником на паука — рот открыт, влажные волосы лезут в глаза.
— Эх, надо было вырезать этот чертов…
Он ахнул, заполучив второй удар. У Кальдера предательски запуталась лодыжка и он, оступившись, хватанул рукой воздух и шлепнулся на задницу. Запнулся он как раз о ворованный флаг. Вот так ирония. При попытке встать вконец испачканные стирийские сапожки принца зачерпнули грязи. Офицер устало шагнул к нему с занесенным мечом и с коротким воплем рухнул на колени. Голова отлетела вбок, а туловище в брызгах крови навалилось на Кальдера. Тот, отплевываясь и тяжело дыша, с омерзением его откинул.
— Вот подумал, а не выручить ли тебя.
На месте офицера с мечом в руке стоял Бродд Тенвейз с поганой улыбкой на паршивой харе; кольчуга блестела под дождем, как чешуя. Вот уж кто меньше всего годился Кальдеру в спасители.
— Разве ж я мог дать тебе одному умыкнуть всю славу?
Кальдер пнул бездыханное тело и шатко поднялся.
— Половина меня хотела бы послать тебя ко всем херам!
— А другая половина?
— А другая — обделаться.
Кроме шуток. Не было бы ничего удивительного, если б следующей головой, смахнутой мечом Тенвейза, оказалась голова Кальдера.
— Я полагаю, справедливо. — Тенвейз мечом указал на вымокшее месиво битвы. — Ты идешь?
— А как же, черт возьми.
У Кальдера мелькнула мысль, а не броситься ли и вправду на врага с безумным ревом, в попытке переломить ход сражения. Скейл, как пить дать, поступил бы именно так. Только это вряд ли ему по силам. Душевный подъем от вида поверженной неприятельской конницы давно испарился, оставив после себя лишь сырость, холод, нытье в теле и истощение. Сделав шаг, Кальдер охнул и с деланой гримасой схватился за колено.
— А ч-черт! Придется тебя догонять.
— Ну догоняй, раз на то пошло, — осклабился Тенвейз. — За мной, бесовы отродья!
И повел рычащий клин карлов на брешь в рядах. Через стену перекатывалось его воинство, добавляя вес общей сече.
Дождь постепенно шел на убыль. Слегка развиднелось, и, к великому облегчению, Кальдер увидел, что с прибытием Тенвейза перевес вроде как начал склоняться на их сторону. Хотя кто его знает — может, еще несколько солдат Союза, и чаша весов вновь качнется не туда. Из-за облаков ненадолго выглянуло солнце, вывесив слабенькую радугу, которая изогнулась над копошащейся массой мокрых тел и мокрого металла справа, а слева вдалеке нежно коснулась голого бугра с гребешком низкой стены посередине.
Те мерзавцы за холмом, сколько они еще думают там отсиживаться?
Склоны холма были устланы ранеными. Умирающими. Мертвыми. Временами Финри казалось, что она различает среди них знакомые лица, хотя толком не понять, чьи: друзей, знакомых или просто мертвецов с похожим цветом волос. Несколько раз почудилось, что она видит обмякшее лицо Гара, которое на нее то косилось, то пялилось, то скалилось. Впрочем, дело не в этом. По-настоящему ее пугало, что она, похоже, привыкает к мертвым.
Через провал в невысокой стене они попали на окруженную камнями площадку, где тела убитых покрывали чуть ли не каждый дюйм вытоптанной травы. Какой-то человек пытался остановить кровь, льющуюся из большущей раны на ноге; при этом едва он зажимал один ее конец, как открывался другой и кровь начинала течь оттуда. Отец Финри спешился, вслед за ним его офицеры, а следом и Финри, а за ней бледный паренек с горном, зажатым в грязном кулаке. Призрачной процессией они брели сквозь это безумие, где на них никто не обращал внимания. Отец, поигрывая желваками, смотрел по сторонам. Мимо прошел какой-то офицерик не в себе, помахивая гнутым мечом:
— А ну держать строй! Шире шаг! Вы! Я кому, черт возьми, сказал…
— Лорд-маршал, — окликнул высокий голос.
От кучки растрепанных солдат отделилась знакомая фигура и, нетвердо подойдя, устало отсалютовала отцу Финри. Вне сомнения, Горст только что из самой гущи боя: доспехи во вмятинах и пятнах. Пустые ножны болтались по ногам с видом, при иных обстоятельствах откровенно комичным. Под глазом чернел длинный порез, а щека, скула и шея представляли собой кровавую коросту. Когда Горст повернул голову, стало заметно, что другой глаз у него красный, как и повязка над ним.
— Полковник Горст, как развивались события?
— Мы атаковали. — Горст виновато моргнул, а, заметив Финри, стушевался, медленно поднял и уронил руки. — И проиграли.
— Героев по-прежнему удерживают северяне?
Горст медленно кивнул.
— Где генерал Челенгорм? — осведомился отец Финри.
— Убит.
— Полковник Винклер?
— Тоже.
— Кто осуществляет командование?
Горст стоял в молчании. Отец Финри отвернулся. Дождь терял силу, и в прорехах серого тумана становился виден длинный склон, ведущий к вершине Героев, а на нем вытоптанная трава со все новыми и новыми грудами павших, ломаным оружием и доспехами, выкорчеванными частоколами, потраченными стрелами. А еще выше вершину окаймляла стена с огромными глыбами, черными от непогоды. Под ней тоже навалены трупы, а за ней торчали копья северян. Которые по-прежнему держались. По-прежнему ждали.
— Маршал Крой!
Первый из магов спешиваться не торопился. Он сидел, скрестив руки на луке седла; толстые пальцы барабанили по воздуху. Он оглядывал картину побоища, и лицо его принимало разочарованное, слегка брезгливое выражение садовладельца, заплатившего за прополку сада, а при проверке все же обнаружившего отдельные сорняки.
— Что ж, небольшая неудача. Однако все время прибывают подкрепления, да и погода идет на лад. Могу я предложить вам реорганизоваться и подготовить людей для очередной атаки? Генерал Челенгорм, судя по всему, добрался-таки до самой вершины Героев, так что вторая попытка могла бы…
— Нет, — сказал отец Финри.
Байяз поглядел на него с легким, чуть озадаченным недовольством, как на обычно надежную гончую, которая сегодня вдруг взяла и отказалась выполнять команду «к ноге».
— Как понять «нет»?
— Очень просто. Лейтенант, парламентерский флаг у вас при себе?
Знаменосец покосился на Байяза, на командующего, сглотнул.
— Разумеется, господин лорд-маршал.
— Нужно прикрепить его к флагштоку, осторожно подняться к Героям и посмотреть, можно ли склонить северян к переговорам.
По окружению маршала прокатился сдержанный ропот. Вперед шагнул Горст.
— Маршал Крой. Я думаю, при еще одной попытке…
— Вы, как я понимаю, наблюдатель короля? Вот и наблюдайте.
Горст застыл, мельком глянул на Финри и, закрыв рот, беззвучно отступил.
Как поднимается белый флаг, первый из магов взирал со все растущей мрачностью, вопреки идущей на лад погоде. Он гневно тронул вперед лошадь, пара донельзя вымотанных солдат едва успела отскочить.
— Его величество будет в крайнем недоумении, лорд-маршал.
Каким-то образом магу удавалось источать ауру глухой угрозы, несоответствующую его лысой макушке и старчески-одутловатой фигуре в промокшем плаще.
— Он ожидает, что каждый из нас будет безукоризненно выполнять свой долг.
Отец Финри остановился возле его лошади с выпяченной грудью и поднятым подбородком, словно принимая на себя весь напор начальственного гнева Байяза.
— Мой долг — не разбрасываться попусту жизнями людей. Еще одной атаки я не могу себе представить. Во всяком случае, пока являюсь главнокомандующим.
— И сколько же, по-вашему, вам эту должность еще предстоит занимать?
— Достаточно. Марш! — скомандовал он знаменосцу, и тот, пришпорив коня, ускакал под белым флагом.
— Лорд-маршал, — с каждым словом Байяз чуть подавался вперед, роняя фразы, как глыбы. — Я от души. Надеюсь. Что вы. Взвесили. Все. Последствия…
— Я взвесил их, и ими удовольствовался.
Отец Финри тоже слегка подался вперед, сощурив глаза, как под шквалистым ветром. Ей показалось, что у него дрожит рука, однако голос оставался спокойным и размеренным.
— И самое большое огорчение для меня — то, что я довел все до нынешнего положения.
Брови мага сошлись еще суровей, а голос шипел, как раскаленная сковорода:
— О, есть огорчения куда более сокрушительные, чем это. Поверьте мне, лорд-маршал…
— Смею ли я?
Навстречу им сквозь хаос смерти и разрушения с небрежным изяществом шагал слуга Байяза — промокший до нитки, будто вплавь одолел реку, в корке грязи, будто вброд перешел трясину, но без малейших признаков недовольства. Байяз нагнулся к нему с седла, и слуга принялся что-то ему нашептывать через сложенную трубкой ладонь. Хмурость постепенно сходила у мага с лица, потом он медленно распрямился и, посидев немного в задумчивости, пожал плечами.
— Что ж, маршал Крой, милости просим, — произнес он наконец. — Вы же у нас главнокомандующий.
Отец Финри повернулся к штабистам.
— Мне понадобится переводчик. Кто говорит на их языке?
Вперед выступил офицер с перевязанной рукой.
— В начале штурма с нами были Ищейка и кое-кто из его северян. Только…
Он оглядел похожую на сброд толпу раненых и истерзанных боем солдат. Кто бы знал, где сейчас кто находится?
— Я немного знаю язык, — признался Горст.
— «Немного» может вызвать непонимание. А мы позволить себе этого не можем.
— Это должна быть я, — решительно сказала Финри.
Отец обернулся резко, словно изумленный, что видит ее здесь. А уж чтобы взвалить на нее выполнение таких обязанностей…
— Абсолютно исключено. Я не могу…
— Позволить себе ожидание? — закончила за него дочь. — Я разговаривала с Черным Доу буквально вчера. Он меня знает. Он излагал мне условия. Я подхожу для этого лучше других. Так что это должна быть я.
Он едва заметно улыбнулся:
— Ну хорошо.
— Я буду вас сопровождать, — пискнул Горст с галантностью, вопиюще неуместной среди такого количества мертвецов. — Позвольте одолжить ваш меч, полковник Фелнигг? А то я свой оставил на вершине.
И вот они втроем под скудеющим дождем отправились вверх по склону. На вершине холма четко проступали Герои. На подъеме отец поскользнулся и с резким вдохом неуклюже упал, схватившись за траву. Финри помогла ему подняться. Отец с улыбкой похлопал ее по руке. Вид у него был постаревший, как будто столкновение с Байязом высосало из него с десяток лет. Финри, конечно же, всегда гордилась отцом, но не подозревала, насколько гордость будет обуревать ее теперь. Гордость и одновременно печаль.
Чудесница ткнула иглой, продела нитку и завязала узелок. Обычно это делал Жужело, но он свое, увы, отшил. Жалость пробирала неимоверная.
— Хорошо, что ты такой толстолобый.
— Это всю жизнь меня выручало, — отшутился Зоб, не вкладывая и не ожидая смеха.
Со стены, выходящей на Деток, послышались крики — как раз оттуда, где надо в случае чего ждать Союз. Зоб встал, но мир завертелся перед глазами.
Йон схватил Зоба за локоть:
— Ты в порядке?
— Да. При прочих равных.
И Зоб, сглотнув позыв к рвоте, стал проталкиваться сквозь скопление людей. Впереди открылась долина; распогодилось, небо нарядилось в странные цветовые оттенки.
— Что, опять идут?
Неизвестно, выдержат ли они еще один натиск. Во всяком случае, он — точно нет.
Доу, однако, цвел широкой улыбкой.
— В каком-то смысле, да.
Он указал на три фигуры, восходящие по склону к Героям. Той же тропой, по которой несколькими днями ранее взбирался Черствый выпрашивать обратно свой холм. Тогда у Зоба дюжина была более-менее в целости, и все они уповали на его опеку.
— Должно быть, разговор держать хотят.
— Разговор?
— Пойдем.
Свой топор в кровяной коросте Доу кинул Хладу, оправил на плечах цепь и через провал в замшелой стене зашагал вниз по склону.
— Ты уж потише, — позвал, поспешая следом, Зоб. — Думаешь, мои колени с этим справятся?
Три фигуры постепенно приближались. Зоб почувствовал некоторое облегчение, когда увидел, что одна из них — та самая женщина в солдатском плаще, которую он вчера провожал за мост. Однако облегчение испарилось, стоило ему узнать третьего переговорщика — мощного, как буйвол, воина Союза, который его нынче чуть не укокошил. У него на башке была повязка.
Они встретились примерно на полпути между Героями и Детками, там, где из земли торчали первые пущенные стрелы. Старик стоял с расправленными плечами, руки сложив за спиной. Чисто выбритый, с короткими седыми волосами и резким взглядом — дескать, мне терять нечего. На нем был черный плащ с вышитыми серебром листьями на воротнике, на боку — меч с украшенной драгоценными камнями рукоятью, который, судя по всему, не покидал ножен. Девица стояла у него возле локтя, а воин с бычьей шеей — чуть позади. Он смотрел на Зоба — один глаз с кроваво-красным белком, под другим черный порез. Свой меч он, похоже, посеял в грязи на вершине, но успел обзавестись другим. Да, от клинков здесь ступить некуда. Уж такие времена.
Доу остановился в трех шагах выше по склону, а Зоб в шаге за ним, руки скрестив перед собой. Так при надобности сподручней выхватывать меч — хотя сомнительно, хватит ли сейчас сил махать этой чертовой железякой. Тут держаться на ногах, и то подвиг. Доу выглядел не в пример бойчее. Гостей он встречал, раскрыв руки в радушном объятии.
— Ну-ну, — скалясь во все зубы, сказал он девице. — Не ждал так быстро обратно. Обниматься будем?
— Нет, — ответила она. — Это мой отец, лорд-маршал Крой, командующий его величества…
— Я уж догадался. А ты мне солгала.
Она нахмурилась.
— Солгала?
— Он все ж пониже меня. — Доу осклабился еще шире. — Или так смотрится с того места, где я стою. Ну и денек у нас, правда? Красный-распрекрасный.
Носком сапога он поддел брошенное копье Союза и отпихнул в сторону.
— Так чем могу?
— Моему отцу хотелось бы остановить это кровопролитие.
От волны неимоверного облегчения у Зоба чуть не подогнулись распухшие колени. Однако Доу был более уклончив.
— Можно было это сделать и вчера, когда я предложил. Так нет же, черт возьми, вынудили нас всю ночь окапываться.
— Он предлагает это сегодня. Сейчас.
Доу поглядел на Зоба, тот пожал плечами:
— Лучше поздно, чем слишком поздно.
— Хм.
Доу с прищуром поглядел на девицу, затем на воина и на маршала, словно прикидывая, сказать «да» или «нет». Вздохнул, упер руки в боки.
— Ну да ладно. Мне оно и самому не больно было надо, причем с самого начала. Тут еще своих рубать — не перерубать, а приходится вместо этого на вас, гадов, расходоваться.
Девица сказала несколько слов отцу, выслушала ответ.
— Мой отец испытывает большое облегчение.
— Ну так и мне теперь дышать легче. Правда, вначале еще приборка предстоит, — Доу окинул взглядом картину побоища, — да и вам, наверно, тоже. А там уж и о деталях поговорить можно. Встретимся завтра, эдак после обеда. У меня на пустое брюхо дела не решаются.
Девица взялась передавать это отцу на языке Союза. Зоб глядел сверху на красноглазого солдата, а тот снизу на него. На шее у солдата кровоточила длиннющая ссадина. Небось он, Зоб, ему ее и сделал; он или кто-то из его теперь уже мертвых друзей. Надо же, часа не прошло, как они бились со всей лютостью и желанием друг друга уничтожить. А теперь в этом нет надобности. Был ли в этом смысл?
— Ох, он и рубака, этот ваш рыцарь, — уважительно сказал Доу, суммируя более-менее мысли Зоба.
— Он, — девица оглянулась через плечо, подыскивая нужное слово, — королевский наблюдатель.
Доу язвительно фыркнул.
— Ох уж он нынче, язви его, понаблюдал. Не человек, а дьявол во плоти. А это у меня высшая похвала. Такого б сюда, к нам, на эту сторону Белой реки — ему бы цены не было. Будь он северянином, его бы во всех песнях воспели. Черт, вот кому надо быть королем. А не каким-то там наблюдателем.
Доу улыбнулся волчьей улыбкой.
— Спроси-ка, а не пошел бы он ко мне на службу?
Девица открыла было рот, но тот буйвол заговорил сам, с чуждым выговором и престранным, каким-то девчачьим, не соответствующим внешности голосом.
— Мне и здесь хорошо, — сказал он.
Доу приподнял бровь.
— Уж я думаю. Еще бы не хорошо. Знать, оттого ты так заправски и колошматишь людей.
— А что с моей подругой? — задала вопрос девица. — Которую тогда схватили вместе со мной?
— Да что ты за нее уцепилась? — Доу снова обнажил в улыбке зубы. — Ты в самом деле думаешь, что кто-то теперь захочет ее заполучить обратно?
Девица строптиво смотрела ему прямо в глаза.
— Получить ее хочу я. Я же сделала то, что ты хотел?
— Как бы не поздновато. — Доу беспечным взором еще раз окинул усыпанный трупами склон, набрал полную грудь воздуха и протяжно выдохнул. — Хотя это ж война. Кому-то надо быть и в проигравших. А вообще это хорошая затея: послать переговорщиков, оповестить всех, чтоб перестали биться, а лучше взяли и врезали хором песню. А то кромсаем друг друга почем зря, позор один.
Девица постояла, поморгала и перевела это на язык Союза.
— Мой отец хотел бы похоронить наших павших.
Но протектор Севера уже поворачивался уходить.
— Завтра, — бросил он напоследок. — Они уже никуда не сбегут.
Черный Доу двинулся вверх по склону, а пожилой, прежде чем пойти следом, чуть виновато улыбнулся Финри.
Она глубоко вздохнула и, постояв, выдохнула.
— Ну вот, видимо, и все.
— Мир — всегда некий спад накала, — сказал отец. — Но от того он не становится менее желанным.
Он с чопорным видом начал спускаться к Деткам, Финри рядом.
Какая-то невнятная беседа, пара скверных шуточек, не вполне понятных им самим — сомнительному собранию из пяти человек, и дело сделано. Битва окончена. Да что там битва — вся война. А что, нельзя было договориться изначально, чтобы люди с обеих сторон были по-прежнему живы, с целыми и невредимыми руками и ногами? Как ни крути, смысла что-то не наблюдается. Быть может, ей стоило злиться из-за громадных, впустую понесенных потерь, но она была слишком утомлена; слишком раздражена тем, как неприятно липнет к спине сырая одежда. Ну да ладно, теперь хотя бы все кончено, после…
Над полем битвы грянул раскат грома — пугающе, ужасающе громкий. Показалось, что по Героям ударила молния, последним выпадом грозы. И тут Финри увидела, как со стороны Осрунга взметнулся мощный огненный шар, такой огромный, что казалось, печным жаром дыхнуло в лицо. А вокруг него в небесную высь взлетали пятнышки, полоски и завитки вроде как пыли. Хотя нет, не пыли. Это были обломки строений. Стропила, камни. Люди. Пламя истаяло, а на его месте взбухала тучища дыма, растекаясь по небу перевернутым чернильным водопадом.
— Гар, — шепнула Финри и, не помня себя, сорвалась на бег.
— Финри! — крикнул вслед отец.
— Я за ней, — донесся голос Горста.
Она опрометью неслась вниз по склону; фалды мужнина плаща цеплялись за ноги.
— Какого че… — пробормотал Зоб.
Ползущий кверху дымный столб размывал и волок в их сторону ветер. Ниже бесновалось рыжее пламя, алчно лижущее только что стоявшие там постройки.
— О-па, — произнес Доу. — Это, наверно, сюрприз Ишри. Там сейчас никому мало не покажется.
В другой день Зоб, пожалуй, застыл бы от ужаса, однако сегодня завести себя было уже не так просто. Запас страха и горя он спалил дотла. Зоб, сглотнув, отвернулся от исполинского древа, медленно простирающего над долиной смоляные сучья, и вслед за Доу продолжил подъем.
— Победой в прямом смысле это не назвать, — не оборачиваясь, говорил тот, — но результат сам по себе неплохой. Надо послать кого-нибудь к Ричи, передать, чтобы он сушил весла. А заодно и к Тенвейзу с Кальдером, если они еще…
— Вождь.
Зоб остановился на влажном склоне рядом с трупом солдата Союза, лежащим вниз лицом. Надо все делать по-правильному. Стоять за своего вождя, какие бы там чувства ни мешали. Он следовал этому всю жизнь, а говорят, старый конь новых барьеров не берет.
— Да? — Улыбка сошла у Доу с лица, когда он поглядел Зобу в глаза. — Чего такой смурной?
— Мне надо тебе кое-что сказать.
Потоп наконец иссяк, но с листвы на вымокших, недовольных, нахохленных солдат Первого его величества полка по-прежнему нудно сыпались капли. Самым вымокшим, недовольным и нахохленным из всех был капрал Танни. Он по-прежнему горбился в кустах. Все так же таращился на опостылевший отрезок стены, на который пялился весь этот день и большую часть дня предыдущего. Глаз натерло медной оправой смотрового стекла, шею натерло от постоянного чесания, задницу и подмышки — от сырой одежды. В его полосатой карьере бывали дерьмовые обязанности, однако нынешние дерьмовостью превосходили их на целую голову, сочетая в себе две незавидные постоянные армейского бытия: ужас и смертную скуку. Стена на какое-то время скрывалась за пеленой дождя, но сейчас проявилась вновь. Такая же замшелая, покато нисходящая к воде. И копья так же щетинились над ней.
— Ну что, их видно? — шипел рядом полковник Валлимир.
— Безусловно, да, господин полковник. Они все еще там.
— А ну дайте сюда!
Валлимир выдернул у Танни окуляр, секунду-другую таращился на стену, затем угрюмо его возвратил.
— Ч-черт!
Танни испытывал к полковнику что-то похожее на сочувствие, во всяком случае, самое большее, что можно позволить себе чувствовать по отношению к офицеру. Идти в атаку значило ослушаться буквы приказа Миттерика, не идти — ослушаться его тона. При любом раскладе можно не сносить головы. Вот он, наисущественный аргумент против того, чтобы подниматься чином выше капрала.
— Все равно идем! — бросил Валлимир — желание славы, видно, перевесило. — Готовить людей к броску!
— Слушаю, — отсалютовал Форест.
Ну вот. Больше никаких уловок для задержки или отлынивания, симуляции болезни или ранений. Время драться. Признаться, для Танни, застегивающего пряжку на шлеме, это было едва ли не облегчение. Что угодно, любое пекло, только чтоб не корячиться больше в этих чертовых кустах. Приказ шепотом передавался по цепочке от человека к человеку; люди с шорохом и шелестом вставали, поправляли и подгоняли доспехи, вынимали оружие.
— Значит, все-таки оно? — взволновано спросил Желток.
— Так точно, оно самое.
В голове у Танни, когда он развязывал тесемки и снимал со штандарта парусиновый чехол, стояла странная легкость — старая знакомая, она всегда появлялась, когда он нежно разворачивал драгоценный квадрат красной материи. Нет-нет, не страх. Вовсе не он. А какое-то другое, более сильное, жутковато холодящее чувство. Которое Танни неизменно пытался в себе подавлять, но оно всякий раз вновь и вновь пускало ростки, и чем меньше он этого хотел, тем крепче они были.
— Ну что, сейчас идем, — шепнул он.
Ткань развернулась, и на флаге расцвело золотое солнце Союза с вышитой цифрой «1». Штандарт полка капрала Танни, в котором он служил с мальчишества. Был с ним и в пустынях, и в снегах. Гордо поблескивали вышитые золотой нитью названия битв. Имена кампаний, в которых сражались и побеждали люди такие, что не чета ему.
— Сейчас, черт возьми, идем.
В носу свербило. Танни поглядел на ветки, на черные листья и яркие щели света между ними, на блестящие бусины влаги. Ресницы затрепетали, смаргивая слезы. Танни вышел вперед к самой кромке деревьев, пытаясь сглотнуть тупую боль за грудиной, а по бокам от него выстраивались в ряд люди. Сзади встали Желток с Уортом, последние из его стайки рекрутов; оба бледные, тревожно озирают воду и стену за ней. Они стояли лицом к…
— Вперед! — взревел Форест.
Танни, не чуя под собой ног, рванулся из-под деревьев вниз по длинному склону, петляя меж старых пней, скача от одного к другому. Сзади с криком бежали люди, но оглядываться недосуг: он высоко держал штандарт, упруго рвущийся из рук под тугим напором ветра. Напряжены ладони, руки, плечи.
Он кинулся в ручей, поднял фонтан брызг, добрел по медленной воде до середины, где глубины было от силы по бедра. Здесь он обернулся, размахивая штандартом с сияющим золотым солнцем.
— А ну вперед, чертяки! — крикнул он толпе бегущих. — Давай, Первый! Пошел, пошел!
Краем глаза он различил, как в воздухе что-то мелькнуло.
— В меня попало! — жалобно вскрикнул посреди ручья Уорт.
Покачнулся и схватился за нагрудник. Шлем съехал набок.
— Птичьим говном, дурень!
Танни, удерживая штандарт одной рукой, другой подхватил рекрута под мышку и проволок его несколько шагов, пока тот не восстановил равновесие, и припустил дальше.
Он выбрался на замшелый берег, свободной рукой цепляясь за корни; прежде чем вылезти на козырек дерна, пришлось поелозить по береговому откосу мокрыми башмаками. Танни снова обернулся, слыша в шлеме только громовые отзвуки собственного дыхания. Весь полк, вернее, оставшиеся несколько сотен, дружно стекали вниз по склону и ломились следом через ручей в искристых фонтанах брызг.
Он высоко вскинул реющий штандарт, с бессмысленным воплем вынул меч и побежал с хищно оскаленной миной в сторону стены, навстречу торчащим оттуда копьям. В два-три прыжка Танни вскочил на каменную кладку и с безумным воем рубанул сплеча по торчащим пикам неприятеля…
Которого не было.
То есть ни души. Лишь старые древки прислонены к стене, да колышется под ветром влажный ячмень. А в остальном тишина-покой, безлюдье да поросшие лесом холмы вдали к северу и примерно то же к югу.
А драться не с кем.
Хотя битва здесь, несомненно, была, да еще какая. Справа ячмень весь как есть примят, а перемолотая в грязь земля за стеной усеяна человеческими и лошадиными трупами, этим безобразным мусором победы и поражения.
Но теперь битва закончена.
Танни прищурился. На севере и востоке через поля продвигались фигуры; в лучах света, пробивающегося в прорехи туч, поблескивали доспехи. Видно, северяне. А поскольку никто их не преследовал, то отходили они своим темпом и на своих условиях.
— Йя! — взвизгнул, заскакивая на стенку, Желток кличем столь грозным, что едва бы всполошилась и курица. — Йя!
Он махал мечом во все стороны.
— Йя?
— Йя. Видишь, нет никого, — сказал Танни, опуская клинок.
— Здесь никого нет? — растерянно переспросил Уорт, поправляя шлем.
Танни сидел на стене, штандарт держа между коленей.
— Только вот он.
Невдалеке из земли торчало пугало — вместо рук палки, к палкам примотаны копья, а на голову из мешковины водружен надраенный шлем.
— Думаю, полка в нынешнем составе сладить с ним хватит.
Надо же, какое пошлое плутовство. Танни и сам сколько раз подобные шутки откалывал, хотя по большей части над своими командирами, а не над врагом.
Солдаты прибывали к стене все бо́льшим числом — промокшие до нитки, усталые. Один подошел к пугалу и картинно вытянул меч:
— Именем его величества, призываю тебя сложить оружие!
Кто-то расхохотался, но смех утих с появлением на каменной кладке полковника Валлимира с гневным лицом, а рядом с ним сержанта Фореста.
Справа сквозь провал в стене неожиданно ворвался всадник. Провал, вокруг которого наверняка шла жестокая битва. Битва, в которой они могли бы знаменовать славный поворот. Всадник натянул поводья. Лошадь под ним тяжело поводила боками; сам он тоже запыхался. Оба были забрызганы грязью от заполошной скачки.
— Генерал Миттерик здесь? — выдохнул верховой.
— Боюсь, что нет, — сказал Танни.
— А где он, не знаешь?
— Боюсь, что нет, — повторил Танни.
— А в чем дело? — строго спросил Валлимир.
Соскакивая со стены, он запутался в ножнах и чуть не упал вниз лицом.
Верховой бойко отсалютовал.
— Господин полковник, лорд-маршал Крой приказывает немедленно прекратить все боевые действия! — Он улыбнулся, сверкнув белизной зубов на грязном лице. — У нас с северянами заключен мир!
И, грациозно развернув коня, мимо пары заляпанных истрепанных флагов, уныло свисающих с наклоненных шестов, поскакал на юг, в сторону шагающей по изуродованному полю шеренги Союза.
— Мир? — недоуменно бормотнул Желток, промокший и дрожащий.
— Мир, — буркнул Уорт, ногтем соскребая с нагрудника птичье дерьмо.
— Чтоб вас! — рявкнул Валлимир, бросая наземь меч.
Танни, приподняв брови, воткнул меч острием в землю. Не сказать, чтобы он на все сто разделял чувства Валлимира, но, надо признаться, и у него мелькнула толика разочарования от того, как все обернулось.
— Но ведь это же война, красотуля, — сказал он сам себе.
И стал сворачивать в рулон штандарт Первого его величества полка, бережно разглаживая на полотнище морщинки, как, должно быть, женщина убирает свадебную фату по окончании торжества.
— Вот это действительно был выход так выход, со знаменем-то. А, капрал?
В паре шагов, упершись в стену ногой, с ухмылкой на изборожденном шрамами лице стоял Форест.
— Впереди всех, во главе, в месте наивысшей опасности и славы. «Вперед!» — воскликнул смельчак капрал Танни, швыряя свою отвагу прямо в зубы врагу! Правда, врага, как выяснилось, не было, но все равно я пребывал во всегдашней уверенности, что ты выдюжишь. Тебе всегда это удается. Ты ж просто-таки не можешь без вывертов, а? Капрал Танни, первый герой Первого полка!
— Да пошел ты, Форест.
Танни принялся запихивать штандарт обратно в чехол. А сам нет-нет да поглядывал, как через залитые солнцем поля торопливо уходили последние северяне.
Удача. У кого-то она есть. У кого-то нет. Поспешая по ячменю за своими людьми, Кальдер — усталый и грязный, но вполне живой, — не мог не делать вывод, что у него она есть. Именем мертвых, она ему сопутствует. В самом деле, чем, как не безумной удачей можно назвать сумасшедшее решение Миттерика атаковать, не проверив характер местности и не дождавшись рассвета, из-за чего он обрек свою конницу на гибель? А разве не удача, что изо всех людей не кто иной, как Бродд Тенвейз, самый худший из многих его врагов, взял и протянул ему руку помощи, спас ему жизнь? Дождь и тот выступил на его стороне, хлестнув в самый нужный момент, чтобы смешать пехоту Союза и обратить для нее вожделенный кусок поля в кошмарное болото.
Даже тогда отряд неприятеля из леса все равно мог с ним разделаться, но он удержал его тем, что выставил охапку копий убитых, пугало и нескольких мальчишек, которые по жребию надевали шлем не по размеру и время от времени высовывались из-за стенки. «Разделайся с ними», — велел ему Доу, и каким-то образом он, принц Кальдер, с этим справился. Изыскал способ.
При мысли о сегодняшней удаче шла кругом голова. Ощущение было такое, будто сам мир для чего-то его избрал. А иначе как он мог все это время безнаказанно петлять по жизни? Он, Кальдер, который такого везения, черт возьми, и не заслуживал?
Впереди через поля пролегала старая канава, а за ней невысокая изгородь — разделительная межа, которую так и не сумел срыть его отец. Прекрасное место, где можно разбить новую линию обороны. Еще один ломтик удачи. Эх, вот бы дожил увидеть все это Скейл. Как бы он обнял его, своего брата, вдарил кулачищем по спине, сказал, как он в кои веки им гордится. Еще бы: ведь он сражался и, что еще удивительнее, одержал победу. Кальдер смеялся, перепрыгивая через канаву, скользнул вбок через кусты и… замер как вкопанный.
Здесь расположились его люди — одни сидели, другие даже лежали, побросав рядом оружие, донельзя вымотанные жестокой схваткой и перебежкой по полям. С ними и Бледноснег. Но были они не одни. Впереди угрюмым полумесяцем стояло десятка полтора карлов Доу. Мрачная свора негодяев, а посредине самоцветом из дерьма красовался Хлад, глядя железным глазом на Кальдера.
Делать здесь им нечего. Если только Кернден Зобатый не выполнил обещанного и не сказал Черному Доу правду. А Кернден Зобатый знаменит именно тем, что всегда делает то, что обещает. Кальдер облизнул губы. Блефовать сейчас было бы глупо. Видно, лжец из него такой замечательный, что умудрился обмануть даже сам себя упованием на удачу.
— Принц Кальдер, — шелестнул Хлад.
Бежать поздно. Да и куда — к Союзу? Ум щекотнула безумная надежда, что ближайшие сподвижники отца встанут на его защиту. Однако поссать перед ними на ветру — еще не значило завоевать их расположение. Кальдер глянул на Бледноснега; старый воин лишь тихонько пожал плечами. Кальдер дал им день, которым можно гордиться, но на самоубийственную преданность рассчитывать все равно не приходится. Да он, собственно, ее и не заслуживает. Сжигать себя живьем ради Кальдера Бледноснег готов не больше, чем Коул Ричи. Надо быть реалистом, как любил повторять, черт бы его подрал, Девятипалый.
Поэтому Кальдер от безнадеги лишь улыбнулся и стоял, пытаясь отдышаться, а Хлад сделал к нему шаг, второй. Приблизился жуткий шрам. Близость такая, что хоть целуйся. Такая, что Кальдер различал отражение своей улыбки в металлическом шаре глаза.
— Тебя желает Доу.
Удача. У кого-то она есть. У кого-то нет.
Прежде всего запах — вроде чада на кухне. Потом кострища. Дальше — больше. Едкое першение в горле. Вонь пылающих зданий. Так пахла Адуя во время осады. А еще Дом утех Кардотти, когда он, Горст, метался по задымленным коридорам.
Финри неслась, как безумная, и сумела оторваться от него, с его головокружением и нытьем во всем теле. Люди едва успевали отскакивать с дороги. Когда они миновали гостиницу, с неба черным снегом начал сеяться пепел. Среди рассыпанного всюду мусора сумрачно проглянул забор Осрунга. Опаленное дерево, сломанная черепица, истлевшие обрывки ткани сыпались с неба.
Опять раненые, толкущиеся у южных ворот городка — порубленные и обожженные; в пятнах не только крови, но и сажи. А звуки те же самые, что и на Героях. И не только на них, а повсеместно. И всегда. Горст скрежетнул зубами. Помогите им или прикончите их — только кто-нибудь, пожалуйста, положите конец этому проклятому блеянью.
Финри соскочила с лошади и торопилась к городским воротам. Горст не без труда последовал за ней — голова как чугунный колокол, лицо горит, — и нагнал ее как раз в воротах. Солнце словно исчезло с неба, ну да бог с ним. Удушающий сумрак царил в Осрунге. Среди деревянных строений бесновался огонь. Пламя вздымалось, и от него испарялась во рту слюна, пот стягивал лицо высохшей коркой, мерцал воздух.
Вон выпотрошенный дом — одной стены нет, половицы торчат в воздухе, окна таращатся в никуда.
Вот она, война. Очищенная от мишуры. Без надраенных пуговиц и блях, бравурных оркестров, бойких салютов. Без сжатых челюстей и ягодиц. Без речей, горнов и возвышенно-надменных идеалов. Вот она, раздетая донага.
Впереди кто-то склонился над человеком — помогает? Чутко обернулся — чумазая физиономия. Нет, не помогает. Пытается снять с него башмаки. С приближением Горста мародер вздрогнул и метнулся куда-то в сумрак. Горст посмотрел на оставленного им солдата, на бледное пятно голой ступни на фоне грязи.
«О цвет нашей мужественности! О храбрые юноши! Прошу, не посылайте их более на войну, во всяком случае, до следующего приступа вашей кровавой похоти».
— Где нам искать? — прокашлял он.
Финри смотрела на него дикими глазами — волосы спутаны, под носом сажа. И все равно по-прежнему красивая. Нет-нет, еще более!
— Вон там, у моста! Он должен был идти впереди!
«Какое благородство. Какой героизм. Веди меня, любовь моя! К мосту так к мосту!»
Они шли под тлеющими деревьями; горящие листья сыпались вокруг, как конфетти.
«Пойте! Все пойте о счастливой паре!» Из сумрака то и дело доносились приглушенные оклики. Люди искали — кто помощь, кто тех, кому помочь или кого пограбить. Мимо шаркали смутные фигуры, то облокотившиеся одна на другую, то несущие носилки; озабоченно оглядывались, словно что-то обронили или забыли; копались руками в пепелищах. Как здесь можно разыскать человека? Да еще одного-единственного. И при этом целого-невредимого.
Тела были всюду. Части тел. Куски мяса. Кто-нибудь, соскребите их и отправьте в золоченых гробах обратно в Адую, чтобы король встречал их, вытянувшись во фрунт, а королева заливалась слезами. И чтобы народ рвал на себе волосы, думая между делом, что там на ужин, стоит ли обзавестись новыми башмаками или еще какой ерундой.
— Вон там! — крикнула Финри.
И он поспешил за ней, вытащил из-под рухнувшей крыши два трупа. Нет, не офицеры. Финри, закусив губу, покачала головой, положила руку Горсту на плечо. Он едва сдержал улыбку. Догадывается ли она, как трепещет он от этого прикосновения? Он желанен, он нужен. Не кому-нибудь — ей.
Финри пробиралась среди развалин, кашляла, терла глаза, разгребала хлам, переворачивала тела, а он следовал за ней. Искал с не меньшим рвением, чем она. Даже с бо́льшим. Правда, по иной причине. «Сейчас сворочу эту балку, а там он: изувеченный неприглядный труп, совсем не такой красавчик, как был, и она это увидит. О нет! О да. Жестокая, коварная, прекрасная участь. И в отчаянии она обернется ко мне, и заплачет у меня на груди, быть может, поколотит кулаками по мундиру, а я буду ее держать и шептать какие-нибудь вялые утешения, и буду для нее спасительной скалой, и мы будем вместе — как должны были, а может, и стали бы, если б мне достало храбрости ее об этом попросить».
Горст осклабился, переворачивая очередное тело. Еще один мертвый офицер; рука изломана так, что закидывается за спину как у тряпичной куклы. «Взят так скоро, до срока, непрожитая молодая жизнь, пятое-десятое… Да где же Брок? Брок, покажись».
Несколько каменных обломков и заполненный бурлящей речной водой громадный кратер — вот и все, что осталось от моста Осрунга. Вместо ближних построек — кучи мусора, хотя одна, из камня, почти что уцелела, не считая сорванной крыши и полыхающих голых стропил. Горст побрел туда, а Финри из-под руки высматривала мужа среди павших. Дверной проем с тяжелой притолокой, сама дверь массивная, хотя и сорвана с петель. А из-под нее выглядывает сапог. Горст нагнулся и поднял дверь, словно крышку гроба.
Вот он, Брок. С виду вроде не очень и поврежден. Лицо залито кровью, но все же лицо, а не месиво, вопреки ожиданиям. Одна нога согнута под неестественным углом, а так руки-ноги на месте.
Горст склонился, подставил к его рту ладонь. Дыхание есть. Значит, жив. Разочарование нахлынуло такое, что подкосились ноги. А следом — отрезвляющая ярость. Обманут. Горст, писклявый шут при короле, с какой стати давать ему то, чего он жаждет? Ишь какой! Мало ли чего он хочет? А он этого заслужил? Вывесите-ка это ему перед харей, поболтайте и посмейтесь! Обманут. Как в Сипано. Как нынче на Героях. Как всегда.
Горст изогнул бровь и протяжно вздохнул. Сместил руку — ниже, ниже, к шее Брока. Скользнул большим и указательным пальцами под кадык, начал аккуратно сжимать. Какая, в сущности, разница? Заполнил сотню ямин мертвыми северянами — молодчина, есть повод торжествовать! А убить одного человека в таком же мундире, что и у тебя? Преступление. Убийство. Да не простое, а самое что ни на есть гнусное. А если разобраться, разве все мы не люди? Бренная плоть да кровь с мечтами вперемешку?
Он надавил посильнее, лелея желание скорей с этим покончить. Брок не сетовал. Даже не дернулся. Он и так-то был почти бездыханный. «Всего-то подтолкнуть судьбу в нужном направлении. Никакой тебе стали, воплей и возни, всего лишь легкий нажим и немного времени. И насколько осмысленней, чем убийства на поле боя. В них у меня не было нужды, солдаты врага просто ротозейничали, глядели не в ту сторону. За их смерти мне должно быть стыдно. Но за эту… Она сама справедливость. Она праведна. Она…»
— Вы что-то нашли?
Ладонь непроизвольно раскрылась и чуть сместилась, пальцы оказались у Брока под скулами, как будто щупали пульс.
— Он жив, — выдавил Горст.
Финри наклонилась рядом, дрожащей рукой притронулась к лицу Брока, другую прижимая ко рту, и вздохнула с облегчением. Горста будто ударили кинжалом. Одной рукой он ухватил Брока под колени, другой под спину, и поднял его, как куль. «Мне не удалось его даже убить. Что ж, остается его спасать».
Палатка хирурга, грязно-серая от сеющегося пепла, располагалась возле южных ворот. Раненые со всеми возможными повреждениями ждали внимания снаружи. Со стонами, или же в слезах, или в молчании они держались за свои раны. Роднили их разве что пустые глаза. Горст бесцеремонно прогромыхал мимо всех в палатку. «На очередь мы можем наплевать, потому что я королевский обозреватель, она — дочь маршала, а раненый — полковник благороднейших кровей, так что сволочи вроде нас могут обслуживаться сколь угодно долго — неважно, сколько за это время передохнет рядового состава: это никого не заботит».
Горст аккуратно опустил Брока на замызганный стол, хирург с осунувшимся от усталости лицом прижал к его груди руку и констатировал, что раненый жив. «А все мои глупенькие радужные надежды удушены. В очередной раз». Горст отступил, а над Броком склонились медики. Вместе с ними склонялась и Финри, держа мужа за измазанную сажей ладонь и не сводя с его лица глаз, светящихся надеждой, страхом и любовью. А Горст — с нее. «Если б на этом столе умирал я, было бы кому-то до этого дело? Да нет. Пожали бы плечами и выплеснули меня вместе с отходами. А что им? Можно подумать, я достоин чего-то большего». Он оставил их за этим занятием и вышел. В хмуром созерцании раненых он простоял невесть сколько.
— Они говорят, раны сравнительно безопасные.
Горст обернулся и, избегая встречаться с ней глазами, выжал на лице улыбку, которая далась ему, пожалуй, труднее, чем подъем на Героев.
— Я… так рад.
— Сказали, что ему невероятно повезло.
— Что правда, то правда.
— Я не знаю, чем мне вас отблагодарить…
«Легче легкого. Брось этого смазливого болвана и будь моей. Это все, чего я желаю. Всего-то. Просто поцелуй меня, прижмись, отдайся мне полностью, телом и душой, окончательно и бесповоротно. И все».
— Да ничего, — шепнул он.
Но она уже повернулась и заспешила обратно в палатку, бросая его в одиночестве. С минуту он стоял недвижимо, сверху невесомо падал пепел, седым пухом устилал землю, плечи. Рядом на носилках лежал совсем еще мальчик. По дороге к палатке или в ожидании хирурга он умер. Горст, нахмурясь, взирал на бесчувственное тело. «Он мертв, а я, своекорыстный трус, гляди-ка, все еще жив». Он втянул воздух носом, выдохнул через рот, чуть не закашлялся от гари. Жизнь несправедлива. В ней нет четкого порядка. Люди умирают случайно. Очевидная, должно быть, истина. Нечто, о чем знают все. Нечто, о чем знают все, но втайне никто не верит. Все думают, что когда смерть к ним приходит, то непременно в виде урока, назидательного итога, истории со смыслом. Непременно в мантии сурового схоласта, доспехах мрачного рыцаря, тоге грозного императора. Он ткнул труп носком сапога, повернул чуть набок, дал ему упасть обратно. А смерть — лишь скучный, вконец заезженный клерк, которому не продохнуть от рутинных дел. И никому ничего не зачитывается. И нет торжественного итога. Она подлезает к нам сзади и подсекает, когда мы сидя справляем нужду.
Переступив через труп, мимо бредущих по дороге серых призраков он пошагал обратно к Осрунгу. Где-то в дюжине шагов за воротами его окликнул слабый голос:
— Э-э! Пособи!
Из-под завала обугленного мусора палкой торчала рука, виднелось отчаявшееся, присыпанное золой лицо. Горст аккуратно подобрался, бережно расстегнул под подбородком человека пряжку, снял и откинул шлем. Нижнюю половину туловища бедняге придавило треснувшей балкой стропил. Горст ее отвел и поднял солдата на руки, нежно, как отец — спящее дитя; поднял и понес обратно к воротам.
— Спасибо тебе, — выговорил солдат сквозь кашель, вцепившись в дочерна вымазанный сажей мундир Горста. — Ты герой.
Горст промолчал.
«Эх, если б ты только знал, дружище. Если бы ты знал».
Время праздновать.
Вне сомнения, у Союза на этот счет свое мнение, однако Черный Доу назвал это победой, а его карлы согласились. Так что были вырыты новые ямы под кострища, выбиты пробки из бочонков с пивом и брагой. Каждый из воевавших рассчитывал на двойную позолоту; большинство надеялось добраться наконец до своих жилищ, вспахать свои поля, а заодно и жен.
Они горланили песни, хохотали, шатались в густеющем сумраке, иной раз проходя прямо сквозь костры в буйных снопах искр, пьяные в умат. Радость жизни переполняла всех вдвойне, ведь они столкнулись со смертью и остались живы. Песни пелись старые, но слагались и новые, с именами сегодняшних героев вместо тех, что были вчера. Воспевали по большей части Черного Доу и Коула Ричи, Железноголового, Тенвейза и Золотого, а Девятипалый с Бетодом, Тридуба с Острокостыми — да что там, даже Скарлинг Простоволосый постепенно уходили в прошлое, подобно тому, как солнце уходит за горизонт; полуденная слава их деяний тускнела до блеклых воспоминаний, до последнего сполоха света средь вязких облаков, который норовит поглотить ночь. Ничего особо не слышалось даже о Жужеле из Блая, а уж о Шаме Бессердечном и вовсе не было ни писка. Время переворачивает имена, как лемех плуга — пласты почвы. Возносит новые, а старые хоронит в грязи.
— Бек.
Рядом у костра с кряхтеньем присел Зобатый с деревянной кружкой браги в руке, и приязненно потрепал Бека по колену.
— Воитель. Как твоя голова?
Старый воин коснулся пальцем свежих стежков над ухом.
— Побаливает. Но бывало и хуже. А сегодня так и вовсе скверно могло обернуться, как ты, наверное, успел заметить. Легкоступ сказал, ты спас мне жизнь. Большинство народа и ухом бы не повело, но я должен заявить о своей признательности. Так что спасибо тебе. Огромное спасибо.
— Да что там. Я просто пытался поступать по-правильному. Как ты говорил.
— Именем мертвых, кто-то, оказывается, еще и слушает. Выпьешь?
Зобатый протянул кружку.
— Да.
Бек принял ее и как следует приложился, ощутив на языке кисловатый вкус.
— Ты нынче хорошо поступил. Чертовски хорошо, во всяком случае, что касается меня. Легкоступ сказал, что это ты уложил того здоровенного буйвола. Того, что убил Дрофда.
— Я его прикончил?
— Нет. Он жив.
— Тогда получается, я никого сегодня не убил.
Бек не знал, сокрушаться по этому поводу или радоваться.
— Хотя вчера я одного все же убил, — услышал он свои слова, будто со стороны.
— Фладд сказал, ты убил четверых.
Бек облизнул губы. Кисловатый привкус никуда не делся.
— Фладд ошибся, а я из трусости его не поправил. Их убил парень по имени Рефт.
Он приложился к кружке еще раз, наспех, и поперхнулся.
— А я, пока они дрались, прятался в шкафу. Сидел в шкафу и ссал в штаны. Вот тебе и весь Красный Бек.
— Хм, — Зобатый кивнул, задумчиво поджав губы.
Он как будто даже нисколько не удивился.
— Что ж. Это не отменяет того, что ты сделал сегодня. Человек в битве иной раз вытворяет намного худшее.
— Я знаю, — промямлил Бек, готовый все излить.
Этого словно жаждало само нутро, как у больного, которого вот-вот вырвет. Казалось, это самопроизвольно собирается сделать его рот, как бы Бек ни стремился удержать все в себе.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, воитель, — упорно выговаривал слова пересохший язык.
— Я слушаю, — сказал Зобатый.
Бек затравленно огляделся — так человек, которого мутит, высматривает, куда бы сподручней блевануть. Будто существовали слова, способные как-то сгладить всю гнусность того, о чем сейчас пойдет речь.
— Дело в том, что…
— Мерзавец! — выкрикнул кто-то и пихнул Бека так, что у того из кружки выплеснулись в костер остатки браги.
— А ну! — рыкнул Зобатый и поморщился, вставая.
Но пихнувший уже куда-то ускользнул. По людскому сборищу пошло внезапное движение — новой искрой, полной злобного, глумливого торжества. Кого-то волокли через толпу. Зобатый озабоченно двинулся в ее недра, а Бек следом, скорее с облегчением, чем в расстройстве от того, что не пришлось-таки блевать в женин чепец.
Они протиснулись к самому большому кострищу в круге Героев, где сидели высочайшие из названных. Посередине на троне Скарлинга восседал Черный Доу, легонько покручивая воткнутый в землю меч. По ту сторону костра Хлад заставлял кого-то опуститься на колени.
— Вот черт, — буркнул Зобатый.
— Фу-ты ну-ты. — Доу, облизнув зубы, с хищной ухмылкой откинулся на спинку трона. — Это у нас кто, никак, принц Кальдер? Прибыл по приглашению?
Кальдер пытался выглядеть так, будто ему вполне уютно — насколько это возможно, стоя со связанными руками на коленях и с Хладом за спиной — последнее к уюту отнести сложнее всего.
— От таких приглашений сложно отказаться, — сказал он.
— Еще бы, — Доу хмыкнул. — А зачем я это сделал, ты догадываешься?
Кальдер оглядел собрание. Все великие люди Севера налицо. Все — надутое дурачье. Вон с краю хамски склабится Глама Золотой с побитой мордой. Вот, воздев бровь, смотрит Кейрм Железноголовый. Рядом с ним Бродд Тенвейз, не такой язвительный, как обычно, но вовсе не друг. Коул Ричи, всем своим видом дающий понять, что у него связаны руки. Наконец, Кернден Зобатый, лицо которому кривит досадливое «ну почему ты не сбежал?». Последним Кальдер кивнул.
— Вообще-то наметки есть.
— Да? Тогда для тех, у кого их нет. Все слышите? Этот самый Кальдер пытался склонить моего второго убить меня.
По освещенному костром сборищу прошел ропот — кстати, не такой уж и сильный. Видно, чересчур удивленных здесь не было.
— Это так, Зобатый?
— Так, — ответил тот, глядя в землю.
— Ну что, посмеешь отрицать? — спросил Доу.
— А если да, то все забудется?
Доу осклабился.
— Все пошучиваешь? Кстати, мне это нравится. Но удивляет меня даже не сама измена, ты у нас и так завзятый интриган. А глупость ее. Глупость и безрассудство. Кернден Зобатый — человек редкой прямоты, это всем известно. Одно слово, резак. Пырять людей со спины — не в его привычке.
— Допустим, на меня нашло затмение, — сказал Кальдер. — Может, спишем на ошибки молодости, да и дело с концом?
— Да вот не вижу, как это сделать. Слишком уж ты злоупотребил на этот раз моим терпением. А на конце-то у него — шип каленый. Не я ли холил-лелеял тебя как сына?
По толпе пробежал едкий смешок.
— Хотя и не сказать чтобы любимого. Ни в коем случае не первенца. Так, нерадивого отпрыска сбоку-припеку, но тем не менее. Не я ли доверил тебе возглавить атаку после смерти твоего брата, даром что у тебя не было ни опыта, ни имени? Не я ли давал тебе высказать свое слово на круге у костра? А когда ты стал заговариваться, отослал тебя в Карлеон к жене, чтобы ты остудил голову, а не так чтобы вначале ее отсечь, а там уж думать, зачем я это сделал? Твой отец, насколько мне помнится, не был столь милостив с теми, кто с ним пререкался.
— Это так, — кивнул Кальдер. — Ты не иначе как сама щедрость. Если не считать, разумеется, попытки меня убить.
Доу наморщил лоб.
— Это когда?
— А четырьмя ночами ранее, на сборе войска у Коула Ричи? Неужто не припоминаешь? Трое подосланных пытались меня прикончить, а когда я одного потом допросил, он выдал мне Бродда Тенвейза. А тут все знают: Бродд Тенвейз шага не сделает без твоего соизволения. Что, будешь это отрицать?
— Ничего другого мне не остается.
Доу оглянулся на Тенвейза, тот лишь мотнул облезлой головой.
— Да и Тенвейзу, если на то пошло. Может, он и привирает — у него на это свои резоны, — но лично я одно могу сказать наверняка: всем здесь присутствующим известно, что я к этому не причастен. И знаешь, почему?
— Почему? — переспросил Кальдер.
— Да потому, мальчик мой, — подался вперед Доу, — что ты все еще, язви тебя, дышишь. Ты полагаешь, если б я вздумал тебя убить, меня бы хоть что-нибудь остановило?
Кальдер прищурился. А ведь и вправду, в этом аргументе что-то было. Кальдер исподтишка посмотрел на Ричи, но старый воин упорно глядел куда-то в сторону.
— Однако теперь нет разницы, кто умер, а кто уцелел вчера, — продолжал Доу. — Потому что я могу сказать, кто умрет завтра.
В повисшей тишине не требовалось даже слов, настолько ужасающе ясным было окончание фразы.
— Это будешь ты.
Похоже, все улыбались. Все, кроме Кальдера, а еще Зобатого и, кажется, Хлада — возможно, потому, что из-за жуткого шрама он не мог скривить рот.
— Возражения есть?
В ответ ни звука, кроме потрескивания костра.
— Никто не желает замолвить за Кальдера слово? — крикнул, привставая на троне, Доу.
Никто.
Сколь глупыми казались сейчас интриганские шепотки в темноте. Все семена пали, оказывается, на каменистую почву. Доу сидел на троне Скарлинга прочнее прочного, а за него, Кальдера, никто не подал ни единого голоса. Брат мертв, а сам он сумел настроить против себя даже Керндена Зобатого. Эх ты, прядильщик нитей. Заговорщик хренов.
— Ну так что, никто? — Доу медленно усаживался обратно. — Может, кто-то хоть чем-нибудь недоволен?
— Один я, язви вас в душу, не в восторге, — сказал Кальдер.
Доу рассмеялся.
— Нет, парень, что б там ни говорили, а кость в тебе есть. Кость редкостная. Мне будет тебя не хватать. Ты лично какой себе желаешь казни? Можно тебя повесить, отрубить голову. А отец у тебя, к примеру, испытывал слабость к кровавому кресту, хотя лично я не советую…
То ли сегодняшняя битва запала Кальдеру в голову, или же он просто устал прогибаться, а может, это единственное, что пришло на ум:
— Да пошел ты!
Он плюнул в огонь.
— По мне, так лучше погибнуть с мечом в руке! Ты и я, Черный Доу, в круге! Вызываю тебя!
В ответ насмешливое молчание.
— Вызываешь? — ухмыльнулся Доу. — На что? Чтобы бросить вызов, малый, нужна благородная причина. А ее здесь нет. Есть лишь то, что ты предал своего вождя и пытался подбить его второго воткнуть ему в спину нож. Разве принял бы такой вызов твой отец?
— Ты не мой отец. Ты и тени его, язви тебя, не стоишь. Та цепь, которая сейчас на тебе, создана им. Это он ее выковывал звено за звеном, как выковывал заново весь Север. А ты украл ее у Девятипалого, и чтобы это сделать, тебе как раз пришлось ударить его в спину.
Кальдер изгалялся так, будто от этого зависела его жизнь. Как оно, в сущности, и было.
— Так кто же ты, Черный Доу, как не вор, трус и клятвопреступник? Да еще и болван, драть тебя.
— В самом деле?
Доу попытался выдавить улыбку, но вышла она что-то уж больно невеселая. Кальдер, может, и повержен, да вот в чем подвох. Когда поверженный швыряется в тебя дерьмом, это основательно портит вкус победы.
— Что, кости не хватает сразиться со мной как мужчина с мужчиной?
— Ты покажи мне мужчину, тогда посмотрим.
— Дочке Тенвейза я это показывал, она оценила.
Кальдер рассмеялся в напряженной тишине.
— Ну так что? — Он кивнул на Хлада. — Нынче черную работу ты заставляешь делать тех, кто покрепче? Да, Черный Доу? Видно, вкус утратил? Ну давай же, сразимся! В круг!
Идти на поводу у принца Доу не было смысла: выигрывать-то нечего. Но иногда важнее, как оно выглядит, чем как оно есть. Куда ни ткни, Кальдер был самым что ни на есть ославленным трусом и первостатейным слабаком. Имя же Доу зиждилось на полной ему противоположности. Этот вызов был действительно вызовом всему, что он собою воплощал, да еще и в присутствии всех первейших людей Севера. Отклонить его Доу не мог, это понятно. А потому он ссутулился на троне Скарлинга на манер супруга, который заспорил с женой, кто из них будет чистить свинарник, и проиграл.
— Да черт с тобой. Просишь лишней беды на свою голову, значит, считай, что допросился. Завтра на рассвете. И никаких мне там передергиваний насчет щитов и выбора оружия. Обоим по мечу и вперед. До смерти.
Он сердито махнул рукой.
— А теперь убрать этого выродка, чтоб я тут эту его ухмылку больше не видел.
Кальдер резко втянул воздух, когда Хлад вздернул его на ноги, крутнул и потащил вон из круга. Толпа сомкнулась за ними. Опять слышались песни, смех и веселая ругань — бахвальство, связанное со всякой победой и успехом. Участь Кальдера была слишком ничтожна для того, чтобы ради нее прерывать веселье.
— Я же тебе, кажется, советовал бежать, — послышался над ухом знакомый голос Зоба: старик взял на себя роль провожатого.
Кальдер фыркнул.
— А я тебе, кажется, советовал ничего не говорить. Похоже, мы оба не умеем делать то, что нам велят.
— Мне жаль, что все так обернулось.
— Вообще-то могло и не оборачиваться.
В свете костров была видна скорбная мина Зобатого.
— Ты прав. В таком случае прости, что я выбрал именно это.
— Ни о чем не жалей. Ты же прямой, как резак, все это знают. Да и будем смотреть правде в глаза: я несся в могилу с того самого дня, как не стало отца. Удивительно, что этот самый полет в грязь длился так долго. Хотя кто знает, — сказал он напоследок все с той же ухмылкой, когда Хлад утаскивал его меж двумя Героями, — вот возьму и побью Доу на круге!
По грустному лицу Зобатого было видно, что он считает это сомнительным. Как, положа руку на сердце, и сам Кальдер. Куда ни ткни, Кальдер был самым что ни на есть ославленным трусом и первостатейным слабаком. Черный Доу являл собой полную ему противоположность. Репутации их складывались не одномоментно. На круге надежды победить Доу у него не больше, чем у куска ветчины, и это всем известно.
— У меня письмо для генерала Миттерика, — сказал Танни, посвечивая фонарем на подходе к генеральскому шатру.
Даже в ущербном освещении можно было разобрать, что часовой куда щедрее наделен природой ниже, нежели выше своей шеи.
— Он сейчас с лорд-маршалом. Придется обождать.
Танни предъявил свой рукав.
— Ты же видишь, перед тобой капрал с полной выслугой. Неужели у меня нет прерогативы?
Часовой не понял.
— Рога… чего?
— Ничего, — вздохнул Танни, отошел в сторонку и приготовился ждать.
Из шатра все громче неслись голоса.
— Я требую права атаковать! — настойчиво бубнил один голос.
Миттерик. Немного отыщется в армии солдат, имеющих счастье не узнавать этот густой баритон. Часовой недовольно покосился на Танни, как бы говоря: слышать сие не положено. Танни показал ему письмо и пожал плечами.
— Мы оттеснили их назад! Они измотаны, выдохлись! У них кишка тонка!
По шатру ходили тени; кажется, одна потрясала кулаком.
— Еще один небольшой нажим, и… Они у меня сейчас как раз в том самом месте, где я их потопчу!
— Примерно то же вы говорили вчера, но потоптали вас. — Голос маршала Кроя был более сдержан. — А кишка сейчас тонка не у одних лишь северян.
— Мои люди заслуживают возможности завершить начатое! Лорд-маршал, я заслуживаю…
— Нет! — резко перебил Крой.
— Тогда, господин маршал, я требую права подать в отставку…
— И это тоже нет. Неприемлемо еще более.
Миттерик пытался что-то сказать, но Крой перебил:
— Да что это такое! Почему я с боем должен вырывать у вас каждую мелочь! Когда вы наконец проглотите эту вашу чертову гордыню и начнете выполнять свой долг, черт вас возьми! Вы сейчас же останавливаете боевые действия, отводите людей из-за моста и готовите дивизию к маршу на юг к Уфрису, как только мы завершим переговоры. Вы меня поняли, генерал?
Последовала долгая пауза, и наконец, чуть слышно:
— Мы проиграли.
Голос Миттерика, но такой, что едва узнать. Ужавшийся до слабенького, чуть ли не слезливого тенорка. Словно какая-то туго-претуго натянутая струна вдруг взяла и лопнула, а с ней и вся яростная бравада Миттерика.
— Все. Мы проиграли.
— Свели вничью, — уточнил голос Кроя, теперь уже тихий.
Впрочем, тихой была и ночь, а в подслушивании достойных уха сведений Танни не было равных.
— Иногда это самое большее, на что можно надеяться. Ирония солдатской профессии. Война способна лишь мостить дорогу к миру. Иначе и быть не может. В свое время, Миттерик, я был таким же, как вы. Думал, что рубить сплеча — это единственно верно. Когда-нибудь, возможно, очень даже скоро, вы меня замените и узнаете, что мир устроен иначе.
Снова пауза.
— Заменю вас?
— Есть подозрение, что некий отдельно взятый каменщик утомил нашего грандиозного архитектора. Генерал Челенгорм сложил голову на Героях. Так что вы — единственно разумный выбор. Во всяком случае такой, который поддержу я.
— У меня нет слов.
— Знай я, что могу достичь этого путем обыкновенной отставки, я бы сделал это годы назад.
Пауза.
— Хотелось бы, чтобы мою дивизию возглавил Опкер.
— Не вижу к этому препятствий.
— А на место генерала Челенгорма я бы…
— Командование поручено полковнику Фелниггу, — сказал Крой. — Я бы сказал, генералу Фелниггу.
— Фелнигг?
В голосе Миттерика звучал плохо скрытый ужас.
— У него есть авторитет, выслуга лет, да и моя рекомендация королю уже послана.
— Я не могу работать с этим человеком…
— Можете и будете. У Фелнигга острый ум, он осторожен, и он будет вас уравновешивать, точно так же, как вы уравновешивали меня. И хотя вы, откровенно говоря, нередко были у меня занозой в одном месте, служить с вами было честью.
Послышался сухой щелчок, как если бы щелкнули друг о друга надраенные каблуки сапог. Раз, и еще раз.
— Лорд-маршал Крой, честью это было всецело для меня.
Танни и часовой застыли навытяжку, едва из шатра показались два самых больших чина во всей армии. Крой решительно зашагал в сгущающиеся сумерки. Миттерик стоял, глядя ему вслед. Танни не терпелось поскорее на свидание с бутылкой и постельной скаткой. Он осторожно кашлянул.
— Господин генерал, осмелюсь доложить!
Миттерик обернулся, отирая слезу, хотя сделал вид, что вычищает из глаза соринку.
— Кто таков?
— Капрал Танни, господин генерал! Знаменосец его величества Первого полка!
Миттерик нахмурился.
— Уж не тот ли Танни, что после Ульриоха был произведен в полковые сержанты-знаменщики?
Танни выпятил грудь:
— Он самый, господин генерал!
— А не тот ли Танни, что был разжалован после Дунбрека?
Плечи у Танни поникли.
— Точно так, господин генерал.
— А не тот ли Танни, который после той конфузии под Шриктой был отдан под полевой суд?
И далее в том же духе.
— Он самый, господин генерал, только поспешу уточнить, что трибунал не выявил противоправных действий.
— Да бог с ними, с трибуналами, — отмахнулся Миттерик. — Что у вас, Танни?
Тот протянул письмо.
— Я явился сюда, господин генерал, — Танни солидно откашлялся, — в официальной должности знаменосца с письмом от моего командира, полковника Валлимира.
Миттерик посмотрел на сложенный лист.
— И о чем там?
— Не могу знать!
— Я не верю, чтобы солдат с вашей проходимостью трибуналов принес письмо, не проведав загодя, причем как следует, о его содержании. Ну так о чем там?
— Лично я полагаю, господин генерал, что господин полковник может в нем распространяться о причинах, стоящих за несвоевременностью его сегодняшней атаки на вражеские позиции.
— В самом деле?
— Так точно. А еще, мне кажется, он рассыпается в извинениях перед вами, господин генерал, а также перед лорд-маршалом Кроем, перед его величеством, а заодно перед всем народом Союза в целом, и просит о своей немедленной отставке, но при этом требует себе права объясниться перед трибуналом — здесь, мне кажется, мысли его немного путаются, — а завершает тем, что от души хвалит своих людей и хулит себя как военачальника, беря всю вину исключительно на себя и…
Миттерик двумя пальцами вынул письмо из руки Танни, смял в кулаке и бросил в лужу.
— Передайте полковнику Валлимиру, чтобы не беспокоился.
Секунду-другую он смотрел, как письмо плывет по раздробленному отражению тускнеющего вечернего неба, затем пожал плечами.
— От ошибок не застрахован никто. Наверное, было бы бессмысленно советовать вам беречься от любой неприятности, а, капрал Танни?
— Всякий совет, господин генерал, благодарно учитывается.
— А если я скажу, что это приказ?
— А приказы, господин генерал, учитываются с еще большей неукоснительностью.
— Ох, жук. Ладно, свободен.
Танни отсалютовал самым подобострастным образом и четким строевым шагом двинулся в ночь, да поскорее, пока никто не решил предать его полевому суду.
Минуты после битвы — мечта и одновременно кошмар для барышника. Надо обшарить и рассортировать трупы, либо откопать и рассортировать, выменять трофеи, продать выпивку, чаггу и разные мелочи празднующим и скорбящим с одинаково ломовыми наценками. Танни видал ничтожных во всех отношениях людишек, которые за год промысла не наживали себе такой барыш, как за час после сражения. Правда, у него самого основной товарный запас остался на лошади, которая теперь невесть где, да и азарта что-то не было.
А потому он держался в стороне от костров и людей вокруг них, держа путь по позициям к северу через истоптанное поле битвы. Он миновал двоих учетчиков, которые в свете фонаря составляли реестр убитых: один делал пометки в амбарной книге, другой заглядывал под саваны, выискивая трупы, достойные внесения в реестр и отправки обратно в Срединные земли — тех, кто недопустимо знатен для того, чтобы упокоиться в северной грязи. Как будто один мертвец чем-то отличается от другого. Танни перелез через стену, за которой весь день наблюдал и которая опять сделалась неприметной причудой селянина, какой и была до битвы; перелез и побрел в сумраке на дальний левый край, где размещались остатки родного Первого полка.
— Я не знал! Ну не знал я, я его просто не разглядел!
В полусотне шагов от ближайшего костра, среди ячменя с вкраплениями белых полевых цветов стояли двое, неотрывно глядя на что-то. Один был испуганного вида паренек с пустым арбалетом, Танни его не знал — может, новый рекрут. Рядом с факелом в руке стоял Желток, жестко тыча в паренька вытянутым пальцем.
— В чем дело? — зарычал на подходе Танни.
Нехорошее предчувствие оправдалось, когда стало ясно, на что они смотрят.
— О бог ты мой.
На лысом пятачке земли лежал Уорт, с открытыми глазами и высунутым языком, а в груди у него торчал арбалетный болт.
— Я думал, это северяне! — оправдывался паренек.
— Северяне, остолоп ты хезаный, к северу от наших позиций! — орал на него Желток.
— Я-то думал, это у него топор!
— Заступ. — Танни, пошарив, поднял его из ячменя, коснувшись застывших пальцев Уорта. — Видно, он делал то, что получалось у него лучше всего.
— Убить тебя мало, тля! — процедил Желток, берясь за меч.
Паренек беспомощно взвизгнул, прикрываясь арбалетом.
Танни шагнул между ними, с печальным вздохом положив на грудь Желтка сдерживающую ладонь.
— Оставь, не надо. Война есть война. От ошибок не застрахован никто. Пойду-ка я к сержанту Форесту, выясню, чем заниматься.
Из вялых рук паренька он вытащил арбалет и сунул в них заступ.
— А ты давай-ка приступай. Чтоб к моему приходу все было сделано.
Для Уорта, стало быть, сойдет и грязь северян.
Никогда не приходится ждать долго или глядеть далеко, чтобы получить напоминание, насколько тонка грань между геройством и посрамлением.
— Он тут?
Хлад медленно кивнул.
— Тут.
— Один? — спросил Зоб, берясь за гнилую ручку.
— Заходил один.
То есть почти наверняка он там со своей ведьмой. Лишний раз встречаться с ней Зобу ох как не хотелось, особенно после вчерашнего сюрприза, но рассвет не за горами, да и поговорить давно пора. Даже как бы не поздно, лет эдак на десять. Вначале надо сказать вождю. Это по-правильному. Зоб надул щеки, выдохнул, изобразил на заштопанном лице подобающую гримасу, потянул на себя ручку и вошел.
Ишри стояла на земляном полу, руки на бедрах, голова набок. Длинный плащ понизу был опален, воротник частично выгорел, почернели повязки. Но кожа по-прежнему была такой гладкой, что чуть ли не отражала свет факелов — отблески играют на щеках, прямо-таки черное зерцало.
— Зачем тебе драться с этим глупцом? — насмехалась она, длинным перстом указывая в сторону Героев. — Ты ничего не выиграешь. А если ты ступишь на круг, я не смогу тебя оберегать.
— Оберегать, меня?
Доу сутулился возле темного окна. Жесткое лицо полностью скрывала тень; топор он держал на отводе, под самым лезвием.
— Да я за милую душу разделывался на круге с такими, что в десятки раз сильнее этого рохли принца Кальдера.
И он длинно скрежетнул точильным бруском.
— Кальдер это одно, — строптиво фыркнула Ишри. — Но здесь задействованы и иные силы. Те, что вне твоего понимания…
— Понимания у меня достаточно. У тебя междоусобица с первым из магов, вот ты и используешь мою свару с Союзом себе в помощь против него. Я верно понимаю? А уж в распрях я толк знаю, поверь. Вы, ведуньи или как там вас, полагаете, что обретаетесь в другом мире, но ногами-то вы все равно стоите в этом. Отсюда-то они у вас, насколько я вижу, и растут.
Она приподняла подбородок.
— Там, где есть заточенный металл, есть и риск.
— Само собой. В этом-то и смак.
Точило снова вжикнуло по лезвию. Ишри, скривив губы, зло прищурилась.
— Да что с вами такое, чертовы розовые людишки? Вы просто помешаны на идиотской грызне и гордыне!
Доу осклабился, сверкнув зубами из полутьмы.
— Ты умная женщина, сомненья нет. Знаешь много полезного.
Снова скрежет точила, и Доу поднес топор к свету. Край лезвия переливался острым блеском.
— Но ты ни черта не знаешь о Севере. С гордыней я расстался годы и годы назад. Она не про меня. Натирает во всех местах. Все дело в моем имени.
Он опробовал заточенную кромку, проведя по ней кончиком пальца нежно, как по шее любовницы, и пожал плечами.
— Понимаешь, я Черный Доу. Чер-ный. И отделаться от своей черноты мне все равно что домахнуть до луны.
Ишри с отвращением тряхнула головой.
— И это после всех моих усилий…
— Если меня убьют, то твоих потраченных усилий мне будет охрененно жаль. Тебя это устраивает?
Доу прислонил топор к стенке.
Она насупилась и сердито зашипела, чисто змея.
— По вашей погоде я скучать не буду.
Ведьма схватила опаленную полу плаща и резко накинула на лицо. Громкий шелест — и она исчезла, лишь лоскуток почерневшей марли сиротливо порхал на том месте, где она только что стояла.
Доу ухватил его двумя пальцами.
— А ведь могла просто уйти через дверь. Но тогда бы, наверно, не было такого… накала страстей.
Он дунул на невесомый обрывок ткани и задумчиво посмотрел, как тот парит в воздухе.
— А вот ты, Зобатый, не хотел бы так — р-раз, и исчезнуть?
Последние лет двадцать — что ни день.
— Знаешь, — крякнул Зоб, — а может, в ее словах и впрямь есть смысл. Насчет круга.
— Ты тоже начинаешь?
— Тебе этим ничего не достичь. Вспомни, как всегда говорил Бетод: «Ничто так не показывает силу, как…»
— К херам милосердие! — рыкнул Доу.
Молниеносным, с присвистом, движением он выхватил из ножен меч. Зоб сглотнул, через силу заставив себя не пятиться.
— Сколько я уже давал этому малому поблажек, а он что? Выставлял меня всякий раз хером. Чуть ли не двумя сразу. Нет, знаешь, пора его прикончить.
Доу принялся тряпицей надраивать тускло-серое лезвие; на скулах играли желваки.
— Да не просто прикончить, а ох как прикончить. Так, чтобы никому больше и в голову не приходило выставлять меня хером самое меньшее сотню лет. Преподать наглядный урок. Только так оно и сработает.
Зоб поймал себя на том, что отводит взгляд. Смотрит в земляной пол и помалкивает.
— Надеюсь, ты будешь держать щит за меня?
— Я же говорил, что стою за тебя до окончания битвы.
— Говорил.
— Ну так битва окончена.
— Битва, Зобатый, не кончается никогда, ты это знаешь.
Доу молча смотрел — половина лица на свету, один глаз поблескивает из темноты, — и Зоб начал изливать причины и доводы, о которых его и не спрашивали:
— Видишь ли, для этой задачи есть люди и получше. Моложе. У которых и колени поздоровей, и руки покрепче, и имена позвучнее.
Доу просто смотрел, не перебивая.
— А друзей я скольких за эти дни потерял. Так много, что уже невмоготу. Брек ушел. Жужело и тот сгинул.
Не хватает духу-то признаться, что невыносимо смотреть, как Доу будет забивать на круге Кальдера. И что вера его может пошатнуться.
— Времена переменились. Для таких, как Золотой с Железноголовым, я все равно не указ. Они меня ни во что не ставят, ну а я их тем паче. Вот все это, и… и…
— И вообще, с тебя хватит, — подсказал Доу.
Плечи у Зоба поникли. Как ни горько это принять, но итог-то именно такой.
— С меня хватит.
Пришлось стиснуть зубы и изобразить улыбку, иначе потекли бы слезы. Эта фраза обрушилась всем сокрушительным весом. Жужело с Дрофдом, и Брек, и Атрок с Агриком. А сколько еще других. Череда мертвых, уныло уходящая в смутную глубину памяти, оставляя после себя лишь чувство вины. Череда битв, сквозь которые пришлось пройти, побед и поражений. Принятых решений, верных и неверных, каждое висит на ногах отдельной гирей.
Доу кивнул, аккуратно посылая меч обратно в ножны.
— У всех у нас срок годности ограничен. Человеку с твоим опытом не в чем себя упрекнуть. Ни за что и никогда.
Зоб еще сильнее сжал зубы, сглотнул слезы.
— Ты, я думаю, найдешь себе на эту работу кого-то еще… — выдавил он сухой остаток слов.
— Уже подыскал, — Доу кивком указал в сторону двери. — Дожидается снаружи.
— Вот хорошо.
Хлад, пожалуй, справится не хуже, а то и лучше. Все-таки каждому по делам его, а не так, как судачит народ.
— На-ка вот, — Доу кинул через комнату, а Зоб подхватил что-то увесистое — судя по звону, монеты. — Двойная позолота, и еще кое-что сверху. Чтоб было на что обосноваться.
— Спасибо, вождь, — сказал Зоб.
Он-то уж дожидался ножа в спину, а никак не кошеля в руки.
Доу упер меч в землю.
— Чем займешься-то?
— Да вот, был плотником — тыщу лет назад, язви ее. Думал, может, вернусь к этому ремеслу. Поработаю малость с деревом. Глядишь, сколочу пару гробов, хотя в мирной жизни друзей хоронишь не так часто.
— Хм. — Доу задумчиво вращал меч большим и указательным пальцами, кончик ножен постепенно вкручивая в землю. — А я своих уже всех перехоронил. Кроме тех, кто сделался мне врагами. Знать, туда дорога и заводит каждого бойца?
— Если идти по ней достаточно далеко, в самый конец.
Зоб еще постоял, но Доу не отзывался. Поэтому он сделал вдох и повернулся уходить.
— А я вот горшками занимался.
Зоб остановился с рукой на дверной ручке; волосы на шее встали дыбом. Однако Черный Доу по-прежнему стоял на месте, задумчиво оглядывая свою руку в шрамах, буграх и коростах.
— Был подмастерьем у горшечника.
Доу фыркнул.
— Тоже чертову кучу лет назад. А потом пошли войны, и я взялся за меч. Всегда думал вернуться назад к прежней жизни, да… оно вишь как складывается. — Он сощурился, легонько потирая кончик большого пальца об остальные. — Глина, она… У меня от нее руки были такими… мягкими. Представь себе.
Когда он поднял взгляд, в глазах у него светилась улыбка.
— Удачи тебе, Зобатый.
— Эйе.
Зоб кивнул, шагнул наружу и, прикрыв за собой дверь, вздохнул с облегчением. Вон как, оказывается: несколько слов, и все кончено. Иногда что-то представляется невероятным по размеру скачком, а когда свершилось, получается, что это и не скачок вовсе, а так, маленький шажок. Хлад стоял на месте со сложенными руками; Зоб хлопнул его по плечу.
— Ну что, теперь, видно, все ляжет на тебя.
— Вот как? — под свет факела вышел кто-то еще, с длинным шрамом, рассекающим щетину стриженных волос.
— Чудесница! — удивился Зоб.
— Что, не ожидал? — усмехнулась она.
Видеть ее здесь было и впрямь удивительно, но сберегало время, потому что дальше Зоб хотел поговорить именно с ней.
— Как дюжина? — спросил он.
— Все четверо дюжат прекрасно.
Зоб поморщился.
— Н-да. А знаешь, я хотел с тобой кое о чем поговорить.
Чудесница подняла бровь. Что ж, лучше в глаза и с лету.
— Я все. Ухожу.
— А я знаю.
— В самом деле?
— Ну а как бы я иначе заняла твое место?
— Мое место?
— Второго при Доу.
Глаза у Зоба широко раскрылись. Он поглядел на Чудесницу, на Хлада, снова на нее.
— Ты?
— А почему бы нет?
— Ну, я как-то думал…
— Что когда ты уйдешь, для всех остальных перестанет вставать солнце? Вынуждена тебя разочаровать, извини.
— А как же твой муж? Сыновья? Я думал, ты собиралась…
— Последний раз на хутор я наведывалась четыре года тому.
Чудесница закинула голову, а в глазах у нее была жесткость, которой Зоб раньше не замечал.
— Их там не было. Куда делись, неизвестно.
— Но ведь еще месяца не прошло, как ты туда возвращалась?
— Погуляла денек, посидела у реки с удочкой. И вернулась обратно в дюжину. Не находила сил тебе об этом сказать. Не могла выносить жалость. Такова уж судьба у таких, как мы. Еще увидишь.
Она взяла его руку, сжала, он же стоял, как истукан.
— Сражаться с тобой бок о бок было честью, Зобатый. Береги себя.
И решительно пошла к двери, та со стуком закрылась за ней, оставив Зоба, растерянно поглядывающего на темное дерево.
— Вот так. Думаешь, что знаешь кого-то как облупленного, а оно вдруг…
Хлад цокнул языком.
— Никто никого на самом деле не знает.
Зоб сглотнул.
— В жизни сюрпризов хоть отбавляй.
На этом он повернулся к лачуге спиной и ушел в густой сумрак.
В грезах он часто живописал себе сцену великого прощания. Вот он шествует в яркую будущность мимо радушно напутствующих его названных, а спину ему саднит от крепких сердечных хлопков. Шагает по коридору из обнаженных мечей, блещущих на ярком солнце. Скачет вдаль, приветственно вздымая кулак под бесшабашный гомон карлов, а женщины вовсю льют слезы, хотя откуда здесь взяться женщинам, остается лишь гадать.
На самом деле он тихо ускользал в прохладном предрассветном сумраке, никем не замеченный и не запомненный. Видно, оттого, что у жизни такое невзрачное обличье, человеку и нужны грезы.
Все более-менее именитые толклись на Героях, ждали потешной расправы над Кальдером. Лишь Весельчак Йон, Легкоступ да Фладд спустились с ним попрощаться. Остатки Зобовой дюжины. Да еще Бек, с темными кругами под глазами и Мечом Мечей в кулаке. Как бы они ни пытались крепиться-улыбаться, на лицах читалась обида. Как будто он их чем-то подвел. А может, так оно и было.
Зоб всегда втихомолку гордился, что о нем тепло отзываются. Мол, прямой, как резак и все такое. Между тем мертвые его друзья давным-давно числом превысили живущих, а за последние дни как будто скопом подняли чашу его авторитета. Трое из тех, кто мог бы попрощаться и напутствовать его теплее других, лежали в грязи на вершине холма, а еще двое — на задке его кибитки.
Он попробовал натянуть на них старое одеяло, но, как ни растягивай, квадратным оно не становилось. И сквозь истертую старую ткань жалкими бугорками проступали подбородки Жужела с Дрофдом, их носы и ступни. Такой вот саван для героев. Хотя хорошие одеяла нужны живым. Мертвым согреваться ни к чему.
— Поверить не могу, что ты уходишь, — признался Легкоступ.
— Да я уж сколько лет об этом говорил.
— Говорил. Но не уходил же.
Зобу оставалось лишь пожать плечами.
— А теперь вот да.
Для Зоба прощание с бойцами было сродни пожатию рук перед боем. Тот же острый прилив дружеского чувства. Хотя в эту минуту оно значило еще больше, потому как все знали, что это последний раз, а не просто опасались, что может таковым оказаться. Однако если не считать порывистых объятий, ощущение это было совсем иного рода. Друзья казались малознакомыми, чуть ли не чужими. Быть может, он сам для них сейчас вроде павшего товарища. Они просто хотят его похоронить, чтобы продолжать жить дальше. Для него нет даже рутинного ритуала склоненных голов над свежевырытой могилой. А есть лишь краткое прощание, похожее на предательство с обеих сторон.
— Так ты на представление, получается, не остаешься? — спросил Фладд.
— На поединок-то?
Или убийство, если называть вещи своими именами.
— Да нет. Я, пожалуй, крови понавидался. Ну что, дюжина твоя, Йон.
Йон оглянулся на Легкоступа, Фладда и Бека.
— Так мне с ними теперь и куковать?
— Ничего, обзаведешься еще кем-нибудь. Дело наживное. Несколько дней, и ты не заметишь, что кого-то не хватает.
Печально, но недалеко от истины. Так было всегда при потере одного или другого бойца. Представить сложно, но то же самое будет и с ним. Его забудут, как пруд забывает брошенный в него камень. Разойдутся по воде круги, и тебя уже нет. Канул. Такова природа человека — забывать.
Йон покосился на одеяло и то, что под ним.
— Если я умру, — проговорил он, — то кто же отыщет за меня моих сыновей…
— А ты не думал — может, тебе самому их отыскать? Отыщи их сам, Йон, расскажи им, кто ты есть, и исправь то, что не успел, пока еще силы есть.
Йон посмотрел себе под ноги.
— Не мешало бы.
Тишина, уютная, как заноза в заднице.
— Ну что, нам пора. Надо с Чудесницей держать наверху щиты.
— В самом деле, — согласился Зоб.
Йон повернулся и зашагал вверх по склону, покачивая на ходу головой. Легкоступ напоследок кивнул и заспешил следом.
— Всех благ тебе, воитель, — сказал Фладд.
— Да какой я теперь воитель. Отвоевался.
— Ничего, для меня ты всегда им останешься, — и захромал за первыми двумя.
Возле Зоба остался один лишь Бек. Паренек, с которым они не знакомы и двух дней, но который, видно, хочет сказать слова прощания.
Зоб со вздохом стал усаживаться на место возницы — медлительно, морщась от всевозможных ушибов, полученных за последние дни. Бек стоял внизу, сжимая обеими руками воткнутый в землю Меч Мечей в ножнах.
— Мне предстоит держать щит за самого Черного Доу, — сообщил он. — Это мне-то. А тебе ни разу не доводилось?
— Неоднократно. Ничего особенного. Просто держи круг, чтобы никто с него не сходил. Стой за своего вождя. Делай все по-правильному, как вчера.
— Вчера, — выговорил Бек, глядя неотрывно на колесо повозки, как будто прозревал всю землю насквозь и ему не нравилось то, что он видит на другой стороне. — Вчера я тебе сказал не все. Хотел, но…
Зоб обернулся на две застывших фигуры под одеялом. Вообще-то можно обойтись и без чьих-то исповедей. Тут и так веса целая телега, особенно если учитывать груз собственных просчетов. Но Бек уже говорил — монотонно зудел, как зависшая в духоте пчела.
— Я убил человека, в Осрунге. Но не от Союза, а одного из наших. Парня по имени Рефт. Он стоял и сражался, а я бежал и прятался, а его убил. — Он так и не отводил от колеса повлажневшего взгляда. — Проткнул его насквозь отцовским мечом. Принял его за человека Союза.
Ужас как хотелось тряхнуть поводья и уехать. Но, может, он, Зоб, мог чем-то помочь, и все его понапрасну потерянные годы принесли бы хоть кому-то какую-то пользу. А потому он, скрипнув зубами, нагнулся и положил ладонь Беку на плечо.
— Я знаю, тебя это жжет. Палит огнем. И, возможно, будет жечь всегда. Но знаешь, что грустно? Грустно то, что подобных историй за все годы я слышал-переслышал преизрядное количество. А тот, кто побывал в битве, на них и ухом не поведет. Таково это черное дело. Пекарь делает хлеб, плотники — дома, а мы вот делаем покойников. Все, что тебе дано, это принимать новый день, когда он наступает. Уживаться с ним. Так что попытайся как можно рачительней обходиться с тем, что тебе достается. Поступать по-правильному будет получаться не всегда, но можно пытаться. Поступил так один раз, пытайся поступить и в другой, и в следующий. По-правильному. А еще, оставайся живым.
Бек упрямо качнул головой.
— Я убил человека. Я ведь должен за это заплатить?
— Ты убил человека? — Зоб в комичной беспомощности всплеснул руками. — Но это же битва. Здесь кто как умеет. Одни выживают, другие гибнут, кто-то платит, кто-то нет. Обращай это себе на пользу. Пробуй.
— Но как? Я же поганый трус.
— Может быть. — Бек через плечо указал большим пальцем на труп Жужело. — А вон у меня герой. Скажи-ка, кому из вас лучше.
Бек судорожно вздохнул.
— Эйе. Наверно.
Он обеими руками подал Меч Мечей — длиннющую лопасть в ножнах. Зоб, подняв, бережно сунул его рядом с телом Жужела.
— Так ты его забираешь? Он завещал его тебе?
— Он завещал его земле. — Зоб понадежней пристроил железяку под одеялом, подальше от глаз. — Хотел, чтобы его похоронили с ним.
— Но как? — не понял Бек. — Это же меч Бога, упавший с небес? Я думал, он передается от одного к другому. Или он какой-нибудь… проклятый?
Зоб тряхнул поводья, поворачивая кибитку на север.
— Всякий меч — проклятье, парень. А ну пошла! — прикрикнул он на лошадь, и кибитка заколыхала вверх по дороге.
Прочь от Героев.
Кальдер сидел, глядя, как резвятся языки огня в яме.
Впечатление такое, что всю свою хитрость он использовал на то, чтобы протянуть несколько лишних часов. Именно лишних, потому что холод, голод и зуд во всех местах не прибавляли ничего, кроме тихого ужаса. И вот он сидел, пялясь через костер на Хлада, руки натерло веревкой, скрещенные ноги затекли, сырость проникала под штаны, отчего вконец закоченела задница.
Но когда несколько часов — это все, что тебе осталось, ты готов ради них на что угодно. Во всяком случае, он сделал бы сейчас не знаю что ради еще нескольких. Если б кто-то их предложил. Но похоже, никто. Подобно его амбициям, звезды в небе медленно угасали, истолченные в небесную пыль. Новый безжалостный день подкрадывался с востока к Героям. День, для него последний.
— Сколько еще до рассвета?
— Как наступит, — с ленцой отозвался Хлад.
Кальдер вытянул шею и пошевелил плечами, тоже затекшими. Всю ночь он провел со связанными руками в полудреме, где мельтешили кошмары, которые он припоминал теперь со слегка ностальгическим чувством.
— Может, ты мне хотя бы веревки на руках ослабишь? Развязать уж и не прошу.
— Как дело дойдет.
Черт, как все обрыдло. Какое разочарование. Сколь крылаты были надежды у его отца! «Все для вас, — говаривал он, одну руку держа на плече у Кальдера, другую на плече Скейла. — Вам править Севером». Какой бесславный конец для человека, всю жизнь мечтавшего стать королем. Помнить-то его будут, несомненно. За самую кровавую кончину во всей чертовой истории Севера.
Кальдер прерывисто вздохнул.
— Все-таки жизнь имеет свойство складываться не так, как мы представляем, правда?
Хлад с легким позвякиванием постучал перстнем по металлическому глазу.
— Порой. Но не часто.
— Вообще, жизнь, если вдуматься, редкостное дерьмо.
— Лучше не ожидать многого. Может, тогда будешь в конце приятно удивлен.
У Кальдера ожидания сверзились, можно сказать, с небесной высоты в бездну, но приятным удивлением что-то не пахло. Он поежился, вспомнив поединок Девяти Смертей с отцом. Визг и рев одуревшей от крови толпы. Звон щитов по краю круга. Кольцо держащих их мрачных названных. Чтобы никто не ушел до тех пор, пока не пролито достаточно крови. Он и не помышлял, что когда-нибудь сам будет биться так же. Биться и умирать.
— А за меня щиты кто держит? — спросил он невнятно, только чтобы заполнить тишину.
— Я слышал, Бледноснег вызывался, и еще старик Ганзул Белоглазый. Кажется, еще Коул Ричи.
— Все же не смог устоять в сторонке? Как-никак, я женат на его дочери.
— Все же не смог.
— Они и щиты небось попросили для того лишь, чтоб моей кровавой требухой толпу не забрызгало?
— Небось.
— Кровь, требуха… Забавно все же. Кислое неудовольствие у тех, на кого она попадает, и горькая потеря для тех, кто ее лишается. Где же здесь середина? Скажи мне.
Хлад пожал плечами. Кальдер пошевелил запястьями, чтобы эта самая кровь притекла к пальцам. Хорошо бы продержаться какое-то время, чтоб смерть хотя бы застала его с мечом в руке.
— Совет какой-то для меня есть?
— Совет?
— Ну да. Ты ж сам боец, если на то пошло.
— Если у тебя появится возможность, не колебайся. — Хлад разглядывал рубин на мизинце. — Милость и трусость — одно и то же.
— А отец у меня всегда говорил: ничто так не показывает силу, как милосердие.
— Не на круге.
И Хлад встал.
— Что, время? — спросил, протягивая запястья, Кальдер.
В луче рассвета гладко вспарывающий веревку нож розовато блеснул.
— Время.
— А нам что, просто ждать? — буркнул Бек.
Чудесница смерила его хмурым взглядом.
— Если хочешь, можешь сплясать, лучше чечетку с выходом. Народ, глядишь, развеселится.
Плясать не хотелось. Голый и пустой круг взрыхленной грязи по самому центру Героев выглядел неизъяснимо тоскливо. Вокруг выложенной камешками границы уже теснился люд. Вот в таком круге сходился в поединке с Девятью Смертями отец. Сражался и был сражен. И умер, да скверно так.
На стороне Доу держали щиты многие видные люди Севера. Помимо остатков дюжины Зобатого, на той стороне круга были Бродд Тенвейз, Кейрм Железноголовый и Глама Золотой, а рядом с ними целая куча названных. На противоположной стороне перетаптывались Коул Ричи и пара других стариков, по необходимости, а не по желанию. Незавидное зрелище в сравнении со стороной Черного Доу, если бы над ними, как утес над пригорками, не вздымался огромных размеров верзила.
— Это что еще за страшилище? — спросил вполголоса Бек.
— Стук Врасплох, — ответил шепотом Фладд. — Вождь всех земель к востоку от Кринны. Там живут кровавые люди-дикари, и я слышал, он из них — первейший.
За спиной исполина и вправду топталась стая дикарей: жуткие космы, кости в носах и ушах, лохмотья обвешаны черепами, лица раскрашены. Как нелюди из старинных песен, вроде той, где Шубал Колесо похищает дочь повелителя скал. Как там, кстати, заканчивается?
— Вон они, — хмыкнул Йон.
Негодующий ропот, пара-тройка крепких словечек, но в основном тишина. Толпа по ту сторону круга раздалась, и показался Хлад, волокущий под руку Кальдера. По сравнению с первым разом, когда Бек видел принца гарцующим на прекрасном скакуне перед пополнением Коула Ричи, спеси в Кальдере поубавилось. Но он по-прежнему ухмылялся — затравленно, жалко, но все же. Хлад выпустил его руку, а сам небрежно протопал семь шагов по грязи, оставив за собой цепочку заполняющихся водой следов, и занял место возле Чудесницы, приняв щит от кого-то сзади.
Кальдер стал поочередно кивать всем, стоящим у круга, как будто каждый — из числа его закадычных друзей. Кивнул и Беку. В прошлый раз эта улыбка была полна гордыни и насмешки, но видно, что-то с той поры произошло. Если Кальдер сейчас и посмеивался, то только над собой.
Бек в ответ тоже мрачно кивнул. Он знал, что такое глядеть в лицо смерти, и улыбаться при этом значило иметь кость. Да еще какую.
Кальдер был так напуган, что голова кружилась, и лица вокруг сливались в мутное пятно. Тем не менее встретить Великого Уравнителя он рассчитывал как его отец, как брат. С гордостью. Он прикрывался ухмылкой как щитом, кивая мелькающим, смазанным до неузнаваемости лицам так, будто они пришли к нему на свадьбу, а не на похороны.
Неудержимо тянуло говорить. Заполнять время околесицей. Все что угодно, чтобы гнать от себя мысли. Кальдер ухватил за руку Ричи, который не успел убрать ее за видавший виды щит.
— Ты пришел!
Старик избегал встречаться с ним взглядом.
— Меньшее, что я мог сделать.
— А по мне, так самое большее. Скажи Сефф… в общем передай ей, что я прошу прощения.
— Передам.
— И взбодрись давай. Это же не похороны, — он шутливо ткнул старика в ребра, — пока.
По толпе прокатилась волна смешков, отчего у принца почти прошло желание опростаться в штаны. Среди них был и мягкий смех откуда-то сверху. Кальдер поднял голову. О-па: Стук Врасплох. И как пить дать, на его стороне.
— Никак, держишь щит за меня?
Великан похлопал по крохотному деревянному кружку дубинкой-пальцем.
— А то.
— В чем же твой интерес?
— В столкновении мстительной стали и крови, орошающей жаждущую землю. В реве победителя и воплях гибнущего под ударами. Что может интересовать меня больше, чем зрелище, как люди отдают и берут все; как жизнь и смерть качаются на острие клинка?
Кальдер сглотнул.
— А почему на моей стороне?
— А тут места больше.
— А-а.
Вон оно что. Всего-то удобный пятачок, чтобы лицезреть его, Кальдера, умерщвление.
— Ну а ты? — спросил он у Бледноснега. — Ты здесь тоже из-за места?
— Я здесь ради тебя, ради Скейла и вашего отца.
— И я, — подал голос Ганзул Белоглазый.
После ненависти, которая на него обрушилась, эта малая толика верности была как глоток свежего воздуха.
— Мне… Слова эти в самое сердце, — сипло выдавил он.
Печальнее всего, что это правда. Он ткнул кулаком щит Белоглазого, пожал плечо Бледноснегу.
— В самое что ни на есть.
Однако время для объятий и повлажневших глаз стремительно уходило. По толпе пошел вначале шум, потом движение, держатели щитов раздались в стороны. Через прореху легкой, непринужденной походкой игрока, загодя сорвавшего главный куш, вошел протектор Севера, за которым реял черный штандарт, будто тень смерти. Он разделся до кожаного жилета, оставив незащищенными плечи и жилистые, в буграх шрамов руки. А на шее болталась цепь Кальдерова отца с подмигивающим алмазом.
Захлопали руки, загремели щиты, металл зазвенел о металл — все старались хоть мельком удостоиться одобрительного взгляда человека, давшего Союзу от ворот поворот. Радовались даже на Кальдеровом краю круга, и их едва ли можно винить, ведь им придется где-то кормиться после того, как Доу настругает его, горе-принца, плачущими ломтями.
— Так ты все же уцелел? — делано удивился Доу. — А то я беспокоился, как бы мой пес за ночь тебя не загрыз.
И он мотнул головой в сторону Хлада. Хохота было намного больше, чем заслуживала шутка, однако покрытое шрамами лицо Хлада осталось непроницаемым, как маска. Доу с волчьей улыбкой оглядел Героев, макушки которых в пятнах лишайника торчали над толпой, и раскрыл руки с растопыренными пальцами.
— Похоже, у нас тут круг как на заказ? Вот это площадка так площадка!
— Эйе, — откликнулся Кальдер.
Вот, пожалуй, и вся бравада, которую он мог себе позволить.
— Обычно такие схватки проходят по заведенному ритуалу. — Доу тер один палец о другой. — Излагается достойная поединка причина, перечисляются титулы и родословная именитых поединщиков и так далее, но эту часть мы, наверно, опустим. Суть нам и без того ясна. А что у тебя нет родословной, это и так всем известно.
Снова смех, и Доу опять растопырил руки.
— А если я сейчас начну перечислять имена всех, кого я положил в грязь, то мы так никогда и не начнем!
Дружный раскат смеха и хлопанье по бедрам — эдакое мужское одобрение. Похоже, Доу выдавал себя не только за лучшего бойца, но и за лучшего острослова, играя при этом на чужом поле. И вообще победители всегда срывают больше хохота, а у Кальдера с шутками что-то не ладилось, как отшибло. Может, потому, что мертвым не до смеха. Поэтому он просто стоял, пока толпа более-менее не утихла и не стало снова слышно дуновение ветра над грязью, хлопанье черного штандарта, птичий щебет на верхушке камня.
Доу вздохнул.
— К сожалению, я вынужден был послать в Карлеон за твоей женой. Она же была за тебя заложницей, разве нет?
— Оставь ее в покое, мерзавец! — гаркнул Кальдер, давясь гневом. — Она ни к чему не причастна!
— Ты здесь никто, и не указывай, что мне делать — понял, гавненыш? — Доу сплюнул в грязь. — Наполовину я за то, чтобы ее сжечь. Удостоить кровавого креста — так просто, язви ее, чтоб неповадно было. Разве твой отец в прежние-то времена не любил делать именно так? Но я могу позволить себе великодушие. Закрою, пожалуй, на это глаза. Из уважения к Коулу Ричи, поскольку он — единственный человек на Севере, который по-прежнему, язви его, делает то, что говорит.
— Премного благодарен, — пробурчал Ричи, все так же не глядя Кальдеру в глаза.
— Все же, несмотря на мою репутацию, я не такой уж любитель вешать женщин. Глядишь, помягчаю, так меня станут звать Белым Доу!
И опять смех. Доу топнул и нанес воздуху несколько кулачных ударов, да таких быстрых, что и не сочтешь, сколько.
— Так что, видно, придется убить тебя дважды, чтобы как-то это упущение восполнить.
Что-то ткнуло Кальдера под ребра. Рукоять его меча — с виноватым видом его протягивал Бледноснег.
— А, ну да. У тебя совет какой-нибудь есть? — спросил Кальдер.
Он надеялся, что старый воин знающе сощурится и выдаст какое-нибудь острое как бритва замечание, что Доу-де долго возится с острием, или немного лишнего наклоняет плечо, или же ужас как уязвим для режущего бокового удара.
Но тот лишь выдохнул и сказал:
— Это же хренов Черный Доу.
— Точно. — Кальдер сглотнул кислую слюну. — И на том спасибо.
Какое разочарование. Он вынул меч, постоял в нерешительности с ножнами, отдал их обратно. Вряд ли они ему понадобятся. Болтовней из этого не выбраться. Надо как-то драться. Кальдер сделал глубокий вдох и шагнул вперед, чавкнув по грязи изношенным стирийским сапожком. Всего лишь шажок через кольцо из голышей, а сил ушло, как никогда в жизни.
Доу покачал головой и вынул меч — неторопливо, с легким шелестом металла.
— Это меч Девяти Смертей. Я сразил его как мужчина мужчину. Ты знаешь. Ты там был. Так сколько ты надеешься выстоять против меня, недоносок?
Глядя на это длинное серое лезвие, Кальдер вовсе не считал, что выстоит так уж долго.
— Я же тебя предупреждал: будешь играть в свои игры, дело запахнет скверно.
Доу мрачным взглядом окинул лица.
— Так нет же, надо было тараторить о мире. Потихоньку подвирать, подсирать, подсиживать. Надо было…
— Заткни свою сраную дырку и приступай к делу! — провопил Кальдер. — Старая ссака-зануда!
Пошел ропот, за ним по нарастающей хохоток и скрежет металла, от которого заныло внизу живота. Доу пожал плечами и тоже сделал шаг вперед. Ближние потеснились, стуча краями смыкающихся щитов. Круглая стена из ярко размалеванного дерева. Зеленые листья, драконьи головы, реки в разливе, орлы в полете. Некоторые исцарапаны и побиты от работы последних дней. Круг голодных лиц с насмешливо или злобно оскаленными зубами, глаза горят от предвкушения. Вот Кальдер, а вот Черный Доу, и непременно быть крови.
Ему бы лучше думать о том, как выбраться отсюда живым. Бросаться, финтить, работать ногами и всякое такое. Ведь есть же, в конце концов, хоть какая-то надежда? Когда дерутся двое, надежда есть всегда. Но ему думалось только о лице Сефф, какое оно красивое. Если бы можно было повидаться с ней снова, всего разок. Сказать, как он ее любит, или чтобы она не беспокоилась, или чтобы забыла его и жила своей жизнью, или другое какое дерьмо. Отец всегда говорил ему: «Человек постигается в том, как он смотрит в лицо смерти». Похоже, он, Кальдер, на поверку все-таки сентиментальный хренчик. Может, все становятся такими под конец.
Он поднял меч, выставил чуть вперед открытую руку, как, кажется, учили. Надо атаковать. Так сказал бы Скейл: если ты не нападаешь, то проигрываешь. Кальдер запоздало понял, что рука у него дрожит.
Доу оглядел его снизу доверху и сверху донизу, беззаботно опустив меч, и мрачно усмехнулся:
— Да, не каждый поединок достоин воспевания.
И метнулся вперед, подсекая взмахом запястья. Летящему навстречу клинку Кальдер не удивился: в конце концов, на то он и поединок. Но даже к этому нехитрому выпаду принц был не готов. Он подался на шаг назад, и клинок Доу жахнул с такой ввергающей в оторопь силой, что чуть не выбил меч из руки. От неожиданности Кальдер споткнулся, махая свободной рукой в попытке удержать равновесие. Всякая мысль об атаке оказалась вмиг парализована щемящим желанием выжить, уцелеть хотя бы еще на секунду.
К счастью, щит Ганзула Белоглазого уперся ему в спину и уберег от недостойного падения в грязь, подтолкнув в вертикальное положение как раз когда настала пора отскочить от очередного броска Доу. Звонкий удар, и меч Кальдера податливо прогнулся в другую сторону под глумливое улюлюканье. Кальдер отступил, стремясь проложить между ними как можно большее расстояние, но размер круга щитов, увы, незыблем. В этом-то все и дело.
Они медленно кружили — Доу с легкой грацией, плавно покачивая лезвием, дерзкий и по-хозяйски уверенный на смертельном поединке, как его противник у себя в будуаре. Кальдер делал неуверенные шаги годовалого дитяти, едва научившегося ходить; рот у него был открыт, а сам он, ежась, рабски вторил любому мелкому поддразниванию Доу. Гвалт стоял оглушительный, над толпой курился пар от дыхания; зрители орали, свистели и улюлюкали в знак поддержки, ненависти…
Кальдер зажмурился, на секунду ослепленный. Доу заставил его развернуться так, что восходящее солнце сквозь дыры в изорванном штандарте кольнуло лучами прямо в глаза. Он заметил, как блеснул металл, беспомощно взмахнул мечом, почувствовал тупой удар по левому плечу, от которого его крутануло, и слабо взвизгнул в ожидании смертной муки. Но выпрямился и потрясенно увидел, что кровь из него не хлещет. Оказывается, Доу шмякнул его плашмя. Играл, стало быть. Делал из него посмешище.
По толпе прокатился смех, подхлестнув в Кальдере что-то похожее на злость. Он скрипнул зубами и поднял меч. Если не нападаешь, то проигрываешь. Он кинулся на Доу, но под ногами так скользило, что бросок вышел смазанным, без остроты. Доу сместился вбок и поймал клинком неверный удар пыхтящего принца. Скрежетнули друг о друга клинки, сомкнулись рукояти.
— Мозгляк, язви тебя, — процедил Доу.
И отшвырнул Кальдера, как какую-нибудь муху; каблуки безнадежно заскользили по грязи, и он врезался в круг щитов. На стороне Доу народ оказался не таким благожелательным, как Ганзул. Чей-то щит двинул Кальдера по затылку, и он плашмя полетел вперед. Несколько секунд он не мог видеть, не мог дышать, кожа горела. Он кое-как поднялся на колени — руки-ноги как деревяшки, круг грязи кренится туда-сюда, бурлят и бубнят насмешливые голоса.
Меча при нем не было. Кальдер потянулся за ним, но тут в поле зрения возник сапог и вдавил руку в холодную грязь, брызнувшую в лицо. Он резко вздохнул, скорее от потрясения, чем от боли. А потом пришла и боль, когда Доу крутанул каблук, вминая пальцы Кальдера глубже в слякоть.
— Принц Севера?
Острие меча кольнуло шею, подняло голову принца к яркому небу, он беспомощно забарахтался на четвереньках.
— Ох и морока с тобой, мальчик мой.
Кальдер задохнулся: острие оставило посредине подбородка жгучий надрез.
Доу с победно воздетыми руками бежал по кругу трусцой, все тянул представление, а над щитами позади него ржали, корчили рожи, ярились, исходили ликующими криками. «Чер-ный Доу! Чер-ный Доу!» — задавал тон скандированию Тенвейз, Золотой с Хладом стояли и хмурились, а за спинами у них в такт взметался частокол оружия.
Кальдер вынул из слякотной жижи дрожащую руку. На выбитые суставы с подбородка стекали черно-красные струйки.
— Поднимайся! — крикнул откуда-то сзади сердитый голос — кажется, Бледноснега. — Вставай, ну!
— Зачем? — шепнул принц земле.
Стыд-то какой. Старый головорез забьет его насмерть, на потеху лающей толпе чванливых болванов. Может, оно и поделом, но от этого ни позор, ни боль меньше не становится. Кальдер окинул взглядом круг, отчаянно ища выхода. Но не было его среди топающих башмаков, лупящих кулаков, истошно орущих ртов, громыхающих щитов. Никакого выхода, кроме крови.
Он глубоко подышал, пока мир не перестал вертеться, левой рукой подтянул из грязи меч и медленно-медленно поднялся на ноги.
Может, и не стоило показывать слабость — ну а как он мог выглядеть лучше, чем себя на самом деле чувствовал? Кальдер попытался вытряхнуть из головы хмарь. Ведь надежда есть? Надо атаковать. Но как он устал. Уже. Именем мертвых, как болит сломанная рука, холодная до самого плеча. Доу щегольски подкинул меч высоко вверх, ненадолго раскрывшись в порыве показной удали. Вот он, момент. Ударить, спастись, и даже заработать место в песнях. Кальдер напряг для рывка свинцовые ноги, но Доу уже схватил меч на лету левой рукой и стоял наготове, со всей заслуженной воинской удалью. Они стояли друг к другу лицом, толпа медленно затихала, кровь стекала по рассеченному подбородку Кальдера и капала с шеи.
— Твой отец, если мне не изменяет память, умер прескверно, — сказал Доу. — На круге ему всмятку размозжили голову.
Кальдер стоял молча, накапливая силы для броска, прикидывая расстояние между ними.
— Можно сказать, и лица не осталось, когда с ним разделался Девять Смертей.
Прыжок вперед и удар с размаху. Сейчас, пока он разглагольствует. Когда дерутся двое, надежда есть всегда. А Доу все склабился, все изгалялся:
— Дурная смерть. Однако ты не беспокойся, я…
Кальдер прыгнул; клацнули зубы, когда сапог выбил фонтан жижи, а меч взлетел и обрушился на череп Доу. Раздался шлепок: Доу схватил руку принца и сокрушил сжимающий рукоять кулак, крутанув Кальдера так, что клинок безобидно уставился, подрагивая, в небо.
— …я позабочусь о том, что твоя будет хуже, — закончил он фразу.
Кальдер сломанной кистью неуклюже обхватил Доу плечо, бессмысленно возя по отцовской цепи. Однако большой палец все еще действовал, и он ногтем царапнул щеку Доу, выдавив бусинку крови; он рычал, силясь проделать дырку там, где у противника когда-то было ухо. И в этом рыке были все его разочарование, все отчаяние, весь гнев. Найти ногтем край шрама, обнажить зубы, и…
В ребра с глухим стуком саданула рукоять меча Доу, и боль пронзила до корней волос. Впору завопить, но не оставалось запаса воздуха: он весь вышел одним жгучим сиплым выдохом. Кальдер, пошатываясь, согнулся, рот обожла желчь и тягучей ниткой повисла с окровавленной губы.
— Думал, что ты большой мыслитель? — Доу поднял принца за руку, чтобы прошипеть это прямо в лицо. — Что у тебя получится выпендиваться передо мной на круге? Что-то видок у тебя не совсем умный, а?
Рукоять с хрустом вдавилась в ребра, едва принц успел вдохнуть, и от этого тут же снова вышел весь воздух, а Кальдер обвис, как сырая овчина.
— Верно я говорю? — возгласил Доу.
Толпа взорвалась гоготом, плевками, яростным шипеньем и стуком щитов, требуя крови.
— На кость, — Доу кинул меч, и его за рукоять поймал Хлад.
— Встань, хренота, — рука Доу прочно сомкнулась у Кальдера на горле, быстро и окончательно, как медвежий капкан. — Хотя бы раз в жизни, встань прямо.
Он железным движением выпрямил Кальдера, у которого подгибались колени, а невредимая рука ватно висела с бесполезным мечом. Какое там шевелиться, тут и дышать нельзя. Как до ужаса неприятно, когда тебе перехватывает горло — не сравнить ни с чем. Кальдер беспомощно извивался. Во рту стоял вкус блевотины. Лицо горело огнем. Момент кончины, даже когда видишь его приближение, всегда неожиданен. Всегда думаешь, что ты особенный, что именно для тебя последует отсрочка, помилование. Но так не бывает. Особенных нет. Доу сжал крепче, хрустнуло в шее. Глаза готовы были выскочить. Все озарилось неестественно ярким сиянием.
— Ты думаешь, это конец, собака? — щерился Доу, приподнимая Кальдера едва ли не с ногами. — Нет, я только начинаю, пес…
Резкий треск, фонтан крови, темные сполохи по небу. Кальдер качнулся назад, втягивая воздух освободившимся горлом. Рука с мечом тоже высвободилась, а сам он чуть не упал под тяжестью Доу, который рухнул навзничь сначала на него, а потом лицом в грязь. Кровь хлестала из расколотого черепа, обдавая ноги Кальдера.
Время застыло.
Все голоса словно захлебнулись коротким кашлем, и круг замер во внезапной, глубочайшей тишине. Беззвучии. Все уставились на рану в затылке Черного Доу. Среди всех этих лиц с раззявленными ртами выделялся хмуростью Хлад с мечом Девяти Смертей в кулаке. Серое лезвие густо обагряла кровь Черного Доу.
— Я не пес, — вымолвил Хлад.
Кальдер встретился взглядом с Тенвейзом. У обоих приоткрылись рты, оба лихорадочно прикидывали. Тенвейз был человеком Черного Доу. Но Доу больше нет, и все переменилось. Левый глаз Тенвейза подергивался.
Если выдается возможность, не колебайся. Кальдер ринулся, чуть не падая, и меч его уже опускался на Тенвейза, пока тот, выпучив глаза, лез за своим. Он хотел вскинуть щит, но тот сцепился со щитом соседа, и клинок принца раскроил его облезлую личину до носа, забрызгав кровью тех, кто стоял рядом. Такое, казалось бы, только в сказках бывает: слабый боец побивает силача без труда, одной левой. Если слабак, понятное дело, при этом с обнаженным мечом.
Бек оглядывал круг, когда Хлад мощно дернулся. Бек видел, как молнией взблескивает лезвие и распахнутыми глазами смотрел, как Доу валится в грязь. Аж мурашки по коже. Опомнившись, Бек схватился за меч, но его остановила ладонь и голос Чудесницы:
— А ну стой.
Бек съежился, когда на него с мутными, дурными глазами замахнулся Кальдер. Что-то щелкнуло, брызнула кровища, в том числе и на лицо Беку. Он хотел вырвать руку из ладони Чудесницы, выхватить-таки меч, но его оттянул Легкоступ.
— Правильность у каждого своя, — прошипел он ему на ухо.
Кальдер стоял, покачиваясь — рот широко открыт, сердце лупит так, что кажется, сейчас лопнет голова, взгляд скачет с одного ошеломленного лица на другое. Вот забрызганные кровью карлы Тенвейза, вот Глама и Железноголовый в окружении названных. А вот телохранители самого Доу и среди них Хлад, по-прежнему с мечом, раскроившим Доу голову. Круг вот-вот взорвется кровавой оргией, и кто выйдет из нее живым, остается лишь гадать. Наперед известно одно: он — уж точно нет.
— Ну, кто на меня?! — не сказал, а крякнул он.
И шагнул в сторону людей Тенвейза. Пора со всем этим кончать. Скорей бы уж.
Но те лишь отшатнулись, как будто бы он, Кальдер, был самим Скарлингом. Вот это номер. Отчего бы? Отчего, стало ясно, когда рядом пала гигантская тень, а на плечо легла такая тяжесть, что Кальдер чуть не сел. Огромная лапища Стука.
— Хорошо сделано. Чисто, — мягко сказал исполин, — и по справедливости. Ибо в войне справедливо все, что ведет к победе, а величайшая победа та, что дается наименьшим числом ударов. Бетод был королем северян. И кому, как не его сыну, надлежит его сменить. Я, Стук Врасплох, вождь Ста племен, стою с Черным Кальдером.
То ли чужеземец полагал, что все, у кого здесь высокое положение, по умолчанию носят титул «Черный», или он думал, что так непременно захочет назваться сам Кальдер, или просто счел это уместным — кто его знает. Во всяком случае, прозвище мгновенно приладилось.
— И я.
На другое плечо Кальдеру легла рука Коула Ричи, а из-за спины возникло его широко улыбающееся лицо с седой щетиной.
— Я стою с моим сыном. С Черным Кальдером.
Еще бы: теперь гордый отец, чего бы не поддерживать. Доу мертв, и все меняется.
— И я.
С другой стороны подступил Бледноснег, а с ним Ганзул — и внезапно все слова, которые Кальдер считал брошенными на ветер, а семена погибшими и забытыми, распустились изумительным цветом.
— И я, — кивнул, выходя из круга своих людей, Железноголовый.
— И я, — заторопился выскочить Глама Золотой — еще не хватало, чтобы соперник его опередил, — я за Черного Кальдера!
— Черный Кальдер! — буйствовал вокруг люд, понукаемый вождями.
Крик перерастал в скандирование:
— Чер-ный Каль-дер!
Как будто это единственное, чего всем всю дорогу хотелось. Чего все ждали.
Хлад присел и стащил с головы Доу спутанную цепь. Держа на одном пальце, он протянул ее Кальдеру; покачивался алмаз, из-за крови наполовину ставший рубином.
— Похоже, победа за тобой, — сказал Хлад.
Несмотря на несносную боль, Кальдер нашел в себе силы выдавить ухмылку:
— Похоже. Но в самом ли деле?
Остатки дюжины Зобатого выскользнули из толчеи незамеченными. Чудесница по-прежнему крепко держала Бека за руку, а Легкоступ за плечо. Они уволакивали его прочь от круга, мимо дикоглазых людей, рвущих на куски штандарт Черного Доу. Сзади шли Йон с Фладдом. Уходили не только они. Когда боевые вожди Доу, спотыкаясь, лезли через его труп целовать задницу Черному Кальдеру, стали разбредаться и прочие. Те, кто чуял, куда дует ветер и прикидывал, что если вовремя не уйти, то он их сдует прямиком в грязь. Те, кто были заодно с Доу или имели счеты с Бетодом и не хотели испытать на себе милосердие его сына.
Они остановились в длинной тени камней, Чудесница, прислонив к глыбе щит, осмотрительно огляделась, но похоже, у народа свои заботы и в их сторону никто не глядел.
Она полезла под плащ, что-то оттуда вынула и шлепнула в руку Йона.
— Это тебе.
Йон, смыкая ручищу, в которой что-то позвякивало, даже слегка осклабился. Примерно то же досталось Легкоступу, за ним Фладду. Затем она протянула что-то Беку. Кошелек. И содержимое, судя по округлости, немалое. Бек стоял, неотрывно на него глядя, пока Чудесница не сунула ему этот кошель под нос.
— Тебе половина положена.
— Нет, — сказал он хмуро.
— Пойми, ты ведь новичок. Половина, это более чем…
— Мне не надо.
Теперь хмурились уже они.
— Ему, видите ли, не надо, — ухмыльнулся Легкоступ.
— Мы должны были…
Бек сам толком не знал, что они должны были делать.
— …поступить по-правильному, — выговорил он неловко.
— Поступить как? — От желчной насмешки у Йона перекосилось лицо. — А я-то надеялся, что слышал эту дерьмовщину в последний раз. Двадцать лет в этом черном деле и не огребаю за него ничего, помимо шрамов, и тут какой-то сопляк будет меня поучать, что правильно, а что нет!
Он сделал шаг к Беку, но Чудесница остановила его тычком в грудь.
— Что, интересно, правильного в том, что мертвых у нас теперь больше, чем живых? — Голос у нее был тихим, без гнева. — А? Ты знаешь, скольких друзей я потеряла за последние несколько дней? Что в этом правильного? Доу был обречен. Так или иначе, об-ре-чен. И что, нам надо было за него биться? Чего ради? Для меня он никто. Не лучше, чем Кальдер или кто-то там еще. И ты говоришь, что мы должны за них умирать? А, Красный Бек?
Бек секунду-другую молчал, приоткрыв рот.
— Я не знаю. Но денег мне не надо. Да и чьи они вообще?
— Наши, — ответила она, твердо глядя ему в глаза.
— Это неправильно.
— Тоже резак, что ли? — Чудесница медленно кивнула, и глаза у нее сделались усталыми. — Что ж, удачи тебе с этим. Оно тебе пригодится.
У Фладда вид был немного виноватый, но кошелька обратно он не отдал. Легкоступ с улыбочкой сел, скрестив ноги на лежащем щите, и напевал песенку о добрых и благородных делах. Йон с хмурой сосредоточенностью пересчитывал содержимое кошеля.
— А как бы на нашем месте поступил Зобатый? — негромко спросил Бек.
Чудесница пожала плечами.
— Да какое нам дело. Зобатого нет, ушел. Мы сами теперь должны за себя отвечать.
— Эйе. — Бек поочередно оглядел их лица. — Ну ладно.
И пошел прочь.
— Ты куда? — окликнул Фладд.
Ответа не последовало.
Он прошел мимо Героев, зацепив плечом древний камень. Перемахнул через каменную кладку стены, направляясь вниз по склону на север, стряхнул с руки щит, да так и оставил его лежать в высокой траве. По дороге он миновал кучку людей, которые оживленно спорили. Вот один вынул нож, а другой попятился с поднятыми руками. Паника распространялась вместе с новостями. Гнев и страх, тревога и восторг.
— Эй, ты оттуда? Что там случилось? — жарко спросил кто-то, схватив его за плащ. — Доу победил или нет?
Бек стряхнул его руки.
— Не знаю.
И зашагал быстро, едва не срываясь на бег, вниз по холму и вдаль. Прочь отсюда. Он знал лишь одно: эта жизнь не для него. Быть может, в песнях героев и много, но здесь единственные герои — это камни.
Финри отправилась туда, где лежат раненые, чтобы заниматься тем, что и положено по окончании битвы женщине. Успокаивать иссушенные глотки, поднося воду к жаждущим губам. Перевязывать раны полосками ткани, щедро оторванными от подола собственного платья. Утешать умирающих тихим пением, что напоминает им о матери.
Вместо этого она стояла как вкопанная. Потрясенная бездумным, заунывно монотонным хором плача, стенаний, вытья, неумолчного бреда. Мухами, нечистотами, пропитанными кровью простынями. Спокойствием сестер, плывущих среди человеческих обломков отрешенно-безмятежными белыми призраками. А более всего числом. Числом тех, кто рядами лежали на койках, убогих тюфяках или просто на холодной земле. Роты их. Батальоны.
— Как видите, больше дюжины, — указал ей молодой хирург.
— Да здесь их сотни, — сдавленно выговорила она, борясь с попыткой зажать нос.
— Вы меня не так поняли. Я о количестве палаток. Вы умеете менять повязки?
Если есть на свете такое понятие, как романтическая рана, то здесь ему не было места. Каждый слой марли обнажал более свежую, истекающую гноем нелепицу. Отхваченные ползада, вмятую челюсть почти без зубов и половины языка, руку с аккуратно срезанной пятерней или только с большим и указательным пальцами, проткнутый живот с вытекающей мочой. Одному человеку прорубило затылок и он мог лишь лежать без движения вниз лицом, тихо сипя. Когда Финри проходила мимо, он проводил ее взглядом, под которым она вся похолодела. Тела освежеванные, опаленные, изломанные под странными углами, внутренности вывернуты на обозрение. Раны, которые будут губить этих людей, покуда они живы. И превращать в страдальцев тех, кто этих людей любит.
Она старалась сосредоточиться на работе, уж какой бы та ни была — разматывала-наматывала повязки; шевеля губами от усердия, дрожащими пальцами возилась с узлами. Пытаясь не слышать шепотов о помощи, которую она не знала как оказать. И которую оказать не мог никто. Красные пятна проступали на новых повязках зачастую до того, как она успевала их закончить, и росли, росли, а она сдерживала слезы и тошноту, и так от одного раненого к другому. И еще к одному, у которого по локоть отрублена левая рука, левая часть лица скрыта под повязками, и…
— Финри.
Она взглянула и с холодным ужасом поняла, что это полковник Бринт. Они неотрывно смотрели друг на друга, казалось, целую вечность, в жуткой тишине, в этом жутком месте.
— Я не знала…
— Вчера, — сказал он просто.
— Вы…
Она чуть не спросила, в порядке ли он, но вовремя осеклась. Ответ был до ужаса очевиден.
— Вам нужна…
— Вы что-нибудь слышали… об Ализ?
От одного лишь этого имени у Финри свело живот. Она покачала головой.
— Вы были с ней. Где вас удерживали?
— Я не знаю. На мне был колпак. Меня вытащили оттуда и отправили обратно.
И как рада она была, что там, в темноте, остается Ализ, а не она сама.
— Где она может быть сейчас, я не знаю…
Хотя догадываться на этот счет она могла. Быть может, и Бринт тоже. Может, он все это время изводил себя мучительными раздумьями.
— Она что-нибудь говорила?
— Она была… очень храбра.
Финри удалось выжать подобие улыбки. Вот для чего ты приспособлена, да? Для вранья и притворства.
— Она сказала, что любит вас.
Финри неловко положила ладонь ему на руку. Единственную, что у него осталась.
— Сказала… не беспокоиться.
— Не беспокоиться, — повторил он глухо.
Он уставился на нее залитым кровью глазом. Трудно сказать, как на него действует это пошловато-банальное увиливание от вины — утешает ли, выводит из себя, или же он просто не верит ни единому слову этой белиберды.
— Уж мне хотя бы знать.
Знание ему не поможет. Как не помогало ей.
— Я так сожалею, — прошептала она, не в силах на него смотреть. — Я пыталась… Делала все, что могла, но…
По крайней мере, это правда. Ведь так? Она еще раз, напоследок, легонько пожала вялую руку Бринта.
— Мне надо… принести еще чистых тряпиц…
— Вы вернетесь?
— Конечно, — сказала она, нетвердо поднимаясь и не зная, правду она говорит или нет, — разумеется, я вернусь.
Финри чуть не споткнулась, спеша убежать поскорей из этого кошмара, снова и снова благодаря судьбу, что та избрала для спасения именно ее. Изнуренная невольной епитимьей, она побрела вверх по холму, в сторону ставки отца. Мимо пары капралов, пьяно отплясывающих под визгливую скрипку; мимо женщин, рядком стирающих в ручье рубахи. Мимо солдат, оживленно выстроившихся за королевским золотишком. Вдали виднелся казначей, с чопорным видом раздающий благородный металл. На дальнем конце расположения, как чайки на рыбьи кишки, слетались торговцы, разномастные жулики и сводники, смекая, что наступивший мир вскоре оставит их не у дел, а на их месте расцветет, будь он неладен, честной народ. Ему только дай волю.
Невдалеке от амбара она миновала генерала Миттерика, чинно шествующего в сопровождении штабных сошек; он церемонно ей поклонился. Финри сразу почувствовала: что-то не так. Обычно на лице у него невыносимое самодовольство, бессменное, как солнце и луна, а тут… На низеньком пороге амбара появился Байяз, и ощущение стало еще более тревожным. Маг посторонился, галантно давая ей пройти, со всем самодовольством, какого не хватало Миттерику.
— Фин.
Отец стоял один посреди скупо освещенной комнаты. Дочь он встретил слегка сконфуженной улыбкой.
— Ну вот, свершилось.
Он сел в походное кресло, утомленно вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу на мундире. В дневное время за последние двадцать лет он это делал впервые, даже при ней.
Финри вышла обратно на воздух. Байяз отдалился от амбара не более чем на дюжину шагов и тихо разговаривал со своим кудрявым прихлебателем.
— Вы! Мне нужно с вами поговорить!
— Да неужто? А мне, знаете ли, с вами. Какое великолепное совпадение.
Первый из магов обернулся к прислужнику.
— Значит, как условились: забирай деньги и… в общем, шли за паяльщиками.
Слуга отвесил почтительный поклон и удалился.
— Ну, так чем могу…
— Вы не посмеете его сместить.
— А мы, извините, говорим о…
— Моем отце! — бросила она. — Насколько вы знаете.
— А я, знаете, его не смещал, — Байяз как будто забавлялся, — вашему отцу хватило такта и здравого смысла подать в отставку.
— Да он лучше всех справлялся с задачей! — Финри не без труда сдерживала себя, чтобы не вцепиться магу в лысую макушку. — Единственный, кто сделал хоть что-то, чтобы ограничить эту бессмысленную бойню! Этот ваш надутый болван Миттерик? Да он вчера положил попусту половину своей дивизии! Королю нужны люди, которые…
— Королю нужны люди, которые повинуются.
— У вас нет таких полномочий! — взвилась Финри. — Мой отец, между прочим, лорд-маршал с креслом в Закрытом совете, и отстранить его может только сам король!
— Ах-ах, стыд-то какой. Упразднен, низложен. Правилами того самого правительства, которое сам же и назначал.
Байяз, выпятив нижнюю губу, деловито полез в карман плаща. Оттуда он извлек свиток с тяжелой красной печатью.
— Ну тогда, наверное, и этот документ не имеет никакого веса.
Он вкрадчивым движением развернул тихо потрескивающий пергамент. Неожиданно для себя Финри присмирела и сосредоточенно затихла, а маг, откашлявшись, огласил:
— Есть надежда, — пояснил Байяз, — что отсюда ваш муж будет выполнять новые обязанности в качестве лорда-губернатора Инглии.
Байяз перевернул пергамент обратной стороной и поднес ближе к ее глазам; Финри впилась взглядом в узорчатые литеры поистине королевской каллиграфии, как скряга в ларец с драгоценностями.
— Посудите сами, как могла не тронуть короля такая преданность, такая отвага и самоотверженность, какие проявил полковник Брок? Лорд Брок.
Байяз подался ближе.
— Не говоря уже о храбрости и упорстве его супруги, которую захватили северяне, но она ткнула Черного Доу в глаз и потребовала выпустить шестьдесят пленных. Уж тут-то его августейшему величеству надо было состоять исключительно из камня, чтобы не растрогаться. Но он не таков, смею вас заверить. Да и не он один, если на то пошло, а и большинство мужчин. И он плакал, когда читал рапорт, описывающий героическую атаку вашего супруга на мост. Рыдал. А потом приказал немедля составить эту вот бумагу и подписал ее в течение часа.
Маг подался еще ближе, так, что Финри чувствовала на лице его дыхание.
— Осмелюсь сказать… Если внимательно изучить этот документ… то можно увидеть следы слез его величества… окропляющие сей пергамент.
Впервые с того момента, как был извлечен этот свиток, Финри оторвала от него взгляд. Байяз был так близко, что она различала каждую сединку в его бороде, каждое бурое старческое пятно на плеши, каждую морщину.
— Чтобы доставить такую бумагу в один конец, нужна неделя. Еще неделю эдикт будет идти назад. А прошел всего день с небольшим, когда…
— Можете считать это магией. Туша его величества может действительно пребывать в неделе пути в Адуе, но правая-то его рука?
Словно в доказательство Байяз поднял руку.
— Правая-то рука у него несколько ближе. Хотя стоит ли об этом теперь рассуждать, — он с огорченным вздохом отошел и начал сворачивать пергамент. — Коли вы говорите, что у меня нет полномочий, я сожгу эту никчемную бирюльку. А что мне остается?
— Стойте! — Финри едва сдержалась, чтобы не выхватить у него свиток. — Не надо.
— То есть вы не возражаете против отставки вашего отца?
Финри прикусила губу. Война — это ад и все такое, но она предоставляет возможности.
— Он подал в отставку.
— В самом деле? — Байяз радушно улыбался, но зеленые глаза блестели жестко, изумрудными пуговицами. — Вы снова меня удивляете. Мои искренние поздравления с поистине невероятным взлетом вашего мужа. Ну и понятно, вашим собственным… Госпожа губернаторша.
Свиток он держал на отлете за краешек. Она взялась за другой. Но он не выпускал.
— Однако помните. Людям нравятся герои, но на их место всегда находятся новые. Одним лишь пальцем одной руки я сотворяю вас. И одним же, но другой, — он пальцем поддел ее за подбородок, вызвав в шее прострел боли, — я могу повергнуть вас в прах.
Финри сглотнула.
— Я понимаю.
— Ну тогда желаю вам хорошего дня!
И Байяз, вновь цветя улыбкой, выпустил и ее, и свиток.
— Прошу передать эту счастливую новость вашему супругу. Хотя вынужден вас просить: держите ее пока между собой. Люди могут не так отнестись, не так понять — как, кстати, и вы поначалу — как действует магия. А я передам назначение вашего мужа его величеству вместе с известием, что сделал предложение. Идет?
— И даже очень, — сказала Финри, прокашлявшись.
— Мои коллеги в Закрытом совете ужасно обрадуются, что дело решилось столь быстро. Когда ваш муж поправится, вам предстоит посетить Адую. Формальности назначения. Парад, вроде того. Часы помпезности в Кругу лордов. Завтрак с королевой. А вам, — Байяз, взыскательно приподняв бровь, отвернулся, — я настоятельно рекомендую приобрести из одежды что-нибудь получше. С эдаким героическим оттенком.
Чистая комната, свет из окна струится на кровать. Никаких тебе стенаний. Крови. Недостающих конечностей. И ничего не знать не так уж плохо. Даже хорошо, кому везет. Одна рука пряталась под покрывалом, другая — костяшки в подживших царапинах — лежала на простынях, приподнимаясь и опадая вместе с дыханием.
— Гар.
Он закряхтел, затрепетали ресницы.
— Гар, это я.
— Фин, — он потянулся кончиками пальцев к ее щеке. — Ты пришла.
— Ну а как же. — Она взяла его ладонь в свою. — Ты как?
Он шевельнулся, поморщился, тускло улыбнулся.
— Честно сказать, не очень… Но я чертовски везучий. Просто чертовски, оттого, что у меня есть ты. Я слышал, ты выволокла меня из-под обломков. Казалось бы, это я должен тебя спасать…
— Чтоб тебе было легче, отыскал тебя и вынес Бремер дан Горст, а я только носилась вокруг да лила слезы.
— Слезы у тебя всегда легко проходят, за что я тебя, кроме всего прочего, и люблю. — Веки у него смыкались. — А Горст… ничего, стерплю… спаситель все-таки…
Она легонько стиснула ему ладонь.
— Гар, послушай. Тут кое-что произошло. Нечто чудесное.
— Я слышал. Мир.
— Да нет. — Она нетерпеливо дернула плечом. — В смысле да, и это тоже, но…
Она склонилась, взяла его ладонь обеими руками.
— Гар, послушай меня. Ты получаешь кресло своего отца в Открытом совете.
— Что?
— И кое-что из его земель. Они хотят, чтобы мы… то есть ты… Король хочет, чтобы ты занял место Мида.
Гар недоуменно моргнул.
— Генерала дивизии?
— Лорда-губернатора Инглии.
На его лице мелькнуло беспокойство.
— А почему я?
— Потому что ты хороший человек. — И хороший компромисс. — И уж точно герой. Твои деяния удостоились внимания короля.
— Герой? — он фыркнул. — Как ты это сделала?
Гар попытался приподняться на локтях, но Финри воспрепятствовала, аккуратно уперев ему руку в грудь. Кстати, вот она, возможность выложить ему всю правду — мысль, от которой она тут же отмахнулась.
— Это сделал ты. Представь себе, ты оказался прав. Усердие, преданность и иже с ними. Ты пошел впереди. И тем самым это сделал.
— Но…
— Чш-ш.
И она поцеловала его в губы — сначала с одного краешка, затем с другого, а затем в серединку. Запах изо рта был несвежий, ну и что. Нельзя допустить, чтобы Гар все необдуманно порушил.
— Поговорим об этом потом. А сейчас отдыхай.
— Я тебя люблю, — прошептал он.
— Я тебя тоже.
Она нежно погладила его по лицу, подернутому дымкой дремоты. А и вправду. Он хороший человек. Один из лучших. Честный, храбрый, безоглядно преданный. И они подходят друг другу. Оптимист и пессимист, романтик и циник. А что такое любовь, как не поиск и обретение того, кто тебе подходит? Того, кто возмещает твои недостатки? Того, с кем и над кем ты работаешь.
— Что-то они запаздывают, — пробурчал Миттерик.
Вокруг стола стояло шесть стульев. На одном восседал новый лорд-маршал его величества, втиснутый в парадный мундир с аксельбантом и непомерно тугим для такой шеи воротником. Второе занимал Байяз, тихонько тарабаня сардельками пальцев по столешнице. На третьем примостился Ищейка, щурясь в сторону Героев; щеку ему временами подергивал нервный тик.
Горст стоял со скрещенными на груди руками, в шаге за стулом Миттерика. Рядом слуга Байяза со свернутой картой Севера. Позади, в пределах каменного кольца, но за пределами слуха, в картинно натянутых позах расположилась горстка самых старших армейских чинов из числа оставшихся. Печальное дополнение. Мид, Веттерлант, Винклер и еще многие уже не с нами. И Челенгорм тоже. Горст нахмурился. «Видно, быть со мной на короткой ноге — все равно что получить смертный приговор». А с южной стороны Деток, в парадном облачении, как на плацу, выстроился в полном составе Двенадцатый полк его величества; под прохладным солнцем поблескивал в положении «на плечо» лес алебард. Небольшое напоминание, что мы сегодня стремимся к миру, но более чем готовы к его альтернативе.
Лично Горст, несмотря на побитую голову, пылающую щеку и десятки ссадин и порезов — ушибы не в счет, что снаружи, что внутри, — к альтернативе был готов вполне. Даже, можно сказать, за. Причем очень. Просто руки чешутся. «Если на то пошло, какое применение я могу себе найти в мирное время? Обучать фехтованию недорослей-офицеров? Ошиваться при дворе хромым псом в поисках объедков? Отправиться королевским обозревателем сточных канав куда-нибудь в Колон? Или забросить к чертям наставничество, отрастить брюхо и стать загульным чудаковатым пьяницей, живущим на байки о былой славе. Ба, вон Бремер дан Горст! Когда-то он был чуть ли не первым стражником у короля, слыхали? Давайте-ка возьмем писклявому шутнику-забулдыге кувшинчик! А еще лучше десять, пускай при нас обоссытся!» Настроение портилось все сильнее. «Или… принять предложение Черного Доу? Вот так взять и отправиться туда, где о таких, как ты, народ слагает песни, а не хихикает за спиной. Где мир не наступает никогда. Вот он, Бремер дан Горст — герой-триумфатор, внушающий благоговейный страх всему Северу…»
— Ну наконец-то, — буркнул Байяз, вмиг кладя конец фантазиям.
По склону с Героев спускалась рать северян, поблескивали кованые ободы размалеванных щитов. Похоже, к альтернативе готов и враг. Горст вкрадчивым движением подвигал в ножнах запасной клинок, высматривая засаду. Можно сказать, лелея мысль о ней. Пусть хоть один приблизится на лишний шажок, и меч будет обнажен. «И мир станет лишь еще одним событием, которого в моей жизни так и не состоялось».
Но, к вящему его разочарованию, основная масса северян остановилась на пологом склоне, не доходя до Деток, не ближе, чем солдаты Двенадцатого. За камни ступила лишь небольшая группа. Среди них выделялся один поистине громадных размеров, с колышущимися от легкого ветерка черными космами. И еще один в золоченых доспехах, кого Горст, помнится, так увлеченно молотил по голове в первый день битвы. При воспоминании об этом рука невольно сжалась в кулак, а сердце сладко дрогнуло от желания проделать что-нибудь подобное вновь.
К столу приблизились четверо, но Черного Доу среди них почему-то не было. Возглавлял их какой-то красавчик в изящной накидке. Несмотря на перевязанную руку и свежий шрам посредине подбородка, держался он с эдакой небрежной, щегольской уверенностью. Доподлинно хозяин. «И я его уже ненавижу».
— Кто это? — пробормотал Миттерик.
— Кальдер, — ответил Ищейка с видом хмурым, как никогда. — Младший сын Бетода. Ох и змей.
— По мне, так червь, — вполголоса заметил Байяз. — Ну, Кальдер так Кальдер.
Его сопровождали два старых воина, один с бледной кожей, белыми волосами, в светлой меховой накидке, другой грузноватый, с широким обветренным лицом. За ними шел четвертый — на поясе топор, щека изуродована страшным шрамом. Немигающий глаз блестел, как металлический, но не это удивило Горста. А то, что он как будто его узнавал, хотя и смутно. «Я видел его вчера в битве? Или позавчера? Или где-то до этого, и потому…»
— Вы, должно быть, маршал Крой, — заговорил Кальдер с северным ацентом.
— Маршал Миттерик.
— Вот как!
Кальдер любезно улыбнулся.
— Приятно наконец с вами встретиться! Вчера мы стояли напротив — через ячменное поле, на правом фланге, — перевязанной рукой он махнул на запад. — Хотя для вас, видимо, на левом. Вояка из меня никудышный. Ваша атака была… грандиозна.
Миттерик сглотнул, над жестким воротником багровела шея.
— Знаете, я вот даже припоминаю, — он полез во внутренний карман и достал смятый, замусоленный клочок бумаги, — у меня от вас кое-что есть!
Он бросил клочок на стол. Через плечо разворачивающего листок Миттерика Горст разглядел какую-то писанину. Должно быть, приказ или что-то в этом роде. Миттерик почти сразу снова его скомкал, да так, что костяшки пальцев побелели.
— А это первый из магов! Наш с вами разговор был для меня прямо-таки уроком смирения. Но вы не беспокойтесь, с той поры у меня было множество других. Так что нынче более смиренного человека вы не сыщете нигде.
Впрочем, ухмылка Кальдера, когда он указывал на стоящих позади него закаленных седых стариков, свидетельствовала об обратном.
— Это Коул Ричи, отец моей жены. А это Бледноснег, мой второй. Не обойдем вниманием и моего почтенного воина…
— Хлада. — Ищейка с мрачноватой торжественностью кивнул человеку с металлическим глазом. — Давненько не виделись.
— Эйе, — шелестнул тот в ответ.
Просто, без рисовки.
— Ищейка, понятно, известен всем! — тоном тамады продолжал вещать Кальдер. — Закадычный друг Девятипалого, во всех песнях упоминается с ним чуть ли не на равных! У тебя все хорошо?
Вопрос Ищейка пропустил мимо ушей с отменным, хладнокровно-усталым пренебрежением.
— Где Доу?
— Ах Доу, — Кальдер состроил притворную гримасу сожаления.
Все в нем выглядит наигранным.
— С сожалением скажу, он не придет. Ни сейчас, ни когда-нибудь. Черный Доу ушел в грязь.
Последовала тишина, для Кальдера, судя по всему, на редкость упоительная.
— Он… мертв?
Ищейка откинулся на стуле. Как будто его известили об утрате близкого друга, а не заклятого врага. Воистину, подчас одно неотделимо от другого.
— Протектор Севера и я… малость повздорили. Спор мы разрешили традиционным способом. На поединке.
— И ты выиграл? — недоверчиво спросил Ищейка.
Кальдер поднял брови и аккуратно потер кончиком пальца шов на подбородке, как будто и сам не мог в это поверить.
— Что я могу сказать. Я жив, а Доу мертв, так что… да. Вообще странное выдалось утро. Меня уже успели прозвать Черным Кальдером.
— Из-за твоего хренова нутра?
— Не волнуйся, это всего лишь имя. Сам же я всей душой за мир.
Хотя теснящиеся на длинном склоне карлы, возможно, были иного мнения.
— По мне, так это была личная битва Доу, но при потере всеобщего времени, денег и жизней. Если меня спросить, то я скажу: мир — лучшая часть любой войны.
— Всецело с этим согласен.
Быть может, у Миттерика был новый мундир, но ключ к разговору был определенно у Байяза.
— Мои условия мира достаточно просты.
— Отец всегда говорил: простые вещи лучше всего сидят. Вы помните моего отца?
Маг секунду поколебался.
— Разумеется.
Он щелкнул пальцами, и вперед выскользнул слуга, с безупречной ловкостью расстелив по столу карту. Байяз указал на изгиб реки.
— Белая река остается северной границей Инглии. Северной оконечностью Союза, как оно и было сотни лет.
— Времена меняются, — заметил Кальдер.
— Возможно, но это остается неизменным. — Толстый палец мага провел по еще одной реке, севернее первой. — Земля между Белой рекой и Каском, включая город Уфрис, поступает под управление Ищейки. Она становится протекторатом Союза, с шестью местами в Открытом совете.
— Аж до самого Каска? — Кальдер озадаченно посмотрел на Ищейку. — Часть лучших земель Севера. Места в Совете, значит? Под опекой Союза? А что бы на это сказал Скарлинг Простоволосый? Что бы сказал мой отец?
Ищейка ответил бесстрастным взглядом.
— Да кому есть дело до того, что сказали бы мертвецы? Класть на них три кучи. Времена-то меняются.
— Вы меня без ножа режете! — Кальдер схватился за грудь и обреченно пожал плечами. — Однако Северу нужен мир. Вы меня убедили.
— Ну и хорошо. — Байяз жестом подозвал слугу. — Тогда надо будет подписать…
— Вы меня не поняли.
Возникла неловкая пауза, Кальдер подвинулся вместе со стулом и оперся на столешницу локтями, как будто за столом сидели сплошь старые друзья, а подлинный враг стоял за спиной, пытаясь подслушать их планы.
— Вы убедили меня, но я же здесь задействован не один. Боевые вожди Доу — народ, как бы это сказать, ревнивый, — Кальдер беспомощно рассмеялся, — все, как один, при мечах. Я не могу так просто соглашаться на все подряд, иначе…
Он, цокнув языком, провел ладонью по горлу, где красовался синяк.
— А когда вы захотите разговаривать в следующий раз, то перед вами на этом стуле может оказаться какой-нибудь непрошибаемый бахвал вроде Кейрма Железноголового или башня тщеславия вроде Гламы Золотого. И тогда прощай поиск мира. А уж об условиях и говорить нечего.
Он постучал по карте кончиком пальца.
— Сам-то я за это всей душой. Весь как есть. Но дайте же мне забрать все это и обговорить с моим грубым сбродом, попытаться их как-то урезонить. Тогда можно будет встречаться и что-то там подписывать.
Байяз с не меньшей угрюмостью посмотрел на сборище северян сразу за Детками.
— Тогда завтра.
— Лучше послезавтра.
— Не давите на меня, Кальдер.
Кальдер был сама уязвленная добродетель.
— Да поймите же, не хочу я ни на кого давить! Но я не Черный Доу. Я больше… увещеватель, нежели деспот.
— Увещеватель, — произнес Ищейка, брезгливо морщась, как будто от этого слова пованивало. — Увещевать мало.
Однако ухмылка Кальдера была словно из стали: всякое усилие Байяза неизменно от нее отскакивало.
— Если б вы знали, как я старался во имя мира, все это время. На какие жертвы за него пошел.
Поврежденную руку Кальдер прижал к сердцу.
— Помогите мне. Помогите мне помочь нам всем.
Помогите мне помочь мне самому — так, пожалуй, будет точнее.
Вставая, Кальдер через карту протянул здоровую руку Ищейке.
— Я понимаю, так или иначе мы долго стояли по разные стороны, но если нам предстоит быть соседями, между нами не должно быть холодности.
— Стороны разные, такое случается. И приходит время, когда об этом пора забыть. — Ищейка вставал, неотрывно глядя Кальдеру в глаза. — Но ты убил Форли Слабейшего. Парня, который никому не сделал ничего дурного. Пришел к тебе с предупреждением, а ты его за это убил.
Впервые за все время улыбка Кальдера потухла.
— Нет дня, чтобы я об этом не сокрушался.
— Ну так вот тебе еще. — Ищейка подался вперед, зажал вытянутым пальцем одну ноздрю, а из другой пульнул соплю прямо Кальдеру на раскрытую ладонь. — Сунешься хоть на вершок южнее Каска, я на тебе вырежу кровавый крест. Вот тогда холодности не будет.
И пошел мимо Горста прочь.
Миттерик прокашлялся.
— Ну так что, в скором времени собираемся повторно?
Он глянул на Байяза в поисках поддержки, но ее не последовало.
— Непременно.
Кальдер снова улыбался, как ни в чем не бывало обтирая Ищейкину соплю об стол.
— Дня через три.
И, повернувшись спиной, пошел к человеку с металлическим глазом, который звался Хлад.
— Этот Кальдер, кажется, довольно скользкий выродок, — ворчливо заметил Миттерик, когда они с Байязом отходили от стола. — Лучше уж, наверное, было иметь дело с Черным Доу. По крайней мере, с ним мы знали, куда движемся.
Горст толком не прислушивался. Он слишком был занят разглядыванием Кальдера и его приспешника со шрамом. «Я его знаю. Знаю это лицо. Но откуда?»
— Доу был бойцом, — рассуждал на ходу Байяз, — Кальдер политик. Он понимает, что нам не терпится уйти, и когда войска отправятся восвояси, нам станет нечем торговаться. Он знает, что может добиться гораздо большего, просто сидя и ухмыляясь, чем Доу добился на Севере за все время всей своей сталью и яростью…
Хлад, разговаривая с Кальдером, постепенно повернулся, солнце высветило другую, необожженную сторону его лица… и у Горста в темени кольнуло от узнавания; невольно приоткрылся рот.
Сипано.
То лицо в дыму, прежде чем он вверх тормашками полетел с лестницы. То лицо. Как это мог быть один и тот же человек? Но Горст был почти уверен. Горст обошел стол и, сжав челюсти, прошел на ту сторону Деток, где стояли северяне. Пожилой спутник Кальдера сердито крякнул, когда Горст бесцеремонно отпихнул его с дороги. Наверняка это было крайне опасное, если не смертельное поведение для мирных переговоров. Наплевать и растереть. Кальдер поднял взгляд и сделал шаг назад. Хлад обернулся глянуть, кто там идет. Без гнева. Без страха.
— Полковник Горст! — выкрикнул кто-то.
Горст пропустил окрик мимо ушей, смыкая ладонь на руке Хлада и подтягивая его к себе. Боевые вожди смотрели на все это с настороженной враждебностью. Шагнул вперед тот великан. Человек в золотых доспехах крикнул что-то стае карлов. Еще один из их старшин положил руку на рукоять меча.
— Всем спокойно! — прокричал Кальдер на языке северян, выставив назад упреждающую руку. — Спокойно!
Хотя у самого вид был встревоженный. «Еще бы. Все наши жизни сейчас на лезвии бритвы. А мне наплевать и растереть».
Хлад, судя по виду, отнюдь не всполошился. Он поглядел на схватившую его руку, затем поднял взгляд на лицо Горста, вопросительно возвел бровь над целым глазом.
— Чем могу?
Его голос был полной противоположностью фальцету Горста — шепот, скребущий, как точильный камень. Горст вгляделся со всей цепкостью. Как будто мог просверлить у него в голове глазами дырку. То лицо в дыму. Он видел его лишь мгновенье, да и то в маске и тогда еще без шрама. Но все-таки. С той поры оно мерещилось ему еженощно, являлось в снах, и при пробуждении, в память клеймом въедалась каждая его деталь. «И я почти уверен».
Сзади слышалось движение. Возбужденные голоса. Офицеры и солдаты его величества Двенадцатого полка. «Быть может, они спохватились, что не успели поучаствовать в битве? Может, им так же, как и мне, неймется вступить в нее вновь?»
— Полковник Горст! — донесся предостерегающий рык Байяза.
Горст его не заметил.
— Ты когда-нибудь был, — прошипел он, — в Стирии?
Каждая его клеточка томилась жаждой насилия.
— Стирии?
— Да, — процедил Горст, усиливая хватку.
Двое стариков Кальдера подбирались с боков, принимая боевые стойки.
— В Сипано.
— Сипано?
— Да.
Великан сделал еще один шажище, нависая громадой над самым высоким из Деток. «А ну и что. Наплевать и растереть».
— У Кардотти. В Доме утех.
— Кардотти?
Хлад, прищурив целый глаз, изучал лицо Горста. Время растянулось. Вокруг чутко воздетые руки, готовые дать фатальный сигнал; пальцы, до боли сжимающие оружие. И тут Хлад подался близко, чуть ли не вплотную. Впору с ним поцеловаться. Еще ближе, чем они были четыре года назад, в дыму.
Если только были.
— Слыхом не слыхивал.
И, вырвав руку из ослабевшей хватки Горста, он невозмутимо, не оборачиваясь, зашагал в сторону Деток. За ним проворно последовал Кальдер, и те двое стариков, и боевые вожди со своими карлами. На ходу все снимали с оружия руки в некотором облегчении, только гигант, похоже, с большим сожалением.
Горста оставили стоять в одиночестве перед столом.
«Уверен. Почти».
С прошлой ночи Герои не изменились. Все так же дремали старые камни в коросте лишайника, увядала спутанная, перемешанная с грязью и кровью трава в кругу. Не изменились ни костры, ни темнота, ни сидящие вокруг костров люди. Однако у Кальдера произошли огромные перемены.
Хлад не волок его с позором к гибельной развязке, а держался сзади на почтительном расстоянии, оберегая его жизнь. Не было презрительного смеха, скабрезного улюлюканья и ненависти, когда он шествовал между костров. Все изменилось в то мгновенье, когда Черный Доу рухнул лицом в грязь. Великие боевые вожди и их жутковатые названные со своими мозолисторукими, жестокосердными, зверовидными карлами — все улыбались ему, словно он был ясным солнышком, взошедшим наконец после зимы. Как быстро они приспосабливаются. Отец говорил: люди не меняются, меняются их предпочтения. В удобный для себя момент они стряхивают их с плеч быстро, как старый плащ.
Несмотря на сломанную руку и заштопанный подбородок, Кальдеру не приходилось чересчур напрягаться, чтобы на лице его играла ухмылка. Напрягаться не приходилось вообще. Быть может, он здесь не самый рослый, но величавостью своей он поднимается над всей долиной. Он — король северян, и любой, кому он велит жрать его говно, будет делать это с улыбкой. Он уже решил, кто первый его откушает. Для разговения.
Ночь эхом доносила беспечный хохот Коула Ричи. Он сидел на бревне возле костра, с трубочкой в руке, и покатывался со смеху от того, что говорила ему сидящая рядом женщина. Она обернулась, и Кальдер чуть не брякнулся оземь.
— Муж.
Она поднялась, неловкая из-за живота, и протянула руку. Он взял ее ладонь — маленькую, мягкую, сильную. Ладонь он препроводил себе на плечо, а сам обнял, прильнул, припал к Сефф, не чувствуя даже боли в жестоко истыканных ребрах. Казалось, что на Героях, кроме них, никого нет.
— Ты в порядке, — прошептал он.
— Благодаря тебе, нет, — шепнула она, потираясь об него щекой.
В глазах щипало.
— Я… делал кое-какие ошибки.
— А как же. Ведь все твои хорошие решения принимаю я.
— Тогда не оставляй меня больше одного.
— Могу сказать, что это последний раз, когда я оставалась за тебя заложницей.
— Я тоже могу сказать именно это. Обещаю тебе.
Он не мог сдержать подступающих слез. Вот так: самый большой человек в долине стоит и плачет на виду у Ричи и его названных. Впору чувствовать себя глупцом, если б не безудержная радость видеть ее. Не размыкая объятий, он немного отстранился от нее, чтобы видеть ее лицо, глаза с живыми отблесками костра. И ее улыбку, и две точечки родинок возле рта, которых он раньше почему-то не замечал. Пришло в голову, что он такого блаженства недостоин.
— Что-нибудь не так? — встревожилась Сефф.
— Да что ты. Просто… не так давно я думал, что никогда больше не увижу твоего лица.
— Так что ты разочарован?
— Я не видел ничего более красивого.
Она чуть обнажила в улыбке зубы:
— Как же все они правы. Ты неисправимый лгун.
— У хорошего лгуна вымысел равнозначен правде. А потому смысл угадывается исключительно между строк.
Она взяла его перевязанную руку в свою и легонько провела по ней пальцами.
— Болит?
— Пустяк для столь известного триумфатора, как я.
— Я потому и спрашиваю. — Она надавила чуточку сильнее. — А так?
Кальдер поморщился.
— Сомневаюсь, что у меня скоро получится участвовать в поединках, но не беда, заживет. Скейл погиб.
— Я слышала.
— Ты теперь — вся моя семья. Вернее, вы, — он возложил здоровую руку ей на живот. — Как там…
— Как мешок овса — подпрыгивал на чертовой телеге всю дорогу от Карлеона. Ох, живучий, непоседа. Ты это хотел спросить?
— Значит, нас теперь трое, — улыбнулся Кальдер сквозь слезы.
— И еще мой отец.
Он как будто впервые увидел Ричи, радушно улыбающегося со своего бревна.
— Да. И он.
— Так ты ее все еще не надел?
— Что?
— Цепь твоего отца.
Кальдер вытащил ее из внутреннего кармана — нагретую теплом тела, с алмазом, переливчато сияющим всеми красками.
— Да вот, жду, наверно, подходящего случая. Ее когда надеваешь… то снять уже нельзя.
Ему вспомнились слова отца о том, что это за бремя. Слова, сказанные незадолго до конца.
— А зачем тебе ее снимать? Ты же теперь король.
— Тогда ты — королева. — Кальдер опустил цепь ей на плечи. — И на тебе она лучше смотрится.
Он бережно поправил алмаз у Сефф на груди.
— Мой муж был в отлучке целую неделю, а принес мне всего-то Север и все, что на нем находится? Фи!
— Это лишь половина подарка. — Он придвинулся, собираясь вроде как припасть к ней поцелуем, и шутливо щелкнул зубами возле самого ее рта. — Остальное я дам тебе позже.
— Обещания, обещания.
— Мне надо поговорить с твоим отцом.
— Ну так говори.
— Наедине.
— Ох уж эти мужики-болтуны. Смотри мне, чтоб недолго. — Сефф прильнула к мужу, губами игриво щекотнув ему ухо, а коленом проведя по внутренней стороне ноги. — А то я мечтаю встать перед королем северян на колени.
Отходя, она пальцем провела Кальдеру по подбородку и бросила через плечо зазывный взгляд. Из-за живота Сефф шла чуть вразвалку, но это не делало ее менее привлекательной. Отнюдь. Глядя на нее, думалось только о том, что он ее недостоин.
Кальдер встряхнулся и подошел к огню, несколько согнувшись — под штанами колом вздыбился хер, и тыкать этим непрошеным зонтиком в лицо тестю в качестве затравки к разговору было как-то неловко. Ричи тем временем расшугал своих седобородых приспешников и сидел один, уминая толстым большим пальцем в трубку свежую щепоть чагги. Небольшая приватная беседа. Примерно такая, как несколько ночей назад. Только Доу теперь мертв и все переменилось.
Кальдер, присаживаясь у кострища, отер влажные от слез глаза.
— Ну и дочь у тебя. Другой такой не сыскать.
— Я слышал, она назвала тебя лгуном. А между прочим, правдивей этого слова нет.
— Не сыскать, — задумчиво повторил Кальдер, глядя, как Сефф исчезает в темноте.
— Тебе повезло, что она у тебя есть. Помнишь, что я тебе говорил? Подожди у моря достаточно долго, и все, чего ты хочешь, просто вынесет на берег. — Ричи пальцем постучал себя по голове. — Я жизнь повидал. Тебе меня надо слушать.
— А я, по-твоему, что делаю?
— Тогда ладно. — Ричи по бревну подъехал ближе к Кальдеру. — Многим моим парням не сидится. Слишком долго они держат обнаженными мечи. Я бы не возражал некоторых отпустить по домам, по женам. Ты сам как, думаешь принять предложение этого чародея?
— Байяза-то? — Кальдер презрительно фыркнул. — Я думаю, пускай этот мерзавец покипит у меня на медленном огне. Когда-то давно он предал моего отца.
— Так это что, вопрос мести?
— Немного. Хотя в основном здравого смысла. Если б Союз вчера сделал еще один рывок, нам была бы крышка.
— Может быть. И что?
— А то, что единственную причину их остановки я усматриваю в безысходности. Союз большой. Много границ. Видимо, у них есть и иные заботы-тревоги. И каждый лишний день, который эта старая лысая ссака проморится здесь у меня, заставит его быть сговорчивей.
— Хм. — Ричи выудил из огня горящую палку и, раскуривая, заулыбался. — А ты умен, Кальдер. И впрямь мыслитель. Как твой отец. Я всегда говорил, что вождь из тебя выйдет что надо.
Кальдер таких слов что-то не припоминал.
— Но только, гляжу, ты мне в этом не особо-то и помогал?
— Я говорил тебе, что гореть, если понадобится, буду, но поджигать себя — нет. Как там говаривал Девять Смертей?
— Надо быть реалистом.
— Вот именно. Реалистом. Я думал, ты это понимаешь, как никто другой. — Ричи, втягивая щеки, яростно зачмокал трубкой, пока наконец не выпустил изо рта буроватое облачко дыма. — Но Доу мертв, и Север лежит у твоих ног.
— Ты, должно быть, не меньше моего доволен, как все обернулось.
— А ты думал. — Ричи протянул ему трубку.
— Твои внуки будут править Севером, — сказал, принимая ее, Кальдер.
— Когда ты перестанешь.
— Думаю сделать это не сразу. — Кальдер глубоко затянулся горьковатым дымом, чувствуя, как ноют побитые ребра. — Немножко посижу, пока не стянут.
— Мне, наверно, до этого не дожить.
— Надеюсь на это. — Кальдер осклабился, выпуская дым, и они хохотнули, без всякого, впрочем, задора. — Знаешь, я тут раздумывал над тем, что сказал Доу. А именно, что если б он захотел моей смерти, то я бы и был уже мертвым. И чем больше я над этим думаю, тем более резонным мне это кажется.
Ричи пожал плечами.
— Может, Тенвейз от себя постарался.
Кальдер сделал вид, что размышляет, хотя сам уже все обдумал и нашел нестыковку.
— Тенвейз вчера в битве спас мне жизнь. Если б он настолько меня ненавидел, то что бы ему мешало отдать меня на растерзание Союзу, и всего делов? Никто бы слова не сказал.
— Если бы да кабы. Мир сам по себе дьявольски запутан.
— У всех свои резоны, как сказал мне когда-то отец. Вопрос лишь в том, чтобы их распознать. А дальше все просто.
— Что ж, Черный Доу отныне в грязи. А с ним и Тенвейз, судя по тому, как ты раскроил ему башку. Так что ответа мы, видно, никогда не узнаем.
— Почему же. Я его, похоже, нашел. — Кальдер протянул трубку обратно, и старик наклонился ее принять. — Это ведь ты сказал, что Доу хочет моей смерти.
Они с Ричи на мгновенье встретились глазами, и этого оказалось достаточно, чтобы уверенность Кальдера окрепла.
— Но это было… не совсем правдой? А скорее ложью.
Ричи, пуская дымные кольца, расправил плечи.
— Было дело, пусть и самую малость. У моей дочери, Кальдер, любящее сердце, и она в самом деле любит тебя. Я пытался ей растолковать, какая ты заноза в заднице, но она и слушать не хотела. Чего я, говорит, только для него не сделаю. Однако все шло к тому, что вы с Доу расплюетесь окончательно. Эта твоя болтовня о мире, язви его, всем уже обрыдла. И тут вдруг моя дочь р-раз, и остается за тебя заложницей? Ну уж дудки. Не мог я так рисковать своей единственной кровиночкой. Из вас двоих, тебя и Доу, кем-то надо было пожертвовать. — Он невозмутимо посмотрел на Кальдера сквозь клуб дыма. — Прости, но так уж оно обстояло. И если бы из игры выбыл ты, то уж прости, Сефф нашла бы себе кого-то другого. Хотя, по счастью, всегда была надежда, что верх над Доу одержишь все-таки ты. И теперь я рад сказать, что так оно и сложилось. Я лишь заботился, чтобы моя кровь не оказалась загублена. Поэтому со стыдом признаю: я действительно ворошил между вами угольки.
— Все время надеясь, что я все-таки одолею Доу.
— Само собой.
— Поэтому вовсе не ты подослал тех молодчиков убить меня, у тебя на вербовке?
Трубка застыла на полпути ко рту Ричи.
— С какой стати мне было так поступать?
— С такой, что Сефф находилась в заложницах, а я поносил Доу, и тогда ты решил ворохнуть угольки потщательней.
Ричи донес-таки трубку до рта, сунул в зубы, с присвистом вдохнул, но она уже погасла. Тогда он выколотил пепел о лежащий у огня голыш.
— Если уж ворошить угли, то делать это надо… на совесть.
Кальдер медленно покачал головой.
— Так почему ты просто не взял и не велел своим старым херам забить меня, когда мы сидели здесь, у костра? Чтоб уж наверняка?
— Ну ты даешь. У меня же репутация, о ней заботиться надо. Что же до наймитов с ножами в темноте, так здесь мое имя не страдает, нанимай их сколько хочешь.
Виноватым Ричи не выглядел. Скорее раздраженным. Даже обиженным.
— Чего надулся? Можно подумать, сам коленца не выкидывал, еще хлеще. Форли Слабейшего кто убил ни за что ни про что? Уж не ты ли?
— Ну так то я! — воскликнул Кальдер. — Про меня все знают, что я лгун! А ты… я-то думал… Ожидал, что ты лучше.
Прозвучало как-то глупо.
— Думал, что ты прямой, как резак. Поступаешь как в старину. По-правильному.
Ричи лишь язвительно хмыкнул.
— В старину, по-правильному? Ха! Да, сейчас принято ронять слезу по тому, как оно когда-то было. Век героев, все такое. Ну так вот, я помню, как оно тогда обстояло. Сам наблюдал, своими глазами. А было оно точно так же, как нынче. Никакой разницы. — Он подался вперед, ткнув в Кальдера чубуком трубки. — Хватай что можешь и как можешь! Взять твоего отца: кто ноет, кто кроет. Мол, при нем все изменилось. Действительно, надо же кого-то винить. А ему это просто удавалось лучше, чем остальным. Ну а песни, уж извините, поют победители. И они же вправе выбирать к ним мелодию, какая им по нраву.
— Вот и я выбираю, какую песню сложить про тебя! — взъярился Кальдер.
Впрочем, вспышка гнева продлилась всего секунду. «Гнев — роскошь, непозволительная человеку на троне», — так говаривал отец. Милосердие, милосердие, всегда думай о милосердии. Кальдер тяжко, протяжно вдохнул и выдохнул уже в смирении.
— Хотя и я, наверное, в твоей шкуре поступил бы примерно так же. Да и друзей у меня раз-два и обчелся. Как ни крути, а без твоей поддержки мне не обойтись.
Ричи ответил улыбкой.
— Она у тебя будет, обязательно. По гроб жизни, так что не волнуйся. Ты же родня, парень. Семья. В семье тоже не все бывает гладко, но она единственная, кому можно доверять.
— Вот так и отец мне говорил. — Кальдер медленно поднялся и снова тяжело вздохнул, из самого нутра. — Семья.
И пошагал через костры туда, где стояла палатка, принадлежавшая некогда Черному Доу.
— Ну и? — скрежетнул Хлад, подстраиваясь под ногу.
— Ты был прав. Этот старый хер и пытался меня прикончить.
— Ну что, воздать ему по заслугам?
— Именем мертвых, и думать забудь! — Кальдер спохватился и заговорил тише. — До тех пор, пока не родится ребенок. Я не хочу расстраивать жену. Пускай все уляжется, а потом обставим по-тихому. Как-нибудь так, чтобы тень падала на другого. Скажем, на Гламу Золотого. Сможешь устроить?
— Когда речь идет об убийстве, я могу все устроить как угодно.
— Я всегда говорил, что Доу мог бы задействовать тебя с куда большей пользой. А теперь меня ждет моя женушка. Можешь, кстати, сам пойти куда-нибудь поразвлечься.
— Почему бы нет.
— А чем ты, кстати, развлекаешься?
Глаз у Хлада, когда он отворачивался, блеснул. А впрочем, он у него блестит всегда.
— Точу свои ножи.
Кальдер так и не понял, в шутку он это или всерьез.
Танни вздохнул, тщательнейшим образом сложил листок и ногтем большого пальца проутюжил на нем две аккуратные стрелки. Возможно, это наихудшее письмо, какое получала бедная женщина, а потому пускай, черт возьми, оно будет хотя бы надлежащим образом сложено, ведь она этого достойна. Письмо он сунул под мундир рядом с таким же, адресованным госпоже Клайг, отхлебнул из фляжки Желтка, обмакнул перо в чернильницу и приступил к следующему:
— Капрал Танни!
К нему петушиной походкой — что-то среднее между сутенером и лакеем — подступал Желток. Башмаки в густой корке грязи, заляпанный мундир наполовину расстегнут, открывая потную грудь, опаленное солнцем лицо в пятнах трехдневной щетины, на плече вместо копья — плохонький заступ. Короче говоря, вид как у заправского служаки армии его августейшего величества. Остановился он невдалеке от гамака капрала, поглядывая на разложенные бумаги.
— Отрабатываете долги, которые за вами числились?
— Так уж выходит, юноша, что долги эти за мной все еще числятся.
Танни всерьез сомневался, что Желток умеет читать, но на всякий случай прикрыл неоконченное письмо бумажным листом. А то вдруг ненароком всплывет, чем он занимается. Так можно и репутацию подорвать.
— Все ли в порядке?
— В большой степени в порядке, — ответил Желток, опуская заступ.
Под напуской бравадой проглядывала печаль.
— Выполняли задание полковника о частичном захоронении.
— А, ну да.
Танни вставил пробочку в чернильницу. Скольких он в свое время перехоронил, сложно и припомнить; в ранг желанных обязанностей это у него никогда не входило.
— После битвы всегда непременно следует уборка. Многое приходится приводить в порядок, и здесь, и дома. Иной раз годы уходят, чтобы вычистить то, что замусорили за два или три дня.
Он вытер перо кусочком тряпицы.
— А иной раз и вовсе не удается.
— Тогда зачем вообще все это? — спросил Желток, глядя поверх залитого солнцем ячменя на гряду мутно-лиловых холмов вдали. — В смысле, мусорить? Ведь столько сил потрачено, столько людей полегло, а чего мы добились?
Танни почесал в затылке. Желтка за философа он никогда не держал, но, как видно, у каждого бывают моменты задумчивости.
— Видишь ли, войны, судя по моему опыту, редко что меняют. Чуток здесь, немножко там, но в целом должны существовать какие-то более приемлемые способы улаживать разногласия.
Он задумчиво помолчал.
— Короли, знать, всякие там Закрытые советы и иже с ними — я не понимаю, что их так упорно тянет к войнам, учитывая, какие уроки преподает история и какая бездна свидетельств против них вопиет. Война — чертовски неудобная работа, причем за ничтожно малое вознаграждение, а самая тяжелая доля выпадает солдату.
— Зачем тогда им вообще быть, этим самым солдатом?
Танни не сразу нашелся что ответить. Пожал плечами:
— Ну как. Лучшее призвание на свете.
По тракту неторопливо вели лошадей; стучали по земле копыта, похлестывали пышные хвосты, сонно брели рядом солдаты. Один отделился и направился в их сторону, жуя по дороге яблоко. Сержант Форест, причем с улыбкой шире плеч.
— Эт ч-черт, — пробурчал под нос Танни, проворно сгребая улики и пряча под щит, внизу под гамаком.
— Чего это? — прошептал Желток.
— А того, что когда первый сержант Форест вот так улыбается, хороших новостей не жди, как пить дать.
— Так когда же их ждать?
А ведь действительно, вопрос не праздный.
— Капрал Танни! — Форест доел яблоко и отбросил огрызок. — Вы, я вижу, не спите.
— К сожалению, да, сержант. Какие новости от наших уважаемых командиров?
— Самые радужные. — Форест через плечо ткнул пальцем в сторону лошадей. — Вы будете в восторге: нам возвращают наших четвероногих подруг.
— Чудесно, — крякнул Танни. — Как раз вовремя, чтобы пуститься вскачь туда же, откуда пришли.
— При этом, как положено, его августейшее величество не снабдил своих преданных солдат решительно ничем, что им надлежит иметь. Отправляемся утром. Или, самое позднее, через день. Идем на Уфрис, а там нас ждет премилое теплое суденышко.
Танни и сам невольно заулыбался. Севера с него было предостаточно.
— Ага! Стало быть, домой? Мое любимое направление.
Форест, видя улыбку капрала, расширил свою еще на два зуба, по одному с каждой стороны.
— К сожалению, вынужден разочаровать. Отплываем в Стирию.
— Как в Стирию? — оторопело хлопнул себя по бокам Желток.
— В красавец Вестпорт! — Форест одной рукой обнял Желтка за плечи, а другой махнул вперед, как будто указывая вдаль на великолепную панораму города там, где на самом деле красовались лишь гнилые пни. — Перекрестки мира! Там мы должны будем встать плечом к плечу с нашими храбрыми союзниками в Сипано и вознести праведный меч над сущей дьяволицей Монзкарро Муркатто, Змеей Талина. По всем сведениям, она — чисто демон в человечьем обличии, душительница свобод и величайшая угроза из всех, когда-то существовавших!
— Понятно, после Черного Доу, — Танни потер переносицу, — с которым мы вчера замирились.
Форест хлопнул Желтка по плечу.
— Прелесть солдатской профессии, рядовой. По счастью, негодяи неистребимы. А маршал Миттерик как раз тот человек, который заставит их содрогнуться!
— Маршал… Миттерик? — непонимающе поглядел Желток. — А что у нас с Кроем?
— Крой, похоже, тю-тю, — хмыкнул Танни.
— Скольких ты пересидел? — спросил Форест.
— Сейчас, погоди… — Танни, закатив глаза, задумчиво загибал пальцы, — сразу и не сосчитаешь. Кажется, восьмерых. Френген, затем Альтмойер, затем этот, коротышка…
— Крепски.
— Во-во, Крепски. Потом еще один Френген.
— Френген, но уже другой, — фыркнул Форест.
— Ох и болван был, даже для главнокомандующего. Затем был Варуз. За ним Берр, дальше Вест…
— А вот Вест был хороший.
— Ушел слишком рано, как оно обычно с хорошими людьми. И вот теперь Крой…
— Лорд-маршалы преходящи по натуре, — пояснил Форест, — но капралы!
Он гордым жестом указал на Танни.
— Капралы вечны.
— Значит, Сипано? — Танни медленно откинулся в гамаке, одну ногу согнув в колене, а другой отталкиваясь от земли и плавно раскачиваясь. — А ведь я там еще не бывал. Упущение.
Теперь, вникнув, в предстоящем путешествии он начинал различать и определенные преимущества. Хороший солдат всегда рассчитывает на них.
— Там климат, говорят, неплохой?
— Климат отличный, — подтвердил Форест.
— И я слышал, там лучшие, черт их дери, шлюхи на всем свете?
— Прелести тамошних путан негласно упомянуты чуть ли не с приказом.
— Ну вот, есть уже две вещи, к которым стоит стремиться.
— Во всяком случае, те две, которых нет на Севере. — Улыбка Фореста все ширилась, да так, что шире некуда. — Ну а пока, ввиду печального убывания контингента, смею представить…
— О не-ет! — застонал Танни среди идущих ко дну видений со шлюхами под благодатным солнышком.
— О да! Сюда, ребята!
И они, язви их, объявились. Четверо. Новобранцы, свеженькие, с корабля — судя по виду, из Срединных земель. Еще накануне целованы в порту мамашами, зазнобами, а то и теми и другими вместе. Мундиры отглажены, ремни навощены, бляхи надраены — словом, все готово к доблестному солдатскому житью-бытью. Новенькие рекруты, открыв рты, глазели на Желтка, являющего собой вопиющую противоположность — щеки впалые, глаза шныряют, истрепанный мундир заляпан грязью, одна лямка у ранца лопнула и заменена веревкой.
Форест церемонно указал на Танни, как хозяин балагана — на любимого шута, и взялся за обычную вступительную тираду:
— Парни! Вот вам знаменитый капрал Танни, один из старейших унтеров в дивизии генерала Фелнигга.
Танни сокрушенно, из самого нутра вздохнул.
— За плечами у него Старикландское восстание, война с гурками, последняя Северная война, осада Адуи, нынешняя заваруха, да еще и служба в едва ли не более тяжкое мирное время, от которой возвышенный ум неминуемо пришел бы в упадок и запустение.
Танни вынул пробку из фляжки Желтка, задумчиво приложился, передал ее хозяину, который, пожав плечами, тоже глотнул.
— Но он, Танни, драпал и мчался вперед, гнил в распутице; его пронимали холода и охаживали северные ветры; он вынес испытание харчами, винными погребами и ласками южанок, тысячемильными переходами, многолетним суровым рационом его величества, и даже, пусть и без рвения, но борьбой за то, чтобы стоять — вернее, сидеть — здесь перед вами…
Танни скрестил загубленные — а еще недавно, казалось, такие новые — сапоги друг на друге, медленно ушел спиной обратно в гамак и смежил веки, сквозь которые розовато просвечивало солнце.
Пришел он предзакатной порой. Над болотистой речушкой клубилась мошкара, желтеющие листья бросали на тропинку пятнистые тени; ветви под легким ветерком колыхались низко, так что приходилось под них подныривать.
Домишко казался еще приземистей, чем он помнил. Маленький, но неизъяснимо красивый — настолько, что слезы наворачивались на глаза. Дверь протяжно заскрипела, почему-то напугав чуть ли не как тогда, в Осрунге. В доме никого не было. Только старый, пропахший дымом полумрак. Вон его топчан, отодвинутый к стенке из-за тесноты, а туда, где он стоял, падают из окошка полосы бледного света: день идет на убыль.
Никого. Во рту пересохло. А что, если собрались и ушли, навсегда? Или вдруг, пока его не было, нагрянули лихие люди, промышляющие разбоем дезертиры…
Тут слух уловил в отдалении тихое тюканье топора: «туп, туп». Бек выскользнул обратно под вечереющее небо; заспешил мимо курятника, пялящихся коз и пяти пеньков, сплошь в выщербинах и зазубринах от длительных упражнений с ножами и топором, которые ему, если разобраться, особо не пригодились. Одно дело шпынять пенек, на это ума не надо, а совсем другое — живого человека. Это Бек теперь знал досконально.
Мать стояла возле старого пенька, опираясь на топор, и устало распрямляла спину, а Фестен собирал расколотые чурбачки и скидывал в кучу. Бек смотрел, как волосы матери колышутся на ветерке, а ее маленький помощник возится с дровами.
— Ма, — сипло вырвалось у него.
Она обернулась и замерла.
— Ты вернулся.
— Вернулся.
Он пошел к ней, а она воткнула колун в пенек и двинулась ему навстречу. Хотя ростом мать намного меньше его, одной рукой она прижала его голову к плечу, а другой обняла, крепко, не вдохнуть.
— Мой сын, — шепнула она.
Он отстранился и, сглатывая слезы, посмотрел под ноги. Увидел свой — вернее, материн — плащ. Какой он стал грязный, окровавленный, изорванный.
— Прости. Я, похоже, сгубил твой плащ.
— Да перестань. — Она коснулась его лица. — Кусок материи.
— И в самом деле.
Он присел и взъерошил волосы Фестену.
— Ну как ты тут?
Голос предательски дрогнул.
— Хорошо! — Мальчуган деловито сшиб с макушки руку Бека. — А имя ты принес?
— Принес, — ответил Бек после паузы.
— А какое?
Бек покачал головой.
— Да какая разница. Как Венден?
— Все так же, — ответила мать. — Тебя же не было всего несколько дней.
И вправду. А ощущение такое, будто прошли годы.
— Мне кажется, я ушел очень давно.
— Как все было?
— Можем мы… об этом не разговаривать?
— Твой отец только об этом и говорил.
Он снизу вверх посмотрел на нее.
— Если я что-то и уяснил, так это то, что я — не мой отец.
— Хорошо. Вот это хорошо. — Мать нежно потрепала его по щеке; глаза у нее влажно поблескивали. — Как я рада, что ты здесь. Просто слов нет. Есть хочешь?
Он встал, с усилием распрямляя ноги; тыльной стороной ладони отер непрошенные слезинки. Только сейчас до него дошло, что он не ел с самого ухода с Героев. То есть со вчерашнего утра.
— Да можно.
— Пойду огонь зажгу!
И Фестен деловито затопал к дому.
— Ты заходишь или нет? — спросила мать.
Бек глянул в сторону долины.
— Пожалуй, побуду еще минутку. Полешко-другое расколю.
— Ну смотри.
— А, и еще.
Бек снял с пояса отцовский меч, подержал-подержал и отдал матери.
— Можешь это убрать?
— Куда?
— Хоть куда, лишь бы с глаз подальше.
Она приняла меч, и ощущение у Бека было такое, будто он освободился от ненужной ноши, которую, по счастью, больше не придется на себе таскать.
— Похоже, войны иногда приносят и что-то хорошее, — заметила мать.
— А по мне, так единственно хорошее — это приходить с них домой.
Он нагнулся, поставил на пенек полено, поплевал на ладони и поднял колун. Рукоять удобно легла в руки. Знакомо. И уж куда как сподручей, чем рукоять меча, тут и говорить нечего. Бек махнул топором, и полено разлетелось на аккуратные половинки. Нет, он не герой, и никогда им не станет. Он создан колоть дрова, а не воевать.
Какой он все же удачливый. Куда удачливей Рефта со Стоддером или Брейта. Удачливей Дрофда или Жужела из Блая. Удачливей даже, чем Черный Доу. Бек выдернул колун из пенька и выпрямился. Быть может, о дровосеках не слагают песен, но вон на невидимых отсюда холмах блеют овечки, и этот звук милее всех строф о героях, вместе взятых.
Он закрыл глаза и вдохнул запах трав с горьковатой примесью дыма. А потом открыл и оглядел долину. По коже побежали мурашки от щемящей умиротворенности. И как он мог ненавидеть это место, эти окрестности?
Чем же они плохи? Да они лучше всех!
— Ну так ты стоишь со мной? — спросил Кальдер голосом, беззаботным, как весеннее утро.
— Если еще есть место.
— Преданно, как Рудда Тридуба?
Железноголовый пожал плечами.
— Я не буду держать тебя за дурака и говорить «да». Но я знаю, где лежат мои интересы, а место это — возле твоих каблуков. Я скажу, что верность — опасная почва. Имеет свойство в бурю вымываться из-под ног. А своекорыстие удерживается в любую погоду.
Кальдеру пришлось кивнуть.
— Здравый принцип.
Он взглянул на Фосса Глубокого, недавно вернувшегося на службу. Вот нагляднейший пример своекорыстия во плоти. Несмотря на неприязнь, по крайней мере, на словах, ко всякого рода битвам, у него из-под замызганного плаща поблескивал отменный нагрудник Союза с выгравированным золотистым солнышком.
— А ведь их и в самом деле не мешает иметь. А, Глубокий?
— Чего?
— Принципы.
— О, я их большой-пребольшой приверженец. И брат мой тоже.
Мелкий оторвался от яростной чистки ногтей кончиком ножа.
— Мне они нравятся с молоком.
Неловкая тишина. Кальдер повернулся к Железноголовому.
— Когда мы с тобой последний раз беседовали, ты держался за Доу. Потом ты обоссал мне сапоги. — Он поднял один, за истекшие дни еще более побитый, обшарпанный и заляпанный, чем сам Кальдер. — Неделю назад еще лучшие, черт их дери, на всем Севере. Стирийская кожа. Полюбуйся вот.
— Охотно куплю тебе новую пару.
Кальдер, вставая, поморщился от ломоты в ребрах.
— Тогда уж сразу две.
— Как скажешь. Может, и сам обзаведусь.
— Пожалуй, тебе к лицу что-нибудь из стали?
Железноголовый покачал головой.
— Стальные сапоги в мирное время? Душа не лежит. Что-нибудь еще?
— Просто держи пока своих людей наготове. Нам нужно хорошее представление перед Союзом, пока им это дело не наскучит и они не смоются по-тихому. Уже недолго осталось.
— Ты прав.
Кальдер отошел на пару шагов, но повернул обратно.
— И жене моей подношение сделай. Что-нибудь красивое: у меня же скоро ребенок родится.
— Устроим.
— И не бери в голову. Ведь все кому-то служат.
— Что верно, то верно.
Железноголовый даже не почесался. Немного огорчительно: Кальдер-то рассчитывал, что Кейрма бросит в пот. Ну да ладно, до этого руки еще дойдут, когда уберется Союз. Настанет время для всяких-разных дел. Поэтому он ограничился величавым кивком и, ухмыльнувшись, пошел. По одну сторону тенью следовал Ричи, по другую — Бледноснег. Последний недавно перемолвился с Чудесницей, а она в свою очередь — с карлами Доу, отчего их прежние убеждения пошатнулись. Большинство людей Тенвейза разбрелось, а Ганзул Белоглазый проявил своекорыстие и вымутил себе что хотел. Железноголовый с Золотым по-прежнему ненавидели друг друга слишком сильно, чтобы представлять собой угрозу, а Стук Врасплох по причинам, для Кальдера непонятным, относился к нему как к давнему и почтенному другу. Смех сказать: один взмах меча, и из презренного шута он сделался королем мира. Удача. У кого-то она есть, у кого-то нет.
— Ну что, время измерить глубину преданности Гламы Золотого, — довольным голосом объявил Кальдер. — Или хотя бы его корыстолюбия.
Они шли вниз по склону в густеющей тьме, на чернильных небесах проглядывали звезды. Кальдер с ухмылкой представлял, как заставит Гламу юлить и извиваться. Как этот напыщенный мерзавец прикусит язык и станет подлизываться. А он будет медленно, с наслаждением вкручивать ему болт. Они достигли развилки, и Глубокий повернул налево, вокруг подножия Героев.
— Вообще-то стан Золотого направо, — заметил Кальдер.
— Точно, — не переставая шагать, отозвался Глубокий. — Ты хорошо различаешь, что слева, а что справа. Что ставит тебя на лестнице познания на голову выше моего брата.
— А я бы сказал, мы на одной ступени, — бросил из-за спины Мелкий.
Кальдер почувствовал, как что-то кольнуло в затылок — холодное и на удивление твердое. Не сказать чтобы больно, но неприятно до ужаса. Прошла секунда, прежде чем он понял, что это, а когда до него дошло, все ухарство как волной смыло, будто острие уже проделало дыру. Как мимолетна спесь: требуется лишь кусок заостренного металла, чтобы вмиг свести ее на нет.
— Мы идем налево, — сказал Мелкий.
Острие ткнуло снова, и Кальдер пошел с поднятыми руками; никчемная в сумраке ухмылка сошла с лица.
Вокруг было людно. В свете костров играли в кости, самозабвенно врали о своих подвигах в битве; еще кто-то сыпал спьяну угольки на плащ кому-то еще более пьяному. Стая нетрезвой черни вразвалку прошла вблизи, но даже не обернулась. На спасение Кальдеру никто не спешил. Лезть из-за кого-то там на рожон они не обязаны, а если и обязаны, то гори оно синим пламенем.
— Куда мы идем?
Хотя правильный вопрос — выкопали они ему могилу или начнут собачиться насчет этого позже, когда дело будет сделано.
— Увидишь.
— В каком смысле?
— Потому что мы туда идем. — Оба прыснули со смеху, как будто в этом вся соль шутки. — Или ты думаешь, мы случайно за тобой следили тогда, у стана Коула Ричи?
— Нет, нет, — нараспев сказал Мелкий, — и еще раз нет.
Они отдалялись от Героев. Меньше людей, меньше огней. Считай что никакого света, только факел Глубокого выхватывает из темноты круг колосьев. Всякая надежда на помощь таяла позади, вместе с песнями и невнятной похвальбой. Если он рассчитывает спастись, то придется это делать самому. Они даже не позаботились отнять у него меч. Хотя кого он думает надуть? Даже если бы была цела правая рука, Мелкий десяток раз успел бы перерезать ему глотку, пока он тот меч вытаскивает. Вдалеке к северу за темными полями угадывалась линия деревьев. Может, бежать…
— Нет. — Нож Мелкого кольнул Кальдера в бок. — И думать не моги.
— В самом деле, не надо, — согласился с братом Глубокий.
— Послушайте. Может, как-то договоримся? У меня есть деньги…
— Нет таких карманов, чтобы вместить весь куш за нашего кормильца. Так что лучше ступай себе прямо, как хороший мальчик.
Кальдер насчет этого сомневался, но, несмотря на то, что он считал себя умным, более подходящих мыслей не приходило.
— Мы, сам понимаешь, сожалеем. Мы тебя уважаем, как и твоего отца.
— Что мне толку от вашего сожаления?
Глубокий пожал плечами.
— Толку, возможно, и нет, но мы всегда так говорим.
— Он думает, что это добавляет ему галантности, — пояснил Мелкий.
— Благородства.
— А, ну еще бы, — съязвил Кальдер. — Два сапога пара, герои драные.
— Жалок тот, — изрек Глубокий, — кто ни для кого не является героем. Хотя бы для самого себя.
— Или для своей мамочки, — вставил Мелкий.
— Или для своего брата, — ухмыльнулся Глубокий. — Что, например, твой брат чувствовал по отношению к тебе, мой маленький повелитель?
Кальдеру подумалось о Скейле, о его неравном бое на мосту в ожидании помощи, которая так и не пришла.
— Думаю, он в конце на меня обиделся.
— Ты об этом слезы не роняй. Так или иначе, редок тот молодец, кто ни для кого не является негодяем. Хотя бы для самого себя.
— Или для своего брата, — сказал шепотом Мелкий.
— Ну вот и пришли.
Из темноты возник разоренный сельский дом. Большой и молчаливый — камень затянут плющом, ставни свисают с окон на петлях. Тот самый дом, в котором он, Кальдер, провел две ночи, только до неузнаваемости зловещий. Как и все, на что смотришь с ножом у спины.
— Сюда, если не сложно.
На терраске сбоку, где в козырьке недоставало черепицы, стоял гнилой стол и валялись стулья. На крюке облупленного столба болтался фонарь, свет разгуливал по двору, освещая спутанную траву, завалившийся забор.
Вдоль забора стояло множество инструментов — заступы, кирки, мотыги, все в корке грязи, как будто ими весь день, не покладая рук, работала целая артель и оставила на завтра. Орудия для копания. Страх, слегка отпустивший во время прогулки, вновь взмыл холодной волной. Через брешь в заборе свет от факела Глубокого выхватил вытоптанные колосья и упал на свежий холмик — высоты по колено, а общая площадь чуть ли не с основание дома. Кальдер приоткрыл рот, словно для какой-нибудь отчаянной мольбы, последней в жизни сделки, но слов больше не было: иссякли.
— Ничего не скажешь, усердствуют, — сказал Глубокий, когда из ночи постепенно проявился еще один курган.
— Стараются, — подтвердил Мелкий, разглядев в свете факела третий.
— Говорят, война — ужасное несчастье, но попробуй сыщи гробокопателя, который с этим согласится.
Последняя яма еще не была зарыта. У Кальдера зашевелились волосы, когда факел высветил ее края — в ширину шагов пять, не меньше, а длинная сторона терялась где-то далеко в изменчивых тенях. Глубокий дошел до угла и через край заглянул вниз.
— Фьюйть. — Факел он закрепил в земле, обернулся и поманил рукой. — Давай сюда. Рассусоливать нет смысла.
Мелкий подтолкнул, и Кальдер пошел. Дышать с каждым выдохом становилось все сложнее: горло сковывали спазмы. С каждым неверным шагом поле зрения все больше занимали края ямы. Земля, камни, корешки ячменя. Белая ладонь. Голая рука. Трупы. И еще, еще. Они заполняли яму в неприглядной путанице. Отходы битвы.
Большинство обнажено. Одежды содраны до нитки. Получается, его, Кальдера, накидка достанется какому-то гробокопателю? Грязь и кровь в свете факела выглядели одинаково. Черные мазки на мертвенно-бледной коже. Трудно сказать, какие руки и ноги принадлежали тому или иному телу. Неужели они пару дней назад были людьми? Людьми с устремлениями, надеждами, заботами? Масса жизнеописаний, прерванных посередине. Награда героя.
Он почувствовал стекающее по ноге тепло и понял, что обмочился.
— Не переживай, — успокоил Мелкий мягким голосом, как отец — напуганного ребенка. — Со всяким бывает. Не ты первый.
— Сколько уж мы этого добра перевидали.
— Конца-края нет.
— Становись сюда.
Мелкий взял его за плечи и повернул лицом к яме, неловкого и беспомощного. Человеку и в голову не приходит, что в смертный час он лишь смиренно будет выполнять то, что ему велят. А так оно и происходит.
— Чуть левее, — направляя его на шаг вправо, — это же лево, правильно?
— Право, балбес.
— Ч-черт!
Мелкий дернул, и Кальдер чуть не сорвался с края ямы, сапожками скинув на тела несколько комьев земли. Мелкий выправил его в вертикальное положение.
— Так, что ли?
— Ну хотя бы так, — нехотя махнул рукой Глубокий. — Пускай.
Кальдер стоял, глядя вниз, из глаз тихо катились слезы. Достоинство отошло на второй план. А скоро его совсем не останется. Интересно, глубока ли яма. Со сколькими ему предстоит в ней ютиться, когда поутру эти инструменты снова пойдут в ход и сверху начнет сыпаться земля. Сколько их здесь — сотня, две? Больше?
Взгляд упал на ближний труп, прямо под ним, с большущей черной раной в затылке. Трудно воспринимать этот труп как человека. Скорее, как вещь, лишенную личности. Лишенную всего, если только… Лицо Черного Доу. Открытый рот наполовину заполнен землей, но это именно он, протектор Севера. Несомненно. Он как будто улыбался, одну руку приветственно вскидывая навстречу Кальдеру, как старому другу — дескать, добро пожаловать в страну мертвых. Назад в грязь, в самом прямом смысле слова. Как это быстро происходит. О великий насмешник на небесах, предлагающий всем встретиться в яме с гнилым мясом.
Слезы стекали по горящему лицу; поблескивали, падая в свете факела в яму, проделывали дорожки на холодной, вымазанной грязью щеке Черного Доу. Смерть на круге была бы разочарованием. Ну, а здесь не хуже ли? Брошенным в безымянную могилу, безвестно канувшим для тех, кто его любил, и даже для тех, кто ненавидел?
Он рыдал, как ребенок, чувствуя боль в ребрах; в глазах все расплывалось из-за слез.
Когда они это сделают? Конечно же сейчас, а иначе зачем все это. Поднялся ветерок, остужая лицо. Он запрокинул голову, плотно закрыл глаза и стоял, морщась и покряхтывая, словно нож уже входил в спину. Будто металл был уже в нем. Когда они это сделают? Конечно же сейчас.
Ветер утих, и Кальдеру показалось, что в отдалении он слышит позвякивание. Голоса сзади, со стороны дома. Он еще постоял, судорожно всхлипывая при каждом вдохе.
— На закуску рыба, — сказал кто-то.
— Отлично.
Дрожа и ежась, каждое движение — сущая пытка, Кальдер медленно обернулся. Глубокий с Мелким куда-то исчезли, оставив факел трепетать на краю ямы. На старом столе на терраске за завалившимся забором появилась скатерть, там накрывали ужин. Какой-то человек доставал из большой корзины блюда. Другой сидел на стуле. Кальдер трясущейся рукой отер глаза, не зная, верить ли им. На стуле сидел не кто иной как первый из магов.
— Ба, неужели принц Кальдер! — воскликнул Байяз с таким радушием, как если бы они случайно столкнулись где-нибудь на рыночной площади. — Прошу вас, присоединяйтесь!
Кальдер вытер с верхней губы соплю, все еще ожидая, что из темноты мелькнет нож. А затем медленно-премедленно, трясясь так, что было слышно постукивание коленей в обмоченных штанах, пробрался через дыру в заборе на терраску. Слуга поднял с пола стул, протер его от пыли и жестом предложил садиться. Кальдер осовело плюхнулся и все еще слезящимися глазами безмолвно следил, как Байяз подцепляет с тарелки кусок рыбы, кладет ее в рот и медленно, методично прожевав, проглатывает.
— Ну так вот. Белая река остается северной границей Инглии.
С минуту Кальдер сидел, чувствуя, как в носу при каждом вдохе что-то присвистывает, но ничего не мог с этим поделать: не было сил. Он моргнул и наконец кивнул.
— Земля между Белой рекой и Каском, включая город Уфрис, отходит под управление Ищейки и становится протекторатом Союза, с шестью представителями в Открытом совете.
Кальдер снова кивнул.
— Остальной Север ваш, вплоть до Кринны. — Байяз отправил в рот остаток рыбины и махнул вилкой. — А за Кринной землей владеет Стук Врасплох.
Вчера Кальдер бросил бы в ответ что-нибудь нагловато-дерзкое, теперь же он думал лишь о том, как ему повезло, что он не истекает кровью в грязи, и как ему хочется и дальше ею не истекать.
— Да, — прокряхтел он.
— Вам не нужно время все это… переварить?
В смысле, вечность в яме с трупами?
— Нет, — шепнул Кальдер.
— Извините, не расслышал?
Кальдер вздохнул.
— Нет.
— Что ж, — Байяз промокнул рот, — так гораздо лучше.
— Весьма заметное улучшение, — с ухмылкой сказал кудрявый слуга.
Он убрал тарелку Байяза и поставил на ее место чистую. Ухмылка чем-то напоминала Кальдеру собственную, однако видеть ее на чужом лице — все равно что увидеть, как кто-нибудь употребляет его жену.
Слуга снял с блюда крышку.
— Ах, мясцо! — Байяз благодушно наблюдал, как мелькает нож, с ослепительной сноровкой нарезая кус мяса тонкими, как бумага, ломтиками. — Рыба — тоже неплохо, но ужин нельзя считать состоявшимся до тех пор, пока тебе не подадут откушать что-нибудь с кровью.
Слуга с ловкостью факира добавил овощи, вслед за чем обратил ухмылку на Кальдера. В нем было что-то до странности, до раздражения знакомое. Имя вот-вот готово соскочить с языка. Не видал ли он его на каком-нибудь визите у отца, в изящном плаще? Или у костра Железноголового, в шлеме карла? Или же у плеча Стука, с размалеванным лицом и осколками кости в ухе?
— Мяса, господин?
— Нет, — прошептал Кальдер.
Из головы не шло мясо в ямах, в нескольких шагах отсюда.
— Нет, право, вам в самом деле не мешает попробовать! — радушничал маг. — Йору, ну-ка дайте ему немножко. И поухаживайте за принцем, вы же видите, у него правая рука повреждена.
Слуга положил на тарелку Кальдеру порцию мяса с кроваво отблескивающей в скупом свете подливкой, и начал нарезать его с пугающей скоростью; Кальдер ежился при каждом взмахе ножа. Через стол от него с довольным видом уплетал ужин маг.
— Должен сознаться, тон нашей прошлой беседы мне не очень понравился. Вы чем-то напомнили мне вашего отца. — Байяз сделал паузу, словно ожидая встречной реплики, но у Кальдера ее не было. — А под этим подразумеваются крайне скудная похвала и крайне большое предостережение. Долгие годы у нас с вашим отцом было… понимание.
— Да уж, много ему с того вышло пользы.
Брови у чародея поползли вверх.
— Коротка же у вашего семейства память! А польза была немалая. Какие он от меня получал подношения, и всяческую помощь, и дельный совет — и о, как он преуспел! Из какого-то там, извините, бродяги, разбойника с большой дороги до короля северян! Выковал нацию, и где? Там, где раньше, помимо крестьян и свиного дерьма, ничего и не было!
Кончик Байязова ножа скрежетнул по тарелке, голос мага посуровел.
— Однако он сделался заносчив, и забыл о долгах, и даже направил ко мне чванливых сыновей с какими-то там требованиями. Нет, вы представляете — требованиями? — прошипел маг, сверкая глазами. — Это ко мне-то?
Байяз откинулся на стуле, у Кальдера перехватило дыхание.
— Бетод повернулся спиной к нашей дружбе и потерял союзников, и все великие достижения пошли прахом, а сам он умер, истекая кровью, и был похоронен в безвестной могиле. В этом есть урок. Если бы ваш отец вернул долги, кто знает, может, он бы все еще был королем Севера. Я от души надеюсь, что вы научитесь на его ошибках и вспомните, что вы должны.
— Я у вас ничего не брал.
— Вот как? Да неужто? — Байяз многозначительно улыбался. — Вам никогда не узнать и не постичь, сколько раз я вас спасал.
— Перечень ох какой длинный, — добавил слуга.
— Вы, наверное, полагаете, все у вас получается исключительно из-за вашего обаяния? Или хитрости? Или невероятного везения?
Честно признаться, Кальдер считал именно так.
— Быть может, это обаяние спасло вас от наемных убийц Ричи на той вербовке, или же это сделали два колоритных северянина, которых я послал за вами приглядывать?
Ответа у Кальдера не было.
— Или это, может, хитрость спасла вас в бою, а не мой приказ Бродду Тенвейзу, чтобы он вас оберегал?
Вот это да. Час от часу не легче.
— Тен-вейз? — почему-то по слогам выговорил Кальдер.
— Друзья и враги подчас неотличимы друг от друга. Я просил его изображать из себя сторонника Черного Доу. Возможно, он заигрался. Я слышал, он погиб.
— Бывает, — проронил Кальдер.
— Но не с вами.
Слова «пока» он не произнес, но Кальдер его услышал.
— Даром, что вы вызвались биться на поединке с Черным Доу до смертельного исхода! И вы думаете, это удача склонила чашу весов в вашу пользу, когда к вашим ногам замертво пал протектор Севера, или же это сделал мой старый друг Стук Врасплох?
Ощущение было такое, будто он, Кальдер, стоит по грудь в зыбучем песке, а до него это только сейчас доходит.
— Так он ваш человек?
Во взгляде Байяза не было ни злорадства, ни ехидства, а одна лишь скука.
— Я знал его еще тогда, когда его звали Прыщиком. Но у больших людей и имена должны быть большими, не так ли, Черный Кальдер?
— Прыщик, — пробормотал он, невольно пытаясь сопоставить великана с этим имечком.
— Я бы не рекомендовал называть его так в лицо.
— До его лица мне не дотянуться.
— Это мало кто может. Он желает привнести в свои болота цивилизацию.
— Желаю ему удачи.
— Оставьте ее лучше себе. Ведь это я ее вам дал.
Кальдер был слишком занят обдумыванием своего положения.
— Но… Стук сражался за Доу. Отчего было не переманить его сражаться за Союз? Вы бы одержали победу уже на второе утро, и избавили себя от…
— Его не устраивало первое мое предложение, — Байяз с кислым видом раздавил вилкой несколько горошин. — Он доказал свою ценность, и я сделал ему предложение получше.
— Все дело в цене?
Маг склонил голову.
— Ну а вы думаете, в чем суть любой войны?
Эта фраза медленно затонула между ними, как корабль со всеми моряками.
— Мне многие должны.
— Хлад?
— Нет, — сказал слуга. — Его вмешательство оказалось счастливой случайностью.
Кальдер сморгнул.
— Без него… Доу порвал бы меня на куски.
— Хорошее планирование не предотвращает случайностей, — сказал Байяз, — оно их учитывает. А это помогает каждой случайности оказаться непременно счастливой. Я не столь беспечный игрок, чтобы делать одну только ставку. Однако Север никогда не славился обилием хорошего материала, и потому я отдаю предпочтение вам. Вы не герой, Кальдер. И мне это нравится. Вы видите людей, чувствуете их. У вас есть хитрость вашего отца, его честолюбие и беспощадность, но нет его гордыни.
— Гордыня всегда казалась мне никчемной тратой сил, — признался Кальдер. — Все так или иначе служат.
— Не забывайте об этом, и вы преуспеете. А забудете, и…
Байяз нанизал на вилку ломтик мяса, сунул в рот и шумно сжевал.
— Мой вам совет: постоянно вспоминайте ту яму с трупами у себя под ногами. Ожидание смерти. Тоскливую беспомощность. Содрогание в предчувствии ножа. Огорчение о так и не свершенном. Страх за тех, кого вы оставляете. Каждое утро начинайте и каждый день заканчивайте на краю той ямы. Помните о ней, ибо забывчивость есть проклятие власти. А потому когда-нибудь вы можете вновь оказаться над своей могилой и заглянуть в нее, но уже с менее благополучным исходом. Для этого вам достаточно лишь бросить вызов мне.
— Последние десять лет я только тем и занимался, что стоял на коленях то перед одним человеком, то перед другим.
Лгать Кальдеру не приходилось. Черный Доу оставил его в живых, но потребовал повиновения, а там и обрушился с угрозами. И вот как все обернулось.
— Мои колени сгибаются очень легко.
Маг зачмокал губами, сглатывая последний кусочек морковки, бросил вилку с ножом на тарелку.
— Это меня радует. Вы не представляете, сколько подобных бесед я проводил с людьми, колени которых сгибаются плохо. У меня не осталось ни малейшего терпения. Но я щедр с теми, кто ведет себя благоразумно. А потому может статься, что когда-нибудь я пошлю к вам кое-кого, кто будет просить вас об… услугах. Когда этот день настанет, я надеюсь, что вы меня не разочаруете.
— И что же это за услуги?
— Те, благодаря которым вас больше никогда не поведут не той дорогой люди с ножами.
Кальдер кашлянул.
— Такие услуги я всегда буду предоставлять охотно.
— Вот и хорошо. А взамен вы получите золото.
— Так вот она какова, щедрость магов? Значит, все-таки золото?
— А вы думали, философский камень? Нет уж, эти сказки оставьте детишкам. Золото — это все, оно едино во всех лицах. Власть, любовь, безопасность. Щит и меч. Нет дара более благодатного. Хотя у меня, если на то пошло, есть и еще один.
Байяз сделал паузу, как шут, готовый выдать козырную шутку.
— Жизнь вашего брата.
У Кальдера дернулась щека. Надежда? Разочарование?
— Скейл мертв.
— Нет. Он потерял на Старом мосту правую руку, но остался жив. Союз собирается отпустить всех пленных. Жест доброй воли в честь исторического перемирия, на которое вы с благодарностью пошли. Так что завтра в полдень можете забрать вашего дурачину.
— Что же мне с ним делать?
— Вот те на. Мне еще объяснять, как вам поступать с подарком? А вообще не бывает такого, чтобы король всходил на трон, не принося определенных жертв. Вы же, насколько я понимаю, хотите быть королем?
— Да.
С начала вечера все до неузнаваемости изменилось, но в этом Кальдер был уверен.
Первый из магов встал, принял посох от слуги, и тот с покорным видом взялся убирать тарелки.
— Тогда старший брат для вас — ужасная обуза.
Кальдер смотрел на мага, озирающего темные поля с такой безмятежностью, словно они полны цветов, а не трупов.
— И вы ели здесь, на расстоянии плевка от общей могилы… только лишь для того, чтобы показать мне вашу беспощадность?
— Неужто во всем непременно должен усматриваться зловещий мотив? Я ел здесь потому, что был голоден. — Байяз, склонив голову набок, смотрел на Кальдера как птица на червя. — А могилы не производят на меня ровно никакого впечатления в любом виде.
— Ножи, — пробормотал Кальдер, — угрозы, подкуп, война…
Казалось, глаза у Байяза светятся.
— И что?
— Что же вы, язви вас, за чародей такой?
— Такой, которому вы повинуетесь.
Слуга потянулся за тарелкой Кальдера, но тот ухватил его за запястье.
— Оставь. Быть может, я еще проголодаюсь.
Маг улыбнулся.
— Что я говорил, Йору? У него более сильный характер, чем ты думал.
Удаляясь, Байяз помахал через плечо:
— Смею полагать, Север пока в надежных руках.
Слуга прихватил корзину, а с ней фонарь, и заспешил за хозяином.
— А десерт? — крикнул Кальдер.
— Черный Доу забрал.
Фонарь доплыл до угла дома, и они исчезли, оставив Кальдера в темноте на шатком стуле. Он сидел, тяжело переводя дух, с закрытыми глазами; разочарование мешалось с облегчением.
Читать дальше не было сил. Горст закрыл глаза; слезы жгли веки. Смятую бумагу он прижал к груди, как возлюбленную. Сколько, сколько раз бедный, осмеянный, изгнанный Бремер дан Горст мечтал об этом мгновении? Сколько раз оно ему снилось! Может, снится и сейчас? Он прикусил и без того прикушенный язык, и сладкий вкус крови принес облегчение. Разомкнул веки, и слезы хлынули вольно, мерцающей дымкой туманя письмо.
«Дорогой и верный друг… Достойную вас должность первого стража… Утешения и восторга… Как у нас было до Сипано… Как у нас. Было до. Сипано…»
Горст нахмурился. Смахнул слезы и вгляделся в дату. Письмо было отправлено шесть дней назад. «До того, как я бился на отмелях, на мосту, на Героях. Даже до того, как началась битва». Он не знал, смеяться ему или плакать, и разразился и тем и другим, сотрясаясь в визгливом хохоте, орошая письмо счастливыми крапинками слюны. Да какая, к черту, разница? «Я имею то, что заслуживаю».
Он выскочил из палатки с таким чувством, будто впервые видит солнце. Простая радость животворного тепла на лице, ласковое касание ветерка. Он изумленно огляделся с мокрыми от слез глазами. Спускающийся к воде склон — грязь и мусор, помойка — теперь казался чарующим, исполненным разноцветья садом. С бодрыми лицами и приятной болтовней, смехом и птичьим пением.
— Вы в порядке? — спросил Рурген с легкой обеспокоенностью.
— У меня письмо от короля! — пискнул Горст, плюя на то, как звучит голос.
— И что? — подал голос Унгер. — Скверные новости?
— Сам ты скверный! Хо-ро-ши-е!
И Горст обхватил Унгера за плечи так, что тот застонал. А другой рукой схватил Рургена и приподнял обоих над землей, как любящий отец — сыновей.
— Мы едем домой.
Горст шагал размашисто, с непривычной упругостью. Без доспехов легкость была такая, что вот так бы взял и подскочил, как на пружине, прямо в солнечное небо. Сам воздух, казалось, пах слаще, даром что чуть отдавал отхожими местами — но втягивать его ноздрями было одно удовольствие. Все ранения, ушибы и ссадины, все мелкие разочарования истаяли во всепоглощающем внутреннем свете.
«Я заново рожденный».
Дорога на Осрунг — точнее, на выжженные руины, что несколько дней назад были Осрунгом, — лучилась улыбчивыми лицами. Со скамьи кибитки послала воздушный поцелуй стайка шлюх — Горст послал им встречный. Увечный мальчуган заулюлюкал — Горст сердечно потрепал ему вихры. Мимо тянулась колонна раненых. Ковыляющий впереди на костылях кивнул, и Горст обнял, поцеловал его в лоб и с улыбкой пошел дальше.
— Горст! Это Горст! — послышались приветственные выкрики.
Горст с широченной улыбкой поднял исцарапанный кулак и потряс им в воздухе. Бремер дан Горст, герой битвы! Бремер дан Горст, наперсник монарха! Рыцарь-телохранитель, первый страж верховного короля Союза, благородный, праведный, всеми любимый! Он может все. И все имеет.
Тут и там разыгрывались радостные сценки. Вот какой-то сержант под начальством полкового командира сочетается браком с краснолицей бабенкой с цветами в волосах, а рядом озоруют-посвистывают друзья-однополчане. Вон молодой младший офицерик благоговейно, как на присяге, проносит знамя полка; гордо полощется на ветру солнышко Союза. Уж не из тех ли флагов, которых Миттерик так беспечно лишился вчера? Как быстро забываются иные проступки. А виновных в просчетах награждают.
Словно в доказательство, взгляд Горста упал на стоящего у дороги Фелнигга — в новом мундире, среди шумной оравы штабистов: стоят и распекают молодого бедолагу-лейтенанта возле опрокинутой повозки с амуницией, оружием и почему-то полноразмерной арфой — все это валится из порванного тента как кишки из распоротой овцы.
— Генерал Фелнигг! — окликнул беспечно Горст. — Поздравляю с повышением!
Трудно себе и представить пьяницу-педанта, который бы заслуживал этого менее всего. Мимолетно вспомнилось происшествие двух— или трехдневной давности, когда он по запальчивости чуть не вызвал тогда еще полковника Фелнигга на дуэль, да вот спасовал. Может, сбросить его в канаву, одной левой? Хотя есть и иные дела.
— Благодарю вас, полковник Горст. Я хотел сказать, насколько я восхищен вашим…
Горст не стал даже тратиться на извинения, а просто протаранил штабную ораву Фелнигга — до недавнего штабистов Кроя — как лемех навоз, оставив их за спиной пыхтеть и кипятиться. «И ну вас всех к чертовой бабушке. Я свободен. Свободен!» Он подпрыгнул и ткнул кулаком воздух.
Даже раненые у обугленных ворот Осрунга выглядели довольными, и он хлопал их по плечам, бормотал слова ободрения. «Разделите мою радость, искалеченные и умирающие! У меня ее много!»
А вот и она, стоит среди них, раздает воду. Как богиня милосердия. «О, утоли мою боль». Он не боялся. Он знал, что делать.
— Финри! — окликнул он.
Прокашлявшись, повторил чуть ниже:
— Финри.
— Бремер? У вас вид… счастливый.
Она вопросительно подняла бровь, как будто улыбка на его лице была столь же неуместна как, скажем, у лошади, камня или трупа. «Ну так привыкай к этой улыбке, потому что она уже не сойдет!»
— Я и вправду очень, очень счастлив. Я хотел сказать…
«Я люблю тебя».
— До свидания. Нынче вечером я возвращаюсь в Адую.
— В самом деле? И я тоже!
Как кулаком, ударило сердце.
— В смысле, сразу, как мужу полегчает настолько, что его можно будет перевезти.
И тут же камнем упало вниз.
— Но говорят, уже скоро.
Судя по виду, она довольна.
— Хорошо, хорошо.
Чтоб его. Горст поймал себя на том, что стискивает кулак, и он заставил его разжаться. «Нет, нет, забудь его. Он ничто. Я победитель, и это мой момент триумфа».
— Утром я получил письмо от короля.
— Правда? И мы тоже! — выпалила она.
Она схватила Горста за руку, глаза ее сияли. Сердце у него снова подпрыгнуло, как будто это прикосновение было еще одним письмом от его величества.
— Гара восстанавливают в Открытом совете.
Финри украдкой огляделась и прошептала сиплой скороговоркой:
— Его сделают лордом-губернатором Инглии!
Долгая неловкая пауза, чтобы это осмыслить. Как губка, набухающая в луже с мочой.
— Лорд-губернатором?
Солнце будто скрылось за тучами. Лицу уже не было так тепло.
— Я знаю. Наверное, будет парад.
— Парад.
«Блядей». От прохладного ветра у Горста рябью пошла рубашка.
— Он его заслуживает.
Верховодил на взорванном мосту и за это удостоен парада?
— Вы его заслуживаете.
«А где же мой, драть его, парад?»
— А что в вашем письме?
«В моем письме? Этой пафосной на него пародии?»
— Да так… Король просил меня занять прежнюю должность первого стража.
Радость с той минуты, как он вскрыл письмо, как-то иссякла. «Лорд-губернатор? О нет! Куда нам до лорд-губернатора. Так, держатель руки короля. Точнее, его хрена, когда он писает. Умоляю, ваше величество, не вытирайте задницу, позвольте это сделать мне!»
— Чудесная новость. — Финри улыбалась, будто все сложилось как нельзя лучше. — В конечном счете война полна возможностей, какой бы ужасной она ни была.
«Какая преснятина. Мой триумф сведен на нет. А лавровый венок истлел».
— Я думал…
Улыбка покинула лицо Горста.
— Мой успех кажется теперь таким посредственным.
— Посредственным? Да что вы, нет, конечно. Я вовсе не…
— Значит, я никогда не буду достойным того, чего желаю?
Финри растерянно моргнула.
— Я…
— У меня никогда не будет вас.
Глаза у нее округлились.
— Вы… Что?
— У меня никогда не будет вас или подобной вам.
Щеки у нее вспыхнули пунцовым цветом.
— Так позвольте мне быть откровенным. Вы говорите, война ужасна?
Он шипел ей это прямо в испуганное лицо.
— А я говорю: хренота все это! Я, драть ее, обожаю войну!
Невысказанные слова из него так и лезли, выкипали. Сдерживать их он не мог, да и не хотел.
— В молчаливых двориках, гостиных и парках Адуи я — вздорная писклявая шутка. Ходячий каламбур. Угловатое ничтожество с фальцетом. Нелепый шут, клоун.
Он подался еще ближе, наслаждаясь тем, что она съежилась. «Лишь так она поймет, что я существую. Так будь что будет».
— Но на поле боя? На поле боя я — бог. Я люблю войну. Сталь, запах, трупы. По мне, так лучше бы их было больше. В первый день я в одиночку отогнал северян на броде. Один! На второй я взял мост. Я, а не кто-то! Вчера именно я взошел на Героев! У меня к войне страсть! Я… по мне, лучше бы она не прекращалась. Я желаю… желаю…
Однако источник пересох гораздо быстрее, чем он ожидал. И он стоял, опустошенный и, тяжело дыша, смотрел на нее сверху вниз. Как муж, что удушил жену и внезапно опомнился, он не знал, что делать дальше. Он повернулся, чтобы сбежать, но ладонь Финри по-прежнему лежала у него на руке, и пальцы вцепились в него, тянули назад. Потрясение пошло на убыль, лицо ожесточилось от растущего гнева, челюсти сжались.
— Так что произошло в Сипано?
Теперь щеки горели уже у него, название города ударило, как пощечина.
— Меня предали.
Он хотел, чтобы его последняя фраза обожгла Финри так же, как ее слова обожгли его.
— Превратили в козла отпущения.
Вот уж действительно, жалобное козлиное блеянье.
— После моей преданности, моих стараний…
Непривычный к многословности голос переходил в писклявое завыванье.
— Я слышала, когда они пришли за королем, вы в пьяном виде отключились с продажной женщиной, — сказала Финри.
Горст сглотнул. Но отрицать это непросто. Он помнил, как с идущей кругом головой выволакивался из той комнаты, пытаясь разом застегнуть пояс и вынуть меч.
— Слышала, вы тогда опозорились не в первый раз, и король вас прежде прощал, но Закрытый совет мириться с этим не стал. — Она смерила его насмешливым взглядом. — Значит, бог поля боя? А, между прочим, боги и черти нам, маленьким людям, часто кажутся на одно лицо. Вы ходили на брод, на мост, на холм, и что вы там делали, помимо убийства? Что создали? Кому помогли?
Он стоял, а бравада улетучивалась. «Она права. И никто не знает этого лучше, чем я».
— Ничего и никому, — ответил он полушепотом.
— Значит, вы любите войну. А я-то считала вас приличным человеком. Но теперь я вижу, что заблуждалась. — Указательным пальцем она ткнула ему в грудь. — Вы герой.
На этом Финри повернулась, окинув Горста взглядом, полным презрения, и оставила его среди раненых. Они уже не казались ему такими счастливыми. Напротив, в большинстве своем они ужасно страдали. Птичье пение вновь обратилось в карканье полудохлого воронья. Восторженность оказалась очаровательным песчаным замком, смытым безжалостным приливом реальности. Ощущение, что тело отлито из свинца.
«Неужели я обречен так чувствовать себя всегда?» И еще одна, крайне неудобная мысль: «А не ощущал ли я себя так и… до Сипано?» Горст хмуро проводил взглядом Финри, исчезающую в госпитальной палатке. Обратно к своему красавчику-болванчику в чине лорд-губернатора. Горст запоздало спохватился: надо было сказать, что это он спас ее мужа. Нужные слова никогда не произносятся в нужное время. Огромной важности высказывание, если бы в нем еще был толк.
Горст подавленно вздохнул. «Вот почему я держу пасть закрытой».
Он повернулся и понуро зашагал в невеселый, разом потускневший день. Шел со сжатыми кулаками, хмуро глядя на Героев — черные зубья на небесном фоне, поверх торжественного холма.
Именем судеб, как хочется с кем-нибудь схватиться. С кем угодно.
Но война, увы, кончилась.
— Ты просто мне кивни.
— Кивнуть?
Хлад повернулся и кивнул.
— Вот так, кивни. И все будет сделано.
— Так просто, — проговорил Кальдер, сутулясь в седле.
— Так просто.
Как легко. Всего один кивок, и ты король. Кивок, и твой брат убит.
Было жарко. В синеве над холмами висели редкие лоскутки облаков, среди желтых цветков летали с жужжанием пчелы, серебрилась в отдалении река. Быть может, последний жаркий день, прежде чем осень бесцеремонно прогонит лето и поманит к себе зиму. По идее, это должен быть день ленивого валянья на траве и окунания разгоряченных стоп в водяные струи. Возможно, где-нибудь там, в сотне шагов ниже по течению, как раз этим занималась горстка раздетых догола северян. А немного дальше на другом берегу то же самое проделывала дюжина солдат Союза. До слуха с обеих сторон временами доносился непринужденный смех, которому вторило веселое журчание воды. Некогда заклятые враги плескались как дети в такой близости друг от друга, чуть ли не по соседству.
Мир. Судя по всему, хорошая вещь.
Месяцами он неустанно о нем твердил, уповал на него, ради него шел на заговоры с малым числом союзников и за еще меньшее число наград, и вот он установился. Так что если был когда-то день, уместный для самодовольной ухмылки, то именно этот. Но Кальдер с большей легкостью поднял бы одного из Героев, чем уголки своего рта. Встреча с первым из магов опустила их и не давала им подняться всю истекшую бессонную ночь. Она, и мысль о предстоящей встрече.
— Это не он? — спросил Хлад.
— Где?
На мосту стоял всего один человек, и Кальдер его не узнавал.
— Да вон же. Это он.
Кальдер прищурился, сделал руку козырьком.
— Именем…
До прошлой ночи он считал, что его брат убит. И не сказать чтобы был так уж далек от истины. Скейл был призраком, что выкарабкался с того света и с дуновением попутного ветра готов унестись обратно. Даже на расстоянии он выглядел увядшим, усохшим, с прилизанными вкось сальными волосами. Прихрамывал он давно; теперь он и вовсе волочил левую ногу. Плечи Скейла укрывало заношенное одеяло, два конца которого он сжимал у шеи левой рукой, а два других болтались по ногам.
Кальдер соскользнул с седла, кинул поводья на шею коню и, превозмогая боль в ребрах, заспешил на помощь брату.
— Просто кивни, — донесся шепот Хлада.
У Кальдера внутри все застыло. Наконец он двинулся с места.
— Брат.
Скейл щурился, как человек, несколько дней не видевший солнца; заострившееся лицо с одной стороны покрывали шрамы, а разбухшую переносицу пересекал черный порез.
— Кальдер?
Брат вяло улыбнулся, и стало видно, что он лишился двух передних зубов; на треснутых губах запеклась кровь. Чтобы взять руку Кальдера, он отпустил концы одеяла, и оно соскользнуло, оставив его горбиться над обрубком правой руки, как нищенка-мать над младенцем. Кальдер поймал себя на том, что неотрывно смотрит на изувеченную руку — до странности, чуть ли не до смешного укороченную, замотанную повязками в бурых пятнах.
— На-ка.
Кальдер расстегнул накидку и набросил на плечи брату, обнажив при этом собственную сломанную руку. Скейл был так болен и изможден, что даже не пытался его остановить.
— Что у тебя с лицом?
— Да вот, внял твоему совету сразиться.
— И чем дело кончилось?
— Уроном для всех, — сказал Кальдер, управляясь с застежкой здоровой рукой и большим пальцем сломанной.
Скейл стоял, покачиваясь, будто в любой момент готовый свалиться, и, моргая, оглядывал колышущийся на ветру ячмень.
— Так что, битва окончена?
— Окончена.
— И кто победил?
— Мы, — не сразу ответил Кальдер.
— В смысле, Доу?
— Доу пал.
Покрасневшие глаза Скейла округлились.
— В битве?
— После.
— Назад в грязь. — Скейл съежился под накидкой. — Видно, к тому все и шло.
Кальдеру думалось только о яме, разверзающейся у ног.
— Оно всегда к тому идет.
— А его место кто занял?
Снова пауза. Издалека донесся смех плещущихся солдат, его заглушил шелест колосьев.
— Я.
Рот Скейла бестолково раскрылся.
— Теперь меня зовут Черным Кальдером.
— Черный… Кальдер.
— Давай-ка я тебя подсажу.
Кальдер подвел брата к лошадям. Хлад все это время не спускал с братьев глаз.
— Так вы теперь на одной стороне? — спросил Скейл.
Хлад уткнул палец в исполосованную щеку и натянул кожу, отчего металлический глаз выпучился из глазницы.
— Я тут так, для пригляда.
Скейл по привычке потянулся к луке седла правой рукой, но остановился и неловко взялся за нее левой. Сапогом он нащупал стремя и полез на лошадь. Кальдер поддержал его под колено. Когда Кальдер был ребенком, в седло его усаживал Скейл. А иной раз попросту забрасывал, без всяких нежностей. Как все с тех пор переменилось.
Втроем они тронулись вверх по тропе. Скейл сидел неловко; поводья свисали из левой руки, а голова сонно покачивалась. Кальдер мрачно ехал рядом. Сзади безотлучной тенью следовал Хлад, Великим Уравнителем у них за спинами. Путь лежал через поля, они медленной трусцой продвигались в сторону стены Клейла, где Кальдер несколько дней назад лицезрел атаку Союза.
Сердце билось так же неистово, как тогда. Утром Союз отошел за реку, а ребята Бледноснега — на север за Героев, но назвать эту местность безлюдной нельзя. Тут и там рыскали по изрядно вытоптанному ячменю последние мародеры, выискивая оставшиеся после всех пустяки — наконечники, пряжки, другую какую дрянь, за которую можно выручить сколько-нибудь медяков.
Пара человек пробиралась через колосья к востоку, один с удочкой на плече. Странно все-таки, насколько быстро поле боя опять превращается в обыкновенный клочок земли. Сегодня это чуть ли не священное место, каждая пядь которого полита кровью сражающихся. А завтра — всего лишь натоптанная тропинка.
Озираясь, Кальдер встретился глазами с Хладом, который вопросительно поднял бровь. Кальдер дернул головой так, как отдергивают от кипящего котелка руку.
Хотя прежде он убивал людей. Того же Тенвейза сразил мечом через считаные часы после того, как он спас ему жизнь. Приказал умертвить Форли Слабейшего из одного лишь тщеславия. Хотя когда награда за убийство — трон Скарлинга, рука не должна дрогнуть.
— Кальдер, почему ты мне не помог? — Скейл выпростал обрубок из-под накидки и, выпятив челюсть, бросил на него хмурый взгляд. — Там, на мосту. Почему не пришел?
— Я хотел. — Лгун, бессовестный. — Да выяснил, что в лесу за ручьем поджидает Союз. Как раз у нас с фланга. Хотел прийти, но не мог. Сожалею.
Разве что оно и было правдой, это самое «сожалею». Уж какая от него польза.
— Ну ладно.
Лицо Скейла, когда он прятал обрубок обратно под накидку, напоминало покореженную маску.
— Похоже, ты был прав. Этому миру надо побольше мыслителей и поменьше героев.
Он мимолетно глянул на Кальдера, заставив его поежиться.
— Из нас двоих за умного всегда был ты.
— Да нет. Прав был как раз ты. Иногда нужно драться.
Кстати, вот на этом месте он тогда стоял. Земля все еще в шрамах. Вытоптанные колосья, разбросанные обломки стрел, изувеченные части амуниции вокруг остатков окопов. Перед стеной Клейла земля снова засохла. Застывшие отпечатки башмаков, копыт, рук — все, что осталось от тех, кто принял здесь смерть.
— Добивайся, чего можешь, словом, — проговорил Кальдер, — но слово вооруженного человека звенит куда слаще. Так говорил ты. Как когда-то отец.
А разве не говорил он и насчет семьи? Насчет того, что нет ничего важнее? А о милосердии — что надо всегда о нем думать?
— Когда ты молод, тебе кажется, что отец знает все, — сказал Скейл. — А вот я теперь начинаю осознавать, что он во многом был не прав. Вспомни, в конце концов, как с ним все получилось.
— Это так.
Каждое слово ощущалось тяжеленной глыбой. Сколько он, Кальдер, жил в глухом отчаянии от того, что на пути у него постоянно маячит этот вот быковатый тугодум? Сколько насмешек он от него вынес? Кулак сомкнулся на лежащем в кармане металле. Цепь отца. Его цепь. Неужто семья и впрямь самое важное? Или же она — свинцовые грузила, что тянут книзу?
Мародеры остались позади, а заодно и места, где разворачивалось сражение. Путь лежал по тропинке мимо дома, где его несколькими ночами ранее разбудил Скейл. И где Байяз накануне ночью устроил ему еще более резкое пробуждение. Что это, испытание? Чародей проверяет его на прочность? Кальдера в чем только не обвиняли, но только не в недостатке жестокосердия.
Как давно он мечтал занять место отца? Наверное, начал еще прежде, чем отец его потерял. И вот теперь оставался лишь один, последний барьер. Надо всего-то кивнуть. Он покосился на развалину-брата. Перемахнуть такой барьер для человека с амбициями — раз плюнуть. Кальдера обвиняли во многом, но только не в недостатке апломба.
— Из нас двоих в отца пошел ты, — говорил Скейл. — Я пробовал было, но… не выходило. Всегда считал, что на роль короля ты годишься больше.
— Может быть, — шепнул Кальдер.
Кто бы сомневался.
Хлад ехал чуть сзади — одна рука на поводьях, другая на бедре. Вид самый что ни на есть расслабленный, сидит и чуть покачивается в такт движению лошади. А кончики пальцев эдак легонько, невзначай касаются рукояти меча в ножнах. Меча, который принадлежал Черному Доу. А до этого Девятипалому. Хлад вопросительно поднял бровь.
Кровь прилила к глазам. Вот он, момент, когда всего можно достичь. Прав был Байяз. Нельзя стать королем, не принеся определенных жертв. Кальдер сделал бесконечно глубокий вдох и затаил дыхание. Сейчас.
И медленно качнул головой.
Рука Хлада пропала из вида; лошадь приотстала.
— Может, из братьев я и лучший, — сказал Кальдер, — но ты старший.
Он подвел коня поближе к лошади Скейла, неторопливо достал из кармана отцову цепь и водрузил ее на шею Скейлу, аккуратно расправив по плечам. Похлопал его по спине, задержав там руку. А сам прикидывал, любил ли он когда-нибудь этого тупицу. Любил ли вообще кого-то, кроме себя. И, смиренно потупив голову, сказал:
— Позволь мне быть первым, кто склонится перед новым королем северян.
Скейл растерянно посмотрел на алмаз поверх холщовой рубахи.
— Никогда не думал, что оно так кончится.
Не думал, признаться, и Кальдер. Но теперь он был даже рад, что все вышло именно так.
— Кончится? — ухмыльнулся он брату. — Нет, все только начинается.
Дом стоял не у воды. И завалинки около него не было. Была скамейка с видом на долину, но когда он сидел на ней вечерами с трубкой, улыбаться отчего-то не улыбалось, а все думалось о тех, кого он за все годы похоронил. Когда шел дождь, протекал карниз, причем последнее время что-то уж больно сильно. Жилая часть состояла из единственной комнаты, где была сооружена лежанка с приставной лесенкой; домом этот сарай можно было назвать с большой натяжкой. Тем не менее это был именно дом, с добротным дубовым остовом и хорошей каменной трубой. И он принадлежал ему. Мечты не прорастают сами по себе, их надо взращивать и пестовать, но надо же где-то посадить и первое семя. Во всяком случае, так твердил себе Зоб.
— Ч-черт!
Молоток с ногтем схлестнулись в районе деревяшки, и вот уже горе-столяр описывал круги по комнате, шипя, выражаясь и тряся ушибленной рукой. Работать с деревом на поверку оказалось делом непростым. И как только люди зарабатывают этим ремеслом на пропитание? Нынче он, быть может, уже не так грыз ногти, но зато взялся, язви их, чертей, вколачивать себе в пальцы. Печально, но факт: нынешние неисчислимые раны на руках повернули Зоба лицом к осознанию, что плотник из него неважнецкий. В грезах об уходе на покой он неизменно представлял себя за созиданием вещей неписаной красоты. При этом откуда-нибудь сверху сквозь цветные витражи непременно струился свет, а снизу живописными столбиками взвивались опилки. Виделись резные фронтоны с золочеными драконьими головами, совсем как живыми, так что слава о них шла по всему Северу, а народ стекался за многие мили, чтоб взглянуть на них хоть одним глазком. Но выяснилось, что и дерево может быть с такими же изъянами, сучками и занозами, что и люди.
— Драть его лети, — ворчал Зоб, растирая постепенно оживающий большой палец с ногтем и без того черным от вчерашнего попадания молотком.
В деревне ему улыбались, подкидывали временами работенку, хотя сами плотницким ремеслом, похоже, владели куда лучше. И вон тот новый амбар воздвигли, не прибегая к его навыкам — потому он и смотрелся не в пример ладней. И вообще Зоб склонялся к мысли, что его в долине ценят больше за меч, чем за пилу. Пока шла война, все разбойники Севера были заняты убийством и грабежом южан. Теперь же они хлынули обратно на земляков, и надо было пользоваться каждой возможностью защитить людей. А потому живущий по соседству названный как нельзя кстати. Уж такие времена.
Все еще такие, и когда они станут иными, неизвестно. Может, никогда.
Он примостился на корточках возле покалеченного стула, последней пока потери в междоусобной войне Зоба с мебелью. Сослепу он расплющил стык, который вытачивал весь последний час, и теперь новая ножка стула выпирала под углом с уродливым вздутием в том месте, где шваркнул молоток. Поделом тебе: работай при свете, а не впотьмах. Но, опять же, если не доделать за сегодня, то…
— Зобатый!
Голова непроизвольно дернулась. Голос мужской, низкий и грубый.
— Зобатый, ты здесь?
Он похолодел. Быть может, по жизни ты и разыгрывал из себя прямого резака, но от черных делишек не отойти так просто, без каких-нибудь там счетов, какого рубаку из себя ни корчь.
Зоб вскочил, во всяком случае, поднялся настолько быстро, как нынче получалось, кинулся к скобе над дверью, где висел меч; завозился и чуть не уронил его на голову, вполголоса цедя проклятия. Если кто-то пришел его убить, то вряд ли стал бы звать по имени, предостерегая. Если только этот человек не идиот. Хотя идиоты бывают такими же мстительными; даже, пожалуй, поболе.
На заднем окне ставни были открыты. Можно оттуда ускользнуть в лес. Но если люди настроены серьезно, то они это учли, а с эдакими коленями не уйти ни от кого. Лучше уж выйти к ним через дверь, лицом к лицу. Как он делал, когда был молодым. Зоб тихонько подобрался и, сглотнув, вынул меч. Взялся за засов, прикинул пространство для замаха и осмотрительно приоткрыл дверь, выглядывая из-за косяка. Выйти-то можно, но зачем малевать у себя на рубахе мишень.
На первый взгляд их было восемь, растянутых полумесяцем по сырому пятачку земли перед домом. Пара держала факелы, свет выхватывал шлемы, кольчуги, наконечники копий и заставлял стоящих щуриться в сумраке. Карлы, и судя по виду, закаленные в боях, хотя кто еще остался на Севере, про кого нельзя сказать то же самое. Все увешаны оружием, но клинки, насколько это видно, не обнажены. А это вселяло некоторую надежду.
— Зобатый, это ты?
Он почти успокоился, когда увидел, кто стоит впереди у дома, держа руки ладонями наружу.
— Ну и дела. — Зоб опустил меч и высунул голову чуть дальше. — Можно сказать, сюрприз.
— Надеюсь, приятный.
— А вот ты мне о том и поведаешь. С чем, Черствый, пожаловал?
— Зайти можно?
— Тебе — да, — кивнул Зоб. — А твоим молодцам придется пока понаслаждаться ночным воздухом.
— Ничего, они привычные.
Черствый подошел к дому в одиночку. Вид у него был преуспевающий: борода ухожена, новая кольчуга поблескивает, рукоять меча окована серебром. Он взошел по ступеням и мимо Зоба нырнул в жилище, дошел до середины комнаты, на что ушло не так уж много времени, оценивающе оглядел убранство: лежанку, верстак с инструментами, недоделанный стул, сметенные в угол стружки да обломки.
— Вот оно, значит, как — жить на покое? — спросил он.
— Да нет, у меня там сзади, язви его, чертог. Ну так с чем пришел?
Черствый постоял, переводя дыхание.
— А вот с чем. Могучий Скейл Железная Рука, король северян, пошел войной на Гламу Золотого.
— Ты хотел сказать, Черный Кальдер, — фыркнул Зоб. — А из-за чего?
— Золотой убил Коула Ричи.
— Ричи мертв?
— Отравлен. И это Гламы рук дело.
— Точно? — сощурился Зоб.
— Так говорит Кальдер, а значит и Скейл, а потому это единственное, что можно услышать. За сыновьями Бетода стоит весь Север, и вот я пришел взглянуть, не хочешь ли ты встать тоже.
— С каких это пор ты дерешься за Кальдера со Скейлом?
— С тех самых, как Ищейка повесил меч и перестал давать на пропитание.
Зоб нахмурился.
— Кальдер меня ни за что не возьмет.
— Так это он меня и послал. У него в боевых вождях Бледноснег, и Кейрм Железноголовый, и твоя старая подруга Чудесница.
— Неужто Чудесница?
— Умная женщина, скажу я тебе. А Кальдеру не хватает настоящего имени для второго, который бы вел его карлов. Ему нужен эдакий… резак, понимаешь ли. — Черствый кивком указал на недоделанный стул. — Во всяком случае, думаю, он не плотником тебя зазывает.
Зоб стоял, ошарашенно прикидывая. Предлагается место, к тому же высокое. Опять в кругу людей, которых он понимает и которые, в свою очередь, души в нем не чают. Снова за черное дело, снова втюхивать понятия о правильности, изыскивать слова над могилами.
— Извини, Черствый, что шел из-за меня почем зря в такую даль, но не пойду я. Передай мои извинения Кальдеру. Извинения за это и… за все, что угодно. Но скажи ему, что я — отрезанный ломоть. Что я на покое.
Черствый тяжело вздохнул.
— Эх-х. Ладно. Позорище, конечно, но куда деваться. Передам. — В дверях он, приостановившись, обернулся. — Береги себя, Зобатый, ладно? Немного нас таких осталось, кто знает разницу между правильным и неправильным.
— Какую именно?
Черствый фыркнул.
— В любом случае, береги себя.
И он затопал вниз по крыльцу, а оттуда в сгустившуюся темень.
Зоб глядел ему вслед, вслушиваясь в ощущения: полегчало ли, или взгрустнулось. Взвешивал в руке меч, припоминая, каково его держать. Не молоток, это понятно. Вспомнилось, как этот меч вручал ему Тридуба, как в груди полыхала гордость. И при воспоминании об этом на губах Зоба заиграла невольная улыбка. Каким он был ершистым, нахрапистым, жадным до славы, никакой еще не резак.
Он оглядел свою комнату, нехитрое убранство. Раньше ему думалось, что уход на покой — это что-то вроде возвращения к жизни после кошмарной паузы, затянувшейся ссылки, подобной небытию. Теперь же до него дошло, что вся его жизнь, достойная таковой называться, происходила именно покуда он держал в руках меч. Стоял за свою дюжину. Смеялся с Жужелом, Бреком, Чудесницей. Торопливо обнимался с товарищами перед схваткой, зная, что умрет за них, как и они за него. Ощущение доверия, братства, любви, уз крепче семейных. Как он стоял с Тридуба на стенах Уфриса и вызывал на бой огромное войско Бетода. Памятные атаки при Кумнуре и Дунбреке. И в Высокогорье, хотя тогда они проиграли. Потому что так вышло. День, когда он заработал себе имя. Даже тот день, когда полегли его братья. И то, как он стоял под проливным дождем на Героях, глядя, как идет на приступ Союз, и зная, что каждое растянутое мгновение может оказаться последним. Как говорил Жужело, нет момента живительней. Уж конечно, не починка стула.
— А ч-черт, — бурчал он, впопыхах хватая пояс с мечом и плащ, накидывая на плечо и торопливо выходя из дома.
Дверь Зоб за собой захлопнул, но даже не позаботился запереть.
— Черствый! Да погоди ты, ну!
Как всегда, тем четверым, без которых:
Брену Аберкромби, чьи глаза болят от чтения всего этого.
Нику Аберкромби, чьи уши болят от прослушивания всего этого.
Робу Аберкромби, чьи пальцы болят от перелистывания всего этого.
Лу Аберкромби, чьи руки болят от поддержания меня.
Далее, моя сердечная благодарность:
Всем прекрасным и талантливым людям в «UK Publisher», «Gollancz», а также их партнеру «Orion», особенно Саймону Спентону, Джо Флетчеру, Джону Виеру, Марку Стею и Джону Вуду. Затем, разумеется, всем, кто помогал создавать, публиковать, рекламировать, переводить, а сверх того — продавать мои книги, в каких бы странах они ни находились.
Художникам, стараниями которых я выглядел достаточно стильно: Дидье Граффе, Дэйву Сениору и Лоре Бретт.
Редакторам по ту сторону Атлантики: Деви Пиллаи и Лу Андерс.
Прочим матерым профессионалам, что предоставляли различные непостижимые услуги: Роберту Кирби, Даррену Терпину, Мэтью Амосу, Лайонелу Болтону.
Всем писателям, с которыми мы общались в Сети или в реале, и у которых мне удавалось разжиться помощью, шуткой, а то и кое-какими достойными похищения мыслями; в их числе: Джеймс Барклай, Марк Биллингем, Питер В. Бретт, Стивен Диз, Роджер Леви, Том Ллойд, Джо Маллоцци, Джордж Р. Р. Мартин, Джон Мини, Ричард Морган, Марк Чаран Ньютон, Гарт Никс, Адам Робертс, Пэт Ротфасс, Маркус Сакей, Уим Столк и Крис Вудинг, и многие другие.
И наконец — и вместе с тем, прежде всего:
Той, что обладает Отцом Красных Ручек, которые не вынимаются без того, чтобы не обагриться кровью; бесстрашному триумфатору на поле издания — моему редактору Джиллиан Редферн. В том смысле, что кому-то ж надо и действительно сражаться…
Как можно судить о человеке по ножнам и рукояти? Вдруг внутри прячется отличный клинок?
— Золото… — Вист произнес это так, будто разгадал сложнейшую загадку. — Оно сводит людей с ума.
— Тех, кто раньше не спятил, — кивнула Шай.
Они сидели перед «Мясным домом Стапфера», который, несмотря на название, навевающее мысли о борделе, был самым дрянным трактиром на пятьдесят миль вокруг. И эту репутацию заведение выиграло в жесткой борьбе. Шай расположилась на мешках в фургоне, а Вист умостился на заборе, и казалось, что он торчит там вечно, наколовшись задницей на какой-то сучок. Сидели и созерцали толпу.
— Я приехал сюда, чтобы быть подальше от людей, — заметил Вист.
— Ну, и погляди теперь на это, — ответила Шай.
Прошлым летом любой мог бы бродить целый день по городу и не встретить двух незнакомцев. А иногда можно было вообще не встретить в городе двух человек. Многое может измениться за несколько месяцев с начала золотой лихорадки. Сейчас Сквордил трещал по швам от множества отважных первопроходцев. Дорога в один конец, на запад, к мнимому богатству. Кто-то проходил ее быстро, в суете и спешке, другие задерживались, внося собственную лепту в стяжательство и неразбериху. Стучали колеса фургонов, ревели мулы и ржали кони, мычали коровы и волы. Мужчины, женщины и дети всех рас и сословий только добавляли крика и шума, каждый на своем языке и со своим нравом. Все это могло бы стать весьма красочным зрелищем, если бы белесая пыль не приглушала все краски до равномерного грязно-серого цвета.
— Бесконечное разнообразие, не так ли? — Вист шумно отхлебнул прямо из горлышка.
— И каждый хочет получить все из ничего, — согласилась Шай.
Всех охватила безумная надежда. Или жадность, в зависимости от веры наблюдателя в человечество, а что касается Шай, то этой веры у нее не набралось бы и на ноготь мизинца. Всех пьянила мечта добраться до какого-нибудь замерзшего водоема там, в великой пустоши, и загребать новую жизнь двумя руками. Они оставляли свою надоевшую сущность на берегу, будто сброшенную кожу, и устремлялись к счастью кратчайшей дорогой.
— Не тянет присоединиться? — подначил Вист.
Шай потрогала языком передние зубы и сплюнула через щель между ними.
— Только не я.
Если им и удастся пресечь Дальнюю Страну и не сдохнуть, то всю зиму они просидят задницами в ледяной воде и не нароют ничегошеньки, кроме грязи. А даже и блеснет самородок под твоим заступом, что тогда? У разбогатевших жизнь тоже не мед.
Кода-то Шай тоже казалось, что она сумеет добыть все из ничего. Сбросить кожу и с улыбкой уйти. Но, как выяснилось, кратчайший путь редко ведет к исполнению мечты, а гораздо чаще заводит вас в дебри залитых кровью земель.
— Это только от слухов про золото им башни снесло, — Вист сделал второй глоток, дернув кадыком, и посмотрел на двух будущих старателей, которые сцепились за право обладать последней киркой в лавке, в то время как торговец прилагал кучу усилий, чтобы разнять их. — Представь себе, что устроят эти ублюдки, если один из них найдет самородок.
Но Шай не требовалось напрягать воображение. Она видела когда-то подобное и не слишком радовалась воспоминаниям.
— Мужчинам нужна самая малость, чтобы озвереть.
— А женщинам нет? — поинтересовался Вист.
— А чего это ты вылупился на меня?
— Я подумал о тебе в первую очередь.
— Не уверена, что мечтаю быть в твоих мыслях.
Вист расхохотался, показав гнилые зубы, и вручил ей бутылку.
— Почему ты до сих пор без мужика, Шай?
— Наверное, я не в восторге от них.
— Тебе никто из них не нравится?
— Они первые начали.
— Все?
— Многие из них.
Шай взяла бутылку за горлышко, хорошенько протерла его и заставила себя сделать всего один маленький глоток. Слишком хорошо она знала, как маленький глоток превращается в большой, большой в бутылку, а бутылка в пробуждение с одной ногой в воняющем мочой ручье. Есть люди, которые рассчитывают на нее, и она уже устала их разочаровывать.
Драчунов растащили, но они продолжали обмениваться оскорблениями на разных языках, не вникая в подробности брани, но улавливая общую суть. В суете кирка исчезла, по всей видимости, угодив в руки более предприимчивому проходимцу, который воспользовался тем, что другие отвлеклись.
— Да, золото способно сводить людей с ума, — пробормотал Вист задумчиво, за что и получил прозвище. — Но если бы земля разверзлась передо мной, не думаю, что отказался бы от хорошего самородка.
Шай размышляла о ферме, о неотложных делах и о времени, потраченном впустую вместо полезной работы, потирая сбитыми большими пальцами обкусанные средние. На краткий миг путешествие через холмы не показалось таким уж дурацким. В конце-то концов, а вдруг там и впрямь есть золото? Обильно рассеянное в долине какой-нибудь реки сокровище ждет лишь прикосновения ее зудящих кончиков пальцев. Шай Соут, самая везучая женщина в Ближней Стране…
— Ха! — Она отогнала мысль, словно надоедливую муху. Несбыточные надежды — роскошь, которую Шай не могла себе позволить. — Исходя из моего опыта, земля не торопится делиться богатством. Во всяком случае, не больше чем любые другие скупердяи.
— Его у тебя хватает, да?
— Чего?
— Опыта.
Она моргнула, а потом вернула бутылку.
— Больше, чем ты можешь вообразить, старина.
И уж наверняка больше, чем у многих путешественников, черт их возьми, уж в этом Шай не сомневалась. Она покачала головой, созерцая очередную толпу приезжих — какие-то важные шишки из Союза, разодетые скорее для веселой прогулки, чем для долгого путешествия через сотни миль пустошей, где царит беззаконие. Казалось бы, живи и радуйся роскошной жизни, но нет же — они почему-то погнались за призрачной надеждой на большее. Шай задавалась лишь одним вопросом: как скоро они приковыляют обратно, разбитые и сломленные. Это если сумеют вернуться.
— А где Галли? — спросил Вист.
— Остался на ферме. Приглядывает за моими братом и сестрой.
— Давненько его не видал.
— А он давно не выбирался в город. Говорит, кости ломит в седле.
— Старость не радость. Никто из нас не молодеет. Увидишь его, передай, что я скучаю.
— Если бы он был сейчас здесь, то осушил бы твою бутылку в один глоток, и ты проклял бы его имя.
— Да запросто, — вздохнул Вист. — Так обычно и бывает с теми, по ком скучаешь.
В это время Лэмб форсировал вброд людской поток, запрудивший улицу. Его седые патлы возвышались над толпой, несмотря на привычную сутулость. И выглядел он куда более жалким, чем всегда.
— Сколько тебе дали? — спросила Шай, спрыгивая с фургона.
Лэмб вздрогнул, поскольку знал, что будет дальше.
— Двадцать семь… — Его рокочущий голос дрогнул на последнем слове, превращая высказывание в вопрос. Будто на самом деле он хотел спросить: «Меня сильно нажухали?»
Шай покачала головой и, надавив языком на щеку, показала ему, что он в шаге от того, чтобы полностью обгадиться.
— Ты — самый трусливый трус, Лэмб! — Она стукнула кулаком по мешку, поднимая облако пыли. — Я два дня перлась сюда не для того, чтобы отдать все задаром!
Он передернулся еще сильнее, скривив обрамленное седой бородой лицо — переплетение застарелых шрамов и морщин, обветренных и покрытых дорожной пылью.
— Я не умею торговаться, Шай, ты же знаешь…
— Напомни, будь добр, что ты умеешь? — бросила она через плечо, уже шагая в лавку Клэя. Дала пробежать мимо стаду пятнистых, отчаянно «мекающих» коз и пошла дальше. — Ну, разве что мешки таскать…
— Это уже что-то, правда? — пробормотал Лэмб.
В лавке толклось еще больше людей, чем на улице. Здесь пахло пряностями, свежераспиленными досками и потными телами. Шай пришлось протиснуться между приказчиком и черномазым южанином, балаболившем на наречии, которое она слышала впервые, потом обогнула ряд стиральных досок, свисавших с низких стропил, зацепив их случайно локтем, и наконец мимо угрюмого духолюда, из чьих рыжих волос торчали ветки с остатками пожухлой листвы. Все эти люди стремились на запад, мечтали разбогатеть, но горе тому, кто попытался бы встать между Шай и ее прибылью.
— Клэй! — выкрикнула она. Шепотом здесь ничего не достигнешь. — Клэй!
Торговец, взвешивавший муку на весах высотой в человеческий рост, нахмурился.
— Шай Соут в Сквордиле! Не самый удачный у меня сегодня денек…
— Оглядись по сторонам. Вокруг полным полно болванов, которых тебе еще предстоит обсчитать! — На последнее, довольно громко произнесенное слово, обернулось несколько голов.
— Никто никого не обманывает. — Клэй уперся здоровенными кулаками в бока.
— Возможно. Но мне надо поболтать с тобой наедине.
— Шай, мы с твоим отцом сошлись на двадцати семи…
— Ты прекрасно знаешь — он мне не отец. И прекрасно знаешь — хрена лысого сделка состоится, пока я не соглашусь.
Приподняв бровь, Клэй глянул на Лэмба, но северянин смотрел под ноги, тихонечко смещаясь в сторону, будто норовил скрыться с глаз. Несмотря на могучее сложение, Лэмб слабовольно отводил глаза, лишь стоило кому-то глянуть в его сторону. Он отличался мягким нравом и не чурался тяжелой работы, честно заменял Питу и Ро отца, да и Шай тоже, когда она это позволяла. В общем-то неплохой человек, но, черт побери, он был самым трусливым трусом.
Шай стыдилась за него и стыдилась из-за него, а потому злилась.
Она ткнула пальцем в лицо Клэя, словно обнаженным кинжалом, который она, не задумываясь, пустила бы в ход.
— Сквордил — это не тот город, где так ведут дела! Прошлым летом я получила двадцать восемь, а тогда у тебя не было и четверти нынешних покупателей. Я хочу тридцать восемь!
— Что? — Клэй возмутился громче, чем она предполагала. — У тебя золотое зерно, да?
— Да! Наилучшего качества. Намолоченное моими собственными руками, сбитыми до кровавых волдырей.
— И моими, — пробурчал Лэмб.
— Засохни! — отрезала Шай. — Я требую тридцать восемь и не уступлю ни монетки!
— Вот только не надо меня пугать! — Жирное лицо Клэя сморщилось от гнева. — Только из любви к твоей матери я могу дать двадцать девять.
— Ты никогда никого не любил, кроме своего кошелька. Если ты предложишь меньше тридцати восьми, то устроюсь рядом с твоей лавкой и начну торговать дешевле, чем ты можешь себе позволить.
Клэй не сомневался, что Шай исполнит угрозу, даже себе в убыток. Как говорится, никогда не угрожай другому, если хотя бы наполовину не уверен, что в силах выполнить обещанное.
— Тридцать один, — предложил он.
— Тридцать пять.
— Ты отнимаешь время у всех этих добрых людей, самовлюбленная сука.
Или она просто подсказывала этим хорошим людям, насколько их дурят в этой лавке. И рано или поздно до них дойдет.
— Это отбросы общества, и я буду их задерживать хоть до пришествия Иувина из земель мертвых, а это значит — тридцать пять.
— Тридцать два.
— Тридцать пять.
— Тридцать три, и, уходя, можешь дотла сжечь мою лавку!
— Не искушай меня, толстяк. Тридцать три, и добавь еще пару заступов поновее и немного корма для моих волов. Они жрут почти столько же, сколько и ты.
Шай плюнула на ладонь и протянула ее лавочнику.
Клэй горько скривил рот, но тоже плюнул на ладонь, и они скрепили сделку рукопожатием.
— Твоя мать была не лучше, — бросил он.
— Терпеть ее не могла, — ответила Шай, локтями пробивая дорогу к выходу, а Клэй остался вымещать бессильную злость на следующем покупателе.
— Ну что, очень трудно, да? — через плечо спросила она Лэмба.
Старый здоровяк-северянин теребил мочку уха.
— Боюсь, я сдался бы на двадцати семи.
— Это потому, что ты проклятый трус. Лучше совершить поступок, чем жить, боясь его. Разве не это ты мне всегда говорил?
— Со временем я понял опрометчивость такого совета, — пробормотал Лэмб себе под нос, но Шай, празднующая победу, не расслышала его.
Тридцать три — отличная цена. Шай уже посчитала в уме, что после того, как они починят прохудившуюся крышу амбара и купят пару свиней на замену зарезанным зимой, останется даже на книги для Ро. А возможно, они смогут выкроить немного денег на семена капусты и посеять их на огороде позади дома. Она улыбнулась, прикидывая, сколько всего можно построить нового и починить старого благодаря вырученным деньгам.
«К чему нужна большая мечта? — говорила ей мать, когда изредка бывала в хорошем настроении. — Хватит с нас и маленькой».
— Давай-ка начнем таскать мешки, — сказала она.
Может, Лэмб и достиг преклонного возраста, стал медлительным, как старая любимая корова, но силу сохранил. Не нашлось еще той тяжести, что могла бы согнуть этого человека. Все, что оставалось Шай, стоять на фургоне и один за другим переваливать мешки ему на плечи, в то время как Лэмб стоял, жалуясь не больше, чем груженая подвода. Потом он относил их во двор Клэя, по четыре за один раз, будто не зерно, а перья. Шай, пожалуй, весила вдвое меньше его, зато была моложе на двадцать пять лет, но очень скоро истекала влагой сильнее, чем только что выкопанный колодец, жилетка прилипла к спине, а волосы к лицу. Руки покрылись розовыми ссадинами от мешковины и белой пылью от зерна. Она забористо ругалась, прижав язык к щели между зубами.
Лэмб стоял, удерживая два мешка на одном плече и один на другом, даже не запыхавшись. Насмешливые морщинки собрались в уголках его глаз.
— Не хочешь передохнуть, Шай?
— Отдохнуть бы от твоих советов, — сказала она, глянув на него.
— Могу сложить пару мешков, чтобы ты могла прилечь. Где-то там у нас и одеяло имеется. А я спою тебе песенку, как пел когда-то, когда ты была помоложе.
— Я и сейчас молодая!
— Ну, да… Иногда я вспоминаю маленькую девочку, которая мне улыбалась, — Лэмб оглядел ее издали, покачав головой. — И я все думаю, когда у нас не заладились отношения с твоей матерью?
— Она умерла, а ты стал беспомощным? — Шай с усилием подняла мешок как можно выше и бросила Лэмбу на плечо.
Но старик только улыбнулся, прихватив его сверху рукой.
— Может, и так.
Повернувшись, он едва не врезался в другого северянина, такого же здоровенного, но выглядевшего весьма потасканно. Тот начал было выкрикивать ругательство, но замер на полуслове. Лэмб продолжал шагать, опустив голову, как делал всегда при малейшем ощущении приближающейся неприятности. Нахмурившись, северянин, посмотрел на Шай.
— Чего тебе? — Она твердо встретила его взгляд.
Он оглянулся на Лэмба и ушел, почесывая бороду.
Тени удлинились, а облака на западе окрасились алым, когда Шай уложила последний мешок перед ухмыляющимся Клэем, а он протянул ей деньги в кожаном кошельке, подцепив его пальцем за тесемку. Она потянулась, смахнула пот со лба перчаткой, а затем, открыв кошелек, заглянула внутрь.
— Тут все?
— Я не собираюсь тебя грабить.
— Это ты чертовски верно мыслишь.
Шай начала пересчитывать деньги. «Ты всегда узнаешь вора, — говорила мать, — по его любви к собственным деньгам».
— Может, мне вскрыть каждый мешок и проверить — зерно в них или дерьмо?
— А если там окажется дерьмо, ты не станешь им торговать? — фыркнула Шай.
— Делай, что хочешь, — вздохнул лавочник.
— Я и делаю.
— И ведь сделает, — добавил Лэмб.
Воцарилась тишина, нарушаемая только позвякиванием монет и сменой чисел в голове у Шай.
— Слышали, Глама Золотой выиграл еще один бой в яме около Грейера? — сказал Клэй. — Поговаривают, что он самый крутой ублюдок в Ближней Стране, а тут хватает крутых ублюдков. Только дурак поставит против него, какие бы ни были выгодные условия. И только дурак выйдет против него драться.
— Не сомневаюсь, — прошептал Лэмб, затихая, как всегда, когда речь заходила о насилии.
— Один мужик своими глазами видел, как он отлупил старого Медведя Стоклинга, да так крепко, что у того кишки из задницы полезли.
— Вот это развлекуха! — восхитилась Шай.
— Все лучше, чем гадить собственными кишками.
— Ну, если выбор заключается в этом…
— Есть и худшие новости, — Клэй пожал плечами. — Слышали о сражении под Ростодом?
— Что-то краем уха, — отмахнулась Шай, пытаясь не сбиться со счета.
— Повстанцев снова побили, как я слышал. На сей раз крепко. Теперь все разбежались. Ну, те, которые не попали в лапы инквизиции.
— Несчастные ублюдки, — сказал Лэмб.
Шай на миг остановилась, а потом продолжила считать монеты. Вокруг полно несчастных ублюдков, но какое ей до них дело? Ей хватало забот с братом и сестрой, с Лэмбом, с Галли, с фермой, чтобы не лить слезы из-за неприятностей других людей.
— Возможно, они задержатся в Малкове, но вряд ли надолго, — Клэй оперся своим мягким местом о жалобно заскрипевший забор и сунул ладони под мышки, оставив снаружи лишь большие пальцы. — Война закончилась… Если это можно назвать войной. Многих согнали с земли. Согнали, сожгли, отобрали все, что у них было… Дороги открыты, корабли прибывают. Многие люди внезапно увидели на западе надежду на богатство. — Он кивнул на пыльную неразбериху на улице, не утихавшую даже после захода солнца. — И это только первые ручейки. Настоящее половодье еще не началось.
— А когда они поймут, — фыркнул Лэмб, — что горы не состоят целиком из золота, то ломанутся обратно и будет новый потоп.
— Кое-кто вернется. Но некоторые осядут, пустят корни. Следом придет Союз. Сколько бы земель Союз ни захапал, ему хочется больше. А в тех, что на западе, еще и золотом попахивает. Кроме этого мерзкий старый ублюдок Сармис сидит на границе и бренчит мечом от имени Империи. Но он всегда бренчит мечом. А поток не утихнет, как я думаю. — Лавочник приблизился к Шай и заговорил полушепотом, словно делился тайной: — Я слышал, представители Союза уже были в Хормринге, поговаривали о захвате земель.
— Подкупают людей?
— Само собой. У них монеты в одной ладони, а клинок в другой. Они всегда так делают. Нужно думать, как нам поступать, если они появятся в Сквордиле. Нам, старожилам, следует держаться друг за друга.
— Политика меня не интересует. — Шай старалась не интересоваться тем, что грозило неприятностями.
— Как и большинство из нас, — согласился Клэй. — Но часто политика интересуется нами сама. Если придет Союз, то он принесет с собой закон.
— Закон не выглядит так уж плохо, — соврала Шай.
— Может быть. Но налоги тянутся следом за законом столь же неотвратимо, как телега за ослом.
— Не могу сказать, что я в восторге от налогов.
— Это просто такой необычный способ грабежа, по-моему. Лучше уж пострадать от обычного разбойника, в маске и с кинжалом, чем от разбойника с пером и бумагой.
— Ну, уж не знаю, — замялась Шай. Ни один из тех, кого она грабила, не выглядел довольным, а некоторые завидовали мертвым.
Она позволила монетам соскользнуть с ладони в кошелек и затянула завязки.
— Ну, что, сходится? — спросил Клэй. — Или чего-то недостает?
— Не в этот раз. Но я думаю, что буду пересчитывать всегда.
— Другого я и не ожидал, — усмехнулся торговец.
Шай сделала кое-какие необходимые покупки. Соль, уксус, немного сахара — запасы, которые время от времени приходилось обновлять. Полосу вяленой говядины. Полмешка гвоздей, вызвав вполне предсказуемую шутку от Клэя, что она сама колючая, как полмешка гвоздей, на что она ответила столь же привычной шуткой, что она прибьет его яйца к ноге этими гвоздями, и закончилось все не менее старой шуткой от Лэмба, что яйца Клэя столь малы, что в них и гвоздем-то не попадешь. Все трое похихикали, восхищаясь остроумием друг друга.
Она почти решилась купить новую рубашку для Пита, стоившую больше, чем они могли себе позволить, но Лэмб погладил ее руку своей, одетой в перчатку, и предложил купить лучше иглы с нитками и, таким образом, она сможет перешить рубаху для брата из старой Лэмбовой. Пожалуй, даже не одну, а пять — мальчишка отличался худобой. Иглы были новомодные. Клэй сказал, что такие сейчас изготавливают в Адуе, на особом прессе по сто штук за один раз. Шай улыбнулась, представив, как Галли, качая белой головой, скажет, что после иголок из-под пресса не знает, чего дальше ждать от жизни, а Ро схватит их ловкими пальцами, рассматривая и размышляя, как же их делали?
Задержавшись перед выпивкой, Шай облизнула губы, глядя на отливающее янтарем темное стекло, но заставила себя отвернуться и торговалась с Клэем еще яростнее, пока не закончила с покупками.
— Никогда больше не приезжай ко мне, бешеная сука! — выкрикнул лавочник, когда она забиралась на козлы фургона к Лэмбу. — Ты разорила меня, черт побери!
— А как насчет следующего года?
— Ну, да! Увидимся! — махнул он толстой рукой, возвращаясь к покупателям.
Потянувшись, чтобы отпустить тормоз, едва не схватила за бороду того самого северянина, с которым раньше чуть не столкнулся Лэмб. Он стоял около фургона, шевеля бровями, будто пытался вытащить что-то из тумана памяти, заложив большие пальцы за перевязь — простая рукоять меча очень близка к ладони. Суровое лицо с неровным шрамом, который тянулся от глаза до редкой бороды. Шай напустила на лицо умильное выражение, а сама незаметно вытащила нож, перехватив его таким образом, чтобы клинок прятался за предплечьем. Лучше избежать неприятностей, имея сталь в руке, чем напороться на них без стали.
Северянин сказал что-то на своем наречии. Ссутулившись еще сильнее, Лэмб даже не повернулся к нему. Северянин повторил вопрос. Лэмб буркнул что-то через плечо, дернул вожжами, и фургон покатился, сотрясая Шай всеми колесами. Она обернулась, когда они отъехали на несколько шагов по усеянной колдобинами улице. Северянин стоял, глотая пыль и хмурясь им вслед.
— Что он хотел?
— Ничего.
Она вернула нож в ножны, закинула одну ногу на бортик и расслабилась, опустив шляпу пониже, чтобы заходящее солнце не било в глаза.
— В мире полным-полно странных людей. Если терять время, думая о них, то можно потратить всю жизнь. — Лэмб скорчился даже сильнее, чем обычно, будто хотел спрятать голову на собственной груди.
— Нет, ты все-таки самый трусливый трус, — фыркнула Шай.
Он покосился на нее, а потом отвел взгляд.
— Видал я людей и похуже.
Они, смеясь, перевалили через холм к открывшейся впереди уютной маленькой долине. Лэмб что-то рассказывал. Как всегда, покинув город, он приободрился. В толпе он чувствовал себя не лучшим образом.
От этого и настроение Шай улучшилось. Они свернули на тропу, отмеченную двумя еле приметными следами от колес в высокой траве. В молодости она переживала черные времена, черные, как сама полночь, когда думала, что будет убита и брошена гнить под открытым небом или схвачена и вздернута на виселице, а потом труп ее будет отдан на съедение бродячим псам. Не раз, просыпаясь среди ночи вся в поту от страха, она клялась быть благодарной за каждое мгновение жизни, если судьба позволит снова проехать по этой простой дороге. Не то чтобы у нее возникло сейчас безмерное счастье — такова судьба всех обещаний, но, возвращаясь домой, Шай всякий раз чувствовала себя намного легче.
Когда они увидели ферму, смех застрял в горле Шай. Они замерли и сидели без звука, лишь ветер шелестел в густой траве. Шай не могла дышать, не могла говорить, не могла думать, кровь заледенела в ее жилах. А потом она спрыгнула с фургона и побежала.
— Шай! — кричал позади Лэмб, но вряд ли она понимала его, в ушах отдавалось лишь хриплое дыхание, когда она мчалась по склону. Земля и небо мелькали в глазах. Прямиком по стерне недавно сжатого поля. Через сломанный забор, по втоптанным в грязь куриным перьям.
Она вбежала во двор — то, что раньше было двором, — и замерла в растерянности. От дома осталась лишь груда обугленных бревен и какого-то мусора, и только пошатывающийся дымоход торчал, устремленный к небу. Дыма не было. Должно быть, пару дней назад прошел дождь. Но сгореть успело все. Шай обошла вокруг черных развалин амбара, всхлипывая на каждом вдохе. Галли висел на дереве позади дома. Его вздернули над могилой матери Шай, повалив надгробную плиту. Истыкали всего стрелами. Дюжина, а может, и больше.
Шай показалось, будто ее ударили под дых. Она согнулась, обхватив плечи руками, и застонала. Дерево плакало вместе с ней, когда ветер тряхнул его крону, вынуждая плавно покачиваться тело Галли. Бедный старый безвредный ублюдок. Он окликнул ее, когда они с Лэмбом отправлялись в город. Сказал, чтобы не волновалась, что он приглядит за детьми. А Шай рассмеялась и ответила, что переживать нечего — это дети за ним присмотрят. Она не видела ничего вокруг из-за боли в глазах. Ветер жалил ее, она все крепче сжимала плечи, внезапно ощутив бесконечный холод.
Послышались шаги Лэмба. Постепенно замедляясь, он остановился около Шай.
— Где дети?
Они переворошили остатки дома и сарая. Вначале медленно, тщательно и с опаской. Лэмб растаскивал обугленные бревна, в то время как Шай рылась в золе, ожидая, что вот-вот наткнется на кости Ро или Пита. Но в доме их не оказалось. Так же, как и в амбаре. И во дворе. Все неистовее, сдерживая страх и глуша зарождающуюся надежду, Шай металась в зарослях травы, ковырялась в мусоре, но от брата и сестры нашла всего лишь обгоревшую игрушечную лошадку Пита, которую Лэмб выстрогал несколько лет назад, и прихваченные огнем страницы из книжек Ро.
Дети исчезли.
Шай стояла лицом к ветру, прижав мокрую ладонь ко рту, и тяжело дышала. На ум приходило только одно.
— Их похитили, — каркнула она.
Лэмб кивнул в ответ. Его седую бороду и волосы покрывал слой сажи.
— Зачем?
— Не знаю.
— Мы должны их вернуть, — сказала Шай, вытирая измаранные ладони о подол рубахи и сжимая кулаки.
— Согласен.
Она уселась на корточки под деревом, где дерн обильно истоптали. Вытерла нос и глаза. Прошла по следу до другого выбитого копытами «пятачка». Здесь она нашла пустую бутылку, брошенную в грязь. Кто бы тут ни был, они не пытались таиться. Отпечатки копыт окружали развалины со всех сторон.
— Как мне кажется, человек двадцать. Хотя лошадей около сорока. Заводных коней они оставляли здесь.
— Может, это кони, чтобы ехали дети?
— Куда ехали?
Лэмб покачал головой.
Она продолжала говорить только для того, чтобы заполнить пустоту, желая начать делать хоть что-то, лишь бы не думать о случившемся.
— По-моему, они пришли с запада и направились на юг. Очень спешили.
— Я возьму заступы. Похороним Галли.
С работой они справились быстро. Шай вскарабкалась на дерево, не глядя находя опору для рук и ног. Она часто взбиралась на него еще до того, как появился Лэмб. Тогда мать смотрела на нее, а Галли хлопал в ладоши. Теперь мать похоронена у корней, а Галли повешен на ветвях. Шай казалось, что она повинна в их смертях. Нельзя вот так просто повернуться спиной к такому прошлому, как у нее, и уйти, посмеиваясь.
Перерезав веревку, Шай обломала стрелы и пригладила окровавленные волосы покойника, в то время как Лэмб вырыл яму рядом с могилой ее матери. Закрыв широко распахнутые глаза Галли, Шай прижала ладонь к его щеке. Холодная… Он казался сейчас таким маленьким и тощим, что ей захотелось завернуть тело в плащ, но лишней одежды у них с собой не было. Лэмб осторожно поднял мертвеца на руки и опустил в яму. Забросали могилу землей они уже вдвоем. Выровняли надгробие, стараясь не топтать и без того примятую траву, а холодный ветер подхватывал хлопья черного и серого пепла и уносил его над землей далеко-далеко, в никуда.
— Надо что-то сказать? — спросила Шай.
— Мне нечего сказать. — Лэмб направился к фургону.
До заката оставалось не более часа.
— Оставим это здесь, — сказала Шай. — Я хожу быстрее, чем проклятые волы.
— Но не так долго и без всех вещей. И нам не нужно торопиться. Что у них в запасе? Два или три дня. И они будут ехать быстро. Двадцать человек, ты сказала? Нужно трезво смотреть на жизнь, Шай.
— Трезво смотреть на жизнь? — прошептала она, с трудом осознавая услышанное.
— Допустим, мы пойдем пешком. Даже если не умрем от голода или нас не смоет буря, а мы догоним их, что тогда? Ведь мы даже не вооружены. Твой нож не считается. Мы поедем так быстро, как Скейл и Кальдер смогут нас везти. — Он кивнул на волов, щипавших травку, пока предоставлялся такой случай. — А там поглядим — вдруг получится отбить пару от стаи. Поглядим, что они из себя представляют.
— Да это и так ясно! — Она указала на могилу Галли. — И что станется с Питом и Ро, пока мы, мать его, крадемся следом?! — она уже перешла на крик, от которого несколько ожидавших поживы воронов слетели с веток.
Угол рта Лэмба дернулся, но он упрямо отводил взгляд.
— Мы не будем торопиться, — сказал он так, словно все давно решил. — Может, сумеем договориться. Выкупим детей.
— Выкупим? Они сожгли твою ферму, повесили твоего друга, украли твоих детей, а ты им денежек заплатить хочешь? Ты — гребаный трус!
Лэмб продолжал смотреть в сторону.
— Иногда трусость нужна, — хрипло произнес он. — Пролитая кровь не поднимет ферму из пепла, а Галли из могилы. Это уже произошло. Лучшее, что мы можем сделать — вернуть детвору. Любым способом. Лишь бы целыми и невредимыми. — На этот раз подергивание распространилось от угла рта до глаза через изуродованную шрамом щеку. — А после поглядим.
Уезжая на закат, Шай последний раз оглянулась. Ее дом. Ее надежды. Как много может изменить один день. Не осталось ничего, кроме груды обгоревших бревен на фоне розового неба. К чему нужна большая мечта? Так плохо ей не было никогда в жизни, а она бывала в грязных, темных и мерзких переделках. Сил с трудом хватало, чтобы держать голову прямо.
— Зачем они все сожгли? — прошептала она.
— Некоторые просто любят жечь, — ответил Лэмб.
Шай взглянула на него. На покрытом рубцами лице хмурый взгляд из-под низко надвинутой шляпы. В одном глазу отражалось умирающее солнце. Человек, у которого кишка тонка хорошенько поторговаться с лавочником, спокойно рассуждал об убийстве и похищении детей. Трезво смотрел на любую работу, которую предстояло выполнить.
— Как ты можешь быть таким спокойным? — прошептала она. — Ты… ты как будто знал, что это случится.
— Это случается всегда, — ответил Лэмб, по-прежнему не глядя на нее.
— Я пережил множество разочарований, — проговорил Никомо Коска, капитан-генерал Роты Щедрой Руки, картинно оттопырив локоть. — Полагаю, каждый великий человек через это прошел. Славные мечты, разрушенные предательством, сменяются новыми устремлениями. — Он посмотрел на Малков — столбы дыма устремлялись от горящего города в синее небо. — Так много надежд за моей спиной.
— Должно быть, вам потребовалось немалое мужество, — сказал Суорбрек, отрываясь от заметок и сверкнув на краткий миг очками.
— Несомненно! Я уже потерял счет случаям, когда тот или иной излишне легковерный враг преждевременно заявлял о моей смерти. Сорок лет испытаний, борьбы, предательства и разочарований. Проживите достаточно долго, и вы увидите, как все рушится. — Коска встрепенулся. — Но, по крайней мере, тоски я не знал! Какие приключения мы испытали, а, Темпл?
Темпл вздрогнул. За пять лет он был свидетелем внезапной паники, затяжной скуки, частого поноса, одолевающей чумы и бегства от сражений, как от чумы. Но платили ему не за искренность. Далеко не за искренность.
— Героические! — сказал он.
— Темпл — мой стряпчий. Он готовит договора и следит за их соблюдением. Один из самых толковых ублюдков, встреченных мною когда-либо. На скольких языках ты говоришь, Темпл?
— Бегло не больше чем на шести.
— Самый полезный человек во всей проклятой Роте! После меня, конечно. — Легкий ветерок налетел на холм и растрепал седые волосы на покрытом пятнами черепе Коски. — Мне так хочется поведать вам свои истории, Суорбрек! — Тепмл сдержал гримасу отвращения. — Осада Дагоски! — Которая закончилась полным провалом. — Битва при Афиери! — Позорный разгром. — Годы Крови! — Наниматели сменялись как перчатки. — Война в Кадирии! — Поражение из-за пьянства. — Я даже козу возил с собой несколько лет. Упрямая скотина, но преданная, этого у нее не отнять…
Суорбрек сумел изобразить что-то наподобие учтивого поклона, сидя, скрестив ноги, у каменной глыбы, выпавшей из кладки.
— Не сомневаюсь, что мои читатели будут восхищаться вашими подвигами.
— Их хватит на двадцать томов.
— Трех вполне достаточно…
— А знаете, когда-то я был великим герцогом Виссерина, — Коска отмахнулся от знаков почтения, которых ему никто и не думал выказывать. — Но не переживайте. Вам не нужно называть меня «ваша светлость». У нас здесь, в Роте Щедрой Руки, все по-простому. Правда, Темпл?
— Мы здесь все равны, — глубоко вздохнул законник.
Большинство из собравшихся здесь — лгуны, почти все — воры, а многие — убийцы. Что ж тут удивляться простоте нравов?
— Сержант Балагур со мной еще дольше, чем Темпл. С тех времен, когда мы свергли великого герцога Орсо и возвели Монцу Меркатто на трон Талинса.
— Вы знакомы с великой герцогиней? — удивился Суорбрек.
— Весьма тесно. Не считаю преувеличением заявить, что я был ее ближайшим другом и наставником. Я спас ей жизнь при осаде Муриса. А она — мне! Есть очень мало достойных людей, с которыми я не выступал в те годы под одними знаменами или под противоположными. Сержант Балагур!
Сержант — человек без шеи — повернул к нему лицо, безучастное, словно каменная плита.
— Что ты понял, путешествуя со мной?
— Что в тюрьме лучше, — ответил тот, возвращаясь к игре в кости — этому развлечению он мог предаваться с утра до вечера.
— Он — такой весельчак! — погрозил Коска костлявым пальцем, хотя даже намека на шутку Темпл не заметил. Он вообще ни разу за пять лет не слышал, чтобы Балагур шутил. — Суорбрек, вы увидите, как у нас в Роте умеют радоваться хорошим шуткам!
Это если умолчать о медленно закипающей вражде, об изнурительной скуке, жестокости, болезнях, грабежах, изменах, пьянстве и таком разврате, что и дьявол бы покраснел.
— Все эти пять лет, — сказал Темпл, — я хохотал, не переставая.
Было время, когда он считал байки Старика веселыми, живыми, увлекательными. Волшебная картинка, которой можно не бояться. Теперь его мутило от них. Познал ли истину Темпл или Коска позабыл о ней — сказать трудно. Возможно, то и другое, вместе взятое.
— Да, у нас был настоящий успех. Множество поводов для гордости. Множество побед. Но, конечно, и поражения тоже. У каждого великого человека они бывают. Огорчения — издержки нашей работы, как говорил Сазайн. Люди часто обвиняют меня в непостоянстве, но я точно знаю — на любом перекрестке я выберу один и тот же путь. Путь, который меня устраивает. — Пока прихотливая память старого наемника блуждала по тропинкам его прошлого, Темпл начал потихоньку отступать, скрываясь за сломанной колонной. — У меня было счастливое детство, но весьма бурная молодость, полная отвратительных приключений, а в семнадцать я покинул свою родину в поисках счастья, рассчитывая лишь на острый ум, отвагу да проверенный в схватках клинок…
По мере того как Темпл спускался с холма, покидая тень древних развалин и выбираясь на солнце, отголоски пустого бахвальства стихали. Не важно, что там говорил Коска, но обмен добрыми шутками был здесь не самым признанным видом развлечения.
Темпл видел убожество. Многое пережил. Но он редко видел людей столь же жалких, как эта ужасная дюжина пленных мятежников из Старикленда, закованных в цепи, голых, грязных, привязанных к кольям. Трудно вообразить, что они угрожали величайшей державе в Земном Круге. Даже трудно представить их обычными людьми. Разве что татуировки на предплечьях напоминали о брошенном некогда вызове.
«Гребаный Союз». «Гребаный король». Вязь букв тянулась от запястья до локтя у ближайшего. В последнее время Темпл все больше и больше соглашался с этими призывами. У него нарастало ощущение, что он вновь оказался не на той стороне. Но, когда выбираешь, трудно предугадать все. Когда-то Кадия сказал ему: «Ты понимаешь, что выбрал не ту сторону в тот миг, как выбор совершен». Однако, по наблюдениям Темпла, еще хуже приходилось тем, кто застрял на распутье. А ему надоело жить хуже других.
Суфин стоял около пленников с пустой флягой в руке.
— Что делаем? — спросил Тепмл.
— Попусту тратим воду, — ответил развалившийся неподалеку Берми, почесывая светлую бороду.
— А вот и нет, — возразил Суфин. — Я пытаюсь призвать милосердие Бога к нашим пленным.
У одного из них виднелась страшная, необработанная рана на боку. Глаза несчастного метались, губы бормотали бессвязные приказы или бессмысленные молитвы. Когда от раны начинает пахнуть, надежды на спасение никакой. Но и будущее других не было радужным.
— Если Бог есть, то он очень хитрый мошенник, и я не доверил бы ему что-либо важное, — прошептал Темпл. — Милосерднее было бы убить их.
— Вот и я то же советую, — согласился Берми.
— Для этого нужна отвага, — Суфин протянул меч рукояткой вперед. — У тебя есть отвага, Темпл?
Тот фыркнул. Суфин опустил оружие.
— Вот и у меня тоже. Поэтому я даю им воду, хотя понимаю — этого недостаточно. А что там делается на вершине холма?
— Ждем наших нанимателей. А пока Старик кормит свою гордыню.
— Она — прожорливая тварь, — заметил Берми. — Не так просто прокормить.
— И растет с каждым днем. Как чувство вины у Суфина.
— А это не чувство вины, — ответил Суфин, покосившись на пленников. — Это чувство справедливости. Разве священники тебя этому не учили?
— Ничто не разочаровывает человека так быстро в справедливости, как религиозное образование, — пробормотал Темпл.
Он вспомнил хаддиша Кадию, ведущего урок в просторной беленой комнате, и себя молодого, потешающегося над учителем. Доброта, милосердие, самоотверженность… Как совесть. Это часть того, что люди получают в дар от Бога. Частички божественной сущности. То, от чего Темпл долгие годы пытался избавиться. На глаза ему попался один из мятежников. Женщина, если судить по спутанным волосам, упавшим на лицо. Она потянулась, насколько пускала цепь. За водой или за мечом, сказать трудно. «Хватай свое будущее!» — проступали буквы на ее коже. Темпл достал свою флягу, нахмурившись, взвесил ее на ладони.
— И у тебя прорезалось чувство вины? — прищурился Суфин.
Темпл помнил, каково это — быть в цепях, хотя носил их уже давно.
— Сколько времени ты в разведчиках? — спросил он.
— Восемнадцать лет.
— Тогда ты уже должен понять, что совесть — плохой проводник.
— Ни хрена она не знает эту страну, — добавил Берми.
— А кто же должен указать нам путь? — развел руками Суфин.
Сверху донесся резкий голос Коски:
— Темпл!
— Вот он — твой проводник. Зовет тебя, — сказал Суфин. — Можешь дать им воду потом.
Стряпчий кинул ему флягу и пошел вверх по склону.
— Дай им воды сейчас. А то потом инквизиция заберет их.
— Всегда самый легкий путь, да? — крикнул Суфин вслед.
— Всегда, — буркнул под нос Темпл. Оправдываться он не собирался.
— Мое почтение, господа! Добро пожаловать! — Коска сдернул с головы невообразимую шляпу, когда его достойные наниматели приблизились верхом, плотно окружая большой и прочный на вид фургон.
Несмотря на то что Старик, слава богу, несколько месяцев назад завязал с пьянством, он все еще казался слегка поддатым. Размашистые движения костлявых рук, ленивый прищур иссохшихся век, беспорядочные переливы речи. Из-за этого вряд ли кто-то мог предугадать, что он скажет или сделает. Одно время Темпл находил эту особенность волнующей, будто ты следишь за вращением колеса рулетки. Но сейчас это стало похожим на ожидание, когда из грозовой тучи шарахнет молния.
— Генерал Коска, — произнес Наставник Пайк, глава Его Августейшего Величества Инквизиции в Старикленде и самый влиятельный человек на пятьсот миль вокруг. Его лицо до неузнаваемости уродовали шрамы от ожогов, глаза темнели на пятнистой розовой маске, а уголки рта кривились то ли из-за разрушительного воздействия огня, то ли из-за попытки улыбнуться. Дюжина его экзекуторов в полном доспехе и черных накидках настороженно входили в развалины.
Коска усмехнулся, указав на догорающий город за долиной.
— Малков сожжен, как я вижу.
— Лучше обратиться в пепел под властью Союза, чем процветать под мятежниками, — заметил инквизитор Лорсен, спешиваясь. Высокий, изможденный, с ревностно горящим взором. Темпл ему завидовал — хорошо чувствовать свою непререкаемую правоту, независимо от того, в каких бесчинствах ты принимаешь участие.
— Истинно так, — согласился Коска. — Без сомнения, подданные Союза разделяют ваше мнение. Сержанта Балагура вы знаете. А это — мастер Темпл, стряпчий моей Роты.
Генерал Бринт слез с коня последним, поскольку это несложное действие требовало от него значительных усилий. В сражении при Осрунге он потерял большую часть руки вкупе со всем чувством юмора и левый рукав темно-красного мундира подворачивал и прикалывал к плечу.
— Вижу, вы подготовились к юридическим разногласиям, — сказал он, поправляя перевязь и глядя на Темпла так, словно тот был утренней телегой с чумными трупами.
— Второе, что требуется наемнику, это хорошее оружие, — Коска похлопал Темпла по плечу. — Потому что первое — совет человека, хорошо знающего законы.
— А на каком месте у вас стоит отсутствие совести?
— На пятом, — пояснил Темпл. — После короткой памяти и отменного остроумия.
Наставник Пайк разглядывал Суорбрека, который все еще черкал заметки.
— А этот человек какие советы вам дает?
— О! Это — Спиллион Суорбрек, мой биограф.
— Не более чем скромный собиратель историй! — Суорбрек отвесил Наставнику изысканный поклон. — Хотя должен признаться без ложной скромности — над моими книгами плачут даже мужчины.
— В хорошем смысле? — спросил Темпл.
Но писатель, если и услышал его, то был слишком увлечен самовосхвалением, чтобы ответить.
— Я слагаю истории о героях и приключениях, чтобы вдохновлять граждан Союза! Благодаря новой чудесной печатной машине «Римальди» мои книги получили теперь широчайшее распространение. Возможно, вы слыхали о моих «Рассказах о Гароде Великом» в пяти томах? — Молчание. — Или о восьмитомной эпопее «Жизнь Касамира, героя Англанда»? — Тишина. — Ну, в которой я поднимаю на щит минувшую славу, дабы разоблачить моральный упадок дней нынешних?
— Нет, — застывшее лицо Пайка не выдавало ни малейших эмоций.
— Я обязательно вышлю вам несколько книг, Ваше Святейшество!
— А вы сможете читать их вслух подозреваемым, чтобы выбивать у них чистосердечное признание, — прошептал Темпл.
— Не стоит трудиться, — сказал Пайк.
— Никаких трудов! Генерал Коска разрешил мне следовать за ним в последней кампании, пока он вспоминает подробности своей захватывающей карьеры наемника! Я сделаю его главным героем своей самой выдающейся на настоящее время книги!
Эхо слов Суорбрека кануло в звенящую тишину.
— Уберите этого человека с моих глаз, — приказал Пайк. — Меня коробит от его пустой болтовни.
Сочинитель стремительно слетел по склону холма в сопровождении двух экзекуторов, а Коска как ни в чем не бывало продолжал:
— Генерал Бринт! — Он вцепился двумя руками в единственную ладонь генерала. — Я понимаю, у вас есть сомнения по поводу нашего участия в атаке…
— Меня обеспокоило полное отсутствие вашего участия! — Бринт с усилием высвободил пальцы.
Коска сложил губы в гримасу обиженной невинности.
— Вам показалось, что наш поступок противоречит услови ям договора?
— Он противоречит чести, достоинству и профессионализму…
— Что-то я не упомню этих пунктов в договоре, — вмешался Темпл.
— Вам приказали атаковать! Ваш отказ стоил жизни нескольким из моих солдат, один из которых был моим другом!
Коска лениво отмахнулся, будто личные друзья — мухи-поденки, о которых едва ли стоило упоминать в разговоре серьезных людей.
— Мы завязли здесь, генерал Бринт. Тут тоже было жарко.
— Бескровная перестрелка!
— Вы так говорите, будто кровавая выгоднее.
Темпл протянул руку Балагуру, и тот вложил ему в ладонь договор, извлеченный из внутреннего кармана.
— Пункт восемь, насколько я помню. — В мгновение ока он отыскал нужное место и зачитал вслух: — Формально любой обмен метательными снарядами входит в обязанности сторон. Таким образом, каждый член Роты должен получить премиальное вознаграждение.
— Еще и премия? — Бринт побелел. — Несмотря на то, что ни один ваш человек даже не был ранен?
— Но у нас есть случай дизентерии, — откашлялся Коска.
— Это была шутка?
— Не для того, кто подвергся этой жестокой болезни, уверяю вас!
— Пункт девятнадцать, — Темпл, шелестя страницами, листал документ. — Любой человек, выведенный из строя вследствие заболевания, приравнивается к военным потерям Роты. Следовательно, полагается оплата для возобновления этих потерь. Я уже не говорю о пленных, взятых в бою и доставленных…
— Значит, вы все сводите к деньгам, да?
Коска вознес плечи так высоко, что чиркнул эполетами по мочкам ушей.
— Ну, а к чему еще? Мы — наемники. А благородные устремления мы оставляем благородным людям.
Мертвенно-бледный Бринт повернулся к стряпчему:
— Наверное, ты рад, что научился так юлить, гуркский червь?
— Вы осчастливили нас, поставив свою подпись под условиями, генерал, — Темпл раскрыл договор на последней странице, наглядно демонстрируя неровную подпись Бринта. — И моя радость к делу не имеет отношения. Так же, как и мое юление. И я, с вашего позволения, наполовину дагосец, а наполовину стириец, раз уж вы занялись изучением моей родословной…
— Ты — черномазый незаконнорожденный сын шлюхи.
— Моя мать никогда не стыдилась своей работы, — кротко улыбнулся Темпл. — Так почему я должен стыдиться?
Генерал уставился на Наставника Пайка, который уселся на запятнанном лишайником камне из разрушенной кладки и, вытащив краюху хлеба, пытался подманить птиц крошками и негромким причмокиванием.
— Следует ли мне понимать, Ваше Святейшество, что вы одобряете этот узаконенный грабеж? Это договорная трусость, это возмутительное…
— Генерал Бринт, — Пайк говорил ласково, но со скрытыми скрежещущими нотками, которые, будто скрип ржавых петель, в клочья разорвали тишину. — Мы все ценим доблесть, проявленную вами и вашими людьми. Но война окончена. Мы победили. — Он бросил крошки в траву, наблюдая, как крохотная птичка кинулась их клевать. — Но зачем же устраивать разбирательство, кто и сколько сделал для победы? Вы подписали договор. Мы будем выполнять его. Мы же не дикари какие-то.
— Да, мы не дикари, — Бринт бросил яростный взгляд на Темпла, на Коску, на Балагура, каждый из которых сохранял невозмутимость. — Мне нужен свежий воздух. Здесь невыносимо смердит!
С видимым усилием генерал забросил себя в седло, развернул коня и умчался в сопровождении нескольких адъютантов.
— Как по мне, воздух достаточно чист, — заметил Темпл, чувствуя облегчение, что противостояние завершилось.
— Умоляю, простите резкость генерала, — сказал Пайк. — Он весь погружен в свою службу.
— Я всегда стараюсь прощать человеческие слабости, — ответил Коска. — В конце концов, у меня полно своих собственных.
Наставник не попытался его разубедить.
— Даже в этом случае я хочу предложить вам работу на будущее. Инквизитор Лорсен, не соблаговолите пояснить подробности?
И он вернулся к общению с птичками, будто все остальное — лишь досадная помеха.
— Мятеж подавлен, — шагнул вперед Лорсен, наслаждаясь предоставленной ролью. — Инквизиция выявляет всех нелояльных к короне. Однако некоторым бунтовщикам удалось скрыться. Они бежали тайными тропами на дикий запад, где, вне всяких сомнений, начнут готовить новое восстание.
— Трусливые ублюдки! — Коска хлопнул себя по ляжке. — Неужели они не могли остаться и умереть как достойные люди? Я все могу понять, но разжигание беспорядков — дерьмовое безобразие!
Лорсен прищурился как бы из-за ветра и продолжал:
— По политическим причинам армия его величества не может их преследовать.
— Политические причины… — задумался Темпл. — Например, граница?
— Именно.
— О! Я никогда не принимал их слишком близко к сердцу, — Коска рассматривал свои нестриженые желтые ногти.
— Вот именно, — бросил Пайк.
— Мы хотим, чтобы Рота Щедрой Руки перевалила через горы и усмирила Ближнюю Страну вплоть до реки Сокавайа на западе. Сорняки восстания должны быть выполоты раз и навсегда, — Лорсен отдернул руки от воображаемой мерзости, а голос его возвысился, когда он оседлал любимого конька. — Нужно очистить эти грязные стоки инакомыслия, которому слишком долго позволяли смердеть у нашей границы! Эту… переполненную выгребную яму! Это вместилище нечистот, непрестанно извергающее гниль беспорядков в Союз!
Темпл заметил, что для человека, яростно настроенного против нечистот, инквизитор Лорсен слишком уж настойчиво смаковал сравнение с дерьмом.
— Ну, никто и не думает восхищаться переполненной выгребной ямой, — согласился Коска. — Разве что кроме золотарей, которым жизнь в нечистотах позволяет сводить концы с концами. Очистка от гнили — наша прямая задача. Не так ли, сержант Балагур?
Здоровяк оторвался от игры в кости, чтобы пожать плечами.
— Темпл у нас знаток иностранных языков, но позвольте мне растолковать, — Старик подкрутил седые кончики усов пальцами. — Вы хотите, чтобы мы обрушились, словно мор, на головы поселенцев из Ближней Страны. Вы хотите, чтобы мы преподали жестокий урок каждому бунтовщику и всем, кто посмеет их укрывать. Вы хотите, чтобы мы растолковали им — единственное светлое будущее их ждет под сенью и покровительством Его Величества. Вы хотите, чтобы мы убедили их упасть в радушные объятия Союза. Я все правильно понял?
— Довольно точно, — пробормотал Наставник Пайк.
Темпл осознал, что взмок, и смахнул пот со лба дрожащей рукой. Но что он мог поделать?
— Бумаги по взаимному соглашению уже подготовлены, — Лорсен показал пачку шуршащих листов, с нижнего угла которой свисала красная восковая печать.
— Мой стряпчие сперва ознакомятся с ними, — остановил его Коска. — Все эти юридические тонкости ускользают от моего внимания. Я — простой солдат.
— Вот и прекрасно, — сказал Пайк, шевеля лысыми бровями.
Испачканный чернилами палец Темпла скользил по страницам, исписанным каллиграфическим почерком, перескакивая с одного важного места на другое. Внезапно он понял, что раздраженно теребит уголки листов, и заставил себя успокоиться.
— Я буду сопровождать вас в этом походе, — сказал Лорсен. — У меня есть списки переселенцев, подозреваемых в сочувствии повстанцам. Или в мятежных настроениях.
— Нет ничего более опасного, чем вольнодумство! — усмехнулся Коска.
— В частности, его Высокопреосвященство Архилектор предусмотрел вознаграждение в пятьдесят тысяч марок за поимку живым главного зачинщика восстания — мятежника, именуемого Контусом. Также он известен под именем Саймок. Духолюды называют его Черная Трава. В Ростодской резне он использовал кличку…
— Довольно кличек, я вас умоляю! — Коска потер виски, будто бы испытывал боль. — После ранения в голову в сражении при Афиери у меня ужасная память на имена. От этого у меня постоянные трудности. Но сержант Балагур запоминает каждую мелочь. Если этот ваш Коншус…
— Контус.
— А я как сказал?
— Коншус.
— Вот видите! Если он в Ближней Стране, то он будет вашим.
— Живым, — подчеркнул Лорсен. — Он должен ответить за свои преступления. Он послужит уроком. Его следует наказать в назидание остальным!
— Уверен, его пример будет для всех весьма поучительным.
Пайк бросил еще щепоть крошек в растущую стайку птиц.
— В средствах мы вас не ограничиваем. Единственное, о чем я бы попросил, — оставьте на пепелище хоть что-то, что можно было бы присоединить к державе.
— Но вы же понимаете, рота наемников — скорее дубина, чем скальпель.
— Его Высокопреосвященство выбрал способ и понимает его ограничения.
— Достойнейший человек, наш Архилектор. Мы с ним довольно близко знакомы, как вы знаете…
— Еще один очень важный пункт, прописанный в договоре, как вы видите, касается необходимости любой ценой избегать каких бы то ни было столкновений с Империей. Любых и всяческих, вы меня понимаете? — скрежет вновь прорезался в голосе Пайка. — Легат Сармис бродит вдоль границы, словно разъяренный духолюд. Я не думаю, что он ее пересечет, но в любом случае он — человек решительный, жестокий и кровожадный, с которым лучше не шутить. Его Высокопреосвященство не желает в ближайшее время ввязываться в войну.
— О, не переживайте, я избегаю столкновений при малейшей возможности, — Коска похлопал по рукояти оружия. — Мечом следует угрожать, но не обнажать.
— У нас есть подарок для вас, — Наставник Пайк указал на укрепленный фургон — дубовое чудовище, окованное железом, которое тащила восьмерка мускулистых коней.
Он представлял собой нечто среднее между повозкой и крепостью — узкие окна-бойницы, зубчатый парапет по верху, откуда защитники могли бы стрелять по окружившим их врагам. Далеко не самый полезный подарок, но Коску никогда не интересовала польза.
— Это мне?! — Старик прижал сухие руки к позолоченному нагруднику. — Он станет моим убежищем в диких пустошах!
— Внутри него… — сказал Лорсен. — Некая тайна. Нечто, что Его Высокопреосвященство хотел бы испытать.
— Обожаю неожиданности! Ну, кроме таких, как вооруженный отряд за моей спиной. Можете передать Его Высокопреосвященству, что принять его подарок — честь для меня. — Коска поднялся, вздрогнув, когда хрустнули его старческие колени. — Как насчет бумаг по договору?
— Здесь… — Темпл оторвался от предпоследней страницы. Договор отталкивался от того, на подписании которого он настоял в прошлый раз, в отдельных пунктах был недвусмысленным, зато в других — невероятно щедрым. — Несколько спорных мест по поводу снабжения… — он запнулся, подбирая слова для возражений. — Еда и вооружение предусмотрены, но следует добавить…
— Мелочи! Они нас не задержат. Давайте немедленно подпишем бумаги и в путь! Чем больше наши люди томятся без дела, тем тяжелее потом оторвать их задницы. Ни одна стихия не бывает столь опасна для жизни и коммерции, как бездельничающий наемник.
Ну, разве что занятый наемник.
— Было бы полезно еще немного…
Коска шагнул вперед, положив ладонь на плечо Темпла.
— Есть какие-то юридические разногласия?
Темпл помедлил, подбирая слова, которые могли бы убедить человека, которого не могло убедить ничего.
— Нет, не юридические…
— Финансовые разногласия? — предположил Коска.
— Нет, капитан-генерал…
— Тогда?..
— Вы помните, как мы впервые познакомились?
Морщинистое лицо Коски внезапно озарилось той яркой улыбкой, на которую он иногда бывал способен, пребывая в благостном настроении и полный добрых намерений:
— Да, конечно. На мне был синий мундир, а ты кутался в какие-то бурые тряпки.
— Вы тогда сказали… — Сейчас это казалось невероятным. — Вы сказали, что мы вместе будем творить добро.
— А разве мы не творили добро, по большей части? Не нарушая закон, соблюдая денежные интересы. — Как если бы весь перечень достойных поступков располагался между этими двумя полюсами.
— А мораль?
— Мораль? — Лоб Старика сморщился, словно он услыхал иностранное слово.
— Пожалуйста, генерал. — Темпл принял самый искренний вид, а он знал, что может убеждать, если сам во что-то верит всем сердцем. — Прошу вас — не подписывайте этот договор. Это будет не война, а избиение.
— Покойникам этого различия не понять.
— Мы — не судьи. Что станется с жителями этих городов, когда к ним явятся жаждущие наживы люди? С женщинами и детьми? Генерал, они не повинны ни в каком мятеже. Мы не настолько плохи.
— Мы? В Кадире ты такого не говорил. Насколько я припоминаю, ты убедил меня подписать договор.
— Ладно…
— И в Стирии. Разве это не ты советовал мне получить то, что было моим по праву?
— Тогда вы в самом деле нуждались…
— И ты помогал мне убеждать людей, пока мы не наняли корабль на север. Ты можешь быть чертовски убедительным, если пожелаешь.
— Тогда позвольте мне убедить вас сейчас. Прошу вас, генерал Коска, не подписывайте.
Коска надолго задумался. Глубоко вздохнул. Его лоб сморщился еще больше.
— Хотелось бы полновесных доводов.
— Совесть… — в надежде прошептал Темпл. — Разве это не частичка божественного?
Это чтобы не вспоминать о дрянном лоцмане, который завел его в эти опасные воды. Под взглядом Коски он смущенно теребил подол рубахи.
— У меня есть чувство, что эта наша работа… — он мучительно подбирал слова, которые могли бы воспрепятствовать неизбежности. — Плохо кончится… — закончил он совершенно неубедительно.
— Наемникам редко удается найти высокооплачиваемую работу. — Рука Коски все крепче сжималась на его плече. Темпл ощутил присутствие Балагура позади. Тихий и незаметный, но он там был. — Совестливые люди, имеющие убеждения, могут задуматься, — а не поискать ли им другую работу? Но ведь служба Его Величеству изначально предполагает справедливую цель, как я понимаю.
Темпл сглотнул, глядя на Наставника Пайка, который собрал уже целую стаю щебечущих птиц.
— Не уверен, что разделяю их понятия о справедливости.
— Ну, справедливость — такая штука… — протянул Коска. — Каждый понимает ее по-своему. А золото, напротив, универсально. Согласно моему богатому жизненному опыту, человек больше волнуется о собственном кошельке, чем о том, чтобы быть просто… хорошим.
— Я всего-навсего…
— Я не хочу показаться жестоким, — Коска стиснул пальцы еще сильнее. — Дело ведь не только в тебе. Я вынужден думать о благосостоянии всей роты. Пятьсот человек…
— Пятьсот двенадцать, — уточнил Балагур.
— Вдобавок один больной дизентерией. Я не могу причинять им неудобства из-за твоих ощущений. Это было бы… против морали. Ты нужен мне, Темпл. Но если хочешь уехать… — Коска горестно вздохнул. — Несмотря на все твои обещания, несмотря на мое доброе расположение, несмотря на совместное преодоление трудностей… Ладно. — Он указал рукой на горящий Малков. — Я так думаю, путь всегда свободен.
Темпл снова сглотнул. Он мог уехать. Мог заявить, что не желает больше принимать участия во всем этом. Хватит с него, надоело, черт побери! Но такой поступок требовал храбрости. Он остался бы без поддержки людей с оружием. Он один, он слаб, он — готовая жертва. И Темпл, как обычно, выбрал самый легкий путь. Он поступал так даже тогда, когда понимал, что путь — ошибочный. В особенности тогда. Ведь легкий и ошибочный — отлично сочетаются. Даже тогда, когда он понимал, что добром не кончится, даже тогда. Зачем думать о будущем, когда есть настоящее и оно весьма запутано?
Может быть, Кадия и нашел бы способ помешать тому, что начиналось сейчас. Способ, который, весьма вероятно, потребовал бы самопожертвования. Но, следовало заметить, Темпл не был Кадией. Он вытер вспотевший лоб, нацепил на лицо вымученную улыбку и отвесил поклон.
— Я всегда принимал службу как почесть.
— Великолепно! — Коска выхватил договор из ослабевшей руки стряпчего и развернул, чтобы подписать в отведенном месте.
Наставник Пайк поднялся, стряхивая крошки с бесформенного черного плаща и распугивая птиц.
— А вы знаете, что там, на западе?
Вопрос на мгновение завис в воздухе. От подножья холма доносился слабый звон и стоны. Это экзекуторы уводили пленных.
— Там будущее, — ответил сам себе Пайк. — И это будущее не за Старой Империей — их время миновало тысячу лет назад. И не за духолюдами, которые все дикари. Оно не за беглецами, искателями приключений и мятежной накипью, что пустила цепкие корни в тамошнюю девственную почву. Нет, будущее принадлежит Союзу. И мы обязаны завладеть им.
— И мы не должны ограничивать себя в средствах, чтобы завладеть им, — добавил Лорсен.
— Не волнуйтесь, господа, — Коска, улыбаясь, поставил витиеватую подпись. — Мы завладеем будущим вместе.
Дождь утих. Шай пряталась за деревьями, с которых продолжала обильно капать вода, и глядела на чернеющий остов дома поверх наполовину очищенного поваленного ствола с позабытым скобелем и завитками коры.
— Не так трудно выследить этих ублюдков, — проворчал Лэмб. — Они все время оставляют за собой сожженные дома.
Возможно, они думали, что убивают всех, кто мог бы отправиться в погоню. Шай старалась не думать, что могло случиться, если бы они заметили ее с отчимом, волочащихся следом в трясущемся фургоне.
Было время, когда она ясно видела каждый миг каждого нового дня — ее, Лэмба, Галли, Пита и Ро. Все задачи были ясны и цели определены. Она всегда верила, что будущее, которое их ждет, лучше, чем настоящее. Его очертания виднелись перед ней, как самую малость недостроенный дом. Трудно поверить, что с той поры прошло всего лишь пять ночей под хлопающим по ветру навесом в фургоне. Пять рассветов, черных, как яма под ногами, когда она пробуждалась закоченевшая и разбитая. Пять дней пути через леса и поля, оглядываясь вполглаза на свое темное прошлое и задаваясь вопросом: какая его часть выползла из могильных объятий земли и украла счастливую жизнь, пока она, улыбаясь, пялилась в светлое «завтра»?
Кончиками пальцев она взволнованно потирала ладонь.
— Пойдем посмотрим?
Сказать по правде, она боялась того, что могла там обнаружить. Боялась увидеть и боялась не увидеть. Измученная и запуганная, с зияющей дырой там, где раньше жила надежда.
— Я зайду с тыльной стороны. — Лэмб отряхнул колени шляпой и пошел вдоль опушки.
Сухие ветки хрустели под его ногами, голуби с шумом взлетали в небо. Любой мог догадаться о гостях. Если бы там кто-то был.
Ну, то есть был бы кто-то живой.
Заросший сорняками огород, и канава глубиной по середину голени. Рядом мокрое одеяло скрывало что-то бугристое. Из-под края торчала пара башмаков и пара костлявых босых ступней с грязью под посиневшими ногтями.
Лэмб присел на корточки и откинул угол одеяла. Мужское лицо и женское лицо. Бледные, землисто-серого цвета. Горла перерезаны. Женская голова свешивалась набок, открывая влажную багровую зияющую рану.
— Ох, ты… — Шай прижала язык к дырке между зубами и уставилась в землю.
Нельзя сказать, что она была такой наивной дурочкой, что ожидала увидеть что-то иное, но все же зрелище мертвецов что-то надорвало в душе. Тревога за Пита и Ро, или тревога за себя, или горькая память о тех недобрых временах, когда вид трупов не казался ей чем-то необычным.
— Оставьте их, сволочи!
Первым делом Шай увидела блестящий наконечник стрелы. Потом руку, натянувшую лук — побелевшие пальцы на темном дереве кибити. И последним — лицо. Мальчишка лет шестнадцати с копной светло-рыжих волос, прилипших к бледной коже.
— Я убью вас! Клянусь!
Он выбрался из зарослей кустарника, нащупывая ногами опору. Тени мельтешили на его перекошенном лице и дрожащей от напряжения руке с луком.
Шай заставила себя остаться на месте, хотя в душе ее боролись два противоречивых чувства — желание кинуться на него и желание сбежать. Каждый мускул ее тела жаждал выбрать между одним и другим. Когда-то давно Шай запросто подчинялась первым побуждениям. Только вот заводили они обычно прямиком в полное дерьмо. Поэтому она не позволила этим гадам завладеть собой на этот раз и стояла неподвижно, твердо глядя на мальчишку. Прямо в его испуганные, что, впрочем, неудивительно, глаза, широко распахнутые и подозрительно поблескивающие в уголках. Потом постаралась произнести как можно мягче, будто не было рядом разрушенного дома, мертвых людей и натянутого лука.
— Как тебя зовут?
Он облизнул губы, наконечник стрелы дернулся, заставляя ее грудь, в которую он целился, судорожно сжаться.
— Я — Шай. Он — Лэмб.
Глаза мальчишки опустились. Лук тоже. Лэмб даже не дрогнул. Просто вернул одеяло на место и медленно выпрямился. Скорее всего, по мнению парня, он выглядел не вполне безопасно. Любой, кто видел его шрамы поверх седой нечесаной бороды, с легкостью мог предположить, что вряд ли они получились из-за неосторожного обращения с бритвой.
Шай предполагала, что отчим получил их во время одной из войн на севере. Но если он и был воином когда-то, то сейчас от былой храбрости не осталось и следа. Самый трусливый трус, как говорила Шай. Хотя зачем об этом знать незнакомому мальчишке?
— Мы преследуем каких-то людей, — Шай старалась говорить мягко и убедительно, глядя в глаза парня и на наконечник его стрелы. — Они сожгли нашу ферму неподалеку от Сквордила. Сожгли ее, убили нашего работника и похитили мою сестру и маленького брата… — Тут горло подвело ее. Пришлось откашляться и продолжать: — Мы гонимся за ними.
— Думаю, и здесь они побывали, — добавил Лэмб.
— Мы идем по следу. Скорее всего, их около двадцати, едут быстро. — Стрела начала опускаться. — Мы видели пару ферм по пути. Все то же самое. Так мы шли за ними, пока не добрались до лесов. И вот мы здесь.
— Я охотился, — ровно произнес мальчик.
— А мы были в городе, — кивнула Шай. — Урожай продавали.
— Я вернулся, а тут… — Наконечник смотрел в землю, к большому удовольствию Шай. — Я ничего не мог поделать.
— Нет, ничего.
— Они забрали моего брата.
— Как его зовут?
— Эвин. Ему девять лет.
Тишину нарушал лишь шорох падающих капель да легкий скрип ослабленной тетивы.
— Ты не знаешь, часом, кто они? — поинтересовался Лэмб.
— Я их даже не видел.
— Есть предположение, зачем они забрали твоего брата?
— Я же сказал — меня здесь не было. Не было меня здесь!!!
— Ладно-ладно, — сказала Шай как можно спокойнее. — Мы поняли.
— Вы идете по их следу? — спросил мальчик.
— Стараемся по мере сил, — ответил Лэмб.
— Хочешь вернуть брата и сестру?
— Очень рассчитываю, — сказала Шай так, будто уверенный тон мог обеспечить успех замысла.
— Поможете вернуть моего?
Шай посмотрела на Лэмба. Тот оглянулся, но промолчал.
— Можем попробовать, — проговорила она.
— Думаю, мне с вами по пути.
Снова долгое молчание.
— Ты уверен? — нахмурился Лэмб.
— Я готов пойти на что угодно, старый ты придурок! — заорал мальчишка. Вены на его шее вздулись.
На лице Лэмба не дрогнула ни единая черточка.
— Мы сами не знаем, что нам придется делать.
— Но если решишься, место в фургоне найдется, — Шай протянула ему руку, которую мальчик, мгновение помедлив, с силой сжал. Слишком сильно, как обычно делают мужчины, желая доказать, что они круче, чем есть на самом деле.
— Меня кличут Лифом.
— Это твоя родня? — Шай кивнула на мертвые тела.
— Я пытался их похоронить, — моргнул он. — Но земля твердая, а копать мне нечем. — Он показал обломанные ногти на руках. — Я пытался.
— Нужна небольшая помощь?
Лицо его скривилось, он опустил голову и кивнул, тряхнув мокрыми волосами.
— Всем нам время от времени бывает нужна помощь, — проговорил Лэмб. — Я сейчас принесу лопаты.
Шай выждала удачное мгновение и, протянув руку, опустила ладонь на плечо мальчика. Почувствовала, что он напрягся, но не отдернулся, и обрадовалась этому.
Дальше они ехали уже вместе. Миновали две или три ночи, которые мало отличались друг от друга. Один и тот же ветер, одно и то же небо, одно и то же тягостное молчание. Фургон трясся на разбитой дороге, раскачиваясь сильнее и сильнее с каждой милей, и все громче грохотал, влекомый безучастными волами. Одно из колес развалилось на части внутри железного обода. Шай чувствовала себя не лучше — под напускной суровостью она рассыпалась на кусочки. Они распрягли и отпустили пастись волов. Лэмб приподнял повозку за один край и удерживал, пока Шай, собрав все инструменты, которые оказались под рукой, и вытащив полмешка гвоздей, пыталась вернуть колесу первозданный облик. Лиф помогал по мере сил, но от него требовалось только подавать иногда молоток.
Тропа вывела их к речной отмели и броду. Скейл и Кальдер не хотели лезть в воду, но Шай в конце концов удалось заставить их подтащить фургон к высокой мельнице, трехэтажной, с каменным основанием. Те, за кем они гнались, не потрудились сжечь ее, и колесо жизнерадостно вращалось, приводимое в движение речным течением. Двое мужчин и женщина висели в арочном окне. Сломанные шеи вытянулись и казались слишком длинными, у одного ноги обгорели и раскачивались в футе над землей.
— Что же за люди способны на такое? — выпучил глаза Лиф.
— Обычные люди, — ответила Шай. — Тут не нужны какие-то особые качества.
Хотя, сказать по правде, иногда ей казалось, что они преследуют нечто другое. Какую-то безумную бурю, летящую через пустоши, вздымая пыль, оставляя пустые бутылки и дерьмо, сожженные дома и повешенных людей на своем пути. Буря, которая унесла их детей. Кто знает, куда и зачем?
— Не хочешь подняться, Лиф, и снять их?
По всему выходило, что он не горел желанием, но тем не менее взял нож и скрылся в здании.
— Такое чувство, что в последнее время мы слишком часто занимаемся похоронами, — пробормотала Шай.
— Это хорошо, что ты вынудила Клэя отдать нам эти заступы, — отозвался Лэмб.
Она поняла, что смеется, и заставила себя хрипло закашляться. В окне показалась голова Лифа. Потом он высунулся и начал резать веревки, раскачивая тела.
— Что-то неправильное в том, что нам приходится прибирать за этими ублюдками.
— Кто-то же должен. — Лэмб протянул ей одну из лопат. — Или ты предлагаешь оставить их висеть?
К вечеру, когда низкое солнце подсветило край облаков, а ветер вынудил деревья плясать, бросая тени в траву, они наткнулись на брошенный лагерь. Под пологом леса еще тлел большой костер — груда пепла и обугленных веток шага три в поперечнике. Пока Лэмб уговаривал Скейла и Кальдера остановиться, Шай спрыгнула с фургона и потыкала ножом в угли, обнаружив, что некоторые из них еще светятся.
— Они ночевали здесь! — воскликнула она.
— Догоняем их, да? — Лиф присоединился к ней, накладывая стрелу на тетиву.
— Думаю, да.
Но Шай до сих пор не решила — хорошо это или плохо.
Она обнаружила в траве обрывок размочаленной веревки, порванную паутину на ветвях кустарника и, наконец, клочок одежды на шипах ежевики.
— Кто-то пошел в ту сторону? — спросил Лиф.
— Даже несколько, и очень быстро.
Шай, пригибаясь, пошла по тропинке, спустилась по склону, старательно удерживая равновесие — мокрая грязь, покрытая палой листвой, так и норовила выскользнуть из-под подошвы — и вглядываясь в полумрак…
Вдруг она увидела Пита, лежащего вниз лицом под деревом, такого маленького среди запутанных корней. Шай хотелось кричать, но голос пропал вместе с дыханием. Она побежала, съехала по склону в водопаде мертвых листьев, снова побежала. Присела над телом на корточки. Затылок ребенка покрывали сгустки запекшейся крови. Рука Шай дрожала, когда она тянулась, чтобы перевернуть тело, безумно страшась того, что может увидеть, и в то же время желая узнать правду во что бы то ни стало. Затаив дыхание, она потянула за плечо маленькое, застывшее тело, неловкими пальцами смахнула налипшую на лицо листву.
— Это твой брат? — спросил Лиф.
— Нет. — Ее едва ли не стошнило от облегчения. И от стыда, что она обрадовалась смерти чужого ребенка. — И не твой?
— Нет.
Шай осторожно взяла мертвого под спину и понесла его вверх по склону. Лиф плелся позади. Лэмб ждал их между деревьями — черная фигура на полыхающем закате.
— Это — он? — Его голос дрогнул. — Это — Пит?
— Нет.
Шай уложила ребенка на траву — спина выпрямлена, руки широко раскинуты.
— Его убили, — сказал Лэмб, запустив пальцы в волосы и сжимая голову так, будто она вот-вот лопнет.
— Скорее всего, он попытался бежать. И они преподали урок остальным.
Она надеялась, что Ро не попытается сделать ничего подобного, надеялась, что сестра достаточно умна. По крайней мере, умнее, чем Шай была в ее возрасте. Повернувшись спиной к спутникам, она пошла к фургону, вытирая по пути слезы. Разыскала лопаты и вытащила их.
— Задолбали эти ямы! — Лиф плюнул на землю так, будто это она похитила его брата.
— Лучше самому копать, чем быть закопанному, — рассудительно заметил Лэмб.
Шай оставила их копать могилы, а волов пастись, а сама принялась ходить кругами, перебирая пальцами холодную траву, пытаясь разобрать следы в остатках света. Пыталась узнать, что делали враги, чтобы потом предполагать, что они сделают в будущем.
— Лэмб!
Ворча, он присел на корточки рядом, стряхивая землю с перчаток.
— Что такое?
— Похоже, что трое из них ушли. На юго-восток. А остальные продолжают двигаться на запад. Что думаешь?
— Что я могу думать? Это ты — следопыт. Хотя понятия не имею, где это ты так наловчилась…
— Просто повод поразмыслить. — Шай не собиралась признавать, что преследовать людей и уходить от погони — две стороны одной монеты. И постоянно убегая, она очень здорово наловчилась путать следы.
— Они разделились? — спросил Лиф.
Лэмб, глядя на юг, пропустил его слова мимо ушей.
— Поссорились, что ли?
— Может быть, — пожала плечами Шай. — А возможно, их послали побродить по округе, проверить, не идет ли кто-то за ними следом.
Лиф схватился за стрелу, шаря глазами по сторонам. Но Лэмб махнул рукой.
— Если бы у них хватило ума проверить, они давно уже нас обнаружили бы. — Он продолжал смотреть на юго-восток, куда, согласно предположению Шай, направились трое отбившихся. — Нет… Я думаю, им просто надоело. Наверное, дело зашло слишком далеко. А может, они подумали, что их повесят следующими. В любом случае нужно идти за ними. Рассчитываю поймать их до того, как колеса этой телеги отвалятся окончательно. Или что-нибудь отвалится от меня… — завершил он речь, карабкаясь на передок фургона.
— Но дети не с этими тремя, — набычился Лиф.
— Это верно. — Лэмб сдвинул шляпу на затылок. — Но они могут нам подсказать правильную дорогу. Нужно починить фургон, найти новых волов или добыть себе лошадей. Нам надо ехать быстрее. Возможно, у этих троих…
— Ты старый дерьмовый трус.
После недолгой тишины Лэмб кивнул на Шай.
— Мы с ней годами обсуждали этот вопрос. Вряд ли ты добавишь к нашему спору что-то новенькое.
Шай смотрела на них: мальчишка, стоящий на земле и яростно сверкавший глазами, и широкоплечий высокий старик, который спокойно смотрел на него сверху вниз.
— Мы должны поскорее вернуть детей или… — выпятил губу Лиф.
— Залазь в фургон, парень, или будешь спасать детей в одиночку.
Лиф вновь открыл рот, но Шай схватила его за рукав.
— Я хочу спасти детей так же сильно, как и ты, но Лэмб прав — там двадцать мужчин, не самых воспитанных, вооруженных и готовых на все. Мы ничего не можем поделать.
— Но ведь мы собирались спасти детей любой ценой, правда? — бросил Лиф, тяжело дыша. — Может, стоит поторопиться, пока мой брат, да и твой тоже, еще живы?
Признавая в определенной мере его правоту, Шай понимала, что все равно ничего не в силах изменить. Спокойным голосом, глядя ему прямо в глаза, она приказала:
— Забирайся в фургон, Лиф.
На этот раз он подчинился, но, усевшись среди припасов, развернулся спиной и сидел будто воды в рот набрал.
Когда Шай умостила свою избитую задницу рядом с Лэмбом, он хлестнул волов, заставляя Скейла и Кольдера неторопливо шагать.
— И что мы сделаем, когда догоним этих троих? — спросила она ворчливо, но тихо, так, чтобы Лиф не слышал. — Полагаю, они вооружены и не остановятся ни перед чем. И вооружены гораздо лучше, чем мы, не сомневаюсь.
— Я думаю, мы тоже должны не останавливаться ни перед чем.
Ее брови полезли на лоб. Этот здоровенный тихий северянин имел обыкновение со смехом бегать по пшеничному полю с Ро на одном плече и Питом на другом, на закате долго сидеть с Галли, молчаливо передавая из рук в руки бутылку, ни разу не поднял на нее руку, несмотря на то, что подростком она частенько заслуживала хорошей оплеухи, теперь рассуждал о необходимости убийства, как о чем-то обыденном.
Шай знала, что это вовсе не обыденность.
Она закрыла глаза и припомнила лицо Джега после того, как ударила его. Кровь хлынула с его лба, заливая глаза, он выполз на улицу, хрипя: «Драконица, Драконица…» Или тот приказчик в лавке, который смотрел на нее, а его рубаха чернела от крови. И глаза Додда, который уставился на стрелу, выпущенную ею в него и вонзившуюся в грудь: «За что?»
Шай сильно потерла лицо ладонью, внезапно вспотев. Удары сердца отдавались колоколом в ушах. Она закуталась в грязный плащ так, будто могла таким образом укрыться от прошлого. Но оно всегда тянулось сзади и наконец настигло ее. Ради Пита, ради Ро ей снова придется обагрить руки кровью. Не было никакого выбора тогда. Нет его и сейчас. Тех людей, которых они преследовали, не разжалобить.
— Когда мы их догоним, — спросила она негромко в сгущавшейся тьме. — Ты будешь мне подчиняться?
— Нет, — коротко ответил Лэмб.
— Что? — Он так долго выполнял все ее распоряжения, что Шай опешила, услыхав возражение.
Лицо Лэмба кривилось, будто он сдерживал боль.
— Я поклялся твоей матери, когда она умирала. Я поклялся беречь ее детей. Пита и Ро… Но, я думаю, к тебе это тоже относится. Не правда ли?
— Наверное… — неуверенно пробормотала она.
— За свою жизнь я нарушил очень много клятв. Я позволял им уплывать, как осенним листьям по течению ручья. — Он потер глаза кулаком в перчатке. — Но эту я хочу сдержать. Так вот… Когда мы их догоним, ты будешь подчиняться мне. В этот раз.
— Ну, ладно, — согласилась она, чтобы успокоить его.
Поступать она все равно собиралась по обстоятельствам, как получится.
— По-видимому, это и есть Сквордил, — проговорил инквизитор Лорсен, хмуро разглядывая карту.
— А Сквордил есть в списке Наставника? — поинтересовался Коска.
— Присутствует.
Лорсен сделал все, чтобы в его голосе не проскользнула ни единая нотка, которую можно было бы принять за сомнение. На сотню миль вокруг лишь у него одного имелось нечто похожее на цель. Поэтому он не мог позволить себе ни капли неуверенности.
Наставник Пайк сказал, что видит будущее державы здесь, на западе, но городок Сквордил не походил на будущее под вооруженным взглядом инквизитора Лорсена. Не выглядел он и как настоящее для любого человека, имеющего выбор. Люди, цепляющиеся за жизнь в Ближней Стране, оказались более жалкими, чем он мог помыслить. Беглецы и изгои, неудачники и отребье. Настолько бедные, что поддержка мятежа против одного из самых сильных государств явно не входила в круг их интересов. Но Лорсен в своих поступках не привык опираться на вероятности. Допущения, соглашения, оправдания — тоже роскошь излишняя. Он научился за долгие непростые годы, когда возглавлял лагерь для военнопленных в Англанде, что люди могут быть разделены на тех, кто прав и кто не прав. Вот этим-то, которые не правы, нельзя давать ни малейшей поблажки. Нельзя сказать, что он получал от этого удовольствие, но за лучший мир всегда нужно платить.
Сложив карту, он провел ногтем по ее краю, разравнивая сгиб, и сунул под плащ.
— Приготовьте своих людей к атаке, генерал.
— М-м-м-м…
Боковым зрением Лорсен заметил, что Коска присосался к железной фляжке и удивился.
— Не рановато ли для спиртного? — процедил он сквозь сжатые зубы. В конце концов, не больше двух часов прошло после рассвета.
— Что хорошо на ужин, то хорошо и на завтрак, — пожал плечами Коска.
— Но и если что плохо, то тоже плохо.
Капитан-генерал невозмутимо отхлебнул еще, громко причмокнув.
— Хотя было бы лучше, если бы вы ничего не говорили Темплу. Он так переживает, благослови его Боже. Он волнуется обо мне, как о родном отце. Когда мы повстречались, он испытывал определенные трудности в жизни. Знаете…
— Чудесно! — отрезал Лорсен. — Подготовьте своих людей.
— Сию минуту, инквизитор.
Почтенный наемник закрутил крышку так плотно, будто намеревался никогда более не прикасаться к ней, а потом с неимоверной гордостью и чопорностью стал спускаться с холма.
Он производил отвратительное впечатление, и неумолимые годы никоим образом не красили его. Неописуемо самовлюбленный, столь же заслуживающий доверия, как и скорпион, полный профан в искусстве хороших манер. Но проведя несколько дней в Роте Щедрой Руки, инквизитор Лорсен, к глубокому сожалению, пришел к выводу: Коска, или Старик, как его ласково звали подчиненные, здесь один из лучших. Его помощники не оставляли места для сомнений. Капитан Брачио — отвратительный стириец с вечно слезящимся из-за застарелой раны глазом. Он, несмотря на жир, из-за которого напоминал размерами дом, оставался прекрасным наездником, но превратил самозабвенную лень в религию. Капитан Джубаир — черный, как смоль, кантик, напротив, устроил из своей религиозности самозабвенное безумие. Ходили слухи, что когда-то он был рабом и сражался в ямах. Хотя те времена канули в далекое прошлое, Лорсен предполагал, что какая-то часть бойцовой ямы продолжала жить внутри капитана. Капитан Димбик — в отличие от предыдущих, хотя бы родом из Союза, но выгнан из регулярной армии за служебное несоответствие и болтливость, и очень злился на тех, кто отпускал грубые шуточки по поводу затертой перевязи, которую он носил как воспоминание о былой славе. Он лысел, но отпускал длинные волосы и, вместо того чтобы выглядеть просто лысым, выглядел лысым дураком.
Насколько Лорсен мог судить, ни один из них не верил во что-либо, кроме собственной выгоды. Несмотря на покровительство Коски, стряпчий Темпл был в числе худших людей Роты — ленивый и себялюбивый, считающий жадность и подлость достоинствами, настолько скользкий тип, что мог бы работать смазкой для колес. Инквизитор содрогался, глядя на остальные лица, роящиеся вокруг укрепленного фургона Наставника Пайка — жалкие отбросы всех рас, всевозможные полукровки, покрытые шрамами, больные, грязные, глядящие исподлобья в ожидании грабежа и насилия.
Но и грязный инструмент может служить справедливой цели и с помощью их можно добиться достойного результата, не правда ли? Лорсен надеялся, что докажет — да, можно. Мятежник Контус скрывался где-то в пустошах, подготавливая тайком новый мятеж и новую резню. Он должен послужить уроком для остальных и чтобы на Лорсена снизошла слава поимщика главного бунтаря. Последний раз он взглянул сквозь очки на Сквордил, пока еще спокойный, и, сняв их, спустился по склону.
У подножья Темпл негромко беседовал с Коской. Умоляющие нотки в его голосе раздражали особенно сильно.
— Но, может быть, нам следует поговорить с жителями…
— Обязательно, — не стал спорить Коска. — Но после того как пополним припасы фуража.
— Вы имеете в виду, ограбим их.
— Ох, уж эти законники! — Генерал хлопнул Темпла по плечу. — Ну, все видят насквозь!
— Наверняка существует лучший способ…
— Я потратил всю жизнь, разыскивая хотя бы один из них, и этот путь привел меня сюда. Темпл, мы ведь подписали договор, и ты прекрасно понимаешь, что инквизитор Лорсен желает видеть, что мы выполняем свою часть сделки. Не так ли, инквизитор?
— Я даже настаиваю на этом, — проскрипел Лорсен, разглядывая Темпла в жгучем солнечном свете.
— Если ты хотел избежать кровопролития, — продолжал Коска, — нужно было поговорить заранее.
— Но я говорил… — моргнул стряпчий.
Старик вскинул расслабленные руки, указывая на наемников, которые вооружались, взбирались в седла, выпивали «на посошок»… В общем, каждый по-своему готовились к насилию.
— Не достаточно убедительно, очевидно. Сколько у нас людей, готовых идти в бой?
— Четыреста тридцать два, — немедленно ответил Балагур. Короткошеий сержант, на взгляд Лорсена, совмещал в себе две основные черты — безмолвную угрозу и страсть к точным числам. — Кроме шестидесяти четырех, которые не захотели принять участие в походе, было одиннадцать дезертиров с тех пор, как мы покинули Малков, и пятеро захворали.
— Что ж, определенная убыль неизбежна, — Коска пожал плечами. — Но чем меньше людей, тем больше славы достанется каждому. Верно, Суорбрек?
Писатель — смехотворная прихоть в этой компании — казался не слишком уверенным.
— Я… затрудняюсь…
— Славу посчитать трудно, — сказал Балагур.
— Как верно подмечено! — восхитился Коска. — Так же, как честь и достоинство, а также все прочие жизненно необходимые качества, которые трудно пощупать. Но чем меньше у нас людей, тем выше прибыль каждого оставшегося участника.
— А прибыль посчитать можно.
— А также почувствовать, взвесить и предъявить, — добавил капитан Брачио, неспешно потирая свое необъятное брюхо.
— Очень логичным доводом, продолжающим тему, — Коска подкрутил навощенные кончики усов, — будет замечание, что все самые высокие из существующих идеалов не стоят одного-единственного гроша.
— В таком мире я не смог бы жить, — Лорсен вздрогнул от сильнейшего омерзения.
— И все же вы в нем живете, — усмехнулся Старик. — Джубаир на исходной?
— Скоро будет, — проворчал Брачио. — Мы ждем сигнала от него.
Инквизитор выдохнул сквозь стиснутые зубы. Толпа безумцев ожидает знака от наиболее сумасшедшего из них.
— Еще не слишком поздно, — говорил Суфин тихо, чтобы остальные его не слышали. — Мы можем это остановить.
— А зачем это нам? — Джубаир обнажил меч.
Он видел страх в глазах Суфина, чувствовал жалость и презрение к нему. Страх рождается от ложной гордыни. От веры в то, что не все на свете происходит по воле Бога и человек способен что-то изменить. Но ничего изменить нельзя. Джубаир понял это много лет назад. С тех пор он не знал страха.
— Этого хочет Бог, — сказал он.
Большинство людей отказываются принимать правду. Вот и Суфин уставился на него, как на безумца.
— С чего бы это Богу хотелось покарать невиновных?
— Не тебе судить об их невиновности. И это при том, что человеку не дано постичь замысел Бога. Если он желает кого-то спасти, то должен отклонить мой меч.
— Если это — твой Бог, — Суфин медленно покачал головой, — я не хочу в него верить.
— Что бы это был за Бог, если бы твоя вера могла хоть в малой степени иметь для него значение? Или моя, или еще кого-то там… — Джубаир поднял меч, и солнечный свет скользнул вдоль стального клинка, подчеркнув многочисленные отметины и зарубки. — Можешь не верить в этот меч, но он поразит тебя. Он — Бог. И все мы служим ему по-разному.
Суфин снова покачал головой, как будто мог хоть сколько-то изменить ход событий.
— Какой священник научил тебя всему этому?
— Я нагляделся на этот мир и понял, чего он стоит на самом деле. — Джубаир оглянулся через плечо — его люди собрались на опушке, при оружии и в доспехах, и с нетерпением на лицах ждали начала атаки. — Мы готовы напасть?
— Я был там, — Суфин ткнул пальцем в сторону Сквордила. — И них три констебля, и двое из них — придурки, каких свет не видывал. Не думаю, что нужны такие сильные меры, как атака. Так ведь?
И правда, город был не слишком защищен. Забор из грубо обтесанных кольев когда-то окружал его, но теперь бревна где покосились, а где вообще повалились. Крыша деревянной сторожевой вышки покрылась мхом, и к одной из опор прибили умывальник. Духолюдов давно изгнали из здешних земель, и горожане, очевидно, решили, что бояться нечего. Скоро их ждет жестокое разочарование.
— Я устал с тобой спорить, — глаза Джубаира скользнули обратно к Суфину. — Подавай сигнал.
Несмотря на промелькнувший в глазах протест, разведчик подчинился. Вытащил зеркальце и поплелся на опушку, чтобы подать сигнал Коске и остальным. Ему повезло. Если бы Суфин не подчинился, Джубаир, скорее всего, зарубил бы его на месте и ни на миг не усомнился в собственной правоте.
Он слегка запрокинул голову и улыбнулся синему небу, видневшемуся сквозь черные ветви и листья. Он мог делать что угодно и будет всегда прав, поскольку сделал себя послушным орудием Господа, тем самым развязав себе руки. Он был достойнейшим в Ближней Стране. Достойнейшим в Земном Круге. И ничего не боялся — ведь Бог всегда с ним.
Бог всюду и всегда.
А разве могло быть иначе?
Убедившись, что никто за ним не следит, Брачио вытащил из-за пазухи медальон и раскрыл его. Оба крошечных портрета выцвели и покрылись пузырями так, что никто не различил бы изображенных на них лиц, но он помнил их наизусть. Осторожно прикоснулся к портретам кончиком пальца, и тут же девочки предстали перед его взором, как живые. Нежные, прекрасные и улыбающиеся, как много-много лет назад.
— Не грустите, мои детки, — ласково проворковал он. — Я скоро вернусь.
Мужчина обязан выбрать, что для него главное, а остальное послать псу под хвост. Будешь заботиться обо всем сразу, не добьешься ничего. Брачио верил, что из всей роты лишь он один дружит со здравым смыслом. Димбик — самовлюбленный болван. Джубаир и вовсе не был знаком с трезвым рассудком. При всем своем опыте и живом уме Коска оставался мечтателем, и дерьмовая затея с биографом — лучшее тому подтверждение.
А Брачио лучше всех их. Потому что он понимал, кто он есть на самом деле. Никаких высоких идеалов, никаких великих заблуждений. Он — разумный человек с ясными целями, делал то, что должно, и радовался этому. Он жил только ради дочерей. Новые платья, хорошая еда, богатое приданое, лучшая жизнь. Жизнь лучше, чем тот ад, который достался отцу…
— Капитан Брачио! — вопль Коски, как всегда оглушительный, вернул его в реальный мир. — Есть сигнал!
Брачио захлопнул медальон, смахнул влагу, выступившую на глазах, кулаком и поправил широкий пояс, на котором носил клинки. Коска уже сунул ногу в стремя и подпрыгнул раз, другой, третий, цепляясь за позолоченную переднюю луку. Потом его глаза выпучились, капитан-генерал замер.
— Может, кто-нибудь…
Сержант Балагур подхватил командира под задницу и легко забросил его в седло. Оказавшись наверху, Старик пару мгновений восстанавливал дыхание, а потом, сделав усилие над собой, обнажил меч и поднял его к небу.
— Клинки наголо! — Он задумался. — Ну, или любое другое оружие! И давайте… хорошо сделаем свое дело!
Брачио указал на гребень холма и проревел:
— Вперед марш!
С радостными криками первый ряд пришпорил коней и помчался вперед, поднимая тучи пыли и клочьев сухой травы. Коска, Лорсен, Брачио и остальные скакали позади, как и положено командирам.
— Вот это? — услыхал Брачио хриплый голос Суорбрека, когда перед ними раскинулась долина и грязное маленькое поселение. Возможно, писатель ожидал увидеть огромную крепость с высокими неприступными стенами и золотыми куполами на башнях? Но, не исключено, именно так он и опишет нынешний город в будущей книге. — Это выглядит…
— Не таким, да? — откликнулся Темпл.
Стирийцы Брачио уже накатывались на город в жадном галопе, в то время как кантики Джубаира заходили с противоположной стороны — их кони казались черными кляксами на фоне вздымающихся клубов пыли.
— Взгляните, как идут! — Коска сорвал шляпу и помахал ею. — Отважные парни, да? Легкость и пыл! Как жаль, что я не могу позволить себе мчаться там, в их рядах!
— Что, правда?
Брачио помнил, как командовал атакой — тяжелая и опасная работенка. Уж чего-чего, а легкости и пыла он там не заметил.
Коска мгновение поразмыслил, нахлобучил шляпу на лысеющую голову и сунул меч в ножны.
— Нет. Не правда.
Они продолжали путь шагом.
Если сопротивление кто и оказывал, то к тому времени, как командование добралось до Сквордила, его уже подавили.
На обочине в пыли сидел мужчина, прижимая ладони к окровавленному лицу, и моргал на проезжающего мимо Суорбрека. Овчарня стояла раскрытая нараспашку, самих овец перебили, и псы уже копошились среди лохматых туш. Опрокинутый фургон лежал на боку, одно колесо продолжало крутиться, издавая немилосердный скрип, а рядом спорили кантик и стириец, используя выражения, смысл которых ускользал. Двое других стрийцев пытались вышибить двери в мастерской, а еще один забрался на крышу и рыл ее топором, будто заступом. Джубаир верхом на огромном коне застыл посреди улицы и, указывая длинным мечом, отдавал приказы громовым голосом, перемежая их малопонятными умозаключениями о желаниях Бога.
Карандаш дрожал в пальцах Суорбрека, кончики пальцев зудели от желания увековечить события, но он не мог подобрать слов. И наконец-то написал загадочное: «Героизма не замечено».
— Нет, ну не дураки ли? — пробормотал Темпл.
Несколько кантиков привязали постромки упряжки мулов к опоре сторожевой вышки и хлестали животных до пены, стараясь завалить сооружение. Пока что им это не удавалось.
Суорбрек обратил внимание, что некоторым наемникам просто нравится ломать вещи. Чем труднее их потом было бы починить, тем лучше. Словно в подтверждение этого наблюдения четверо из подчиненных Брачио повалили кого-то на землю и неторопливо избивали, в то время как толстяк в переднике безуспешно пытался успокоить их.
Писатель редко становился свидетелем даже самого небольшого насилия. Однажды спор о сюжете повести между двумя его знакомыми писателями перерос в потасовку, но он не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось здесь. Оказавшись внезапно в самой круговерти сражения, Суорбрек чувствовал жар и озноб одновременно. Ужасно страшно и ужасно любопытно. Ему хотелось зажмуриться и в то же время — увидеть как можно больше подробностей. Разве не для этого он ввязался в поход, если быть честным? Стать свидетелем грязи и крови в самой гуще событий. Обонять смрад вывалившихся кишок и слышать яростные крики нападавших. Теперь он точно мог сказать, что все это видел. Теперь он мог привнести подлинность и жизненность в свои тексты. Теперь он мог сидеть в модных салонах Адуи и пренебрежительно обсуждать темную правду войны. Может, кто-то скажет — не самые высокие побуждения… Но и далеко не самые низменные. Он не претендовал на звание достойнейшего в Земном Круге, в конце концов.
Просто хотел быть самым лучшим писателем.
Коска спрыгнул с седла, слегка застонав, когда кровь вернулась в затекшие бедра старика. А после велеречиво обратился к миротворцу в переднике:
— Добрый день! Я — Никомо Коска, главнокомандующий Ротой Щедрой Руки, — он указал на четверых стирийцев, размеренно поднимающих и опускающих кулаки и палки, продолжая избиение. — Я вижу, вы уже повстречались с некоторыми из моих храбрых однополчан.
— Меня зовут Клэем, — цокая зубами от страха, ответил толстяк. — Я хозяин здешней лавки…
— Лавка! Великолепно! Позволите взглянуть?
Люди Брачио уже вытаскивали товары под зорким оком сержанта Балагура. Он, по всей видимости, следил, чтобы внутри Роты грабеж не выходил за определенные рамки. За пределами Роты поощрялся грабеж в любых пределах. Суорбрек снова отложил карандаш. Еще одна запись об отсутствии героизма показалась ему избыточной.
— Возьмите все, что вам нужно, — сказал Клэй, показывая испачканные мукой ладони. — Только не надо никакого насилия. — Его слова прервал звон разбитого стекла, треск досок и всхлипывания лежащего человека, которого время от времени продолжали от души пинать. — Могу ли я поинтересоваться, зачем вы здесь?
— Мы здесь, чтобы выкорчевать заразу вольнодумства, — вышел вперед Лорсен. — Мы должны истребить бунтовщиков.
— Вы… из Инквизиции?
Лорсен промолчал, но тишина говорила красноречивее всяческих слов.
— Никаких повстанцев тут нет, — сглотнул Клэй. — Уверяю вас. — Но Суорбрек различил в его голосе фальшивую нотку. Нечто большее, чем обычный испуг. — Политика нас не интересует…
— В самом деле? — Наверняка работа Лорсена тоже требовала обостренного чутья на ложь. — Закатай рукава!
— Что? — Торговец попытался улыбнуться, надеясь смягчить сложное положение вкрадчивыми движениями мясистых рук, но Лорсен не поддавался на такие уловки. Он решительно указал пальцем, и двое из его экзекуторов шагнули вперед. Крепкие ребята в плащах с капюшонами и масках.
— Раздеть его!
— Постойте… — Клэй попытался отскочить.
Суорбрек вздрогнул, когда один из экзекуторов ударил лавочника кулаком в живот, заставив согнуться пополам. Второй выкрутил руку, срывая рукав. По предплечью от запястья до локтя шла надпись на старой речи. Немного расплывшаяся от времени, но все еще довольно четкая.
Склонив набок голову, Лорсен прочитал:
— Свобода и правосудие. Благородные идеалы, с провозглашением которых нельзя не согласиться. Но как они состыковываются с ни в чем не виновными гражданами Союза, которых мятежники резали в Ростоде? Как ты считаешь?
Торговец к тому времени только-только восстановил дыхание.
— Клянусь, я никого не убил за всю жизнь! — Его лицо покрылось капельками пота. — Татуировка — ошибка юности! Я ее сделал, чтобы понравиться девушке! Я двадцать лет не видел ни одного мятежника!
— И ты полагал, что здесь, за границей Союза, ты сможешь избежать расплаты за свои преступления? — Суорбрек раньше не видел, чтобы Лорсен улыбался, и очень рассчитывал не видеть этого снова. — У Инквизиции Его Величества руки более длинные, чем ты можешь рассчитывать. И долгая память. Кто еще из обитателей этого жалкого скопления лачуг поддерживает бунтовщиков?
Суорбрек услыхал тихий голос Темпла:
— Осмелюсь предположить, что если поддержки и не было до нашего появления, то теперь точно будет.
— Никто! — Клэй помотал головой. — Никто не желает причинять зла, а я — меньше всех прочих…
— Где в Ближней Стране можно найти бунтовщиков?
— Откуда я знаю? Если бы знал, то сказал бы вам!
— Где главарь бунтовщиков Контус?
— Кто? — Лавочник тупо пялился на них. — Не знаю такого.
— Что ж, поглядим, что ты знаешь. Берите его. Принесите мои инструменты. Свободы я не могу вам обещать, но небольшое правосудие устрою прямо здесь и сейчас.
Два экзекутора потащили невезучего торговца прямиком в его лавку, теперь уже полностью очищенную от всего мало-мальски ценного. Лорсен последовал за ними, всем существом стремясь начать свою работу. Так же, как наемники спешили начать свою. Последний из экзекуторов замыкал шествие, неся деревянный отполированный сундучок с инструментами. Свободной рукой он плотно неторопливо прикрыл дверь. Суорбрек проглотил ком в горле и отложил записную книжку. На сегодня ему расхотелось делать заметки.
— Зачем мятежники наносят татуировки? — пробормотал он. — Ведь из-за этого их легко опознать.
Капитан-генерал косо глянул в небо и принялся обмахиваться шляпой, заставляя трепетать редкие волосы на черепе.
— Подтверждают свою преданность. Свидетельствуют, что возврата не будет. Они ими гордятся. Чем дольше человек среди повстанцев, тем больше у него татуировок. В Ростоде я видел висельника, у которого все руки были в надписях. — Коска вздохнул. — Иногда люди совершают необдуманные поступки, которые, по трезвому размышлению, оказываются весьма вредными для них.
Суорбрек приподнял бровь, послюнявил карандаш и записал мудрую мысль в книжку. Из-за закрытой двери послышался приглушенный крик. Следом еще один. Они очень мешали сосредоточиться. Конечно, этот человек виновен, но, представляя себя на месте лавочника, Суорбрек чувствовал себя весьма неуютно. Он видел вокруг себя привычный грабеж, небрежное разрушение, случайное насилие… Поискав, обо что бы вытереть вспотевшие ладони, он закончил тем, что использовал вместо платка рубашку. Все его манеры куда-то очень быстро улетучивались.
— Я ждал, что все это будет несколько более…
— Величественным? — спросил Темпл. Законник глядел на лавку с выражением самого глубокого отвращения.
— Слава на войне столь же редко попадается, как золотые самородки в земле! — воскликнул Коска. — Или верные женщины, коль на то пошло! Можете использовать фразу.
— Э-э-э… — Суорбрек покрутил карандаш в пальцах.
— Эх, нужно было вас пригласить поучаствовать со мной в обороне Дагоски! Вот там славы хватило бы на тысячу историй! — Старик схватил писателя за плечо, а вторую простер перед собой, будто вел в бой легионы в позолоченных доспехах, а не толпу разбойников, обчищающих дома. — Бесчисленные гурки шли на нас! А мы бесстрашно бросили им вызов с зубчатых крепостных стен! И тогда по приказу…
— Генерал Коска! — Берми, спешивший перебежать улицу, отшатнулся от пары лошадей, которые протащили сорванную с петель дверь, а потом пошел дальше, разгоняя клубы пыли шляпой. — У нас беда. Какой-то ублюдок-северянин захватил Димбика, уложил его…
— Постой! — нахмурился Коска. — Какой-то ублюдок-северянин?
— Ну, да.
— Ублюдок один?
Стириец пригладил разлохматившиеся золотистые волосы и водрузил шляпу обратно.
— Он здоровенный.
— Сколько людей у Димбика?
Пока Берми соображал, ответил Балагур:
— В подразделении Димбика сто восемнадцать человек.
Берми развел руками, как бы снимая с себя всяческую ответственность.
— Если мы сделаем хоть что-то, он убьет капитана. Он приказал привести самого главного.
Старик сжал пальцами морщинистую переносицу.
— И где этот похититель-горец? Давай поговорим с ним, а то перебьет всю Роту, того и гляди.
— Вон там.
Коска окинул взглядом вывеску над входом.
— «Мясной дом Стапфера»… Не самое лучшее название для борделя.
— По-моему, это постоялый двор.
— Для него название подходит еще меньше.
Горестно вздохнув, генерал переступил порог, позвякивая шпорами.
Глазам Суорбрека потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к полумраку. Солнечные лучи пробивались через щели между неплотно пригнанными досками. На полу лежали перевернутый стол и два стула. Несколько наемников стояли, направив оружие — два копья, два меча, топор и два самострела — на возмутителя спокойствия, который сидел за столом посредине комнаты.
Из всех собравшихся только он вел себя невозмутимо спокойно. Могучий северянин, ничего не скажешь. Волосы пали ему на лицо и смешивались с облезлым мехом накидки на плечах. Он жевал, беззаботно чавкая. На столе стояла тарелка с мясом и яичницей. В левом кулаке северянин немного неуклюже держал вилку, а в правом, с гораздо большей сноровкой, — нож. Лезвие он прижимал к горлу капитана Димбика, чье лицо распласталось на столешнице.
Суорбрек затаил дыхание. Если это и не героизм, то уж бесстрашие в любом случае. Однажды он издал весьма спорный текст, что потребовало использовать всю силу воли, но он не мог представить, как человек с подобным хладнокровием может встречать такие неприятности. Быть храбрецом среди друзей легко. Вот когда весь мир против тебя, а ты идешь напролом, требуется истинная отвага. Суорбрек снова послюнявил карандаш, чтобы записать родившуюся мысль. Северянин глянул на него, и под прядями волос мелькнул блик. Писатель понял, что цепенеет. Левый глаз широкоплечего мужчины оказался сделанным из металла, слегка поблескивающего в полутьме. Да и все лицо обезображивал огромный шрам. А здоровый глаз горел пугающей решимостью. Будто северянин очень хотел перерезать горло Димбику только для того, чтобы проверить — чем закончится дело?
— Вот это да! — Коска всплеснул руками. — Сержант Балагур! Узнаешь нашего старого собрата по оружию?
— Кол Трясучка, — негромко проговорил сержант, не сводя глаз с северянина.
Как здравомыслящий человек, Суорбрек знал, что взглядом убить нельзя, но все равно порадовался, что не стоит между ними.
Не убирая ножа от горла Димбика, Трясучка неуклюже подцепил кусок яичницы и отправил в рот. Неторопливо прожевал, будто ему и дела не было до столпившихся людей. Проглотил.
— Этот мудила хотел забрать мою яичницу, — произнес он скрежещущим голосом.
— Димбик! Вы невоспитанная скотина! — Коска поднял один из стульев и уселся напротив северянина, потрясая пальцем перед побагровевшим лицом капитана. — Я надеюсь, это будет достойным уроком для вас. Никогда не отбирайте яичницу у человека с серебряным глазом!
Суорбрек быстренько записал за ним, хотя полагал, что эта сентенция ограниченного применения. Димбик попытался что-то сказать, но Трясучка слегка усилил нажатие ножа на горло, и капитан сумел выдавить лишь жалкое бульканье.
— Это твой друг? — проворчал северянин, заставляя тяжелым взглядом замолчать заложника.
— Димбик? — Коска выразительно пожал плечами. — Он не бесполезен, однако я не могу сказать, что он — достойнейший в Роте.
Капитану Димбику мешал возразить нож северянина, прижатый к горлу так сильно, что он едва мог дышать, но он явно протестовал, причем до глубины души. Он — единственный в Роте, кто хоть в малой мере заботился о дисциплине, о достоинстве, о надлежащем поведении, и, взгляните только, чем все закончилось. Он полузадушен варваром в дрянной тошниловке.
И усугубляя положение — во всяком случае, ничего не делая, чтобы его улучшить, — командир отряда готов бесконечно поддерживать дружескую беседу с его врагом.
— Просто невероятно, — продолжал Коска. — Встретиться через столько лет, за столько миль от того места, где мы познакомились. Сколько миль до тех мест, как ты считаешь, Балагур?
— Не хотел бы гадать, — пожал плечами сержант.
— Я думал, ты вернулся на Север.
— Я вернулся. Потом приехал сюда. — Похоже, Трясучка не относился к излишне разговорчивым людям.
— Приехал для чего?
— Ищу девятипалого.
— Отрежь один Димбику, — беспечно предложил Коска, — облегчишь себе поиски.
Капитан зашипел и задергался, спутанный собственной перевязью, но Трясучка, уколов кончиком ножа в шею, принудил его вновь прижаться к столешнице.
— Он не просто девятипалый. Тот, которого я ищу, — донесся до него голос, похожий на сыплющийся гравий, но равнодушный, без малейшего намека на озабоченность сложившимся положением. — Слышал, он может быть здесь. Черный Кальдер думает, что он мог поселиться здесь. И я тоже думаю.
— Разве ты не видел, как много долгов было оплачено в Стирии? Месть вредит делам. И душе, не так ли, Темпл?
— Да, я слышал, что это так, — согласился стряпчий, которого Димбик видел лишь краем глаза. Как же капитан ненавидел его! Темпл со всем соглашался, всегда подтверждал слова командира и делал вид, будто знает все на свете, но молчит.
— Оставим души святошам, — говорил Трясучка. — А дела — торгашам. Вот месть — это по мне. А! Мать твою! — Димбик всхлипнул, готовясь к смерти. Но послышался всего лишь звон, когда вилка северянина упала на стол, разбрызгивая жидкий желток.
— Тебе было бы легче двумя руками. — Коска махнул наемникам, стоявшим у стен. — Господа, отойдите. Трясучка — мой старинный друг, и с его головы не упадет ни волоса. — В тот же миг опустились луки, мечи и копья. — Как думаешь, не пора ли теперь отпустить капитана Димбика? Если один из наших погибает, остальные сильно переживают. Как утята.
— От утят можно ожидать больше отпора, чем от этого сброда.
— Они — наемники. Сражение занимает последнее место в их мыслях. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Как в старые добрые времена. Дружба, веселье, волнение в крови!
— Яд, предательство, жадность? Я решил, что лучше работаю в одиночку.
Внезапно давление на шею Димбика исчезло. Капитан вдохнул со сдавленным вскриком, когда ощутил, что его поднимают за воротник и отправляют в полет через всю комнату. Ноги его запутались, и, врезавшись в ближайшего подчиненного, он повалился вместе с ним под стол.
— Если встречу какого-нибудь девятипалого, я тебе сообщу, — сказал Коска, обнажив пожелтевшие зубы, и, упираясь руками в колени, выпрямился.
— Сообщи, — Трясучка спокойно перехватил нож, которым едва не лишил жизни капитана, и принялся резать мясо. — И закрой дверь, когда уйдешь.
Димбик медленно поднялся, прижимая пальцы к кровоточащей отметине на горле и не сводя глаз с Трясучки. Как бы он хотел убить эту грязную тварь. Ну, или хотя бы приказать убить. Но Коска приказал не причинять вреда северянину, а Коска, как бы там ни было, а было, как правило, не слишком обнадеживающе, главнокомандующий всей Роты. В отличие от прочего отребья, Димбик оставался солдатом. Он понимал такие истины, как уважение, повиновение, серьезное отношение к службе. Даже если все остальные отказывались понимать. Сказать точнее, очень важно сохранять серьезность, в то время как остальные не хотели. Капитан вернул перекрутившуюся перевязь на место, с отвращением отметив, что блестящий шелк замазан желтком. Какой же красивой она была когда-то! Никто не догадывался. И как же Димбик скучал по армии. Настоящей армии, а не этой извращенной насмешке над воинской службой.
Он был достойнейшим в Роте, а его презирали. Давали подчиненных меньше, чем другим, выбирали самые худшие поручения, обделяли при дележе награбленного. Он одернул поношенный мундир, вытащил гребешок и пригладил волосы, а потом решительно покинул подмостки, где натерпелся позора, с самым строгим видом, какой мог только на себя напустить. В окружении сумасшедших любой здоровый человек выглядит безумцем.
Суфин ощущал в воздухе запах дыма. Это напомнило ему другие, давние войны. Войны, на которых приходилось по-настоящему сражаться. Ну, или так казалось сейчас. Он шел на войну за свою страну, за своих друзей, за свою жизнь, за выживание… не важно, к чему это привело.
Наемники, которые пытались завалить сторожевую вышку, отказались от замысла и теперь сидели без дела, передавая друг другу бутылку. Инквизитор Лорсен стоял рядом с ними туча тучей.
— Вы закончили с лавочником? — спросил Коска, вернувшись с постоялого двора.
— Закончил.
— И что узнали?
— Он умер.
Недолгое молчание.
— Жизнь состоит из сплошных разочарований.
— Некоторые люди не выдерживают допроса с пристрастием.
— Осмелюсь заметить, моральное разложение приводит к слабости сердца.
— Но результат один и тот же, — подытожил инквизитор. — У нас есть список, согласованный с Наставником. Следующим будет Лоббери, а после — Эверсток. Поднимайте Роту, генерал.
Коска нахмурился. По наблюдениям Суфина, за сегодняшний день это было самое серьезное волнение, отразившееся на лице Старика.
— Может, стоит позволить людям переночевать? Отдохнуть какое-то время, насладиться гостеприимством местных обывателей?
— Вести о нашем походе не должны достичь ушей мятежников. Праведники не могут задерживаться. — Лорсену удалось произнести эту фразу без малейшего намека на улыбку.
— Праведники трудятся без устали, не так ли? — Коска надул щеки.
Суфин вдруг почувствовал такую усталость, что не смог бы, пожалуй, и руки поднять. Накатила изнуряющая беспомощность. Если где-то и можно найти праведного человека, то он, пожалуй, достойнейший называться им. Достойнейший в Роте. Он не гордился собой. Лучший червяк в навозной куче имеет больше поводов для самовосхваления. Просто, он — единственный, у которого оставался крохотный клочок совести. Ну, разве что кроме Темпла, хотя стряпчий проводил любое свободное мгновение, пытаясь доказать окружающим, что само понятие «совесть» ему незнакомо. Суфин смотрел, как законник стоит позади Коски, слегка ссутулившись, будто пытался спрятаться, и теребил пуговицы рубашки. Человек, который, вполне возможно, был кем-то, пытался приложить все усилия, чтобы казаться никем. Но посреди всего этого безумия и бессмысленного разрушения утрата идеалов одним человеком выглядела сущей мелочью. Может, Джубаир прав? Мог ли Бог быть мстительным убийцей, который наслаждается насилием? Суфин не мог подобрать слов, чтобы возразить.
Здоровенный северянин стоял на крыльце «Мясного дома Стапфера» и спокойно наблюдал, как они уезжают. Огромные кулаки покоились на перилах, солнце играло мертвенными бликами на серебряном глазе.
— И как вы намерены это описать? — спросил Темпл.
Суорбрек замер, глядя в записную книжку. Карандаш завис над страницей.
— Я постараюсь замять этот случай, — ответил он, закрывая книжку.
— Боюсь, вам еще о многом предстоит умалчивать, — фыркнул Суфин.
Следует все же сказать по справедливости, в этот день Рота Щедрой Руки проявила поразительную для них сдержанность. Они покидали Сквордил, оставив за собой совсем немного жалоб о беззастенчивых грабежах, голого торговца, подвешенного на сторожевой вышке, а на шею ему нацепили табличку, объявляя его судьбу уроком в назидание мятежникам Ближней Страны. Узнают ли когда повстанцы об этом уроке и сумеют ли извлечь из него что-либо для себя, Суфин не брался судить. Рядом с лавочником висели еще двое.
— А их за что? — спросил Темпл, хмуро оглядываясь назад.
— Молодого застрелили при попытке убежать, насколько я знаю. О втором не могу ничего сказать.
Темпл скривился, одернул потрепанные рукава.
— Что мы в силах поделать?
— Просто следуй за своей совестью.
— Для наемника ты слишком много рассуждаешь о совести! — зло огрызнулся стряпчий.
— А сам почему волнуешься, если тебе не нравится?
— Насколько я знаю, ты все еще на жалованье у Коски!
— Если я уйду, ты тоже уйдешь?
Темпл открыл было рот, но, не издав ни звука, закрыл его. Хмуро вглядываясь в горизонт, он теребил рукав. Теребил и теребил.
— Видит Бог, — вздохнул Суфин. — Я никогда не утверждал, что я — достойнейший из людей. — Несколько построек вдалеке горело, и столбы дыма поднимались к синему небу. — Просто я — достойнейший в Роте.
Дождь усилился. Вода заполняла колеи от колес и глубокие отпечатки копыт и башмаков, пока они не превратились в сплошное болото, а дороге оставалось совсем немного до того, чтобы гордо называться рекой. Над городом висел словно серый занавес, а редкие огни в окнах с трудом пробивались сквозь туман, бросая тускло-оранжевые блики в бесчисленные лужи. Вода стекала в жидкую грязь из водостоков, и с крыш без водостоков, и с полей шляпы Лэмба, который сгорбился на козлах, молчаливый и мокрый. Вода сбегала тонкими струйками с арки городских ворот, на которых висела доска с названием — Эверсток. Вода смешивалась с пылью и грязью, покрывала шкуры волов — Кальдер очень сильно хромал на правую заднюю, а Скейл шел немногим лучше. Вода обливала лошадей, стоявших у коновязи перед жалкой лачугой, игравшей роль постоялого двора. Три жалкие лошади, потемневшие от дождя.
— Это они? — спросил Лиф. — Это их кони?
— Это они, — ответила Шай, холодная и липкая в промокшем плаще, словно покойница.
— И что делать будем? — Лиф пытался скрыть нотки волнения в голосе, но не слишком преуспел.
Лэмб не ответил ему. Вместо этого старик наклонился к Шай и почти ласково проговорил:
— Скажи, если тебе приходится выбирать между двумя клятвами — ты не можешь выполнить одну, чтобы не нарушить вторую, что ты будешь делать?
На взгляд Шай, такой выбор находился на грани выдумки, если учесть первоочередную задачу. Она пожала плечами, облепленными отвратительно мокрой рубахой.
— Выполню ту, которую считаю важнее. Я так думаю.
— Да, — пробормотал Лэмб. — Осенние листья на реке, так? Выбора нет никогда. — Они немного посидели молча, бездействуя и еще больше промокая. — Я войду первым. Привяжите волов, а потом входите тоже, но осторожно. — Он спрыгнул с фургона, расплескав башмаками грязь. — Если у тебя не хватает ума, чтобы остаться здесь. Это был бы лучший выход.
— Я буду участвовать, — воскликнул Лиф.
— А ты знаешь, какое участие потребуется? Ты убивал когда-нибудь человека?
— А ты?
— Главное, не стойте у меня на пути. — Лэмб чудесным образом переменился. Он больше не сутулился, стал выше и больше. Капли дождя барабанили по его плащу, слабый свет выхватывал половину его сосредоточенного лица, а вторая оставалась в темноте. — Не стойте на моем пути. Вы должны пообещать мне это.
— Хорошо, — согласился Лиф, бросая на Шай хитрый взгляд.
— Ладно, — кивнула она.
Ерунду какую-то морозил Лэмб. В каждый сезон окота в любой отаре нашлось бы множество ягнят отважнее, чем он. Но мужчины иногда ведут себя странно, когда задета их гордость. А вот Шай никогда не использовала гордость в полную силу. Потому-то она решила позволить ему болтать, что захочет, и даже войти первому. Когда они продавали зерно, это неплохо срабатывало, если припомнить. Пока Лэмбу будут морочить голову, она войдет следом. Спрятав нож в рукаве, она смотрела, как старый северянин, раскинув для равновесия руки, изо всех сил старается перейти улицу и не оступиться.
Если Лэмб оплошает, у нее должно получиться. Ведь и раньше они так делали. Не по таким серьезным поводам и с более достойными людьми. Шай убедилась, что нож свободно выскальзывает из мокрого рукава. Кровь стучала в висках. Она сможет это сделать. Она должна вновь это сделать.
Снаружи харчевня выглядела как полуразрушенный сарай, да и внутри не слишком искажала первое впечатление. Не думала она, что угодит в такое место, где будет с легкой тоской вспоминать «Мясной дом Стапфера». Жалкие язычки огня корчились в очаге, черном от грязи и копоти. В воздухе витал кислый смрад дыма, сырости и немытых испокон веков тел. Барная стойка представляла собой старую доску, прогнувшуюся посредине, всю потрескавшуюся и до блеска отполированную локтями за долгие годы. Хозяин харчевни, или, вернее, хозяин сарая, стоял за ней и протирал кружки.
Тесное с низким потолком заведение почти пустовало, что и неудивительно в столь ненастную ночь. Пять человек, включая двух женщин, сгрудившихся над тарелками с тушеным мясом в дальнем конце комнаты, Шай приняла за купцов. Костлявый потасканный мужчина склонился над кружкой. Испещренное черными пятнышками зеркало, какое и у нее когда-то было, выдавало в нем фермера. Следующий утопал в огромной шубе — между нею и шляпой с несколькими засаленными перьями торчала седая борода. На столе перед ним стояла полупустая бутылка, а напротив сидела, прямая, как судья на слушании дела, старуха из племени духолюдов со сломанным носом, волосами, перевязанными чем-то похожим на обрывки старого имперского знамени, и такими глубокими морщинами на лице, хоть тарелки ставь. Если твои тарелки вкупе с твоим зеркалом и твоей фермой не сожгли.
Взгляд Шай скользнул по троим оставшимся так небрежно, будто она хотела прикинуться, что не видит их вовсе. Но они там сидели. Трое, сбившиеся в плотную кучку. Выглядели как граждане Союза, если только правомочно определять родину людей, которые провели несколько лет в грязи и непогоде Ближней Страны, стирающей любые отличия. Двое помоложе. Один с разлохмаченными рыжими волосами и дерганый, будто с шилом в заднице. Второго отличали правильные черты лица, насколько Шай могла судить издалека и в полумраке, и куртка из овчины, перетянутая щегольским поясом с бронзовыми бляхами. Третий постарше, бородатый, в высокой шляпе, заломленной набок, как делают излишне самоуверенные мужчины. Причем, как правило, именно те мужчины, чья ценность тем меньше, чем выше самомнение.
Он был вооружен мечом — Шай заметила поцарапанную медную оковку ножен, мелькнувшую из-под плаща. У Красавчика — топор, тяжелый нож и моток веревки на поясе. Рыжий сидел к ней спиной, не позволяя верно оценить свое оружие, но, вне всяких сомнений, тоже припрятал клинок, а то и два.
С трудом верилось, насколько они обычны. Как тысячи старателей, ежедневно протекавших грязной рекой через Сквордил. Красавчик засунул большой палец за свой выпендрежный пояс. Ну, кто угодно мог так сделать, склоняясь к барной стойке после долгого трудового дня, проведенного в седле. Ну, разве что далеко не у всех путь пролегал через разрушенную ферму Шай, через ее разбитые надежды и похищение брата и сестры в проклятую тьму.
Она крепко сжала зубы и скользнула в комнату, держась в тени. Не прячась напоказ, но и не привлекая к себе внимания. Это было несложно, поскольку Лэмб вел себя совершенно не так, как обычно на продаже зерна. Он прошелся до другого конца стойки и оперся здоровенными кулаками о растрескавшееся дерево.
— Хорош тот вечер, когда можно сюда заглянуть, — сказал он хозяину харчевни, снимая шляпу и стряхивая с нее воду размашистыми движениями, наверняка стараясь привлечь внимание.
Только глубоко запавшие глаза старой духолюдки следили, как Шай крадется вдоль стены, но она не намеревалась поднимать шум.
— Немного дождливо, не правда ли? — отозвался трактирщик.
— Если дождь усилится, сможешь зарабатывать на переправе через улицу.
— Если будет прибыль, займусь обязательно, — человек за стойкой невесело глянул на малочисленных гостей. — Я слышал, люди толпами валят через Ближнюю Страну, но почему-то здесь их не бывает. Хотите выпить?
Лэмб стянул перчатки и бросил их перед трактирщиком.
— Хорошо бы пива.
Хозяин схватил железную, до блеска начищенную кружку.
— Нет, мне в эту, — возразил Лэмб указывая на большую глиняную на верхней полке. Она выглядела очень тяжелой и старомодной. — Люблю держать в руках то, что я могу почувствовать.
— Мы говорим о кружках или о бабах? — поинтересовался трактирщик, привставая на цыпочки, чтобы достать ее.
— А почему не о том и другом вместе? — усмехнулся Лэмб.
Как он сохранил способность улыбаться?
Взгляд Шай все время возвращался к мужчинам, сидевшим за другим концом стойки, молча сгорбившись над выпивкой.
— Издалека путь держите? — спросил хозяин.
— С востока, — Лэмб словно не замечал, что с плаща стекает вода. — С северо-востока. Из окрестностей Сквордила.
Один из троих, рыжий, оглянулся на Лэмба, фыркнул и повернулся к своим.
— Ого! Не близкий путь. Это ж сотня миль, не меньше.
— Как по мне, так больше. Дорога на проклятой телеге, запряженной волами, превратила мою задницу в отбивную.
— Если намерены двигаться дальше на запад, советую серьезно подумать. Множество людей, охочих до золота, идут в ту сторону. А я слышал, в пустошах зашевелились духолюды.
— Да ну!
— Не сомневайся, приятель! — вставил человек в шубе, высовываясь из нее, словно черепаха из панциря. Он обладал самым сильным и самым противным из всех голосов, слышанных Шай, а она в свое время общалась с множеством необычных людей. — Они кинулись в Дальнюю Страну, как муравьи, если разворотить им кучу. Злые, собравшиеся в большие стаи и ищущие человеческие уши, как в стародавние времена. Я слыхал, Санджид выкопал меч войны.
— Санджид? — Трактирщик пошевелил головой, как если бы воротник внезапно стал ему тесен.
— Император равнин собственной персоной. — Шай догадалась, что старый ублюдок просто наслаждается своими страшилками. — Его духолюды вырезали целый обоз. Недели две назад, в пустошах. Человек тридцать погибло. Они отрезали их уши и носы. И я заставляю себя не задумываться — а вдруг они им и концы отрезали?
— Для чего они им, дьявол меня раздери?! — воскликнул фермер, уставившись на старуху-духолюдку и содрогаясь всем телом.
Она не ответила. Даже не пошевелилась.
— Если вы собрались ехать на запад, я посоветовал бы найти хорошее общество. Желательно, чтобы у вас был настрой на победу и добрая сталь в запасе. Вот что я скажу… — и снова нырнул в шубу.
— Дельный совет, — Лэмб поднял кружку и неторопливо сделал маленький глоток. Шай невольно сглотнула, пожалев, что у нее пива нет. Черт возьми, ей хотелось убраться отсюда. Или уж начать делать то, ради чего они пришли. В то же время Лэмб сохранял невозмутимость, как если бы пахал поле у фермы. — Но я не уверен, что хочу отправиться туда во что бы то ни стало.
— А что занесло вас так далеко?
Лэмб неторопливо закатал влажные рукава рубахи, обнажая могучие предплечья, покрытые седыми волосами.
— Я кое-кого преследую.
Рыжий снова оглянулся. Целая буря подергиваний пробежала по его лицу и плечам. На этот раз он не отвел взгляд. Шай позволила ножу выскользнуть из рукава и спрятала его за рукой, сжимая в потной и горячей ладони.
— Зачем? — спросил трактирщик.
— Они сожгли мою ферму. Украли моих детей. Повесили моего друга, — проговорил Лэмб без всякого выражения и поднял кружку.
Повисла такая тишина, что было слышно, как он глотал. Один из торговцев даже обернулся, его брови поползли на лоб. «Шляпа» придвинул свою посудину, и Шай заметила, как напряглись сухожилия на его запястье. В этот миг вошел Лиф и остановился на пороге, растерянный и напуганный. Но все, не отрываясь, глазели на Лэмба, поэтому пропустили появление парня.
— Плохие люди, вне всяких сомнений, — продолжал северянин. — Они похищали детей по всей Ближней Стране и оставляли за собой след из повешенных. За последние несколько дней я похоронил, пожалуй, дюжину.
— И сколько этих ублюдков?
— Человек двадцать…
— Может, собрать парней и попробовать их отыскать? — спросил трактирщик, хотя казалось, что он-то как раз останется и будет продолжать натирать кружки. Но у кого повернулся бы язык обвинить его?
— А смысл? — Лэмб покачал головой. — Они уже далеко отъехали.
— Правда? Ну, ладно… Но я уверен, правосудие рано или поздно догонит их. Как говорится, возмездие неотвратимо.
— Правосудию придется удовольствоваться тем, что я от них оставлю, когда догоню. — Лэмб наконец-то закатал рукава так высоко, как хотел, и привалился боком к стойке, глядя прямо на тех троих. Шай ожидала всякого, но только не беспечно болтающего, беззаботно улыбающегося Лэмба, которого вроде как ничего и не тревожило. — Когда я говорил, что они далеко отъехали, то слегка слукавил. Трое из них отбились от остальных.
— Это точно? — спросил «Шляпа», вмешиваясь в беседу с трактирщиком так нагло, как вор срезает кошелек в суматохе.
— Точнее не бывает, — Лэмб твердо встретил его взгляд.
— Три человека, ты говоришь? — Рука Красавчика поползла вдоль пояса к топору.
В воздухе тяжелым облаком повисло ожидание грядущих неприятностей.
— Эй, погодите, — сказал хозяин постоялого двора. — Мне не нужны разборки…
— Я тоже не хотел разборок, — согласился Лэмб. — Но ветер дует вопреки нашему желанию. И у всех неприятностей привычки такие же. — Он откинул влажные волосы с лица. Широко распахнутые глаза северянина сияли, рот приоткрылся, дыхание участилось. Он улыбался. Но не как человек, ищущий решение сложной задачи, а как человек, который занимается любимым делом или получает удовольствие, скажем, от вкусной еды. Внезапно Шай совсем по-иному оценила шрамы, испещрявшие лицо отчима, и ощутила холодок, расползающийся вдоль хребта в руки и ноги и заставляющий стать дыбом каждый волос на теле.
— Я выследил этих троих, — проговорил северянин. — Встал на их след и гнался два дня.
Воцарилась томительная пауза. Трактирщик отступил, не выпуская кружку и полотенце из рук. Призрачная тень улыбки еще цеплялась за его лицо, но остальные уже поняли все. Трое преследуемых развернулись к Лэмбу и слегка расступились, оказавшись спиной к Шай, и она осознала, что крадется вперед, словно протискиваясь через мед и цепляясь дрожащими пальцами за рукоять ножа. Каждое мгновение растягивалось длиною в век, а дыхание раздирало глотку.
— И куда привел след? — спросил «Шляпа» осипшим голосом, почти беззвучным на последнем слове.
Лэмбова улыбка растянулась от уха до уха. Словно он сегодня отмечал свой день рождения.
— Прямо под ваши гребаные ноги.
«Шляпа» откинул плащ. Ткань еще парила в воздухе, когда он потащил из ножен меч.
Северянин запустил в него тяжелой кружкой. Удар пришелся прямо в лоб, и «Шляпа» упал, облитый пивом.
Стул противно заскрипел, когда фермер, пытаясь отшатнуться, перевалился через него.
Рыжий шагнул назад, освобождая место для драки или от страха, а Шай, обхватив его левой рукой, прижала нож к горлу.
Кто-то закричал.
Лэмб пересек комнату одним прыжком, поймал запястье Красавчика, когда он почти вытащил топор, выкрутил руку, в то же время вытащил нож у него из-за пояса и воткнул в пах. Двинул лезвие вверх, вспарывая живот. Брызги крови полетели во все стороны. Красавчик издал булькающий вопль, ужасно громкий в замкнутом помещении, и упал на колени, выпучив глаза и пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Стукнув черенком ножа по затылку, Лэмб «вырубил» его и положил конец крику.
Женщина-купец вскочила, открыв рот.
Рыжий задергался в объятиях Шай. Она сжала его покрепче и прошептала в ухо, усиливая давление ножа: «Успокойся!»
«Шляпа» с трудом поднимался на ноги. Из рассеченной кружкой кожи на лбу текла кровь, заливая глаза. Лэмб схватил его за шею и, приподняв легко, как тряпичную куклу, ударил лицом о барную стойку. И еще раз. Череп трещал, как глиняный горшок. Потом опять. Голова «Шляпы» безвольно болталась. Капли крови попали на передник трактирщика, на стену за его спиной, даже на потолок. Лэмб высоко поднял нож. Его лицо все еще озаряла та самая безумная улыбка. Потом лезвие расплылось, превращаясь в поблескивающее пятно, и прошло сквозь спину человека, пригвождая его к стойке, которая раскололась вдоль. Он так и остался висеть, не доставая ногами до пола. Только башмаки скребли по доскам. А кровь растекалась, словно пролитая выпивка.
По мнению Шай, все это заняло времени не больше, чем три вдоха-выдоха, если бы она не затаила дыхание. Ее бросило в жар, голова кружилась, мир заиграл слишком яркими красками. Она моргнула, не вполне отдавая себе отчет, что же произошло. Но не двинулась с места. Она не шевелилась, и никто не шевелился. Только Лэмб шагал вперед — глаза блестели от слез, одна половина лица изуродована шрамами и забрызгана кровью, губы растянуты в безумной улыбке, обнажая зубы. На каждый выдох он издавал приглушенный рык, будто занимаясь любовью.
— Мать вашу, мать вашу… — хныкал Рыжий.
Шай прижатием лезвия ножа к кадыку снова утихомирила его. Здоровенный тесак, размером почти с меч, был засунут у него за пояс, и свободной рукой она вытащила оружие. Подошедший вплотную Лэмб, который едва не касался головой низких стропил, протянул руку и, сграбастав Рыжего за ворот рубахи, вырвал его из ослабевшей хватки Шай.
— Говори!
Северянин дал парню пощечину, настолько сильную, что мог сбить с ног, но сам же и удержал его.
— Я… — проблеял пленник.
Лэмб ударил его снова. От громкого звука вздрогнули купцы в дальнем конце комнаты.
— Говори!
— Чего тебе?
— Кто у вас главный?
— Кантлисс. Его так зовут. — Рыжий торопливо заговорил, захлебываясь слюной и путаясь в словах. — Грега Кантлисс. Я не знал, что они настолько плохие. Просто хотел перебраться отсюда в те края. И заработать чуток деньжат. Я работал на востоке, на переправе. А потом после дождя паром смыло… Я… — Удар. — Мы не хотели этого. Поверьте мне… — Удар. — Среди них есть полные отморозки. Северянин по кличке Рябой. Он стрелял в старика. А все смеялись…
— Ты видел, чтобы я смеялся? — Лэмб шлепнул его снова.
— Я тоже не смеялся! — Рыжеволосый попытался прикрыться слабой рукой. — Мы не хотели участвовать во всех этих убийствах. Потому и ушли от них! Кантлисс обещал нам, что просто ограбим кого-нибудь. А оказалось — мы крадем детей…
Удар Лэмба прервал его словоизлияния.
— Зачем он крал детей?
И подстегнул желание говорить еще одной пощечиной. Лицо парня перекосилось и раздулось с одной стороны. Из носа текла кровь.
— Он говорил, у него есть покупатель. Мы станем богатыми людьми, если доставим детей к нему. Говорил, что дети должны быть невредимы, ни одного волоска на головах. Требовал, чтобы в пути они не нуждались…
— Путь куда? — Очередной удар Лэмба.
— Для начала в Криз, он говорил.
— Это в верховьях Соквайи, — сказала Шай. — Ехать через всю Дальнюю Страну.
— Кантлисса ожидает лодка. Он поднимется вверх по реке… вверх по реке…
— Очень смешно. Потом куда?
Рыжий обмяк, едва ли не потеряв сознание. Веки едва трепетали.
— Не говорил. При мне не говорил. Может, Тэвернер знал… — его взгляд скользнул по трупу, прибитому ножом к стойке бара.
«Вряд ли он что-то способен рассказать», — подумала Шай.
— Кто покупает детей? — спросил Лэмб.
Рыжий качал избитой головой, будто пьяный. Лэмб шлепнул его снова, снова и снова… Одна из купчих спрятала лицо в ладонях. Вторая глядела твердо, но мужчина, сидевший рядом, насильно усадил ее на стул.
— Кто покупает?
— Не знаю, — шепеляво ответил парень, пуская розовые пузыри с разбитых губ.
— Стой на месте.
Лэмб отпустил Рыжего, вернулся к «Шляпе», вокруг башмаков которого натекла алая лужа, снял меч с его пояса, вытащил нож из-под плаща. После перевернул ногой Красавчика, который вперился безжизненным взглядом в потолок, в то время как его кишки вывалились из живота. Северянин взял его мокрую от крови веревку, вернулся к пленному и начал обвязывать один конец вокруг его шеи. Шай наблюдала за этим, оцепенев и ощущая противную слабость. Немудреные узлы, но вполне надежные. Потом Лэмб потащил парня к двери, а тот поплелся за ним, как побитая собака.
Но далеко они не ушли.
Трактирщик выбежал из-за барной стойки и загородил выход, подтверждая истину, что с первого взгляда никогда нельзя судить о способности человека на поступок. Он комкал в руках тряпку, будто мог защититься ею от зла. Шай не верила, что это чем-то поможет, но не могла не испытывать уважение к его кишкам. Оставалось надеяться, что Лэмб не разложит их рядом с потрохами Красавчика, которые валялись на окровавленных досках.
— Это неправильно, — сказал хозяин заведения.
— И каким образом, умерев, ты сумеешь это исправить? — Голос Лэмба звучал мягко и не содержал ни тени угрозы. Ему не нужно было кого-то пугать. Два мертвеца отлично справлялись с этой работой и без него.
Глаза трактирщика забегали, но не нашлось ни одного героя, чтобы встал рядом с ним. Все выглядели напуганными, словно Лэмб являлся олицетворением самой смерти. Только старая духолюдка сидела, выпрямившись и внимательно наблюдая за событиями, да ее спутник, одетый в шубу, закинул ногу за ногу и, не делая резких движений, подливал себе выпивку.
— Неправильно… — Голос трактирщика был слаб, как разбавленное водой пиво.
— Коль это произошло, то это правильно, — ответил Лэмб.
— Мы должны собрать людей, судить его, как положено, допросить свидетелей…
— Все, что ты должен, — старик шагнул вперед, — это спросить себя, хочешь ли ты стоять на моем пути.
Хозяин харчевни шагнул в сторону, и Лэмб поволок парня мимо него.
Шай поспешила следом, внезапно ощутив, что может двигаться.
Дождь из ливня перешел в размеренную морось. Лэмб протащил Рыжего через залитую водой улицу к арке городских ворот, достаточно высокой, чтобы проехал всадник. Или чтобы повесить пешего.
— Лэмб!
Шай спрыгнула с крыльца харчевни, проваливаясь по щиколотки.
— Лэмб!
Он взвесил веревку на ладони и забросил ее на перекладину.
— Лэмб!
Шай наконец-то перебралась через улицу, выдергивая ноги из липкой грязи. Северянин натянул свободный конец веревки, и парень привстал на цыпочки, когда петля затянулась у него под горлом, глупо озираясь, будто не соображая, что происходит.
— Тебе не кажется, что с нас хватит повешенных? — выкрикнула Шай, поравнявшись с ними.
Лэмб не отвечал, наматывая веревку на кулак.
— Никому это не надо!
Он молча сопел, продолжая поднимать Рыжего. Шай вцепилась в веревку и принялась пилить ее мечом около самой его шеи. Лезвие оказалось достаточно острым. Справилась она быстро.
— Убирайся прочь!
Парень моргал, глядя на нее.
— Беги, мудила гребаный!
Она пнула Рыжего под зад. Он отбежал на несколько шагов, споткнулся, повалился лицом в грязь, с трудом поднялся и скрылся в темноте все еще с воротником из петли на шее.
Шай повернулась к Лэмбу. Отчим глядел на нее, стоя с обрывком веревки в одной руке и мечом в другой. Смотрел и не видел, кажется. Он был вроде как не в себе. Неужели этот же человек склонялся над кроваткой Ро, когда девочка горела в лихорадке, и пел ей? Пел отвратительно, но ведь старался. И лицо его тогда кривилось от сострадания. А теперь Шай видела пустоту в его черных глазах, и страх охватил ее. Будто оказалась на краю бездны, и потребовалась каждая крупица храбрости, чтобы не кинуться наутек.
— Приведи их коней! — рявкнула она Лифу, появившемуся на пороге с плащом и шляпой Лэмба в руках. — Всех троих, живо!
Он кинулся выполнять поручение. А Лэмб все стоял, глядя вслед Рыжему, а дождь постепенно смывал кровь с его лица. Когда Лиф подвел ему самого могучего коня, северянин схватился за луку, попытался вскочить верхом, но лошадь дернулась и отступила. Лэмб покачнулся, попытался поймать стремя, но опять промахнулся и упал с громким плеском в лужу. Перевернулся и встал на четвереньки. Шай бросилась к нему:
— Ты ранен?
Он поднял взгляд, в глазах стояли слезы, и прошептал:
— Мертвецы, Шай, мертвецы…
Стараясь изо всех сил, она подняла его. Дьявольски трудная задача — старый хрыч весил, как покойник. Оказавшись на ногах, он схватил Шай за рукав и притянул к себе.
— Обещай мне… — тихо проговорил он. — Обещай мне, что больше никогда не встанешь на моем пути.
— Обещаю. — Она погладила Лэмба по изуродованной щеке. — Но коня для тебя все-таки придержу.
И выполнила обещание, схватив лошадь под уздцы и ласково бормоча ей на ухо. Жаль, что не нашлось никого, способного так же успокаивать ее саму, пока северянин медленно и устало забирался в седло, сцепив зубы от натуги. На спине коня он ссутулился, правой рукой взявши повод, а левой придерживая плащ у горла. И снова казался стариком. Дряхлее, чем когда-либо. Древняя развалина, раздавленная непосильными заботами.
— Он в порядке? — громким шепотом спросил Лиф, будто боялся быть подслушанным.
— Не знаю… — ответила Шай.
А Лэмб, казалось, не слышал ничего, глядя вдаль, в черный, слившийся с небом горизонт.
— А ты в порядке?
— Тоже не знаю. — Она ощущала, что привычный ей мир разбит вдребезги и катится в пропасть, а ее влечет ветер по бескрайнему морю и земли не видно. — А ты?
Лиф покачал головой и опустил глаза.
— Тогда лучше тебе забрать из фургона все, что может пригодиться в дороге, и в путь.
— А как же Скейл и Кальдер?
— Они еле ходят, а нам нужно спешить. Бросим их здесь.
Ветер швырнул капли дождя в лицо Шай, которая натянула поглубже шляпу и крепко сжала зубы. Брат и сестра — вот на чем следует сосредоточиться. Они — звезды, по которым Шай сверяла свой путь, два источника света в кромешном мраке. Только они имели значение.
Потому она толкнула лошадь пятками и повела спутников в сгущающуюся ночь. Но не успели они отъехать от городка, как ветер донес шум. Шай натянула повод. Вытащив меч — длинный и тяжелый старый палаш с односторонней заточкой, Лэмб поставил своего коня рядом.
— Кто-то сзади! — воскликнул Лиф, вытаскивая лук.
— Убери его! В такой темноте ты, скорее, застрелишь себя. Или, того хуже, меня.
Прислушавшись, Шай различила стук копыт на дороге, скрип фургона, увидела пляшущее пятно света за деревьями. Жители Эверстока решили их преследовать? Трактирщик оказался бо́льшим приверженцем правосудия, чем показалось на первый взгляд? Она вытащила из ножен короткий меч с роговой рукоятью. Клинок вспыхнул алым в последнем прикосновении сумерек. Шай понятия не имела — чего же ждать? Если бы сам Иувин возник из темноты и поприветствовал бы их, она бы нисколько не удивилась, а поинтересовалась бы, куда он держит путь.
— Погодите! — донесся самый сильный и противный голос из всех слышанных Шай.
Никакой это не Иувин. Человек в шубе. Он появился верхом, удерживая факел в одной руке.
— Я — друг! — сказал он, переводя лошадь на шаг.
— Но не мой друг, — ответила Шай.
— Так давай для начала исправим это недоразумение!
Он запустил руку в седельную сумку и, выудив недопитую бутылку, кинул ее Шай. Выкатился фургон, запряженный парой лошадей. Ими правила старуха из племени духолюдов, храня все то же невозмутимое выражение, что и в харчевне. В зубах она держала старую трубку из чаги, но не курила ее, а просто жевала.
Они немного постояли друг напротив друга в темноте, а потом Лэмб спросил:
— Что вам нужно?
Незнакомец неспешно выпрямился и сдвинул шляпу на затылок.
— Довольно проливать кровь нынче ночью, здоровила. Мы — не враги вам. А даже если бы и были, то я в корне готов поменять мнение. Просто я хочу поговорить, вот и все. Сделать предложение, которое всем нам может пойти на пользу.
— Тогда давай, говори, — сказала Шай, вытаскивая пробку зубами, но держа меч наготове.
— Начну, пожалуй. Меня зовут Даб Свит.
— Ух, ты! — удивился Лиф. — Прям как того разведчика, о котором столько историй рассказывают!
— Точно. Потому что он — это я.
— Ты — Даб Свит? — Шай даже пить перестала. — Тот, кто первым увидел Черные горы?
Она передала бутылку Лэмбу, который сразу сунул выпивку в руки Лифу. Парень сделал глоток и закашлялся.
— Сдается мне, горы первыми увидели меня, — резко хихикнул Свит. — Но духолюды жили там за несколько сот лет до моего появления. А до того — имперцы. И кто знает, какие племена селились там в стародавние времена. Кто может сказать, что в этом мире он в чем-то опередил других?
— Но ты убил того самого большого бурого медведя в верховьях Соквайи голыми руками? — спросил Лиф, возвращая бутылку Шай.
— Я много раз бывал в верховьях Соквайи, но в той истории есть маленько преувеличений. — Даб Свит улыбнулся, и морщины расползлись по его щекам. — Можно, само собой, бороться голыми руками, но я не думаю, что это очень уж разумно. Мое главное правило в подходе к медведям, как и к большинству опасностей, — избегать их. Но память — странная штука, она утекает, как вода, и кое-что смывает. Так что я не могу подтвердить всего, что со мной происходило.
— Может, ты и имя свое позабыл? — Шай еще глотнула из горлышка — в ней проснулась адская жажда.
— Женщина! Я согласился бы с тобой, если бы моим именем не было помечено это потертое седло. — Он похлопал ладонью по видавшей виды коже. — Даб Свит.
— После всех этих историй я представляла тебя повыше ростом.
— Да, я такое слышал, что во мне должно быть полмили роста. Люди любят приукрасить. И когда их несет, то никому нет дела, какой я на самом деле вырос. Согласны?
— А кто эта старая духолюдка с тобой?
Неторопливо и торжественно, как будто читала панихиду, старуха произнесла:
— Он — моя жена.
Свит снова разразился скрипучим смехом.
— Признаться, я и сам иногда так думаю. Эту духолюдку зовут Кричащая Скала. Мы обшарили сверху донизу каждый закоулок в Ближней Стране, и в Дальней Стране, и еще во многих землях, которым еще названия не придумали. Сейчас мы работаем проводниками, разведчиками, охотниками, чтобы провести Братство переселенцев через равнины в Криз.
— Это как? — прищурилась Шай.
— Я тут услыхал краем уха, что вы направляетесь в ту же сторону. Лодку вы для себя не найдете — никто не захочет вас подбросить, я имею в виду. И это значит, что вам придется пересечь равнины своим ходом — верхом, пешком или на колесах. А если учесть, что духолюды зашевелились, вам лучше найти спутников.
— То есть вас.
— Может, я никого и не задушу по дороге, но я знаю Дальнюю Страну. Немного лучше других. И если уж кто и сумеет довести вас до Криза с ушами на голове, так это я.
Кричащая Скала откашлялась и передвинула трубку из одного угла рта в другой.
— Это я и Кричащая Скала.
— А что тебя подтолкнуло предложить нам помощь? — спросила Шай. Особенно после того, что они видели недавно.
— Мы начали готовиться к путешествию до того, как на равнинах стало неспокойно. — Свит поскреб колючую бороду. — А теперь там забот — полон рот. У нас есть люди, знакомые с железяками, но у них слишком мало опыта и слишком много груза. — Он скользнул по Лэмбу оценивающим взглядом. Клэй мог так оценивать зерно перед покупкой. — Сейчас в Дальней Стране неспокойно. Поэтому нам нужны люди, которые не падают в обморок при виде крови. — Он глянул на Шай. — Сдается мне, ты тоже сумеешь удержать меч, если приспичит.
— Он так и норовит выпасть из руки. — Она «взвесила» оружие на ладони. — И что ты предлагаешь?
— Обычно люди или оплачивают путь, или привносят в Братство свои умения. А потом мы все живем одной семьей, помогаем друг другу. Здоровяк…
— Лэмб.
— Что, правда? — Свит приподнял бровь.
— Имя не хуже других, — ответил северянин.
— Спорить не буду. Ты можешь ехать бесплатно — я видел, что ты сумеешь принести пользу. Ты, женщина, можешь отдать половину взноса. Ну, и парнишка оплатит полный взнос. Это составит… — Свит наморщил лоб, считая в уме.
Может, Шай и стала свидетелем смерти двух человек этой ночью, а еще одного спасла, может, в животе у нее крутило, а голова продолжала кружиться, но она не собиралась позволить обвести ее вокруг пальца.
— Мы все едем бесплатно.
— Что?
— Это — Лиф. Он управляется с гребаным луком лучше всех, кого ты мог знать. Он полезен.
— Он? — Даб Свит, казалось, здорово сомневался в услышанном.
— Я? — промямлил Лиф.
— Так что мы все едем бесплатно. — Шай сделала последний глоток и бросила собеседнику бутылку. — Или так, или мы вообще никуда с вами не едем.
Свит прищурился, хорошенько приложился к горлышку, глянул на Лэмба и долго сидел неподвижно в темноте, только отсветы факела плясали в его глазах. Потом он вздохнул.
— А ты любишь торговаться, правда?
— Мое главное правило в подходе к обману — избегать его.
Свит хохотнул, выслал коня вперед и, зажав бутылку локтем, стянул зубами перчатку, протянул ладонь.
— По рукам. Думаю, ты мне понравишься, детка. Как тебя кличут?
— Шай Соут.
— Шай? — он снова поднял бровь.
— Это — имя, старина, а не жалоба. А теперь гони обратно бутылку.
Таким образом, они продолжили путь вместе. Даб Свит болтал без умолку надтреснутым, но мощным голосом. Говорили обо всем и ни о чем. Часто смеялись, как будто не оставили позади двух мертвецов. Пускали по кругу бутылку, пока выпивка не закончилась. Шай, чувствуя в животе тепло, швырнула бутылку в ночь. А когда Эверсток превратился в кучку огней позади, она натянула поводья и поравнялась с человеком, которого имела больше поводов, чем кого бы то ни было, называть отцом.
— Тебя ведь не всегда звали Лэмбом, правда?
Он посмотрел на нее, потом отвел глаза. Сгорбился еще сильнее, кутаясь в плащ. Большой палец скользил туда-сюда, потирая обрубок среднего, недостающего.
— Прошлое есть у всех, — сказал он наконец.
Более чем верно.
Детей всякий раз оставляли безмолвной кучкой, когда Кантлисс приказывал гуртовать их. Гуртовать. Он так и называл эту работу, как будто имел дело с ничейными коровами и никаких убийств вообще не было. Будто они и не делали ничего из того, что произошло на ферме. Не смеялись, вспоминая потом, как притаскивали малышню с выпученными глазами. Рябой всегда смеялся неприятным смехом — у него не хватало двух зубов спереди. Но ржал так, словно убийство — самая забавная шутка в мире.
Вначале Ро пыталась угадывать, где они проходят. Хотела оставлять какие-то знаки для тех, кто, возможно, пойдет по следу. Но леса и поля сменились обширными пустошами, где только изредка попадались приметные кусты. Они уходили все дальше и дальше на запад, это она поняла, но ничего сверх. Ей хватало забот о Пите и о других детях, о которых Ро заботилась, как могла, — чтобы были сытыми, умытыми и молчали.
Здесь собрали самую разную детвору, но никого старше десяти лет. Двадцать один ребенок, еще не так давно, пока мальчишка по имени Кейр не попытался сбежать. Рябой отправился за ним и возвратился забрызганный кровью. Таким образом, их осталось два десятка, и больше никто не хотел убегать.
Еще за ними присматривала женщина по кличке Пчелка. Хорошая, если не обращать внимания на шрамы от залеченного сифилиса на руках. Она иногда обнимала детей. Но не Ро, которая не нуждалась в заботе, и не Пита, у которого была Ро, чтобы обнимать, а некоторых самых маленьких. Она уговаривала их замолчать, когда они плакали, потому что боялась Кантлисса до усрачки. Порой он бил ее, после чего Пчелка вытирала сочащуюся из носа кровь и оправдывала его. Говорила, что у него была трудная жизнь, что от него отвернулись люди и в детстве избивали сверстники. На взгляд Ро, это еще не повод, чтобы бить других, но, по всей видимости, всем требовались хоть какие-то оправдания. Даже самые слабые.
По мнению Ро, в Кантлиссе ни единая проклятая черточка не вызывала уважения.
Он ехал впереди отряда, одетый словно богатый и знатный человек, а не убийца и похититель детей, который пытался хоть чуть-чуть выделиться, собирая вокруг себя еще более гнусное отребье. По ночам он требовал разводить огромный костер, поскольку любил смотреть, как пляшут языки пламени. Потом он напивался, а напившись, горько кривил губы и жаловался на то, что жизнь никогда не была к нему справедлива — его обжулили с наследством, и вообще ничего в этом мире не происходило так, как он хотел.
Однажды они остановились на целый день около широкого водного потока, и Ро спросила его:
— Куда вы нас ведете?
— Вверх по течению, — только и ответил Кантлисс.
Они погрузились в лодку, а потом пошли против течения. Сухопарые, жилистые мужчины гребли и отталкивались шестами, а равнина проплывала мимо и на горизонте сквозь туман проступали три синих пика на фоне небес.
Вначале Ро думала, что судьба смилостивилась над ними — не надо больше трястись в седле, сиди себе да и все. Просто найди себе место под навесом, наблюдай, как земля ползет мимо, и привыкай к тому, что прежняя жизнь потихоньку стирается из памяти, все тяжелее вспомнить лица людей, которых ты когда-то знал, чувствуешь себя как во сне и ожидаешь приближение кошмара.
Рябой время от времени сходил на берег с луком и несколькими помощниками, а потом возвращался с добытой дичью. Потом отдыхал, курил и смотрел на детей. И улыбался часами напролет. Когда Ро увидела его щербатую ухмылку, то вспомнила, как он стрелял в Галли и оставил старика, утыканного стрелами, висеть на дереве. И ей очень захотелось заплакать, но она знала, что не имеет права. Она — одна из самых старших и должна показывать пример малышне, быть сильной. Она считала, что если не расплачется, то это уже маленькая победа. Ну и что, что маленькая? Победа всегда победа, говорила когда-то Шай.
Через несколько дней они увидели столбы дыма, поднимающиеся к небу и подчеркивающие его необъятность, вдалеке из моря травы. Черные крестики птиц-падальщиков кружились там же. Начальник над лодочниками сказал, что надо возвращаться, что-то долго объяснял о духолюдах, но Кантлисс только рассмеялся и передвинул рукоять ножа на поясе. А потом посоветовал лодочнику бояться тех опасностей, что у него под боком. Вот и весь разговор.
В ту же ночь один из похитителей растолкал Ро и принялся рассказывать, что она ему кого-то напоминает. Хотя он улыбался при этом, но глаза отводил. От мужчины разило перегаром, а когда он схватил девочку за руку, Пит изо всех сил ударил его. Хотя какие там у него силы? Зато проснулась Пчелка и закричала. Подбежал Кантлисс и оттащил своего человека. А Рябой бил его ногами, пока тот не перестал шевелиться, и сбросил за борт. И Грега Кантлисс орал остальным, что товар не про их честь и чтобы не смели распускать свои гребаные ручонки, иначе — готов биться об заклад! — ни один не получит оговоренной оплаты.
Ро знала, что не должна была этого говорить, но вспыхнула и не сдержалась:
— Моя сестра идет по следу! Если хочешь биться об заклад, то бейся! Она тебя найдет!
Она думала, что Кантлисс ударит ее, но он всего лишь посмотрел на нее так, словно она была самой мелкой из преследующих его всю жизнь неудач, и сказал:
— Малышка, прошлое утекло, как вода. Чем скорей ты вобьешь это в свои мозги, которые меньше булавочной головки, тем лучше. Никогда ты не увидишь сестру. Никогда больше.
И ушел на нос корабля, с недовольной рожей вытирая мокрой тряпкой капли крови со щегольской одежды.
— Он сказал правду? — спросил Пит. — Никто за нами не придет?
— Шай придет. — Ро никогда не сомневалась в том, что если сестра что-то решила, то добьется этого любой ценой. Но она никогда не призналась бы, что в глубине души надеется, что Шай не придет, поскольку очень не хотела видеть сестру, утыканную стрелами. А что она смогла бы поделать? Даже с тремя сбежавшими, двумя, которые остались продать большую часть лошадей, и тем, кого убил Рябой, у Кантлисса оставалось тринадцать человек. И Ро не знала, кто сможет с ними справиться.
Она скучала по Лэмбу. Он мог улыбнуться и сказать: «Все хорошо. Не бойся». Так он говорил во время грозы, когда она не могла заснуть от страха. Вот было бы хорошо…
Какая дикая жизнь, какой свежий взгляд на жизнь. Но какой дискомфорт.
— Молишься?
— Нет, — вздохнул Суфин. — Я просто варю овсянку, стоя на коленях с закрытыми глазами. Да, я молюсь. — Он приоткрыл один глаз и уставился на Темпла. — Не желаешь ко мне присоединиться?
— Я не верю в Бога, ты разве забыл? — Темпл понял, что опять перебирает пальцами подол рубахи, и усилием воли остановил себя. — Признайся честно, он хоть пальцем когда-нибудь пошевелил, чтобы тебе помочь?
— В Бога нужно верить, а не любить его. Кроме того, я знаю, что помощи не достоин.
— Зачем ты тогда молишься?
Суфин накрыл голову накидкой для молитвы, подсматривая за Темплом из-под края.
— Я молюсь за тебя, брат. Похоже, ты в этом нуждаешься.
— Да, мне слегка… не по себе… — Теперь от волнения Темпл сосредоточился на левом рукаве и снова убрал пальцы. Во имя Господа, неужели его пальцы не успокоятся, пока не распустят до последней нитки каждую рубашку? — У тебя не было чувства, что страшный груз давит на плечи?
— Часто.
— И грозит обрушиться в любой миг?
— Постоянно.
— И ты не знаешь, как из-под него выбраться?
— Но ведь ты знаешь?
Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.
— Нет! — воскликнул Темпл, отшатываясь. — Нет, нет…
— Старик тебя слушается.
— Нет!
— Ты мог бы поговорить с ним, заставить отступиться…
— Я пытался, он даже слышать не хочет!
— Может, ты не слишком старался? — Темпл зажал уши ладонями, но Суфин отвел его руки. — Легкий путь приводит в никуда.
— Тогда ты сам поговори с ним!
— Я — всего лишь разведчик.
— А я — всего лишь стряпчий! И никогда не корчил из себя праведника!
— И никто из праведников так не делает.
Темпл высвободился и зашагал прочь по лесу.
— Если Бог хочет, чтобы это прекратилось, пусть сам и прекращает. Ведь он всесильный!
— Никогда не перекладывай на Бога работу, которую можешь сделать сам! — донесся голос Суфина, и Темпл сгорбился, будто бы слова ранили его подобно брошенным камням. Нет, этот человек становится похожим на Кадию. Оставалось надеяться, что и не закончит так же.
Как и следовало ожидать, больше никто в Роте не стремился покончить с насилием. Между деревьями сновали туда-сюда охочие до битвы люди — подгоняли амуницию, точили оружие, снаряжали луки. Пара северян толкались, постепенно входя в раж и разогреваясь. Двое кантиков молились, опустившись на колени перед благословенным камнем, который заботливо водрузили на пень, но вверх «ногами». Каждый человек, независимо от избранного пути, рассчитывает на Божью помощь.
Громадный фургон выкатили на поляну, лошадей распрягли и дали им ячменя. Коска красовался у одного из колес, обрисовывая в общих чертах свое видение атаки на Эверсток перед верхушкой Роты. Он ненавязчиво переходил со стирийского на всеобщий, а также помогал выразительными жестами рук и шляпы понять тем, кто не владел ни тем, ни другим. Суорбрек присел на валун неподалеку и держал карандаш наготове, чтобы описывать великого человека в гуще событий.
— …итак, часть Роты под командованием капитана Димбика нападает с запада, вдоль реки!
— Есть, генерал! — провозгласил Димбик, приглаживая мизинцем несколько засаленных волосин.
— Наряду с этим Брачио поведет свой отряд с востока!
— Наря… Чего-чего? — проворчал стириец, трогая языком гнилой зуб.
— Одновременно, — пояснил Балагур.
— О!
— И Джубаир спустится по склону холма, завершая окружение! — Перо на шляпе Коски победно воспряло, символически знаменуя поражение сил тьмы.
— И никто не должен бежать, — проскрипел Лорсен. — Всех следует допросить.
— Конечно, — Коска выпятил нижнюю челюсть и глубокомысленно почесал шею, где уже появилась розоватая сыпь. — И все захваченное должно быть заявлено, оценено и отмечено, чтобы разделить согласно Правилу Четвертей. Вопросы будут?
— Скольких человек инквизитор Лорсен запытает сегодня до смерти? — напряженным голосом спросил Суфин.
Темпл уставился на него с открытым ртом. И не он один.
— Я полагал, речь идет о вопросах, связанных с тактикой… — Коска продолжал чесаться.
— Столько, сколько будет нужно, — отрезал инквизитор. — Вы думаете, я этим наслаждаюсь? Мир — серое место. Место полуправды. Он весь состоит из полуобмана и полуправды. И все же есть ценности, за которые стоит бороться. И тут нужно прилагать все усилия и все старания. Полумерами ничего не добьешься.
— А если там нет никаких бунтовщиков? — Суфин вырвал рукав из безумной хватки Темпла. — Что, если вы ошибаетесь?
— Иногда ошибаюсь, — легко согласился Лорсен. — Мужество заключается в том, чтобы ошибки признавать. Все мы, случается, о чем-то сожалеем, но нельзя поддаваться неудачам. Иногда приходится совершать мелкие преступления, чтобы не допустить больших. Бывает так, что меньшее зло приносит большую пользу. Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия. Иначе остается сидеть и ныть, что мир слишком несправедлив.
— Мне помогает, — произнес Темпл с неестественным смешком.
— А мне не помогает, — лицо Суфина странно изменилось, будто он выглядывал что-то вдали, и Темпл ощущал, что ни к чему хорошему это не приведет. — Генерал Коска, я хочу пойти в Эверсток.
— Так мы сейчас все вместе и пойдем. Ты разве не слышал мой приказ?
— Перед атакой.
— Зачем? — требовательно спросил Лорсен.
— Хочу поговорить с горожанами. Дать им возможность самим выдать всех мятежников. — Темпл вздрогнул. Господи, да это же смехотворно. Благородно, справедливо, но смешно. — Чтобы избежать того, что произошло в Сквордиле…
— А я думал, мы идеально сработали в Сквордиле… — озадаченно протянул Коска. — Рота, состоящая из котят, боюсь, не могла бы стать ласковее. Вам так не показалось, Суорбрек?
Писатель поправил очки и проговорил:
— Достойная уважения сдержанность.
— Это — нищий город, — Суфин указал за лес слегка подрагивающим пальцем. — У них и брать-то нечего.
— Откуда нам знать точно, пока не поглядим? — Нахмурившийся Димбик поскреб ногтем краску на перевязи.
— Дайте мне одну попытку, прошу вас. — Суфин сложил руки перед грудью и смотрел прямо в глаза Коски. — Я молю.
— Молитвы происходят от высокомерия, — проворчал Джубаир. — Человек рассчитывает изменить промысел Божий. Но действия Бога заранее предначертаны и слова Его произнесены.
— Трахать я его хотел тогда! — рявкнул Суфин.
— О! — Джубаир неторопливо приподнял бровь. — Ты еще увидишь — это Бог всех трахает.
Возникла временная тишина, нарушаемая лишь позвякиванием воинского снаряжения, которое в это утро разносилось по лесу, соперничая с пением птиц.
Старик вздохнул и потер переносицу.
— Похоже, ты решительно настроен.
— Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия, — ответил Суфин словами Лорсена.
— А если я соглашусь, тогда что? Твоя совесть будет сидеть, как заноза в заднице, всю дорогу через Ближнюю Страну и обратно? Мне это может прискучить самым решительным образом… Совесть может доставлять кучу неудобств, как гонорея. Взрослый человек должен мучиться в одиночку, а не выставлять страдания напоказ перед друзьями и сослуживцами.
— Вряд ли совесть и гонорею можно сравнивать, — вставил Лорсен.
— Конечно! — многозначительно согласился Коска. — Гонорея гораздо реже приводит к смертельным последствиям.
— Должен ли я понимать ваш ответ, что вы всерьез рассматриваете это безумное предложение? — Лицо инквизитора стало бледнее, чем обычно.
— И вы, и я. В конце концов, город окружен, никто не выскользнет из нашей ловушки. Но его предложение, возможно, облегчит наш труд. Как ты думаешь, Темпл?
— Я? — моргнул стряпчий.
— Ну, я, кажется, произнес твое имя? И гляжу прямо на тебя.
— Да… Но я…
Он старался избегать трудного выбора по весьма серьезной причине. Он всегда выбирал неправильно. Тридцать лет нищеты и страха перед грядущими бедствиями, закончившиеся здесь, в весьма затруднительном положении, могли быть достаточным тому подтверждением. Он посмотрел на Суфина, на Коску, на Лорсена и опять на Суфина. С кем быть выгоднее? Где меньше опасность? И кто на самом деле… прав? Дьявольски трудно выбирать во всей этой путанице.
— Ладно…
— Человек совестливый, и человек сомневающийся, — генерал надул щеки. — Бог должен хранить вас. У вас есть один час.
— Я вынужден протестовать! — возмутился Лорсен.
— Если вынуждены, то ничего не поделаешь. Но, боюсь, я не услышу вас за всем этим шумом.
— Каким шумом?
Коска заткнул уши пальцами:
— Бла-ла-ли-ла-ла-ли-ла-ла-ли!..
Он продолжал завывать, пока Темпл спешил, лавируя между деревьями, за Суфином. Под их подошвами хрустели сухие ветки, гнилые шишки и палая побуревшая хвоя. Голоса людей постепенно затихали. Наконец остался лишь шелест ветвей, щебет и трели птиц.
— Ты совсем спятил? — прошипел Темпл, изо всех сил стараясь не отстать.
— Все у меня в порядке.
— А что ты творишь?
— Хочу поговорить с ними.
— С кем?
— С тем, кто согласится слушать.
— Ты не сумеешь исправить мир переговорами!
— А что ты предлагаешь использовать? Огонь и меч? Договорные обязательства?
Они миновали последний пост удивленных часовых — Берми вопросительно глянул, но Темпл ответил лишь беспомощным пожатием плеч, — а потом вышли на опушку, на яркий солнечный свет. Несколько дюжин строений Эверстока цеплялось за речную излучину в низине. И, пожалуй, к большинству из них применить наименование «строения» было бы преувеличением. Чуть-чуть лучше, чем просто хижины, а улицы — сплошная грязь. Чуть-чуть лучше, чем жалкие лачуги, а улицы — дерьмо, да и только, но Суфин целеустремленно шагал к ним.
— Черт побери! Что он делает? — прошипел Берми из безопасного полумрака зарослей.
— Думаю, идет по зову совести, — ответил Темпл.
— Совесть — дерьмовый проводник. — Стириец не выглядел убежденным.
— Я это ему частенько говорил. — Но Суфин по-прежнему следовал ей. — О, Боже! — пробормотал Темпл, вздрагивая и поднимая глаза к небу. — О, Боже! О, Боже… — И он побежал следом, путаясь в высокой траве с мелкими белыми цветочками, названия которых не знал.
— Самопожертвование вовсе не благородная затея! — закричал, догоняя. — Я видел, каким оно бывает. Оно уродливо и бессмысленно! Никто не поблагодарит тебя!
— Может, Бог поблагодарит.
— Если Бог есть, у него имеются заботы поважнее.
Суфин продолжал шагать, не глядя по сторонам.
— Возвращайся, Темпл. Это — нелегкий путь.
— Да я понимаю, мать его растак! — Он схватил Суфина за рукав. — Давай вместе вернемся!
— Нет! — Разведчик вырвался и продолжал идти.
— Тогда я ухожу!
— Уходи.
— Мать твою! — И Темпл снова поспешил вдогонку. Город все приближался и с каждым шагом становился все меньше и меньше похожим на нечто, за что стоило отдавать жизнь. — Что ты намерен делать? Ведь ты что-то думал?
— Ну, думал… чуть-чуть…
— Не слишком обнадеживающе.
— Я не ставлю перед собой цель обнадеживать тебя.
— Тогда ты охренительно хороший проводник.
Они прошли под аркой, сбитой из грубо обтесанных брусьев. Над головой скрипела доска с надписью: «Эверсток». Двинулись дальше, обходя самые заболоченные куски залитой грязью главной улицы, между сильно покосившимися домишками, одноэтажными, сбитыми из корявых сосновых досок.
— Господи, какой нищий городок… — бормотал под нос Суфин.
— Напоминает мне родину, — прошептал Темпл.
Она тоже не отличалась роскошью. Выжженный солнцем пригород Дагоски, бурлящие трущобы Стирии, заброшенные деревушки Ближней Страны. Всякая держава богата по-своему, бедны они все одинаково.
Женщина обдирала тушку, которая была то ли кроликом, то ли кошкой, и Темпл чувствовал, что ей на это наплевать. Пара полуголых детей самозабвенно колотили друг дружку деревянными мечами на улице. Длинноволосый старикан восседал на крыльце одного из немногих каменных зданий, а у стены стоял прислоненный меч, определенно не похожий на игрушку. Все они смотрели на Темпла и Суфина с мрачной подозрительностью. Несколько ставней захлопнулось со стуком, и сердце Темпла тревожно забилось. Когда залаяла собака, он чуть не обделался. Зловонный ветерок холодил выступающий на лбу пот. В голове роились мысли — не совершает ли он самый дурацкий поступок в жизни, граничащий с идиотизмом. В конце концов он решил, что сегодняшний день пока что в верхней части списка, но, чтобы перебраться на первое место, потребуется немного времени.
Блистательным сердцем Эверстока мог считаться сарай с пивной кружкой на вывеске выше входа и разношерстными посетителями. Пара из них походили на фермера с сыном — оба мосластые и рыжие, у парня — сумка через плечо. Сидя за столом, они поглощали скудную пищу, весьма несвежую на первый взгляд. Грустный типчик, увешанный потертыми лентами, сгорбился над кружкой. Темпл принял его за странствующего певца и надеялся, что тот предпочитает печальные баллады, поскольку одним своим видом вызывал слезы. Женщина копошилась над огнем в почерневшем очаге и кинула косой взгляд на вошедшего законника.
На барной стойке — корявая доска со свежей трещиной вдоль — выделялось замытое пятно, подозрительно похожее на кровь. Позади нее хозяин заведения тщательно протирал кружки тряпицей.
— Еще не поздно, — прошептал Темпл. — Можем через силу проглотить по кружечке той мочи, что здесь продается, а потом улизнем и никакого вреда.
— Пока сюда не ворвется оставшаяся часть Роты.
— Я имел в виду — вреда нам…
Но Суфин уже подошел к стойке, оставив Темпла пробормотать проклятие на пороге, прежде чем последовать за ним.
— Чего желаете? — спросил трактирщик.
— Около четырехсот наемников окружили ваш городок и собираются атаковать, — сказал Суфин, и надежды Темпла избежать неприятностей разлетелись вдребезги.
Повисла томительная тишина. Более чем томительная.
— У меня была не самая лучшая неделя, — проворчал трактирщик. — И у меня нет настроения шутить.
— Если бы мы намеревались вас развеселить, то придумали бы что-то более удачное, — в тон ему отозвался Темпл.
— Здесь Рота Щедрой Руки во главе с отвратительным наемником Никомо Коской. Их наняла инквизиция, чтобы искоренить мятеж в Ближней Стране. Если вы не будете с ними сотрудничать целиком и полностью, то ваша плохая неделя станет намного хуже.
Теперь трактирщик прислушался к ним. Да и все люди в зале прислушивались к ним, не собираясь отвлекаться. Хорошо ли находиться вот так на виду, Темпл не брался судить. Во всяком случае, не мог припомнить последнего раза.
— А если в городе есть повстанцы? — Фермер привалился к стойке рядом с ними и медленно закатал рукав.
Вдоль жилистого предплечья шла татуировка. Свобода, равенство, правосудие. Вот он — бич могущественного Союза, коварный враг Лорсена, ужасный бунтовщик во плоти. Темпл посмотрел ему в глаза. Если это и олицетворение зла, то зла изрядно замученного.
— Тогда у них, — сказал Суфин, тщательно подбирая слова, — есть чуть меньше часа, чтобы сдаться и уберечь горожан от кровопролития.
В улыбке костлявого отсутствовали несколько зубов и какая бы то ни было радость.
— Могу отвести вас к Шилу. Пусть решает — верить вам или нет.
Сам же он, похоже, не верил ни единому слову. И даже не собирался верить.
— Тогда веди нас к Шилу, — кивнул Суфин. — Отлично!
— Что? — охнул Темпл.
Теперь предчувствие беды пыталось его удушить. Или вонь изо рта мятежника? Вот уж точно — дыхание зла, по-другому не скажешь.
— Вам придется оставить оружие, — распорядился костлявый.
— При всем моем уважении, — начал Темпл, — я не думаю…
— Сдай оружие! — Он удивился, когда увидел, что женщина, возившаяся у очага, целится в него из арбалета.
— Я согласен, — прохрипел он, снимая нож с пояса двумя пальцами. — Один и очень маленький.
— Размер не важен, — ответил мятежник, выхватывая оружие из руки Темпла. — Важно, как всунуть.
Суфин расстегнул перевязь и отдал мечи.
— Ну, что, пойдем? Только советую не делать резких движений.
— Я всегда их избегаю, — стряпчий показал пустые ладони.
— Насколько мне помнится, одно из них ты сделал, когда пошел со мной, — заметил Суфин.
— О чем теперь весьма сожалею.
— Заткнись!
Тощий бунтовщик проводил их до двери. Женщина следовала позади на безопасном расстоянии, не опуская арбалет. На внутренней части ее запястья Темпл заметил синий цвет татуировки. Парнишка замыкал шествие, припадая на ногу в лубке и прижав к груди сумку. Если бы не смертельная опасность, их процессия могла бы показаться до чертиков смешной. Но Темпл всегда полагал, что угроза для жизни — лучшее средство против комедии.
Оказалось, что лохматый старик, наблюдавший за их прибытием в город, — какими безмятежными сейчас казались те мгновения! — и есть Шил. Он напряженно выпрямился, бездумно отмахнулся от мухи, а потом, еще более напряженный, потянулся за мечом. И только после этого шагнул от крыльца.
— Что случилось, Дэнард? — спросил он голосом с влажной хрипотцой.
— Мы поймали этих двоих на постоялом дворе.
— Поймали? — удивился Темпл. — Мы пришли и сказали…
— Заткнись, — буркнул Дэнард.
— Сам заткнись, — огрызнулся Суфин.
Шил издал странный звук — то ли кашель, то ли отрыжка, а потом с натугой сглотнул.
— Давайте поглядим, не найдем ли мы разумную середину между молчанием и пустой болтовней. Я — Шил. Я говорю от лица всех повстанцев в округе.
— Всех четверых? — прищурился Темпл.
— Было больше, — мятежник казался скорее печальным, чем сердитым, выжатым до капли и — оставалось надеяться — готовым сдаться.
— Меня зовут Суфин. Я пришел, чтобы вас предупредить…
— Наверное, мы окружены, — издевательски произнес Дэнард. — Сдайтесь инквизиции, и Эверсток проживет еще один день.
— Признай, что это довольно неправдоподобная история, — Шил вперил серые водянистые глаза в Темпла.
Какое имело значение — легкий или тяжелый путь они выбрали, чтобы оказаться здесь, если выйти могли лишь одним способом — убедить этого человека в своей правоте. Темпл напустил на лицо самое серьезное выражение. Именно так он убедил Кадию, что больше не будет воровать, жену — что все будет хорошо, а Коску — что ему можно доверять. Разве ему не поверили?
— Мой друг говорит правду, — медленно, тщательно подбирая слова, будто они беседовали наедине, проговорил стряпчий. — Пойдемте с нами, и мы можем спасти не одну жизнь.
— Врет он, — костлявый ткнул Темпла под ребра навершием меча Суфина. — Там никого нет.
— Зачем нам приходить, чтобы врать? — Темпл сделал вид, что не заметил грубости, и не отрывал взгляда от лица старика. — Какая нам выгода?
— А зачем вы пришли?
Законник замешкался на миг. А почему бы не сказать правду? Это, по крайней мере, необычно.
— Нас тошнило от мысли, что здесь произойдет.
— Ха! — Кажется, он чего-то достиг. Рука Шила покинула рукоять меча. Еще не победа, до нее долгий путь, но первый шажок. — Если ты говоришь правду и мы сдадимся, что будет дальше?
Излишняя искренность — ошибка. Темпл всегда придерживался этого правила.
— Жителей Эверстока пощадят. Я обещаю.
Старик вновь откашлялся. О, Боже, у него, по всему выходило, развивалась чахотка. Но мог ли он поверить? Сработала ли уловка Темпла? Неужели они сумеют не только выжить сами, но и спасти чьи-то жизни? И окажется, что он совершил поступок, который мог бы похвалить Кадия. Эта мысль заставила Темпла на мгновение ощутить прилив гордости. Он отважился улыбнуться. Когда он в последний раз ощущал гордость? Да и ощущал ли когда-либо?
Шил открыл рот, чтобы заговорить, согласиться, признать… Но замер, нахмурившись, глядя через плечо Темпла.
Ветер донес отдаленный звук. Топот. Копыта коней. Темпл оглянулся и увидел наездника, мчащегося на полном галопе по заросшему густой травой склону долины. Шил тоже видел его, и лоб старика сморщился от удивления. За первым появилась еще целая толпа всадников, которая скатывалась по склону подобно потоку.
— О, нет… — пробормотал Темпл.
— Темпл! — зашипел Суфин.
— Ах, вы подонки! — Шил выпучил глаза.
— Это не то… — поднял ладони законник.
Он услыхал звук, похожий на хрюканье, и когда обернулся сказать Суфину, то увидел, что его приятель и Дэнард, рыча, обхватили друг друга. Открыв рот, он смотрел на них.
Им обещали дать час времени.
Шил неловко потянул меч из заскрипевших ножен, но замахнуться не успел — Темпл перехватил его руку и боднул в лицо.
Бездумно. Просто сделал и все.
Мир завертелся. Хриплое дыхание Шила обжигало щеку. Они боролись и дергались, кулак врезался в скулу Темпла. В ушах зазвенело. Он снова ударил головой. Услышал, как хрустнул нос противника. Внезапно Шил отпрянул. Суфин стоял рядом с ними с мечом в руках и выглядел удивленным, что все так вышло.
Темпл помедлил мгновение, пытаясь сообразить, куда они вляпались. И главное, как теперь выбираться.
Щелкнул арбалет, с тихим шелестом пролетел болт.
Дэнард попытался подняться, рыча:
— Мать вашу…
Голова его раскололась.
Кровь брызнула на лицо Темпла. Шил выхватил нож, но Суфин ударил его мечом. Клинок вошел в бок старику, который хрипло каркнул с перекошенным лицом и попытался зажать рану. Кровь струилась у него между пальцев.
Мятежник что-то бормотал, но Темпл не разбирал слов, а потом снова поднял нож. Меч вонзился Шилу чуть выше глаза.
— Ох! — только и сказал он, когда кровь хлынула из глубокой раны, заливая лицо и орошая грязь. — Ох…
Шил повалился на бок, ударился о крыльцо, перекатился на спину, выгнулся и заскреб рукой по земле.
— А мы хотели спасать людей, — смущенно пробормотал Суфин, глядя на умирающего.
Изо рта разведчика хлынула кровь. Он упал на колени. Меч выскользнул из безвольной ладони.
— Что с тобой? — Темпл кинулся к другу и увидел черенок ножа — того самого, который он отдал Дэнарду, — торчащий у него между ребер.
Рубаха Суфина чернела на глазах. Маленький нож, если сравнивать его с другими. Но он сделал свое дело не хуже, чем любой большой.
Собака продолжала лаять. Суфин рухнул лицом вниз. Женщина с арбалетом куда-то подевалась. Может быть, она спряталась и перезаряжала оружие, готовясь снова стрелять?
Наверное, Темплу следовало удирать. Но он не двигался.
Топот копыт приближался. Кровь расплывалась в грязной луже вокруг разрубленной головы Шила. Медленно отступающий парень перешел на ковыляющий бег, подволакивая хромую ногу. Темпл просто смотрел ему вслед.
Из-за постоялого двора вылетел Джубаир с занесенным мечом на огромном коне. Мальчишка-бунтовщик в отчаянии попытался броситься назад, но успел сделать всего один шаг, когда клинок ударил его в плечо, отбрасывая на улицу. Джубаир, что-то выкрикивая, помчался дальше. За ним еще всадники. Люди разбегались, кричали. От грохота копыт помрачался рассудок.
Им обещали дать час времени.
Темпл опустился на колени рядом с Суфином, наклонился, чтобы осмотреть его рану — может, нужно перевязать или еще что-то сделать из того, чему когда-то обучал его Кадия. Но едва лишь взглянул в лицо друга, понял — он мертв.
Наемники врывались в город, завывая, как стая собак, размахивая оружием, словно выигрышными картами. Потянуло дымом.
Темпл поднял меч Шила — зазубренное лезвие покрывала кровь — и пошел к парню-бунтовщику. Тот отползал к постоялому двору, одна рука висела плетью. Он видел Темпла и всхлипывал, зарываясь пальцами здоровой руки глубоко в навоз. Сумка его открылась, и в грязь посыпались серебряные монеты.
— Помоги мне, — молил мятежник. — Помоги мне!
— Нет.
— Они убьют меня! Они…
— Заткни свою сраную пасть! — Темпл ткнул его в спину мечом. Мальчишка охнул и сжался. Но чем несчастнее он казался, тем стряпчему сильнее хотелось вонзить в него меч. Удивительно, но это так легко. Настолько легко убить человека. Эти мысли, похоже, отразились у него на лице, поскольку парень скривился и заныл еще жалостливее.
Темпл снова ткнул его мечом.
— Заткнись, мудозвон! Закрой пасть!
— Темпл! — Рядом возник Коска на высоком сером скакуне. — Ты цел? Ты весь в крови.
Законник осмотрел себя и убедился, что рукав его рубахи порван, по локтю стекает кровь. Но он не помнил, как это произошло.
— Суфина убили…
— Почему несправедливая Судьба всегда забирает лучших из нас?..
И тут внимание Коски привлекли рассыпанные в грязи деньги. Он протянул руку Балагуру, и сержант помог Старику спуститься с позолоченного седла. Наклонившись, Коска поднял монету двумя пальцами, нетерпеливо смахнул налипший навоз и озарился яркой улыбкой, на которую был способен лишь он. Лицо его прямо излучало благодушие и доброту.
— Да… — донесся до ушей Темпла шепот генерала.
Балагур сорвал сумку с плеча мальчишки и рывком раскрыл ее. Негромкий звон как бы намекал на изрядное количество монет внутри.
Бум! Бум! Бум! Несколько наемников пинали двери трактира. Один отпрыгнул подальше, ругаясь на чем свет стоит и стаскивая грязный сапог с отбитых пальцев.
— Откуда эти деньги? — Коска присел на корточки.
— Мы ходили в набег… — пробормотал мятежник. — Все пошло наперекосяк…
С оглушительным треском дверь трактира сдалась, и победители радостной рекой потекли в проем.
— Наперекосяк?
— Нас вернулось всего лишь четверо. Потому у нас осталось две дюжины коней свободными. Мы решили их продать, и человек по имени Грега Кантлисс купил их у нас в Грейере.
— Кантлисс? — Ставни разлетелись в щепки, и через окно из трактира вылетел стул, приземлившись неподалеку от беседующих. Балагур нахмурился, глядя на зияющий проем, но Коска и бровью не повел, будто в мире остались только он, парень и монеты. — А кто такой этот Кантлисс? Бунтовщик?
— Нет. Он красиво одевается. А еще с ним был какой-то северянин с дикими глазами. За лошадей они заплатили этими монетами.
— А где он их взял?
— Он не сказал…
Коска приподнял рукав на безвольной руке мальчишки, открыв татуировку.
— Но он точно не из ваших, не бунтовщик?
Парень покачал головой.
— Этот ответ не осчастливит инквизитора Лорсена.
Коска едва заметно кивнул. Балагур взял мятежника за шею. Проклятая собака продолжала лаять. Гав, гав, гав… Темпл страстно желал, чтобы кто-нибудь заткнул ее. На противоположной стороне улицы трое кантиков избивали мужчину на глазах у двоих детей.
— Мы должны остановить их… — пробормотал он.
Но сил оставалось только на то, чтобы усесться прямо на обочине.
— Как? — Коска набрал полную горсть монет и перебирал их. — Я же генерал-капитан, а не Бог. Многие генералы прокололись в подобных обстоятельствах, но я-то излечился давным-давно, поверь мне. — Из соседнего дома вытащили за волосы голосящую женщину. — Парни разъярены. Это как наводнение — безопаснее дать потоку схлынуть, чем воздвигать плотину на его пути. Если они не найдут путь для выхода своего гнева, то могут обрушить его куда угодно. Даже на меня… — Коска кряхтел, пока Балагур помогал ему встать на ноги. — И вряд ли все это происходит из-за моей оплошности, не правда ли?
Голова Темпла готова была лопнуть. Он ощущал такую усталость, что едва мог пошевелиться.
— Из-за моей?
— Я знаю, ты хотел как лучше. — Огонь уже жадно облизывал карниз постоялого двора. — Но так обычно и бывает с благими намерениями. Надеюсь, из сегодняшних событий все извлекут урок. — Коска вытащил флягу и начал откручивать крышку. — Я потакаю тебе. Ты потакаешь… — Он хорошенько отхлебнул.
— Вы опять пьете?
— Ты слишком много суетишься. Глоток еще никому не повредил. — Опустошив флягу до последней капли, Коска бросил ее Балагуру, чтобы тот вновь ее наполнил. — Инквизитор Лорсен! Как я рад, что вы наконец-то к нам присоединились!
— Вы отвечаете за весь этот разгром! — воскликнул Лорсен, решительно осадив коня посреди улицы.
— И далеко не первый… — согласился Старик. — Я обречен вечно жить с этим позором.
— Мне кажется, шутки сейчас неуместны!
— Мой прежний командир, — усмехнулся Коска, — Сэзайн, однажды заметил, что нужно смеяться при каждом удобном случае, пока вы живы, а то потом не получится. На войне всякое случается. У меня есть ощущение, что вышла путаница с сигналами. Сколь тщательно вы ни планируете сражение, всегда возникают непредвиденные обстоятельства. — Будто иллюстрируя его тезис, вдоль улицы проскакал наемник-гурк, наряженный в расшитую ленточками куртку певца. — Но этот мальчик успел нам кое-что рассказать перед смертью. — На ладони Коски, затянутой в перчатку, блеснуло серебро. — Имперские монеты. Дал их бунтовщикам человек по имени…
— Грега Кантлисс, — вставил Балагур.
— Это произошло в как его… Грейере.
— Так говорите Империя снабжает бунтовщиков деньгами? — нахмурился Лорсен. — Наставник Пайк ясно сказал — избегать любых сложностей с Империей.
— Видите этот профиль? — Коска поднял монету повыше. — Император Остус Второй. Он умер приблизительно тысяча четыреста лет назад.
— Я не знал, что вы настолько увлекаетесь историей.
— Я увлекаюсь деньгами. Это старинные монеты. Возможно, бунтовщики раскопали могильник. Великих людей древности зачастую хоронили вместе с их богатством.
— Великие люди древности нас не касаются, — отрезал Лорсен. — Мы разыскиваем нынешних бунтовщиков.
Парочка наемников, уроженцев Союза, орали на человека, стоящего на коленях. Выясняли, где спрятал деньги. Один бил его доской от разбитой двери. По лицу допрашиваемого текла кровь. Его снова спросили. И снова ударили. И еще, и еще, и еще…
Суорбрек, биограф, наблюдал за избиением, зажав ладонью рот.
— Да что ж это… — шептал он сквозь пальцы.
— Как и все в этом мире, восстание требует денежных затрат, — пояснял Коска. — Еда, одежда, оружие. Фанатики нуждаются в этом точь-в-точь как остальные люди. Ну, чуть поменьше, если учесть служение высоким идеалам, которые питают их, и тем не менее. Пойдем по следу денег, выйдем на предводителей. Ведь все равно Грейер имеется в списке Наставника Пайка, так ведь? И вполне возможно, Кантлисс выведет нас на этого вашего… Котнуса.
— Контуса, — приободрился инквизитор.
— А кроме того, — Коска широким взмахом меча указал на мертвых бунтовщиков, едва не сбив при этом очки с носа Суорбрека. — Я как-то сомневаюсь, что мы сможем получить свидетельские показания у этих троих. Жизнь редко дает нам удобные пути. Обычно приходится прогибаться под обстоятельства.
— Замечательно! — с отвращением хрюкнул Лорсен. — Тогда последуем за деньгами. — Он развернул коня и приказал одному из экзекуторов: — Осмотри трупы, найди татуировки и, черт побери, найди мне хотя бы одного живого мятежника!
В трех домах ниже по улице человек забрался на крышу и ломал дымоход, пока его товарищи толклись у дверей.
Тем временем Коска обратился к Суорбреку:
— Я разделяю ваше отвращение ко всему происходящему, поверьте. Я непосредственно наблюдал сожжение некоторых из самых древних и красивых городов мира. О, если бы вы видели Оприл в огне, он освещал небо на мили! А это — вряд ли веха на жизненном пути.
Джубаир сложил несколько трупов в ряд и равнодушно отсекал им головы. Хрясь, хрясь, хрясь — падал его тяжелый меч. Двое из его людей разломали арку на въезде в город и острили концы деревяшек. Одну из них уже воткнули в землю — на ней красовалась голова Шила, странно надувшего губы.
— Да что же это… — снова шептал Суорбрек.
— Отрубленные головы, — пояснил Коска, — всегда пользуются успехом. Если использовать их вдумчиво и с художественным вкусом, могут повлиять на успех задуманного гораздо больше, чем те, что все еще на плечах. Прошу обратить внимание. А почему вы не записываете?
Из горящего дома выбралась старуха с перепачканным сажей лицом. Несколько наемников, собравшись в кружок, принялись толкать ее туда-сюда.
— Какое отребье, — с горечью пожаловался Лорсен одному из своих экзекуторов. — При надлежащем управлении эта земля могла бы стать процветающей. С надлежащим управлением, новейшими методами сельского хозяйства и лесоводства. В Миддерланде есть молотилка, оборудованная машиной, которая за день с одним человеком может сделать работу, на которую раньше дюжине крестьян требовалась неделя.
— А чем занимаются оставшиеся одиннадцать? — спросил Темпл, чувствуя, что его рот живет отдельной жизнью.
— Ищут другую работу, — прорычал экзекутор.
Позади него поднялась новая голова на палке. Обрамленная длинными волосами. Темпл не признал лица. Ограбленный дом теперь весело полыхал, выбрасывая языки пламени. В воздухе висело марево. Наемники отошли подальше от жара, позволив старухе уползти.
— Ищут другую работу, — пробормотал Темпл.
Коска толкнул Брачио локтем и прокричал в ухо капитану:
— Собирай своих людей! Мы едем на северо-восток в Грейер искать Грегу Кантлисса.
— Чтобы их успокоить, нужно время.
— Даю один час. А потом я прикажу сержанту Балагуру принести отставших по кусочкам. Дисциплина, Суорбрек, жизненно важна для армии!
Темпл закрыл глаза. Боже, какой смрад. Дым и кровь, ярость и дым. Хотелось пить. Он хотел попросить флягу у Суфина, но увидел его труп, лежащий в грязи в трех шагах. Целеустремленный человек должен делать твердый выбор и отвечать за последствия.
— Мы привели твою лошадь, — сказал Коска, как если бы это должно было восполнить хотя бы часть потерь дня сегодняшнего. — Хочешь знать мой совет? Оставь эти события за спиной как можно быстрее.
— Как мне забыть это?
— О, это слишком сложный вопрос. Вся хитрость заключается в том, чтобы научиться… — Коска осторожно отшагнул назад, поскольку мимо с криками пронесся стириец, волоча привязанный к седлу труп. — Отстраняться.
— Мне надо похоронить Суфина.
— Да, думаю, ты прав. Но поскорее. Пока еще день, и нам не стоит терять время. Джубаир! Закругляйся! — Старик пошел через улицу, размахивая мечом. — Сожги все, что еще может гореть, и собираемся! Мы идем на восток!
Когда Темпл обернулся, Балагур молча протянул ему лопату. Собака наконец-то прекратила лаять. Широкоплечий северянин, татуированный зверь откуда-то из-под Крины, насадил ее голову на копье, установив рядом с головами мятежников, и теперь тыкал пальцем, хихикая.
Взявши Суфина за руки, Темпл закинул его себе на плечо, а потом перегрузил на седло напуганной лошади. Нелегкая задача, но проще, чем он предполагал. При жизни Суфин казался крупнее из-за разговоров, движения, смеха. Покойником он почти ничего не весил.
— Ты в порядке? — Берми тронул его за плечо.
От его сочувствия Темплу захотелось плакать.
— Я не пострадал. А вот Суфина убили.
Вот вам и благодарность.
Два северянина разбили комод и дрались за найденную одежду, разбрасывая обрывки ткани по грязной улице. Татуированный наемник привязал палку ниже собачьей головы и старательно пристраивал на нее дорогую рубашку со щегольским жабо, при этом производя впечатление вдохновенного художника.
— Ты уверен, что в порядке? — крикнул Берми с середины замусоренной улицы.
— Лучше всех!
Темпл вывел коня за город, а потом сошел с дороги — две колеи в непролазной грязи. Подальше от лающих выкриков, от пожаров, от людей, неохотно собирающихся уезжать. Шум позади затихал, пока не сменился журчанием бегущей воды. Он шел по берегу вверх по течению, пока не обнаружил вполне подходящую полянку между двумя деревьями, чьи ветви нависали над рекой. Снял тело Суфина и уложил его лицом вверх.
— Прости, — сказал он, бросая лопату в воду, и забрался в седло.
Суфину теперь все равно, где он лежит и как. Если Бог есть, то он сейчас у него и, вполне возможно, выясняет, почему же в мире так дерьмово с правдой. Северо-восток, сказал Коска. Темпл повернул коня на запад, а потом ударил бока пятками и поскакал прочь, как можно дальше от жирного занавеса дыма, вздымающегося над руинами Эверстока.
Подальше от Роты Щедрой Руки. Подальше от Димбика, от Брачио, от Джубаира. Подальше от инквизитора Лорсена и его праведной миссии.
Никакой цели он не преследовал. Куда угодно, лишь бы не с Никомо Коской.
— Вот это и есть Братство! — провозгласил Свит, упираясь пальцами в переднюю луку.
Фургоны растянулись почти на милю вдоль речной долины. Тридцать или даже больше, покрытые грязной парусиной или, напротив, раскрашенные в кричащие цвета — ярко-оранжевые и пурпурные пятна резко бросались в глаза на фоне запыленной бурой местности. Точечки пеших поселенцев рядом, всадники впереди. В хвосте плелись животные — лошади, запасные волы, довольно большое стадо коров, а прямо за ними следовало разрастающееся облако пыли, которую ветерок уносил в небесную синеву, чтобы возвестить всему миру о появлении Братства.
— Вы только посмотрите! — Лиф выслал коня вперед и привстал на стременах с широкой улыбкой на лице. — Вы видите?!
Шай раньше не замечала, чтобы он улыбался. Веселый, он стал выглядеть моложе. Скорее, мальчик, чем мужчина. Помимо воли ее губы тоже растянулись.
— Да вижу я, — отозвалась она.
— Целый город на колесах!
— И правда, это настоящий срез общества, — пояснил Свит, устраивая старую задницу в седле. — Кто-то честный, а кто-то ушлый. Есть богатые, а есть бедняки. Некоторые умные, а некоторые очень даже наоборот. Отряд первопроходцев. Имеются и пастухи, и земледельцы. Немного торговцев. Полный набор для новой жизни там, за горизонтом. У нас даже есть Первый Маг.
— Что? — обернулся Лэмб.
— Известный актер. Иосиф Лестек. Вроде бы его Байаз очаровывал толпы в Адуе. — Свит скрипуче хихикнул. — Где-то сотню проклятых лет назад. Он надеется, как я слышал, принести театральное искусство в Дальнюю Страну, но, между вами, мной и половиной Союза говоря, его мастерство находится на спаде.
— Байаз уже неубедительный, да?
— У него даже Иосиф Лестек получается неубедительно. — Свит пожал плечами. — Но что я понимаю в лицедействе?
— Ну, твой Даб Свит более чем убедителен.
— Поехали туда! — воскликнул Лиф. — Посмотрим поближе!
Поближе к обозу романтика развеялась. Но не так ли бывает в любом деле? Живые тела людей и животных производили огромное количество отходов, и вряд ли нашелся бы желающий нюхать их без веской на то причины. Другие, гораздо менее обаятельные животные — по большей части, собаки и мухи, хотя и вши, конечно, тоже — не слишком бросались в глаза, но, как только вы оказывались поблизости, набрасывались с удвоенными усилиями. Шай задалась вопросом — не было ли Братство отважной, но безрассудной попыткой привнести худшие из пороков городского образа жизни в неиспорченную дикую местность.
Должно быть, ощущая то же самое, несколько старейшин Братства отъехали от остальных шагов на пятьдесят, предварительно захватив немного выпивки, и, прокладывая курс, ломали головы над широкой картой.
— Бросьте эти потуги, пока не покалечились! — воскликнул Свит, приближаясь. — Я вернулся, а вы сейчас на три долины южнее нужного направления.
— Всего лишь на три? Это лучше, чем я смел надеяться! — подошел к ним высокий жилистый кантик с лысым, как коленка, черепом совершенной формы, осторожно поглядывая на Шай, Лэмба и Лифа. — Перед нами новые друзья?
— Это — Лэмб, его дочь — Шай. — Она не потрудилась поправить его за мелкую неточность. — Имя этого парня, должен признаться, в настоящее время выветрилось из моей головы…
— Лиф.
— Точно! А перед вами мой работодатель, — Свит произнес это слово так, будто само его существование вызывало судороги вследствие несвободы. — Нераскаявшийся разбойник по имени Абрам Маджуд.
— Счастлив познакомиться, — Маджуд продемонстрировал неизбывную радость и золотой зуб, кланяясь каждому по очереди. — И уверяю вас, я раскаиваюсь ежедневно с той поры, как сколотил Братство. — Его темные глаза устремились вдаль, как бы оглядываясь на пройденные мили. — Там, в Келне, вместе с моим партнером Карнсбиком. Жесткий человек, но мудрый. Он, между прочим, изобрел перевозную кузню. Я везу ее в Криз, чтобы основать там прибыльное дело по металлообработке. А можно еще застолбить в горах какой-нибудь участок и добывать руду.
— Золотую? — поинтересовалась Шай.
— Железную или медную, — Маджуд понизил голос и наклонился поближе. — По моему скромному убеждению, только дураки верят, что можно разбогатеть, добывая золото. Вы трое хотите присоединиться к нашему Братству?
— Именно, — ответила Шай. — У нас в Кризе есть кое-какие дела.
— Весьма рад! Стоимость проезда составит…
— Лэмб — весьма серьезный боец, — встрял Свит.
Маджуд помолчал немного, кривя губы.
— Не обижайтесь, но он выглядит слегка… староватым.
— Не берусь это оспорить, — сказал северянин.
— Я сам тоскую по былой поре расцвета, — добавил Свит. — Ты тоже не ребенок, раз уж речь зашла об этом. Если ты ищешь молодежь, то вот этот парень тебе подходит.
Лиф, похоже, еще меньше впечатлил Маджуда.
— Я ищу золотую середину.
— Ладно! — фыркнул разведчик. — Но здесь ты ее не найдешь! У нас не хватает настоящих бойцов. С духолюдами, помешанными на крови, не время перебирать. Поверь мне, старина Санджид не станет с тобой торговаться. Или Лэмб с нами, или я тоже ухожу. Можешь тогда искать дорогу сам, пока твои фургоны не рассыплются от старости.
Маджуд вперился в Лэмба, северянин ответил твердым взглядом. Казалось, смущение он оставил в Сквордиле. Через несколько мгновений кантик увидел то, что хотел.
— Мастер Лэмб едет бесплатно. Плата за проезд оставшихся двоих…
Свит почесал затылок.
— Я заключил сделку с Шай. Все трое едут бесплатно.
— Похоже, она торгуется лучше, чем ты. — В глазах Маджуда промелькнуло что-то похожее на уважение.
— Я же разведчик, а не лавочник.
— Вполне возможно. Но тогда следует оставить право заключать сделки тем, кто умеет.
— Но судя по всему, я торгуюсь лучше, чем ты прокладываешь путь.
— Понятия не имею, как я все объясню своему партнеру Карнсбику. — Он отошел, грозя пальцем. — Карнсбик — не тот человек, чтобы шутить с расходами!
— Дьявольщина, — прошипел Свит. — Нет, вы слышали подобную чушь? Можно подумать, мы отправляемся на прогулку с девицами.
— Похоже, так оно и есть, — заметила Шай.
Мимо прогрохотал один из самых разукрашенных фургонов — ярко-алый с позолоченными креплениями. На козлах сидели две женщины. Одна, одетая, как самая настоящая шлюха, придерживала рукой шляпу. На ее чересчур размалеванном лице застыла, будто приклеенная, улыбка, символизируя, по всей видимости, доступность за соответствующую плату, несмотря на походные условия. Наряд второй больше подходил для путешествия, да и с вожжами она управлялась, как опытный возчик. Между ними сидел мужчина в куртке, которая вызывающей расцветкой не уступала фургону, бородатый и суровый. Шай решила для себя, что это — сутенер. Во всяком случае, вид у него был самый что ни на есть сутенерский. Она наклонилась и сплюнула через щель между зубами.
Сама мысль о том, чтобы заниматься любовью в трясущемся фургоне, наполовину наполненном грохочущими кастрюлями и всяким прочим барахлом, гасила огонь страсти в Шай. Хотя эти угольки горели так давно, что не оставалось сомнений — они истлели. Тяжелая работа на ферме с двумя детьми и двумя стариками убивает любую романтику.
Свит поклонился женщинам, прикоснулся к краю шляпы и шепотом заметил:
— Дьявольщина, это совсем не то, что я предполагал. Женщины, наряды, плуги и передвижные кузницы, а кто знает, что за ужас появится в следующий раз? А ведь я помню время, когда здесь ничего подобного не было — только небо и земля, звери и духолюды и ширь необжитых мест, где можно дышать полной грудью. Мне случалось проводить по двенадцать месяцев в обществе одного лишь коня.
— Никогда в жизни не ощущала такую вину перед своей лошадью, — Шай снова сплюнула. — Вы как хотите, а я прогуляюсь вокруг лагеря, поприветствую Братство. Заодно узнаю, не слышал ли кто про похищенных детей.
— Или про Грегу Кантлисса, — Лэмб сердито нахмурился, произнося это имя.
— Ладно, — согласился Свит. — Только поосторожнее там, слышишь?
— Я могу о себе позаботиться.
Потасканное лицо старого разведчика сморщилось от смеха.
— Вообще-то я переживал за остальных.
Ближайший фургон принадлежал человеку по имени Джентили, древнему стирийцу, который путешествовал с четырьмя кузенами, называя их мальчиками, хотя на вид он казались ненамного моложе его, но это было единственным, что было между ними общего. Джентили упрямо мечтал выкопать новую жизнь в горах, показывая себя неизлечимым мечтателем — ведь он с трудом держался на ногах на ровном месте, не говоря уже о ледяных потоках, доходящих до груди. Он ничего не слышал об украденных детях. Шай подозревала, что он и ее вопрос-то не расслышал. На прощание он предложил ей войти в новую жизнь рука об руку с ним на правах пятой жены. Она вежливо отказалась.
Лорд Ингелстед переживал, по всей видимости, полосу невезения. Когда он произнес это слово, леди Ингелстед — женщина, не рожденная для невезения, но решительно настроенная расправиться с ним, невзирая ни на что, — хмуро глянула на него, как если бы ощутила внезапно, что столкнулась в жизни еще с одним невезением, а именно: с замужеством. На взгляд Шай, причиной его невезения стали азартные игры и долги, но, поскольку ее собственный жизненный путь не отличался праведностью, она воздержалась от осуждения и предоставила лорда его невезению. О разбойниках, похищающих детей, как, впрочем, и об очень многом, он тоже был не осведомлен. На прощание пригласил Шай и Лэмба перекинуться в картишки нынче вечером. Пообещал игру с маленькими ставками, хотя, по опыту Шай, с этого обычно и начиналось, и для того, чтобы умножить число неприятностей, ставкам совершенно не обязательно сильно уж расти. Она вежливо отказалась, намекнув при этом, что человек, испытавший столько невезения в жизни, не должен стремиться приумножать его. Он воспринял совет с просветленным лицом и тут же пригласил поиграть Джентили и его мальчиков. Леди Ингелстед выглядела так, будто готовилась загрызть насмерть всех этих бездельников, как только они приблизятся на расстояние вытянутой руки.
Следующим оказался, пожалуй, самый большой в Братстве фургон с застекленным окошком и надписью «Знаменитый Иосиф Лестек» на облупившейся фиолетовой краске. По мнению Шай, если человек достаточно известен, то ему нет необходимости писать свое имя на стенке фургона, но поскольку ее собственная известность ограничивалась приказами об аресте, то она не стала высказывать мысли вслух.
Лохматый парень держал в руках вожжи, а великий актер восседал рядом с ним — старый, изможденный и какой-то блеклый, закутанный в поношенное одеяло духолюдов. Внимание подъехавших Шай и Лэмба придало новые силы его хвастовству.
— Я… Иосиф Лестек. — Поразительно, но из сморщенного дельца раздался голос властителя душ, богатый, глубокий и густой, как сливовый соус. — Осмелюсь заметить, что имя это широко известно.
— К сожалению, — сказал Лэмб. — Нам не слишком часто доводилось побывать в театре.
— Что занесло вас в Дальнюю Страну? — спросила Шай.
— Болезнь вынудила меня оставить подмостки во Дворце Драмы Адуи. Труппа, конечно, сокрушалась, что утратила великого актера. Да, весьма сокрушалась. Но теперь я полностью восстановился.
— Радостное известие.
Шай опасалась даже представить больного Иосифа, ведь он и сейчас напоминал ходячий труп, поднятый посредством колдовства.
— Я должен отправиться в Криз, чтобы взять на себя руководство культурным возрождением!
— Культурным? — Шай приподняла край шляпы, чтобы взглянуть на расстилающуюся впереди пустошь — серая трава, чахлый кустарник и опаленные солнцем бока бурых валунов, никаких признаков жизни за исключением нескольких ястребов, которые, в надежде на поживу, кружили в вышине. — Там?
— Даже самые черствые сердца жаждут чего-то возвышенного.
— Приму ваши слова на веру, — сказал Лэмб.
Лестек улыбался краснеющему небокраю, прижав к груди бледную, почти прозрачную ладонь. Он производил впечатление человека, которому для разговора не нужны собеседники.
— Мое самое лучшее представление еще впереди, я это точно знаю.
— Будем ждать с нетерпением, — проворчала Шай, разворачивая коня.
Кучка, состоявшая приблизительно из дюжины сулджиков, наблюдала за торговлей, которая происходила у полуистлевшего фургона. Они не говорили на всеобщем, а Шай с трудом могла понять хотя бы несколько слов на сулджикском. Поэтому они раскланялись и разошлись, загадочные друг для друга.
Гуркский священник Ашджид стремился стать первым, кто принесет слово Пророка на запад, в Криз. Ну, или на самом деле вторым, поскольку миссионер по имени Октаади сломался после трех месяцев пребывания там и был зарезан и освежеван духолюдами, когда возвращался домой. Ашджид серьезно взялся за распространение слова Божьего в Братстве и устраивал ежедневные проповеди, хотя новообращенным обзавелся пока одним — придурошным разносчиком чистой воды. У священнослужителя не нашлось никаких сведений о мире, выходящем за пределы Писания, но он попросил Божьего благословения на их поиски, и Шай искренне поблагодарила. Благословения лучше, чем проклятия, поэтому, возможно, когда-то на вспаханном ими поле взойдут ростки успеха.
Священник представил им сурового типа, хозяина исправного и чистого фургона, по имени Савиан. Он выглядел как человек, с которым лучше не шутить. Равно как и меч у него на боку, побывавший во многих переделках. А лицо с седой щетиной и прищуренные из-под шляпы глаза явно видели их еще больше.
— Я — Шай Соут, а это — Лэмб. — Савиан просто кивнул в ответ, принимая на веру слова, но не показывая никакого к ним отношения. — Я ищу брата и сестру. Им шесть и девять лет. — На этот раз он даже не кивнул, молчаливый ублюдок, без сомнения. — Их похитил человек по имени Грега Кантлисс.
— Не могу вам помочь, — ответил он с легким следом имперского выговора.
Все это время Савиан смотрел на нее, не отрываясь, будто оценивал, но не впечатлился и перевел взгляд на Лэмба. Оценил и тоже не пришел в восторг. Потом прижал кулак ко рту и надолго, хрипло раскашлялся.
— Звучит кашель не очень… — проговорила Шай.
— А он когда-то бывает хорошим?
Шай заметила арбалет, висевший на крючке у него под рукой. Незаряженный, но взведенный. Спусковой механизм зажат клинышком.
— Вы готовитесь к бою?
— Надеюсь, что не придется. — Хотя снаряжение красноречиво свидетельствовало, что надежды его редко сбывались.
— Только дурак надеется на бой, да?
— К сожалению, один или два всегда нас подстерегают поблизости.
— К сожалению, это правда, — фыркнул Лэмб.
— Чем думаете заниматься в Дальней Стране? — поинтересовалась Шай, рассчитывая хоть как-то расшевелить эту личность-деревяшку.
— Это мое дело… — Он снова закашлялся. Даже открывая рот, он почти не шевелился. Шай задумалась, а есть ли мышцы у него на лице?
— Мы могли бы попробовать работу старателей, — высунулась из фургона женщина.
Худая и мускулистая, с коротко подстриженными волосами и синими глазами, которые многое повидали.
— Я — Корлин.
— Моя племянница, — пояснил Савиан, но при этом они обменялись заговорщицкими взглядами, и Шай не могла понять, в чем дело.
— Старателей? — переспросила она, сдвигая шляпу на затылок. — Не так много женщин-старателей я знала.
— Хотите сказать, что женщина не может то же, что и мужчина? — спросила Корлин.
— Возможно, если она достаточна тупа и пытается попробовать, — приподняла бровь Шай.
— По-моему, ни один пол не может претендовать на излишнюю гордыню.
— По-моему, тоже, — ответила Шай, шепотом добавив: — Знала бы я, мать его так, что это значит… — И добавила, раскланиваясь и высылая вперед коня: — Увидимся еще в дороге.
Ни Корлин, ни ее дядя не ответили, но провожали их тяжелыми взглядами, будто состязались между собой, кто жестче.
— Подозрительные эти двое, — сказала она Лэмбу. — Не видела у них никакого старательского инструмента.
— Может, они хотят купить его в Кризе?
— И заплатить впятеро? Ты видел их глаза? Не думаю, что они часто давали себя обжулить.
— Ты прямо все насквозь видишь.
— Я пытаюсь разузнать побольше на тот случай, если со мной начнут играть в какие-то игры. Ты не думаешь, что они могут помешать?
— Я думаю, лучше относиться к людям так, как ты хочешь, чтобы они относились к тебе. И оставить за ними немного свободы. Мы все можем кому-то помешать тем или иным образом. У половины этой толпы наверняка есть в запасе грустная история. Иначе зачем тащиться к черту на рога через пустошь в подобном обществе?
Рейналь Бакхорм только и мог говорить о надеждах, хотя заикался при этом. Ему принадлежала половина коров в Братстве, на него работали несколько пастухов, и он пятый раз направлялся в Криз, где, по его же словам, всегда есть спрос на мясо. Но теперь захватил с собой жену и детей, намереваясь осесть. Посчитать его отпрысков было трудно, но казалось, что их очень много. Бакхорм спрашивал Лэмба, видел ли тот траву в Дальней Стране? Лучшая, черт побери, трава в Земном Круге! А вода? Тоже! Они стоили того, чтобы преодолеть непогоду, духолюдов и убийственное расстояние. Когда Шай упомянула о Греге Кантлиссе, он покачал головой и сказал, что не подумал бы, как низко может пасть это отребье. Его жена, Лулайн Бакхорм, обладательница широчайшей улыбки, но такого крошечного тела, что не верилось, как она могла произвести на свет весь этот выводок, тоже покачала головой и сказала, что ужаснее известия она никогда не слышала, что она очень сожалеет и не могла ли она что-либо сделать для Шай, ну или хотя бы обнять, вот если бы не рослая лошадь… А потом вручила маленький пирожок и посоветовала поговорить с Хеджесом.
Хеджесом оказался скользкий тип на замученном муле с небольшим запасом инструментов и неприятной привычкой разговаривать, наклонив голову. Он никогда не слыхал о Греге Кантлиссе, зато показал искалеченную ногу и рассказал, что увечье он получил в сражении при Осрунге. Шай не поверила его истории, но мать советовала стараться разглядеть в людях лучшие черты. Хороший совет, пускай сама она не торопилась им пользоваться. Закончилось тем, что Шай угостила его пирожком Лулайн Бакхорм, а Хеджес посмотрел ей в глаза и сказал:
— А ты ничего…
— Не дай подаркам себя одурачить, — ответила она.
Когда они поехали дальше, хромой все еще стоял, глядя на пирожок в руке, будто он значил так много для него, что жалко было есть.
Шай объехала все Братство, пока не охрипла, задавая вопросы, а уши не разболелись выслушивать ответы и жалобы. Она поняла, что Братство — хорошее название для этого сборища, незлобливого и дружелюбного по большей части. Зеленые новички, странные и порой недалекие, но все они твердо верили в лучшее завтра. Даже Шай, ожесточенная заботами, усталостью, непогодой, переживаниями о судьбе Ро и Пита, размышлениями о прошлом Лэмба, это ощутила. Свежий ветер на щеке и свежие надежды на будущее звучали в ее ушах, и она с удивлением обнаружила глуповатую улыбку на собственных губах, когда пробиралась между фургонами, кивала людям, хлопала по спине новых знакомых. Когда Шай вспомнила, почему здесь, то стерла улыбку, но она вернулась, как голуби на свежезасеянное поле.
А вскоре она перестала бороться с улыбкой. Птицы расклевывают ваш урожай, а от веселья какой вред? Поэтому Шай позволила усмешке остаться. И чувствовала себя весьма неплохо.
— Много сочувствия, — сказала она, поговорив почти с каждым к тому времени, как солнце опустилось в позолоченную равнину и зажглись первые факелы, освещая путь Братству, которое преодолевало последнюю милю перед ночевкой. — Много сочувствия, но никакой помощи.
— Думаю, сочувствие — это уже что-то, — ответил Лэмб.
Она ждала продолжения, но он замолчал, сгорбившись в седле и покачиваясь в такт неторопливым шагам коня.
— Они кажутся неплохими в большинстве. — Она болтала лишь для того, чтобы заполнить пустоту в душе, а потому злилась на саму себя. — Не знаю, что они будут делать, если появятся духолюды и все пойдет наперекосяк, но они неплохие.
— Думаю, никогда не получится предугадать, как поведут себя люди, если дела пойдут скверно.
— Вот тут ты чертовски прав, — глянула она на Лэмба.
На мгновение он поднял глаза, а потом снова виновато отвел взгляд. Шай едва успела открыть рот, как мощный голос Свита раскатился в сумерках, возвещая остановку после долгого дня.
Темпл крутанулся в седле, сердце бешено колотилось. Он видел только лунный свет, пробивающийся сквозь густые ветви. Да и то еле-еле. Тьма хоть глаз выколи. Возможно, он услышал шорох побегов под ветром, или пробиравшегося по своим делам безобидного кролика, или убийцу-духолюда — дикаря, измазанного кровью невинных жертв. Говорили, что они любят сдирать кожу с лиц пленников и носить вместо шляпы.
Под пронизывающим порывом холодного ветра, зашатавшего сосны, Темпл сгорбился. Рота Щедрой Руки держала его в мерзких объятиях так долго, что он привык чувствовать себя в безопасности, полной и всеобъемлющей, которую она обеспечивала. И теперь остро ощущал потерю. В этой жизни есть много вещей, которые вы не цените, пока не потеряете по глупости. Например, добротный плащ. Или хотя бы маленький нож. Или немного отъявленных убийц во главе с любезным мерзавцем, страдающим от старческих недугов.
В первый день он торопился и боялся лишь того, что его поймают. Промозглым утром второго дня начал переживать, что вдруг не найдут. На третий день он очень расстроился, сообразив, что они, по всей видимости, и не пытались его преследовать. Побег из Роты без цели и без припасов через нехоженые пустоши все меньше и меньше походил на легкий путь куда бы то ни было.
За тридцать лет не слишком счастливой жизни Темпл сменил множество ролей. Был попрошайкой, вором, учеником священника, неудачливым лекарем, неумелым мясником, косоруким плотником, очень недолго пробыл любящим мужем и безумно любящим отцом, сразу после этого — несчастным горемыкой и беспробудным пьяницей, самонадеянным мошенником и, наконец, узником Инквизиции. Потом осведомителем инквизиторов, переводчиком, счетоводом и законником. Побывал на стороне всех, каких только можно, компаний, за исключением правых. Участвовал как сообщник в убийствах, а последний раз, но весьма неудачно, сумел побыть праведником. Только скитальца и перекати-поле в списке еще не было.
Он даже не удосужился прихватить с собой кремень и огниво. А если бы и прихватил, то не обладал должными навыками, чтобы развести костер. И все равно еды, которую можно было бы приготовить, у него не было. Он потерялся во всех смыслах этого слова. Очень быстро он угодил в когтистые лапы голода, холода и страха, которые теперь беспокоили гораздо больше, чем когда-либо укоры совести. Наверное, побег следовало продумать тщательнее, но побег и раздумья не смешивались, как масло и вода. Он винил Коску. Винил Лорсена. Винил Джубаира, Шила и Суфина. Винил каждого ублюдка из тех, что сумел вспомнить, за исключением самого главного — того, который мерз и голодал в седле, все больше теряясь с каждым мигом.
— Дерьмо! — рявкнул он в пустоту.
Его надежная лошадь дернула ушами и пошла. Она сделалась равнодушно спокойной к его вспышкам ярости. Темпл глянул на кривые ветки, на луну, чей свет пробивался через полосы стремительных облаков.
— Боже, — пробормотал Темпл, слишком отчаявшись, чтобы задумываться, насколько по-дурацки выглядит. — Ты меня слышишь? — Никто, конечно, не ответил. Бог не отвечал таким, как он. — Я знаю, что не был достойнейшим. И даже не был особенно хорошим… — Он вздрогнул. Как только ты соглашаешься с Его существованием, пропадает всякий смысл юлить и скрывать правду. — Ну, ладно, я весьма плохой, но… Но я ведь далеко не худший. — Беззастенчивое хвастовство. Но из этого можно было бы сделать неизбитую надпись на могильном камне. Если не считать, что некому будет ее вырезать, когда он умрет здесь в пустошах и истлеет непогребенный. — Уверен, что могу исправиться, но только в том случае, если ты снизойдешь и дашь мне… еще одну попытку. — Наглость и еще раз наглость. — Всего лишь одну…
Никакого ответа. Лишь еще один порыв ветра, заставивший шелестеть листву. Если Бог есть, то он — весьма необщительный подонок, а если нет…
И вдруг Темпл уловил слабый рыжеватый отблеск между деревьями.
Огонь! Радость всколыхнулась в его душе!
Но тут же осторожность взяла верх.
Чей это костер? Дикарей, которые стоят всего лишь на одну ступеньку выше животных и собирают отрезанные уши врагов?
Затем он уловил запах жареного мяса, и живот издал долгое и грозное урчание. Такое громкое, что Темпл испугался, что его услышат. В молодости он так часто голодал, что считал себя большим докой по части терпения, но, как и во всем прочем, в борьбе с голодом надо упражняться, иначе теряешь мастерство.
Мягко натянув повод, он остановил коня, как можно тише соскользнул с седла и привязал животное к ветке. Пригибаясь, пробрался через кустарник и переплетение теней от корявых веток, шепотом ругаясь, когда цеплялся одеждой и обувью за колючки.
Костер горел посреди маленькой поляны, на огне жарился насаженный на прут какой-то мелкий зверек. Темпл с трудом подавил желание впиться в него зубами. Между костром и потертым седлом расстелено одеяло. К дереву прислонен круглый щит с металлической оковкой, которая вкупе с деревянной основой носила следы частого употребления. Рядом — топор с тяжелым, зазубренным лезвием. Не надо быть знатоком оружия, чтобы догадаться с первого взгляда — он создан рубить людей, а не деревья.
Ночевка одиночки, но воровать у него ужин — идея очень вредная для здоровья.
Темпл отвел взгляд от мяса, собираясь отступить. Рот наполняла слюна, а желудок сводили болезненные спазмы. Возможная смерть от топора не слишком обнадеживает в любое время, но голодная смерть маячила гораздо явственнее. Он медленно выпрямился, намереваясь уйти…
— Хорошая ночка, — выдохнул голос с северным произношением прямо в ухо Темпла.
Он замер, волоски на шее встали дыбом.
— Немного ветрено, — удалось с трудом выдавить из пересохшего горла.
— Бывало и похуже. — Холодное острие уперлось в спину Темпла. — Покажи свое оружие, но медленно, как улитка зимой.
— У меня… нет оружия.
— Что? — после удивленного молчания переспросил незнакомец.
— У меня был нож, но… — Темпл отдал его костлявому фермеру, чтобы тот зарезал его друга. — Я его потерял.
— В великой пустоши и без клинка? — Будто это так же странно, как быть без носа. Темпл пискнул по-девчачьему, когда широкая ладонь проскользнула под его рукой и принялась ощупывать. — И правда, нет. Если ты только не прячешь нож в заднице. — Неприятное предположение. — Я не буду там искать. — А вот это уже радует. — Ты безумец?
— Я — стряпчий.
— Одно другому не мешает.
— Ну… возможно.
Снова молчание.
— Ты законник Коски?
— Был.
— Ха!
Острие убралось, оставив на коже болезненную точку. Очевидно, некие гадости, даже покинув тебя, способны оставить напоминание о себе, если пробыл с ними достаточно долго.
Человек прошел мимо Темпла. Здоровенная, черная, косматая фигура. Широкий нож поблескивал в кулаке. Сняв меч с пояса, он бросил его на одеяло, уселся рядом, скрестив ноги. Красные и желтые язычки пламени отражались от металлического глаза.
— Порой жизнь водит нас странными путями, не находишь?
— Кол Трясучка, — пробормотал Темпл, не зная — радоваться или печалиться.
Северянин потянулся и двумя пальцами прокрутил вертел. Жир капнул в огонь.
— Голодный?
— Это вопрос… — Темпл облизнулся. — Или приглашение?
— Тут больше, чем я могу съесть. Ты бы привел лошадь, пока она не сбежала. Да, шагай осторожно, — Трясучка кивнул в сторону леса. — Там овраг футов двадцать в глубину и быстрый ручей на дне.
Темпл привел лошадь, стреножил, расседлал и, оставив на спине сырой потник, отпустил искать пропитание. Грустное наблюдение, но голодный человек обычно не склонен заботиться о кормежке для других. Трясучка обрезал мясо с костей и ел с жестяной тарелки, накалывая ножом. Еще куски лежали на кусках коры по другую сторону от костра. Темпл упал перед ними на колени, как пред священным алтарем.
— Огромное спасибо… — Начав жевать, он закрыл глаза от удовольствия, наслаждаясь вкусом. — А я уже было думал, что умру здесь…
— А кто сказал, что ты не умрешь?
Поперхнувшись, Темпл мучительно закашлялся, а потом спросил, только чтобы нарушить томительную тишину:
— Ты здесь один?
— Я понял, что приношу несчастья спутникам.
— И не боишься духолюдов?
Северянин покачал головой.
— Я слышал, они перебили уйму народа в Дальней Стране.
— Когда придут убивать меня, услышу. — Трясучка отбросил тарелку и прилег, опираясь на один локоть. Изуродованное лицо скрывалось в темноте. — Человек может непрестанно обсираться, ожидая неприятностей, а смысл?
И правда…
— Ты все еще охотишься на девятипалого.
— Он убил моего брата.
— Мне жаль.
— А мне нет. Мой братец был редкостным дерьмом. Но родня есть родня.
— Не знаю… — Родственники Темпла редко задерживались в его жизни. Мать умерла, жена умерла, дочь умерла. — Я могу назвать родней разве что… — он хотел назвать имя Суфина, но понял, что тот тоже мертв, — Никомо Коску.
— По моему опыту, не самый безопасный человек, — проворчал Трясучка, сдерживая смех. — Лучше не иметь его за спиной.
— А откуда опыт?
— Нас обоих наняли, чтобы пришить кое-кого. В Стирии, лет десять назад, а то и больше. Балагура тоже. Ну, и еще нескольких. Палача. Отравителя.
— Если судить по именам — довольно веселая компания.
— Я не такой весельчак, каким кажусь. Дела пошли… — Трясучка осторожно потрогал шрам под металлическим глазом, — слегка наперекосяк.
— Дела идут наперекосяк почти всегда, если вмешивается Коска.
— Так случается даже без его участия.
— Но с ним чаще, — пробормотал Темпл, глядя в огонь. — Он и раньше особо ничем не заморачивался, а сейчас вообще плюет на все. Он стал хуже.
— Так бывает со всеми людьми.
— Нет, не со всеми.
— А! — Трясучка оскалился. — Ты один из тех мечтателей, о которых я слышал.
— Нет-нет, не из них. Я всегда стараюсь отыскать легкий путь.
— Весьма мудро. Я считаю, что, если ты надеешься на что-то, всегда получится наоборот. — Северянин неторопливо крутил кольцо на мизинце, камень вспыхивал алым, словно кровь. — Я тоже когда-то мечтал стать лучше, чем был.
— И что произошло?
Трясучка вытянулся рядом с костром, подложив под голову седло и закутавшись в одеяло.
— Я пробудился.
Темпл открыл глаза при первом прикосновении неясного серовато-голубого рассвета. И земля была холодной и твердой, и одеяло коротким и воняло конским потом, и ужин слишком скудным, но все же впервые за долгое время он выспался по-настоящему. Щебетали птицы, ветер шелестел листвой, из-за деревьев доносилось журчание стремительного ручья.
Побег из Роты ни с того ни с сего показался решительным по замыслу и смелым по исполнению. Темпл поуютнее свернулся под одеялом. Если Бог есть, то он все-таки милосердный парень, как Кадия…
Меч Трясучки и щит исчезли, а рядом с его одеялом сидел на корточках незнакомый человек.
Голый по пояс, под бледной кожей прорисовывались жгуты мышц. Ноги прикрывало грязное женское платье, разрезанное посредине и прошитое бечевкой так, чтобы получились широкие штаны. Половина головы выбрита, а рыжие волосы на второй смазаны жиром и скручены в подобие шипов. В одной из свободно свисающих рук он держал топорик, а во второй — блестящий нож.
Вот и духолюды…
Не мигая, он глядел поверх потухшего костра пристальным взглядом синих глаз. Темпл ответил столь же пристальным взглядом и вдруг понял, что неосознанно натянул двумя руками пропахшее конем одеяло до подбородка.
Еще два человека бесшумно скользнули из леса. Первый нацепил на голову некое подобие шлема, хотя, по всей видимости, не для защиты от земного оружия. Просвечивающееся сооружение из веток с прикрепленными по углам перьями держалось при помощи воротника из старого ремня. Щеки второго исполосовали самодельные шрамы. При иных обстоятельствах — ну, к примеру, на карнавале у стирийцев — они могли бы вызвать веселье и смех. Здесь же, в неисследованных глубинах Дальней Страны в одном-единственном зрителе радость не всколыхнулась.
— Нойа!
Четвертый духолюд возник словно из ниоткуда. По возрасту ближе к юноше, чем к зрелому мужчине. Песочно-желтые волосы, бледная кожа и полоски коричневой краски под глазами. Ну, Темпл, во всяком случае, надеялся, что это краска. Кости какого-то мелкого зверька, нашитые спереди на рубаху из мешковины, постукивали, когда он приплясывал, переступая с одной ноги на другую, широко улыбаясь при этом.
— Нойа! — сказал он Темплу.
Тот очень медленно встал, приветливо улыбаясь юноше и остальным. Продолжать улыбаться, и, глядишь, все обойдется миром.
— Нойа? — спросил он наугад.
Парень ударил его по голове.
Темпл упал, скорее, от неожиданности, чем от силы удара. Ну, или пытался убедить себя в этом. Неожиданность и звериное чутье, которое подсказало, что, оставаясь на ногах, ничего не выиграешь. Мир понесся по кругу. В волосах что-то зашевелилось. Прикоснувшись к черепу, Темпл ощутил под пальцами кровь.
И только тогда он заметил в кулаке у юнца камень. Острый обломок покрывали синие кольца. А теперь и кровь Темпла.
— Нойа! — закричал духолюд, поманив Темпла.
Но у бывшего стряпчего не возникло желания встать.
— Постой! — сказал он для начала на всеобщем.
Духолюд шлепнул его ладонью.
— Постой! — повторил он на стирийском.
Парень ударил еще раз.
— У меня нет ничего… — на этот раз речь кантиков.
Удар камнем в щеку повалил его на бок.
Темпл потряс головой, будто пьяный. В ушах звенело.
Он вцепился в первое, что попалось под руку, возможно, ногу юнца, и поднялся на колени. Его колени или колени духолюда? Не важно… Чьи-то колени.
Во рту ощущался привкус крови. Щека горела. Нет, не болела, а, скорее, онемела.
Юноша что-то сказал остальным, размахивая руками, словно просил одобрения.
Тот, что был с шипами на голове, серьезно кивнул и открыл рот для ответа, но тут его голова отлетела.
Стоявший рядом с ним повернулся, но замешкался из-за украшавших голову палок. Меч Трясучки отрубил ему руку чуть выше локтя и глубоко вонзился в грудь. Кровь хлынула ручьем. Не издав ни звука, духолюд повалился навзничь, увлекая за собой застрявший в ребрах меч.
Дикарь со шрамами на лице прыгнул на Трясучку, размахивая кулаками, схватился за щит. Они топтались по поляне, разбрасывая ногами тлеющие угли костра.
Все это произошло за считаные мгновения — вдох или два. А потом юнец снова ударил Темпла по голове. Нечестно до смешного… Будто главного врага. Праведное возмущение подняло Темпла с земли. Трясучка поставил духолюда со шрамами на щеках на колени и долбил по голове окрайком щита. Мальчишка в который уже раз ударил Темпла, но тот устоял, сграбастав за увешанную косточками рубаху прежде, чем подкосились ноги.
Они упали, тыча друг в дружку кулаками и царапаясь. Темпл оказался снизу, но, сцепив зубы, сунул большой палец в ноздрю духолюда, отталкивая его. При этом он не размышлял, как это все глупо и бессмысленно, хотя в глубине души понимал, что умелые бойцы наверняка философствуют после драки, а не во время ее.
Духолюд приподнялся, крича на своем непонятном языке, и они покатились под гору, между деревьями. Темпл колотил юнца в расквашенный нос сбитыми кулаками, визжал, когда тот перехватил его руку и укусил. А потом вдруг лес исчез, оставалась только ровная земля, шум бегущей воды стал очень громким, и опора исчезла, а они полетели вниз. Темпл смутно припомнил слова Трясучки об овраге.
Ветер свистел, чувство тяжести исчезло. Внезапно возникли камни, листья и белая пена на воде. Темпл отпустил духолюда, оба падали без звука. Происходящее казалось невероятным. Будто во сне. Сейчас — «Бац!», проснешься, а ты снова в Роте…
«Бац!» получился, когда они достигли воды.
По счастливой случайности, Темпл падал вниз ногами. Он окунулся с головой, холод охватил его плотным коконом, ревущая вода сдавила, закрутила, растягивая едва ли не в пять сторон одновременно. Казалось, руки сейчас вывернет из суставов. Поток кружил его, будто беспомощный лист.
На миг его голова вынырнула на поверхность. В лицо ударили брызги. Темпл судорожно втянул воздух и снова ушел под воду. Что-то твердое ударило в плечо. Мелькнуло небо. Конечности отяжелели, возникло искушение сдаться и утонуть. Темпл никогда не был истинным бойцом.
Рядом мелькнуло бревно-плавник, без коры, отбеленное, словно кость, солнцем и водой. Темпл вцепился в него, словно в последнюю надежду на спасение души. Легкие горели огнем. Почти целое дерево! Ствол с остатками веток, торчащими во все стороны. Темплу удалось забросить на него грудь, кашляя и отплевываясь, прижимаясь щекой к гнилой древесине.
Он дышал. Один-два вдоха. Час. Сотню лет…
Вода, щекоча, омывала его. Приложив немало усилий, Темпл поднял голову и посмотрел в небо. Облака мчались по глубокой, насыщенной синеве.
— И ты думаешь, мать твою, что это похоже на шутку? — успел он каркнуть, прежде чем волна плеснула в рот холодной водой.
Ну, ладно, значит, не шутка. Темпл замер без движения. Слишком усталый и измученный болью, чтобы шевелиться. Ну, хотя бы течение успокоилось. Река стала шире, берега ниже, полого сбегая к гальке у воды.
Темпл позволил событиям развиваться так, как будет им угодно. Полностью положился на Бога, поскольку больше положиться было не на кого. Небеса помогут.
Хотя надеялся на другое.
— Стоять! — орала Шай. — Стоять!
Может, тому виной шум реки или они чувствовали, что она в своей жизни достаточно грешила, но волы, как обычно, пропустили приказ мимо ушей и упрямо продолжали тянуть на глубину. Проклятые безмозглые наглые твари. Если им втемяшилось что-то в головы, то не вышибить никакими силами. А вдруг таким образом жизнь, не слишком довольная ее поступками, предлагала Шай взглянуть на себя со стороны?
— Стоять, я сказала! Ублюдки вы такие!
Она вцепилась ногами в промокшее седло, пару раз обернув веревку вокруг правого предплечья, и тянула изо всех сил. Второй конец был крепко-накрепко привязан к ярму на шее вола. Веревка туго натянулась, разбрызгивая воду. Одновременно Лиф загнал своего конька в реку с другой стороны и щелкнул кнутом. Оказалось, что парень — отличный погонщик. Один вол из передней пары обиженно фыркнул, но развернул широкий нос поперек стремнины, к изрезанной колесами галечной отмели на том берегу, где уже сгрудилась половина Братства.
Миссионер Ашджид стоял в толпе, молитвенно воздев руки к небу, словно его работа была самой важной, и молил небеса утихомирить воду. Шай не замечала, чтобы наступило успокоение. Ни реки, ни ее самой, черт дери!
— Прямо, прямо держи! — рычал Свит, осадив обтекающую лошадь на намытом островке. Он снова решил отдохнуть. Аж зло брало, как часто.
— Прямо держи! — звучал позади голос Маджуда, вцепившегося в козлы фургона так сильно, что удивительно — как еще не оторвал.
Похоже, он боялся воды, что весьма удивительно для первопроходца.
— А как вы думаете, старые ленивые мудаки, я чем занимаюсь? — прошипела Шай, толкая пятками усталую лошадь и с силой дергая за веревку. — Жду, пока нас в море смоет?
Такой исход не казался невероятным. Они собирали волов в упряжки по шесть, восемь или даже двенадцать голов и впрягали в самые тяжелые повозки, но все равно беспокойства хватало. Если фургоны не срывались на стремнину, угрожая уплыть, то, напротив, застревали в глине на отмелях.
Вот, к примеру, как один из фургонов Бакхорма только что. Теперь Лэмб, забравшись в воду по пояс, приподнимал его заднюю ось, а Савиан, свесившись с коня, лупил по крупу переднего вола. Причем так старался, что Шай забеспокоилась — сохранит ли несчастное животное целыми кости. Но в конце концов фургон тронулся, а Лэмб устало вскарабкался в седло. Если тебя зовут не Даб Свит, то тяжелой работы тебе хватит с избытком.
Но работа никогда не пугала Шай. С раннего детства она поняла — получив задание, следует посвятить себя его решению. Так и время летит незаметно, и по шее не получишь. Потому она усердно трудилась в юном возрасте, будучи на побегушках, на ферме, уже зрелой женщиной, а в промежутке — грабила людей и чертовски в этом преуспела, хотя тут уж лучше промолчать. Теперь ее работой стали поиски брата и сестры, но поскольку судьба подбросила переправу через реку на волах, Шай полагала, что приложит к тому все усилия, невзирая на вонь, усталость в дрожащих руках и заливающуюся в задницу воду.
Наконец она выбралась на островок. Животные обтекали и пыхтели, под колесами хрустела галька. Лошадь под Шай дрожала, и это была уже вторая за сегодняшний день.
— И это гребаный брод, по-твоему? — перекрикивая рев воды, спросила она у Свита.
Он усмехнулся, сморщив обветренное лицо.
— А как бы ты это назвала?
— Течением, таким же, как и везде, пригодным для того, кто хочет утопиться.
— Надо было сказать, что ты не умеешь плавать.
— Я-то могу, но из сраного фургона лосось никакой, зуб даю.
— Ты разочаровываешь меня, девочка, — легонько двинув пяткой, развернул коня Свит. — Я думал, ты любишь приключения!
— Чтоб по своей воле? — Она повернулась к Лифу: — Ты готов?
Парень кивнул.
— А ты?
Маджуд слабо махнул рукой.
— Боюсь, я никогда не буду готов. Пойдем, пойдем…
Вновь потуже обмотав руку веревкой, Шай представила себе лица Ро и Пита и отправилась следом за Свитом. Холод охватил ее лодыжки, потом бедра. Волы пристально вглядывались в противоположный берег. Лошадь фыркала и трясла головой — никому не хотелось стать мокрее, чем раньше.
— Легче, легче! — командовал Лиф, размахивая кнутом.
Им оставалась последняя, самая глубокая, протока. Вода бурлила вокруг волов, вспениваясь белыми бурунами выше по течению. Шай натягивала веревку, заставляя упряжку войти в воду наискось, чтобы не смыло с выбранного направления. Фургон трясло и раскачивало. Вначале под водой скрылось днище, потом и оси больших колес, а вскоре и сам он наполовину поплыл. Весьма дерьмовая лодка из повозки.
Вдруг один из волов потерял опору под ногами — вытянул шею, стараясь изо всех сил удержать ноздри над водой. За ним — второй. Выпученные глаза испуганно вращались. Веревка натянулась. Шай обмотала ее еще туже и всем весом налегла. Пенька соскользнула с перчатки, больно врезаясь в кожу предплечья.
— Лиф! — зарычала Шай сквозь зубы. — Гони их…
Один из передней упряжки поскользнулся, лопатки ходуном заходили под землисто-серой шкурой. Он развернулся вправо, сбивая с ног напарника. Река потащила их в сторону. Веревка дернулась, едва не вырвав руку Шай из сустава, а ее саму из седла, прежде чем она успела сообразить, что же происходит.
Теперь передние волы барахтались и постепенно стягивали на глубину следующую пару, а Лиф орал и стегал наотмашь кнутом. Точно так же он мог бы лупить реку, которой, впрочем, и так доставалось большинство ударов. Шай тянула, напрягая все силы. С таким же успехом она могла бы увлекать за собой дюжину мертвых волов. Кстати, именно такими они скоро и станут.
— Мать вашу! — выдохнула она.
Веревка внезапно соскользнула с руки, виток за витком обжигая кожу. Кровь смешалась с водяными брызгами, оседая на лице и мокрых волосах. Испуганно мычали волы. Испуганно стенал Маджуд.
Фургон полз боком — вот-вот поплывет. Опасно накренился. Вожак упряжки нащупал копытом дно, а Савиан гнал его, рыча от ярости. Шай откинулась назад и тянула, тянула, тянула… Веревка рвалась из рук. Лошадь дрожала. Мелькнул далекий берег. Люди кричали и махали руками. Их голоса, свое хриплое дыхание, мычание животных — все смешалось у нее в голове.
— Шай!
Голос Лэмба. И сильное плечо рядом. Теперь она знала, что может разжать ладонь.
Как тогда, когда она упала с крыши сарая и Лэмб поднял ее: «Все хорошо. Тише, тише». Солнце, пробивающееся через веки, вкус крови во рту… Но страха не оставалось. И много позже, через несколько лет, он перевязывал ожоги на ее спине: «Ничего, скоро пройдет…» А когда она возвращалась домой после тех черных лет, не зная, кого или что там встретит, то увидела его, сидящего на крыльце с той же улыбкой, что и обычно: «Хорошо, что ты вернулась». Как будто она уезжала ненадолго. И крепкие объятия, от которых она почувствовала скапливающиеся на ресницах слезы…
— Шай?
— Ох…
Лэмб усадил ее на берег. Вокруг мелькали расплывчатые лица.
— Ты в порядке, Шай? — кричал Лиф. — Она в порядке?
— Отойдите от нее!
— Дайте ей воздуха!
— Я дышу… — проворчала она, отмахиваясь от доброжелательных рук и пытаясь сесть, хотя понятия не имела, что из этого получится.
— Может, тебе лучше посидеть немного? — спросил Лэмб. — Тебе надо…
— Все хорошо, — отрезала она, подавив желание блевать. — Пострадала моя гордость, но ничего — заживет. — В конце концов, там хватало шрамов. — И рука поцарапана. — Стянув зубами перчатку, она вздрогнула — каждый сустав правой руки пульсировал болью — и зарычала, попытавшись пошевелить дрожащими пальцами. Свежий ожог от веревки обвивался вокруг предплечья, как змея вокруг ветки.
— Выглядит плохо! — Лиф хлопнул себя по лбу. — Моя вина! Если бы я…
— Нет ничьей вины. Только моя. Я должна была отпустить гребаную веревку.
— Я один из тех, кто благодарит тебя, что не отпустила. — Маджуд только теперь отцепил закостеневшие на сиденье пальцы. Он накинул одеяло на плечи Шай. — Пловец из меня никудышный.
Шай покосилась на него, но тут в горле опять запершило, и она уставилась в мокрую гальку прямо перед собой.
— А ты не задумывался, что путешествие через двадцать рек без мостов может быть ошибкой?
— Всякий раз, как только мы пересекаем одну из них. Но что делать торговцу, который чует запах прибыли на том берегу? И хотя я терпеть не могу опасности, но прибыль все-таки люблю сильнее.
— Это то, что нам нужно. — Свит водрузил шляпу на голову и замер напротив. — Побольше корыстолюбия! Отлично! Так, представление окончено, она еще жива! Распрягайте волов и обратно. Оставшиеся фургоны через реку не перелетят.
Корлин с сумкой в руках протиснулась между Лэмбом и Лифом. Опустилась на колени рядом с Шай, беря ее за руку и взглядом заставляя замолчать. У нее было такое выражение, будто она точно знала, что правильно, и никому и в голову не могло прийти переспросить.
— С тобой все будет хорошо? — спросил Лиф.
— Можете продолжать, — отмахнулась Шай. — Все идите работать.
Она знала, что когда много людей начинает ее жалеть, то ей становится неловко до свербежа в заднице.
— Ты уверена? — Лэмб глядел на нее сверху вниз и от этого казался еще больше.
— Должна заметить, что у всех вас есть занятия более важные, чем мешать мне, — бросила Корлин, уже осматривая раны.
Они убрались в сторону брода. Лэмб кинул последний сочувственный взгляд через плечо. Корлин принялась перевязывать предплечье Шай быстрыми уверенными движениями, не тратя времени попусту и очень умело.
— Думала, они так и будут торчать здесь… — Вытащив из сумки маленькую бутылочку, Корлин сунула ее Шай.
— Вот это — лечение что надо! — Шай сделала осторожный глоток и поджала губы от крепкого напитка.
— А почему оно должно быть плохим?
— Всегда поражалась, что некоторые не могут сами себе помочь.
— Верно подмечено. — Корлин оглянулась на брод, где катили вручную ветхий фургон Джентили к дальнему берегу. Один из старичков-старателей махал тощей рукой, когда колесо завязло на отмели. — Не все они годятся для такого путешествия.
— Я думаю, большинство из них неплохие люди.
— Когда-нибудь ты построишь лодку, соберешь всех хороших людей, и поглядим, как она поплывет.
— Пробовала. Я утонула вместе с ними.
Уголок рта Корлин дернулся.
— Почему-то мне кажется, что я была в том плавании. Ледяная вода, не правда ли? — Лэмб присоединился к Савиану. Два старика напряглись, и от их усилий фургон сдвинулся с места. — Видишь, как много в этих диких краях сильных мужчин. Трапперы и охотники проводят под крышей не больше одной ночи за век. Эти люди свиты из дерева и кожи. И все-таки, мне кажется, я не видела мужчин сильнее, чем твой отец.
— Он мне не отец, — буркнула Шай и добавила: — Твой дядя тоже не из слабаков.
Корлин отрезала бинт резким взмахом маленького ножа.
— Может, нам разогнать волов и заставить этих двоих старых ублюдков таскать фургоны?
— Пожалуй, скорость передвижения увеличилась бы.
— Думаешь, Лэмб даст запрячь себя в хомут?
— Да легко. Но не знаю, как Савиан отнесется к кнуту.
— Боюсь, кнут об него сломается.
Фургон наконец-то освободился и поехал. Старый кузен Джентили вертелся на козлах. А позади, на мелководье, Савиан похлопал Лэмба по плечу.
— Похоже, они сдружились, — заметила Шай. — Эти два молчуна.
— Ах, это молчаливое братство ветеранов.
— Почему ты думаешь, что Лэмб — ветеран?
— Да по всему. — Корлин осторожно сколола бинт булавкой. — Готово! — Она повернулась к мужчинам, брызгающимся водой, и внезапно тревожно воскликнула: — Дядя! Твоя рубашка!
Скромность, доведенная до безумия. Переживать о порванном рукаве, когда половина компании разделись до пояса, а парочка вообще сверкала голыми задницами. Но когда Савиан резко дернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, Шай мельком увидела его голое предплечье. Кожу покрывали иссиня-черные вытатуированные письмена.
И какой смысл спрашивать — ветераном чего он был? Мятежник. Вероятнее всего, он сражался в Старикленде, а теперь скрывался, поскольку их преследовала Инквизиция Его Величества, насколько слышала Шай.
Она подняла взгляд — Корлин смотрела на нее. Ни одной не удалось скрыть мысли.
— Подумаешь, рубашка порвалась, делов-то…
Но Корлин прищурила синие глаза, а Шай вспомнила, что у нее по-прежнему в руке нож, и ощутила потребность очень тщательно подбирать слова.
— Я хотела сказать, что у каждого из нас в прошлом одна-две прорехи. — Шай вернула бутылку и медленно выпрямилась. — И у меня достаточно хлопот, чтобы не совать пальцы под чужие латки. Их дела касаются только их самих.
Корлин отпила из горлышка, глядя на Шай поверх бутылки.
— Отличная привычка.
— А это — отличная повязка, — ответила она, пошевелив пальцами и улыбаясь. — Не припомню, чтобы меня перевязывали лучше.
— А что, частенько приходилось?
— Резали часто, но, по большей части, я оставляла их заживать просто так. Наверное, потому, что никто не спешил меня перевязать.
— Грустная история.
— О! Пересказать их — дня не хватит. — И вдруг Шай прищурилась, глядя на реку. — Что это?
К ним медленно плыло засохшее дерево, попав в ловушку на отмели. Космы перемешанной с пеной травы нависли на его ветвях. К стволу еще что-то прицепилось. Даже кто-то — в воде шевелились ноги. Шай сбросила одеяло и поспешила на берег. Вошла в воду, задрожав от холода.
Добрела до дерева и схватилась за ветку. Вздрогнула, когда боль пронзила все суставы ее правой руки, отдаваясь в ребрах, и была вынуждена взяться левой.
На стволе путешествовал мужчина. Он лежал ничком, поэтому Шай не могла видеть лицо, только шапку темных волос, а задравшаяся рубаха открывала кусок голой коричневой спины.
— Забавная рыбешка, — сказала Корлин, стоявшая на берегу, уперев руки в бока.
— Может, хватит шуточки шутить? Помоги мне вытащить его.
— А кто он?
— Гребаный император гурков! Откуда мне знать?
— А мне хотелось бы знать.
— Так давай вытащим и спросим.
— Не было бы слишком поздно.
— Когда его унесет в море, конечно, будет поздно.
Корлин неприятно цыкнула зубом и сошла с берега в реку, не замедлив шаги.
— Если он — убийца, это будет на твоей совести.
— Согласна.
Вдвоем они вцепились в дерево и вытащили его вместе с грузом, вспахав обломками ветвей галечник на отмели. Отступили, приглядываясь. Промокшая рубашка Шай прилипала к животу с каждым вдохом.
— Ну, ладно, — Корлин наклонилась, поудобнее берясь за человека. — Держи свой нож наготове.
— Он у меня всегда наготове.
Корлин рывком перевернула приплывшего на спину, при этом одна его нога шлепнула по воде.
— Ты представляешь, как должен выглядеть император гурков?
— Пожалуй, он упитанней, — пробормотала Шай, глядя на тощее тело, жилистую шею и заостренные скулы — одна из них с уродливой раной.
— И наряжен лучше… — добавила Корлин, рассматривая драные лохмотья, служившие незнакомцу одеждой, и единственный уцелевший башмак. — И, пожалуй, постарше. — Этому было где-то чуть-чуть за тридцать — редкие седые волосы на голове и темная щетина на щеках.
— И не такой искренний, — Шай с трудом подобрала это слово для описания его лица. Он казался почти мирным, несмотря на рану. Как будто только что закрыл глаза, чтобы поразмышлять над окружающим миром.
— С большинством искренне выглядящих ублюдков надо держать глаза на затылке, — Корлин склонила голову к одному плечу, потом к другому. — Но он хорошенький. Для топляка.
Наклонившись, она приложила ухо к его рту, послушала и уселась на корточках, продолжая рассматривать находку.
— Он живой? — спросила Шай.
— Есть только один способ проверить. — Корлин дала незнакомцу пощечину и довольно жестко.
Открыв глаза, Темпл увидел лишь слепящий яркий свет.
Рай!
Но почему в Раю так больно?
Значит, Ад?
Но в Аду должно быть жарко.
А все его тело сводило от холода.
Решив приподнять голову, он понял, что для это требуется слишком большое усилие. Попытался пошевелить языком — ничуть не лучше. Призрачный силуэт, окруженный сияющим ореолом, появился в поле зрения. Как же больно глазам…
— Боже? — каркнул Темпл.
От пощечины в голове загудело, щека вспыхнула, но в глазах прояснилось.
Нет, не Бог.
Во всяком случае, его изображали не так.
Бледнокожая женщина. Не старая, но Темпл чувствовал, что жизненного опыта ей не занимать. Длинное угловатое лицо, обрамленное рыже-каштановыми волосами, отчего казалось еще длиннее, мокрые щеки и потрепанная шляпа, вся покрытая солевыми разводами. Подозрительный суровый взгляд. Искривленные презрительно губы. Причем морщинки в уголках рта говорили, что это ее привычная гримаса. Она выглядела привычной к тяжелой работе и нелегкому выбору, но россыпь веснушек на переносице слегка смягчала внешнюю суровость.
Позади мелькнуло лицо второй женщины. Постарше, более круглое. Короткие волосы взъерошены ветром, и синие глаза, выглядевшие так, будто их уж точно ничто и никогда не взъерошит.
Обе женщины промокли. Так же, как и Темпл. Так же, как и галька под ним. Он слышал плеск волны за спиной, крики людей и животных. Оставалось лишь одно объяснение, пришедшее не сразу и путем доказательств от противного.
Он все еще жив.
И эти две женщины, возможно, заметили слабую, расплывчатую улыбку, которую он выдавил в последнее мгновение.
— Привет… — проблеял Темпл.
— Меня зовут Шай, — сказала та, что помладше.
— Ну, и зря, — ответил Темпл. — Мне кажется, мы знакомы уже давно.
В данных обстоятельствах шутка показалась ему отменной, но она и не подумала улыбнуться. Люди редко веселятся над шутками, связанными с их именами. В конце концов, они слышали их тысячи раз.
— Меня зовут Темпл, — сказал он, пытаясь приподняться.
В этот раз сумел опереться на локоть, прежде чем сдался обессиленный.
— Нет, не император гурков, — почему-то пробормотала та, что постарше.
— Я… — Он на миг задумался, соображая, кто же он сейчас. — Законник.
— Отсюда и его искренность.
— Не догадывалась, что увижу законника так близко, — заметила Шай.
— А что, очень хотелось?
— До сих пор не слишком.
— Я выгляжу сейчас не лучшим образом. — С помощью женщин Темплу удалось сесть, заметил, что Шай держит одну ладонь на рукояти ножа, и слегка заволновался.
Весьма внушительного, судя по ножнам, а сурово сжатые губы давали понять, что она не постесняется им воспользоваться.
Темпл решил не делать резких движений. Это оказалось нетрудно, плавные тоже давались с трудом.
— И как законник угодил в реку? — спросила старшая женщина. — Дал плохой совет клиенту?
— Это хорошие советы обычно ставят нас в затруднительное положение. — Темпл попробовал еще одну улыбку. Раньше ведь получалось… — А ты не сказала, как тебя зовут.
— Не сказала. — Она не стала мягче. — Значит, тебя не сбросили?
— Ну, мы… Я и еще один человек сбросили друг друга.
— А что теперь с ним?
— Где он сейчас?
— Где-то плывет, а где — не знаю, — Темпл беспомощно пожал плечами.
— Оружие есть?
— У него даже обуви нет, — вмешалась Шай.
Темпл глянул на свои босые ноги, худые — кожа да кости, и пошевелил пальцами.
— Обычно я носил с собой маленький нож… Но он не всегда приносил мне удачу. Думаю, справедливости ради стоит отметить — у меня была очень плохая неделя.
— В какие-то дни нам везет, — Шай протянула ему руку, помогая подняться. — В какие-то — нет.
— Ты уверена? — спросила ее напарница.
— А у нас есть выбор? Может, кинем его обратно в воду?
— Слыхала я предложения и похуже.
— Тогда можешь оставаться здесь.
Шай перекинула руку Темпла себе через шею и подняла-таки его на ноги.
Боже, как все болело. Голова была, как дыня, по которой кто-то ударил молотком. Боже, как он замерз. Вряд ли было бы холоднее, если бы он умер в реке. Боже, какая слабость. Его колени дрожали так сильно, что он, казалось, мог слышать, как они шлепают по мокрым штанинам. И хорошо, что Шай позволила на себя опереться. Уж она не производила впечатление готовой грохнуться в обморок. Ее плечо под его рукой давало опору, как скала.
— Спасибо! — совершенно искренне сказал он. — Огромное спасибо.
Темпл всегда чувствовал себя лучше, когда рядом находился кто-то сильный, о кого можно опереться. Так вьющийся цветок находит прочную опору в соседнем дереве. Певчая птичка усаживается на рог быка. Ну, или пиявка, которая присасывается к конской заднице.
Они вскарабкались на берег. Его ноги — и босая, и обутая — скользили по грязи. За спиной через реку перегоняли коров, всадники наклонялись в седлах, махали шляпами и веревками. Выкрикивали команды. Животные сбивались в кучу, плыли, карабкаясь друг на друга и поднимая тучи брызг.
— Добро пожаловать в наше маленькое Братство, — усмехнулась Шай.
Люди, скот и фургоны скучились неподалеку от реки, укрываясь от ветра за рощей. Кто-то рубил деревья, чтобы чинить имущество. Кто-то старался напялить ярмо на упрямых волов. Некоторые переодевались в сухую одежду взамен промокшей, и загар резко выделялся на их руках. Парочка женщин установили котел над костром и мудрили с похлебкой, от запаха которой в животе Темпла мучительно заурчало. Двое детей развлекались, гоняя по кругу трехногую собачку.
Он прилагал все усилия, чтобы улыбаться, кивать и заслужить всеобщее расположение, пока Шай помогала ему пройти сквозь толпу, поддерживая сильной рукой за подмышки, но снискал лишь несколько хмурых любопытных взглядов. Люди сосредоточились на работе. Все они нацелились получить прибыль из неприветливой новой земли, меняя одну каторгу на другую. Темпл вздрогнул, но уже не от боли и холода. Когда он примкнул к Никомо Коске, это было еще и от нежелания впрягаться в новый тяжелый труд.
— Куда направляется Братство? — спросил он, надеясь не услышать такие названия, как Сквордил или Эверсток, вовсе не имея желания вторично встречаться с их обитателями.
— На запад, — ответила Шай. — Прямиком через Дальнюю Страну, в Криз. Устраивает?
Темпл никогда не слышал о Кризе. И это в его глазах стало наилучшей рекомендацией этому городу.
— Куда угодно, кроме тех мест, откуда я прибыл. Запад подходит как нельзя лучше. Если ты меня возьмешь с собой.
— Это не мне решать, а во-он тем старым ублюдкам.
Их было пятеро, стоявших особняком в голове обоза. Темпл слегка заволновался, увидев, что самая старшая из них — женщина-духолюдка, высокая, с худым лицом, жестким, как кожаное седло, и пронзительным взглядом синих глаз, устремленных сквозь Темпла к далекой линии горизонта. Рядом с ней кутался в огромную шубу щуплый старик с лохматой седой бородой и нечесаными волосами, с парой ножей и охотничьим мечом в украшенных золотом ножнах на поясе. Он кривил рот, будто выловленный из воды человек — несмешная шутка, но вежливость не позволяет ему хмуриться.
— Это — знаменитый первопроходец Даб Свит и его напарница — Кричащая Скала. А это — глава нашего веселого Братства Абрам Маджуд. — Лысый сухопарый кантик, чье лицо состояло из немыслимого количества углов, но выделявшиеся на нем глаза смотрели вдумчиво и оценивающе. — Это — Савиан. — Высокий мужчина с серой щетиной и взглядом, как кувалда. — А это… — Шай замешкалась, будто стараясь подобрать правильное слово. — Это — Лэмб.
Лэмбом оказался здоровенный старик-северянин, слегка сутулый, как если бы он пытался выглядеть меньше ростом. Благодаря отсутствию кусочка уха и обилию шрамов складывалось впечатление, что на его лице долгое время молотили пшеницу. Темплу захотелось поежиться при взгляде на этот богатый арсенал рубцов и переломов, но он повел себя как опытный человек, каким и являлся на самом деле, и улыбнулся этому сборищу старых пердунов, ищущих приключений, будто бы увидел самое богатое собрание произведений искусств.
— Господа и… — Он глянул на Кричащую Скалу, подумал, что слово не вполне подходит, но деваться было некуда. — Дама… Повстречаться с вами — великая честь для меня. Меня зовут Темплом.
— Болтает складно, — пророкотал Савиан, будто занося в список неблагонадежных. — Где ты его нашла?
Благодаря своим злоключениям Темпл научился мгновенно распознавать человека опасного, а потому решил, что этого типа он будет опасаться.
— Выловила из реки, — ответила Шай.
— А почему не сбросила обратно?
— Наверное, не хотела убивать.
Савиан перевел на Темпла твердый, как кремень, взгляд и пожал плечами.
— Зачем убивать? Просто дала бы ему утонуть.
Воцарилось молчание, за время которого Темпл чувствовал, как ветер выстуживает его мокрые штаны, а пять старейшин рассматривали его — каждый со своей колокольни, но со смесью презрения и подозрительности.
— Откуда ты приплыл, Темпл? — первым заговорил Маджуд. — Похоже, ты родился далеко от этих мест.
— Не далее, чем вы, уважаемый. Я родом из Дагоски.
— О! Некогда чудесный город для торговли, хотя со времени разорения Компании Торговцев Специями он стал хуже. И как уроженец Дагоски оказался здесь?
Когда приходится постоянно скрывать прошлое, это начинает напрягать. Почему все так и норовят порыться в нем?
— Я вынужден признаться… Я связался с плохими людьми.
— Это случается даже с лучшими из нас, — Маджуд широким жестом указал на спутников.
— Разбойники? — спросил Савиан.
И даже хуже.
— Солдаты, — ответил Темпл, пытаясь избежать прямого обмана и выставить себя в лучшем свете. — Я бросил их и ушел. На меня напали духолюды. В драке мы скатились по склону в… в овраг. — Он осторожно потрогал разбитую щеку, вспоминая ужасный миг, когда исчезла земля. — А потом долго летели в воду.
— Это бывает, — заметил Лэмб, глядя вдаль.
Свит выпятил грудь и поддернул ремень.
— Где именно ты наткнулся на духолюдов?
— Где-то выше по течению, — пожал плечами Темпл.
— Как давно? Сколько их было?
— Я видел четверых. Случилось все на рассвете, с тех пор я все время плыл.
— Это могло быть в двадцати милях к югу… — Свит и Кричащая Скала многозначительно переглянулись. В его взгляде проскальзывало беспокойство, она же сохраняла каменную неподвижность лица. — Лучше всего будет, если мы отправимся туда и посмотрим на месте.
— Хм… — промычала старуха.
— Предвидите опасность? — спросил Маджуд.
— Всегда. Только тогда тебя ждут приятные разочарования. — Проходя между Лэмбом и Савианом, Свит похлопал их по плечам. — Отличная работа на переправе. Надеюсь быть столь же полезным, когда доживу до ваших лет. — Шлепок достался и Шай. — И ты тоже, девочка. В следующий раз просто бросай веревку, хорошо?
Только тогда Темпл заметил окровавленную повязку на ее безвольной руке. Да, он редко принимал близко к сердцу чужие раны.
— Я полагаю, — Маджуд улыбнулся, хвастаясь золотым зубом, — ты хотел бы путешествовать вместе с нами, с Братством?
— Очень хотел бы, — вздохнул с облегчением Темпл.
— Каждый из примкнувших к нам или платит за проезд, или привносит какие-то умения.
— А! — тут же разочаровался Темпл.
— Ты владеешь каким-то ремеслом?
— И даже несколькими… — Он быстренько выбрал в уме те из них, упоминание о которых не грозило немедленным купанием в реке. — Ученик священника, лекарь-любитель…
— У нас есть лекарь, — сказал Савиан.
— Священник, к сожалению, тоже, — добавила Шай.
— Мясник.
— У нас есть охотники, — возразил Маджуд.
— Плотник.
— По фургонам?
— Нет, дома строил…
— Зачем нам тут дома? А твоя последняя работа?
Вряд ли наемник сможет завоевать расположение.
— Стряпчий, — проговорил он, внезапно осознав, что ничего и не выиграл на самом деле.
Уж не дружбу Савиана, это точно.
— Здесь нет иных законов, кроме тех, что люди сами устанавливают.
— Умеешь управлять волами? — спросил Маджуд.
— Боюсь, что нет.
— Пасти коров?
— Сожалею, но нет.
— Ухаживал за лошадьми?
— Ну, за одной…
— Опыт в сражениях? — это опять Савиан.
— Очень маленький, но и тот гораздо больше, чем хотелось бы. — Темпл боялся, что этот допрос выставляет его не в лучшем свете, если это вообще возможно. — Но… Я хочу начать жизнь с начала, упорно трудиться, как любой мужчина или женщина здесь, и… я очень хочу учиться. — Закончив речь, он задумался — удавалось ли ему раньше вместить в одну фразу столько вымысла?
— Желаю тебе успеха в обучении, — сказал Маджуд. — Но обычные путешественники платят по сто пятьдесят марок.
На миг воцарилась тишина, за время которой все, в том числе и Темпл, прикидывали — найдется ли означенная сумма?
— Кажется, у меня немного не хватает, — он похлопал себя по сырым карманам.
— И сколько же?
— Ровно сто пятьдесят марок.
— Ты позволил нам ехать бесплатно, и, как мне кажется, мы отработали сполна, — вмешалась Шай.
— Ту сделку заключал Свит, — Маджуд скользнул взглядом по Темплу, и тот понял, что пытается спрятать босую ногу позади обутой, но без особого успеха. — По крайней мере, каждый из вас имел по два сапога. А этому потребуется одежда, обувь, лошадь. Мы не можем себе позволить принимать каждого нищего, который попадется на дороге.
Темпл моргнул, не до конца понимая, к чему ведет торговец.
— К чему ты ведешь? — спросила Шай.
— Оставим его у брода, пусть дожидается Братство с другими требованиями.
— Или очередных духолюдов, я думаю?
— Если бы дело касалось только меня! — воздел руки Маджуд. — Но я вынужден принимать во внимание чувства моего компаньона Карнсбика. А его сердце словно из стали, если дело касается выгоды. Мне очень жаль… — И он выглядел, будто, и правда, сочувствовал, но при этом не собирался изменять решение.
Шай искоса глянула на Темпла. Все, что ему оставалось, — как можно искреннее встретить ее взгляд.
— Вот дерьмо! — Шай уперлась кулаками в бока, на миг запрокинула голову к небу, а потом, оттопырив нижнюю губу, прижала язык к дырке между передними зубами и сплюнула. — Тогда я оплачу за него.
— Правда? — брови Маджуда полезли на лоб.
— Правда? — спросил Темпл, не менее потрясенный.
— Не сомневайтесь, — бросила она. — Деньги хочешь прямо сейчас?
— О, не волнуйся, — едва заметно улыбнулся Маджуд. — Я знаю твое отношение к расчету.
— Мне это не нравится, — проворчал Савиан. — Этот ублюдок может быть кем угодно.
— Ты тоже, — ответила Шай. — Я понятия не имею, чем ты занимался в прошлом месяце и чем займешься в следующем. И я твердо знаю — это не мое дело. Я оплачу проезд, и он остается. Если тебе не нравится, можешь сам сплавляться по течению, как тебе? — Шай сверкнула глазами прямо в каменное лицо Савиана, и Темпл решил, что она нравится ему все больше и больше.
— А что на это скажешь ты, Лэмб? — Савиан скривил тонкие губы.
Старый северянин медленно смерил взглядом Темпла, потом Шай и снова Темпла. Казалось, он все делает очень медленно.
— Я считаю, что попытку нужно давать каждому.
— Даже тем, кто не достоин?
— В особенности им.
— Вы можете мне доверять, — сказал Темпл, глядя на стариков самым серьезным взглядом из своего арсенала. — Я не подведу, обещаю. — След из его нарушенных клятв тянулся через половину Земного Круга, в конце концов. Одним больше, одним меньше — какое это может иметь значение для пропуска на небеса?
— Говорить — не значит выполнять, не правда ли? — Савиан подался вперед, сузив глаза еще сильнее, хотя, казалось бы, куда еще? — Я буду следить за тобой, парень.
— Для меня это великая честь, — пискнул Темпл, потихоньку отступая — Шай уже уходила, а он хотел догнать ее.
Поравнявшись с ней, он сказал:
— Я очень благодарен. Нет, в самом деле. Не знаю, что и сделать, чтобы рассчитаться…
— Вот и вернешь все деньги.
— Да, — откашлялся он. — Конечно…
— И еще четверть суммы сверху. Я не занимаюсь благотворительностью.
Вот теперь она понравилась ему гораздо меньше.
— Да-да, я понимаю. Всю сумму и сверху одну четверть. Не менее честно, чем на рынке. Я всегда плачу свои долги. — Ну, кроме денежных, пожалуй.
— Ты в самом деле хочешь чему-то учиться?
— Да! — Хотя, если честно, ему хотелось все забыть.
— И согласен так же вкалывать, как и любой человек в Братстве?
Судя по пыльным, потным и вконец замученным лицам, попадающихся навстречу, это он пообещал очень опрометчиво.
— Да!
— Ладно. Работу я для тебя подыщу, можешь не беспокоиться.
В жизни Темпл волновался о многих вещах, но нехватка каторжного труда не входила в список.
— Я жду… Я хочу начать как можно скорее…
Он отчетливо осознал, что вытащил шею из одной петли только для того, чтобы сунуть ее в новую. Хотя, если смотреть без предубеждений, вся его жизнь, представлявшая собой череду непрерывных побегов, состояла из последовательности петель, которые по большей части он сам себе свил. Но свитые своими руками петли удушают ничуть не хуже других.
Шай задумалась, поглаживая раненую руку.
— Возможно, у Хеджеса найдется подходящая одежда… У Джентили есть старое седло, но еще вполне годное, а у Бакхорма найдется мул на продажу.
— Мул?
— Если мул, мать твою, для тебя недостаточно круто, можешь валить до Криза на своих двоих.
Темпл подумал, что вряд ли он сумеет шагать так же долго, как и мул, а потому через силу улыбнулся. Ничего, он отомстит ей сполна. Если не деньгами, то утонченной издевкой.
— Я буду преисполнен благодарностью за каждый миг пребывания на спине этого благородного животного, — выдохнул он.
— Благодарность — это то, что ты должен чувствовать, — отрезала она.
— Обещаю, — кивнул он.
— Ладно, — согласилась Шай.
— Ладно. — И после молчания. — Ладно…
— Нет, какова страна, а?
— Как по мне, так ее до хрена и больше, — скривился Лиф.
Свит раскинул руки и втянул носом воздух, будто намереваясь всосать весь мир вокруг.
— Это — Дальняя Страна, как она есть! Слишком далекая отовсюду, откуда может прийти цивилизованный человек. Слишком далекая отовсюду, куда он может захотеть отправиться.
— Слишком далекая, потому что чертовски далека вообще от всего, — подытожила Шай, разглядывая бескрайний простор травы, которую нежно колыхал ветер.
Бесконечный простор, и вдали серая полоска холмов, такая бледная, что казалась ненастоящей.
— Но и дьявол с этими цивилизованными людьми, а, Лэмб?
— Да пусть просто будут где есть! — Лэмб невозмутимо приподнял бровь.
— Мы можем даже попросить у них немного горячей воды. Иногда, — пробормотала Шай, почесывая подмышку. Она чувствовала, что обзавелась парочкой живности, не говоря уже о корке от пыли, покрывающей ее с ног до головы, скрипящей на зубах соленой грязью и смертью от жажды.
— Да будь они прокляты, скажу я! И горячая вода с ними вместе! Хочешь, сверни на юг, и сможешь попросить у старого легата Сармиса ванну, если тебе так невмоготу. Или вернись в Союз и обратись с просьбой к Инквизиции.
— Боюсь, они предложат мне слишком горячую водичку, — ответила она.
— Тогда ответь мне, где человек может чувствовать себя столь же свободным, как здесь?
— Думаю, нигде, — согласилась Шай, хотя по ее мнению, в этой пустоши крылось что-то дикое. Необъятная ширь подавляла.
Но только не Даба Свита. Он еще раз вдохнул полной грудью.
— В нее, в Дальнюю Страну, легко влюбиться, но она — жестокая повелительница. Так и норовит обмануть. Так повелось со мной с тех пор, когда я был моложе Лифа. Самая лучшая трава за горизонтом. Самая сладкая вода в следующей реке. Самое синее небо во-он за теми горами. — Он тяжело вздохнул. — Но к тому времени, как ты это поймешь, твои суставы скрипят по утрам, а сам ты не можешь проспать и двух часов, чтобы не вскочить по малой нужде. И внезапно ты осознаешь, что самая лучшая земля осталась позади, а ты не ценил ее, проходя мимо с устремленным вперед взором.
— Минувшие года — теплая компания, — размышлял вслух Лэмб, потирая звездообразный шрам на небритой щеке. — Каждый раз ты оборачиваешься, а этих ублюдков за твоей спиной все больше и больше.
— И вдруг оказывается, что все напоминает о прошлом. Где-то, кто-то… Может, и ты сам. Настоящее становится размытым, а прошлое — все четче. А будущее истончается, как пыль под ногой.
— Счастливые поля прошлого, — с легкой улыбкой пробормотал Лэмб, вглядываясь в даль.
— Люблю, когда старые засранцы треплются между собой, — повернулась к Лифу Шай. — Начинаю чувствовать себя моложе.
— А вы, зеленые кузнечики, думаете, можно вечно откладывать на завтра? — проворчал Свит. — Время бережет вас, как деньги в банке? Ничего, еще поймете.
— Если духолюды не перебьют нас раньше, — встрял Лиф.
— Спасибо, что напомнил об этой счастливой возможности, — ответил Свит. — Если тебе надоело философствовать, могу предложить более интересное занятие.
— Что именно?
Старик-первопроходец указал на землю. Там сквозь сухую и выбеленную траву проглядывал небывалый урожай навоза — напоминание о некогда прошедшем здесь стаде диких коров.
— Собирай дерьмо.
— Разве он не набрался дерьма достаточно, слушая твои с Лэмбом воспоминания о былых годах? — фыркнула Шай.
— Воспоминания нельзя сжечь в костре. К моему огромному сожалению, а то я спал бы в тепле каждую ночь. — Свит взмахом руки указал на однообразную равнину вокруг — только небо и земля, и ничего, кроме земли и неба. — Ни единой деревяшки на многие мили вокруг. Мы будем жечь дерьмо, пока не пересечем мост в Сиктусе.
— И готовить еду на нем же?
— Оно улучшит запах нашей еды, — сказал Лэмб.
— В этом-то вся прелесть, — подтвердил Свит. — Так или иначе, вся детвора собирает топливо.
— Я — не детвора! — Лиф покосился на Шай и, как бы в доказательство своих слов, подергал редкие светлые волоски у себя на подбородке, которые с недавнего времени холил и лелеял.
Шай сомневалась — не растет ли у нее борода больше, чем у парня. Да и Свит остался непоколебим. Он хлопнул Лифа по спине, к его вящему разочарованию.
— Ты достаточно молод, чтобы собирать дерьмо на благо всего Братства. Ведь коричневые ладони — знак отличия и подтверждение истинной отваги! Медаль равнин!
— Хочешь, руки стряпчего тоже примут участие? — спросила Шай. — Три гроша — и он твой на целый день.
— Только два, — прищурился Свит.
— По рукам! — кивнула она.
Какой смысл торговаться, когда цены и так малы до невозможности?
— Надеюсь, стряпчему понравится, — ухмыльнулся Лэмб, когда Лиф и Свит отправились обратно, к Братству, при этом разведчик вовсю разглагольствовал о прелестях ушедших лет.
— Он тут не для своего развлечения.
— Как и никто из нас, я полагаю.
Несколько мгновений они ехали молча. Только они и небо, такое огромное и бездонное, что казалось, вот-вот притяжение земли исчезнет, и ты улетишь в синюю высь, чтобы не остановиться никогда. Шай слегка пошевелила правой рукой. Она еще плохо слушалась, боль из локтя и плеча отдавалась в шею и вниз, к ребрам, но с каждым днем становилось все легче. Наверняка все наихудшее осталось позади.
— Я сожалею… — ни с того ни с сего сказал Лэмб.
Шай глянула на него. Старик сгорбился и ссутулился, будто у него на шее висел якорь.
— Да я не сомневалась ни единого дня.
— Я не об этом, Шай. Я сожалею… о том, что произошло в Эверстоке. О том, что я сделал. И чего не сделал. — Он говорил все медленнее и медленнее, пока Шай не стало казаться, что каждое слово ему достается в тяжелой борьбе. — Прости, что прежде никогда не рассказывал, кем был до того, как приехал на ферму твоей матери… — Она смотрела на него с пересохшим ртом, но Лэмб только хмурился, потирая большим пальцем культю отрубленного. — Все, к чему я стремился, это — похоронить прошлое. Стать никем и ничем. Ты можешь понять меня?
— Могу. — Шай сглотнула. У нее самой хватало воспоминаний, которые она не прочь была бы утопить в самой глубокой трясине.
— Но семена прошлого всегда дают всходы, как говорил мой отец. Я — набитый дурак, который получает один и тот же урок, но продолжает ссать против ветра. Прошлое невозможно похоронить. Во всяком случае, не такое, как у меня. Эта срань всегда вылезет наружу.
— Кем ты был? — Голос Шай показался едва слышным хрипом в безграничном пространстве. — Солдатом?
— Убийцей, — его взгляд стал еще тяжелее. — Давай называть вещи своими именами.
— Ты сражался на войне? На севере?
— И на войне, и в стычках, и в поединках. Больше, чем можно представить. Когда меня не вызывали на поединки, я начинал вызывать сам. Когда закончились враги, я принялся за друзей.
До того Шай думала, что любой ответ лучше, чем никакого. Но теперь она не была в этом уверена.
— Полагаю, у тебя были на то причины, — пробормотала она так тихо, что фраза превратилась во вкрадчивый вопрос.
— Вначале хорошие. Потом дрянные. А потом я обнаружил, что вполне способен проливать кровь без причины, и совсем отказался от этой срани.
— Но теперь у тебя есть причина.
— Да. Теперь есть. — Он вздохнул и даже немного выпрямился. — Эти дети… Наверное, это единственное, что я в жизни сделал хорошего. Ро и Пит. И ты.
— Если ты и меня причислил к чему-то хорошему, — фыркнула Шай, — тогда ты в полной растерянности.
— Да, — Лэмб казался таким удивленным и заинтересованным, что она с трудом выдержала его взгляд. — Так получилось, что ты — одна из лучших людей, кого я знаю.
Шай отвела взгляд, растирая онемевшее плечо. Она всегда полагала, что ласковые слова гораздо тяжелее проглотить, чем суровые. Все дело в том, к чему вы привыкли.
— У тебя чертовски узкий круг друзей.
— Враги для меня привычнее. Но даже так. Не знаю, как так вышло, но у тебя доброе сердце, Шай.
Она вспомнила, как он нес ее от дерева, пел колыбельные детям, смазывал ей ожоги…
— У тебя тоже, Лэмб.
— О! Я могу обманывать людей. Клянусь могилами предков, я могу одурачить даже себя самого. — Он оглянулся назад, на ровную линию горизонта. — Нет, Шай, мое сердце не доброе. Там, куда мы едем, нас подстерегают опасности. Если повезет, то небольшие. Хотя за свою жизнь я не могу похвастаться особым везением. Послушай меня. Если я скажу, чтобы ты не стояла у меня на пути, не стой. Слышишь меня?
— Это почему? Ты убьешь меня?
Она думала, что наполовину пошутила, но его бесстрастный голос заставил смех умереть.
— Я не могу предположить, что я сделаю.
В тишине налетел порыв ветра, волнуя высокие травы, и Шай показалось, что она услышала отголоски криков. Без сомнения, в них звучал страх.
— Ты тоже услышал?
Лэмб уже разворачивал коня в сторону Братства.
— Что я говорил о везении?
Среди фургонов царила полная неразбериха. Все смешалось в кучу. Люди орали друг на друга, фургоны сталкивались. Собаки кидались под колеса, а дети орали в ужасе. Казалось, что Гластрод восстал из мертвых и желает уничтожить человечество.
— Духолюды! — донесся до Шай чей-то вопль. — Они пришли за нашими ушами!
— Утихомирьтесь! — орал Даб Свит. — Никакие это не гребаные духолюды, и им дела нет до ваших ушей! Такие же путешественники, как и мы!
Присмотревшись к равнине на севере, Шай заметила цепочку всадников, пока что не более чем пятнышки между бескрайней черной землей и бескрайним белесым небом.
— Откуда ты знаешь? — возмутился лорд Ингелстед, прижимая к груди наиболее ценное имущество, как будто собирался дать деру, хотя трудно предположить, куда бы он смог убежать.
— Да оттуда! Кровожадные духолюды не едут просто так по равнине! Вы ждете здесь и постарайтесь не покалечить друг дружку. Мы с Кричащей Скалой едем на переговоры.
— Если это путешественники, они могут что-то знать о детях, — сказал Лэмб, направляя коня следом за разведчиками. Шай тоже не собиралась оставаться в стороне.
Если раньше Шай казалось, что их собственное Братство — грязное и невзрачное, то теперь она убедилась, что они выглядят подобно королевскому кортежу по сравнению с той чередой оборванцев, на которую они наткнулись. Измученные, с лихорадочным блеском в глазах. Кони исхудали настолько, что выпирают ребра и желтые зубы. Горстка шатающихся фургонов, а позади несколько тощих коров, таких, что дунет ветер и улетят. Вне всяких сомнений, Братство проклятых.
— Как дела? — спросил Свит.
— Как дела? — Их предводитель, здоровенный ублюдок в рваном мундире солдата Союза с потрепанным золотым галуном, свисающим с рукавов, остановил коня. — Как дела? — Наклонившись с коня, он плюнул на землю. — Не далее чем год назад мы ехали в ту сторону, а теперь, мать его так, не став ни на медяк богаче, возвращаемся обратно. Эти парни по горло сыты Дальней Страной. Мы возвращаемся в Старикленд. Хотите совета? Делайте то же самое.
— Что, никакого золота? — спросила Шай.
— Возможно, девочка, какое-то и есть, но я не спешу умереть ради него.
— Ничто не дается с легкостью, — заметил Свит. — Опасность есть всегда.
— Я смеялся над опасностями, когда вышел в путь в прошлом году! — фыркнул мужчина. — Заметно, чтобы я сейчас смеялся? — Шай уж точно не замечала. — Криз погружен в кровавую войну, убийства каждую ночь, и в сражение ввязываются все новые и новые люди. Они больше не трудятся хоронить мертвецов как следует.
— Насколько я помню, им всегда больше нравилось откапывать, чем закапывать, — проговорил Свит.
— А стало еще хуже. Мы поднялись в Бикон, на холмы, чтобы найти себе работу. Местность кишела людьми, жаждущими того же.
— Бикон кишел? — удивился Свит. — Когда я там был прошлый раз, то не насчитал и трех палаток.
— Там сейчас целый город. Был, по крайней мере…
— Был?
— Мы оставались там день или два, а потом ушли в глухомань. Вернулись в город, проверив несколько ручьев и не найдя ничего, кроме стылой грязи. — Он замолчал, глядя в никуда. Один из его товарищей сдернул с головы шляпу с наполовину оторванными полями и внимательно изучал ее. Удивительно сочеталось каменное лицо и выступившие на глазах слезы.
— Ну, и? — потребовал Свит.
— Все исчезли. В лагере было двести человек или даже больше. Все исчезли, вы понимаете?
— Куда они подевались?
— Вот и мы, дьявол меня задери, задумались! И никакого желания присоединиться к ним не возникло! Заметь, там все опустело! Еда на столах, постиранные тряпки на веревке, а больше ничего. А на площадке мы нашли нарисованный Круг Дракона, шагов десять в поперечнике. — Мужчина дрожал. — К херам собачьим все это, как по мне!
— К херам, в преисподнюю! — согласился его сосед, водружая рваную шляпу обратно.
— Народ Дракона не видели много лет… — Свит казался слегка взволнованным, и это впервые на памяти Шай.
— Народ Дракона? — спросила она. — Кто это? Что-то вроде духолюдов?
— Вроде, — буркнула Кричащая Скала.
— Они живут на севере, — пояснил разведчик. — Высоко в горах. С ними лучше не шутить.
— Я бы пошутил с самим Гластродом, — сказал человек в мундире Союза. — Я сражался с северянами на войне, я бился с духолюдами на равнинах, я дрался с людьми Папаши Кольца в Кризе, и я не уступлю ни перед кем из них. — Он покачал головой. — Но я не стану биться с этими драконьими ублюдками. Даже если тамошние горы целиком из золота. Колдуны они, вот они кто. Колдуны и демоны, и меня рядом с ними не будет.
— Спасибо за предупреждение, — сказал Свит. — Но мы забрались так далеко, что, скорее всего, продолжим путь.
— Может, вы и разбогатеете, как Валинт вместе с Балком, но только без меня! — Он махнул рукой своим сбившимся в кучу спутникам. — Поехали!
Когда он повернулся, Лэмб схватил его за рукав.
— А ты слышал о Греге Кантлиссе?
— Он работает на Папашу Кольцо, — мужчина высвободил рукав. — И более отвратного ублюдка ты не найдешь во всей Дальней Стране. Братство из тридцати человек ограбили и перебили в холмах неподалеку от Криза прошлым летом. Отрезали уши, сдирали кожу, насиловали. Папаша Кольцо сказал, что это, скорее всего, духолюды, и никто не доказал обратного. Но ходил слушок, что это — дело рук Кантлисса.
— У нас к нему есть дельце, — сказала Шай.
— Тогда мне жаль вас, — беженец перевел на нее взгляд запавших глаз. — Я не видел его несколько месяцев и не имею ни малейшего желания увидеть ублюдка когда-либо вновь. И его, и Криз, и любую часть этой проклятой страны. — Он цокнул языком и направил коня на восток.
Какое-то время они наблюдали, как сломленные люди ползли по длинному пути обратно к цивилизации. Не то зрелище, которое могло бы в кого-то вселить надежду, даже если бы они были более легковерными фантазерами, чем Шай.
— Думала, ты всех знаешь в Дальней Стране, — сказала она Свиту.
— Тех, кто здесь достаточно долго, — пожал плечами старый разведчик.
— А как насчет Греги Кантлисса?
— Криз кишит убийцами, как трухлявый пень мокрицами, — он снова пожал плечами. — Я бываю там не столь часто, чтобы научиться отличать одного от другого. Доберемся туда живыми, познакомлю вас с Мэром. Может, тогда вы получите некоторые ответы.
— С Мэром?
— Мэр всем заправляет в Кризе. Ну, Мэр и Папаша Кольцо всем заправляют. Так вышло, что они там были с тех времен, когда поселенцы сколотили первые две доски. Они и тогда не были особо дружелюбны по отношению друг к другу. И как мне кажется, так и не подружатся.
— А Мэр поможет нам отыскать Кантлисса? — спросил Лэмб.
Плечи Свита поднялись так высоко, что еще чуть-чуть, и сбили бы шляпу.
— Мэр всегда сможет помочь вам. Если вы сможете помочь Мэру.
Он стукнул коня пятками и поскакал обратно, к Братству.
— Просыпайся!
— Нет, — Темпл попытался натянуть на голову жалкое подобие одеяла. — Ради Бога, нет…
— Ты должен мне сто пятьдесят три марки, — проговорила Шай, глядя сверху вниз.
Каждое утро одно и то же. Если позволительно назвать это утром. В Роте Щедрой Руки, если не маячила близкая добыча, немногие пошевелились бы, пока солнце не встанет достаточно высоко, а уж стряпчий поднимался одним из последних. В Братстве все было по-другому. Над головой Шай мерцали яркие звезды, небо едва-едва начало светлеть.
— А начали с какого долга? — прохрипел Темпл, пытаясь вычистить из горла вчерашнюю пыль.
— Сто пятьдесят шесть.
— Что?
Девять дней вынимающего жилы, рвущего легкие, растирающего задницу в кровь труда, а он сумел уменьшить долг всего на три марки! И не надо врать, что старый ублюдок Никомо Коска был никудышным работодателем.
— Бакхорм накинул три марки за ту корову, которую ты вчера потерял.
— Я хуже раба… — пробормотал Темпл с горечью.
— Конечно, хуже. Раба я могла бы продать.
Шай пнула его ногой. Он зашевелился и, ворча, натянул не подходящие по размеру башмаки на ноги, мокрые из-за того, что торчали из-под одеяла, рассчитанного на карликов. Накинул куртку поверх заскорузлой от пота рубахи и похромал к фургону кашевара, потирая отбитую седлом задницу. Ужасно хотелось расплакаться, но Темпл не собирался давать Шай повод для радости. Если она вообще могла чему-то обрадоваться.
Разбитый и несчастный, он стоя прожевал полусырое мясо, оставленное с вечера в углях, и запил холодной водой. Окружавшие его люди готовились к трудам нового дня, выпуская пар изо рта и негромко переговариваясь о золоте, которое ждало их в конце пути. При этом так широко распахивали глаза, будто речь шла не о желтом металле, а о смысле жизни, высеченном на скалах в краях, которые никто никогда не наносил на карту.
— Ты опять гонишь стадо, — сказала Шай.
Раньше работа Темпла частенько бывала грязной, опасной и бесполезной, но она и на волос не приближалась к той мучительной смеси скуки, неудобства и нищенской оплаты, как необходимость целый день ехать в хвосте Братства.
— Опять? — Его плечи стремительно опустились, будто от услышанного предложения провести утро в Аду. Да, собственно, так оно и было.
— Нет, я прикалываюсь. Твои навыки законника требуются всем нарасхват. Хеджес желает, чтобы ты подал прошение королю Союза от его лица. Лестек задумал создать новое государство и ищет совета относительно его будущей конституции. А Кричащая Скала решила внести изменения в завещание.
Они стояли в темноте. Ветер, мчащийся через пустошь, отыскал прореху рядом с подмышкой Темпла.
— Ладно, я еду со стадом.
— Конечно.
Темпл с трудом подавил желание умолять ее. Гордость пересилила. Хотя, возможно, к обеду и придется. Но вместо этого он подхватил груду наполовину разлезшихся ошметков кожи, изображавших его седло, а заодно и подушку, и поплелся к мулу. Скотина наблюдала за его приближением, не скрывая горящей ненависти во взоре.
Он прилагал все усилия, чтобы они с мулом стали настоящими напарниками в этом безрадостном деле, но упрямую животину, казалось, не могло убедить ничто. Мул вел себя как заклятый враг, используя любую возможность, чтобы укусить или оказать неповиновение, и взял за обыкновение мочиться на нескладные башмаки Темпла, пока тот пытался оседлать его. К тому времени как стряпчий взгромоздился в седло и заставил мула, несмотря на сопротивление, шагать к хвосту Братства, передние фургоны уже катились, поднимая пыль скрипучими колесами.
О, Боже, пыль…
Узнав о стычке духолюдов с Темплом, Даб Свит повел Братство через просторы досуха выжаренной солнцем травы и белесой ежевики, где, похоже, один лишь взгляд на голую землю порождал клубы пыли. Чем ближе к хвосту колонны повозок ты ехал, тем теснее знакомство с пылью ты завязывал, а Темпл шесть дней ехал самым последним. Большую часть дня она заслоняла солнце, погружая мир в бесконечное серое марево. Смазывалась окружающая местность, исчезали фургоны, а коровы, бредущие впереди, превращались в бесплотные очертания. Каждый кусочек тела Темпла был иссушен ветром и пропитан грязью. Если пыль тебя не удушит, то вонь от скотины добьет, это точно.
Подобного же успеха можно было достичь, натирая задницу проволочной щеткой и поглощая смесь песка и коровьего дерьма.
Несомненно, он должен упиваться удачей и благодарить Бога, что остался жив, но все же трудно испытывать признательность за эту пылевую пытку. В конце концов, благодарность и обида ходят рука об руку. Вновь и вновь он прикидывал, как бы сбежать, выскользнуть из долговой удавки и обрести свободу, но не видел никакого пути, не говоря уже о легком пути. Окружавшие его сотни миль открытого пространства держали крепче, чем решетки в темнице. Он пытался жаловаться на жизнь любому, кто согласился бы слушать, то есть никому. Ближайший всадник, Лиф, по всей видимости, страдал от юношеской влюбленности в Шай, числя ее где-то между дамой сердца и матерью. Он устраивал вызывающие едва ли не хохот сцены ревности, когда она разговаривала или шутила с другим мужчиной, что случалось, на его беду, весьма часто. Хотя тут ему не следовало волноваться. Темпл не строил никаких романтических иллюзий по отношению к своей главной мучительнице.
Хотя, следовало признать, ее порывистая манера двигаться и работать вызывала странный интерес. Всегда в движении, быстрая, сильная. Вся в работе. Даже на отдыхе, когда остальные сидели и лежали, она продолжала крутить в руках шляпу, нож, пояс или пуговицы на рубашке. Иногда Темпл задумывался — вся ли она такая твердая, как плечо, на которое он опирался тогда? Как бок, которым она к нему прижималась? И целовалась ли она так же отчаянно, как торговалась?
Когда Свит наконец-то вывел их к жалкому ручью, единственное, чего удалось добиться, — не допустить столпотворения скота и людей. Коровы карабкались друг на друга, толкались и взбивали копытами бурый ил. Дети Бакхорма носились как угорелые и плескались в воде. Ашджид возносил хвалу Богу за Его небывалую щедрость, пока его дурачок кивал головой и наполнял бочки про запас. Иосиф Лестек потирал бледное лицо и цитировал пасторальные стихи. Темпл сыскал отмель выше по течению и плюхнулся на спину в мшистые водоросли, широко улыбаясь, когда влага начала впитываться в одежду. Минувшие несколько недель значительно снизили планку его наслаждения жизнью. А еще он радовался солнцу, которое ласкало лицо, пока неожиданно не набежала тень.
— Моя дочь заплатила за тебя, — Лэмб нависал над ним.
Этим утром Лулайн Бакхорм устроила стрижку детям, и северянин с великой неохотой позволил втиснуть себя в очередь последним. Теперь, с коротко подрезанными волосами и бородой, он выглядел мощнее и суровее, чем раньше.
— Осмелюсь заметить, что она свою выгоду получит, даже если придется продать меня на мясо.
— Не стану возражать. Это возможно, — согласился Лэмб, протягивая флягу.
— Она — жесткая женщина, — сказал Темпл, принимая ее.
— Ну, не совсем уж. Тебя же она спасла.
— Это верно, — вынужденно признал Темпл, прикидывая — не была ли смерть более милосердным итогом.
— Значит, иногда она бывает мягкой, так?
Темпл поперхнулся водой.
— Обычно она кажется сердитой из-за чего-то…
— Ей часто приходилось испытывать разочарования.
— Сожалею, но вряд ли я смогу в корне переломить это обыкновение. Я обычно разочаровываю людей.
— Мне знакомо это ощущение. — Лэмб неторопливо потер бороду. — Но всегда есть завтра. Старайся стать лучше. Такова жизнь.
— Именно поэтому вы здесь? — спросил Темпл, возвращая флягу. — Начать жизнь с чистого листа?
— А Шай тебе не рассказала? — Лэмб уставился на него.
— Она если и говорит со мной, то исключительно о моем долге и о том, как медленно я его возвращаю.
— Да, я слышал. Побыстрее у тебя не получается.
— Каждая заработанная марка подобна прожитому году.
Старик присел на корточки у ручья.
— У Шай есть брат и сестра. Их… забрали. — Он опустил под воду флягу, наблюдая за пузырями. — Разбойники похитили их, сожгли нашу ферму, убили нашего друга. Всего они забрали около двадцати детей и повезли их вверх по реке, в Криз. Мы гонимся за ними.
— И что будет, когда найдете?
Лэмб сунул пробку на место с такой силой, что покореженные суставы на могучей правой руке побелели.
— Сделаем все, что понадобится. Я поклялся беречь этих детей перед их матерью. В былые годы я нарушил множество клятв, но эту намерен сдержать. — Он глубоко вздохнул. — Что заставило тебя плыть по реке? Я никогда особо не разбирался в людях, но ты не кажешься одним из тех, кто стремится начать новую жизнь в диких краях.
— Я убегал. Так или иначе, но у меня это вошло в привычку.
— Что-то подобное было и у меня, но потом я понял — как ни пытаешься скрыться от неприятностей, они все равно следуют за тобой. — Он протянул Темплу ладонь, чтобы помочь подняться.
Бывший стряпчий уже почти принял помощь, но замер.
— У тебя девять пальцев.
Внезапно Лэмб нахмурился и тут же перестал быть похожим на неторопливого и дружелюбного старика.
— Ты недолюбливаешь беспалых?
— Я — нет… Но, возможно, одного такого я встречал. Он говорил, что отправился в Дальнюю Страну, чтобы отыскать девятипалого.
— Подозреваю, я не единственный в этих краях, кто лишился пальца.
Темпл почувствовал, что надо осторожнее подбирать слова.
— Мне кажется, что тот человек мог искать как раз тебя, очень похоже. У него серебряный глаз.
— Человек без глаза ищет человека без пальца, — невозмутимо произнес Лэмб. — Это какая-то баллада, на мой взгляд. Он сказал, как его зовут?
— Кол Трясучка.
Лицо северянина скривилось, будто он разжевал кислятину.
— Проклятье! Прошлое не хочет оставаться там, где ты его бросил.
— Ты его знаешь?
— Знал. Много лет назад. Но, как говорится, старое молоко скисает, а старая месть с годами становится только слаще.
— Кто говорит о мести? — На Темпла упала вторая тень. Боковым зрением он заметил Шай, упирающуюся руками в бока. — Сто пятьдесят две марки. И восемь медяков.
— О, Боже! Почему вы не оставили меня в реке?
— Каждое утро я задаю себе тот же вопрос. — Твердый сапог ткнул Темпла в спину. — Поднимайся. Маджуду нужен Билль о Правах по поводу табуна его лошадей.
— Правда? — Надежда всколыхнулась у него в груди.
— Нет.
— Я опять еду за стадом…
Шай просто усмехнулась и, развернувшись, ушла.
— Ты говорил, она бывает мягкой, — пробормотал Темпл.
— Всегда есть завтра, — ответил Лэмб, вытирая мокрые ладони о штаны.
— Я преувеличивал? — спросил Свит.
— В этот раз — нет, — кивнула Корлин.
— В самом деле огромный, — проворчал Лэмб.
— Несомненно, — добавила Шай.
Она никогда не относила себя к тем женщинам, на которых легко произвести впечатление, но Имперскому Мосту в Сиктусе это удалось. Особенно на женщину, которая неделями напролет не видела даже обычного дома. Он раскинулся над широкой, неторопливой рекой, опираясь на пять высоких арок, возносясь высоко над гладью воды. Скульптуры на полуразрушившихся пьедесталах от ветра и времени превратились в округлые глыбы, каменная кладка поросла шиповником и плющом, попадались целые деревья. И по всей длине, от начала до конца, мост кишел людьми. Даже столько натерпевшийся от веков, он внушал почтение и трепет и выглядел больше похожим на чудо природы, чем на создание человеческой гордыни, не говоря уже о человеческих руках.
— Он здесь больше тысячи лет, — сказал Даб Свит.
— Почти столько же, сколько ты протираешь штаны о седло, — фыркнула Шай.
— Заметь, за этот срок я менял штаны, но всего два раза.
— Вряд ли я могу это одобрить, — покачал головой Лэмб.
— Менять штаны так редко? — спросила Шай.
— Вообще менять их.
— Это наша последняя возможность поучаствовать в торге до самого Криза, — сказал Свит. — Это если мы встретим там дружеский прием.
— Никогда не следует полагаться на удачу, — заметил Лэмб.
— Особенно в Дальней Стране. Так что проверьте — все ли вы купили, что вам понадобится, или нет ли у вас чего-то, что вам ну никак не надо. — Свит кивнул на полированный комод, который бросили у дороги. Его тонкая резьба растрескалась от дождя, а в ящиках поселились орды муравьев. Они не первый раз проезжали мимо неподъемных вещей, разбросанных, как деревья после половодья. Многие люди полагали, что это — блага цивилизации, без которых невозможно жить. Но самая лучшая мебель перестает казаться полезной, когда приходится тащить ее на себе. — Никогда не держи при себе вещь, если ты не можешь переплыть с ней реку. Так говорил мне старина Корли Болл.
— И что с ним случилось? — спросила Шай.
— Утонул, насколько я слышал.
— Люди редко следуют собственным советам, — пробормотал Лэмб, поглаживая рукоятку меча.
— Да вообще никогда, — бросила Шай, глянув на него. — Давайте поторопимся, тогда у нас есть надежда перебраться на ту сторону до сумерек.
Она повернулась и махнула Братству, что можно продолжать движение.
— Еще чуть-чуть, и она начнет всем командовать, да? — донеслось до ее ушей ворчание Свита.
— Не начнет, если ты удачлив, — ответил Лэмб.
Народ роился на мосту, как мухи на навозной куче. Ветер пригнал их со всех концов этой дикой страны, чтобы торговаться и пьянствовать, драться и трахаться, смеяться и плакать и предаваться всем остальным занятиям, какими обычно занимаются люди, оказавшись в компании себе подобных после многих недель, месяцев или даже лет отшельничества. Здесь крутились охотники, трапперы и старатели — в самодельной необычной одежде, лохматые, с одинаковым, причем весьма отвратным, запахом. Были миролюбивые духолюды, которые или торговали пушниной, или попрошайничали, или блуждали в толпе, напившись в хлам. Хватало исполненных самых горячих надежд людей, держащих путь к золотым приискам, и разочаровавшихся, что возвращались обратно, стараясь выкинуть из головы неудачи. Торговцы, игроки, шлюхи стремились построить собственное благосостояние на плечах всех и каждого. Неистовые, будто завтра мир провалится в преисподнюю, они толпились среди костров и развешанных на просушку шкур и шкур, свернутых для дальней дороги, в конце которой из нее выкроят шляпу для богатого бездельника из Адуи, чтобы все соседи передохли от зависти.
— Даб Свит! — буркнул человек с бородой широкой, как ковер.
— Даб Свит! — кричала крошечная женщина, обдирающая тушу больше ее раз в пять.
— Даб Свит! — орал полуголый старикан, складывающий костер из ломаных рам от картин.
Первопроходец кивал, раскланивался с каждым, знакомый, по всей видимости, с половиной обитателей равнин.
Предприимчивые купцы обматывали фургоны аляповатыми тканями, используя их как торговые палатки, и выставляли вдоль Имперской Дороги, ведущей к мосту, которая превратилась в рынок, оглашаемый криками приказчиков, блеянием скота, грохотом товаров и звоном монет. Женщина в очках на носу сидела за столом, сделанным из старой двери, на котором красовались отрезанные и высушенные головы. Надпись выше гласила: «Черепа духолюдов. Куплю или продам». Еда, оружие, одежда, лошади, запасные части фургонов, любые вещи, которые могли понадобиться человеку в Дальней Стране, продавались впятеро дороже их обычной стоимости. Брошенное наивными путешественниками имущество — от столовых приборов до оконных стекол — распродавалось их прожженными товарищами за бесценок.
— Полагаю, было бы выгодно возить сюда мечи, а обратно — оставленную мебель, — задумчиво проговорила Шай.
— У тебя отлично наметан глаз на выгодные сделки, — сказала Корлин, усмехаясь уголком рта.
Трудно было найти в суматохе более трезвый рассудок, но эта женщина раздражала, делая такое лицо, будто все знала лучше других.
— Сами они ко мне не прибегут.
Шай отдернулась, когда на дорогу перед ней брызнула струя птичьего помета. Здесь вообще кружили целые стаи пернатых — от самых больших до совсем крошечных. Пронзительно щебеча и горланя, они кружились в вышине, сидели рядком, сверля пронзительным взглядом едущих мимо, дрались друг с другом на мусорных кучах, вышагивали в поисках — как бы слямзить что-нибудь, что плохо лежит, и то, что хорошо лежит, тоже. Мост, палатки и даже людей покрывали полоски их белесого дерьма.
— Одна из них вам просто необходима! — кричал торговец, держащий за шкирку злобно шипящую кошку и сующий ее Шай под нос. Другие хвостатые собратья по несчастью выглядывали из клеток с видом заключенных на долгие срока. — В Кризе бегают крысы размером с коня!
— Тогда и кошки нам понадобятся побольше! — рявкнула Корлин в ответ, потом повернулась к Шай: — А где твой раб?
— Помогает Бакхорму перегонять его стадо через этот долбаный бардак, смею заметить. — И сварливо добавила: — Он не раб!
Похоже, ей на роду написано защищать людей, которых охотно удавила бы своими руками.
— Ну, ладно, твой мужчина-шлюха.
— И это мимо, насколько я знаю. — Шай хмуро смотрела на человека в расстегнутой до пупа рубашке, который выглядывал из-за засаленного полога палатки. — Правда, он говорил, что освоил много ремесел…
— Мог бы попытаться заняться хотя бы этим. Насколько я вижу, это единственный способ, который поможет ему вернуть тебе долг.
— Поживем, увидим, — ответила Шай, хотя она начинала полагать, что Темпл — не самое лучшее вложение денег. Этот долг ему предстоит выплачивать до Судного дня, если не помрет раньше, что казалось более вероятным, или не найдет какого-то другого дурачка, с которым сбежит в ночь, что казалось еще более правдоподобным. В прошлые годы она называла Лэмба трусом. Но он, по крайней мере, никогда не боялся работы. Никогда, на ее памяти, не жаловался. Темпл же, едва открывал рот, начинал скулить о пыли или непогоде, или о натертой заднице.
— Я тебе покажу натертую задницу, — прошипела она. — Бесполезный говнюк.
Может, стоит пытаться отыскать в людях лучшее, что у них есть, но Темпл был из тех, кто умел это очень хорошо скрывать. До сих пор. А что следует ожидать, вылавливая мужчину из реки? Героя?
Две дозорные башни некогда защищали подходы к мосту по обоим берегам. На ближнем они разрушились и превратились в заросшую груду камней. Но между ними кто-то сляпал наспех ворота — самое отвратное произведение столярного искусства из всех виденных Шай, а она в свое время переломала немало досок. Остатки древнего фургона, ящики, бочки, из которых во все стороны торчали гвозди, и даже колесо, прибитое спереди. На обломанной колонне с одной стороны восседал парнишка, напустивший на себя самый воинственный вид, что Шай когда-либо видела.
— Па! У нас гости! — крикнул он, когда к воротам приблизились Лэмб, Свит и Шай, а за ними и остальные фургоны завязшего в толчее Братства.
— Вижу, сынок! Отличная работа! — произнес здоровенный мужик, побольше Лэмба, пожалуй, с нечесаной рыжей бородой.
С ним рядом стоял рыхлый типчик с очень пухлыми щеками, в шлеме, созданном для человека гораздо менее пухлого, который сидел на нем, как чашка на булаве. Еще один почтенный обыватель вызвездился на разрушенной башне, держа в руках лук.
Рыжебородый вышел перед воротами с копьем в руках. Он не целился в них, но и не целился в сторону.
— Это — наш мост, — сказал он.
— Вот это да! — Лэмб стащил шляпу и вытер ею лоб. — Никогда бы не подумал, что вы, парни, так здорово управляетесь со строительством из камня.
Нахмурившись, Рыжебородый немного поразмыслил — не стоит ли обидеться. Потом сказал:
— Нет, мы это не строили.
— Но это наше! — закричал Пухлый, как если бы громкость добавляла словам истинности.
— А ты — здоровенный дурак! — добавил парнишка со столба.
— А кто докажет, что это ваше? — спросил Свит.
— А кто докажет, что это не наше? — воскликнул Пухлый. — Собственность охраняется законом!
Шай оглянулась, но Темпл все еще волочился за стадом.
— Ха! Когда нужен проклятый законник, его никогда нет под рукой.
— Если хотите пройти, нужно платить. Марка за одного человека, две — за каждую скотину, три — за фургон.
— Да! — присоединился мальчишка.
— Вот так дела! — Свит покачал головой, будто воочию наблюдал разложение всех ценностей человечества. — Запрещать человеку ехать туда, куда ему хочется.
— Есть люди, готовые получить прибыль с чего угодно, — сказал Темпл, наконец-то подъехавший верхом на муле.
Он стащил тряпку с лица — желтая полоса пыли вокруг глаз смотрелась, как шутовская раскраска — и блекло улыбнулся, словно делал одолжение Шай.
— Сто сорок четыре марки, — сказала она.
Улыбка Темпла испарилась, что доставило Шай видимое облегчение.
— Как я разумею, надо поговорить с Маджудом, — вздохнул Свит. — Погляди только, расходы как снег на голову.
— Погоди! — махнула рукой Шай. — Как по мне — ворота так себе. Даже я могу их сломать.
— Хочешь попробовать, женщина? — Рыжебородый стукнул копьем о землю.
— Ну, попробуй, сука! — заорал паренек. Его голос уже начал раздражать Шай.
— Мы-то не хотим решать дело силой. — Она потерла ладони. — Но вот духолюды не всегда бывают мирными, как я слышала… — Перевела дух, позволяя тишине выступить на своей стороне. — Говорят, Санджид опять вырыл меч войны.
— Санджид? — вздрогнул Рыжебородый.
— Он самый, — Темпл подхватил ее замысел, показывая изрядную живость ума. — Бич Дальней Страны! Вчера вырезали Братство из пятидесяти человек не далее как в дневном переходе отсюда. — Он широко открыл глаза и потянул себя за уши. — Все уши куда-то подевались.
— Я лично был там, — добавил Свит. — И с содроганием вспоминаю те издевательства над трупами, которые наблюдал.
— Да, издевались, — сказал Лэмб. — Меня тоже трясло.
— Да его вывернуло наизнанку! — воскликнула Шай. — Чтобы защититься от подобных неожиданностей, я предпочла бы иметь крепкие ворота. На той стороне такие же хлипкие?
— С той стороны мы ворот не делали… — ляпнул парнишка, прежде чем Рыжебородый яростным взглядом вынудил его замолчать.
Но первую атаку они выиграли. Шай коротко вздохнула.
— Ну, как по мне, так это ваше дело. Ведь это — ваш мост. Но…
— Что? — подхватил Пухлый.
— Так получилось, что с нами едет человек по имени Абрам Маджуд. Замечательный кузнец, между прочим.
— И кузница у него с собой, да? — хохотнул Рыжебородый.
— Ну, да. Он сам ее придумал, — развела руками Шай. — Он и его партнер Карнсбик запатентовали передвижную кузницу.
— Чего-чего?
— Такое же чудо нашего времени, как ваш мост — чудо времен минувших, — проговорил Темпл, искренний как никогда.
— Полдня — и у вас будет полный набор скоб, уголков, оковок, петель для ворот на обоих концах моста. И ни одна армия не пройдет через такие ворота.
Рыжебородый облизнулся и посмотрел на Пухлого. Тот облизал губы в ответ.
— Ладно. Тогда вот мое слово — половина стоимости проезда, если вы почините наши ворота…
— Едем бесплатно или не едем вообще.
— Половина! — рычал Рыжебородый.
— Сука! — добавил его сын.
Шай прищурилась.
— А ты что скажешь, Свит?
— Свит? — теперь в голосе Рыжебородого звучала не угроза, а восхищение: — Ты — Даб Свит, первопроходец?
— Тот, кто убил бурого медведя? — спросил Пухлый.
— Задушил, — Свит приосанился в седле. — Задушил мохнатого ублюдка этими самыми руками.
— Он? — завизжал мальчишка. — Этот проклятый карлик?
Отец отмахнулся от него.
— Кого колышет его рост? Скажи, Даб Свит, а можно использовать твое имя для моста? — Он воздел одну руку, словно указывал на вывеску. — Мы назовем это — «Переправа Свита»!
Предложение озадачило знаменитого жителя пограничья.
— Дружище, мост стоит здесь тысячу лет. Никто не поверит, что это я его построил.
— Они будут думать, что ты им пользуешься! Ведь каждый раз, пересекая реку, ты проходишь здесь.
— Каждый раз я перехожу там, где мне удобнее. Дерьмовый был бы из меня проводник, если бы я делал по-другому. Верно ведь?
— А мы будем говорить, что ты проезжаешь всегда здесь!
— Все это кажется мне жутко дурацким, — вздохнул Свит. — Но я думаю, имя это всего лишь имя…
— Обычно он берет пятьсот марок за использование своего имени, — вставила Шай.
— Что? — ошалел Рыжебородый.
— Что? — удивился Свит.
— А что тут такого? — подхватил ушлый Темпл. — В Адуе есть один булочник, так он платит Свиту тысячу марок в год за право разместить его портрет на коробках.
— Что? — охнул Пухлый.
— Что? — удивился Свит.
— Но… — продолжила Шай, — с учетом того, что мы сами намерены воспользоваться мостом…
— И принимая во внимание древность сооружения, — вставил Темпл.
— Мы можем сделать для вас скидку. Сто пятьдесят марок, наше Братство пересекает реку бесплатно, и вы размещаете имя Даба Свита на вывеске. Ну, как? Не сходя с места, вы выгадали триста пятьдесят марок! Это только за сегодня!
Пухлый, казалось, радовался прибыли. Но Рыжебородый все еще сомневался.
— А как мы проверим, что вы не станете продавать его имя на каждом мосту, пароме или броде в Дальней Стране?
— Мы составим купчую. Настоящую, все честь по чести. И каждый будет при своей выгоде.
— Купа… чую? — он едва сумел выговорить незнакомое слово. — А где вы тут найдете законника, клянусь Преисподней?!
Иногда дни невезения сменяются очень удачными днями. Шай торжественно опустила ладонь на плечо Темпла, улыбнулась и получила ответную улыбку.
— Нам повезло путешествовать в компании лучшего законника к западу от гребаного Старикленда!
— Он похож на сраного попрошайку, — издевательски протянул мальчик.
— Внешность бывает обманчива, — сказал Лэмб.
— Как и законники, — заметил Свит. — Ложь — их вторая натура и въедается в плоть и кровь.
— Он может составить все бумаги, — подвела итог Шай. — Но за двадцать пять марок.
Она плюнула на ладонь и протянула ее вперед.
— Ну, тогда согласен. — Рыжебородый улыбнулся, хотя за волосами не слишком-то и рассмотришь, плюнул в свою очередь и рукопожатием скрепил сделку.
— На каком языке делать черновик купчей? — осведомился Темпл.
Пухлый и Рыжебородый переглянулись, пожали плечами.
— Да без разницы, мы все равно читать не умеем.
И они развернулись, чтобы открыть ворота.
— Сто девятнадцать марок, — прошептал законник на ухо Шай и, пока никто не видел, выехал на муле вперед, приподнялся в стременах и столкнул мальчишку с его возвышения прямо в грязь перед воротами. — Ой, прости, пожалуйста. Я тебя не заметил.
Возможно, он был не прав, но Шай с удивлением обнаружила, что Темпл значительно вырос в ее глазах.
Хеджес ненавидел Братство. Вонючий черномазый ублюдок Маджуд, заикатый мудило Бакхорм, старый притворщик Свит со своими правилами для дебилов. Правила устанавливали, когда есть, когда останавливаться, что пить, где гадить и какой величины собаку ты можешь взять с собой. Хуже, чем в проклятой армии. Кстати, об армии — когда ты в ней, то хочется поскорее убраться куда угодно, а когда покинул, обуревает желание вернуться.
Он передернулся, потер ногу, пытаясь унять боль, но она всегда оставалась там, будто в насмешку. Если бы он только знал, что рана загниет, то никогда не ткнул бы себя. Думал, что умнее всех, когда смотрел, как эскадрон мчится в атаку вслед за этим засранцем Тани. Маленькая дырка на ноге лучше, чем большая в сердце, не так ли? Не считая того, что враг покинул стены за сутки до атаки и сражаться не пришлось никому. После сражения единственного раненого вышвырнули из армии на одной ноге и без всякого будущего. Невезение… Оно, как обычно, следовало за ним.
Нет, было в Братстве и кое-что хорошее. Хеджес повернулся в потрепанном седле и оглянулся на Шай Соут, которая рысила рядом с коровами. Красоткой ее не назовешь, но что-то эдакое в ней было. Ей плевать, что рубашка пропотела и не скрывает очертания тела — весьма неплохие, насколько он мог судить. Ему всегда нравились сильные женщины. И она не ленивая, все время при деле. Непонятно, чего она вздумала хихикать с этим засратым перцеедом Темплом, бесполезным черномазым ушлепком. Вот если бы она подъехала к нему, к Хеджесу, он бы развеселил ее по-настоящему.
Он снова потер ногу, умостился удобнее в седле и сплюнул. Она-то ничего, но остальные — конченые ублюдки. Вот, к примеру, где Савиан? Сидит на козлах фургона со своей глумливой сучкой, которая задирала острый подбородок, будто умнее всех и умнее Хеджеса в отдельности. Он снова плюнул. Слюна бесплатная, следовательно, ею можно пользоваться сколько душе угодно.
Люди говорили не с ним, смотрели мимо, когда передавали бутылку по кругу, ненавязчиво обделяли его. Но он не лишился глаз, не лишился ушей, поэтому помнил, что видел Савиана в Ростоде после кровавой бойни, где тот был большим начальником. И его суровая сука-племянница крутилась там же, скорее всего. А еще Хеджес помнил услышанное имя. Контус. Слышал, когда его произносили вполголоса и повстанцы падали носами в пропитанную кровью землю, будто узрев великого Эуза. Он видел то, что видел, и слышал то, что слышал. Старый ублюдок вовсе не путешественник, мечтающий намыть себе золотишка. Нет, его мечты куда ужаснее. Худший из мятежников, вот только никто больше понятия об этом не имеет. Только гляньте — сидит там, будто сказал в споре последнее слово. Но последнее слово останется за Хеджесом. Пускай его преследуют неудачи, но у него есть чутье на возможности. Надо только дождаться удобного мгновения, чтобы превратить тайну в золото.
А до того нужно ждать, улыбаться и размышлять, как же ты ненавидишь этого заикатого мудилу Бакхорма.
Он знал, что это напрасная трата сил, которых и так мало, но иногда Рейналь Бакхорм ненавидел своего коня. Ненавидел коня, ненавидел седло, ненавидел флягу и повязку на лице. Но знал, что зависит от них, как скалолаз от веревки. В Дальней Стране есть множество необычных способов умереть — духолюды могут содрать кожу, может ударить молния, несложно утонуть в половодье. Но большинство возможных смертей скучны и неинтересны. Норовистая лошадь может убить тебя. Лопнувшая подпруга может убить тебя. Змея под босой пяткой убивает очень верно… Он знал, что легко не будет. Все качали головами и квохтали, что это безумие, ехать туда. Но слушать — одно, а жить — другое. Работа, трудности, отвратительная погода. Ты сгорал на солнце и промокал под дождем, вечно обдуваемый ветром, который мчался через пустоши в никуда.
Иногда он вглядывался в безжалостную пустоту впереди и думал: а ступала ли здесь нога человека? От этой мысли кружилась голова. Насколько далеко они забрались? Сколько еще предстоит идти? Что будет, если Свит однажды не вернется из трехдневной разведки? Сумеют они найти дорогу без него через это море травы?
Он должен выглядеть невозмутимым и вместе с тем жизнерадостным, должен выглядеть сильным. Как Лэмб. Искоса он поглядывал на могучего северянина, который спешился, чтобы вытащить застрявший в колее фургон лорда Ингелстеда. Бакхорм не знал, сумел бы справиться с повозкой даже вместе с сыновьями, но Лэмб приподнял фургон, не рассуждая. Старше Бакхорма, самое меньшее, на десять лет, он, казалось, был высечен из камня — никогда не уставал, никогда не жаловался. Люди брали с Бакхорма пример. Если он расслабится, что тогда? Возвращаться? Он оглянулся через плечо и понял, что, хотя пути, возможно, выглядят одинаково, но назад дороги нет.
Он видел свою жену, бредущую в цепочке прочих женщин, чтобы справить малую нужду. Его не отпускала мысль, что она несчастлива, и это висело тяжелым бременем, причиняя нравственные страдания. Но разве он затеял путешествие только ради своей выгоды? Его устраивала жизнь в Хормринге, но мужчина должен работать, чтобы обеспечить все потребности жены и детей, чтобы у них было будущее. Там, на западе, он его видел. Но не знал, как сделать счастливой жену. Разве он не исполнял супружеский долг еженощно — уставший или отдохнувший, больной или здоровый, не важно?
Иногда Бакхорма просто распирало от желания спросить жену: чего тебе надо? Вопрос так и рвался с языка, но проклятое заикание не позволяло ему выйти на свободу. Может, стоило спешиться и прогуляться с ней рядом, как когда-то, поболтать, но кто заставит коров пошевеливаться? Темпл? Из груди его вырвался горький смех, когда он глянул на приблуду. Типичная разновидность молодчиков, которые считают, что мир обязан обеспечить легкую жизнь. Такие порхают, как мотыльки, от одного приключения к другому, оставляя другим разгребать то, что он наворотил. Ему даже плевать на работу, за которую ему платят. Знай себе едет стремя в стремя с Шай Соут и хихикает с ней. Бакхорм тряхнул головой при виде странной парочки. Из них двоих Шай более достойна уважения.
Лулайн Бакхорм заняла свое место в кругу, внимательно оглядевшись по сторонам.
Ее фургон почти остановился, как бывало всегда без ее волевого напора. Трое старших детей боролись за вожжи, и их бессмысленные крики растекались над травой.
Иногда она ненавидела своих детей. Это нытье, эти воспаленные болячки, постоянные жалобы. «Когда будет стоянка? А когда будем есть? А когда мы приедем в Криз?» Их нетерпеливость была еще невыносимее из-за ее собственной. Она отчаянно мечтала о чем угодно, лишь бы нарушить бесконечное однообразие путешествия. Наверное, осень уже вступила в свои права, но как угадать время года здесь? Ну, возможно, по ветру, который стал чуть холоднее. Плоская равнина, такая бесконечно плоская, что Лулайн начинало казаться, будто они карабкаются вверх по наклонной поверхности, становившейся все круче с каждым днем.
Она услышала, как леди Ингелстед одернула юбки, и тут же почувствовала толчок в бок. Да уж, никто не уравнивает лучше, чем Дальняя Страна. Здесь они мочились вместе с женщиной, которая в цивилизованном мире не удостоила бы ее даже взгляда, поскольку муж ее заседал в Открытом Совете Союза, хотя и был дураком. Над ведром, скрытом от любопытных глаз, присела Пег Сисбет, которой недавно исполнилось шестнадцать. Она недавно вышла замуж, поражала наивностью в любовных отношениях и считала, что ее супруг знает ответ на любой вопрос. Ничего, она еще все поймет.
Лулайн перехватила сальный взгляд Хеджеса, который плелся мимо на паршивом муле, сурово сдвинула брови в ответ и плотнее прижалась к плечу леди Ингелстед, растопырив локти и стараясь сделаться настолько большой, насколько это вообще возможно. Ну, по крайней мере, чтобы он не заметил ничего, кроме решительного неодобрения.
И тут Рейналь пришпорил коня, оказавшись между Хеджесом и женщинами, и завел с ним ни к чему не обязывающую беседу.
— Ваш муж — хороший человек, — одобрила леди Ингелстед. — Вы можете всегда полагаться на него, в любом начинании.
— Это точно, — ответила Лулайн, постаравшись, чтобы в ее голосе звучала гордость супруги самого хорошего человека.
Иногда она ненавидела своего мужа. За его непонимание ее устремлений, за его убежденное разделение труда на мужской и женский. Можно подумать, забить кол для забора, потом напиться — настоящее дело, а днем и ночью обслуживать ораву детей — баловство какое-то. Запрокинув голову, она увидела в небе белых птиц, куда-то летящих клином. Как жаль, что ей не дано присоединиться к ним. Сколько ей еще топать за фургоном?
Ее все устраивало в Хормринге — дом и добрые друзья. Да она годы потратила, чтобы все обустроить! Но никто никогда не спрашивал Лулайн, чего же ей хочется на самом деле. Рейналь ожидал лишь, что она бросит насиженное место и последует за ним куда угодно. Вот сейчас он поскакал в голову колонны, чтобы поговорить с Маджудом. Большие люди обсуждают важные дела…
Мужу и в голову не приходило, что Лулайн мечтала скакать верхом, чтобы ветер бил в лицо, улыбаться бескрайним просторам, арканить коров, прокладывать путь, беседовать на советах, а он пускай волочится за скрипучим фургоном, меняет пеленки младшему, пусть его соски жуют каждые час или два, а еще готовит обед и выполняет супружеский долг каждую проклятую ночь, и не важно — уставший или отдохнувший, больной или здоровый…
Дурацкая мысль. Ему это и в голову не придет. А ей приходило, и весьма часто, но как только возникало желание высказать упреки вслух, что-то сковывало язык, будто это она — заика. В этом случае она просто пожимала плечами и умолкала.
— Нет, вы видели такое! — возмутилась леди Ингелстед.
Шай Соут спрыгнула с седла не далее чем в дюжине шагов от фургонов и присела на корточки в высокой траве в конской тени, держа поводья в зубах. Спустила штаны до колен и весело зажурчала, развернувшись белым задом в сторону горизонта.
— Невероятно… — прошептал кто-то.
Подтянув штаны, Шай приветливо помахала рукой, застегнула пояс и, выплюнув поводья в ладонь, запрыгнула в седло. На все про все почти не ушло времени, да и присела она именно тогда, когда захотелось. Лулайн Бакхорм хмуро окинула взглядом женщин, стоявших в кругу лицом наружу, в то время как одна из шлюх присаживалась на ведро.
— Есть ли причина, по какой мы не можем так же? — пробормотала она.
— Наверняка есть! — Леди Ингелстед пронзила ее стальным взором. Шай Соут ускакала прочь, крича Свиту, что фургоны слишком растянулись. — Хотя, должна признаться, сейчас я не могу точно сказать, какая именно.
Из колонны донесся пронзительный крик, напомнив Лулайн голос ее старшей дочери. Сердце женщины забилось. Она рванулась из строя, не помня себя от ужаса, но увидела, что дети просто-напросто продолжают драться за вожжи, вопя и хохоча.
— Не волнуйтесь, — леди Ингелстед погладила ее по руке. — Все хорошо.
— Здесь столько опасностей, — вздохнула Лулайн и попыталась успокоить бьющееся сердце. — Столько может всего случиться.
Иногда она ненавидела свою семью, а иногда любила до муки. Эта загадка, по всей видимости, не имела решения.
— Ваша очередь, — сказала леди Ингелстед.
— Верно! — Лулайн начала подбирать юбки, а круг за ее спиной сомкнулся. Проклятие! Знала ли она, что справлять малую нужду ей придется через такие трудности?
Знаменитый Иосиф Лестек кряхтел, напрягался, наконец выдавил в кружку еще несколько капель.
— Да… да…
Но фургон вдруг тряхнуло, кастрюли и миски загрохотали, и актер выпустил из рук конец, чтобы схватиться за поручень. Когда он сумел выпрямиться, позыв улетучился.
— За грех какой проклятье старости на людях? — произнес он строку из последнего монолога «Смерти нищего».
О, в какой тишине он шептал их на пике расцвета своей славы! Какими аплодисментами взрывался зал! Нескончаемые овации… А теперь? Он получил представление о дикой местности, когда труппа проводила гастроли в Мидерленде, но даже не догадывался, какими бывают настоящие дикие края. Из окна он видел только бесконечный океан травы. Из нее торчали развалины, давно забытые остатки Империи, пролежавшие здесь множество лет. Рухнувшие колонны, заросшие стены. Таких руин немало оставалось в этой части Дальней Страны. Их слава минула, их историю забыли, они никого не интересовали. Осколки былых эпох. Впрочем, как и он.
С неудержимой тоской Лестек вспоминал времена, когда мог отлить полное ведро. Бил струей, как пожарный рукав, даже не задумываясь, а потом убегал на сцену, греться в тепле ароматных ламп на китовом жиру, вызывать восторг зала, срывать неистовые аплодисменты. И эта парочка уродливых троллей — драматург и постановщик — умоляли его задержаться еще на сезон, просили, унижались, сулили огромные гонорары, а он не замечал их, увлеченно припудривая лицо. Его приглашали в Агрионт играть в стенах дворца перед лицом Его Августейшего Величества и Закрытым Советом! Он играл роль Первого Мага перед самим Первым Магом — кто из актеров может похвастаться тем же? Он ходил по мостовой из посрамленных критиков, восторженных поклонников и не замечал их у своих ног. Неудачи были не для него.
Потом стали подводить колени, потом кишечник, а за ним и мочевой пузырь. Ухмыляющийся драматург предложил нового актера на главные роли, конечно, с сохранением для Лестека пристойной оплаты и ролей второго плана, пока он не вернет прежнюю силу. Он шатался на сцене, запинался в репликах, потел в сиянии вонючих ламп. И, наконец, постановщик, ухмыляясь, предложил расстаться. Да, это были замечательные годы сотрудничества для них обоих — какие спектакли, какие зрители! — но приходит пора, и нужно искать новые успехи, гнаться за новой мечтой…
— О, вероломство, вот твой мерзкий лик…
Фургон покачнулся, и жалкие капли, которые он выдавливал последний час, выплеснулись из кружки на руку. А он даже не заметил. Стоял и тер щетину на подбородке. Надо бы побриться…
Все-таки следовало соблюдать определенные условности. Он нес культуру в дикие дебри, разве нет? Вытащил письмо Камлинга и вновь пробежал его глазами, проговаривая вслух. Да, он страдал чрезмерно вычурным стилем, этот Камлинг, но похвалами и высокими оценками приятно щекотал самолюбие, обещал прекрасное будущее, замыслил эпохальное представление на подмостках древнего имперского амфитеатра Криза. Постановка века, как он выражался. Культурная феерия!
Иосиф Лестек еще не ушел. Нет! Удача может явиться, откуда не ждешь. И главное, прошло уже много времени с его последних видений. Определенно жизнь налаживается! Лестек сложил письмо и отважно схватился за конец, пристально глядя в окно на медленно проплывающие руины.
— Мое лучшее представление еще впереди, — прошептал он, стиснув зубы и напрягаясь, чтобы выдавить еще каплю в кружку.
— Любопытно, каково это? — произнесла Саллайт, задумчиво глядя на ярко разукрашенный фургон с пурпурной надписью на стенке «Иосиф Лестек». Не то чтобы она когда-то училась грамоте, но Лулайн Бакхорм однажды прочла ей вслух.
— Ты о чем? — спросила Голди, дергая вожжами.
— Ну, быть актером. Выступать перед залом и все такое…
Однажды она видела представление. Мать и отец брали ее с собой. Еще до того, как умерли. Само собой, до того. Не столичные актеры, но тоже неплохие. Она хлопала, пока не заболели ладони.
Голди потеребила локон, выбившийся из-под поношенной шляпки.
— Разве ты не играешь роль перед каждым посетителем?
— Ну, это же не совсем одно и то же.
— Зрительный зал меньше, а так — то же самое. — Они слышали, как Наджис во всеуслышание стонала в заднем отсеке фургона, обслуживая одного из престарелых кузенов Джентили. — Изобразишь, что ты в восторге, получишь деньжат сверху. — Ну, или остается надежда, что кончит быстрее. Это тоже очень даже неплохо.
— Никогда не умела притворяться, — вздохнула Саллайт.
Она не притворялась, что ей нравится. Разве что воображала, что она вообще в другом месте.
— Да я не только о трахе. Не только. И не столько о нем, в конце концов. — Голди повидала многое. Она была дьявольски опытной. Саллайт понимала, что не может с ней даже сравниться. Может, когда-нибудь. — Просто попытайся глядеть на них, будто они хоть что-то из себя представляют. Ведь это то немногое, чего люди всегда хотят, правда ведь?
— Надеюсь… — Саллайт бы понравилось, если бы ее перестали рассматривать как вещь.
Люди глядели на нее и видели шлюху. Она часто задумывалась: кто-нибудь в Братстве знает, как ее зовут? Меньше чувств, нежели к корове, а уж ценность ее так точно меньше. Вот что бы сказали родители, узнав, что их дочь шлюха? Но они не скажут ничего, потому что умерли, и Саллайт им ничего не сможет сказать. Могло быть и хуже, как ей казалось.
— Главное, выжить. Это — правильный взгляд на мир. Ты еще молода, дорогуша. У тебя есть время заработать. — Течная сука бежала вдоль каравана, а за ней вприпрыжку поспевала дюжина или больше кобелей всевозможных размеров и мастей, преисполненных надежды. — Такова жизнь, — сказала Голди, проследив за ними. — Упорно работай и, может быть, разбогатеешь. Накопишь деньжат достаточно, чтобы бросить и уйти на покой. Чем не мечта?
— Это? — На взгляд Саллайт, довольно убогая мечта. Но могло быть и хуже.
— Сейчас скучновато, но вот увидишь — приедем в Криз, и дело пойдет! Посмотришь, как монеты посыплются. Лэнклан знает свою работу. Так что можешь не волноваться.
Все хотели попасть в Криз. Едва проснувшись, начинали обсуждать дорогу. Приставали к Свиту, чтобы он точно сказал, сколько миль они уже прошли и сколько еще остается, выслушивая ответ, словно смертный приговор. Но Саллайт боялась этого города. Бывало, Лэнклан рассказывал, сколько там одиноких мужчин с горящими глазами, обещал, что у них будет по пятьдесят посетителей в день — о таком можно лишь мечтать. На взгляд Саллайт, сущий Ад. Иногда она люто ненавидела Лэнклана, но Голди заверяла ее, что он — сутенер, каких поискать.
Вопли Наджис стали такими громкими, что привлекали внимание.
— Долго нам еще ехать? — Саллайт попыталась отвлечься разговором.
— Еще много равнин и много рек… — Голди подняла хмурый взгляд к горизонту.
— То же самое ты говорила неделю назад.
— Это было правдой тогда, правда и сейчас. Не переживай, дорогуша. Даб Свит приведет нас куда надо.
Но Саллайт хотелось, чтобы было наоборот. Вот бы следом за Дабом Свитом они проехали по большому кругу и вернулись в Новый Келн, где на пороге дома ее встретят улыбающиеся отец и мать. Вот это — предел мечтаний. Но они умерли от лихорадки, а великая пустошь — не то место, где принято мечтать. Она глубоко вздохнула и до боли потерла нос, чтобы не расплакаться. Все равно не поможет. Слезы еще ни разу ей не помогли.
— Старый добрый Даб Свит! — Голди тряхнула вожжами, понукая волов. — Я слышала, он ни разу в жизни не заблудился.
— Выходит, ты не сбился с пути? — сказала Кричащая Скала.
Свит отвел взгляд от приближающегося всадника и косо посмотрел на нее, взгромоздившуюся на верхушку одной из наполовину обвалившихся стен. За спиной у покачивающей ногой духолюдки горело закатное солнце. Старый флаг, украшавший ее голову, Кричащая Скала скинула, распустив серебристые волосы, в которых еще оставалась пара золотых прядей.
— А ты когда-нибудь видела, чтобы я заблудился?
— Да каждый раз, когда я не показываю тебе дорогу.
Он снисходительно улыбнулся. За время этой поездки ему пришлось лишь дважды ускользнуть со стоянки ясной ночью, чтобы настроить астролябию и выбрать правильное направление. Даб Свит выиграл инструмент в карты у отошедшего от дел капитана морского судна и за долгие годы ни разу не пожалел. Равнины порой похожи на море. Ничего, кроме неба, горизонта и проклятого груза в обозе. Чтобы соответствовать легенде, человеку следует иметь в рукаве одну-две уловки.
Бурый медведь? Да, он убил его. Правда, не голыми руками, а копьем. И медведь был старым, медлительным и не слишком крупным. Но ведь медведь! И он в самом деле убил его! Почему бы людям не восхищаться? Даб Свит — убийца медведя! Но при каждом новом пересказе история все приукрашивалась и приукрашивалась — голыми руками, спасая женщину, трех медведей… В конце концов легенда затмила его самого.
Прислонившись к обломку колонны, он скрестил руки и следил за приближающимся всадником, который ехал галопом, без седла, на манер духолюдов. Задница разведчика предсказывала неприятности.
— И кто из меня сделал проклятую знаменитость? — пробормотал он. — Не я, это точно…
— Ха! — ответила Кричащая Скала.
— Да я не давал ни единого повода в своей жизни…
— Хм.
Когда-то давно, услыхав очередную историю о Дабе Свите, он засовывал большие пальцы за пояс и задирал подбородок, наивно полагая, что его жизнь и вправду такова. Но проходили, как всегда, безжалостные годы, историй становилось все больше, а Даба Свита как такового все меньше. Наконец они превратились в рассказы о человеке, которого он никогда в жизни не встречал, чьих подвигов никогда не совершал и даже не пытался. Изредка они навевали воспоминания об отчаянных и безумных схватках, утомительных переходах, мучительном голоде и холоде в пути, тогда он качал головой и задавался вопросом: какое гребаное волшебство превратило обычные житейские случаи в благородные приключения?
— Что они получили? — проговорил он. — Кучу историй, которые можно развешивать на уши. А что получил я? Ничего, чтобы чувствовать себя обеспеченным. Только старое седло и мешок с людской ложью в довесок.
— Хм, — откликнулась Кричащая Скала, будто так и должно было случиться.
— Несправедливо. Очень несправедливо.
— Почему это должно быть справедливо?
Свит ворчливо согласился. Он больше не старел. Он постарел окончательно. В груди ломило, когда он засыпал, в коленях стреляло, когда просыпался, мерз, как никогда раньше, оглядывался на прожитые дни и понимал, что они явно превосходят числом те, которые отмеряны ему на будущее. Неизвестно, сколько еще ночей он сможет проводить под открытым небом, а люди продолжают смотреть на него в благоговейном страхе, словно он круче Иувина, а если они окажутся в безвыходном положении, то он призовет грозу на головы духолюдов или сожжет их молнией из задницы. Только откуда у него молния?
Иногда после беседы с Маджудом, где он играл роль «этот человек все знает и не отступает ни перед какими трудностями» лучше, чем справился бы сам Иосиф Лестек, Даб Свит забирался в седло с трясущимися руками и потухшим взглядом и говорил Кричащей Скале: «Я за себя не отвечаю…», а она кивала в ответ, словно так и должно быть.
— Ведь раньше я был кем-то? — пробормотал он.
— Ты и сейчас кто-то, — отозвалась Кричащая Скала.
— И кто же?
Всадник осадил коня в нескольких шагах, прищурившись, окинул взглядом Свита и Кричащую Скалу, ожидавших его в развалинах. Осторожный, как испуганный олень. Спустя мгновение он перекинул ногу через холку коня и спешился.
— Даб Свит, — сказал духолюд.
— Локвей, — ответил разведчик. Это должен быть он. Один из нового угрюмого поколения, которое во всем видело только плохое. — Почему Санджид не пришел?
— Можешь говорить со мной.
— Могу. А должен?
Локвей ощетинился. Гордость и злость так и лезли из него, как из всех юнцов. По всей видимости, Свит и сам в молодости был таким же. Вполне возможно, он был еще хуже, но к настоящему времени подобное поведение ему надоело до чертиков.
— Ладно, ладно, поговорим, — махнул он духолюду.
Первопроходец вздохнул. Ощущение гнильцы усиливалось и не становилось приятнее. Он долго готовился, согласовывал с каждой из сторон, но последний шаг всегда самый трудный.
— Тогда говори! — бросил Локвей.
— Я провожу Братство в одном дневном переходе к югу отсюда. Они при деньгах.
— Тогда мы нападем.
— Ты, мать твою, будешь делать то, мать твою, что я тебе, мать твою, скажу! — зарычал Свит. — Передай Санджиду, чтобы прибыл, как и договаривались. Они дьявольски напуганы. Покажитесь в боевой раскраске, скачите по кругу, пустите несколько стрел, и они будут счастливы вам заплатить. Только не надо все усложнять, тебе ясно?
— Ясно, — кивнул Локвей, но Свит здорово сомневался, что он понимает значение слов «не надо усложнять».
Он приблизился к духолюду вплотную, лицом к лицу, к счастью, тот стоял ниже по склону, засунул большие пальцы за ремень и выставил вперед нижнюю челюсть.
— Никаких убийств, ты слышал? Все легко и просто, и все получат деньги. Половина — вам, половина — мне. Это ты передашь Санджиду.
— Передам, — ответил Локвей, глядя с вызовом.
Свита так и подмывало дать ему по зубам и послать к чертям эту сделку. Но здравый смысл возобладал.
— А ты что скажешь? — спросил духолюд у Кричащей Скалы.
Она промолчала, продолжая раскачивать ногой. Будто ее никто и не спрашивал. Свит не сдержался и хихикнул.
— Ты смеешься надо мной, недомерок? — вскипел Локвей.
— Я смеюсь, а ты стоишь передо мной, — отрезал Свит. — Думай, что хочешь, мать твою. А теперь пошел вон и передай Санджиду мои слова.
Потом он долго глядел, нахмурившись, вслед скачущему на закат Локвею, пока духолюд и его конь не превратились в черную точку, и думал, что этот случай, по всей видимости, не войдет в новую легенду о Дабе Свите.
Однако мерзкое ощущение только усилилось. Но что тут поделаешь? Он же не может водить Братства до бесконечности?
— Надо отложить кое-что, чтобы удалиться на покой, — пробормотал он. — По-моему, я не слишком корыстолюбивый…
Он покосился на Кричащую Скалу, которая вновь повязывала голову обрывками флага. Большинство людей ничего не прочитали бы на ее лице, но Свит, знавший духолюдку множество лет, уловил легкую тень разочарования. А может, это его собственное беспокойство отразилось, как на глади пруда?
— Я — никакой не гребаный герой, — заявил он. — Что бы они там ни болтали!
Она лишь кивнула, словно это само собой разумеющееся утверждение.
Народ расположился лагерем среди руин. Высокая палатка Санджида стояла в сгибе руки огромной упавшей статуи. Никто не знал, чье это изваяние. Древний Бог, умерший и канувший в вечность. Локвею казалось, что Народ скоро последует за ним.
Среди немногочисленных палаток царила тишина. Молодые воины жили отдельно, чтобы охотиться. На веревках сохли полоски мяса. Челноки ткачих, которые трудились над одеялами, щелкали, отсчитывая неумолимое время. Вот до чего дошли те, кто должен править равнинами. Ткали ради крошечной оплаты, воровали деньги, поскольку только так они могли покупать то старье, что спихивали им торговцы.
Черная оспа пришла прошлой зимой, и половина детей умерли, крича от сжигающей их горячки. Люди предали огню старые жилища, рисовали на земле священные круги и говорили правильные заклинания, но ничего не помогло. Мир менялся, и прежние обряды утратили силу. Дети продолжали умирать, женщины продолжали рыть могилы, мужчины оплакивали мертвых, а Локвей оплакивал неистовее остальных.
Санджид взял его за плечо и сказал:
— Я не боюсь за себя. Я свое пожил. Я боюсь за вас, за молодых, за тех кто идет нам на смену, вам предстоит увидеть конец мира.
Локвей тоже боялся. Иногда ему казалось, что вся жизнь его пропитана страхом. Разве это достойно воина?
Он привязал коня и прошел через стоянку. Две сильные дочери вынесли Санджида из его палатки. Душа его уходила вздох за вздохом. С каждым утром могучий вождь, перед которым дрожал весь мир, усыхал все больше и больше.
— Что сказал Свит? — прошелестел он.
— Проедет Братство. Они готовы заплатить. Я ему не доверяю.
— Он всегда был другом Народа. — Одна из дочерей вытерла слюну с уголка его безвольного рта. — Мы встретим его… — Санджид засыпал на ходу.
— Мы встретим его, — кивнул Локвей, но он боялся будущего.
Боялся за своего маленького сына, который три дня назад впервые рассмеялся, а значит, стал одним из Народа. Казалось бы, надо радоваться, но Локвей не ощущал ничего, кроме страха. Разве это мир для новой жизни? В дни его юности Народ был многочисленным, его стада — неисчислимыми. Теперь их украли чужаки, пастбища уничтожены ползущими Братствами, исчезли звери, на которых охотились воины, а Народ разобщен и рассеян, пробавляясь презренным трудом. Раньше будущее всегда было похоже на прошлое. Сейчас же прошлое вспоминалось с радостью, а мысли о будущем наполняли ужасом и ожиданием смерти.
Но Народ без борьбы не сдастся. Вот Локвей и сидел рядом с женой и сыном под сияющими звездами и мечтал о лучшем будущем, которое никогда не наступит.
— Не нравится мне эта туча! — крикнул Лиф, откидывая волосы с лица, но ветер немедленно вернул их обратно.
— Если в Аду могут быть облака, — пробормотал Темпл, — то они именно так и выглядят.
Туча на горизонте нарастала, как грязно-серая гора, как темная клокочущая башня, подпирающая небеса, которая превратила солнце в неясное пятно и окрашивала всю округу в мрачные и угрожающие цвета. И всякий раз, когда Темпл оглядывался, она приближалась. Вся бескрайняя и открытая, как на ладони, Дальняя Страна погружалась в тень, и похоже, ураган пройдет как раз над их головами. Может быть, Темпл притягивает к себе опасности?
— Давай зажжем костры и бегом к фургонам! — воскликнул он, как будто доски и парусина смогли бы защитить от ярости небес.
Ветер не помогал решению поставленной задачи. И морось, начавшаяся мгновением позже, не способствовала. Да и обрушившийся ливень, налетевший сразу со всех сторон, промочивший поношенную куртку Темпла, как будто одежды и не было вовсе. Ругаясь, он сгорбился над грудой коровьих лепешек, которые расползались в мокрых руках, принимая изначальное, весьма пахучее состояние, пока Темпл тыкал в них тлеющими остатками факела.
— Прекрасное развлечение — поджигать размокшее дерьмо, правда? — кричал Лиф.
— Была у меня работенка и получше! — ответил Темпл, который раньше полагал, что прежние занятия весьма отвратные, но сейчас начал сомневаться.
Застучали копыта, и Шай спрыгнула с седла, прижимая шляпу к голове. Она приблизилась, перекрикивая ветер, но Темпл на миг отвлекся на ее рубашку, влажную и плотно облепившую тело, с расстегнутой верхней пуговицей. Ворот открывал загорелый треугольник у горла и дальше кожу светлее, острые очертания ключиц, а еще ниже…
— Я спросила — где стадо? — проревела она прямо ему в лицо.
— Э-э… — Темпл ткнул большим пальцем через плечо. — Где-то в миле позади!
— Гроза их пугает! — Лиф щурился от ветра, а может, злился на Темпла, трудно сказать наверняка.
— Бакхорм боится, что они разбегутся. Он отправил нас, чтобы зажечь огни вокруг лагеря, — Темпл указал на дугу из девяти или десяти костров, которые им удалось зажечь до ливня. — Он думает, это отпугнет стадо, если они запаникуют! — Хотя в настоящее время плоды их усилий, казалось, не в силах отпугнуть и кучку ягнят. Ветер дул что есть силы, неся клубы дыма по равнине, заставляя длинную траву метаться, рисуя пляшущими колосками волны и спирали. — А где Свит?
— Ни слуху ни духу! Мы еще поговорим с ним начистоту. — Шай схватила Темпла за мокрую куртку. — Все равно вы больше ничего не зажжете! Возвращаемся к фургонам!
Втроем они пробивались через пелену дождя, хлещущего струями наотмашь, жалящего, сбивающего с ног. Шай тащила за уздечку упирающуюся лошадь. Кромешный мрак окутал равнины, не позволяя им разглядеть повозки до тех пор, пока не уперлись в них носом. Люди отчаянно понукали волов, пытались спутать обезумевших от ужаса коней, привязывали мелкую скотину или боролись с собственными плащами или накидками, которые под порывами ветра превратились в серьезных противников.
Посреди сумятицы, выпучив глаза от усердия, застыл Ашджид, воздев жилистые руки к проливающимся небесам. Дурачок из Братства стоял перед ним на коленях. Вместе они напоминали изваяние из жития какого-нибудь Пророка.
— Вам не защититься от гнева небес! — кричал Ашджид, указывая вверх пальцем. — От Бога не скроешься никуда! Бог все видит!
Темплу всегда казалось, что самый опасный священник тот, кто искренне верит.
— Ты обращал внимание, — спросил он, — что Бог усердно наблюдает за нами, но когда дело доходит до помощи, проявляет ужасную нерасторопность?
— У нас есть заботы поважнее, чем этот болван со своим придурком, — дернула его Шай. — Надо сдвинуть фургоны — если стадо пробежит здесь, страшно представить, что будет!
Теперь дождь лил сплошной стеной, Темпл промок так, будто его окунули с головой в воду. Если подумать, то в первый раз за несколько недель. На глаза попалась Корлин — сцепившая зубы, с волосами, прилизанными вокруг черепа, она сражалась с веревками, пытаясь закрепить хлопающую парусину. Рядом с ней Лэмб с натугой уперся плечом в борт фургона, как будто мог сдвинуть его в одиночку. А может, и мог… Когда парочка взъерошенных сулджиков присоединились к северянину, повозка покатилась. Лулайн Бакхорм подсаживала детей в фургон, и Темпл поспешил ей на помощь, сбрасывая с глаз липнущие волосы.
— Покайтесь! — ревел Ашджид. — Это не гроза! Это — гнев Божий!
Савиан дернул его за драную мантию.
— Это — гроза. Будешь болтать, я покажу тебе, что такое гнев Божий!
И толчком повалил старика.
— Нам надо… — рот Шай продолжал шевелиться, но ветер унес слова. Она поволокла Темпла, и он, шатаясь, сделал несколько шагов, которые показались ему милями. День стал черным, словно ночь, струйки сбегали по щекам. Он дрожал от холода и страха. Руки безвольно болтались. Он развернулся и внезапно потерял направление, ощущая нарастающую панику.
Куда делись фургоны? Где Шай?
Поблизости догорал один из костров, ветер уносил в темноту красные искры, Темпл побрел к нему. Ветер дунул так, будто за спиной захлопнулась дверь, толкнул и вцепился в него, как пьянчуга в собутыльника, а потом, словно ловкий борец, повалил Темпла, дунув с другой стороны. Он беспомощно барахтался в траве. В ушах эхом отдавались безумные вопли Ашджида, который просил Бога поразить неверующих.
Звучало пугающе. Ведь нельзя просто захотеть и уверовать…
Он полз на четвереньках, опасаясь выпрямиться, ведь — кто знает? — возможно, он вознесся на небо и теперь уносился в неизвестную даль, а его кости остались белеть на землях, где не ступала нога человека. Разорвавшая темноту вспышка высветила застывшие на лету капли и струи дождя, фургоны, озаренные белым сиянием, застывших в различных позах людей, будто в безумной игре… А потом снова все скрыл секущий ливнем мрак.
Уже мгновение спустя ревел и грохотал гром, заставляя подкоситься колени Темпла, который ощутил дрожь самой земли. Но хотя гром и закончился, барабанная дробь становилась громче и громче. И теперь уж в самом деле сотрясалась земля. Темпл догадался, что виной тому не гром, а копыта. Сотни копыт ударяли в землю, это скакали коровы, обезумевшие от грозы. Несколько тысяч фунтов говядины мчались туда, где он беспомощно стоял на коленях. Еще молния, и он уже увидел их — окруженные дьявольской тьмой, они покачивались вверх-вниз, как будто один зверь, многорогий и разъяренный, приближающийся по бурлящей потоками равнине.
— О, Боже… — прошептал он, уверенный, что наконец-то ледяные липкие ладони смерти сомкнулись вокруг него. — О, Боже…
— Шевелись, гребаный дурак!
Чья-то рука вцепилась ему в воротник. Очередная молния высветила лицо Шай — без шляпы, волосы прилизаны водой, губа упрямо закушена. Никогда еще Темпл так не радовался, когда его обругали. Он кинулся к ней, ветер нес их и подталкивал, как щепки в половодье. Дождь превратился в ливень из Писания, в легендарное наводнение, ниспосланное Богом старцу Сипоту в наказание за гордыню. Топот копыт сливался с громом, рушащимся с бурного неба, и превращался в единый ужасающий шум.
Двойная молния озарила заднюю стенку фургона и безумно дергающийся парусиновый полог, а под ним — лицо Лифа с выпученными глазами. Он тянул руки и выкрикивал слова поддержки, все равно не слышные из-за бури.
Кто-то неожиданно подхватил Темпла и забросил его в фургон. Новая вспышка позволила разглядеть Лулайн Бакхорм с детьми, которые забились между мешками и корзинами, а рядом две шлюхи и один из кузенов Джентили, все мокрые, как пловцы. Шай, при помощи Лифа, скользнула следом. А снаружи бурлила уже настоящая река, омывая колеса. Общими усилиями полог, рвущийся из рук, опустили.
Темпл в кромешной темноте откинулся на спину. Кто-то уселся напротив него — было слышно лишь дыхание человека. Может, Шай, может, Лиф, а возможно, кузен Джентили, но какая, в сущности, разница?
— Срань Господня… — пробормотал Темпл. — Ну и погодка там, снаружи.
Никто не ответил. Да и что скажешь? Но не исключено, все слишком устали, чтобы открывать рот, или просто не расслышали его слов за топотом бегущих мимо коров и града, барабанящего по навощенной парусине над головами.
Отследить путь, которым прошло стадо, оказалось совсем несложно — широкая полоса избитой копытами, превращенной в грязь земли огибала лагерь, а потом расширялась по мере того, как коровы разбегались в разные стороны. То здесь, то там виднелись туши затоптанных животных, мокрые и блестящие в лучах восходящего солнца.
— Благочестивым людям из Криза, наверное, придется подождать обращения в Веру, — проговорила Корлин.
— Похоже, что так, — согласилась Шай.
Сперва она приняла это за груду мокрого тряпья, но, присев рядом, увидела край черной мантии с белой окантовкой и признала одежду Ашджида. Сняла шляпу. Просто нужно было проявить какое-то уважение к смерти.
— Не много от него осталось.
— Полагаю, так обычно и бывает, если несколько сотен коров пробежит по человеку.
— Отговори меня, если я надумаю пережить подобное. — Шай выпрямилась, возвращая шляпу. — Давай лучше подумаем, что скажем остальным.
Лагерь бурлил. Люди чинили то, что поломала буря, и собирали то, что она разбросала. Некоторые коровы, возможно, разбежались на мили по округе. Лиф и еще несколько человек искали их. Лэмб, Савиан, Маджуд и Темпл приводили в порядок фургон, заехавший в промоину. Ну, Лэмб и Савиан приподнимали зад повозки, Маджуд колдовал над осью с молотком в руках, а Темпл подавал гвозди…
— Все в порядке? — спросил он, когда женщины приблизились.
— Ашджид погиб, — ответила Шай.
— Погиб? — проворчал Лэмб, отпуская фургон и складывая руки.
— Мертвее не бывает, — сказала Корлин. — По нему пробежало стадо.
— Говорил же ему, чтобы убирался! — прорычал Савиан, из которого сочувствие так и перло.
— И кто теперь будет молиться Богу за нас? — казалось, Маджуд слегка озаботился этим.
— А нужно, чтобы за тебя молились? — удивилась Шай. — Ты никогда не выглядел очень уж благочестивым.
Торговец потер узкий подбородок.
— Понятно, что Рай на дне полного кошелька, но… Я как-то привык к утренней молитве.
— И я тоже. — Бакхорм с несколькими сыновьями подошел к ним.
— Подумать только… — пробормотал Темпл. — Он все-таки обратил некоторых из нас.
— Погоди-ка, законник! — Шай повернулась к нему. — Кажется, в прошлые годы ты был священником?
— Да, — Темпл вздрогнул, но постарался удержать себя в руках. — Однако, из разных позорных событий моей жизни, за это мне почему-то стыдно сильнее всего.
— Ну, всегда есть место позади стада, — Шай пожала плечами. — Если это тебе больше подходит.
Темпл размышлял недолго и, повернувшись к Маджуду, сказал:
— На протяжении нескольких лет меня наставлял Кадия, Верховный Хаддиш Великого Храма Дагоски, всемирно известный оратор и богослов.
— Э-э… — Бакхорм сдвинул шляпу на затылок. — Хм… Ты молитву прочесть можешь или нет?
— Да, — вздохнул Темпл. — Могу. — И добавил едва слышно, только для Шай: — Молитва от неверующего священника перед неверующей паствой, собранной из народов с разными религиозными взглядами.
— Мы же в Дальней Стране, — пожала плечами Шай. — Думаю, у людей могут быть душевные сомнения… — И обратилась ко всем собравшимся: — Он прочитает лучшую молитву из тех, что вы слышали! Его зовут Темпл! Разве вы слышали более религиозное имя?
Маджуд и Бакхорм обменялись взглядами, в которых сквозило сомнение.
— Если пророки падают с небес, то, наверное, из реки их тоже можно выловить…
— И омыть дождем. Или еще как-нибудь…
— Лилось над всеми остальными тоже, — Лэмб глянул в небеса.
— А какова будет моя оплата? — спросил Темпл.
— Мы не платили Ашджиду, — нахмурился Маджуд.
— Ашджида заботил лишь Бог. А я должен заботиться о себе.
— Не говоря уже о твоих долгах, — вставила Шай.
— Не говоря о долгах, — согласился Темпл, убедительно глянув на Маджуда. — В конце концов, ты уже наглядно показал отношение к милосердию, когда отказался помогать утопающему.
— Уверяю тебя, что милосердие столь же не чуждо мне, как и любому человеку. Но я должен принимать во внимание моего партнера Карнсбика, а он считает каждый медяк.
— Это ты нам часто рассказываешь.
— И не тонул ты уже. Просто был мокрый.
— Можно испытывать милосердие и к мокрому.
— А ты не испытывал, — нажала Шай.
— Вдвоем вы даже слепцу очки продадите, — покачал головой Маджуд.
— Это так же полезно, как молитвы перед злодеями, — вставил Темпл, невинно взмахнув ресницами.
— Просто замечательно, — торговец потер лысый череп. — Но я ничего не покупаю, предварительно не приценившись. Читаешь молитву прямо здесь, и если слова сумеют убедить меня, то я назначаю справедливую оплату, которую буду выдавать каждое утро. Надеюсь, что спишу это на непредвиденные расходы.
— Значит, непредвиденные. — Шай повернулась к Темплу: — Ты хотел избавиться от хлопот со стадом? Эта работа может дать устойчивый доход. Просто наскреби немного веры, законник.
— Ладно, — ответил Темпл негромко. — Но раз я теперь — новый священник, я требую сапоги старого священника.
Он забрался на фургон, перед которым неровным полумесяцем собралась его паства. К удивлению Шай, она увидела почти половину Братства. Ничто так не способствует желанию помолиться, как смерть, а тут еще и прямое явление гнева Божьего минувшей ночью. Пришли все сулджики. Леди Ингелстад, строгая, но заинтригованная. Джентили с его древней родней. Бакхормы с детьми. Все шлюхи во главе с сутенером, хотя Шай подозревала, что он-то явился, чтобы следить за работницами, а вовсе не из религиозных побуждений.
Царила тишина, нарушаемая лишь скрежетом ножа Хеджеса по оселку — он готовился свежевать убитых коров на мясо — и скрипом лопаты Савиана, который готовил могилу для вечного успокоения предыдущего духовного наставника Братства. Теперь уже босого. Темпл сложил ладони и вознес смиренный взор к небу, глубокому и чистому теперь, не сохранившему и следов буйства прошлой ночи.
— Боже…
— Почти угадал! — В этот миг старина Даб Свит остановил коня рядом с толпой, удерживая поводья двумя пальцами. — Утро доброе, мои отважные спутники!
— Где ты был, во имя Преисподней?! — заорал Маджуд.
— На разведке. Разве ты не за это мне платишь?
— И за помощь в бурю.
— Но я не могу держать вас за ручку каждую милю пути в Дальней Стране. Мы ездили на север, — он ткнул пальцем через плечо.
— Север! — эхом отозвалась Кричащая Скала, которой удалось пересечь стоянку с противоположной стороны в гробовой тишине.
— Обнаружив некоторые следы духолюдов, мы пытаемся оградить вас от неприятных неожиданностей.
— Духолюды показались? — спросил Темпл, почувствовав легкую тошноту.
Свит, успокаивая толпу, поднял ладонь.
— Нет необходимости гадить в штаны прямо сейчас. Это — Дальняя Страна. Здесь всегда есть духолюды. Вопрос только, какие и сколько их. Мы переживали, что следы могли принадлежать воинам Санджида.
— И? — прищурилась Корлин.
— Прежде чем мы разыскали их, началась гроза. Все, что нам оставалось, это отыскать скалу и под ее защитой пережидать бурю.
— Ха! — бросила Кричащая Скала, очевидно соглашаясь.
— Ваше место здесь, — проворчал лорд Ингелстед.
— Даже мне не удается быть всюду, ваша милость. Но продолжайте ругать меня. Всеобщее презрение — судьба первопроходца. Все знают, как надо делать лучше, и все так и рвутся научить тебя. Я думал, в Братстве хватит отважных сердец и светлых голов, чтобы справиться с непогодой. Не то чтобы я причислял вашу милость к какой-либо из этих сторон, но… И что же мы видим? — Свит оттопырил нижнюю губу и указал на мокрую стоянку и потрепанных людей. — Потеряно лишь несколько коров, хотя буря вчера была — ого-го! Все могло быть гораздо хуже.
— Мне слазить? — спросил Темпл.
— Если из-за меня, то не надо. А что ты там, кстати, забыл?
— Он собирался прочитать утреннюю молитву, — пояснила Шай.
— Он? А что случилось с другим Божьим прихвостнем? Как там его зовут?
— Ночью по нему пробежалось стадо, — холодно, как будто это — обычное дело, пояснила Корлин.
— Вопросов более не имею, — Свит вытащил из седельной сумки наполовину пустую бутылку и хорошенько отхлебнул. — Ну, тогда за дело, законник.
Темпл вздохнул и посмотрел на Шай. Она пожала плечами и произнесла одними губами: «Стадо».
Он опять вздохнул и поднял взор к небу.
— Боже! — сделал он вторую попытку. — Руководствуясь основаниями, лишь тебе ведомыми, ты послал в этот мир очень много плохих людей. Людей, которые предпочитают не созидать, а красть. Людей, которые предпочитают ломать, а не строить. Людей, которые охотно подожгут дом, только чтобы поглядеть, как он горит. Я это знаю. Я встречался со многими из них. Я путешествовал с ними, — на миг он глянул вниз. — Я догадываюсь, что я был одним из них.
— О! А он неплох, — проворчал Свит, передавая бутылку Шай. Она глотнула, стараясь не переусердствовать.
— Может показаться, что эти люди похожи на чудовищ. — Голос Темпла повышался и понижался, пальцы шевелились и указывали, что, на взгляд Шай, очаровывало толпу. — Но правда заключается в том, что для этого не нужно никакого волшебства. Плохие друзья. Неверное решение. Неудача. И трусость, примерно такая же, как у всех. — Шай предложила выпивку Лэмбу, но он так увлекся проповедью, что и не заметил. Вместо него бутылку взяла Корлин. — Но собравшиеся здесь сегодня взыскуют милости твоей. Ты видишь здесь разных людей. — И довольно много, поскольку толпа постоянно росла. — Не идеальных, конечно. У каждого свои недостатки. Некоторые излишне жестоки. — Темпл строго глянул на Маджуда. — Некоторые склонны к пьянству. — Горлышко бутылки замерло на полпути к губам Корлин. — Некоторые слегка жадничают. — Взгляд его упал на Шай, и ей потребовалось усилие над собой, чтобы не почувствовать угрызения совести. — Но каждый из них прибыл сюда, чтобы делать что-то!
Одобрительный шум прокатился по рядам Братства. Впереди стоящие кивали.
— Каждый из них выбрал трудный путь! Правильный путь! — Нет, он в самом деле хорош. Шай едва узнавала в этом человеке, овладевшем сердцами так, будто слово Божье изливалось через его уста, жалкого хлюпика, скулившего о надоевшей пыли по десять раз на дню. — Они отважно встречают опасности в этих диких краях, чтобы собственными руками построить себе новые жизни, чтобы праведными усилиями пройти своим путем! — Темпл широко раскинул руки, как бы желая обнять паству. — Они — достойные люди, Боже! Твои дети стоят пред тобой, исполненные упорства и надежды! Защити их от грозы! Проведи их сквозь испытания дня нынешнего и всех грядущих дней!
— Ур-ра! — закричал дурачок, подпрыгивая и молотя в воздухе кулаками. Его восхищение легко переключилось на нового пророка. — Достойные люди! Достойные люди! — скакал он и кричал, пока Корлин не сцапала его за шиворот и не заткнула.
— Хорошо сказано, — одобрил Лэмб, когда Темпл спустился с фургона. — Черт побери! Отлично сказано.
— Если честно, я повторял чужие слова.
— Но ты произнес их так, будто веришь, — вмешалась Шай.
— Несколько дней, проведенных со стадом, и я готов поверить во что угодно.
Паства разбредалась по ежеутренним делам. Несколько человек поблагодарили Темпла перед уходом.
Остался Маджуд с поджатыми губами.
— Убедился? — спросила Шай.
Торговец полез за кошельком, что само по себе выглядело как чудо, и вытащил что-то похожее на монету в две марки.
— Ты должен продолжать проповеди, — сказал он Темплу. — Здесь они востребованы больше, чем законы.
Он щелчком ногтя подбросил сверкающую в солнечных лучах монету в воздух.
Темпл, улыбаясь, потянулся, но Шай успела раньше.
— Сто двенадцать, — сказала она.
— Ты должен мне…
— Сто две марки, — сказал Темпл, переворачиваясь.
Он уже бодрствовал. Последнее время он научился просыпаться с рассветом, готовый открыть глаза в любой миг.
— Верно. Вставай. Тебя хотят.
— Да, я всегда производил впечатление на женщин. Это — кара…
— Несомненно. Для них.
Темпл вздохнул и начал сворачивать одеяло. Тело слегка побаливало, но это мелочи. От работы он стал жестким. Места, которые долго были мягкими, затвердели. Пришлось утянуть ремень на несколько дырочек. Ну, не то чтобы дырочек, но он дважды передвинул гнутый гвоздь, служивший застежкой на той старой подпруге, которую ему выдали вместо ремня.
— Только не говори мне, что я опять гоню коров.
— Нет. Как только ты порадуешь Братство утренней молитвой, возьмешь у Лэмба коня. Сегодня ты едешь на охоту со мной и Свитом.
— Ты каждое утро намерена глумиться надо мной? — спросил он, натягивая сапоги. — Почему ты стала такой?
Она стояла, уперев кулаки в бока, и смотрела на него.
— Свит нашел небольшой лесок во-он там и думает, там найдется дичь. Но если тебе больше нравится со стадом, то оно в твоем распоряжении. Думала, ты способен оценить смену занятий, но ты выбрал, что выбрал… — Она развернулась, намереваясь уйти.
— Погоди! Ты серьезно? — Темпл попытался бежать за ней и натягивать второй сапог одновременно.
— Разве я могу играть твоими чувствами?
— Я еду на охоту?
Суфин сотню раз приглашал его поохотиться вместе, но всякий раз Темпл отвечал, что не представляет более скучного занятия. Но после нескольких недель в тучах пыли он был готов мчаться на зов через всю равнину, хохоча, даже если бы ему предложили поучаствовать дичью.
— Успокойся. Мы не совсем сбрендили, чтобы давать тебе лук. Я и Свит будем стрелять. Кричащая Скала вспугивает добычу. Ты с Лифом свежуешь туши и грузишь на повозку. Хорошо было бы захватить немного дров для костра, не воняющего дерьмом.
— Свежевание, разделка туш и костер без запаха дерьма! Слушаюсь, моя королева!
Темпл вспомнил те несколько месяцев, которые провел в Дагоске, помогая мяснику. Вонь, мухи, изматывающий труд и ужасный шум. Похоже на Ад. Поэтому он рухнул на колени, схватил Шай за руку и поцеловал ее в знак благодарности.
— Перестань кривляться, неудобно, — она вырвалась. Еще не рассвело, но Темплу почудилась улыбка в ее голосе. Шай протянула ему свой нож в ножнах. — Держи, понадобится.
— У меня свой нож! Большой нож! Я еду на охоту! — Продолжая оставаться на коленях, он протянул руки к небу.
Один из кузенов Джентили, ковыляя мимо по малой нужде, покачал головой:
— Да кого это колышет?
Когда рассвет вступил в свои права и колеса фургонов завертелись, пятеро охотников ехали прочь по пожухлой траве. Лиф управлял повозкой, в которую собирались грузить мясо. Темпл пытался убедить лошадь Лэмба, что они друзья. Наконец они достигли того, что здесь называли лощиной, но в любом другом месте Земного Круга сочли бы канавой. Здесь торчали задрипанные деревья, корявые и обожженные солнцем. Свит, откинувшись в седле, внимательно изучал этот малопригодный для жизни лес. Один Бог знает, зачем.
— Выглядит недурно, да? — спросил Кричащую Скалу.
— Ха! — Духолюдка стукнула пятками серого пожилого коня, и они двинулись вниз по склону.
Тощие олени, выбегавшие из зарослей под болты Свита и стрелы Шай, выглядели совсем не так, как упитанные телята, качавшиеся на крюках в зловонных складах Дагоски, но навыки вернулись довольно быстро. Вскоре Темпл делал несколько разрезов ножом, а потом сдирал шкуру единым куском, пока Лиф придерживал туши за передние копыта. Стряпчий даже возгордился, что умеет быстро извлекать внутренности из парящих на утренней прохладе брюшин. Он и Лифа научил этой уловке, и скоро они — руки в крови по локоть — смеялись и бросали друг в друга кишками, как мальчишки.
Весьма скоро у них оказалось пять оленьих туш, мелких и жестких, растянутых в задней части фургона, куча потрохов и красно-коричневые шкуры, напоминавшие одежду пловцов, сброшенную перед купанием.
Темпл вытер об одну из них ножи и мотнул головой:
— Я, пожалуй, гляну, чем заняты эти двое.
— Иди, последнего я сам разделаю, — улыбнулся Лиф, глядя, как Темпл взбирается на лэмбового коня. — И спасибо за науку!
— Наставничество — одно из самых достойных занятий. Так всякий раз говорил мне Хаддиш Кадия.
— А кто он?
Темпл задумался.
— Благородный покойник, отдавший свою жизнь за меня.
— Похоже на дерьмовую сделку, — сказал Лиф.
— Даже мне так кажется, — фыркнул Темпл. — Я вернусь еще до того, как ты закончишь.
Он поскакал через долину, а потом вдоль опушки, наслаждаясь резвой лошадкой и радуясь, что наконец-то наладил отношения с мальчишкой. Не далее как в сотне шагов впереди сидели верхом Шай и Свит.
— Не можете убивать быстрее, бездельники? — прикрикнул он на них.
— А вы уже закончили с предыдущими? — удивилась Шай.
— Они освежеваны, выпотрошены и просятся в котел.
— Будь я проклят! — проворчал Свит, упирая приклад арбалета, инкрустированный слоновой костью, в бедро. — Полагаю, кому-то сведущему нужно проверить работу законника. Вдруг он освежевал Лифа по ошибке?
Шай развернула коня, и они поскакали обратно, к повозке.
— Неплохо, — кивнула она с одобрением, едва ли не впервые за время знакомства, и Темпл вдруг понял, что ему это понравилось. — Мне кажется, из тебя все-таки получится обитатель равнин.
— Может быть. А может, я сделаю из вас хнычущих горожан.
— Для этого надо иметь закалку покрепче, чем у тебя сейчас.
— Да уж, с закалкой я как раз подкачал.
— Ну, не знаю, — она искоса глянула на него, оценивающе приподняв бровь. — Мне начинает казаться, что под всем этим тряпьем может прятаться металл.
— Наверное, олово, — Темпл стукнул кулаком себя в грудь.
— Да уж, меч не выйдет, но может получиться вполне приличное ведро.
— Или ванна.
— Черт побери, ванна, — она мечтательно прикрыла глаза.
— Или крыша.
— Черт побери, крыша… — они взобрались на холм и смотрели вниз на перелесок. — А ты помнишь, что такое кры…
Прямо перед ними стоял фургон, рядом — куча шкур, а у нее лежал Лиф. Темпл узнал его только по сапогам, поскольку все остальное заслоняли две коленопреклоненные фигуры.
Сперва он подумал, что парень, наверное, упал, а эти двое помогают ему встать. Но один из незнакомцев развернулся лицом. Одежда его состояла из дюжины криво сшитых кусков шкур, а в руке был окровавленный нож. Он издал неразборчивый крик, тонкий и пронзительный, словно воющий на луну волк. Во рту его затрепетал кончик языка. Подняв снаряженный лук, духолюд кинулся к ним.
Темпл сидел, оцепенев, и пялился на приближающего врага, который обвел глаза красными кругами. Щелкнула над ухом тетива Шай, и стрела, преодолев небольшое расстояние, вонзилась в обнаженную грудь духолюда, свалив его с ног, как удар в челюсть.
Глянув на второго духолюда, Темпл заметил, что тот снял со спины лук и тянется к колчану на бедре за стрелой. Шай помчалась вниз по склону, крича столь же неразборчиво, как и дикари, и размахивая своим коротким мечом.
Духолюду удалось вытащить стрелу, но тут он крутанулся на месте и осел. Только тогда Темпл заметил Свита, опускавшего разряженный арбалет.
— Их будет больше! — закричал разведчик, цепляя «стремя» арбалета носком сапога и натягивая тетиву. Одновременно он развернул коня так, чтобы видеть опушку.
Духолюд по-прежнему пытался вытащить стрелу, обронил ее, потянулся за второй, но рука плохо слушалась из-за засевшего в ней болта. Когда Шай, проскакав мимо, ударила его мечом прямо в лицо, он что-то выкрикнул и полетел кувырком.
Темпл съехал по склону и, спешившись, присел около Лифа. Нога парня дергалась, будто он хотел встать. Шай упала на колени рядом. Лиф потянулся к ее руке и открыл было рот, но оттуда хлынула кровь. Кровь текла изо рта, из носа, из неровных кусков кожи там, где у человека расположены уши, из порезов от ножа на руках, из груди, куда угодила стрела. Растерянный, Темпл вскинул руки, онемев от бессилия.
— Забери его на своего коня! — рычала Шай.
Темпл ожил и подхватил Лифа под мышки.
Откуда-то появилась Кричащая Скала и принялась лупить по голове дубинкой того духолюда, которого подстрелила Шай.
Его кости хрустели, насколько слышал Темпл, упрямо тащивший Лифа к своему коню. Он споткнулся, упал, поднялся, довершая начатое.
— Брось его! — кричал Свит. — Он не жилец — дураку ясно!
Темпл не обратил внимания на его слова, поскольку, стиснув зубы, пытался забросить Лифа на седло, вцепившись в пояс и окровавленную рубаху. Для тощего мальчишки весил он очень много.
— Не брошу его… — хрипел он. — Не брошу… Не брошу…
Во всем мире остались только он, Лиф и лошадь. Только боль в натянутых мышцах и смертельная тяжесть парня. Его бессмысленный, прерывистый стон. Он слышал топот копыт коня Свита, который пронесся мимо. Слышал крики на незнакомом языке — в голосах почти не было ничего человеческого. Лиф съезжал и соскальзывал, лошадь норовила отойти, а потом рядом оказалась Шай, рык страха, ярости и напряжения клокотал в ее горле. Вдвоем они закинули Лифа на луку, обломанное древко стрелы чернело на фоне неба.
Кровь покрывала руки Темпла. Несколько мгновений он рассматривал их.
— Скачи! — кричала Шай. — Скачи, гребаный дурак!
Он забрался в седло, схватил повод липкими пальцами, едва не свалился со своего коня — нет, с коня Лэмба — и мчался вперед. Ветер бил в лицо, унося рвущийся изо рта отчаянный крик, обжигая до слез глаза. Плоский горизонт прыгал и дергался. Лиф бился о луку. Свит и Кричащая Скала казались двумя пятнышками на фоне светлого неба. Шай скакала прямо перед ним, подавшись вперед. Ее конь вытянул хвост струной. Когда она оглянулась, Темпл прочел ужас в ее глазах. Он не хотел оборачиваться, но заставил себя.
Они поспевали за ним по пятам, похожие на посланцев Ада. Разрисованные лица, разрисованные лошади. Какие-то детские наряды, украшенные перьями, костями, зубами зверей, обрезками меха. У одного висела на шее высушенная человеческая рука, подпрыгивая в такт прыжкам коня. Второй водрузил на голову убор, сделанный из бычьих рогов, а третий использовал вместо нагрудника большое медное блюдо, ярко сверкающее под солнечными лучами. Желто-рыжие волосы развевались. Духолюды размахивали оружием — зазубренным, остроконечным, крючковатым, словно заготовленным для самых ужасных способов убийства. Мороз пробрал Темпла до самой задницы.
— О, Боже… О, Боже… Мать вашу… О, Боже…
Его дурацкая молитва звучала где-то в стороне, как и копыта коня… коня Лэмба. А стрелы мелькали совсем рядом, падая в траву. Шай что-то кричала через плечо, но слова уносил ветер. Темпл пытался удержаться. Цепляясь за повод, за рубашку Лифа. Спина и плечи зудели. Он чувствовал себя покойником или пленником, который завидует мертвецам. Единственная мысль колотилась в голове: почему он не поехал со стадом, черт побери? Надо было остаться на холме у Эверстока. Надо было шагнуть вперед, когда гурки явились в дом Кадии, а не стоять в одном ряду с остальными, терзаясь угрызениями совести.
Увидев движущиеся фигурки впереди, Темпл догадался, что это — Братство. Очертания фургонов на ровном горизонте и всадники, спешившиеся им навстречу.
Повернув голову, он увидел, как духолюды отставали все больше и больше, яростно горланя. Один из них выстрелил, но промахнулся. Темпл всхлипнул от облегчения, силы духа хватило лишь на то, чтобы остановить коня — коня Лэмба, — дрожавшего так же сильно, как и он сам.
Среди фургонов в панике метались люди, будто увидели не полдюжины духолюдов, а шесть сотен. Лулайн Бакхорм звала потерявшегося ребенка. Джентили запутался с завязками древнего нагрудника, старше его самого. Несколько коров вырвались и бегали среди толпы. Маджуд, стоя на козлах фургона, призывал всех к спокойствию, но никто его не слышал.
— Что случилось? — пророкотал Лэмб, как всегда, невозмутимый.
Но Темпл смог лишь покачать головой. Слова застряли в горле. Ему пришлось приложить усилие, чтобы разжать ладонь и выпустить рубашку Лифа, которого Лэмб снял с лошади и положил на землю.
— Где Корлин? — кричала Шай.
Темпл соскользнул с седла, ощущая, что его ноги превратились в две онемевшие деревяшки. Лэмб сорвал с Лифа окровавленную рубаху, разрезая ткань ножом. Склонившись над парнем, Темпл принялся промокать кровь, вытекающую из раны, но ее не становилось меньше. Она заливала все тело Лифа.
— Дай мне нож! — пощелкал пальцами Темпл, и Лэмб вложил ему в ладонь рукоять.
Законник смотрел на стрелу, рассуждая, что же лучше сделать — вытащить, вырезать, протолкнуть? Он пытался вспомнить, что советовал в таких случаях Кадия, который рассказывал о ранах от стрел, но ничего не приходило на ум.
Глаза Лифа остекленели, рот открылся. Волосы все больше напитывались кровью.
Шай присела рядом.
— Лиф? Лиф! — звала она.
А потом Лэмб осторожно выровнял тело, а Темпл, усевшись на пятки, воткнул нож в землю, перебирая в уме то немногое, что он знал о мальчике. Он был влюблен в Шай, ревновал ее к Темплу. Он потерял родителей и разыскивал брата, похищенного разбойниками. Он отлично управлялся со стадом, не чурался тяжелого труда… Теперь его судьба перерублена одним ударом, и никогда не будет продолжения. Все мечты, надежды, страхи Лифа закончились здесь, на примятой траве, и покинули мир навеки.
Савиан рычал и кашлял, тыкая во все стороны арбалетом. Показывал, как составить фургоны в некое подобие крепости, как складывать бочки, сундуки с одеждой, бочки и бухты канатов, чтобы укрываться за ними. Коров согнали в середину. Женщин и детей отправили в безопасное место, хотя Шай понятия не имела, где его нашли! Люди растерялись, словно нападение духолюдов никогда ранее не обсуждалось. Бегали, выполняя распоряжения или делая то, что им запрещали, тащили упрямых коров, искали припрятанное оружие, укрывали пожитки или детей или просто глазели, схватив себя за головы, будто уже лишились ушей.
Крутой фургон Иосифа Лестека застрял в яме. Несколько мужчин раскачивали его, пытаясь высвободить.
— Бросьте! — крикнул Савиан. — Представление нас не спасет!
И они оставили украшенную объявлением о лучшем в мире спектакле повозку посреди равнины.
Протолкавшись через безумную сумятицу, Шай забралась на фургон Маджуда. Вдали, с южной стороны, над качающимися волнами травы, скакали кругами три духолюда. Один из них потрясал рогатым копьем. Шай показалось, что она слышит их пение — голоса радостные и высокие. Свит следил за ними, устроив арбалет на колене и почесывая бороду. Складывалось впечатление, что вокруг него образовался маленький островок спокойствия, где Шай с облегчением и уселась на корточки.
— Ну, как мальчишка?
— Умер, — ответила Шай, и ей стало тошно, что больше нечего добавить.
— Черт возьми… — Свит скривился, а потом, закрыв глаза, придавил веки большим и указательным пальцами. — Черт возьми… — Потом он посмотрел на духолюдов, скачущих у горизонта, и покачал головой. — Лучше приложить все усилия, чтобы большинство из нас не отправились следом за ним.
Раскатистый голос Савиана гнал людей на фургоны. Неопытные руки сжимали новые, ни разу не использованные луки и старые, которые давно лежали без дела.
— О чем они поют? — Шай вытащила из колчана стрелу и медленно крутила ее в пальцах, ощущая шероховатость древка, как будто прикосновение к дереву — новое ощущение, ранее никогда не испытанное.
— О нашей скорой смерти, — фыркнул Свит. — Они полагают, что до нее рукой подать.
— Правда? — не сдержалась Шай.
— От многого зависит. — Челюсть Свита пошевелилась под зарослями бороды, а потом он медленно небрежно сплюнул. — Например, эта троица — передовой отряд всего войска Санджида, или он разделил его на несколько частей.
— И как это нам поможет?
— Полагаю, мы сумеем посчитать их, когда увидим. Если получится несколько дюжин, то у нас есть надежда выжить, если несколько сотен, то оправдаются самые дерьмовые сомнения.
Бакхорм вскарабкался на фургон. Короткая кольчуга сидела на нем, как седло на корове, хлопала по бедрам и выглядела просто уродской.
— Чего мы ждем? — прошипел он. Появление духолюдов излечило его заикание. — Почему стоим на месте?
— А куда ехать? — Свит медленно повернулся к нему и вперился в лицо стальным взглядом. — Тут поблизости нет крепостей. — Он кивнул на равнину, пустую, насколько видел глаз, за исключением трех духолюдов, кружащих по краю неглубокой долины. Далекое пение неслось над травой. — Один клочок земли ничуть не лучше другого, чтобы умереть.
— Лучше потратить больше времени на подготовку к предстоящей встрече, — Лэмб выпрямился на соседнем фургоне.
За прошедшие несколько недель он собрал немало клинков и осматривал их один за другим, сохраняя спокойствие, как будто готовился не к сражению в дикой стране, где нет понятия о законах, а к пахоте на родной ферме.
«Даже еще спокойнее, — подумала Шай. — Как будто он давно мечтал вспахать это поле, но только сейчас получил возможность».
— Кто ты? — спросила она.
— Ты же знаешь меня, — он на миг оторвался от своих клинков.
— Я знаю здоровенного, добродушного северянина, который лишний раз мула не хлестнет. Я знаю нищего бродягу, который пришел ночью на нашу ферму и согласился работать за еду. Я знаю человека, который укачивал моего брата, больного горячкой, и пел ему колыбельные. Но ты — другой…
— Это я… — Он шагнул с фургона на фургон, широкими ладонями взял ее за талию и прошептал на ухо: — Но это не весь я. Не становись на моем пути, Шай. — Спрыгнув на землю, обернулся и крикнул Свиту: — Защищай ее!
— Шутишь? — Старый разведчик изучал свой арбалет. — Я думал, она будет защищать меня!
В этот миг Кричащая Скала издала пронзительный клич, указывая на юг. Край долины вскипел, словно в кошмарном сне. Осколки былых эпох, давным-давно ушедших, оскалились ворованными клинками и каменными топорами с надколотыми краями, сверкая наконечниками. И все рассказы, считавшиеся вымыслами о жестоких убийствах, мчались вместе с ними. У Шай перехватило дух.
— Нам отрежут уши! — скулил кто-то.
— Не отрежут, если будешь ими слушать меня! — Свит с мрачной улыбкой вскинул арбалет. — Как по мне, их не больше нескольких дюжин.
Стоя на коленях, Шай пыталась сама посчитать их, но на некоторых конях были нарисованы другие кони, некоторые скакали без всадников, а на некоторых сидели вдвоем. У некоторых к седлу были привязаны чучела, призванные изображать людей, а кое-где над лошадьми развевались полотнища, натянутые на палках, чтобы они казались разбухшими, словно утопленники, великанами. Нападавшие мельтешили в глазах, сливаясь и расплываясь, бессмысленные и непостижимые, смертоносные, будто чума.
Шай показалось, что она слышит молитву Темпла. Жаль, только слов не разобрать.
— Спокойно! — кричал Савиан. — Спокойно!
Она не понимала, о чем он.
У одного из духолюдов был капюшон, расшитый кусочками битого стекла, которое сверкало, как драгоценности. Из распахнутого рта летела слюна.
— Стоять и выжить! Бежать и погибнуть!
Шай всегда предпочитала удрать, а не отважно встречать опасность, а все естество подсказывало, что сейчас — самое время пуститься наутек.
— Под гребаной раскраской обычные люди!
Духолюд, привстав на стременах, взмахнул копьем, украшенным перьями. Голый, но в боевой раскраске и с ожерельем из отрезанных ушей на шее.
— Стойте вместе или умрете поодиночке! — ревел Савиан.
Рядом с луком в руках стояла одна из шлюх, чье имя Шай не помнила. Светлые волосы развевались на ветру. Она кивнула Шай, и Шай кивнула в ответ. Голди, кажется… «Стойте вместе. Ведь именно поэтому они назвались Братством, не правда ли?»
Первый раз тетиву спустили в панике, не целясь. Стрела ушла в белый свет. Потом полетели другие. Шай стреляла и сама, целясь не особо старательно — по толпе не промажешь. Стрелы свистели и падали — некоторые в волнующуюся траву, но некоторые вонзались в живую плоть. То здесь, то там валились с седел люди и кувырком катились лошади.
Духолюд в капюшоне резко опрокинулся на круп коня — болт Савиана пробил его раскрашенную грудь. Но остальные роились вокруг хлипкого кольца фургонов, охватив его полностью. Кружили, поднимая клубы пыли, пока не стали в полумраке в самом деле похожими на духов вместе со своими разрисованными конями. Орали и голосили, завывали, словно звери или обманчивые голоса, которые слышат безумцы.
Стрелы падали вокруг Шай, свистели и стучали. Одна воткнулась в сундук, вторая пробила мешок рядом с ней, третья задрожала, угодив в козлы фургона. Шай натягивала тетиву и стреляла вновь и вновь, в никуда, куда угодно, лишь бы стрелять, крича от страха и злости, со сжатыми зубами, а в ушах ее звенели ликующие крики врагов и собственные проклятия. Брошенный фургон Лестека казался ярким бугром с ползающими по нему фигурками, которые рубили доски топорами и тыкали копьями, будто охотники, которые одолели огромного зверя.
Низкорослая лошадка, вся истыканная стрелами, шатаясь, пробежала мимо, врезавшись в другую, но пока Шай отвлеклась на них, косматое существо запрыгнуло на фургон. Она видела только выпученные глаза, обведенные красными кругами, а потом вцепилась в него — один палец попал в рот и рванул щеку. Вместе они упали с фургона, прямо в пыль. Сильные ладони сжались вокруг ее головы, сворачивая шею, в то время как она дергалась и пыталась нащупать рукоятку ножа. Внезапно под черепом Шай вспыхнул свет, мир стал безмолвным и призрачным, а вокруг топтались чьи-то ноги, вздымая пыль. Почувствовав острую боль за ухом, она кричала и кусалась, но вырваться не могла.
Но тяжесть исчезла, и Шай увидела, как Темпл борется с духолюдом, пытаясь вырвать у него окровавленный нож. Она поднялась медленно, как пробивается к солнцу росток, вытащила меч из ножен и шагнула по раскачивающейся земле… Ударила духолюда и поняла, что попала по Темплу, настолько они сплелись в борьбе. Захватила духолюда за шею, прижала к себе и вонзила клинок в спину. Воткнула и провернула, скребя сталью по кости, давила, пока меч не прошел насквозь, а ладонь стала горячей и скользкой от крови.
Стрелы падали с неба, легкие, словно бабочки, на коров, которые недовольно мычали, покрытые кровью и оперенными черенками. Они тянулись друг к другу, как товарищи по несчастью — старик-кузен Джентили рухнул на колени с двумя стрелами в боку и бессильно обмяк.
— Там! Там!
Шай заметила, что кто-то пытается пролезть под фургоном — появилась ищущая рука. Ударила по ней каблуком с такой силой, что чуть не упала. Рядом один из старателей рубил лопатой. Пара шлюх тыкали копьями, отчаянно вопя, будто охотились на крысу.
Сквозь щель между фургонами Шай видела неразборчиво горланящую толпу спешенных духолюдов. Услышала, как Темпл бурчит что-то под нос на своем родном языке. Рядом стонала женщина… Или она не узнала свой голос? Сердце оборвалось. Шай отступила на шаг, как будто лишний шаг истоптанной земли способен защитить от чего бы то ни было. Все мысли о необходимости бежать остались в далеком прошлом, когда перед ней возник первый духолюд с огромным древним двуручником, рыжим от ржавчины, зажатым в разрисованных кулаках и в человеческом черепе вместо шлема.
И тогда между ними возник Лэмб, полурыча-полусмеясь. Радость на лице человека, которого она так давно знала, показалась ей ужаснее кровожадности любого из духолюдов. Меч северянина двигался так быстро, что расплылся в воздухе и расколол череп-шлем вместе с головой противника. Савиан бил копьем с фургона прямо в визжащую толпу. Кричащая Скала размахивала дубинкой. Люди выкрикивали проклятия на всех языках Земного Круга, тесня врагов наружу. Лэмб снова взмахнул мечом, рассекая косматую фигуру напополам. Оттолкнул труп ногой, открыв широкую рану с белыми осколками кости в алом обрамлении. Он крошил направо и налево, а напоследок схватил отчаянно вырывающегося духолюда за ноги и разбил его голову об клепки бочки.
Шай понимала, что должна помочь своим, но вместо этого обвисла на колесе и блевала до изнеможения, а Темпл наблюдал за ней, лежа на боку и зажав ладонью зад, куда она попала мечом.
Корлин зашивала порез на ноге Маджуда, держа нитки в зубах. Как всегда, невозмутимая, с руками, по локоть забрызганными чужой кровью. Савиан, окончательно охрипший, приказывал сдвинуть фургоны, завалить промежутки, выбросить мертвецов и готовиться к дальнейшему сопротивлению. Шай не думала, что способна еще бороться. Они сидела, зажав коленями руки, чтобы они не дрожали, струйка крови щекотала щеку, волосы слиплись. Она смотрела на труп убитого ею духолюда.
Обычные люди, как сказал Савиан. Только сейчас ей удалось разглядеть, что мертвец — мальчишка, не старше Лифа. Не старше, чем был Лиф при жизни. Погибли пятеро из Братства. Кузена Джентили убили стрелами. Двоих из детей Бакхорма обнаружили под фургонами с отрезанными ушами. Одну из шлюх утащили, и никто не знал, когда и каким образом.
Нашлись считаные единицы без ушибов или порезов, и уж точно не оставалось никого, кто не вскочил бы среди ночи в ужасе, услыхав волчий вой, до конца дней своих. Шай все никак не могла унять дрожь в руках. Горела рана за ухом, где духолюд начал отрезать свою законную добычу. Она не догадывалась — царапина это или ухо висит на полоске кожи, а проверить боялась.
Однако вставать было нужно. Она представила Пита и Ро в дальних диких краях, таких же испуганных, и в сердце разгорелся огонь. Сжав зубы и ворча, она поднялась на ноги, придерживаясь за фургон Маджуда.
Наполовину она ожидала, что духолюды убрались, рассеялись, словно дым на ветру, но ошиблась. Они все еще были здесь, в этом мире, к огромному ее удивлению. Скакали туда-сюда без видимого порядка по высокой траве, пели, кричали, по-прежнему размахивая сверкающей сталью.
— Уши уцелели? — спросил Свит, нахмурившись, когда он прижал палец к порезу, а Шай дернулась. — Ну, почти.
— Они нападут снова? — спросила она, принуждая себя не отводить взгляд от кошмарных фигурок.
— Может быть, а может быть, и нет. Они испытывают нас. Размышляют, следует ли предпринять еще одну попытку.
Савиан забрался на фургон к нему. Лицо его было жестче, чем обычно, а взгляд еще подозрительнее.
— На их месте я не успокоился бы, пока не перерезал нас всех.
— К счастью для нас, ты не на их стороне, — Свит, не отрываясь, смотрел на равнину. Казалось, он создан исключительно для этого занятия. — Они кажутся дикарями, но, как правило, духолюд рассуждает вполне приземленно. Они могут быстро разъяриться, но недолго держат обиду. Оказалось, что нас нелегко перебить, поэтому, скорее всего, с нами попытаются поговорить. Потребуют от нас мяса и денег, а там пойдут своей дорогой.
— Значит, мы можем оплатить проезд? — заинтересовалась Шай.
— Мало что, созданное Богом, нельзя купить, если у тебя в кошельке звонкая монета, — ответил Свит и добавил тише: — Хочу я верить…
— Но когда мы заплатим, что помешает им опять напасть на нас и перебить? — проворчал Савиан.
— Если ты хотел определенности в жизни, надо было оставаться в Старикленде, — пожал плечами Свит. — А это — Дальняя Страна.
В этот миг со стуком распахнулась изрубленная топорами дверь в фургоне Иосифа Лестека, на пороге появился знаменитый актер в ночной рубашке, с бешено выпученными глазами и взъерошенным венчиком седых волос.
— Проклятые критики! — вскричал он, издалека грозя духолюдам пустой кружкой.
— Все будет хорошо, — сказал Темпл сыну Бакхорма.
Кажется, второму сыну. Но не из тех, кого убили. Ясное дело, у того, кто мертвый, все хорошо быть не может. Вряд ли простые слова успокоят брата погибших, но все равно Темпл повторил:
— Все будет хорошо.
И попытался сделать это как можно искреннее, хотя сердце болезненно сжималось, заставляя голос прерываться, не говоря уже о раненой заднице. Смешно сказать — ранен в задницу. И не смешно на самом деле.
— Все будет хорошо, — говорил он, как будто от повторения желание станет действительностью.
Он помнил, что Кадия твердил то же самое, когда началась осада Дагоски и в городе запылали пожары. Уже тогда было ясно, что хорошего ждать не приходится. Но чья-то ложь во спасение помогала терпеть.
Поэтому Темпл сжал плечо сына Бакхорма и сказал раздельно:
— Все. Будет. Хорошо.
На этот раз его голос звучал уверенно, и мальчик кивнул. А Темпл почувствовал уверенность в себе оттого, что мог поддержать хоть кого-то. Но не представлял, надолго ли хватит его уверенности, если духолюды вернутся.
Бакхорм бросил заступ на землю у могил. Он не снял кольчужную рубаху, застегнутую неправильно, а потому перекосившуюся на груди. Вытер лоб тыльной частью ладони, размазывая грязь.
— Нам бы хотелось, чтобы ты… сказал что-нибудь.
— Могу ли я… — Темпл закрыл глаза.
Но, в конце концов, толковые слова могут исходить и из уст бестолковых проповедников.
Большая часть людей из Братства занимались тем, что возводили дополнительные преграды, если их можно было так назвать, или пялились в горизонт, обгрызая до крови ногти в ожидании неминуемой гибели, поэтому проповедь их не заинтересовала. У пяти могильных холмиков собрались Бакхорм, его расстроенная и отрешенная жена, оставшиеся восемь детей, причем все в разном настроении — от горя и ужаса до благодушия по малолетству и непониманию; две шлюхи, их сутенер, который, хоть не замеченный в числе защитников, помогал с похоронами; Джентили и два его кузена; Шай, хмуро смотревшая на могилу Лифа, сжимая черенок лопаты побелевшими пальцами. Темпл внезапно осознал, что у нее маленькие руки, и почувствовал странный прилив симпатии. Хотя, возможно, он просто жалел самого себя. И последнее более чем вероятно…
— Боже! — начал он, но голос подвел, и пришлось откашливаться. — Иногда… кажется… что тебя нет. — Главным образом, Темплу так казалось, с учетом крови и смертей, которых он перевидел. — Но я знаю, что ты есть, — соврал он, но платили ему не за правду. — Ты над нами, ты внутри нас, ты наблюдаешь за нами. — И ничего не предпринимает, но таков уж есть он, Бог. — Я прошу тебя… Я прошу тебя — взгляни на мальчиков, что зарыты в этой земле, под этими удивительными небесами. На этих мужчин и женщин тоже. Ты знаешь, каждый из них не был святым. Но они все хотели трудиться в диких землях. — Темпл ощутил, как на глаза наворачиваются слезы, прикусил на миг губу и несколько раз моргнул, глядя в небо. — Возьми их под свою опеку и подари им спокойствие. Вряд ли кто-то заслуживает этого больше.
Какое-то время они простояли в полной тишине. Ветер трепал полу куртки Темпла и задувал волосы Шай ей на глаза. Потом Бакхорм протянул ладонь с несколькими сверкнувшими монетами:
— Спасибо тебе.
Темпл закрыл мозолистую ладонь погонщика двумя своими.
— Это был мой долг.
Слова не значат ничего. Ими детей не вернешь. Он не взял бы эти деньги, какой бы долг на нем ни висел.
Начинало смеркаться, когда Свит спрыгнул с Маджудова фургона. На западе небо розовело, и черные полосы облаков перечеркивали его, как волны морскую гладь.
— Они хотят переговоров! — крикнул разведчик. — Они развели костер на полпути до лагеря и ждут нас для беседы!
При этом он казался дьявольски довольным. Наверное, Темпл тоже должен был испытывать удовлетворение, но перед глазами стояла могила Лифа, а присаживаясь, он неловко смещал вес из-за раны на заднице. При этом складывалось ощущение, что ничто уже не сможет доставить ему радость.
— Теперь им нужны переговоры, — с горечью произнесла Лулайн Бакхорм. — Когда двое из моих сынов мертвы…
— Это лучше, — дернулся Свит, — чем увидеть всех своих сынов мертвыми. Лучше всего для нас — пойти на переговоры.
— Я пойду, — сказал Лэмб, на правой щеке которого еще виднелась засохшая кровь.
— И я, — кивнул Савиан. — Хочу удостовериться, что эти ублюдки не замыслили предательство.
— Вполне уместно, — согласился Свит. — Не повредит показать им, что у нас есть сталь.
— Я тоже пойду, — подошел, хромая, Маджуд. Он кривился, сверкая золотым зубом, а разрезанная Корлин штанина хлопала на ходу. — Я поклялся себе, что не позволю больше, чтобы кто-то вел переговоры от моего имени.
— Никуда ты, мать твою, не пойдешь! — возразил Свит. — Если дела пойдут худо, нам придется удирать, а ты не сможешь бежать.
Маджуд попробовал наступить на раненую ногу, снова скривился и указал на Шай.
— Тогда она пойдет за меня.
— Я? — в недоумении пробормотала она. — Говорить с теми ублюдками?
— А кому я еще могу доверить сделку? Даже мой партнер Карнсбик одобрил бы этот выбор.
— Кажется, я возненавижу Карнсбика еще до того, как увижу.
— Санджиду не понравится, если на переговоры придет женщина, — покачал головой Свит.
Она оглянулась на Темпла, будто его мнение имело вес.
— Если он мыслит трезво, то переживет. Пойдемте.
Они сидели полукругом у потрескивающего костра, приблизительно в сотне шагов от рукотворной крепости Братства и от дрожащих огней их собственной стоянки, издалека весьма тусклых. Духолюды. Ужасный бич равнин. Легендарные дикари Дальней Страны.
Шай изо всех сил старалась приглушить клокочущую ненависть к ним, но когда думала о холодном Лифе под землей, она чувствовала боль — тот, кто переживал за своего брата и за ее брата, ушел навеки, убит, уничтожен. Теперь она увидела их другими глазами — тихие, не потрясающие оружием, не орущие боевых кличей. Редко ей попадались люди, которые выглядели более несчастными, а уж она-то немалую часть жизни провела в нужде и окружении бедняков.
Они одевались в плохо выделанные шкуры, обрывки меха, изношенные части самых разнообразных костюмов, а из-под них торчала кожа, бледная на вид и туго обтягивающая кости. Один улыбался, возможно, в предвкушении неожиданного богатства, но во рту его торчал единственный зуб, да и тот гнилой. Второй торжественно щурился под шлемом, сделанным из старого медного чайника, а носик торчал посреди лба. Шай догадалась, что старый духолюд посредине и есть великий Санджид. Он носил убор из перьев и потускневший нагрудник, служивший, похоже, гордому генералу Империи тысячу лет назад. На его шее висело три ожерелья из человеческих ушей, что можно было рассматривать как доказательство великого воинского мастерства, но его лучшие годы, несомненно, остались далеко позади. Шай слышала его дыхание, влажное и хриплое, половина морщинистого лица обвисла, а из опущенного книзу уголка рта стекала блестящая ниточка слюны.
Неужели эти жалкие людишки и те чудовища, которые с воплями мчались по равнине, сделаны из одной и той же плоти? Этот урок она должна была вынести еще из своего разбойничьего прошлого — между ужасным и несчастным грань очень тонкая, и многое зависит от того, под каким углом взглянуть.
Если на то пошло, то старики, сидевшие по ту же сторону от костра, что и она, пугали гораздо больше. Отблески пламени превращали их лица с глубокими морщинами в дьявольские маски. Острие болта в заряженном арбалете Савиана холодно поблескивало. Невозмутимое лицо Лэмба, похожее на потрепанный временем и непогодой пень, иссеченное старыми шрамами, не давало ни малейшей возможности прочесть его мысли. Даже ей, знавшей этого человека много лет. А возможно, особенно ей.
Свит наклонил голову и произнес несколько слов на наречии духолюдов, сопровождая их широкими жестами. Санджид ответил, медленно и невнятно, закашлялся. Добавил еще пару слов.
— Мы просто поприветствовали друг друга, — пояснил разведчик.
— Не заметила ничего приветливого, — огрызнулась Шай. — Давайте сделаем то, что должны, и вернемся.
— Мы мочь говорить ваши слова, — сказал один из духолюдов со странным произношением, будто набил полный рот щебня. Несмотря на молодость, он сидел к Санджиду ближе других. Возможно, сын? — Меня звать Локвей.
— Ладно. — Даб Свит откашлялся. — Как ты думаешь, Локвей, где мы охренительно просрали сегодня? Зачем надо было доводить до смертоубийства? Погляди только — трупы с обеих сторон, а в итоге мы пришли к тому, с чего могли бы начать. А всего и надо было — делать, что тебе сказано.
— Жизнь людей, идущих по наша земля, в наша власть, — заявил Локвей. Похоже, он возомнил себя местным владыкой, что выглядело довольно смешно для человека, одетого в старые штаны конника Союза с бобровым мехом в промежности.
— Я ездил по этим равнинам еще до того, как тебя приложили к материнской сиське, малыш, — фыркнул Свит. — И ты собираешься указывать мне, куда я могу ехать, а куда — нет? — Он скрутил язык в трубочку и плюнул в огонь.
— Кого трахает, кто где едет? — возмутилась Шай. — Разве человек, дружащий с умом, захочет забрать эту землю?
Молодой духолюд хмуро глянул на нее.
— Змеиный язык.
— Да пошел ты!
— Тихо! — рыкнул Савиан. — Если у нас есть дело, давайте покончим с ним и разойдемся.
Локвей бросил на Шай взгляд, исполненный ненависти, а потом склонился к уху Санджида. Так называемый Император Равнин выслушал его, мгновение подумал, а потом что-то прокаркал по-своему.
— Пять тысяч ваших серебряных марок, — перевел Локвей. — И двадцать коров, и двадцать коней. Тогда вы уехать с ушами. Это — слово ужасного Санджида.
Старый духолюд приподнял голову и одобрительно проворчал.
— Можем дать две тысячи, — сказала Шай.
— Три тысячи и скотина, — торговался Локвей так же дерьмово, как и одевался.
— Наши люди согласны на две. Это вы можете получить. Дальше, о коровах. Можете взять дюжину тех, которых вы, по дурости своей, утыкали стрелами. И никаких лошадей.
— Тогда мы можем приходить и забрать все.
— Можете, мать вашу, попытаться еще раз.
Лицо Локвея перекосилось, он открыл было рот, но Санджид тронул его за плечо и пробормотал несколько слов, неотрывно глядя на Свита. Старый разведчик кивал ему, а молодой духолюд с отвращением шевелил губами.
— Великий Санджид принимать ваше предложение.
Даб Свит вытер ладони о скрещенные ноги и улыбнулся.
— Ну, хорошо. Так тому и быть.
— М-м-м-м… — Санджид озарился кривой усмешкой.
— Мы соглашаться, — сказал Локвей с каменным лицом.
— Хорошо, — кивнула Шай, хотя никакого удовлетворения не ощущала.
Она измучилась до предела, под завязку, и хотела одного — упасть и заснуть.
Духолюды зашевелились, слегка расслабившись. Тот, что с гнилым зубом, улыбнулся еще шире.
Лэмб медленно поднялся, черный на фоне кровавого закатного неба.
— У меня есть предложение получше, — сказал он.
Искры взвились столбом, когда он прыгнул через костер. Мелькнул оранжевый сполох стали, и Санджид повалился навзничь, зажимая горло. Щелкнул арбалет Савиана, и духолюд с чайником на голове рухнул с болтом во рту. Его сосед вскочил, но меч Лэмба расколол ему голову, как яйцо.
Локвей вскочил одновременно с Шай, но Савиан нырнул к нему, схватил за горло и зашел за спину. Духолюд беспорядочно дергался, размахивая топориком, но ничего не мог поделать. Только рычал в ночное небо.
— Вы что делаете?! — воскликнул Свит, но к тому времени исчезли последние сомнения.
Придержав последнего духолюда, Лэмб ударом кулака выбил ему последние зубы. Бил с огромной скоростью, Шай едва могла уследить за ним. Только хлопал в воздухе рукав и хрустели кости духолюда под напором Лэмба, который вскоре отбросил изуродованное тело в огонь.
Свит отскочил от разлетевшихся искр.
— Мать вашу!
Руки его вцепились в собственные седые космы, словно разведчик не мог поверить своим глазам. Шай тоже не верила в увиденное. Ее тело застыло, каждый вдох прорывался через горло, как рыдание. Продолжал рычать Локвей, продолжавший бороться, но в захвате Савиана оказавшийся столь же беспомощным, как муха в патоке.
Санджид приподнялся, зажимая рассеченное горло, кровь заливала пальцы. Во второй руке он держал нож, но Лэмб хладнокровно перехватил его запястье, как будто имел дело с куклой, выкрутил ее и поставил Санджида на колени. Слюна духолюда, смешанная с кровью, текла на траву. Лэмб придавил подмышку старого вождя сапогом, поднял свой слабо звякнувший меч, примерился разок-другой к шее, а потом с глухим стуком опустил оружие. И еще раз. Выпустив обмякшую руку Санджида, Лэмб наклонился и поднял за волосы отрубленную голову. Одна щека была рассечена до кости — туда пришелся его первый, неточный удар.
— Это тебе, — сказал северянин, бросая голову на колени Локвея.
Молодой духолюд уставился на подарок. Рука Савиана по-прежнему удерживала его, рукав задрался, обнажая темно-синие полосы татуировок на предплечье. Наконец взгляд Локвея поднялся на Лэмба.
— Мы придем за вами! — прошипел он, оскалясь. — На рассвете, в темноте, мы придем за вами!
— Нет! — улыбнулся Лэмб, его глаза, зубы и капли крови на лице блестели в свете костра. — На рассвете… — Он присел на корточки перед беспомощным Локвеем. — В темноте… — Северянин провел тремя пальцами по щеке духолюда, оставляя три темные полосы на бледной коже. — Я приду за вами!
Они прислушивались к ночным звукам. Вначале доносился говор, приглушенный ветром. Одни начали обсуждать беседу, а другие шикали на них, чтобы помолчали и дали послушать. Вдруг раздался крик. Темпл вцепился в плечо Корлин, которая сбросила его руку.
— Что происходит? — требовательно вопросил Лестек.
— Откуда нам знать! — огрызнулся Маджуд.
Вокруг костра замелькали тени, и у Братства захватило дух.
— Это ловушка! — воскликнула леди Ингелстед, а один из сулджиков начал тараторить так, что Темпл не мог уловить смысл.
Вспыхнула паника, вынудившая людей метаться. Темпл не стыдился признать, что не отстал от толпы.
— Не надо им было идти туда! — каркнул Хеджес, словно он возражал с самого начала.
— Спокойно! — Голос Корлин звучал твердо и уверенно, уж она-то не собиралась дергаться.
— Кто-то идет! — Маджуд указал в темноту.
Снова паника, снова люди забегали, и снова Темпл участвовал наравне со всеми.
— Не стрелять! — донесся из темноты хриплый бас Даба Свита. — Этого мне не хватало в окончание гребаного дня!
Старый разведчик вышел в круг света, сдвигая шляпу на затылок. Следом за ним — Шай.
Братство испустило единый вздох облегчения, и Темпл — самый громкий. Откатили две бочки, чтобы пропустить переговорщиков под защиту хлипкого укрепления.
— Что произошло?
— Вы договорились?
— Мы правда в безопасности?
Свит стоял, держа руки на бедрах и медленно покачивая головой. Шай хмуро глядела в сторону. За ними вошел Савиан, чьи прищуренные глаза, как обычно, не выражали ничего.
— Все хорошо? — кинулся к нему Маджуд. — Вы договорились?
— Они обещали подумать, — сказал Лэмб, завершавший процессию.
— Что вы предложили? Что произошло, черт побери?!
— Он убил их, — негромко проговорила Шай.
Повисла настороженная тишина.
— Кто кого убил? — пискнул лорд Ингелстед.
— Лэмб убил всех духолюдов.
— Не преувеличивай, — вмешался Свит. — Одного он отпустил.
Он надвинул шляпу на глаза и присел на ось фургона.
— А Санджид? — проворчала Кричащая Скала.
Разведчик покачал головой.
— Ох… — только и смогла произнести духолюдка.
— Ты… убил их? — спросил Темпл.
— Возможно, здесь, — пожал плечами северянин, — когда человек пытается убить тебя, то ты платишь ему деньги. Но у меня на родине привыкли решать такие вопросы иначе.
— Он убил их? — Глаза Бакхорма широко распахнулись от страха.
— Молодец! — закричала его жена, потрясая кулачком. — Хоть кто-то мужик настолько, что сумел это сделать! По заслугам! Это им за моих мальчиков!
— У нас еще восемь детей, и надо думать о них! — возразил ее супруг.
— Не говоря о каждом из Братства! — добавил лорд Ингелстед.
— Он поступил правильно, — буркнул Савиан. — За тех, кто погиб, ради тех, кто еще жив. Вы можете доверять этим гребаным тварям? Заплати человеку, который причинил тебе боль, и ему захочется повторить. Лучше проучить их, чтобы боялись нас.
— Это ты говоришь так! — воскликнул Хеджес.
— Я делаю, что говорю, — отрезал Савиан, холодно и невозмутимо. — Посчитайте выгоды — вы сохранили кучу денег.
— Сомнительная выгода, если это… — выдохнул Бакхорм. — Если это будет стоить наших жизней!
Но упоминание денег, как и следовало ожидать, привело в чувство Маджуда.
— Но надо было принимать решение вместе, — протянул он.
— Выбор между смертью и убийством вообще не стоит. — Лэмб прошел сквозь толпу, как будто там никого не было, к неистоптанной траве у ближайшего костра.
— Трижды гребаная игра, да?!
— Игра на наши жизни!
— Попытка того стоила!
— Ты самый опытный, — обратился к Свиту Маджуд. — Что скажешь?
Старый разведчик почесал затылок.
— А что можно сказать? Что сделано, то сделано. Назад не вернешь. Ну, разве что его племянница такая расчудесная целительница, что может заштопать Санджида, как было.
Савиан промолчал.
— Так я и думал. — Свит забрался на фургон Маджуда и взгромоздился на козлы рядом с утыканным стрелами ящиком, повернулся лицом к черной равнине, отличавшейся от черного неба только отсутствием звезд.
В прошлом Темпл пережил несколько долгих и бессонных ночей. Ночь, когда гурки наконец-то прорвали оборону и едоки пришли за Кадией. Ночь, когда Инквизиция прочесывала трущобы Дагоски в поисках изменников. Ночь, когда умерла его дочка, и последовавшая вскоре ночь, когда жена отправилась вслед за ней. Но ни одна из них не была столь долгой, как эта.
Люди напрягали зрение, всматриваясь в чернильно-черное ничто, затаив дыхание и вскидываясь при малейшем намеке на опасность. И все это под стоны одного из путешественников, умирающего со стрелой в животе. Корлин не надеялась, что он протянет до утра. По приказу Савиана, который перестал излагать их в виде предложений и наконец-то принялся по-настоящему командовать, Братство зажигало факелы и бросало их в траву за кругом фургонов. Но их мерцающий свет казался страшнее темноты, поскольку за его пределами скрывалась смерть.
Темпл и Шай сидели рядом в молчании. Место, которое обычно занимал Лиф, пустовало, и это бросалось в глаза. Умиротворенный храп Лэмба, казалось, звучал нескончаемо. В конце концов Шай наклонилась набок и, прислонившись к Темплу, задремала. Какое-то время он обдумывал идею перенести ее ближе к огню, но решил оставить все как было. Кто знает, вдруг это его последняя возможность ощутить прикосновение другого человека перед смертью. Если не считать духолюда, который убьет его завтра.
Как только рассвело достаточно, чтобы видеть, Свит, Кричащая Скала и Савиан поднялись и отправились к перелеску. Оставшаяся часть Братства собралась, затаив дыхание, на фургонах, глядя им вслед вылившимися от страха и бессонной ночи глазами, вцепившись друг в дружку и в оружие. Вскоре три всадника вернулись, сообщив, что на опушке еще курились костры, на которых духолюды сожгли своих мертвецов.
Но они ушли. Оказалось, что дикари в самом деле рассуждали весьма трезво.
Вот теперь-то отчаянный поступок Лэмба заслужил всеобщее одобрение. Лулайн Бакхорм с супругом со слезами на глазах благодарили отомстившего за их погибших сыновей. Джентили присоединился бы к ним, если бы был помоложе. Хеджес уверял, что пошел бы с ними, если бы не нога, покалеченная на воинской службе в сражении при Осрунге. Обе шлюхи предложили Лэмбу совершенно недвусмысленное вознаграждение за доблесть, которое он, похоже, готов был принять, пока Шай не отклонила предложение от его имени. Иосиф Лестек, взобравшись на фургон, во всеуслышание заявил, что заслуги Лэмба должны быть оценены не менее чем в четыреста серебряных марок, от чего северянин намеревался отказаться, пока Шай не приняла награду от его имени.
Лорд Ингелстед похлопал Лэмба по спине и угостил глотком из бутылки с его лучшим бренди, выдержанным двести лет в подвалах родового гнезда в Кельне, которое, к огромному сожалению, в настоящее время оказалось в цепких лапах кредиторов.
— Друг мой! — провозгласил дворянин. — Вы просто проклятый герой!
Лэмб косо глянул на него, принимая бутылку.
— Да, я — проклятый, это уж точно.
В холмах царил адский холод. Замерзшие дети по ночам сбивались в испуганную толпу как можно ближе к костру, терли порозовевшие щеки, их дыхание вырывалось облачками пара в лица соседей. Ро брала руки Пита в свои и грела, помогая дыханием, старалась с наступлением темноты поплотнее закутать его в вытертые шкуры.
Вскоре после того, как они покинули лодку, приехал незнакомый человек и сказал, что Папаша Кольцо требует их к себе. Кантлисс ругался на чем свет стоит, но надолго его, как всегда, не хватило. В итоге семерых людей он отослал. Теперь с детьми ехали шестеро, включая ублюдка Рябого, но о побеге никто и не помышлял. Они вообще почти не разговаривали, как будто с каждой милей, оставшейся за спиной или за кормой, сила духа покидала их все больше и больше, пока они не стали обычным мясом, на своих ногах, безвольно и безучастно, бредущим на ту скотобойню, какую укажет Кантлисс.
Женщину по кличке Пчелка тоже отослали. Она плакала и все спрашивала Кантлисса:
— Куда ты ведешь детей?
— Возвращайся в Криз, — осклабился он, — и не суй нос в чужие дела, будь ты проклята.
Так и получилось, что вытирать сопли и развеивать страхи малышей пришлось Ро, Эвину и еще парочке ребят постарше.
Они поднимались в холмы все выше и выше, шагая по малохоженным тропам, размытым весенними паводками. Останавливались на ночевки у больших скал, которые выглядели как рухнувшие башни, и у подножья башен, древних, как сами горы. Деревья все дальше и дальше тянулись ввысь, пока лес, без кустарника, без зверей, даже без жуков и мошек, не превратился в череду столбов, подпирающих небо. Их ветки, даже самые нижние, скрипели где-то высоко над головой.
— Куда ты ведешь нас? — в сотый раз спросила Ро Кантлисса.
— Туда, — в сотый раз ответил он, обратив небритое лицо к очертаниям серых пиков вдали.
Его вычурная одежда износилась, превратившись в тряпки.
Они миновали какой-то город — все дома построены из дерева, и весьма топорно. Тощая собака облаяла их, но ни один человек не показался на глаза. Рябой хмурился на пустые окна, облизывая голую десну между зубами, и пробормотал:
— Где все они? Куда ушли? — Говорил он на северном наречии, но Лэмб выучил Ро достаточно, чтобы она понимала. — Не нравится мне это.
— Это не твое дело, — фыркнул в ответ Кантлисс.
Вскоре строевой лес сменился бурыми и чахлыми сосенками, потом скрученными побегами, а вскоре деревья и вовсе исчезли. Стужа тоже отступила под напором странного теплого ветра, сбегающего по склонам гор, как дыхание. Но прошло немного времени, и ветер стал горячим, слишком горячим. Дети шли с трудом, распаренные лица покрылись потом. Голые скалы покрывали желтые потеки серы, а земля стала теплой, как живая плоть. Пар с шипением вырывался из приоткрытых, словно рты, трещин в камне. Во впадинах, похожих на чаши, покрытые коркой соли, вода, подернутая цветной пленкой, пузырилась, испуская зловоние. Пить из таких источников Кантлисс строго запретил, предупредив, что там — яд.
— Это неправильная земля, — сказал Пит.
— Земля как земля, — ответила Ро, но она видела страх не только в глазах детей, но и у головорезов Кантлисса. Мертвая земля.
— Шай все еще идет за нами?
— Конечно! — Но Ро сомневалась, что сестра по-прежнему ищет их.
Иногда ей казалось, что они попали в иной мир. Девочка едва-едва могла вспомнить лицо Шай, или Лэмба, или как выглядела их ферма. Она начинала думать, что прошлое — сон, невнятный шепот, а настоящее — то, что вокруг.
Тропа стала слишком крутой для лошадей, потом и для мулов. Поэтому одного человека оставили охранять животных.
Они вошли в глубокое голое ущелье, стены которого были испещрены отверстиями слишком правильной формы, чтобы казаться делом рук природы. На дороге попадались груды дробленой породы, напомнившие Ро шахтные отвалы. Но какие рудокопы рылись здесь в древности, что могли искать, она не догадывалась.
Вдыхая целый день едкие испарения, ощущая нестерпимое жжение в носу и горле, они добрались до остроконечного утеса на краю горной гряды, без следов каких бы то ни было растений, даже мхов и лишайников, зато изъязвленная непогодой и временем. Когда они подошли поближе, Ро увидела — скала испещрена письменами, и, хотя не могла прочитать их, почему-то решила, что это предостережение. В каменных стенах — столь высоких, что небо едва-едва виднелось — тоже было множество отверстий, а кроме того — старые скрипучие леса с площадками, канатами, ведрами, что лишний раз доказывало рукотворность дыр.
Кантлисс поднял руку.
— Оставайтесь здесь!
— И что дальше? — спросил Рябой, поглаживая рукоятку меча.
— Дальше нужно ждать.
— Сколько времени?
— Недолго, брат… — произнес человек, непринужденно прислонившийся к скале.
Как только Ро не заметила его сразу? Ведь малышом его не назовешь… Очень высокий, смуглокожий, на выбритой голове легкая серебристая щетина, одет в простой балахон из некрашеной ткани. На сгибе мускулистой руки лежал посох длиной в человеческий рост, а в другой руке незнакомец держал маленькое сморщенное яблоко.
— Здравствуйте, — сказал он, откусив кусочек.
Пережевывая, улыбнулся Кантлиссу, Рябому и остальным разбойникам. По лицу его змеились дружелюбные морщинки, которые выглядели совсем неуместными в этой мрачной обстановке. Потом он улыбнулся детям, и Ро показалось, что непосредственно ей.
— Здравствуйте, ребята.
— Я получу мои деньги? — спросил Кантлисс.
— Конечно, — улыбка не покидала лицо старика. — Поскольку в тебе есть дыра и ты полагаешь, будто золото ее заполнит.
— Поскольку я полагаю, что если не заплачу человеку, которому задолжал, я — покойник.
— Мы все будем покойниками, брат, рано или поздно. Важно, каким путем мы к этому придем. Но ты получишь справедливую плату. — Его взгляд скользнул по детям. — Я рассчитывал на двадцать человек.
— Дальняя дорога, — сказал Рябой, кладя ладонь на эфес. — Обязательно бывают потери.
— Ничего не бывает обязательно. Все дело в выборе, который мы делаем.
— Я детей не покупаю.
— А я покупаю. Но не убиваю. А в самом ли деле издевательство над слабыми заполняет дыру в твоей душе?
— У меня нет никакой дыры! — заявил Рябой.
Старик доел последний кусок яблока.
— Да? — Он кинул огрызок Рябому. Тот помимо воли поймал его и вдруг захрипел. Старик покрыл расстояние между ними двумя молниеносными шагами и ударил северянина в грудь концом посоха.
Рябой пошатнулся, выронил огрызок и потянулся за мечом, но казалось, обессилел. Ро увидела, что это никакой не посох, а копье с длинным лезвием, окровавленный конец которого торчал из спины разбойника. Старик осторожно уложил его наземь, нежно провел ладонью по лицу, закрывая глаза.
— Жестокие слова, но, я чувствую, мир без него стал лучше.
Глядя на труп северянина с потемневшей от крови одеждой, Ро поняла, что рада, но не знала, почему.
— Дьявольщина, — прошептал один из людей Кантлисса.
Задрав голову, Ро увидела, что из отверстий в скале появились множество людей и, стоя на лесах, смотрели вниз. Мужчины и женщины, все одетые в одинаковые одежды из некрашеной ткани и с обритыми налысо головами.
— Это наши друзья, — сказал старик, выпрямляясь.
— Мы старались изо всех сил… — Голос Кантлисса стал заискивающим и тонким.
— Я сожалею, что не все получилось.
— Я всего-то хочу оплату за труд.
— Я сожалею, что деньги могут быть всем, что хочет человек.
— У нас был договор.
— Об этом я тоже жалею, но вынужден признать — был. Твои деньги — там, — старик указал на деревянный сундучок, стоявший на камне у обочины тропы. — Надеюсь, они доставят тебе радость.
Кантлисс схватил сундучок, и Ро увидела блеск золота внутри. Он улыбнулся, его лицо озарилось отражением сверкающих монет.
— Уходим!
Он со своими людьми начал медленно отступать по тропе.
Кто-то из малышей расплакался — дети привыкают ко всему, даже к тому, что ненавидят. Ро взяла его за плечо и прошептала: «Ш-ш-ш-ш-ш…» Она старалась держаться храброй, когда старик приблизился и встал рядом, возвышаясь над ней.
Пит сжал кулаки и произнес с угрозой:
— Только тронь мою сестру!
Лысый внезапно опустился на колени так, что его лицо оказалось на одном уровне с Ро. Вблизи он выглядел огромным. Он положил одну широкую ласковую ладонь на плечо Пита, а вторую — Ро.
— Дети, меня зовут Ваердинур, тридцать девятая Десница Создателя. Я никогда не причиню вреда никому из вас, и не позволю никому. Я поклялся в этом. Я поклялся защищать эту священную землю и ее обитателей до последней капли крови и последнего вздоха. Только смерть может меня остановить.
Он вытащил красивую цепочку и повесил на шею Ро. На ее груди оказалась пластинка серого матового металла, похожая на слезинку.
— Что это? — спросила она.
— Чешуйка дракона.
— Настоящая?
— Да, настоящая. Они есть у всех нас. — Он сунул пальцы за ворот и вытащил, чтобы показать собственную цепочку.
— А зачем ты дал ее мне?
Ваердинур улыбнулся, хотя в глазах блестели слезы.
— Потому, что ты теперь — моя дочь.
Он обнял ее, очень крепко обнял.
Этот город, населенный менее чем одной тысячей жителей, наполняла такая мерзость, что сама атмосфера казалась пропитанной ею; здесь процветали убийства, пьянство было нормой, азартные игры — самым обычным времяпрепровождением, а драки — отдыхом.
Что такое ночной Криз?
Представьте себе дешевый ад. Добавьте побольше шлюх.
Самое большое поселение пограничья, рай первопроходцев, долгожданная цель Братства, расположилось в изогнутой долине, крутые склоны которой усеивали пеньки от срубленных сосен. Оно было местом дикой разнузданности, дикой надежды и дикого отчаяния. Никакой умеренности — одни лишь крайности. Мечты втаптывались в навоз, и тут же из бутылок высасывались новые, которые взлетят и рухнут под ноги, когда придет их пора. Здесь странности становились привычными, а удивительное давно приелось — если завтра можно с легкостью угодить в объятия смерти, сегодня нужно получить удовольствие по-полному.
В отвратительных своих границах город, главным образом, состоял из жалких палаток, чье внутреннее убранство, заметное через прорехи между тряпками, которые шатались туда-сюда на ветру, оскорблял человеческий взор. Дома были построены из сосновых бревен и великих надежд, шатались, словно пьяные, а женщины, наклонявшиеся с высоких балконов, здорово рисковали здоровьем ради заработка.
— А он стал больше, — сказала Корлин.
— Гораздо больше, — кивнул Савиан.
— Но я поостереглась бы утверждать, что лучше.
Шай попыталась представить место, которое могло быть хуже. Вакханалия умалишенных металась вокруг них в грязи и мусоре. Лица как нельзя лучше подходили для театральной постановки ожившего кошмара. Безумный карнавал захватил город. Пьяную ночь пронзали неестественный хохот, стоны удовольствия и крики ужаса, призывы ростовщиков и рев скота, скрип кроватей, грозящих вот-вот развалиться, и визг скрипичных струн. Все это складывалось в поразительную какофонию, где не нашлось бы двух похожих тактов, рвущихся сквозь распахнутые окна и двери, раскаты веселого смеха после удачного поворота колеса рулетки едва отличались от гневных выкриков и ругательств при неудачном раскладе карт.
— Небеса милосердные… — пробормотал Маджуд, прикрывая рукавом лицо в поисках спасения от всепоглощающего зловония.
— Достаточно, чтобы поверить в Бога, — заметил Темпл. — И что искать его нужно не здесь.
Сквозь ночной туман проступали руины. Невероятных размеров колоннады выстроились по обе стороны от главной улицы. Такие огромные, что три человека, взявшись за руки, вряд ли сумели бы обхватить их. Некоторые из них сломались почти у основания, другие — на высоте шагов десять, а некоторые все еще стояли, и верхушки их терялись в темноте. Мечущиеся сполохи факелов высвечивали резные письмена, руны, иероглифы, значения которых по прошествии веков уже никто не помнил. Напоминания о древних сражениях и победах, ныне покрытых пылью тысячелетий.
— Каким раньше было это место? — пробормотала Шай, крутившая головой так, что разболелась шея.
— Чистым, я думаю, — ответил Лэмб.
Лачуги росли вокруг старинных колонн, как сорные грибы на стволах мертвых деревьев. Горожане сбивали шаткие настилы, подпирали наклонными бревнами, протягивали поверху веревки и даже соединяли их висячими мостиками. Некоторые из хижин полностью скрывались под всеми этими надстройками работы неумелых плотников и, казалось, превратились в фантасмагорические кораблики, застрявшие на мели в тысяче миль от моря, украшенные фонариками, факелами и вывесками, призывающими предаться самым разнузданным порокам. Они представляли собой сооружения столь ненадежные, что, возможно, при более сильном ветре могли улететь.
Долина, принявшая в себя остатки Братства, поглотила их во всеобщем возбуждении, похожем на нечто среднее между оргией, бунтом и приступом горячки. Любители гульнуть умчались с выпученными глазами и открытыми ртами, спеша прожить целую жизнь развлечений до восхода солнца, как если бы кутежи и разврат не продолжатся на следующий день, после заката.
А вот Шай казалось, что продолжатся.
— Похоже на сражение, — проворчал Савиан.
— Где каждый против каждого, — добавила Корлин.
— И победы не бывает, — вставил Лэмб.
— Только миллион поражений, — прошептал Темпл.
Люди шатались и вихляли на ходу, хромали и ковыляли походками смешными и гротескными, перепившись сверх всякой меры, а возможно, больные телесно или душевно, а то и утратившие рассудок после долгих месяцев, проведенных в забое высоко в горах, где они забывали человеческую речь. Шай направила лошадь в объезд человека, щедро поливающего все вокруг, включая и собственные голые ноги — спущенные штаны путались вокруг щиколоток, пачкаясь в навозе. В одной трясущейся руке он держал конец, а другой прижимал к губам горлышко бутылки.
— И где, черт возьми, мы начнем? — спросила Голди у сутенера.
Он не нашелся с ответом.
Он обещал, что соперничества не будет… Ага! Женщины всех цветов кожи, комплекций и возрастов сидели, нарядившись в одежды всех известных стран или выставив напоказ акры голой плоти. Как правило, покрытой гусиной кожей, поскольку к ночи ощутимо холодало. Одни болтали и кокетничали, посылая воздушные поцелуи, другие выкрикивали неубедительные обещания неземных наслаждений в окружающую темноту, третьи отвергали даже такую незначительную недосказанность и задирали юбки перед проезжающим «Братством», показывая «товар лицом». Нашлась и такая, что свесила длинные, с большими сосками, покрытые сеточкой голубых сосудов груди с перил балкона и спрашивала всех:
— Ну, и что вы о них скажете?
По мнению Шай, они навевали мысли о паре испорченных окороков. Хотя трудно заранее угадать, что именно возбудит огонь страсти в других людях. Один застыл прямо под балконом, жадно глядя вверх, его рука, засунутая в штаны, заметно дергалась. Остальные спокойно проходили мимо, будто дрочить посреди улицы — в порядке вещей. Шай надула щеки.
— Я бывала во многих дерьмовых местах, занималась многими дерьмовыми делами, но такого дерьма, как здесь, не видела никогда!
— Да и я тоже, — буркнул Лэмб, не убирая ладонь с рукояти меча.
Шай казалось, что в последнее время его рука на оружии покоилась так часто, что стала там себя чувствовать уютно. Да и не он один не расставался со сталью. Воздух вокруг был так густо замешан на опасности, хоть жуй. Как толпы, так и одиночки со злобными лицами и, несомненно, злобными целями, вооруженные до зубов, стояли перед домами, нацеливая каменные хмурые взгляды в проезжающих. И точно такие же по другую сторону дороги.
Когда повозки ненадолго задержались, давая возможность рассосаться возникшему затору на дороге, головорез с поразительно большим подбородком и узким лбом подошел к фургону Маджуда и проворчал:
— Ты на какой стороне улицы?
Как человек, не склонный к скоропалительным решениям, Маджуд подумал перед ответом.
— Я купил участок и думаю начать свое дело, но пока я не увижу, где он…
— Да при чем тут участки, дубина?! — рявкнул другой, с такими засаленными волосами, что казалось, будто он обмакнул голову в остывшее жаркое. — Он спрашивает — ты на стороне Мэра или Папаши Кольца?
— Я приехал сюда, чтобы торговать, — Маджуд тряхнул вожжами, его фургон двинулся. — А не для того, чтобы выбирать чью-то сторону.
— Ни на чьей стороне у нас тут только стоки! — заорал Подбородок ему вслед. — Хочешь оказаться в гребаных стоках, да?
Дорога стала шире, но и толпа на ней еще гуще — просто колышущееся море дерьма. Колонны вздымались все выше и выше, а на склоне холма, там, где долина разделилась на две, показались развалины старинного театра. Свит ждал их у длинного здания, которое выглядело, как сто лачуг, поставленных одна на другую. Казалось, некий отчаянный романтик взялся за его побелку, но сдался на полпути и бросил оставшуюся часть облезшей, как гигантская ящерица посреди линьки.
— Это — Торговый Дом Любви, Искусства и Тонких Товаров, известный широкой общественности как Белый Дом, принадлежащий Папаше Кольцо, — пояснил Свит Шай, пока она привязывала коня. — А вон там, — он указал через ручей, служивший одновременно источником питьевой воды и местом слива нечистот, через который были переброшены небрежно сделанные мостики и просто голые доски, — Игорный Храм, принадлежащий Мэру.
Это заведение располагалось в руинах старинного храма — виднелся ряд колонн с замшелым фронтоном, а пространство между ними строители забили досками, чтобы поклоняться совсем другим идолам.
— Хотя, если быть честным, — продолжал Свит, — и там, и там вам предложат потрахаться, напиться и проиграть деньги. Таким образом, разница, по большей части, в названии. Шевелитесь, Мэр хочет вас видеть.
Он отступил в сторону, чтобы дать проехать фургону, во все стороны разбрызгивающему грязь из-под колес.
— А мне что делать? — воскликнул Темпл, с напуганным выражением лица сидевший верхом на муле.
— Изучай достопримечательности. Для проповедника тут идей на целую жизнь. Но если что-то понравится, помни — ты еще долг не выплатил!
Шай двинулась через дорогу следом за Лэмбом, пытаясь выбирать более-менее сухие участки, поскольку жидкая грязь грозила всосать в себя ее сапоги. Огибая чудовищной величины валун, она вдруг поняла, что это — голова рухнувшей статуи, половина лица которой кривилась в безумной усмешке, а вторая сохраняла остатки былого величия. Дальше путь лежал прямиком к Игорному Храму Мэра между двумя кучками нахмуренных головорезов на яркий свет.
В лицо ударили жар и сильнейшая вонь немытых тел, от которого Шай, весьма привычная к грязи, на миг ощутила, что вот-вот захлебнется. Под потолком пылали факелы, их дым висел в воздухе, смешиваясь с копотью от убогих ламп, в которых, шипя и булькая, горело дешевое масло. На глаза навернулись слезы. Грязные стены, наполовину из свежесрубленного леса, наполовину из замшелого камня, покрывали капельки испарений от горячего и влажного дыхания. В альковах, выше человеческого роста от пола, стояла дюжина полных доспехов Империи, покрытых пылью. Должно быть, они принадлежали каким-то генералам из былых времен и их телохранителям. Горделивое прошлое с неодобрением взирало на жалкое настоящее.
— Здесь стало хуже? — спросил Лэмб.
— А где становится лучше? — ответил Свит.
Обширный зал оглашал грохот брошенных костей, громкие споры, ругательства и оскорбления. Кучка музыкантов наяривали незатейливую мелодию с таким усердием, словно от этого зависели их жизни, некоторые пьяные старатели подпевали, но поскольку не знали и четверти слов, то горланили наугад. Какой-то мужик, зажимая разбитый нос, на ощупь прошел к барной стойке. Эта поблескивающая доска — наверное, единственная чистая вещь в этом заведении — тянулась, похоже, на милю, и каждый дюйм ее был заполнен жаждущими выпивки. Оступившись, Шай едва не врезалась в картежников, причем на одном из них верхом сидела женщина, которая присосалась к его рту так, будто в глотке у него застрял золотой самородок и она вот-вот подцепит его языком.
— Даб Свит! — заорал бородатый мужик, подбегая и хлопая разведчика по плечу. — Смотрите — Даб Свит вернулся!
— Да! И привел новое Братство!
— Никаких напрягов с Санджидом по пути?
— Были, — ответил Свит. — И теперь он умер.
— Умер?!
— Мертвее не бывает. — Свит указал на Лэмба. — Вот виновник…
Но бородатый уже карабкался на ближайший стол, сбрасывая стаканы, карты и фишки.
— Слушайте все сюда! Даб Свит убил этого ублюдка Санджида! Старый козляра-духолюд мертв!
— Да здравствует Даб Свит! — заорал кто-то.
Толпа подхватила, и рев одобрения взметнулся к замшелым стропилам. Музыканты заиграли новую мелодию, еще безумнее, чем прежде.
— Постойте! — кричал Свит. — Это не я убил его…
— Тайна — лучшая броня воина, — шепнул ему на ухо Лэмб. — А сейчас отведи нас к Мэру.
Они прошли насквозь бурлящую толпу, мимо клетки, где пара приказчиков взвешивали золотой песок и монеты сотни разных держав и посредством магии абака превращали их как в игровые фишки, так и наоборот. Несколько человек, небрежно отодвинутых Лэмбом с пути, обернулись, чтобы крепким словом выразить недовольство, но, увидев его лицо, тут же передумали. И это лицо того слабого и жалкого человека, за спиной которого дразнились мальчишки в Сквордиле. Право слово, он сильно изменился за последние дни. А может, просто показал себя настоящего?
Кучка головорезов со стальными взглядами преграждали вход на лестницу.
— Мэр ждет этих двоих! — сказал Свит, подталкивая Шай и Лэмба вперед.
Они прошли вдоль балкона, выходящего в шумный зал, и приблизились к мощной двери, охраняемой двумя еще более суровыми стражами.
— Нам сюда. — Свит постучал.
— Добро пожаловать в Криз, — ответил женский голос.
Она одевалась в платье из черной с отливом ткани, с длинными рукавами и застегнутое под горло. Сорок с лишним лет, как показалось Шай. Волосы едва подернуты сединой. В молодости она, по всей видимости, была красавицей, и ее время еще не прошло окончательно.
— Ты, должно быть, Шай, — сказала она, сердечно пожимая гостье ладонь. — А ты — Лэмб. — И проделала то же с его лапищей.
Северянин запоздало поздоровался хриплым голосом и сорвал с головы шляпу. Отросшие после стрижки седые волосы торчали во все стороны.
Но женщина улыбнулась так, будто никогда не видела более галантного жеста. Закрыла дверь. Едва лишь со щелчком сомкнулись створки, как безумный шум остался снаружи. Воцарилась тишина и спокойствие.
— Присаживайтесь. Мастер Свит рассказал мне о вашем несчастье. Об украденных детях. Это просто ужасно.
В ее глазах стояла такая боль, что со стороны можно было подумать — пропали ее собственные дети.
— Да, — пробормотала Шай, не уверенная, как отнестись к подобному количеству сопереживания.
— Не хотите чего-нибудь пригубить? — И не дожидаясь согласия, она налила четыре стакана выпивки. — Прошу простить. Как вы могли бы догадаться, здесь довольно трудно отыскать удобную мебель.
— Думаю, мы переживем, — ответила Шай, которая сидела на самом удобном стуле в своей жизни, в самой красивой комнате, с кантикскими занавесями на окнах, со свечами в лампах из цветного стекла, с большим столом, покрытым черной кожей, лишь кое-где испачканной круглыми пятнами от бутылок.
Женщина, разливавшая напиток, обладала воистину утонченными манерами, как показалось Шай. Но не похожа на тех задиравших нос придурков, которые считают себя выше толпы. Рядом с ней любой мог почувствовать себя человеком, даже если ты устал, как собака, если грязный, как собака, если твоя задница вываливается из штанов и ты не можешь даже предположить, сколько миль по пыльным равнинам ты прошла с того момента, когда в последний раз мылась горячей водой.
Шай пригубила стакан, убедившись, что выпивка на том же уровне, как и все остальное, откашлялась и сказала:
— Мы рассчитывали поговорить с Мэром.
Женщина присела на край стола. Шай решила для себя, что она может удобно устроиться даже на лезвии бритвы.
— Вы уже.
— Рассчитываем?
— Уже говорите.
Лэмб неловко поерзал на стуле, как будто тот был слишком удобным для него.
— Вы женщина? — удивилась Шай, у которой голова слегка шла кругом от ада снаружи и чистого спокойствия в этой комнате.
Мэр только улыбнулась. Она делала это часто, но, как ни странно, не утомляла собеседников.
— По другую сторону улицы меня зовут немного по-другому, но я — это Мэр. — Она опрокинула стакан так лихо, что стало ясно — он не первый, но и не последний и особого вреда не принесет. — Свит утверждает, что вы кого-то разыскиваете.
— Человека по имени Грега Кантлисс, — ответила Шай.
— Я знаю Кантлисса. Самовлюбленный подонок. Грабит и убивает для Папаши Кольца.
— Где его можно найти? — спросил Лэмб.
— Я полагаю, сейчас его нет в городе. Но надеюсь, в ближайшее время он вернется.
— Сколько его ждать? — поинтересовалась Шай.
— Сорок три дня.
Это сообщение заставило кишки Шай скрутиться в узел. Она настраивалась на хорошие новости. Ну, или хотя бы на какие-то новости. Мечты увидеть улыбающиеся лица Пита и Ро, обнять их удерживали ее на плаву. Надежда, как выпивка. Как ты ни стараешься ее избежать, она тебя находит. Шай допила залпом стакан — теперь пойло казалось совсем невкусным. Прошипела:
— Вот дерьмо.
— Мы преодолели долгий путь. — Лэмб осторожно поставил свой стакан на стол, хотя Шай и заметила в нем признаки беспокойства. Например, побелевшие от напряжения суставы пальцев. — Я ценю ваше гостеприимство, но не настроен страдать херней. Где Кантлисс?
— У меня тоже редко бывает настроение, чтобы страдать херней, — грубое слово в устах Мэра казалось жестким вдвойне, но она выдержала взгляд Лэмба не как человек с утонченными манерами, а как человек, на которого не надавишь вот так запросто. — Кантлисс появится в городе через сорок три дня.
Шай никогда не впадала в отчаяние. Мгновение ей понадобилось, чтобы поразмыслить, трогая языком щель между зубами, о несправедливости, которая свалилась на ее задницу, потом перешла к действию.
— Что это за волшебное число — сорок три дня?
— К тому времени противостояние в Кризе достигнет высшей точки.
— А мне показалось, оно уже достигло. — Шай кивнула на окно, через которое прорывались приглушенные звуки городского безумия.
— Не в этот раз, — сказала Мэр, протягивая бутылку.
— А почему бы и нет? — согласилась Шай.
Лэмб со Свитом тоже не отказывались.
Вообще, в Кризе отказываться от глотка спиртного — то же самое, что отказываться от глотка воздуха. Особенно когда выпивка очень даже недурна, а воздух — хуже дерьма.
— Восемь лет мы глядим друг на друга через улицу. Я и Папаша Кольцо. — Мэр проплыла по комнате к окну, глядя на шумную потасовку внизу. Ее походка казалась такой плавной и ровной, что возникал вопрос: не приделала ли она к ногам колеса? — Когда мы пришли сюда, то ничего этого не было — только старая долина. Ну, двадцать жалких лачуг среди развалин, где зимовали трапперы.
— Думаю, вы произвели на них впечатление, — хихикнул Свит.
— Они привыкли ко мне очень быстро. Восемь лет вокруг нас рос город. Мы пережили чуму, четыре набега духолюдов, еще два — разбойников, опять чуму, а после большого пожара восстановили все и даже еще лучше. Так что мы оказались подготовленными к тому, что будет найдено золото и люди хлынут в Криз. Восемь лет мы смотрели друг на друга через улицу, скалили зубы, и вот наконец-то дело подошло почти к войне.
— Вы достигли предела? — спросила Шай.
— Вражда наша плохо сказывается на заработках. Мы решили уладить дело согласно правилам рудокопов, которые действуют здесь в настоящее время, и, уверяю вас, люди относятся к ним очень серьезно. Мы исходили из предположения, что город — это участок, на который заявляют права двое старателей. Победитель получает все.
— Победитель чего? — спросил Лэмб.
— Поединка. Это не мой выбор, а предложение Папаши Кольца. Поединок. Боец против бойца. Без правил. На арене, расположенной в древнем театре.
— Бой на арене, — пробормотал Лэмб. — До смерти, я полагаю?
— Скорее, да, чем нет. Такие поединки обычно заканчиваются смертью. Даб Свит рассказал мне, что у вас, возможно, есть определенный опыт в подобных делах.
Северянин глянул на Свита, потом на Шай и, когда повернулся к Мэру, проворчал:
— Есть немножко.
Было время, когда Шай хохотала бы до упаду, услыхав о том, что Лэмб имеет отношение к поединкам до смерти. Но сейчас это нисколько не казалось забавным.
— Мне кажется, — Свит хихикнул и поставил стакан на стол. — Мне кажется, здесь мы можем не темнить, а?
— О чем это ты? — удивилась Шай.
— О Лэмбе, — ответил Свит. — Вот о чем. Знаешь, кого называют волком в овечьей шкуре?
Лэмб оглянулся на него.
— Знаешь, мне кажется, я знаю, куда ты можешь засунуть свое мнение.
— Волк! — Старый разведчик погрозил пальцем и при этом выглядел довольным донельзя. — Это безумное предположение возникло, когда я наблюдал, как девятипалый северянин убил к чертям собачьим двоих разбойников в Эверстоке. Когда я увидел, как ты раздавил Санджида, словно козявку, подозрение переросло в уверенность. Признаюсь честно, именно это я имел в виду, когда говорил, что ты и Мэр можете оказаться полезными друг другу…
— Ах, ты умный маленький говнюк. — Проворчал Лэмб. Глаза его разгорелись, жилы на могучей шее вздулись. — Советую в следующий раз осторожнее срывать маски, ублюдок. Тебе может не понравиться то, что под ними!
Свит вздрогнул. И Шай вздрогнула. Уютная комната внезапно напомнила бойцовую яму — место, очень опасное для беседы. Только Мэр улыбнулась, как будто все это — не более чем шутки старых друзей, мягко взяла дрожащую руку Лэмба и вложила ему в пальцы стакан с выпивкой.
— Папаша Кольцо нашел человека, который будет драться за него, — продолжала она, как всегда спокойно. — Северянин по кличке Золотой.
— Глама Золотой? — Лэмб откинулся на спинку стула, будто стеснялся своей вспышки.
— Я слышала это имя, — произнесла Шай. — Слышала, что только дурак может поставить против него на поединке.
— Все зависит от того, кто выйдет против него. Ни один из моих людей в подметки ему не годится, но вы… — Она наклонилась вперед, источая сладкий аромат духов, редких, как золото, среди ядреных запахов Криза. Даже у Шай вспотела шея. — Ну, исходя из того, что я слышала от Свита. Вы — лучший.
В прежние времена и над этими словами Шай смеялась бы до упада. Сейчас она даже не улыбнулась.
— Мои лучшие годы давно позади, — проворчал Лэмб.
— Ну, вряд ли. Не думаю, что кто-либо из нас имеет право говорить это о себе. Мне нужна ваша помощь. И я могу помочь вам. — Она смотрела на северянина, и он не отрывал от нее взгляд, словно никого больше в комнате не было. Шай заволновалась, ощутив, что та женщина переиграла ее, даже не начав торговаться.
— А что может помешать нам искать детей при помощи других? — спросила она, и собственный голос показался резким, как карканье кладбищенского ворона.
— Ничего, — спокойно согласилась Мэр. — Но если попытаетесь достать Кантлисса, будете иметь дело с Папашей Кольцо. А я — единственный человек, который может помочь справиться с ним. Это справедливо, Даб?
— Я скажу, что это верно, — кивнул Свит, все еще выглядевший слегка не в своей тарелке. — А оценить справедливость я доверил бы более достойным судьям.
— Вам не обязательно давать ответ прямо сейчас. Я договорюсь в гостинице Камлинга о комнате для вас. Пожалуй, в этом городе это единственное место, где не поддерживают явно ни одну из сторон. Если сумеете найти детей без моей помощи, я порадуюсь за вас. Если нет… — Мэр одарила их очередной улыбкой. — Я буду здесь.
— Если Папаша Кольцо не вышвырнет вас из города.
Ее резкий и гневный взгляд обжег Шай, но лишь на миг. А потом Мэр пожала плечами:
— Я все еще надеюсь задержаться.
И разлила по стаканам выпивку.
— Это тот участок? — спросил Темпл.
— Несомненно, — подумав, кивнул Маджуд.
— И все-таки, не хотелось бы рисковать.
— Я тоже. Хотя и его владелец.
Как оказалось, слухи о количестве золота в Кризе были сильно преувеличены, зато никто не мог отрицать, что грязи хватало здесь на всех с избытком. Имелась предательская трясина, названная почему-то главной улицей, через которую вы должны были перебираться вброд, кляня все на свете и увязая по колени. Имелась жидкая грязь, во время дождя вылетавшая из-под каждого колеса на невообразимую высоту, заливая дома, развалины, людей и зверей. Имелось коварное водянистое дерьмо, которое поднималось от земли, разъедая дерево и парусину, а после расцветая мхом и плесенью, оставляя черные разводы на подоле любой одежды в городе. Имелось бесконечное разнообразие навоза, помета, дерьма и гнили любых цветов и любого вида, появляющихся зачастую в самых неожиданных местах. Ну, и само собой, всепоглощающее нравственное разложение.
Участок Маджуда был богат и на то, и на другое.
Странного вида измученный человек выполз из одной из драных палаток, раскиданных в беспорядке то здесь, то там, и плюнул на втоптанный в грязь мусор. Потом повернул недовольное лицо к Темплу и Маджуду, почесал грязную бороду, поправил сползающую с туловища гнилую рубаху, которая тут же свалилась вновь, и вернулся на место.
— Зато отличное расположение, — сказал Маджуд.
— Просто великолепное.
— На главной улице.
Хотя в узком Кризе эта улица на самом деле была единственной. Дневной свет открыл приезжим другую сторону здешней жизни — нисколько не чище, возможно, даже больше грязи на виду, но рассеялось впечатление бунта в приюте для умалишенных. Бурный поток головорезов между разрушенными колоннами иссяк и превратился в струйку. Публичные и игорные дома, притоны курильщиков дури и пьяниц никуда не делись, принимали посетителей, но уже не казалось, что завтра наступает последний день. Зато на виду оказались иные заведения, тоже призванные обчищать горожан, но более утонченными способами. Харчевни, палатки менял, ломбарды, кузницы, мясные лавки, конюшни, крысоловы и шляпники, скототорговцы и скупщики мехов, посредники по продаже земли и рудознатцы, торговцы весьма дрянным инструментом для старателей и почта, работника которой Темпл застал за вытряхиванием писем в ручей еще в черте города. Кучки понурых старателей расползались по своим участкам, вероятно, рассчитывая намыть еще немного золотого песка со дна холодных ручьев, чтобы хватило на очередную ночь безумств. Иногда в поселок прибывало новое Братство, преследуя самые разные цели, но неся на лицах совершенно однообразное выражение изумления, смешанного с ужасом, какое не отпускало и Темпла с Маджудом, когда они впервые появились здесь.
Вот таким он был, Криз. Город, куда все стремились.
— У меня есть вывеска, — проговорил Маджуд, нежно поглаживая широкую доску, на которой на белом фоне красовалась позолоченная надпись: «Маджуд и Карнсбик. Металлообработка. Петли, гвозди, инструмент, починка фургонов. Высококачественные кузнечные работы на любой вкус». Слово «Металлообработка» повторялось на пяти различных языках — предосторожность, не лишняя в Кризе, где, казалось, два человека не говорили на одном и том же наречии, а не то чтобы вдобавок читали. Несмотря на то, что на северном было написано с ошибкой, вывеска выгодно отличалась от большинства безвкусных и аляповатых надписей, заполонивших Криз похлеще коросты. Например, название дома напротив — на алом фоне желтыми буквами, стекающими книзу, как растопленный воск, «Дворец траха».
— Я берег ее весь путь из Адуи, — продолжал Маджуд.
— Это достойная вывеска, которая олицетворяет все твои прежние высокие заслуги. Не хватает лишь самой малости — здания, на которое ее можно повесить.
Торговец откашлялся, дергая кадыком.
— Насколько я помню, в перечне твоих умений значился строитель домов.
— Насколько я помню, тебя он не впечатлил. Ты сказал — зачем нам тут дома?
— У тебя цепкая память на разговоры.
— Особенно на те, от которых зависит моя жизнь.
— Я должен каждую сделку с тобой начинать с извинений?
— А почему бы и нет, как мне кажется?
— Тогда я приношу тебе извинения. Я был не прав. Ты оказался хорошим товарищем в путешествии, не говоря уже о том, что ты — лучший проповедник. — Бродячая собака забрела на участок, понюхала кучку дерьма, добавила своего и удалилась. — Возвращаясь к разговору о плотницком деле…
— Я — бывший плотник.
— Как насчет того, чтобы построить дом на этом участке?
— Пристал, как с ножом к горлу… — Темпл шагнул вперед.
Его ботинок провалился до середины лодыжки, и потребовалось немалое усилие, чтобы ее высвободить.
— Да, грунт не самый лучший, — вынужденно согласился Маджуд.
— Если зарыться достаточно глубоко, грунт всегда будет хороший. Для начала нужно забить надежные сваи.
— Это задача для крепкого парня. Надо будет поговорить — может, мастер Лэмб согласится уделить нам денек-другой.
— Да, он крепкий парень.
— Не хотел бы я попасть под его молот вместо сваи.
— Я тоже. — С тех пор, как Темпл покинул Роту Щедрой Руки, он все время чувствовал себя как свая под молотом и надеялся, что это наконец-то прекратится. — Забиваем сваи, потом соединяем их, закрепляем балки, чтобы настелить сосновый пол, чтобы уберечь твоих посетителей от соприкосновения с грязью. На первом этаже впереди будет лавка, позади мастерская и контора. Надо бы договориться с каменщиком, чтобы выложить дымоход и каменную пристройку для твоей кузницы. На верхнем этаже будут твои комнаты. Здесь, кажется, принято, чтобы балкон выходил на главную улицу. Можешь украсить его полуголыми женщинами, если хочешь.
— Думаю, мне не хочется до такой степени следовать местным обычаям.
— Высокая крыша с крутыми скатами убережет от зимних дождей, а кроме того, там можно сделать чердак или гостевую комнату.
По мере того как очертания будущего здания возникали в мыслях Темпла, он помогал себе движениями рук, рисуя их в воздухе. Общее впечатление слегка испортила стайка беспризорных детей-духолюдов, резвящихся в заполненном дерьмом ручье позади участка.
Маджуд с одобрением кивнул.
— Тебе следовало называть себя зодчим, а не плотником.
— А это имеет значение?
— Для меня — да.
— Только не говори, что не для Карнсбика.
— У него железное сердце.
Покрытый грязью человек въехал в город, понукая коня скакать настолько быстро, насколько позволяла животному хромота. Одну руку он вздымал, будто намеревался донести до горожан Слово Божье.
— Я нашел! — кричал он. Темпл заметил блеск золота в его кулаке. — Я нашел!
Люди негромко приветствовали счастливчика, когда он спрыгнул с коня. Собравшись вокруг, хлопали по спине и, похоже, надеялись разжиться от него удачей.
— Один из везунчиков, — сказал Маджуд, наблюдая, как разношерстная толпа, возбужденная даже видом самородка, возглавляемая кривоногим старателем, завалила в Игорный Храм.
— Я уверен почему-то, что к обеду он останется гол как сокол, — заметил Темпл.
— Ты даешь ему столько времени? — удивился Маджуд.
Полог одной из палаток откинулся. Внутри кто-то зашевелился, и струя мочи дугой ударила в грязь, забрызгала стену соседней палатки, иссякла до капель и исчезла. Полог упал.
Маджуд тяжело вздохнул.
— За твои услуги главного строителя моего дома готов платить по марке в день.
— Значит, Карнсбик, — фыркнул Темпл, — не подавил все милосердие Земного Круга.
— Возможно, Братство распущено, но я чувствую необходимость заботиться о некоторых из моих прежних товарищей по путешествию.
— Возможно. Или ты просто рассчитывал найти плотника здесь и обманулся в ожиданиях. — Темпл, приподняв бровь, оглядел дома на соседних участках — кривобокие, с перекошенными оконными проемами, просевшие, даже несмотря на куски камня, подложенные под основание. — Полагаю, ты хотел бы иметь прибежище для дела, которое не будет смыто следующим дождиком. Как ты думаешь, зимой здесь суровые погоды стоят?
На краткий миг повисла тишина. Налетевший порыв холодного ветра захлопал полотнищами навесов, заскрипел деревянными постройками.
— А какую плату хотел бы ты? — спросил Маджуд.
Было время, Темпл серьезно подумывал удрать и оставить Шай Соут с ее недовыплаченным долгом в семьдесят шесть марок. Но печаль заключалась в том, что бежать некуда, да и жизнь одиночки здесь не стоила ломаного гроша. Поэтому в деньгах он нуждался.
— Три марки в день.
Это вчетверо меньше того, что платил ему Коска, но в десять раз больше заработка погонщика коров.
— Смешно! — цокнул языком Маджуд. — Это в тебе стряпчий говорит.
— Он — близкий друг плотника.
— Откуда мне знать, что работа будет достойна цены?
— Разрешаю найти любого, кто остался недоволен качеством моей постройки.
— Но ты же не строил здесь домов?
— Значит, твой будет единственным и неповторимым. Люди будут толпой валить, только чтобы посмотреть.
— Полторы марки в день. Иначе Карнсбик потребует мою голову!
— Не хотелось бы, чтобы твоя смерть была на моей совести. Две. Но с едой и жильем.
Темпл протянул руку.
Маджуд принял ее без всякого воодушевления.
— Да, Шай Соут подает ужасный пример торговли без уступок.
— Ее твердость уступает лишь твердости мастера Карнсбика. Может, им нужно вести дела совместно?
— Два шакала не поделят падаль.
Они пожали ладони друг друга. А потом решили еще раз осмотреть участок. За время беседы он нисколько не улучшился.
— Прежде всего нужно очистить землю, — сказал Маджуд.
— Согласен. Ее настоящее состояние — прегрешение против заповедей Бога. Не говоря уже об опасности болезней. — Еще один местный житель появился из-под шалаша, сооруженного из тряпок, провисших настолько глубоко, что, скорее всего, елозили по полу внутри. Он отрастил длинную белую бороду, к сожалению, недостаточно длинную, чтобы прикрыть его мужское достоинство, поскольку другой одежды, кроме пояса с большим ножом в ножнах, у него не имелось. Вышел, уселся прямо в грязь и принялся яростно обгрызать голую кость. — Похоже, и в этой работе помощь мастера Лэмба нам понадобится.
— Вот и чудесно! — Маджуд хлопнул его по плечу. — Я пошел искать северянина, а ты принимайся за очистку участка.
— Я?
— А кто же еще?
— Я — плотник, а не помощник шерифа.
— День назад ты был священником и скотогоном, а за некоторое время до того — стряпчим. Человек с такой уймой талантов, несомненно, справится.
Маджуд вприпрыжку помчался по улице.
Темпл поднял глаза от мерзости, которую предстояло убрать, к синему небу.
— Боже, я не говорю, что не заслужил этого, но, похоже, тебе очень нравится меня испытывать. — Подкатал штанины и шагнул к голому нищему с костью, слегка прихрамывая — ягодица, в которую ткнула мечом Шай, еще побаливала.
— Добрый день! — воскликнул он.
Человек косо глянул на него, продолжая обсасывать мосол.
— Вот уж не думаю так, мать твою! У тебя забухать есть?
— Мне кажется, тебе стоит остановиться.
— У тебя, малыш, должна быть хорошая гребаная причина, чтобы цепляться ко мне.
— Причина у меня есть. А вот сочтешь ты ее хорошей, я не знаю.
— Ну, попытайся.
— Дело в том, — рискнул приступить Темпл, — что скоро мы начинаем стройку на этом участке.
— Ты хочешь меня прогнать, что ли?
— Я надеялся, что смогу убедить тебя уйти.
Голый внимательно осмотрел объедки, не нашел больше и следов мяса и швырнул в Темпла. Кость отскочила от рубахи бывшего стряпчего.
— Ни в чем ты меня не убедишь, если не нальешь.
— Дело в том, что участок принадлежит моему нанимателю, Абраму Маджуду, и…
— Кто говорит?
— Что — кто говорит?
— Я че, заикаюсь, мать твою? — Нищий выхватил нож привычным, и довольно красноречивым, движением — большое, нет, правда, очень большое лезвие, сверкало в лучах утреннего солнца чистотой, которую особо подчеркивала окружающая грязь. — Я спрашиваю — кто это говорит?
Темпл отшатнулся и уперся во что-то твердое. Оборачиваясь, он ожидал увидеть еще одного обитателя уродских палаток и, по всей видимости, с еще большим клинком — один Бог знал, сколько в Кризе гуляло ножей, почти не отличавшихся размерами от мечей. И испытал огромное облегчение при виде нависающего над ним Лэмба.
— Я говорю, — сказал северянин голому. — Ты можешь наплевать на мои слова. Можешь даже слегка помахать этой железкой. Но только потом обнаружишь ее в своей заднице.
Человек окинул взглядом клинок, по всей видимости, сожалея, что не обзавелся оружием поменьше, и застенчиво произнес, убирая нож:
— Думаю, мне лучше уйти самому…
— И я так думаю, — кивнул Лэмб.
— Могу я забрать свои штаны?
— Да забирай уже, мать твою!
Он нырнул под навес и появился через мгновение, завязывая пояс самой рваной части одежды из тех, что Темпл когда-либо видел.
— Палатку я оставлю, если вам все равно. Она не очень новая…
— И не говори, — поддакнул Темпл.
Человек замешкался.
— А все-таки насчет выпивки…
— Пошел вон! — рыкнул Лэмб, и нищий помчался прочь, будто его собаки за пятки кусали.
— А вот и ты, мастер Лэмб! — Маджуд переходил улицу, двумя руками подтягивая штаны, выставив напоказ тощие темные лодыжки. — Я хотел уговорить тебя поработать на меня, а ты уже здесь! И весь в работе!
— Я? Нет…
— Но если бы ты помог нам расчистить участок, я был бы рад предложить скромное вознаграждение…
— Не стоит.
— Правда?! — Блеклое солнце отразилось от золотого зуба Маджуда. — Если ты сделаешь мне одолжение, я готов считать тебя другом до смерти!
— Должен предупредить — быть моим другом опасно.
— Мне думается, дело того стоит.
— Особенно если поможет сберечь несколько монет, — добавил Темпл.
— У меня сейчас достаточно денег, — сказал Лэмб. — Но у меня всегда недостаток в друзьях. — Он хмуро глянул на бродягу в исподнем, который высунул голову из палатки. — Эй, ты!
Человек скрылся, как черепаха в панцирь.
— Если бы все были так любезны… — Маджуд повернулся к Темплу.
— Не каждый был вынужден продать себя в рабство.
— Ну, ты мог и отказаться… — Шай стояла на шатком крыльце здания напротив, облокотившись на перила и свободно свесив кисти рук.
Потребовалось время, чтобы Темпл ее узнал. Новая рубашка. Рукава закатаны, обнажая загорелые предплечья — на правой розовый круговой след от ожога. На плечи накинула безрукавка из овчины, желтая, если подумать, но посреди грязного города она казалась небесно-белой. Та же самая латаная шляпа, сдвинутая на затылок, но волосы, не такие сальные и гораздо рыжее, чем прежде, шевелились на ветру. Темпл смотрел на нее и понимал, что зрелище ему нравится.
— Ты выглядишь…
— Чистой?
— Типа того.
— А ты выглядишь… ошарашенным.
— Слегка.
— Ты думал, я предпочитаю вонять?
— Нет, я просто не думал, что ты сумеешь это исправить.
Она сплюнула сквозь щель между зубами, лишь чуть-чуть не достав до его сапог.
— Значит, ты увидел свою ошибку. Мэр оказалась настолько любезной, что предоставила мне свою ванну.
— Ты мылась у Мэра?
— Расту потихоньку, — подмигнула она.
Темпл потеребил край рубахи, покрытой множеством не желающих отстирываться пятен.
— Как думаешь, меня она пустит в свою ванну?
— Можешь поинтересоваться. Но почему-то мне кажется, что в четырех случаях из пяти она тебя зарежет.
— Отличный расклад. Большинство людей хотят зарезать меня в пяти случаях из пяти.
— Ты опять решил заняться законами?
— На сегодняшний день, да будет тебе известно, я — плотник и зодчий.
— Вижу, ты меняешь ремесла с такой же легкостью, как шлюха посетителей.
— Человек не должен упускать любую возможность. — Он обвел участок широким жестом. — Я получил предложение возвести в этом чудесном месте непревзойденное здание для проживания, а также успешного ведения дел господ Маджуда и Карнсбика.
— Прими мои поздравления. Наконец-то ты больше не законник, а вполне благопристойный и почтенный обыватель.
— А что, в Кризе и такие есть?
— Пока нет, но успех не за горами. Собери вместе банду пьяных головорезов, и пройдет не много времени, прежде чем они превратятся вначале в воров, потом в обманщиков, потом в заурядных склочников, а в конце концов становятся добропорядочными основателями родов и честными гражданами.
— Ладно, признаю, это — скользкая дорожка. — Темпл проводил взглядом Лэмба который как раз изгонял с участка лохматого бродягу, волочившего за собой по навозу жалкие пожитки. — А Мэр намерена помогать тебе отыскать брата и сестру?
— Не исключено, — вздохнула Шай. — Но она запросила свою цену.
— Ничего не дается бесплатно.
— Ничего… А как платят плотнику?
— Едва хватает, — вздрогнул Темпл, — чтобы сводить…
— Две марки в день, а вдобавок кормежка! — прокричал Маджуд, как раз валивший опустевшую палатку. — Знавал я грабителей, более добрых к жертвам!
— Две марки с этого скупердяя? — Шай одобрительно кивнула. — Отлично сработано. Я буду забирать одну марку в день в счет долга.
— Марка… — выдавил из себя Темпл. — Очень разумно. — Если Бог и был, то его милость не даровалась, а сдавалась в аренду.
— А я думал, Братство распущено! — Даб Свит осадил коня у границы участка. Кричащая Скала выглядывала из-за его спины. Ни он, ни она не выглядели принявшими ванну, да и одежду вряд ли меняли. Почему-то Темпла это успокоило. — Бакхорм остановился за городом, где есть много травы и воды для его коров. Лестек украшает театр перед величайшим представлением в истории. И большинство остальных разделились, чтобы искать золото — каждый сам по себе. А у вас тут неразлучная четверка. Один лишь вид подобной дружбы в диких краях согревает мое сердце.
— Только не притворяйся, что ты обзавелся сердцем, — усмехнулась Шай.
— Подумай — что-то же должно гнать черную желчь по моим жилам?
— Ого! — закричал Маджуд. — Да это же не кто иной, как сам новый Император Равнин, победитель Великого Санджида, Даб Свит!
Разведчик опасливо покосился на Лэмба.
— Клянусь, я не распространял этот слух.
— А он все равно завладел городом, как огонь сухим трутом! Я слышал полдюжины разных историй об этом случае, и ни один из них не совпадает с тем, что я видел собственными глазами. Последний раз мне рассказали, что ты вогнал в духолюда стрелу с расстояния в милю при сильном боковом ветре.
— А я слышала, что ты забодал его, как бешеный бык, — добавила Шай.
— А самая последняя история, которую я слышал краем уха, — заметил Темпл, — повествовала о поединке за честь прекрасной дамы.
— Во имя Преисподней! Где они набрались этой чуши? — воскликнул Свит. — Все отлично знают — среди моих знакомых нет ни единой прекрасной дамы. Это чей участок?
— Мой, — ответил Маджуд.
— Это — участок, — торжественно заявила Кричащая Скала.
— Маджуд нанял меня, чтобы построить лавку, — сказал Темпл.
— Здоровенный дом? — Свит передернул плечами. — Эти проклятые крыши, нависающие над головой. Стены давят со всех сторон. Как вы можете дышать внутри домов?
— Дома! — покачала головой Кричащая Скала.
— Разве человек, попав в дом, может думать о чем-то другом, кроме как выбраться оттуда? Я — странник. Это простая истина. Рожденный, чтобы жить под открытым небом. — Свит проследил, как Лэмб одной рукой выволок очередного извивающегося оборванца из палатки и вышвырнул его за пределы участка. — Человек должен быть самим собой, не так ли?
— Он может попытаться изменить свою жизнь, — нахмурилась Шай.
— Но чаще ничего не получается. Все эти усилия, день за днем, они так выматывают… — Старик подмигнул ей. — Лэмб уже принял предложение Мэра?
— Мы обдумываем, — отрезала она.
— Я что-то пропустил? — Темпл поочередно посмотрел на каждого.
— Как обычно, — ответила Шай, по-прежнему сверля Свита взглядом. — Если ты собираешься уехать из города, не позволяй нам себя задержать.
— Даже и не думал. — Даб Свит указал на главную улицу, на которой увеличилось количество проезжающих, поскольку и день близился к середине. Неяркое солнце сумело выдавить немного пара их сырой грязи, сырых лошадей, сырых крыш. — Мы договорились вести очередное Братство старателей в холмы. В Кризе труд проводника всегда востребован. Здесь никто не хочет сидеть на месте.
— Только не я, — улыбнулся Маджуд, глядя, как Лэмб ударом ноги опрокинул еще одну палатку.
— Конечно, нет! — Свит оглянулся напоследок, пряча легкую улыбку в бороде. — Вы все там, где и должны быть.
И он поскакал прочь из города, сопровождаемый Кричащей Скалой.
Шай не слишком интересовала пышность, впрочем, как и грязь, несмотря на то, что последняя в ее жизни занимала гораздо большее место. Но обеденный зал гостиницы Камлинга представлял собой преступный союз их обоих, приумножая присущую им мерзость. Столешницы отполированы до благородного блеска, а пол покрыт толстым слоем земли с башмаков посетителей. Столовые приборы с костяными ручками, но стены забрызганы остатками еды до пояса. На стене висела картина обнаженной, глупо ухмыляющейся женщины, но покрытая потеками штукатурка позади золоченой рамы вздулась пузырями.
— Странное местечко, — пробормотал Лэмб.
— В этом весь Криз, — ответила Шай. — Все шиворот-навыворот.
По дороге сюда она слышала, что русла рек на окрестных холмах выстелены самородками, которые только и мечтают угодить в жадные лапы старателей. Возможно, редкие счастливчики в Кризе и сумели намыть золото из земли, но большинство местных отыскали способы мыть его из других людей. Харчевню Камлинга заполняли вовсе не старатели, стоявшие на улице в тихо злобствующей очереди, а вымогатели и сутенеры, игроки и ростовщики, а также купцы, норовившие всучить вам тот же товар, что и везде в мире, но вдвое худшего качества и вчетверо дороже.
— Чертово засилье мошенников, — проворчала Шай, переступая через пару грязных сапог и уворачиваясь от неосторожного локтя. — И это — будущее Дальней Страны?
— Любой страны, — невесело отозвался Лэмб.
— Пожалуйста, пожалуйста, Друзья мои! Прошу вас присаживаться! — Камлинг, здешний хозяин, был долговязым, скользким типом в куртке, протершейся на локтях, и привычкой совать ладони, куда не следует, за что он едва не схлопотал от Шай кулаком в нос. Он деловито смахнул крошки со столешницы, которую гений-плотник взгромоздил на остатки старинной колонны. — Мы пытаемся не поддерживать никого, но друзья Мэра — мои друзья!
— Я посмотрю за входом, — сказал Лэмб, передвигая стул.
Камлинг отодвинул второй, чтобы Шай села.
— Могу ли я сказать, что сегодня утром вы обворожительно выглядите?
— Сказать можешь, но здорово сомневаюсь, что твои слова вызовут какие-то чувства.
Она с трудом устроила колени под столом, поскольку резные фигурки с камня так и норовили пребольно упереться в кость.
— Ну, что вы?! Вы — украшение моего скромного заведения.
Шай нахмурилась. Удар в лицо она выдерживала спокойно, но лести не доверяла ни в малейшей степени.
— Может, хватит болтать? Принеси чего-нибудь поесть.
— Конечно! — Камлинг поперхнулся и убежал, смешавшись с толпой.
— Это Корлин?
Их спутница по Братству сидела в дальнем углу, сжав губы так плотно, что, казалось, потребуется два рудокопа с кирками, чтобы вырвать у нее слово.
— Если ты утверждаешь… — Лэмб покосился в указанном направлении. — Мои глаза уже не те, что были.
— Утверждаю. И Савиан с ней. Я-то думала, они отправились искать золото.
— А я думал, ты в это не веришь.
— Похоже, я была права.
— Как обычно.
— Готова биться об заклад, она меня видела.
— И что?
— И даже не кивнула.
— Может, она не рада тебя видеть?
— Мало ли чему она не рада…
Шай поднялась из-за стола, попутно увернувшись от здоровенного лысого ублюдка, который почему-то решил, что может размахивать вилкой во время разговора.
— …кое-кто к нам еще приходит, но меньше, чем мы надеялись. Нельзя быть уверенным, сколько еще поднимется народа. Кажется, ошибка под Малко…
Савиан замер на полуслове, заметив Шай. Между ним и Корлин сидел незнакомый мужчина, полностью спрятавшийся в тень под плотно занавешенным окном.
— Корлин, — сказала Шай.
— Шай, — кивнула Корлин.
— Савиан, — повернулась Шай к старику.
Тот молча поклонился.
— Я думала, что вы где-то роетесь в земле.
— Мы решили немного задержаться. — Корлин не спускала глаз с Шай. — Может, через недельку отправимся. А может, чуть попозже.
— Тут множество людей, которые носятся с теми же идеями. Любой, кто хочет найти в холмах что-то, кроме грязи, должен бы поторопиться.
— Холмы стоят с той поры, как Великий Эуз изгнал демонов из этого мира, — сказал незнакомец. — Я полагаю, за неделю они никуда не денутся. — Он был странным, с глазами навыкате, длинной, нечесаной седой бородой и почти такими же бровями. Но больше всего поразили Шай две маленькие птички, ручные, словно собачки, клюющие зерно с его ладони.
— А вы…
— Меня зовут Захариусом.
— Как мага?
— Вот именно.
С одной стороны, казалось глупым брать имя легендарного волшебника, но имела ли право об это говорить женщина, названная в честь черты характера?
— Шай Соут!
Она протянула ему ладонь, но мелкая птичка неожиданно прыгнула вперед и клюнула в палец, чертовски напугав и вынудив отдернуть руку.
— А… это… там — Лэмб. Мы приехали из Ближней Страны в одном Братстве с этими двумя. Дрались с духолюдами, пережили ураган, переправлялись через реки и очень скучали. Веселые времена, не правда ли?
— Веселые, — согласилась Корлин, прищуривая синие глаза.
У Шай возникло стойкое ощущение, что они очень желают ей оказаться отсюда как можно дальше. Именно поэтому она твердо решила остаться.
— Чем занимаетесь, мастер Захариус?
— Сменой веков, — отвечал он с легким имперским произношением, странно шелестящим, как старая бумага. — Изменением судеб. Возвышением и падением держав.
— На жизнь хватает?
Безумная улыбка явила свету ряд редких желтых зубов.
— Не бывает плохой жизни или хорошей смерти.
— Правда ваша. А что это за птички?
— Они приносят мне новости, весточки от друзей, поют, а когда я грущу, то всякую всячину для гнезда.
— У вас есть гнездо?
— Нет, но они думают, что должно быть.
— Ну, да, конечно…
Похоже, старикан был безумен, как гриб, однако Шай сомневалась, что такой ушлый народ, как Корлин и Савиан, тратили бы время впустую на сумасшедшего, даже если бы мир близился к последним дням. И что-то настораживало во взглядах птиц, которые не мигали и сидели, склонив головы в одну и ту же сторону. Будто именно ее они считали дурочкой. Вполне вероятно, старик разделял их мнение.
— А что привело сюда вас, Шай Соут?
— Мы ищем двоих детей. Их украли с нашей фермы.
— Что-то получилось? — спросила Корлин.
— Шесть дней я гуляю вперед-назад по той стороне улицы, что принадлежит Мэру, и забиваю вопросами каждую встреченную пару ушей. Но дети здесь не главная достопримечательность. Никто не видал и волоска их. А если кто-то и знает, то молчит. Когда я упоминаю Грегу Кантлисса, они вообще захлопывают рты, будто это заклинание молчания.
— Заклинания молчания очень трудно соткать, они очень сложные… — задумчиво проговорил Захариус, хмурясь в пустой угол. — Очень много составляющих. — За окном что-то зашевелилось, а потом сквозь занавески протиснулся голубь и негромко заворковал. — Он говорит, что они в горах.
— Кто?
— Дети. Но голуби — льстецы. Они всегда говорят то, что ты хочешь услышать. — Старик слизнул с ладони семечко и разгрыз его желтыми зубами.
Шай уже и без того намеревалась отступать, но тут еще и Камлинг прокричал позади:
— Ваш завтрак!
— С чего ты взял, что эта парочка должна уехать? — спросила Шай, присаживаясь на свой стул и смахивая пару крошек, пропущенную Камлингом.
— Ну, насколько я слышал, золото искать… — ответил Лэмб.
— Ты меня совсем не слушал, да?
— Стараюсь. Если им понадобится наша помощь, то я полагаю, они попросят. Если нет, то это — не наше дело.
— Ты можешь себе представить, как эти двое просят помощи?
— Нет. Поэтому и считаю, что нашими их дела никогда не станут.
— Это точно. Именно поэтому мне и любопытно.
— Когда-то я был любопытным. Давным-давно.
— И что произошло?
Лэмб провел четырехпалой рукой по изуродованному шрамом лицу.
Завтрак состоял из холодной овсянки, яичницы-глазуньи и серого бекона. Овсянка не самая свежая, а бекон, вполне вероятно, не имел ничего общего со свининой. Зато еду выложили на заграничную посуду, разрисованную деревьями и цветами, разукрашенную золотом. Камлинг лучился скромной гордостью и осознанием того, что более изысканных яств не сыщешь во всем Земном Круге.
— Это из лошади? — спросила она Лэмба, тыкая в мясо вилкой и ожидая, что оно вот-вот попросит пощады.
— Радуйся, что не из всадника.
— В дороге нам приходилось есть всякое дерьмо. Но это было понятное дерьмо. А это что, черт побери?
— Непонятное дерьмо.
— В этом весь Криз. Тебе могут принести дорогущие тарелки, а на них положить какие-то отбросы. Все упирается в чертово…
Вдруг Шай поняла, что разговоры стихли. Волосы на ее затылке зашевелились. Она медленно обернулась.
Шесть человек впечатывали измаранные сапоги в пол, покрытый коркой грязи. Пятеро — головорезы, которые частенько встречались в Кризе — шагали между столами с той особой неподдельной сутулостью, которая показывала, что они — лучшие. И у каждого имелся меч. Шестой сильно от них отличался. Невысокий, но чрезвычайно широкий, с огромным пузом, обтянутым дорогой тканью, пуговицы на которой были натянуты так сильно, будто портной, шивший платье, решил польстить ему при обмере. Темнокожий, с седым пушком на темени и золотым кольцом, оттягивавшим мочку уха. Если бы Шай захотела, то могла бы просунуть в это кольцо кулак.
Он выглядел донельзя довольным собой и улыбался так, словно его все на свете устраивало.
— Не беспокойтесь! — воскликнул он весело. — Можете продолжать есть это! Если, конечно, не боитесь жидко обгадиться!
Он расхохотался и хлопнул по спине одного из своих знакомых, едва не макнув его лицом в тарелку. Пробираясь между столами, он окликал людей по имени, здоровался, обмениваясь рукопожатиями. Длинная трость с костяным набалдашником стучала по полу.
Пока он приближался, Шай слегка развернулась на стуле и расстегнула нижнюю пуговицу безрукавки, чтобы рукоять ножа, легко и непринужденно, выглянула наружу. Лэмб просто сидел, не отрывая взгляда от тарелки. Не повернулся, даже когда толстяк остановился рядом с их столом и произнес:
— Я — Папаша Кольцо.
— Я догадалась по вашему появлению.
— А вы — Шай Соут.
— И не скрываю.
— Тогда, должно быть, вы — Лэмб.
— Раз так должно быть, тогда я — Лэмб.
— Они сказали, чтобы я искал здоровенного проклятого северянина с лицом, как колода для рубки мяса. — Папаша Кольцо придвинул свободный стул. — Вы не против, если я присяду?
— А если я скажу, что против, что будет? — спросила Шай.
Он замер, наполовину уже согнув ноги, опираясь на трость.
— Скорее всего, я бы извинился, но все равно сел бы. Извините. — И он плюхнулся на стул. — У меня нет никакой гребаной обходительности, как мне говорят. Спросите у любого. Никакой гребаной обходительности.
Шай бросила быстрый взгляд через зал. Савиан даже не обернулся, но на его коленях под столешницей блеснул клинок. Ей сразу стало легче. Он не рассыпался в любезностях в глаза, этот Савиан, но был отличной поддержкой за спиной.
В отличие от Камлинга. Гордый хозяин гостиницы мчался к ним через весь зал, потирая ладони так, что Шай слышала шорох.
— Мое почтение, Папаша Кольцо, прошу вас!
— Это еще о чем?
— Да так, ни о чем… — Если бы Камлинг потер ладони еще сильнее, то мог бы добыть огонь. — Пока… пока не возникли сложности…
— А кому нужны сложности? Я пришел поговорить.
— С разговоров-то все и начинается.
— С разговоров всегда все начинается.
— Я беспокоюсь, чем закончится.
— Как это можно узнать, не поговорив? — заметил Лэмб, все еще не поднимая взгляд.
— Вот именно! — подхватил Папаша Кольцо, улыбаясь, словно это был лучший день в его жизни.
— Ну, ладно, — неохотно согласился Камлинг. — Еду заказывать будете?
— Твоя еда — дерьмо, — фыркнул Папаша Кольцо. — А эти два неудачника только сейчас это поняли. Можешь проваливать.
— Ну, знаете, Папаша, это мое заведение…
— Какое счастье! — Веселье Кольца вдруг приобрело оттенок жесткости. — Значит, ты должен знать, где лучше спрятаться.
Камлинг сглотнул, а потом удалился с весьма кислым выражением лица. Разговоры вокруг возобновились, но теперь в голосах слышалось напряжение.
— Одним из главных доказательств того, что Бога нет, я всегда считал существование Леннарта Камлинга, — пробормотал толстяк, глядя вслед хозяину гостиницы. Когда он откинулся на спинку, возвращая благожелательную улыбку на лицо, все соединения стула жалобно заскрипели. — Что скажете о Кризе?
— Грязный во всех отношениях.
Шай бросила вилку и отодвинула подальше тарелку с беконом. Она подумала, что расстояние между ними слишком большим быть не может. Позволила руке безвольно упасть под стол. Совершенно случайно ладонь легла на рукоять ножа. Подумать только…
— Да, грязноват, как мне кажется… Вы встречались с Мэром?
— Не знаю… — протянула Шай. — Мы встречались?
— Я знаю, что встречались.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Пытаюсь соблюдать обходительность. Хотя я не заблуждаюсь на тот счет, что в подметки ей не гожусь. У нее есть манеры, у нашего Мэра, правда? — Кольцо провел ладонью по полированному столу. — Гладкая, как зеркало. Когда она говорит, чувствуешь, как будто тебя завернули в одеяло из гусиного пуха. Да? Более-менее уважаемые люди, из здешних, тянутся к ней. К ее манерам. К ее обходительности. Уважаемые люди ведутся на эту ерунду. Но давайте не будем лукавить — вас же нельзя назвать уважаемыми людьми?
— А может быть, мы стремимся ими стать? — ответила Шай.
— Я тоже стремлюсь. Бог свидетель, я не пытаюсь поучать вас. Но Мэр не станет вам помогать.
— А вы будете?
Кольцо хохотнул, низко и добродушно, как благожелательный дядюшка.
— Нет. Нет-нет… Но я честно об этом заявляю.
— То есть ты честен в своей бесчестности?
— Я никогда никого не убеждал, что собираюсь заниматься чем-то иным, кроме как продавать людям то, чего они хотят. И не собираюсь осуждать их за их желания. Мне кажется, что разговор с Мэром создал у вас впечатление, будто я — злобный ублюдок.
— Мы способны и сами составить впечатление, — сказала Шай.
— И как на первый взгляд, да? — усмехнулся Кольцо.
— Постараюсь не поворачиваться к вам спиной.
— Она всегда ведет разговор?
— В большинстве случаев, — буркнул Лэмб уголком рта.
— Он ждет чего-то важного, чтобы вмешаться, — пояснила Шай.
— Ладно, это очень правильный подход, — продолжал улыбаться Папаша Кольцо. — Вы похожи на разумных людей.
— Это вы нас еще не узнали поближе, — пожал плечами северянин.
— Главная причина, которая привела меня сюда, — желание узнать вас поближе. И, возможно, дать дружеский совет.
— Я стал слишком стар для советов. И даже для дружеских.
— Вы стары и для того, чтобы ввязываться в ссоры, но я слышал, что вы пытаетесь влезть в некое дельце с голыми кулаками, которое намечается здесь, в Кризе.
— Ну, мне приходилось в таком участвовать в юности. Раз или два.
— Это я вижу, — Кольцо скользнул взглядом по искореженному лицу Лэмба. — Но даже я, искренний поклонник кулачных боев, предпочитаю, чтобы этот поединок не состоялся.
— Переживаете, что ваш человек может проиграть? — встряла Шай.
Но у нее не получилось стащить улыбку с лица Папаши.
— Не совсем так. Мой боец прославился победами над многими знаменитыми поединщиками. И он победил их круто. Но признаю, я хотел бы, чтобы Мэр убралась отсюда тихо и незаметно. Не поймите меня превратно, мне не претит вид пролитой крови. Сразу будет заметно людей, которые лезут вперед. Но много крови — плохо для заработка. У меня далеко идущие планы на этот город. Добрые планы… Хотя вас это не волнует, как я понимаю.
— Все люди строят планы, — сказала Шай. — И все полагают их добрыми. Но когда один хороший план противоречит другому, все может покатиться под гору к чертовой матери.
— Тогда скажите мне правду, и я оставлю вас в покое — можете наслаждаться самым дерьмовым завтраком в мире. Вы дали Мэру согласие или я еще могу делать вам предложения? — Взгляд Кольца перескакивал с Лэмба на Шай, но они молчали, и он воспринял это как хороший знак. — У меня, возможно, нет обхождения, но я всегда готов договариваться. Скажите, что она вам обещала?
— Грегу Кантлисса. — Лэмб впервые за время беседы поднял глаза.
Шай внимательно следила, как улыбка сползла с лица Папаши Кольца.
— Вы его знаете? — спросила она.
— Он работал на меня. Вернее, работает время от времени.
— Это на вас он работал, когда сжег мою ферму, убил моего друга и украл двух детей? — нахмурился Лэмб.
Толстяк откинулся на спинку стула, нахмурившись и потирая подбородок.
— Серьезное обвинение. Кража детей. Могу заверить, что я в такое не ввязываюсь.
— А получилось, что ввязались, — бросила Шай.
— Пока что это — просто ваши слова. Кем я буду, если начну обвинять своих людей по голословным обвинениям?
— Да мне насрать, кто ты есть, — зарычал Лэмб, сжимая пальцами нож. Люди Кольца напряглись, а Шай заметила, что Савиан готов вскочить, но Лэмб не обратил ни на кого внимания. — Отдай мне Кантлисса, и мы уйдем. Встанешь на моем пути — быть беде. — Он наморщил лоб, обнаружив, что согнул столовый нож.
— Ты очень самоуверен, — Папаша Кольцо приподнял бровь. — Для человека, о котором я ничего не слышал.
— Я раньше через это проходил. Вполне могу представить, чем это обычно заканчивается.
— Мой человек — не столовый нож.
— Так будет им.
— Просто скажи нам, где Кантлисс, — вмешалась Шай. — Мы пойдем своим путем и не будем заступать тебе дорогу.
Впервые Папаша Кольцо посмотрел на нее так, словно его терпение висело на волоске.
— Девочка, а ты не можешь помолчать и позволить мне поговорить с твоим отцом?
— Не думаю. Возможно, это моя духолюдская кровь говорит, но я до чертиков люблю делать все наперекор. Если мне что-то запрещают, у меня все мысли о том, как этого добиться. Ничего не могу с собой поделать.
Кольцо тяжко выдохнул, но сдержался.
— Я все понимаю. Если бы кто-то украл моих детей, то я достал бы ублюдка в любом уголке Земного Круга. Но не надо делать меня вашим врагом, поскольку я очень легко могу стать вашим другом. Я не могу просто взять и отдать вам Грегу Кантлисса. Может, Мэр именно так и поступила бы, но я не могу. Но я обещаю вам, когда он в очередной раз заглянет в город, мы можем сесть, все обсудить, попытаться докопаться до правды и вместе подумать, как найти ваших мальцов. И тогда я помогу вам всем, чем смогу. Даю слово.
— Твое слово? — Шай поджала губы и плюнула на холодный бекон. Если это был бекон.
— Может, я не нахватался манер, но я привык держать слово, — Кольцо стукнул по столешнице толстым указательным пальцем. — Это — то, на чем все держится на моей стороне улицы. Люди верят мне, а я верю им. — Он наклонился пониже, будто собирался сделать предложение, от которого нельзя отказаться. — Но забудьте о моем слове и взгляните вот с какой стороны — если хотите получить помощь Мэра, ты будешь вынужден драться на ее стороне и, поверь уж мне, борьба будет просто адской. Вам нужна моя помощь? — Он задрал плечи на предельную высоту, на какую был способен, желая подчеркнуть, что выбор иного ответа — сущее безумие. — Все, что вам нужно — отказаться от боя.
Шай ни капли не нравился этот ублюдок, но и ее чувства к Мэру ничем не отличались. Тем более стоило признать, что в его словах было что-то разумное.
Лэмб кивнул, выровнял нож двумя пальцами и бросил его на тарелку. Поднялся.
— А если я предпочту драться?
Он зашагал к двери и вышел. Ожидающие своей очереди расступились перед ним.
Папаша Кольцо озадаченно моргал. Брови его полезли на лоб.
Шай встрепенулась и, ничего не поясняя, кинулась за отчимом, лавируя между столами.
— Кто предпочтет драться? Просто подумай, я больше ни о чем не прошу! Будь разумным! — Они оказались на улице. — Подожди, Лэмб! Лэмб!!!
Она протолкалась через отару мелких серых овец, отскочила, чтобы не попасть под колеса фургона. Увидела Темпла, сидевшего на высоте, верхом на толстой балке, а очертания будущей лавки Маджуда уже превосходили в высоту большинство зданий вокруг. Зодчий помахал ей рукой.
— Семьдесят! — прокричала Шай.
Она не могла видеть его лицо, но плечи Темпла резко опустились, что доставило ей мгновенное удовлетворение.
— Ты остановишься? — Ей удалось догнать Лэмба и схватить его за рукав уже на пороге Мэрова Игорного Храма. Вокруг толпились головорезы, почти неотличимые от тех, кто приходил с Папашей Кольцом. — Ты подумал, что делаешь?
— Принимаю предложение Мэра.
— Только потому, что этот толстый дурень разозлил тебя?
Лэмб наклонился, нависая над ней с высоты своего роста.
— Поэтому тоже. А еще этот человек украл твоих брата и сестру.
— Ты думаешь, я этому рада? Но мы не знаем всех подробностей. К тому же его рассуждения довольно разумны.
— Некоторые люди понимают только насилие. — Лэмб хмуро посмотрел на гостиницу Камлинга.
— А некоторые только о нем и говорят. Никогда не думала, что ты станешь одним из них. Мы приехали сюда за Питом и Ро или за кровью?
Она не хотела, чтобы вопрос прозвучал так, но Лэмб на миг задумался, будто и вправду выбирал правильный ответ.
— Думаю, можем получить и то и другое.
— Кто ты, мать твою? — замерла она. — Было время, когда любой мог намазать тебе лицо дерьмом, а ты поблагодарил бы и попросил еще.
— Знаешь, что… — Он с усилием отцепил ее пальцы от рукава, сжав запястье до боли. — Я вспомнил — мне это очень не нравилось.
И он поднялся по грязным ступенькам особняка Мэра, оставив Шай на улице.
Темпл срезал еще немного древесины с балки, а потом кивнул Лэмбу. Они вместе посадили часть сруба на место — шип отлично вошел в паз.
— Ха! — Северянин похлопал его по спине. — Нет ничего лучше, чем видеть хорошую работу. У тебя, парень, золотые руки! Ты чертовски умен для человека, выловленного из реки. С твоими руками можно устроиться где угодно. — Он глянул на свою покалеченную четырехпалую ладонь и сжал кулак. — А у моих всегда была предрасположенность лишь к одному делу. — И стучал по балке, пока не поставил ее на место.
Изначально Темпл ожидал, что плотницкая работа покажется такой же скучной и утомительной, как и езда за стадом, но вскоре вынужденно признал — он начал получать удовольствие, и притворяться, что это не так, с каждым днем становилось труднее и труднее. Было что-то эдакое в запахе свежераспиленной древесины — когда горный ветер слетал в долину и уносил зловоние дерьма, то на стройке дышалось легче. Руки довольно быстро вспомнили забытые навыки работы с молотком и стамеской, Темплу удалось приноровиться к местному дереву — светлому, ровному и крепкому. Нанятые Маджудом работники быстро признали его мастерство и беспрекословно подчинялись указаниям, работая на лесах и с талями со своими скромными навыками, но с горячим желанием. Постройка росла вдвое быстрее, чем Темпл надеялся изначально, и казалась вдвое красивее.
— Где Шай? — спросил он как бы мимоходом, будто и не рассчитывал уклониться от последней выплаты. Это переросло в определенного рода игру между ними, в которой, казалось, победу не одержит никто.
— Она все еще бродит по городу, расспрашивая о Пите и Ро. Новые люди прибывают ежедневно, есть, кого спросить. Скорее всего, сейчас она принялась за сторону улицы Папаши Кольца.
— Это не опасно?
— Не уверен.
— Может, тебе стоило ее остановить?
Лэмб фыркнул и сунул колышек в подставленную Темплом ладонь.
— Последний раз я пытался остановить Шай, когда ей было десять лет. И она не послушалась.
Темпл сунул колышек в отверстие.
— Если она что-то вбила в голову, то на полпути не остановится.
— Полагаю, за это ее и стоит любить, — в голосе Лэмба, когда он передавал молоток, проскользнула гордость. — Эта девчонка далеко не трусиха.
— Поэтому ты помогаешь мне, а не ей?
— Потому, что, как мне кажется, я уже нашел способ отыскать Ро и Пита. Я только жду, когда Шай согласится с ценой.
— А что за цена?
— Мэру нужна помощь. — Повисло молчание, прерываемое постукиванием молотка Темпла и отдаленными звуками ударов с прочих построек, то здесь, то там разбросанных по городу. — Она и Папаша Кольцо поставили Криз на кон.
— Поставили Криз? — оглянулся Темпл.
— Каждому из них принадлежит где-то по половине города. — Лэмб окинул взглядом заполненную хижинами и людьми извилистую долину, которая напоминала невероятную кишку — с одной стороны в нее входили люди, животные и груз, а с другой выходило дерьмо в виде нищих и немногих разбогатевших. — Но всегда хочется большего. И каждый из них жаждет заполучить ту половинку, которой владеет не он.
— Думаю, один из них точно останется разочарованным. — Надувая щеки, Темпл забил очередной колышек.
— Самое малое, один. Мой отец любил говорить мне, что худшие из врагов — те, что живут по соседству. Эти двое ссорились много лет кряду, и никто ничего не добился. Поэтому они решили устроить поединок. Победитель получает все. — Кучка наполовину цивилизованных духолюдов вывалилась из одного из худших борделей. В хороший их никто не пустил бы. Они играли ножами и подшучивали друг над другом, не зная иных слов, кроме проклятий и ругани. Но чтобы жить в Кризе, этого вполне хватало. — Двое мужчин в кругу, — пробормотал Лэмб. — Вполне вероятно, с большим числом зрителей и платными местами. Один выходит живым, второй — как раз наоборот. Зато все остальные покидают арену, вполне удовлетворенные зрелищем.
— Ну, и дерьмо… — охнул Темпл.
— Папаша Кольцо нашел человека по имени Глама Золотой. Он северянин. Был известен в одно время. Я слыхал, он дрался в Ближней Стране в ямах голыми руками и добыл много побед. Мэр… Ну, она, в общем, тоже искала везде, где только можно, кого бы выставить от своего лица… — Лэмб пристально посмотрел на Темпла.
В сущности, об остальном он легко догадался.
— Вот дерьмо… — Одно дело сражаться на равнинах, защищая свою жизнь, когда нападают духолюды и иного выбора нет. Совсем другое — ждать неделями, когда же наступит тот миг, а потом выйти перед толпой и бить, отражать удары, калечить человека своими руками. — А у тебя имеется опыт в… подобных делах?
— К счастью, если это можно назвать счастьем, хоть отбавляй.
— А ты правда уверен, что за Мэром правда? — спросил Темпл, припомнив все те неправые стороны, к которым довелось примыкать.
Лэмб одним лишь взглядом успокоил духолюдов, которые решили обойтись без кровопролития и принялись шумно брататься.
— По моему опыту, редко бывает, чтобы за кем-то была вся правда. А когда и бывает, то у меня просто чудодейственное умение выбирать противоположную. Все, что я знаю наверняка, — Грега Кантлисс убил моего друга, сжег мою ферму и украл двоих детей, которых я поклялся защищать. — В голосе Лэмба звенела холодная сталь, когда он поднял взгляд на Белый Дом. Достаточно острая, чтобы по спине Темпла поползли мурашки. — Папаша Кольцо его выгораживает, следовательно, он стал моим врагом. А его враг, Мэр, становится моим другом.
— Обычно самые лучшие решения те, которые просты?
— Так лучше, когда входишь в яму с намерением убить человека.
— Темпл? — Солнце уже опускалось, тени от высоких колонн перечеркивали улицу, поэтому потребовалось время, чтобы рассмотреть, кто же его окликнул. — Темпл?! — Но через мгновение он уже узнал улыбчивое лицо с ясными глазами и густой светлой бородой. — Это ты там?
Еще мгновение понадобилось, чтобы мысленно увязать мир, который он покинул, с тем миром, где он жил сейчас. И осознание случившегося ошеломило его сильнее, чем ведро ледяной воды, опрокинутое на голову мирно спящего человека.
— Берми? — выдохнул он.
— Твой друг? — спросил Лэмб.
— Да, мы знакомы, — удалось прошептать Темплу.
Трясущимися руками он придвинул лестницу, с трудом сопротивляясь кроличьему порыву — бежать и прятаться. Но куда? Ему повезло выжить, когда он покинул Роту Щедрой Руки, но в следующий раз провидение может и не сработать. Поэтому к Берми он подходил мелкими шажками, теребя подол рубахи, как ребенок, понимающий, что его ожидает порка, и знающий, что он ее заслужил.
— Ты в порядке? — поинтересовался стириец. — Выглядишь, будто приболел.
— Коска с тобой? — Темпл едва мог шевелить языком, поскольку чувствовал подступающую тошноту. Возможно, Бог и наградил его золотыми руками, но уравновесил подарок слабым животом.
— Счастлив заметить, — Берми улыбался до ушей, — что со мной нет ни его, ни кого-то еще из этих ублюдков. Хочется верить, что он все еще носится по Ближней Стране, вешает лапшу на уши своему проклятому биографу и ищет древнее золото, которое никогда не найдет. Если только не сдался и не вернулся в Старикленд, чтобы напиться вусмерть.
— Слава Богу! — От глубочайшего облегчения Темпл даже глаза закрыл.
Он схватился рукой за плечо стирийца и согнулся вдвое, ощущая головокружение.
— Ты уверен, что все хорошо?
— Да-да! — Темпл крепко обнял Берми двумя руками. — Просто замечательно! — Какой восторг! Вновь можно дышать свободно! Он громко чмокнул старого знакомца в бородатую щеку. — А что, черт побери, тебя принесло в эту задницу мира?!
— Это ты проложил дорожку. После того города… Как он там назывался?
— Эверсток.
— Да, там гордиться нечем было… — Берми виновато потупился. — Просто убийство, и больше ничего… А потом Коска отправил меня по твоему следу.
— Да?
— Сказал, что ты самый полезный человек во всей гребаной Роте. Ну, после него, само собой. Через пару дней я наткнулся на Братство, которое ехало на запад искать золото. И половина из них были из Пуранти — моего родного города, представляешь! Будто Божий промысел какой-то!
— Похоже на то.
— И я плюнул на Роту Гребаного Пальца и уехал восвояси.
— Ты бросил Коску… — Очередное спасение из лап смерти пьянило Темпла. — Оставил его далеко-далеко…
— А ты теперь плотник?
— Это дает мне возможность расплатиться с долгами.
— Наплюй на свои долги, приятель! Мы едем в холмы. Там у нас участок на реке Буроструйной. Там люди тягают самородки прямо из грязи! — Он хлопнул Темпла по плечу. — Тебе надо идти с нами! Хорошему плотнику всегда найдется работа! У нас есть место, но придется попотеть!
Темпл сглотнул комок в горле. Как часто, волочась в пыли позади стада Бакхорма или снося язвительные насмешки Шай, он мечтал о подобном предложении. Снова перд ним разворачивался легкий путь.
— А когда вы отправляетесь?
— Дней через пять. Может, через шесть.
— Что брать с собой?
— Одежду и хорошую лопату. Все остальное у нас есть.
Поискав насмешку на лице Берми и не обнаружив ее, Темпл решил, что, наверное, это божественное благословение.
— Обычно самые лучшие решения те, которые просты?
— Ты всегда любил усложнять, — рассмеялся Берми.
— Тут новые рубежи, дружище, земля неограниченных возможностей! Тебя что-нибудь держит здесь?
— Думаю, нет. — Темпл оглянулся на Лэмба, чьи очертания выделялись черной тенью на фоне недостроенного дома Маджуда. — Только долги.
— Я ищу пару детей.
Пустые лица.
— Их зовут Пит и Ро.
Печально покачивающиеся головы.
— Им десять и шесть лет… Ой, нет, семь. Уже должно быть семь.
Бормотание с нотками сочувствия.
— Их украл человек по имени Грега Кантлисс.
Испуганные глаза, и захлопнутая дверь.
Шай не могла не признать, что устала. Она почти стоптала сапоги, прохаживаясь вверх-вниз по главной улице, которая разрасталась и разветвлялась все сильнее и сильнее с каждым днем — прибывающий с равнин народ разбивал где придется палатки или просто бросал фургоны гнить вдоль дороги. Ее плечи ныли от постоянных ушибов в толчее, ноги болели от подъемов по крутым склонам долины для бесед с обитателями лачуг, карабкавшихся по ним. Ее голос охрип от одних и тех же вопросов в игорных домах, курильнях дури, забегаловках для пьянчуг, которые она уже перестала различать. Во многих заведениях ее отказывались впускать. Говорили, мол, отпугивает посетителей. Вполне возможно. Наверное, только Лэмб мог сидеть и ждать, пока Кантлисс сам к нему придет, но Шай никогда не отличалась долготерпением. Это все твоя духолюдская кровь, сказала бы мать. Но она тоже не могла похвастаться терпеливостью.
— Слушай! Ты же Шай Соут?
— Как дела, Хеджес? — спросила она, хотя заранее знала ответ. Он никогда не выглядел успешным человеком, но в пути хотя бы светился надеждой. Все это утекло, оставив после себя лишь серость и рванье. Криз — не то местечко, которое отвечает вашим надеждам. Насколько она поняла, здесь мало что могло расцвести. — Думаю, ты работу ищешь?
— Ничего не могу найти… Кому нужен человек с искалеченной ногой? Никогда бы не подумала, что я вел отряд в атаку при Осрунге? — Да, она бы никогда не подумала, но он уже не раз рассказывал. — А ты все еще ищешь детишек?
— Буду искать, пока не найду. Ты ничего не слышал?
— Ты — первый человек, от которого я услышал больше пяти слов за эту неделю. Не подумала бы, что я мог командовать атакой? Не подумала бы… — Они стояли друг напротив друга, испытывая неловкость, поскольку каждый понимал, что сейчас будет. Так и вышло. — Можешь ссудить мне пару монет?
— Да, есть немного…
Она порылась в кармане и вручила Хеджесу несколько монет, которые получила час назад от Темпла в счет долга, а потом торопливо зашагала прочь. Стоять близко к неудачнику — плохая примета. Можно подцепить невезение.
— А ты не хочешь сказать мне, что пора бросить пить? — крикнул он вслед.
— Я не проповедник. Каждый волен выбирать себе способ самоубийства.
— Так и есть. А ты не такая и плохая, Шай Соут! Ты хорошая!
— Вот на этом и разойдемся, — пробормотала она, покидая Хеджеса, который уже ковылял к ближайшему питейному заведению, благо в Кризе даже увечному не приходилось для этого сильно трудиться.
— Я ищу двоих детей.
— Не могу помочь вам, но у меня есть другие новости!
Эта женщина определенно казалась странной. Когда-то отличная одежда несла на себе следы многолетнего соприкосновения с грязью и остатками еды. Распахнув изящный плащ, она вытащила стопку мятых листов бумаги.
— Это еще что? Новостные листки?
Шай уже пожалела, что заговорила с этой особой, но здесь тропинка сужалась, зажатая между гнилым ручьем и полуразвалившимся крыльцом, а толстый живот пожилой собеседницы преграждал дорогу.
— А у вас наметанный глаз! Хотите купить?
— Не уверена.
— Вас не интересует политика и власть имущие?
— Нет, когда они не затрагивают моих интересов.
— А может, ваше заблуждение и привело вас сюда?
— Я всегда считала, что виной тому моя жадность, лень и дурной нрав. Ну, само собой, изрядная доля невезения. Но пускай будет по-вашему.
— У всех было так. — Женщина не сдвинулась с места.
Шай вздохнула. Учитывая свои способности портить отношения с людьми, она попыталась проявить терпимость.
— Ну, ладно, просветите меня.
Женщина схватила верхний листок и прочитала с выражением.
— Мятежники побеждены при Малкове — разбиты войсками Союза под командованием генерала Бринта! Как вам это?
— Если их не победили второй раз, то это случилось еще до моего отъезда из Ближней Страны. И это всем известно.
— Госпожа хочет чего-то поновее? — пробормотала старуха, листая стопку. — Стирийское противостояние завершено! Сипани открывает ворота перед Змеем Талинсом!
— Так и это произошло года два тому назад… — Шай подумала, что женщина тронулась рассудком, если это имело значение в городе, где большинство обитателей находились в состоянии либо тихого помешательства, либо буйного, либо в каком-то промежуточном положении, которое не поддавалось точному описанию.
— Да, неувязочка… — Женщина послюнила грязный палец, чтобы полистать свое богатство еще раз, и вытащила бумажку, которая казалась поистине древней. — Легат Сармис угрожает границам Ближней Страны? Опасность имперского вторжения?
— Сармис угрожал границам несколько десятилетий. Из всех известных легатов он угрожал чаще и больше других.
— Значит, это верно! Это было!
— Новости скисают быстрее молока, подруга.
— А я считаю, что хорошая новость выдержана, как вино.
— Я рада, что вам нравится старое вино, но я не покупаю вчерашние новости.
Старуха баюкала бумаги, словно мать, защищающая младенца от хищников, и слегка наклонилась вперед. Под оторванным верхом ее высокой шляпы Шай увидела самые отвратительные волосы, какие только могла себе представить. Запах гнили едва не валил с ног.
— По-твоему лучше завтрашние, да? — Она оттолкнула Шай с дороги и пошла дальше, помахивая листками над головой. — Новости! Новости для вас!
Прежде чем продолжить путь, Шай пришлось успокоить дыхание. Как же она устала, черт побери. Насколько она понимала, Криз — не то место, где можно отдохнуть.
— Я ищу двоих детей.
Тот, что стоял посредине, буравил ее взглядом, который можно было считать образцом косоглазия.
— Я найду тебе детей, девочка.
Стоявший слева захохотал. Правый улыбнулся, пустив на бороду струйку слюны, обычной для любителя пожевать грибы. И судя по состоянию бороды, слюна текла у него постоянно. Вообще, много ждать от этой тройки не приходилось, но если бы Шай заговаривала только с теми, от кого ждала бы ответа, то закончила бы обход Криза в первый же день.
— Их украли с нашей фермы.
— Видно, больше там красть нечего было.
— Положа руку на сердце, признаюсь — ты прав. Их украл человек по имени Грега Кантлисс.
Веселья как не бывало. Правый нахмурился и вскочил. Левый плюнул через перила. Средний косил сильнее прежнего.
— А ты задаешь дерзкие вопросы, девчонка. Гребаные дерзкие вопросы.
— Вы не первые, кто это заметил. Пожалуй, я пойду дальше вместе со своей дерзостью.
Она повернулась, чтобы уходить, но косой спрыгнул с крыльца и загородил ей дорогу.
— А ведь ты похожа на духолюда, если присмотреться!
— Полукровка, думаю, — бросил один из его друзей.
— Четвертькровка, если на то пошло, — Шай стиснула зубы.
Косоглазие распространилось на все его лицо, скособочив его окончательно.
— На этой стороне улицы нам плевать на твою родословную.
— Конечно, лучше быть на четверть духолюдом, чем полным засранцем.
Да, она умела портить отношения с людьми. Брови мужика поползли на лоб, он шагнул к ней.
— Ах ты гребаная…
Не задумываясь, Шай положила ладонь на рукоять ножа.
— Лучше тебе стоять там, где стоишь…
Он прищурился. Очень злобно. Прямого вызова он не ожидал, но и отступить на глазах друзей не мог.
— Ты бы убрала руку с ножа, девочка, если не собираешься им воспользоваться.
— Воспользуюсь я им или нет, зависит от того, останешься ты на месте или нет. Не то чтобы я надеялась на лучшее, но вдруг окажется, что ты умнее, чем выглядишь на первый взгляд.
— Оставь ее в покое. — Крупный мужчина появился в дверном проеме.
Даже здоровенный, если говорить правду. Его кулак, пожалуй, превосходил по размерам голову Шай.
— Можешь сваливать, — огрызнулся Косой.
— Могу, но не хочу. — Незнакомец повернулся к Шай. — Говоришь, что ищешь Кантлисса?
— Верно.
— Не говори ей ничего! — заорал Косой.
— Заткнись, — взгляд здоровяка вернулся к нему. — Или я тебя заткну. — Ему пришлось пригнуть голову, чтобы пройти в дверь. Оставшимся двоим пришлось потесниться на крыльце — ему требовалось очень много места. Вне полумрака здания он казался еще больше. Пожалуй, выше Лэмба, возможно, шире в плечах и с большим обхватом грудной клетки. Настоящий великан. Говорил он негромко, с чуть заметным северным произношением. — Не обращай внимания на этих полудурков. Они рвутся в бой, когда уверены в победе, а иначе трясутся, словно хворостинка. — Он спустился по ступеням, которые стонали под его сапогами, и навис над Косым. — Кантлисс той же породы. Надутый болван с кучей дурных привычек. — Несмотря на впечатляющие размеры, на лице его читалась глубокая печаль. Светлые усы обвисли, белая щетина покрывала щеки. — Что-то похожее на то, чем раньше был я, если говорить начистоту. Но я слыхал, что он должен Папаше Кольцу очень много денег. И он отсутствует вот уже довольно долго. Больше мне нечего сказать тебе.
— Спасибо и на этом.
— Рад помочь. — Здоровяк вперил в Косого голубые глаза. — Прочь с ее дороги.
Косой как-то по-особенному мерзко зыркнул на Шай, но она уже привыкла к его роже и перестала обращать внимание. Попытался подняться по ступенькам, но великан не пустил его.
— Сойди с ее пути туда, — он кивнул на ручей.
— Влезть в стоки?
— Ты влезешь в стоки, или я положу тебя в них.
Бормоча под нос ругательства, Косой шагнул на осклизлые камни и по колени забрел в смешанную с дерьмом воду. Здоровяк приложил одну ладонь к груди, а второй сделал широкий жест, предлагая Шай пройти.
— Благодарю, — кивнула она, проходя мимо. — Приятно встретить приличного человека на этой стороне улицы.
— Не позволяй, — фыркнул он, — маленькой доброте одурачить себя. Ты говорила, что ищешь детей?
— Да, это мои брат и сестра. А что?
— Может быть, я смогу чем-то помочь.
— А с чего бы это? — Шай привыкла рассматривать все бескорыстные предложения помощи со здоровым подозрением.
— Потому что я знаю, каково это — потерять семью. Как будто утратить частичку себя, так ведь? — После недолгого размышления Шай решила, что он прав. — Я был вынужден оставить свою семью на севере. Я знаю, так лучше для них. Единственно правильный выход. Но душа все еще болит. Никогда не верил, что так будет. Нельзя сказать, что я ценил родных, когда был рядом. Но память сидит во мне.
Он так печально ссутулился, что Шай стало его жаль.
— Ну, если хочешь, можем прогуляться вместе. Я заметила, что люди серьезнее относятся к моим расспросам, когда за плечом у меня возвышается здоровенный ублюдок.
— К сожалению, это действует в большинстве случаев, — ответил северянин, пристраиваясь рядом. Там, где ей приходилось делать три шага, ему хватало двух. — Ты здесь одна?
— Приехала с отцом. Ну, он мне вроде отца.
— Как можно быть вроде отца?
— У него получилось.
— Но он отец тех детей, которых ты ищешь?
— Тоже вроде.
— А почему он не помогает искать?
— У него свой способ. Он строит дом на той стороне улицы.
— Тот новый, который я видел?
— Металлообработка Маджуда и Карнсбика.
— Добротное здание. Большая редкость здесь. Но не понимаю, как это поможет в поиске ваших малышей.
— Он нашел кое-кого, кто поможет.
— Кого же?
Обычно Шай не «светила» свои карты, но что-то в этом человеке располагало к доверию.
— Мэр.
Он с присвистом втянул воздух.
— Да я бы скорее сунул гадюку себе в штаны, чем доверился этой женщине.
— Как по мне, она слишком скользкая.
— Меня учили не доверять людям, которые не называют своего настоящего имени.
— Да? Но ты мне своего не назвал.
— Думал обойтись, — вздохнул здоровяк. — Люди сразу относятся ко мне по-другому, когда узнают имя.
— Он смешное, что ли? Вроде Жопен, что ли?
— Это я почел бы за милость… От моего имени не смеются, как бы горько это ни звучало. Не поверишь, когда узнаешь, сколько усилий я сам для этого приложил. Годы труда! А теперь никакой возможности остаться незаметным. Я сам мастерски выковал звенья своих цепей.
— По-моему, все мы частенько занимаемся чем-то подобным.
— Очень даже возможно… — Он остановился и протянул ей руку. Пожатие большой теплой ладони заставило Шай вновь почувствовать себя ребенком. — Мое имя…
— Глама Золотой!
Здоровяк вздрогнул, повел плечами и медленно обернулся. Посреди улицы стоял молодой человек. Крупный, со шрамом на губе, в драной куртке. Он слегка пошатывался, поскольку, на взгляд Шай, пил давно и запойно. Возможно, накатил для храбрости, хотя в Кризе народ не искал особую причину, чтобы напиться. Бродяга указал на них трясущимся пальцем, вторая ладонь дрожала на рукояти большого ножа, висящего на поясе.
— Ты убил Медведя Стоклинга? — проорал он. — Ты, типа, выигрывал все поединки? — И плюнул в грязь под ноги северянину. — Выглядишь так себе.
— А я и есть так себе, — мягко ответил здоровяк.
Парень заморгал, ошеломленный новостью.
— Ладно… Я, мать твою, вызываю тебя, ублюдок!
— А если я не хочу?
Нахмурившись, парень оглядел людей у входов в дома, которые побросали все дела ради такого зрелища. Облизал губы, все еще не до конца уверенный в себе. Потом увидел Шай и предпринял еще одну попытку.
— А это что за сука? Твоя подстил…
— Не заставляй меня убивать тебя, мальчик. — Северянин говорил без угрозы, скорее с мольбой. Его глаза переполняла печаль.
Парень вздрогнул, побледнел, пальцы задрожали сильнее. Бутылка — хитрый кредитор. Она может ссудить вам немерено отваги, но потребовать возврата долга в самый неподходящий миг. Он шагнул назад и снова плюнул.
— Дело, мать его так, того не стоит.
— Точно не стоит.
Золотой внимательно следил за отступающим парнем, который вскоре развернулся и ускорил шаги. Несколько разочарованных вздохов, несколько пожатий плечами, и люди вернулись к обычной болтовне.
Шай сглотнула пересохшим ртом:
— Так ты — Глама Золотой?
Он медленно кивнул.
— Хотя я и не представляю, чего во мне нашли золотого в это время. — Потер ладонь о ладонь, продолжая наблюдать за нырнувшим в толпу пьяницей. Шай заметила, что пальцы северянина дрожат. — Дьявольская штука — известность. Просто дьявольская…
— Ты выступишь от лица Папаши Кольцо в предстоящем бое, да?
— Ну, типа того. Хотя, должен сказать, я очень надеюсь, что схватка не состоится. Я слышал, Мэр до сих пор не нашла бойца. — Прищурив светлые глаза, он повернулся к Шай. — А ты ничего не слышала?
— Нет, ничего, — ответила она, изо всех сил стараясь улыбаться, но безуспешно. — Совсем-совсем ничего.
Рассвет только-только вступал в свои права, ясный и холодный. Грязь покрылась корочкой льда. Лампы в домах по большей части потухли, догорели факелы, которые подсвечивали вывески, но небо сияло звездами. Сотни и сотни, сверкающие, как драгоценные камни, складывались в водовороты, течения и мерцающие созвездия. Темпл задрал голову и, открыв рот, поворачивался, поворачивался и поворачивался, пока не закружилась голова, наслаждаясь красотой небосвода. Как странно, что он не замечал его раньше. Может, потому, что не отрывал взгляда от земли?
— Ты веришь, что найдешь там ответ? — спросил Берми. Его дыхание, как и дыхание лошадей, поднималось облачками пара.
— Я не знаю, где искать ответ.
— Ты готов?
Темпл оглянулся и посмотрел на дом. Балки перекрытия, большая часть стропил, оконные лутки и ставни — скелет будущего здания — чернели на фоне освещенного звездами неба. Не далее чем прошлым утром Маджуд хвалил его за отличную работу, мол, даже Карнсбик сочтет деньги потраченными не зря. Ощутив прилив гордости, Темпл задумался: а когда в последний раз он испытывал подобное чувство? Но он почти всегда бросал дело на полпути. И с этим не поспоришь.
— Можешь ехать на вьючной лошади. До холмов всего день или два.
— Почему бы и нет? — За несколько сотен миль верхом на муле его задница приобрела твердость деревяшки.
Плотники в амфитеатре уже беспорядочно слонялись, начав утреннюю работу. На открытой стороне они возводили несколько рядов скамеек, чтобы принять как можно больше зрителей. Сквозь стойки, поперечины и укосины виднелись темные склоны холмов. Постройка делалась на тяп-ляп, криво, косо, из необструганных досок, кое-где Темпл разглядел стволы деревьев с торчащими ветками.
— Всего несколько недель до большой схватки.
— Жалко, что мы ее пропустим, — сказал Берми. — А теперь давай поспешим, большая часть парней уже далеко впереди.
Темпл засунул новенькую лопату под один из ремней вьючного седла, двигаясь все медленнее и медленнее, пока совсем не остановился. Вот уже пару дней он не видел Шай, хотя продолжал все время думать о долге. Он подумал — наверное, она продолжает упорные поиски. Можно только восхищаться человеком столь целеустремленным, невзирая на цену, невзирая на трудности. Особенно когда ты сам ничего не можешь довести до конца. Даже если очень хочешь.
Он размышлял мгновение, другое, стоя по щиколотки в полузамерзшей жиже, а потом шагнул к Берми и положил ладонь на плечо стирийца.
— Я не еду. Огромное спасибо за предложение, но у меня есть дело, которое я должен закончить. И долг, который нужно отдать.
— С каких пор ты заморачиваешься долгами?
— С этих самых, как я думаю.
Берми смотрел озадаченно, будто размышлял — не шутка ли это?
— Я могу тебя переубедить?
— Нет.
— Твое мнение всегда менялось от дуновения ветерка.
— Похоже, люди меняются.
— А твоя лопата?
— Возьми себе. Это подарок.
— Тут дело в женщине, да? — прищурился Берми.
— Да, но это не то, что ты подумал.
— А она-то что думает?
— Тоже не об этом, — фыркнул Темпл.
— Ладно, поглядим, — Берми запрыгнул в седло. — Ты еще пожалеешь, когда мы вернемся с самородками, здоровенными, как конские яблоки.
— Думаю, я пожалею даже раньше. Такова жизнь.
— Это точно! — Стириец, прощаясь, приподнял шляпу. — С этой сволочью не поспоришь!
Он пришпорил коня и порысил по главной улице. Грязь полетела из-под копыт прямо на подвыпивших старателей, не успевших убраться с дороги.
Темпл глубоко вздохнул. Трудно сказать, не начал ли он сожалеть прямо сейчас? Потом нахмурился. Один из пошатывающихся старателей — старик с бутылкой в руке и дорожками слез на щеках — выглядел знакомым.
— Иосиф Лестек? — Темпл поддернул штаны и перебрался через улицу. — Что случилось?
— Позор! — воскликнул актер, стуча себя в грудь. — Толпа… безвкусица… Мое выступление… освистали. Культурная феерия и… позор! — Он схватил Темпла за грудки. — Меня прогнали со сцены! Меня! Иосифа Лестека! Я владел театрами Мидерленда, как будто они были моими собственными! — Он вцепился в собственную рубаху, измаранную спереди. — Забросали дерьмом! И заменили на три девки с голыми сиськами! Под восторженные рукоплескания, должен заметить. Это все, что нужно зрителями в наше время? Сиськи?!
— Думаю, они всегда пользуются успехом…
— Все кончено! — взвыл Лестек в небо.
— Заткни пасть! — отозвался кто-то из окна.
— Давай, я отведу тебя к Камлингу, — сказал Темпл и взял актера под локоть.
— Камлинг?! — Старик вырвался, размахивая бутылкой. — Гребаный червяк! Сраный предатель! Он вышвырнул меня из своей гостиницы! Меня! Меня! Лестека! Но я отомщу ему!
— Не сомневаюсь.
— Он еще увидит! Они все увидят! Мое лучшее представление еще впереди!
— Они все увидят, но, думаю, лучше утром. Есть еще гостиницы…
— Я без гроша! Я продал фургон, спустил за бесценок реквизит, заложил костюмы! — Лестек рухнул в грязь на колени. — У меня остались лишь те тряпки, что на мне.
Темпл выдохнул пар и поднял глаза к звездному небу. Видимо, в этот раз он выбрал трудный путь. Странное дело, но мысль его обрадовала. Наклонившись, он помог старику подняться на ноги.
— В моей палатке хватит места на двоих, если ты сможешь терпеть мой храп.
— Я не заслуживаю такой доброты! — пошатнулся Лестек.
— Я тоже, — пожал плечами Темпл.
— Мальчик мой… — пробормотал актер, и его стошнило на рубаху Темпла.
Шай нахмурилась. Она была уверена, что Темпл сейчас взгромоздится на вьючную лошадь и уедет прочь, растоптав копытами ее детскую доверчивость и растворившись без вести. Но он всего лишь отдал старателю лопату и попрощался с ним. А потом потащил измазанного дерьмом старика к недостроенной кузнице Маджуда. Люди — загадка без ответа.
Теперь она часто не спала по ночам. Следила за улицей. Думала, вдруг увидит въезжающего Кантлисса, хотя понятия не имела, как он выглядит. Или надеялась ненароком повстречать Пита и Ро, но сомневалась, что сумеет узнать их. Но главным образом она размышляла. О брате и сестре, о Лэмбе, о предстоящем поединке. О лицах и событиях, которые начала забывать.
Джег с надвинутой на глаза шляпой повторял: «Драконица, Драконица…» Додд, удивленно смотревший на ее стрелу в своей груди. И тот служащий из банка, который обратился к ней так вежливо, будто видел перед собой важного посетителя, а не грабителя: «Чем могу вам помочь»? Дело закончилось тем, что она убила его ни за что ни про что. И та девчонка, которую повесили, перепутав с ней. Она покачивалась с петлей на шее, и открытые глаза будто говорили: почему я, а не ты? Но Шай не знала ответ даже приблизительно.
В эти неспешные, темные часы ее голова полнилась сомнениями, как дырявая шлюпка болотной водой, погружаясь и погружаясь, несмотря на безумное отчерпывание. Она представляла смерть Лэмба, как будто она уже настала, Пита и Ро, чьи кости белели где-то на равнине. Из-за этих мыслей она чувствовала себя предательницей, но как выгнать из головы мысль, которая там уже поселилась?
Здесь только смерть давала ответы на все вопросы. Только она могла положить конец спорам и разногласиям, задушить надежду и перечеркнуть планы. Лиф, сыновья Бакхорма, целая куча духолюдов там на равнинах. Люди в Кризе, погибшие в драках, или от горячки, или по глупой случайности, как тот пастух, которого лягнула в лоб кобыла его брата, или торговец башмаками, найденный утонувшим в сточной канаве. Смерть ходила среди них, а когда настанет пора, то придет к каждому.
По улице простучали копыта. Шай вытянула шею, разглядев мерцающие факелы и людей, жмущихся к зданиям, чтобы убраться с дороги дюжины проскакавших всадников. Глянула на Лэмба, который возвышался под одеялом весь в обрывках теней. На голове виднелось только ухо и большая отметина на нем. Зато хорошо слышалось глубокое ровное дыхание.
— Ты проснулся?
— Теперь да, — вздохнул он.
Приезжие осадили коней перед Игорным Храмом Мэра, отсветы факелов скользнули по их обветренным суровым лицам. Шай отвернулась. Ни Ро, ни Пита среди них не было. Как, впрочем, и Кантлисса.
— К Мэру прибыли еще головорезы.
— Слишком много вооруженных мужчин, — пробормотал Лэмб. — Не надо быть гадальщиком на рунах, чтобы понять — кровь близко.
Снова стучали копыта. Взрыв хохота и негромкий женский крик сменились стуком молотка от близкого амфитеатра — напоминание о приближающемся зрелище.
— А что делать, если Кантлисс не приедет? — проговорила она в темноте. — Как мы тогда найдем Пита и Ро?
Лэмб медленно сел, причесывая пальцем седые лохмы.
— Будем продолжать искать.
— А что, если… — Все время, пока Шай об этом думала, она не находила сил высказать вслух. До сих пор. — Вдруг они умерли?
— Мы будем искать, пока не удостоверимся окончательно.
— А что, если они погибли на равнинах и мы никогда не узнаем наверняка, так это или нет? Каждый минувший месяц увеличивает вероятность, что мы никогда ничего не узнаем. Все меньше надежд их разыскать, и все больше вероятность потерять навеки. — Голос ее сорвался на писк, но она ничего не могла с собой поделать. — Они могут быть где угодно, живые или мертвые. Как мы найдем двоих детей в этих пустошах, даже не нанесенных на карты? Когда нам придется оставить поиски? Когда мы сможем остановиться?
Он отбросил одеяло, сложил его и, передернувшись, сел на корточки, внимательно глядя в лицо Шай.
— Ты можешь остановиться в любой миг, когда захочешь. Ты и так зашла очень далеко по этому трудному пути — он долгий и тяжелый, а со временем станет еще длиннее и тяжелее. Я дал клятву твоей матери, и я сдержу ее. Потрачу столько времени, сколько потребуется. И пусть в мою дверь стучатся предложения получше… Но ты молода. Вся жизнь у тебя впереди. Никто не посмеет обвинить тебя, если ты остановишься.
— Я справлюсь, — Шай улыбнулась и смахнула слезы. — И ведь у меня нет другой жизни пока, верно?
— Ты — моя опора, — сказал Лэмб, отбрасывая одеяло с ее постели. — Дочь или нет, не важно.
— Наверное, я просто очень устала.
— А кто бы не устал?
— Все, чего я хочу, это вернуть их назад, — прошептала она, скользнув под одеяло.
— И мы вернем их, — северянин заботливо укрыл ее и опустил на плечо тяжелую ладонь. Шай в этот миг почти верила ему. — А теперь поспи немного…
В комнате царила темнота, за исключением робкого рассвета, проглянувшего между занавесками и окрасившего в серый цвет одеяло Лэмба.
— Ты в самом деле намерен драться с этим Гламой Золотым? — спросила она после недолгого молчания. — Он кажется неплохим человеком.
Лэмб не отвечал очень долго. Шай даже подумала, что он уснул.
— К своему стыду, должен признаться, — проговорил он наконец. — Я убивал лучших, чем он, людей по более мелочным причинам.
Вообще-то, Темпл не мог не признать, он был человеком, который не соответствовал его же собственным высоким требованиям. Да и низким тоже. Он принимал участие в мириадах начинаний, большинства из которых приличный человек постыдился бы. В итоге из-за смеси разочарования, нетерпения и увлечения новыми идеями он не мог припомнить хоть какое-то дело, доведенное до конца, не брошенное на полпути или потерпевшее полный крах.
Вот поэтому лавка Маджуда, приближающаяся к завершению, стала для него приятной неожиданностью.
Один из сулджиков, что путешествовал с Братством через равнины, оказался мастером-кровельщиком. Лэмб приложил свои девять пальцев к каменной кладке и показал отличное умение. Позже появились Бакхормы всей семьей, распилили бревна на доски и обшили стены. Даже лорд Ингелстед на время перестал просаживать деньги в карты и дал совет, что касается покраски. Плохой совет, но ведь это не главное.
Темпл вышел на улицу, придирчиво оглядывая фасад почти законченного здания — не хватало лишь перил и стекол в окнах, — и не сумел сдержать улыбку до ушей, самую радостную и довольную за последнее время. И чуть не свалился от приятельского хлопка по плечу.
Обернувшись, он ожидал увидеть холодное лицо Шай, явившуюся напомнить, что долг давно не погашался, и остолбенел.
За его спиной стоял мужчина. Невысокий, но широкоплечий. Лицо его обрамляли рыжие бакенбарды. Через толстые стекла очков глаза его казались маленькими, а улыбка по сравнению с ними выглядела огромной. На нем отлично сидела пошитая по мерке одежда, но руки покрывали отметины от тяжелой работы.
— А я и не надеялся увидеть столь великолепное творение плотницкого искусства в этой глуши! — Он презрительно кивнул в сторону деревянных сидений, беспорядочно окруживших амфитеатр. — Разве что-то другое можно увидеть в здешней разрухе? — Схватив Темпла за руку, он указал на лавку Маджуда. — Это прекрасный пример воплощения в жизнь плотницкого ремесла! Строгие линии, тщательная работа, смелое смешение различных стилей, которое прекрасно подчеркивает присутствие здесь авантюристов из множества стран и народов, которые осваивают целину. И все это от моего имени! Я поражен, сударь!
— Вас… зовут…
— Точно! — он ткнул пальцем в вывеску над парадным входом. — Я — Хонриг Карнсбик, ценнейшая часть общества «Маджуд и Карнсбик». — Он обхватил Темпла и расцеловал его в обе щеки, потом выудил из жилетного кармана монету. — Это небольшая прибавка к вашей оплате. Щедрость всегда приносит плоды, как я утверждаю!
— Вы утверждаете? — Темпл глянул на серебряную монету в пять марок.
— Утверждаю! Не всегда деньгами, не всегда сразу, но очень часто приносит плоды добра и дружбы, которые, в конечном счете, дороже любых денег.
— Дороже денег? Я хочу сказать, вы так считаете?
— Именно так! А где мой партнер, Маджуд? Где этот старый скряга с сердцем, вытесанным из скалы?
— Не думаю, что он ждал вашего приезда…
— Я тоже не ждал! Но как мне было оставаться в Адуе в то время, как… все это… — Он широко раскинул руки, будто желая обхватить суетливый, шумный и вонючий Криз. — Все это живет без меня! Кроме того, у меня появилась увлекательнейшая новая идея, которую я просто обязан обсудить с ним. В наше время пар служит…
— Что?
— Все техническое сообщество взволновано после демонстрации новой поршневой машины Скигбарда, приводимой в действие сжиганием угля.
— Чем? Что?
Карнсбик поднял очки на лоб и окинул взглядом холмы за городской чертой.
— Первые пробы минералов оказались весьма обнадеживающими. Я подозреваю, мальчик мой, что золото в этих горах черное! Черное, как… — Он замер, уставившись на крыльцо дома. — Нет… Не может быть… — Опустил вниз очки и открыл рот. — Знаменитый Иосиф Лестек?
Закутанный в одеяло, с многодневной седой щетиной на щеках актер озадаченно моргал в дверях.
— Ну… да…
— Многоуважаемый сударь! — Карнсбик взбежал по ступеням, напугав одного из сыновей Бакхорма так, что тот уронил молоток, схватил Лестека за руку и затряс напористее, чем справилась бы любая паровая машина. — Для меня честь познакомиться с вами! Великая честь! Я наслаждался вашим Байазом на одном из спектаклей в Адуе! Подлинное восхищение!
— Вы слишком добры ко мне, — бормотал актер, в то время как неистово обходительный партнер Маджуда заталкивал его в лавку. — Хотя я уверен, что мое лучшее представление еще впереди…
Темпл смотрел им вслед. Карнсбик оказался вовсе не таким, как ожидалось. Но ведь так часто бывает в жизни. Он вновь задумался, с чувством удовлетворения рассматривая стройку, и опять чуть не упал от удара по плечу. Серьезно разозлившись, он повернулся к Шай:
— Да получишь ты свои деньги, кровососка!
На это раз позади него оказался уродливый парень с маленьким личиком и огромным лысым черепом.
— Мэр… хочет… тебя… видеть… — протянул он нараспев, будто слова плохо заученной роли.
Темпл мысленно перебрал все причины, по которым кто-то из обладающих здесь властью хотел бы его смерти.
— Ты уверен, что меня? — Посыльный кивнул. Темпл проглотил комок в горле. — А она сказала зачем?
— Не говорила. Не спрашивал.
— А если я не захочу пойти?
Крохотное личико сморщилось от непосильного умственного усилия.
— Отказ… не обсуждался…
Быстро посмотрев по сторонам, Темпл убедился, что ни от кого из людей поблизости помощи он не получит. А кроме всего прочего, Мэр была в числе людей, чьи распоряжения здесь принято выполнять. Если она захотела с ним повидаться, то добьется своего любым способом. Он беспомощно передернул плечами, как лист под порывами ветра, и доверился Богу. Последнее время Он не подводил.
Мэр пристально глядела через разделяющий их стол. Довольно долго тянулась глубокомысленная тишина. Люди с завышенной самооценкой обычно наслаждаются, когда предстают перед другими в подобном образе, мысленно внимая лестным отзывам, которыми должны осыпать их восхищенные зрители. Но Темпл воспринимал молчание, как пытку. В ее оценивающем взгляде он видел собственное разочарование от осознания своей никчемности и вертелся на стуле, страстно желая, чтобы испытание прекратилось.
— Я чрезвычайно польщен любезным приглашением, ваше мэр… ство… — выдавил он, обессилев окончательно. — Но…
— Зачем ты здесь?
Старик под окном, который до сего мгновения ничем не выдавал своего присутствия, издал дребезжащий смешок.
— Иувин и брат его Бедеш обсуждали этот вопрос семь лет и чем больше спорили, тем дальше уходили от ответа. Я — Захариус, — он подался вперед, протягивая ладонь с узловатыми кривыми пальцами и черными полумесяцами грязи под ногтями.
— Как Мага? — спросил Темпл, осторожно пожимая руку.
— Именно. — Старик вцепился в его ладонь, потрогал мозоль на указательном пальце, которая сохранялась, несмотря на то, что Темпл не держал перо уже много недель. — Грамотей, — сказал Захариус, и кучка голубей на подоконнике внезапно пришла в ярость, хлопая крыльями и бросаясь друг на друга.
— Я владею многими ремеслами. — Темплу удалось вырвать пальцы из удивительно цепкой ладони старика. — Я обучался истории, богословию и законам в Великом Храме Дагоски у Хаддиша Кадии. — Услышав это имя, Мэр резко вскинула голову. — Вы его знали?
— Целую жизнь тому назад. Я восхищалась этим человеком. Он всегда провозглашал и делал одно и то же. Делал то, что считал правильным, независимо от того, насколько было тяжело.
— Я — полная его противоположность, — вздохнул Темпл.
— Различные цели требуют приложения различных талантов, — подчеркнула Мэр. — У тебя есть опыт в составлении соглашений?
— Так получилось, что я составлял договор о мирном соглашении и перенесении границы. Раз или два, когда жил в Стирии. — Он принял участие в позорном и совершенно незаконном захвате чужой земли, но честность — удел плотников и священников, а никак не законников.
— Я хочу, чтобы ты подготовил соглашение для меня, — заявила Мэр. — Такое, чтобы Криз и часть Дальней Страны вокруг него перешли бы под управление и защиту Империи.
— Старой Империи? Но большинство переселенцев родом из Союза. Мне кажется, разумнее было бы…
— Только не в Союз!
— Понимаю. Не хочу нарываться на неприятности… Последнее время я ввязываюсь в них слишком часто. Но мне кажется, что единственный закон, который уважают здесь, это тот, у которого острие на конце.
— Сейчас да, вполне возможно, — Мэр не отрывалась от окна, изучая толпу, роящуюся внизу. — Но золото иссякнет, старатели уедут прочь. Пушные звери разбегутся — уедут прочь трапперы. За ними игроки, разбойники, шлюхи… И кто же останется? Такие, как твой друг Бакхорм, который построил дом и разводит коров в дне пути от города. Или твой друг Маджуд, о чью чудесную лавку и кузницу при ней ты мозолил руки несколько минувших недель. Люди, которые выращивают товары, изготавливают товары, продают товары. — Возвращаясь к столу, она грациозно подхватила бутылку и стакан. — Эти люди уважают законы. Может, они не любят законников, но принимают их как неизбежное зло.
Она плеснула в стакан, но Темпл отказался.
— У нас со спиртным были долгие и болезненные беседы, и мы пришли к мнению, что согласие между нами невозможно.
— Мы с выпивкой тоже не слишком дружим. — Она пожала плечами и отставила бутылку. — Но продолжим обсуждение.
— Я подготовил черновик. — Захариус порылся в складках плаща, повеяв запахом гнилого лука, и вытащил папку бумажек, разных по размеру и исчерканных самым неразборчивым почерком, какой Темпл видел. — Вот тут я выделил основные вопросы. В идеале — статус анклава, наполовину автономии, под протекторатом Империи с выплатой номинальных налогов в метрополию. Есть прецедент. Город Колкиса обладает похожим статусом. Этот, как его… Ну, как эта штука называется? Ну, вы знаете… — Он зажмурился и хлопнул себя по лбу, как будто мог выбить ответ.
— А у вас есть опыт в обращении с законом, — оценил Темпл, полистав бумаги.
— С Имперским законом, — отмахнулся старик измазанной соусом рукой. — И причем, весьма старым. Но соглашение должно учитывать законодательство Союза, а также местные традиции.
— Приложу все усилия. Но договор ничего не значит, пока его не подпишут представитель местного населения и… Ну, я полагаю, император должен подписать тоже.
— Имперский легат обладает частью полномочий императора.
— У вас кто-то есть на примете?
Мэр и Захариус переглянулись.
— Говорят, легионы легата Сармиса всего в четырех неделях пути отсюда.
— Насколько я понимаю, легат Сармис не совсем тот человек, которого уместно приглашать. А его легионы — тем более.
— Уже речь не идет о выборе, — Мэр обреченно пожала плечами. — Папаша Кольцо желает привести Криз в Союз. Насколько мне известно, переговоры зашли довольно далеко. Но я не позволю им завершиться.
— Понимаю, — кивнул Темпл.
Их противостояние перешло на межгосударственный уровень и на этом, похоже, не остановится. Но разгорающиеся споры кормят и поят законников. Темпл вдруг признался себе, что испытывает определенную тягу вновь заняться ремеслом стряпчего. Если бы это не было так похоже на легкий путь.
— Сколько времени тебе понадобится, чтобы подготовить документ? — спросила Мэр.
— Несколько дней. Но я должен завершить лавку Маджуда…
— Займись моим делом в первую очередь. Плата составит двести марок.
— Две… сотни?
— Достаточно?
Нет, это точно легкий способ. Темпл откашлялся, и все равно голос оставался охрипшим.
— Вполне достаточно, но… Вначале я закончу стройку. — Удивление от собственного упрямства оказалось сильнее, чем от щедрости Мэра.
— Ты — человек, который любит все доводить до конца, — одобрительно кивнул Захариус.
— Совсем наоборот, — только и смог улыбнуться Темпл. — Но мне всегда хотелось им стать.
Они собрались почти все. Былое Братство воссоединилось вновь. Конечно, кроме Лифа и остальных, кто остался лежать в земле там, на равнинах, плоских и пустых. Но остальные пришли. Смеялись, хлопали друг дружку по плечам, врали напропалую о своих успехах. Вспоминали кое-какие события из их путешествия, невольно окрашивая в розовые тона. Многие отмечали, в каком прекрасном здании теперь размещена компания «Маджуд и Карнсбик». Наверное, Шай тоже следовало обмениваться шутками, чтобы не отстать от остальных. Ведь как давно она в последний раз развлекалась по-настоящему? Но она всегда замечала, что предстоящую вечеринку легче ждать и обсуждать, чем участвовать в ней.
Даб Свит горько жаловался на старателей, которых водил в холмы. Они умудрились «кинуть» его раньше, чем он «кинул» их. Кричащая Скала кивала и неодобрительно ворчала, когда он ошибался в рассказе. Иосиф Лестек пытался охмурить одну из шлюх историями из расцвета его известности. А она невинно интересовалась, было ли это до постройки амфитеатра, возраст которого насчитывал самое малое тысячу лет.
Савиан с Лэмбом переговаривались в углу, как будто дружили с раннего детства. Хеджес уединился в другом, не расставаясь с бутылкой. Бакхорм с женой прихватили весь свой выводок, который теперь путался в ногах у гостей. Ну, понятное дело, за исключением тех, кто погиб в диких краях.
Шай вздохнула и помянула глотком Лифа и прочих, кого теперь с ними не было. Наверное, в обществе мертвых она чувствовала бы себя более уместно.
— И я пас стадо, плетясь в хвосте у этих людей!
Она повернулась к двери и застыла от неожиданности. Там стоял более успешный брат-близнец Темпла — в новенькой черной одежде, вычищенный, словно принц, с коротко подстриженной пропыленной бородой. У него откуда-то взялась новая шляпа, а в придачу к ней новые манеры, которые подходили больше хозяину дома, чем строителю.
Шай почувствовала укол разочарования, и не столько от того, что увидела его таким новым и необычным, а от того, что поняла — хотела она увидеть прежнего.
— Темпл! — раздались веселые голоса.
Народ столпился, чтобы поздороваться с ним.
— Кто бы мог подумать, что такого плотника можно выловить из реки?! — восклицал Карнсбик, обнимая его за плечи, словно знал всю жизнь.
— В самом деле, удачная находка! — поддакнул Маджуд, как если бы сам выловил Темпла из реки, а потом ссудил деньги, а Шай в то время была где-то в дюжине миль.
Она провела языком по зубам, размышляя, как же трудно в этом мире получить заслуженную благодарность. Хотела плюнуть, но, увидев заранее осуждающий взгляд Лулайн Бакхорм, проглотила слюну.
Наверное, она должна радоваться, что спасла утопающего и подтолкнула его к лучшей жизни, несмотря на прямо противоположное мнение окружающих. Хоть в колокола звони! Но вместо того испытывала мерзкое чувство, будто ее тайна стала достоянием общественности, а потом сообразила, что размышляет, кто же мог ее разболтать, и ощутила досаду, которая перешла в злость на саму себя за детские обиды. Поэтому Шай отвернулась лицом к стене и отхлебнула из бутылки. Бутылка, черт побери, не изменит тебе никогда! Она всегда разочаровывает тебя одинаково.
— Шай?
Она натянула маску удивления, будто увидела его только сейчас.
— О! Если это не всеми любимый утопленник, то, должно быть, величайший зодчий собственной персоной.
— Он самый, — сказал Темпл, приподнимая новенькую шляпу.
— Выпьешь? — Она протянула бутылку.
— Мне не стоит пить.
— Слишком хорош, чтобы пить со мной?
— Недостаточно хорош. Я никогда не могу остановиться на полпути.
— На полпути куда?
— Лицом в блевотине. Так у меня обычно заканчивается.
— А ты отпей, а я тебя поймаю, если вздумаешь падать.
— Похоже, не в первый раз. — Он поднес горлышко к губам и скривился, будто получил сапогом промеж ног. — Боже! Из чего это гонят?!
— Я думаю, это один из тех вопросов, на которые лучше не знать ответа. Как и на тот, сколько стоит твой наряд.
— Я торговался изо всех сил, — он постучал себя в грудь, стараясь вернуть голос. — Ты бы гордилась мной.
— Гордость мне не к лицу, — фыркнула Шай. — По-любому, думаю, дороговато для человека, который в долгах по уши.
— В долгах, говоришь?
Вот это была привычная тема, по крайней мере.
— В последний раз, когда мы обсуждали твой долг…
— Сорок три марки?
С глазами, лучащимися торжеством, он протянул вперед палец, с которого, тихонько покачиваясь, свисал кошелек.
Шай моргнула, а потом схватила кошелек и порывисто раскрыла его. Внутри оказалась куча монет самой разной чеканки, из тех, что имели хождение в Кризе, но по большей части серебряные. На глазок — около шестидесяти марок.
— Ты принялся за воровство?
— Еще хуже. За законы. Я добавил еще десять марок сверху в благодарность за помощь. В конце концов, ты спасла мне жизнь.
Она понимала, что должна улыбнуться, но почему-то, наоборот, скривилась.
— Ты уверен, что твоя жизнь стоит столько?
— Для меня, да. А ты думала, что я никогда не заплачу.
— Я думала, что ты при первой же возможности выскользнешь и удерешь ночью. Или раньше умрешь.
— Об этом я тоже подумывал, — вскинул брови Темпл. — Похоже, я удивил нас обоих. Надеюсь, что приятно.
— Конечно, — соврала она, пряча кошелек.
— А ты не собираешься пересчитать?
— Я тебе доверяю.
— Да? — Он выглядел взаправду удивленным ее словами, как и она тем, что произнесла их.
— Если там обнаружится недостача, я всегда смогу выследить тебя и убить.
— Хорошо осознавать, что о тебе помнят.
Они постояли, помолчали, прислонившись к стене и озирая комнату, полную веселой болтовни их друзей. Шай скосила глаза и обнаружила, что Темпл глядит на нее, словно проверяет — смотрит она на него или нет? Она притворилась, что решила понаблюдать за Хеджесом. Внезапно она почувствовала стеснение, что Темпл стоит так близко. Как будто после погашения долга исчезло что-то, что связывало их.
— Это здание — отличная работа! — Ничего лучшего не пришло ей в голову для разговора даже после размышлений.
— Отличная работа, и выплаченный долг. Кое-кто из моих знакомых не узнал бы меня.
— Я не уверена, что узнаю тебя.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю.
Снова повисло молчание. А в комнате становилось все жарче и жарче от собравшихся людей. И лицо Шай разгорелось тоже. Она передала Темплу бутылку. Тот не отказался, отхлебнул хороший глоток и вернул. Она тоже отпила.
— И о чем нам теперь говорить, когда ты больше не должен?
— О том же, о чем и все, я полагаю.
— А о чем они говорят?
Темпл, прищурившись, оглядел комнату.
— Кажется, обсуждение качества моей работы имеет успех…
— Еще немножко, и гордыня переполнит тебя настолько, что подломятся ноги.
— Многие говорят о грядущем бое…
— Я достаточно о нем наслышана.
— Ну, всегда остается погода.
— Я тут недавно заметила — на главной улице очень грязно.
— А я слышал, скоро станет еще грязнее.
Он усмехнулся уголком рта, и Шай улыбнулась в ответ. В конце концов, расстояние между ними не стало больше.
— Может, скажешь пару слов для начала? — Когда перед Шай возник откуда ни возьмись Карнсбик, она поняла, что уже слегка перебрала.
— Слов о чем? — спросила она.
— Прости, моя дорогая, но я обратился к этому господину. Ты удивлена?
— Не уверена, что меня поразило больше: что я — «дорогая» или что он — «господин».
— Настаиваю на обоих определениях, — сказал изобретатель, хотя Шай не до конца поняла, что же он имел в виду. — И кто, как не бывший духовный наставник бывшего Братства, зодчий и главный плотник этого великолепного здания, должен обратиться к нашему небольшому собранию по случаю завершения строительства?
Темпл поднял ладони, признавая полную капитуляцию, пока Карнсбик выталкивал его на середину. А Шай еще отпила из горлышка. Так она меньше злилась.
Похоже, между этими двумя событиями имелась связь.
— Мой старый учитель обычно говорил, что человек познается по его друзьям! — обратился Темпл к собравшимся. — И оказывается, что я — вовсе не такое дерьмо, как сам о себе думал.
— Не такое! Не такое! — раздались крики, перемежаемые взрывами хохота.
— Еще совсем недавно я не знал ни одного человека, которого мог бы назвать порядочным. Теперь могу наполнить ими комнату, которую сам построил. Я часто задавался вопросом: зачем люди едут сюда, в эту заброшенную задницу мира? Наконец я нашел ответ. Они хотят стать частью чего-то нового. Жить в новой стране. Стать новыми людьми. Я могу умереть на равнинах, и вряд ли кто-то оплакивал бы меня. Но Братство приняло меня и дало мне еще одну попытку, которую я едва заслуживал. Не многие рвались принять участие в моей судьбе, но… нашелся один человек. Мой старый учитель обычно говорил — праведник узнается по тому, что он дает взаймы тем, кто не может вернуть. Сомневаюсь, что любой, кому довелось с ней торговаться, согласится со мной, но я всегда числил Шай Соут среди праведных людей.
По толпе пробежал одобрительный шепот, несколько человек подняли стаканы, а Корлин хлопнула Шай, которая выглядела довольно кисло, по спине.
— Мой старый учитель обычно говорил: лучшее деяние — постройка нового дома. Он дает что-то тем, кто будет жить в нем, тем, кто заходит в гости, даже тем, кто просто проходит мимо. Я редко прилагал усилия за свою жизнь, но постарался, чтобы это здание получилось хорошим. Будем надеяться, что оно простоит дольше, чем многие из соседних. И возможно, Бог дарует ему свою милость, как даровал ее мне, когда я упал в реку, и это принесет счастье и богатство его обитателям.
— Всем выпивка за мой счет! — проревел Карнсбик.
Жалобные стенания Маджуда затерялись во всеобщем топоте, когда люди бросились к столу, где стояли бутылки.
— За главного плотника! — Изобретатель сунул стакан в руку Темпла и, улыбаясь до ушей, щедро налил.
Темпл не сумел отказаться. Пускай у него и бутылки постоянные разногласия, но если она его прощает, почему он не может сделать ответный шаг? Разве всепрощение не угодно Богу? Выпивке его не одолеть.
Поэтому он не отказался и от второго стакана.
— Отличный дом, парень, я всегда знал, что у тебя есть скрытые таланты. — Подошел Даб Свит и налил третий. — Какой смысл от таланта, если его скрывать?
— Вот именно, — согласился Темпл, пропуская четвертый.
Быть может, он еще не называл бы содержимое вкусным, но больше не считал, что глотает раскаленный моток проволочных обрезков. Никто не может напиться с четырех стаканов.
Бакхорм вытащил откуда-то скрипку и наяривал веселую мелодию. Кричащая Скала за его спиной жестоко избивала барабан. Начались танцы. Ну, или, по крайней мере, добросовестные прыжки и топот под музыку, хотя и не совсем с нею в лад. Великодушный судья мог назвать это танцами, а в Темпле с каждым новым выпитым стаканом все сильнее и сильнее утверждался добрый судья. Настолько, что когда Лулайн Бакхорм положила ему на плечи маленькие, но сильные руки, он не возражал и устроил серьезное испытание половицам, которые с великим тщанием сам прибивал несколько дней тому назад.
Шум и жара в комнате росли на глазах, вокруг кружились смеющиеся, блестящие от пота лица, но, черт побери, он веселился так, как не веселился уже очень давно. В такую ночь он вступил в Роту Щедрой Руки, полагая, что судьба наемника — это дружба с настоящими людьми, которые плечом к плечу встречают опасности и смеются в лицо врагам, а вовсе не грабят, режут и насилуют в свое удовольствие. Лестек попытался добавить к музыке свое пение, но раскашлялся, и его вывели на свежий воздух. Темплу показалось, что он видел Мэра, которая неторопливо беседовала с Лэмбом под пристальным взглядом телохранителей-головорезов. Потом он танцевал с одной из шлюх, нахваливая ее изысканный наряд, хотя платье ее было откровенно вызывающим и вульгарным, но она все равно ничего не слышала и громко переспрашивала. Потом он оказался в паре с одним из кузенов Джентили и хвалил его наряд, измазанный грязью из шурфа и смердящий, словно свежеразрытая могила, но старикашка расплылся от удовольствия. Мимо величественно проплыла Корлин, танцующая с Кричащей Скалой, обе выглядели серьезными, как судьи, и обе пытались вести. Темпл чуть язык не проглотил от несоответствия этой парочки. Вдруг он оказался лицом к лицу с Шай. Они старались изо всех сил и вполне преуспели, несмотря на наполовину полный стакан в его руке и наполовину пустую бутылку в ее.
— Никогда бы не подумала, что ты танцуешь! — прокричал Темпл ей на ухо. — Ты такая суровая.
— Думала то же самое о тебе, — горячее дыхание коснулось его щеки. — Ты такая размазня.
— Ты полностью права. Моя жена говорила то же.
— Ты женат? — на миг Шай напряглась.
— Был женат. Имел дочь. Они умерли. Давным-давно, как теперь представляется. Но иногда кажется, что не так и давно.
Она сделала глоток, косо глядя поверх горлышка бутылки. И что-то в ее глазах заставило горло Темпла сжаться. Он наклонился, чтобы сказать что-то, но тут Шай схватила его за голову и яростно поцеловала. Если бы у него имелось время, то Темпл сообразил бы, что она не создана для нежных поцелуев, но пока он размышлял, ответить на поцелуй или отодвинуться и чего вообще ему хотелось бы больше, она отпустила его и умчалась танцевать с Маджудом, оставив зодчего лицом к лицу с Корлин.
— Если рассчитываешь получить еще один от меня, то советую подумать еще раз, — проворчала та.
Темпл прислонился к стене. Голова кружилась, пот заливал глаза, а сердце бешено колотилось. Словно приступ лихорадки. Странно, что может натворить обмен малой толикой слюны. Ну, наряду с несколькими стаканами спиртного после десяти лет трезвости. Он задумчиво посмотрел в свой стакан, размышляя — не треснуть ли его о стену. Но потом пожалел добро и опрокинул в себя.
— Ты в порядке?
— Она меня поцеловала, — пробормотал он.
— Шай?
Темпл кивнул и только потом осознал, что беседует с Лэмбом и что, вполне возможно, болтать языком — не самый умный поступок в жизни. Но здоровенный северянин просто улыбнулся.
— Ну, как раз этому я удивлен меньше всего. Все Братство видело, что к тому дело идет. Взгляды, мелочные придирки, споры. Самый что ни на есть обычный случай.
— Так почему никто не сказал?
— Да некоторые только об этом и говорили.
— Я имею в виду, мне не сказал.
— Что касается меня, то я поспорил с Савианом, когда же это случится. Он утверждал, что гораздо раньше, но я победил. А он довольно забавный ублюдок, Савиан этот.
— Он… что? — Темпл не знал теперь, что же его больше потрясло — поцелуй Шай или что Савиана кто-то может счесть забавным. — Жаль, что я оказался настолько предсказуемым.
— Люди обычно ищут привычный выход из положения. Требуется закалка игрока, чтобы бросить вызов обыденности.
— Значит, у меня ее и в помине нет?
Лэмб слегка пожал плечами, будто услышал вопрос, не нуждающийся в ответе. Приподнял потертую шляпу.
— Ты куда? — удивился Темпл.
— А что, я не имею права развлечься по-своему? — Он опустил ладонь на плечо Темпла. Дружескую, отеческую ладонь, но устрашающе тяжелую. — Будь с ней осторожнее. Она не такая суровая, как кажется.
— А я? Я даже не кажусь суровым.
— Это верно. Если Шай пырнет тебя ножом, я не стану ломать ей ноги.
К тому времени, когда Темпл решил, что понял шутку, Лэмб уже ушел. Даб Свит, завладев скрипкой, забрался на стол и принялся топать с такой силой, что тарелки прыгали, при этом пилил струны, словно они затянулись вокруг шеи его любимой и оставались считаные мгновения, чтобы ее спасти.
— Я думала — мы танцевали!
Щеки Шай раскраснелись, глубокие и темные глаза сияли. По какой-то причине, до сути которой Темпл не собирался докапываться, поскольку тогда запутался бы окончательно, она ему очень нравилась. Да в гробу он всех видал! Темпл выплеснул выпивку резким и мужественным движением запястья, но оказалось, что стакан и так пуст. Тогда он попытался вырвать бутылку из пальцев Шай, но она перехватила его руку, и они кинулись в гущу топочущих тел.
Прошло много времени с той поры, как Шай последний раз напивалась всерьез, но сноровка вернулась очень быстро. Ставить одну ногу перед другой оказалось довольно сложной задачей, для решения которой она предельно сосредоточилась и не отрывала взгляд от земли. В гостинице горел слишком яркий свет. Камлинг что-то бормотал о правилах, предусмотренных для гостей, но она рассмеялась ему в лицо и ответила, что в его сраном заведении шлюх всегда больше, чем гостей. Темпл смеялся вместе с ней, забрызгав бороду слюной. Поднимаясь следом за ней по лестнице, он схватил Шай за задницу, что сперва рассмешило ее, а потом разозлило. Она стукнула его и едва не сбила с ног, но в последний миг успела схватить за рубаху и не дала сломать шею на ступеньках. Попросила прощения за рукоприкладство, но он ответил, что это чепуха, и начал целовать ее. Его губы на вкус были, как выпивка, но Шай не нашла, что это плохо.
— А разве Лэмб не здесь?
— Сегодня он останется у Мэра.
К тому времени все вокруг вертелось, как в гребаном Аду. Она искала ключ по своим карманам, потом по его карманам. После они привалились к стене и снова целовались. Шай чувствовала, что кроме его языка и дыхания у нее полон рот собственных волос. Дверь открылась, и они ввалились внутрь, упав на едва освещенные половицы. Шай забралась сверху, рыча и ощущая жгучую отрыжку, но сглотнула ее — на вкус она ничем не отличалась от пойла на вечеринке. Темпл не собирался возмущаться или, скорее всего, даже не заметил. Он был слишком увлечен пуговицами на ее рубашке, работая так сосредоточенно, как если бы они не превосходили по размерам булавочную головку.
Шай заметила, что дверь до сих пор открыта, и толкнула ее, но неверно оценила расстояние и лишь отбила кусок штукатурки. Почему-то это ее развеселило. Смеясь, она закрыла дверь со второго удара, а к тому времени Темпл справился с рубашкой и начался целовать ей грудь. Было немного щекотно. Собственное тело казалось ей слишком бледным и незнакомым. Шай задумалась, а когда она последний раз занималась чем-то подобным, сообразив, что очень-очень давно. Вдруг Темпл остановился, только глаза поблескивали в полутьме.
— Мы правильно поступаем? — спросил он так серьезно и вместе с тем комично, что Шай едва сдержалась, чтобы не расхохотаться.
— Откуда я знаю, мать моя женщина?! Снимай штаны!
Извиваясь, она попыталась освободиться от собственных штанов, но поняла, что поспешила и не сняла сперва сапоги. А теперь уже стало поздно. Она рычала и дрыгала ногой, пояс метался, будто змея, ножны соскочили с него и с грохотом ударились о стену, но в конце концов ей удалось сбросить один сапог и стянуть одну штанину, на чем она и успокоилась.
Скорее раздевшись, чем нет, они забрались на кровать, перепутались руками и ногами, разгораясь и извиваясь от удовольствия. Темпл запустил ладонь ей между ног, Шай подалась навстречу. Меньше хихиканья и больше хриплого дыхания. Яркие точки кружились под опущенными веками. Она поняла, что сейчас свалится с кровати, если не откроет глаза, но стало только хуже — комната летела по кругу. Дыхание становилось все громче, впрочем, как и биение сердца, теплая кожа прикасалась к теплой коже, а пружины старого матраца скрипели и жаловались, но всем было на них начхать.
Смутные воспоминания о брате и сестре, о качающемся Галли, о Лэмбе и будущем бое пытались пробиться откуда-то извне, но она разогнала их, словно дым, и закружилась вместе с непоседливым потолком.
В конце концов, когда у нее последний раз было хоть какое-то развлечение?
— О-о-о… — простонал Темпл. — Только не это…
Он повторил стон, жалобный, как у грешника в Преисподней, который столкнулся с вечными муками, и горько сожалел о жизни, впустую разменянной на потворство греху.
— Боже, помоги мне…
Но, очевидно, Бог сам решал, кому помогать, и Темпл никак не мог повлиять на его решение. Уж после минувшей бурной ночи точно.
Боль причиняло все. Одеяло на голых ногах. Муха, несмело гудевшая под потолком. Солнце, которое, крадучись, выглядывало из-за края занавески. Звуки жизни Криза и смерти Криза за нею. Теперь он вспомнил, почему бросил пить. Вот чего не мог вспомнить — откуда взялась решимость начать все сначала.
Вздрогнув от резкого булькающего звука, который, оказалось, и разбудил его, Темпл сумел чуть-чуть приподнять голову и увидел Шай, стоявшую на четвереньках над ночным горшком. Полностью голая, за исключением одного сапога и обмотавшихся вокруг лодыжки штанов, она блевала, судорожно напрягаясь, отчего ребра натягивали кожу на боках. Луч света из окна падал ей на спину, ярко освещая лопатку с большим шрамом, похожим на перевернутую букву.
Она повернулась, уставила на Темпла глаза, обведенные темными кругами, и вытерла «нитку» слюны с уголка рта.
— Еще поцелуй?
Звук, который он издал, — смесь отрыжки, смеха и стона, Темпл не смог бы повторить и после года старательных упражнений. Да и зачем бы ему это понадобилось?
— Надо бы глотнуть свежего воздуха, — сказала Шай, подтягивая штаны.
Застегнуть ремень она не потрудилась, и штаны сползли, обнажая ягодицы, когда она шагнула к окну.
— Только не это… — взвыл Темпл, но не сумел остановить ее.
Да и как это сделать, если не в силах пошевелиться. Шай отдернула занавески и распахнула окно, в то время как он безуспешно пытался спасти глаза от слепящего света.
Ругаясь, на чем свет стоит, Шай принялась что-то искать под соседней кроватью. Темпл едва поверил своим глазам, когда она вынырнула с бутылкой, заполненной на четверть. Вытащив пробку зубами и усевшись, она собиралась с духом, как пловец, собирающийся прыгнуть в ледяную воду.
— Ты же не хочешь…
Запрокинув голову, она глотнула, вытерла губы тыльной стороной ладони, напрягла мускулы живота, отрыгнула, скривилась, передернулась и протянула бутылку Темплу:
— Будешь?
— О, Боже… Нет. — Его замутило только от одного вида выпивки.
— Единственный способ полечиться…
— Лечить рану от кинжала новым ударом?
— Когда начинается поножовщина, трудно остановиться.
Она накинула рубашку на шрам, застегнула несколько пуговиц, но ошиблась с петельками. Поглядев на перекошенную одежду, махнула рукой и откинулась на спину на второй кровати. Темпл не мог сказать наверняка — видел ли он человека, более измочаленного и подавленного? Ну, если отбросить случаи, когда он смотрелся в зеркало.
Потом он задумался: может, стоит одеться? Некоторые из разбросанных по полу грязных тряпок имели отдаленное сходство с его новым костюмом, но как это проверить? Как вообще проверить хоть что-то? Он заставил себя сесть, так медленно спустив ноги с кровати, будто они были отлиты из свинца. Когда удостоверился, что желудок временно не бунтует, сказал Шай:
— Ты их найдешь, будь уверена.
— Уверена?
— Никто не заслуживает удачи больше, чем ты.
— Откуда тебе знать, чего я заслуживаю. — Она закинула руку за голову, скрыв ее костлявыми плечами. — Ты не догадываешься, что я творила.
— Неужели вела себя хуже, чем этой ночью?
Но она не засмеялась. Смотрела мимо него, будто выискивая что-то вдали.
— Когда мне было семнадцать лет, я убила одного парня.
— Ну, да, — поперхнулся Темпл. — Это похуже будет.
— Я сбежала с фермы. Терпеть ее не могла. Терпеть не могла мою мать-стерву. Терпеть не могла отчима…
— Лэмба?
— Нет, первого. Моя мамаша сменила их немало. Я себе навыдумывала, что возьму и открою лавку. Но все с самого начала пошло не так. Я не хотела убивать того мальчишку, но ударила его с перепугу. — Она почесала горло кончиком пальца. — Он истек кровью.
— Он это заслужил?
— А ты как думаешь? Заслужил, конечно. Но у него была семья, они преследовали меня, я бежала, оголодала, начала воровать. — Шай говорила мертвым монотонным голосом. — Через какое-то время я пришла к пониманию, что ничего хорошего не дастся тебе за здорово живешь, а отнять легче, чем заработать. Я связалась с одной отвратной шайкой и утянула их еще глубже, на самое дно. Больше грабежей, больше убийств. Может, кое-кто из них сам докатился до такого, а может, и нет. Кто получает по заслугам?
Темпл вспомнил Кадию. Приходилось признать, что Бог в некоторых случаях ведет себя подобно куску дерьма.
— В конце концов, половина Ближней Страны была заклеена объявлениями, что меня разыскивают. Меня называли Драконицей, боялись меня и назначили плату за мою голову. Пожалуй, больше никогда в жизни я не сознавала, что чего-то стою. — Она скривилась, на миг показав зубы. — Потом поймали какую-то женщину и повесили вместо меня. Она даже не была похожа на меня, но умерла, а я вышла сухой из воды. Не понятно почему.
Повисла тяжелая тишина. Шай подняла бутылку и несколько раз хорошенько глотнула, дергая горлом. Потом втянула воздух, выпучив глаза. Темпл понимал, что сейчас — самый подходящий случай пробормотать извинения, вскочить и убежать. Еще насколько месяцев назад дверь за ним уже захлопнулась бы. Долги уплачены, следовательно, в этот раз он поступил порядочнее, чем обычно.
Но в этот раз он вдруг понял, что не хочет уходить.
— Если ты хочешь, — сказал он, — чтобы я поддержал твое самобичевание, то вынужден тебя разочаровать. Насколько я понял, ты просто допустила кое-какие ошибки.
— Ты это называешь ошибками?
— Весьма глупыми. Но ты не стремилась творить зло.
— А кто выбирает сторону зла?
— Я. Передай мне бутылку.
— Это у нас что? — спросила она, выполняя просьбу. — Обсуждение, у кого прошлое дерьмовее?
— Да. И я победил. — Закрыв глаза, он глотнул, обжигая горло и задыхаясь. — После того как умерла моя жена, я прожил год, подобно самому жалкому пьянице, которого ты когда-либо знала.
— Я видела множество жалких пьянчуг.
— Тогда представь еще хуже. Я думал, дальше катиться некуда, а потому нанялся стряпчим к первым попавшимся наемникам. — Он приподнял бутылку, словно салютуя. — Рота Щедрой Руки под командованием капитан-генерала Никомо Коски! О, наидостойнейшая компания! — Снова выпил. Странным образом, это доставляло удовольствие — как срывать струпья.
— Звучит замечательно.
— Я тоже так думал.
— А оказалось?
— Худших отбросов рода людского ты не видела никогда.
— Я видела множество людей, хуже всяких отбросов.
— Тогда представь еще хуже. Вначале я полагал, что за их поступками стоят серьезные мотивы. Потом я убеждал себя, что у них есть серьезные мотивы. Потом я понял, что никаких мотивов у них нет, но боялся бросить Роту и уйти. Я всегда был трусом. Нас отправили в Ближнюю Страну искоренять мятеж. Мой друг пытался спасти людей. И его убили. Их тоже. Они убили друг друга. А я, как всегда, удрал, бежал, как последний трус, упал в реку, и Бог по причинам, которые доступны только Его пониманию, послал добрую женщину, чтобы она вытащила из воды мое бренное тело.
— Хотела бы уточнить. Бог послал тебе женщину-убийцу.
— Ну, Его пути неисповедимы… Не могу сказать, что принял тебя сразу такой, какая ты есть, но теперь начинаю думать, что Бог послал мне именно того человека, в котором я нуждался. — Темпл встал. Получилось не сразу, но он справился. — Я почувствовал, что всю жизнь куда-то бежал. Может, теперь пришла пора остановиться? Ну, по крайней мере, попробовать. — Он сел рядом с Шай. Скрип пружин отозвался во всем теле. — Мне плевать, что ты делала. Я тебе должен. Мою никчемную жизнь, но все-таки. Позволь мне остаться. — Он отбросил пустую бутылку, глубоко вздохнул и, послюнявив пальцы, пригладил бороду. — Пусть поможет мне Бог, но я получу этот поцелуй.
Шай смотрела исподлобья. Все цвета на ее лице смешались — кожа желтоватая, глаза красноватые, а губы синюшные.
— Ты серьезно?
— Пускай я полный дурак, но я не позволю женщине, способной наполнить блевотиной ночной горшок и не пролить ни капли, так вот запросто уйти из моей жизни. Так что утрись и иди сюда.
Когда он наклонился, в коридоре кто-то затопал. Губы Шай растянулись в улыбке. Она потянулась к Темплу. Ее волосы щекотали ему щеку, дыхание ее смердело, но ему было плевать. Дверная ручка задергалась, и Шай проревела:
— Ты ошибся комнатой, идиот!
Крик ошеломил Темпла, словно удар обухом в лоб.
Вопреки ожиданиям, дверь распахнулась, стукнув о штукатурку, и в комнату шагнул человек. Высокий мужчина с коротко подстриженными светлыми волосами и в строгой одежде. С таким же строгим выражением лица он неспешно шарил глазами по сторонам, словно пришел к себе домой и застал трахающихся незнакомцев.
— Полагаю, что не ошибся, — сказал он, и за его спиной в дверном проеме замаячили еще двое. Явно не из тех людей, при виде которых сердце полнится радостью. Особенно в твоем гостиничном номере. — Я слышал, ты меня искала.
— Кто ты такой, мать твою! — зарычала Шай, косясь на угол, где лежал ее нож в ножнах.
Незнакомец улыбнулся, словно циркач, который намерен показать просто невероятный трюк.
— Грега Кантлисс.
Следующие несколько событий произошли одновременно.
Шай швырнула бутылкой в дверь и нырнула в угол за ножом. Кантлисс прыгнул на нее, а двое его спутников столкнулись и замешкались.
А Темпл выскочил в окно.
Вопреки всем заявлениям, что хочет остаться, он оказался на улице раньше, чем даже осознал это. Воздух вырвался из горла, превращаясь в заполошный визг, когда он приземлился, разбрызгивая грязь, а потом, шатаясь, побежал нагишом. Во многих городах его поступок привлек бы внимание, но не в Кризе, где подобные выходки были всем привычны. Кто-то кричал ему в спину, Темпл прибавил ходу, оступаясь и поскальзываясь, а кровь пульсировала в висках так сильно, что казалось — вот-вот разорвет череп. Игорный Храм Мэра приближался.
Увидев его издали, охранники на крыльце рассмеялись. Потом нахмурились. А когда Темпл взбежал по ступеням, преградили путь.
— Мэр требует, чтобы в штанах…
— Мне нужно видеть Лэмба! Лэмб!
Один ударил его кулаком в зубы, захватил пятерней затылок и ударил лицом об открытую створку ставня. Темпл знал, что заслужил трепку больше, чем когда-либо, но прикосновение кулака почти всегда оказывается неожиданностью.
— Лэмб! — тоненько закричал он снова, старательно прикрывая голову. — Лэ… Уф-ф-ф…
Кулак врезался ему в живот, согнул вдвое, вышиб воздух из легких и бросил на колени пускать кровавые пузыри. Пока он пялился на камень у щеки в гробовой тишине, один из охранников схватил его за волосы и приподнял, занося кулак.
— Оставь его в покое! — К величайшему облегчению Темпла, Савиан перехватил руку охранника прежде, чем кулак опустился. — Он со мной!
Зажав Темпла под мышкой, он поволок его внутрь, сбрасывая на ходу плащ, который и накинул на голые плечи.
— Что случилось, черт подери!
— Кантлисс… — каркнул Темпл, ковыляя через игорный зал и махая слабой рукой в сторону гостиницы. Горящие легкие не позволяли произносить больше одного слова подряд. — Шай…
— Что там?
Лэмб спускался по ступеням из покоев Мэра, босой, в наполовину застегнутой рубахе. Мысль — а что он там делал? — промелькнула у Темпла и исчезла при виде обнаженного меча в ладони северянина. Его охватил страх, который при взгляде на лицо Лэмба только усилился.
— Кантлисс… у Камлинга… — удалось прохрипеть ему.
Помедлив мгновение, с широко раскрытыми глазами Лэмб двинулся к выходу, смахнув с пути сторожей. Савиан зашагал следом за ним.
— Все в порядке? — Мэр появилась на балконе, покинув свою комнату. Темпл заморгал, размышляя — была ли она там с Лэмбом? Потом, запахивая плотнее плащ, молча побежал за остальными. — Штаны найди где-нибудь! — крикнула Мэр ему в спину.
Когда Темпл вскарабкался по ступеням гостиницы, Лэмб тряс Камлинга, схватив за воротник, занеся вторую руку с мечом.
— Они просто увели ее! — отчаянно визжал хозяин. — Может, в Белый Дом! Может, нет! Понятия не имею! Это не мое дело!
Лэмб отшвырнул Камлинга в сторону и замер. Его дыхание клокотало в горле. Положил меч на барную стойку и оперся рядом с ним раскрытыми ладонями. Отполированная древесина мягко мерцала там, где мог бы быть отрубленный палец. Савиан обошел стойку и, встав на место Камлинга, взял бутылку и пустой стакан. Дунул в него. Вытащил пробку из бутылки. Проворчал, наливая:
— Если тебе нужна рука, рассчитывай на меня.
Лэмб кивнул.
— Должен предупредить — дружба со мной иногда вредит здоровью.
— Мое здоровье в глубокой заднице, — Савиан закашлялся, толкая стакан по стойке.
— Что ты намерен делать? — спросил Темпл.
— Выпить, — ответил Лэмб и опрокинул стакан в горло, дернулся кадык, покрытый белой щетиной.
Савиан тут же подлил.
— Лэмб! — В зал, слегка пошатываясь, вошел бледный, в изгвазданной одежде лорд Ингелстед. — Он сказал, что вы будете здесь.
— Кто сказал?
Ингелстед растерянно хихикнул. Бросил шляпу на стойку. Несколько пучков вздыбленных волос торчали на его макушке.
— Странно все это… После пьянки у Маджуда я пошел перекинуться в картишки к Папаше Кольцо. Совсем забыл о времени, поскольку мне не везло, и я хотел отыграться, честно признаю. Вошел этот господин, что-то пошептал Папаше, и тот сказал, что готов простить мой долг, если я передам вам сообщение.
— Что за сообщение? — Лэмб снова выпил, а Савиан опять наполнил его стакан.
Ингелстед уставился в стену мутным взглядом.
— Он сказал, что ваш друг гостит у него… что он очень хочет соблюдать законы гостеприимства… но вам придется поцеловать грязь завтра вечером. Он сказал, что вы ляжете в любом случае, так или иначе. Но если сделаете это добровольно, то уйдете из Криза вдвоем как свободные люди. И добавил, что у вас есть его слово. Прямо подчеркнул это. У вас теперь есть его слово.
— Вот как мне повезло! — сказал Лэмб.
Ингелстед покосился на Темпла и только сейчас обратил внимание на его странное одеяние.
— Кажется, кое у кого ночь выдалась тяжелее, чем у меня.
— Можешь передать сообщение от меня? — спросил северянин.
— Осмелюсь предположить, что несколько лишних минут ни капли не повлияют на отношение леди Ингелстед ко мне. Я все равно обречен.
— Тогда передай Папаше Кольцу, что я сохраню его слово целым и невредимым. Надеюсь, он поступит так же со своим гостем.
— Загадки, загадки… — Дворянин зевнул, водружая шляпу обратно. — Пойду. Надеюсь, успею еще поспать.
Горделиво шагая, он покинул гостиницу.
— Что ты намерен делать? — прошептал Темпл.
— Было время, когда я бросился бы туда, не раздумывая, и залил бы все кровью. — Лэмб поднял стакан, разглядывая. — Но мой отец всегда говорил, что терпение — король всех достоинств. Человек должен трезво смотреть на мир. Хотя бы пытаться.
— Так что ты намерен делать?
— Ждать. Размышлять. Готовиться. — Лэмб допил последний глоток, цокнув зубами по стеклу. — А потом залить все кровью.
— Подровнять? — спросил Фоукин, натягивая на лицо обворожительную улыбку профессионала. — Или что-то посерьезнее?
— Сбривай на хрен все. Волосы, бороду, усы. И как можно ближе к черепу.
Фоукин кивнул с таким видом, будто полностью одобрял решение. Посетитель всегда прав, в конце концов.
— Тогда предлагаю влажное бритье.
— Не хочу давать тому ублюдку возможность за что-то ухватиться. А кроме того, мне поздновато думать о красоте, не так ли?
Обворожительно и профессионально хихикнув, Фоукин приступил. Гребенка с трудом продиралась сквозь непокорные лохмы Лэмба. Ножницы щелкали, разделяя тишину на ровные и маленькие части. Шум толпы за окном становился все громче и взволнованнее, отчего напряжение в комнате росло. Седые клочья падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.
Лэмб пошевелил их носком сапога.
— Куда все девается?
— Наше время или наши кудри?
— Все.
— В таком случае я бы задал это вопрос философу, а не цирюльнику. Если говорить о волосах, то их заметут и выбросят. Если, конечно, у вас нет подруги, которая соберет их и будет хранить на память…
Лэмб оглянулся на Мэра. Она стояла у окна, попеременно наблюдая то за стрижкой, то за толпой на улице. Тонкий силуэт на фоне алеющего заката. Предположение Фоукина он отверг с громким фырканьем.
— Только что это была часть тебя, а теперь — мусор.
— Мы часто и на людей глядим, как на мусор, а тут какие-то волосы.
— Думаю, ты имеешь право на это мнение, — вздохнул северянин.
Фоукин сильно ударил бритвой по ремню. Обычно посетители ценили резкость, яркую вспышку огня свечи на стальном лезвии. Это добавляло драматизма в работу.
— Полегче, — сказала Мэр, очевидно, не нуждавшаяся сегодня в излишках драматичности.
Фоукин признался себе, что боится ее гораздо больше, чем Лэмба. Северянин, несомненно, безжалостный убийца, но он обладал определенными принципами. Но о Мэре он не мог сказать ничего подобного. Поэтому он отвесил самый обворожительный поклон профессионала, прекратил точить бритву, наложил пену на череп и лицо Лэмба и принялся работать острожными, тщательными, поскрипывающими движениями.
— Тебя не терзает, что все это отрастает снова? — спросил северянин. — И победить невозможно.
— Разве то же самое нельзя сказать о любом человеческом занятии? Купец продает товары, чтобы купить новые. Фермер убирает пшеницу, чтобы на следующий год снова засеять поле. Кузнец…
— Убьешь человека, и он навсегда останется мертвецом, — спокойно заметил Лэмб.
— Но… Если я не обижу вас наблюдением… Убийцы редко останавливаются на одном. Как только ты убил кого-то, рядом находится еще один, кого надо убить.
— Все-таки ты — философ, — Лэмб поднял глаза на отражение Фоукина в зеркале.
— Всего-навсего любитель.
Цирюльник смочил теплой водой полотенце и протер голову Лэмба, которая после бритья представляла собой жуткое смешение бугристых шрамов. За все те годы, которые он посвятил своему ремеслу, включая время, проведенное в роте наемников, Фоукин не видел столь побитой, помятой и потасканной головы.
— Ха! — Северянин наклонился ближе к зеркалу, разминая перекошенную челюсть и наморщив сломанный нос, словно пытаясь убедить себя, что это его лицо. — Морда злобного ублюдка, да?
— Рискну заметить, в лице зла не больше, чем в плаще. Низким человека делает не внешность, а поступки.
— Несомненно, — кивнул старик, покосившись на миг на Фоукина. — Но это — лицо злобного ублюдка. Твоя работа не вызывает нареканий. Ты же не виноват в том, с чем приходится работать.
— Просто я пытаюсь выполнять работу так, как хочу, чтобы работали для меня.
— Относись к людям так, как хотел бы, чтобы они относились к тебе, и ты не ошибешься, говорил мой отец. Но наша работа, так или иначе, отличается. Моя задача — сделать человеку то, что я не хотел бы принять от него.
— Вы уже готовы? — бесшумно подошла Мэр и уставилась на них.
— Человек или готов к подобному всегда, — пожал плечами северянин. — Или не готов никогда.
— Отлично! — Быстрым движением она схватила Фоукина за руку. Ему очень хотелось вырваться, но профессиональные привычки пересилили. — Есть еще работа на сегодня?
— Одна только, — сглотнул комок цирюльник.
— Через улицу?
Он кивнул.
Мэр вложила ему в ладонь монету и приблизилась вплотную.
— Стремительно наступает пора, когда каждому человеку в Кризе придется выбирать, на какой он стороне… улицы. Надеюсь на твою мудрость в выборе.
Отблески заката придавали городу оттенок карнавального гулянья. Толпы скряг и пьянчуг текли рекой к амфитеатру. Проходя мимо, Фоукин увидел размеченный посредине, на древней брусчатке, круг шириной в шесть шагов. Края были отмечены факелами, призванными освещать грядущее представление. Древние каменные скамьи и новые, хлипкие и шаткие потуги местных плотников, уже заполнялись зрителями, и такого скопления старинный театр не видел много веков. Новоявленные букмекеры орали и мелом записывали ставки. Лоточники предлагали выпивку и копченые хрящи по ценам, возмутительным даже в этом месте, где все привыкли к возмутительным ценам.
Фоукин смотрел на людей, роящихся в толпе. Большинство из них не знали даже, что он — цирюльник, не говоря уже о его мыслях, о его размышлениях, приходящих в сотый раз за день, тысячный раз за неделю, миллионный раз с той поры, как он прибыл сюда. И мысль была одна — ему не следовало сюда приезжать. Он посильнее вцепился в сумку и зашагал дальше.
Папаша Кольцо относился к тем людям, которые с каждой новой накопленной монетой становятся все скареднее. Его жилище казалось убогим по сравнению с покоями Мэра. Мебель, какая придется и потрескавшаяся, низкий потолок, бугристый, как старое одеяло. Глама Золотой сидел перед надколотым зеркалом, освещенном чадящими свечами. Что-то невообразимое виделось в его громоздком теле, водруженном на табурет и закутанном в простыню — маленькая голова казалась вишенкой, которая венчает сливочный пирог.
Кольцо, как и Мэр, стоял у окна, заложив кулаки за спину.
— Сбривай все, — сказал он.
— Кроме усов. — Глама высунул руку из-под простыни, чтобы провести по верхней губе большим и указательным пальцами. — Они были тут всю мою жизнь. Тут они и останутся.
— Прекрасный образец волос, украшающих лицо, — сказал Фоукин, хотя видел всего лишь несколько светлых волосков в слабом свете. — Лишиться их было бы весьма прискорбно.
В глазах Золотого, отраженных в зеркале, цирюльник увидел странную тоскливую сырость, несмотря на то, что большинство в Кризе ставили на этого северянина.
— У тебя есть сожаления?
Обворожительная улыбка профессионала на миг сползла с лица Фоукина.
— Как и у всех нас, господин. — Он защелкал ножницами. — Но, полагаю, сожаления помогают нам не повторять одни и те же ошибки.
— А я заметил, — Глама, нахмурившись, посмотрел на свое отражение, — что сколько бы ни сожалел, продолжаю повторять те же ошибки.
Фоукин не нашелся с ответом, но у цирюльника есть неоспоримое преимущество, он может заполнить тишину щелканьем ножниц. Раз, раз… Желтые пряди падали на простыню, складываясь в загадочные письмена, смысл которых оставался непостижимым.
— Был у Мэра? — спросил Папаша Кольцо.
— Да, господин, был.
— И как она тебе показалась?
Фоукин задумался о поведении Мэра, а скорее, о том, что же хочет услышать Папаша. Хороший цирюльник никогда не предпочтет голую правду чаяниям того, кто платит.
— Она казалась очень взволнованной.
— Думаю, не только казалась, — Кольцо глянул в окно, раздраженно потирая палец о палец за спиной.
— А как насчет того, второго? — спросил Глама Золотой. — С которым я дерусь.
— Он казался задумчивым, — Фоукин на миг прервал щелканье. — Опечаленным. Но сосредоточенным. И сказать, положа руку на сердце, он очень напоминал вас. — Он не стал передавать все подробности.
И подумал о том, что, скорее всего, одному из них он сделал последнюю в жизни стрижку.
Когда он вошел, Пчелка протирала посуду. Ей не нужно было оборачиваться — догадалась по звуку шагов.
— Грега? — Она выскочила в зал, сердце колотилось до боли. — Грега!
Он повернулся, передернувшись, будто его тошнило от того, что она позвала его. Выглядел Кантлисс усталым, слегка пьяным и раздраженным. Она всегда могла уловить его настроение.
— Что?
Пчелка часто воображала себе, как они встретятся. Что он крепко обнимет ее и предложит выйти замуж. Что она лечит его, раненного. Что они будут спорить, потом смеяться, а потом он попросит прощения, что накричал на нее.
Но картинок, где он презирал ее, она не могла вообразить.
— Это все, что ты можешь мне сказать?
— А ты чего хотела? — Он даже не взглянул на нее, шагая дальше. — Мне нужно поговорить с Папашей Кольцо.
Она схватила его за руку.
— Где дети? — Голос ее от злости и разочарования стал пронзительным.
— Не лезь, куда не просят!
— Но… Но ты заставлял меня помогать тебе! Правда ведь? Ты заставлял меня вести их!
— Ты могла отказаться.
Она знала, что Грега прав. Но тогда она так хотела ему понравиться, что готова была прыгнуть в огонь по его приказу. Он улыбнулся, будто вспомнил что-то забавное.
— Если хочешь знать, я их продал.
— Кому? — она ощутила холодный комок в животе.
— Духолюдам в горах. Ублюдкам Дракона.
— Что они с ними сделают? — Спазм сжал горло Пчелки так, что она едва могла говорить.
— Не знаю. Трахнут? Сожрут? Оно мне надо? А ты думала, я собираюсь открыть приют? — Теперь ее лицо горело, как от пощечины. — Ты — тупая свинья! И знаю, что я не встречал в жизни никого тупее. Ты тупая, как…
Она прыгнула на него и впилась ногтями в лицо, хотела укусить, но Грега ударил кулаком, чуть выше глаза, отбрасывая ее в угол, щекой в пол.
— Бешеная сука! — Пчелка начала приподниматься, неловко, будто пьяная. Бровь наливалась знакомой тяжестью. Он ощупал расцарапанное лицо, словно не мог поверить. — Зачем ты это сделала?
Кантлисс шагнул вперед и пнул женщину сапогом под ребра. Резко выдохнув, она сжалась в комок.
— Ненавижу тебя! — прокашляла она, как только дыхание чуть-чуть восстановилось.
— Да? — Он глянул сверху вниз, как на червяка.
Пчелка отлично помнила тот день, когда он выбрал ее из толпы на танцах. Никогда ей не было так хорошо… И вдруг все исчезло, она увидела Грегу совсем по-иному, мелочным, себялюбивым, напыщенным. Он использовал людей, а потом выбрасывал их, оставляя позади себя след из разбитых судеб. Как она могла любить его? Просто за то, что на несколько мгновений жизни она приподнялась чуть выше окружающего дерьма? А потом опустилась на десять футов ниже.
— Ты такой ничтожный, — прошептала она. — Как я раньше не замечала?
На этот раз ей удалось пробить панцирь его гордости. Грега надвинулся на нее, но Пчелка выхватила нож. Увидев лезвие, он на миг показался удивленным, а потом сердитым, потом захохотал, словно услыхал дьявольскую шутку.
— У тебя духу не хватит им воспользоваться!
Он прошел мимо, дав ей достаточно времени, чтобы ударить его. Но Пчелка только встала на колени. Кровь из рассеченной брови капала на платье. На ее лучшее платье, которое она носила три дня, ожидая его приезда.
Как только прошло головокружение, она поднялась на ноги и пошла на кухню. Ее трясло, но она испытывала большие разочарования и, случалось, ее избивали сильнее. Никто и бровью не повел, увидев разбитое лицо. Для Белого Дома — обычное дело.
— Папаша Кольцо приказал мне накормить ту женщину.
— Похлебка в котле, — проворчал поваренок, стоявший на корзине, чтобы выглядывать в окно, хотя все, что он мог увидеть, это ноги прохожих.
Так или иначе она поставила на поднос миску и чашку с водой, а после спустилась в подвал по воняющим сыростью ступеням, мимо трудноразличимых во тьме бочек и бутылок на полках, мимо мерцающих факелов.
Женщина в клетке выпрямила ноги и встала, опустив крепко связанные руки на решетку перед собой. Один глаз, поблескивая через упавшие на лицо пряди, наблюдал за приближающейся Пчелкой. Корявый сидел перед клеткой за столом с кольцом ключей на поясе и делал вид, что читает книгу. Он любил придуриваться, полагая, что выглядит как-то особенно. Но даже Пчелка, не знакомая близко с грамотой, могла сказать, что он держит книгу вверх тормашками.
— Чего надо? — оскалился сторож, будто она была опарышем в его каше.
— Папаша Кольцо приказал накормить ее.
Она почти видела, как шевелятся мозги в его тупой башке.
— На кой? Я так понял — она тут не задержится.
— Ты думаешь, он передо мной отчитывается? — возмутилась она. — Хочешь, я вернусь и скажу Папаше, что ты меня не пустил…
— Ладно, делай, что приказано. Но учти — я не спускаю с тебя глаз. — Он подался к ней, обдавая гнилостным дыханием. — Оба глаза.
Отомкнув замок, Корявый потянул на себя визжащую дверь. Пчелка, наклонившись, шагнула внутрь. Женщина смотрела на нее. Пленница не могла далеко отодвинуться от решетки, но это, казалось, нисколько ее не заботило. В клетке смердело потом, мочой и страхом. Женщины и тех, кто сидел здесь до нее. Ни одного из них не ждало блестящее будущее, это уж точно. Тут никого не ждало никакое будущее.
Пчелка поставила поднос и подала пленнице чашку. Та жадно присосалась к воде, позабыв о какой бы то ни было гордости. Если, конечно, она изначально обладала этим качеством. Угодив в Белый Дом, нельзя позволять себе долго оставаться гордецом, а тем более в подвале. Пчелка придвинулась к ней ближе и прошептала:
— Ты когда-то спрашивала меня о Кантлиссе. О Кантлиссе и детях.
Женщина прекратила пить. Ее глаза, разумные и злые, впились в Пчелку.
— Он продал детей Народу Дракона. Он так сказал.
Пчелка оглянулась, но Корявый уже развалился за столом и тянул к себе кувшин, не обращая на них внимания. Он и помыслить не мог, что Пчелка, всю жизнь прислуживавшая, чего-то стоит. Но сейчас пренебрежение шло ей на пользу. Вытащив нож, она быстро перерезала веревку на одном из побагровевших запястий пленницы.
— Почему? — прошептала та.
— Кантлисса нужно… наказать. — Даже сейчас она не смогла заставить себя произнести слово «убить». Но обе поняли, о чем идет речь. — Я не в силах это сделать. — Она всунула рукоять ножа в ладонь женщины, прикрывая собой. — А ты, похоже, в силах.
Папаша Кольцо, волнуясь, теребил серьгу. Старая привычка вернулась к нему, словно разбойник в диких пустошах. По мере того как толпа бесновалась все сильнее, рос комок у него в горле и напряжение в душе. Он часто играл в карты, кидал кости, крутил колесо рулетки… Возможно, сейчас у него есть неоспоримые шансы на успех, но никогда ставки не были так высоки. Он подумал внезапно — а волнуется ли Мэр? Ни малейшего признака. Вытянувшаяся в струнку фигура на освещенном балконе представляла собой олицетворение гордости и уверенности. Но ведь должна она бояться! Должна…
Ведь, в конце концов, как часто они стояли здесь, у черты, разделяющей Криз, и строили планы уничтожения друг друга всеми доступными средствами, любой ценой, и количество людей, которых они нанимали, росло и росло, а ставки все удваивались. Сотни заговоров, убийств, маневров, сеть мелких союзов — заключенных и расторгнутых, а закончилось вот этим.
Его мысли помчались по привычной и любимой колее. Как поступить с Мэром после победы? Повесить в назидание другим? Раздеть догола и прогнать через весь город, как свинью? Держать при себе шлюхой? Или еще как-то? Но он знал, что это всего лишь досужие вымыслы. Он дал слово, что отпустит ее восвояси, и он выполнит обещание. Возможно, люди с той стороны улицы и считают его отвратительным ублюдком, возможно, они правы, но он всю свою жизнь держал данное слово.
Оно могло доставить тебе кучу неприятностей, твое нерушимое слово. Может загнать в тупик, из которого непросто выбраться, может загадать загадки, которые не так-то легко разрешить. Но оно придумано не для того, чтобы облегчить тебе жизнь, а чтобы сделать ее правильной. Слишком много людей идут по пути наименьшего сопротивления.
Например, Грега Кантлисс.
Папаша Кольцо презрительно покосился. Вот он — опоздавший на три дня, вывалился на балкон, вихляясь, будто остался без костей, и зашагал, ковыряя щепкой в зубах. Несмотря на новенький наряд, он выглядел постаревшим и больным, заполучил несколько свежих царапин, и от него затхло воняло. Некоторые люди так быстро опускаются… Но Грега вернул долг и даже немного добавил сверху. Только поэтому он еще дышал. В конце концов, Папаша дал ему слово.
Толпа взревела с новой силой. В круг выходили бойцы. Круглая, наголо бритая голова Гламы Золотого возвышалась над человеческим морем, когда он шагал в театр. На древних камнях плясали оранжевые блики факелов. Папаша не сказал ему о заложнице. Может, северянин и чародей, когда дело доходит до кулачной драки, но он обладал дурацкой привычкой размышлять. Потому Кольцо попросил его сохранить старику жизнь, если представится возможность, и рассчитывал, что тот сдержит обещание. Мужчина должен держать слово, но при этом должен соблюдать определенную гибкость, иначе ничего не получится.
Теперь он видел Лэмба. Старик шагал со стороны Мэра между древними колоннами, окруженный кольцом охраны. Папаша вновь потеребил серьгу. Этот седой северянин определенно из тех ублюдков, от которых не знаешь чего ожидать. Настоящая крапленая карта, и Папаша Кольцо очень хотел бы знать, в чьей она колоде. Особенно, когда ставки так высоки.
— Не нравится мне взгляд этого старого ублюдка… — проговорил Кантлисс.
— Да неужели? — хмуро глянул на него Кольцо. — Мне тоже.
— Ты уверен, что Золотой заборет его?
— Глама Золотой бил и не таких, помнишь?
— Полагаю, что так. Но он выглядит слишком печальным для будущего победителя.
Папаша Кольцо вполне мог обойтись без этого дурака, травящего душу разговорами о заботах.
— Именно поэтому я приказал тебе похитить ту женщину. На всякий случай.
— И все равно мне кажется, мы ведем чертовски рискованную игру… — Кантлисс потер щетинистый подбородок.
— И я бы не ввязался в нее, если бы ты не крал детей у этого старого ублюдка, чтобы продать дикарям.
Голова Греги дернулась от удивления.
— Я могу сложить два и два, — рычал Кольцо, чувствуя отвращение, как если бы весь извалялся в грязи и не имел возможности смыть ее. — Человек не может пасть ниже! Продавать детей!
— Ты, мать его так, говоришь обидно! — Кантлисс казался глубоко оскорбленным. — Ты сам приказал — вернуть деньги до начала зимы или пришьешь меня! И тебя не интересовало, где я их возьму. Хочешь, верни деньги, раз тебя так напрягает их происхождение.
Кольцо смотрел на старую шкатулку на столе и думал о ярком и блестящем золоте внутри нее. Отвернулся и нахмурился. Если бы он возвращал деньги направо и налево, то не стал бы тем, кем являлся сейчас.
— Я и не думал. — Кантлисс покачал головой, словно воровство детей — самая обычная торговая сделка. — Откуда я мог знать, что этот козляра проскользнет по высокой траве?
— Оттуда, — очень медленно и холодно проговорил Папаша Кольцо. — В твоем возрасте можно было бы научиться просчитывать последствия своих гребаных поступков. Ну как человек в твоем возрасте не видит дальше кончика своего хрена?
— Нет, ну это, мать его, очень обидно! — Желваки заиграли на скулах Греги.
Папаша задумался — а когда он последний раз ударил человека в зубы? Очень, очень хотелось. Хотя и ничего не решит. Именно поэтому он давно перестал бить сам и начал платить другим людям, которые выполняли за него грязную работу.
— Ты что, дитя малое — ныть про обиды? Ты считаешь, что мне не обидно помогать придурку, который не может отличить плохого расклада от хорошего и продувает уйму денег? Ты думаешь, мне не обидно, когда должен похищать какую-то девчонку, чтобы повлиять на итог честного поединка? Каково это для меня? Каково это для начала моей новой эпохи? Мне не обидно прибегать к таким уловкам, чтобы сдержать гребаное слово перед людьми? А? И ты еще, мать твою, говоришь об обидах? Пойди и приведи ту бабу!
— Я?
— А кто? Это твои гребаные ошибки я исправляю или нет? Приведи ее сюда, чтобы наш приятель Лэмб мог по-любому видеть, что Папаша Кольцо держит слово.
— Так я начало могу пропустить, — возмутился Кантлисс, никак не ожидавший, что пара вероятных покойников доставят ему столько неудобств.
— Еще одно слово, и ты пропустишь остаток своей гребаной жизни, щенок. Быстро веди бабу!
Грега потопал к выходу. Папаше показалось, что он услыхал, как тот бормочет: «Нет, ну обидно же…»
Кольцо стиснул зубы и повернулся к толпе. Этот придурок находит неприятности везде, где только можно, и по всей видимости, плохо кончит. Оставалось лишь надеяться, чтобы поскорее. Он поправил рукава, утешая себя мыслью, что, как только Мэр проиграет, цены на рынке труда для разбойников упадут ниже некуда и можно будет позволить себе выбрать лучших. Крики на время утихли, и Папаша Кольцо навострил уши, заставляя себя успокоиться. Он не позволит себя отвлечь, ведь ставки высоки как никогда.
— Приветствуем всех! — проревел Камлинг, наслаждаясь, как его голос отражается эхом и улетает в небеса. — Приветствуем всех в древнем театре Криза! За все века своего существования он не мог похвастаться другим таким же важным зрелищем, как то, что развернется сейчас перед вашими счастливыми глазами!
Как глаза могут быть счастливыми, независимо от их владельцев? На миг Камлинг остановился, но тут же отогнал непрошеную мысль. Нельзя позволять себе отвлекаться. Это его миг — толпа окружала площадь, ярко освещенную факелами, те, кто не поместился в театре, привставали на цыпочки на улице, вскарабкались на деревья, стоявшие на склоне долины, и каждый внимал его словам. Может, его и знали как хозяина гостиницы, но как печально, что до сих пор не успел прославиться ораторским искусством.
— Бой, друзья мои и соседи! И что за бой! Состязание в силе и ловкости между двумя известнейшими победителями, а судить его буду я, Леннарт Камлинг, известный всем беспристрастностью и старожил местной общины!
Кажется, кто-то выкрикнул: «Сралинг!», но он заставил себя пропустить оскорбление мимо ушей.
— Это состязание призвано уладить давний спор между двумя сторонами согласно старинному обычаю рудокопов и старателей…
— Кончай тянуть, мать твою растак! — крикнул кто-то.
По рядам зрителей раскатилась волна смеха, подначек, шиканья. Камлинг выжидал с задранным подбородком, давая урок культуры невежественным дикарям. Надеясь, что давал, а не как Иосиф Лестек, чье выступление закончилось провалом.
— Представляю вам бойца от Папаши Кольцо! Человек, который не нуждается в представлении…
— Тогда зачем представляешь?
Взрыв хохота.
— …который создал себе имя в схватках в ямах и кругах Ближней и Дальней Стран с тех пор, как покинул родной Север. Человек, одержавший победу в двадцати двух схватках! Глама-а-а-а Золотой!
Северянин вышел в круг. Обнаженный по пояс. Мускулистое тело смазано жиром, чтобы соскальзывали пальцы противника. Пласты мышц сияли, отражая свет факелов. Белесые, они напомнили Камлингу гигантских слизней, которых он иногда находил в собственном подвале и боялся до одури. Роскошные усы рядом с бритым черепом смотрелись вычурно, но толпа только громче заорала. От восторга у зрителей захватило дух. Они бы приветствовали даже белого гигантского слизня, если бы узнали, что он готов пролить кровь им на потеху.
— И боец от Мэра… Лэмб! — Этого приняли гораздо сдержаннее.
Второй поединщик вступил в круг, вызвав волну последних безумных ставок. Тоже бритый наголо, смазанный жиром. Его тело усеивало такое множество шрамов, что, даже если его имя как знаменитого бойца никому ничего не сказало, даже самый упрямый мог заявить: этот человек знаком с насилием не понаслышке.
— Никакого имени получше нет? — прошептал Камлинг.
— Ничуть не хуже других, — ответил старый северянин, не сводя пристального взгляда с противника.
Вне всяких сомнений, большинство уже считали его проигравшим. Так же, как и Камлинг до недавнего времени. Старше, ниже, не такой мускулистый — все против него. Но Камлинг заметил нечто в его взгляде, что заставило распорядителя оцепенеть. Жадный взгляд. Будто Лэмб ужасно голоден, а Глама Золотой — вкусная еда.
Напротив, лицо здоровяка несло отпечаток сомнения, когда Камлинг поставил их друг перед другом в середине круга.
— Я тебя знаю? — спросил Глама. — Назови свое настоящее имя.
Лэмб наклонил голову вправо-влево.
— Может быть, ты и сам догадаешься.
— Пусть победит достойнейший! — Камлинг поднял вверх одну руку.
И в буйном реве толпы услышал, как Лэмб проворчал:
— Обычно побеждает худший.
Глама знал — это его последний бой. Знал совершенно точно.
Они кружили по камням — шаг вправо, шаг влево, финт, обманное движение корпусом. Приглядывались друг к другу под безумный рев зрителей, которые с перекошенными лицами размахивали кулаками. Конечно, толпа хотела, чтобы бой начался. Обыватели не понимали, что зачастую бой выигрывается задолго до начала самой драки.
И все же, черт побери, Золотой чувствовал усталость. Неудачи и потери тянули его, словно кандалы пловца, все больше изнуряя с каждым прожитым днем, с каждым вдохом. Это будет его последний бой. Когда-то он прослышал, что Дальняя Страна — то самое место, где люди обретают мечты, и поехал сюда, чтобы отыскать путь вернуть все, что он утратил. И что же он нашел? Глама Золотой, могучий военный вождь, герой Олленсанда, вознесенный в песнях и прославляемый на поле брани, которого боялись и в равной мере боготворили, валялся в грязи ради развлечения болванов.
Наклон туловища, движение плеч, несколько обманчиво-ленивых покачиваний — оценка возможности соперника. Этот Лэмб двигался очень хорошо, несмотря на возраст. Он явно не новичок в этом деле — не тратил силы впустую, двигался скупо и осторожно. Глама подумал: а какие неудачи и потери преследовали его, какие мечты привели этого человека в Криз?
«Оставь его в живых, если получится», — сказал Папаша Кольцо, показывая себя полным профаном в боях, несмотря на безудержное бахвальство, когда речь заходила о крепости слова. В подобных схватках не бывает выбора, здесь жизнь и смерть на весах Уравнителя. Не остается здесь места для милосердия, не остается места для сожалений. В глазах Лэмба Глама видел, что он тоже это знает. Когда двое мужчин входят в круг, все остается вовне, прошлое и будущее. А настоящее идет так, как оно идет.
Глама Золотой повидал многое.
Сцепив зубы, он прыгнул через круг. Старик уклонился очень хорошо, но все равно пропустил удар в ухо. И тут же Глама добавил слева по ребрам, чувствуя отдачу в кулаке, от которой заныл каждый сустав. Лэмб ударил в ответ, но Золотой отбил, и, столь же быстро, как сошлись, они разбежались, снова кружа и приглядываясь в свете факелов, озарявших театр.
А этот старик держал удар! Продолжал двигаться спокойно и ровно, не показывая боли. Возможно, Глама сумеет разбить его постепенно, кусочек за кусочком, используя бой на дистанции, но для начала и это неплохо. Теперь он вполне разогрелся. Дыхание участилось, он зарычал, оскалясь, как всегда во время битвы, впитывая силу и отбрасывая прочь сомнения. Все неудачи и разочарования стали трутом для костра яростного гнева.
Золотой громко хлопнул в ладоши, сделал обманный выпад и кинулся вперед, еще быстрее, чем только что, нанося старику два мощных прямых удара, и отскочил раньше, чем тот сумел ответить. Каменная чаша взорвалась криками ликования и улюлюканьем на дюжине языков.
А Глама настроился на работу. На его стороне играли молодость, вес, длина рук, но он не рассчитывал на легкую победу. Он осторожничал. Он хотел победить наверняка.
Это будет его последний бой, в конце концов.
— Да иду я, ублюдок, иду! — крикнул Пэйн, ковыляя из-за увечной ноги через зал.
Дно выгребной ямы — вот кто он. Но он полагал, что каждая выгребная яма нуждается в дне. Может, ему на роду написано не подниматься выше? Дверь сотрясали удары снаружи. Надо было давно уже сделать окошко, чтобы выглядывать — кто там. А ведь он предупреждал, но никто не обратил внимания. Наверное, не услышали через толпу, которая выше его по положению. Поэтому Пэйну пришлось отодвинуть засов и приоткрыть дверь, чтобы разглядеть незваного гостя.
За порогом стоял старый пьянчуга. Высокий и костистый, с седыми волосами, заглаженными на одну сторону, трясущимися руками и в плаще, измазанном чем-то похожим на блевотину — засохшая с одного бока и свежая с другой.
— Трахаться хочу, — скрипучим, как гнилая деревяшка, голосом сказал он.
— Не буду тебе мешать, — ответил Пэйн, пытаясь закрыть дверь.
Но старикан сунул сапог между дверью и косяком.
— Сказал тебе — трахаться хочу!
— Мы закрыты.
— Чего-чего? — Пьяница вытянул шею, будучи, по всей видимости, еще и тугоухим.
Пэйн распахнул дверь пошире и прокричал:
— Все смотрят бой, если ты не врубаешься! Мы закрыты!
— Врубаюсь, но меня не колышет. Хочу трахаться, и прямо сейчас. У меня есть золотой песок, и я слышал, Белый Дом всегда открыт тем, кто платит… Всегда!
— Вот дерьмо, — прошипел Пэйн, но возразить не смог. Папаша Кольцо так и говорил им: «Всегда открыт».
Но вот сегодня ему советовали быть осторожным. Втройне осторожнее, чем обычно. «Будьте сегодня все осторожнее втрое, — сказал Папаша Кольцо. — Терпеть не могу неосторожных». И его слова тогда показались странными, поскольку беспечностью тут никогда не страдали.
— Хочу трахаться, — повторил старик, пьяный настолько, что едва стоял на ногах.
Пэйну стало жалко ту девчонку, которая ему достанется. Смердел гость, как все дерьмо Криза, вместе взятое. Обычно у дверей скучали три охранника, но они сбежали, чтобы глазеть на бой, а остался лишь хромой Пэйн — дно гребаной ямы.
Он горько и сдавленно вздохнул, поворачиваясь, чтобы позвать кого-нибудь чуть выше, чем дно, но тут, к великому и неприятному удивлению, крепкая рука обхватила его и холодное лезвие прижалось к горлу. Дверь позади захлопнулась.
— Где женщина, которую вы схватили? — Дыхание старика по-прежнему смердело перегаром, но руки оказались крепче, чем клещи. — Шай Соут, такая штучка с большим ртом. Где она?
— Не знаю ничего ни о каких женщинах… — удалось прохрипеть Пэйну. Он пытался говорить достаточно громко, чтобы кто-то услышал, но половину слов проглотил от удушья.
— Думаю, мне придется выпотрошить тебя. — Острие ножа больно укололо под челюсть.
— Мать твою! Ладно! Она в подвале!
— Веди! — Старик подтолкнул его.
Шаг, другой… Внезапно Пэйн сообразил, что большего унижения он не испытывал никогда в жизни, и начал дергаться и извиваться, пытаясь вырваться, сопротивляясь так, будто это было попыткой подняться наверх со дна выгребной ямы, стать кем-то, достойным уважения. Ну, по крайней мере, зауважать себя.
Но старик оказался словно из железа сделан. Неумолимая рука сжала горло Пэйна с такой силой, что он мог только булькать и хрипеть, а острие ножа скользнуло вдоль щеки к правому глазу.
— Еще дернешься, глаз выколю, — ужасающая суровость в голосе старика убила последнее желание сопротивляться. — Ты всего лишь тупица-привратник. Поэтому мне кажется, Папаша Кольцо не будет скучать по тебе. А ему конец по-любому. Отведи меня к женщине и не делай глупостей. Будешь живым тупицей-привратником. Соображаешь?
Пальцы разжались за миг до того, как Пэйн мог свалиться от удушья.
— Соображаю.
Сказанное стариком было правдой. Какой смысл в той борьбе, которую Пэйн вел всю жизнь, куда она его завела? На место тупицы-привратника?
И на дно выгребной ямы.
Глама разбил до крови лицо старику. Капли мелкого дождя, поблескивая в огнях факелов, оседали на лбу, принося прохладу, но внутри боец горел, отбрасывая сомнения. Он делал с Лэмбом что хотел, и привкус крови во рту предрекал победу.
Это будет его последний бой. Потом он отправится на север с золотом Папаши, вернет утраченную честь и утраченное наследство, отомстит Кейрму Железноголовому и Кальдеру Черному… Воспоминание об их ненавистных именах и лицах всколыхнуло пламя ярости с новой силой.
Золотой взревел, и толпа взревела вслед за ним, неся его через круг, будто на гребне волны. Старик отбил один удар, уклонился от другого, перехватил руку Гламы. Они боролись и толкались. Пальцы скользили по смазанной жиром коже, пытаясь схватиться понадежнее. Ноги отыскивали удобную опору. Золотой напрягся, навалился и с рычанием поставил Лэмба на колени, но старик схватил его за ноги и опрокинул. Они покатились по камням. Зрители орали, вскочив с мест.
Оказавшись сверху, Глама попытался схватить старика за горло или вцепиться в изуродованное ухо, но все было слишком скользким. Тогда он медленно двинул ладонь через лицо Лэмба, желая ткнуть ногтем в глаз, как он уже проделывал со старателем-здоровяком прошлой весной. Внезапно его голову рвануло вниз, губу пронзила жгучая, ослепительная боль. Глама вырвался и отпрыгнул.
Когда Лэмб выпрямился, Золотой увидел, что в пальцах старика зажат пучок желтых волос, и понял: ему оторвали ус. Толпа хохотала, но он слышал лишь смех, под который покидал Зал Скарлинга и отправлялся в изгнание.
Гнев раскалил его добела. Золотой издал яростный клич, теряя все желания, кроме одного — бить Лэмба. Он впечатал кулак противнику в лицо, выбросив его за пределы круга. Первые ряды зрителей на каменных скамьях разлетелись, как испуганные скворцы. Золотой кинулся за ним, изрыгая проклятия, сыпля ударами. Справа, слева! Лэмб дергался, словно тряпичная кукла. Руки старика опустились, лицо обмякло, глаза помутнели. И Глама понял, что миг настал! Он шагнул и, вкладывая в руку вес всего тела, нанес не удар, отец всех ударов прямо в подбородок Лэмба.
Старик пошатнулся, опустил руки. Вот сейчас его колени подогнутся, и Глама сможет добить противника окончательно, положив конец всему.
Но Лэмб не падал. Отступил на пару шагов, вернувшись в круг, и стоял, покачиваясь. Кровь, смешанная со слюной, текла из его приоткрытого рта, лицо скрывала тень. И вдруг Глама услыхал сквозь безумный рев толпы негромкий звук, мягкий и вкрадчивый. Но ошибки быть не могло.
Старик смеялся.
Глама застыл, грудь его вздымалась и опадала, колени дрожали, руки отяжелели от усталости, но холод сомнения закрался в душу. Вряд ли человек может выдержать удар такой силы.
— Кто ты? — прорычал Золотой. Кулаки его болели, будто он колотил бревно.
Улыбка Лэмба напоминала разверстую могилу. Он плюнул кровью на ладонь и размазал по щеке алые полосы. А после поднял левый кулак и медленно разжал его, чтобы Глама мог видеть. Черные, как угольные ямы, глаза сверкали сквозь прореху, где у всех людей был средний палец.
Толпа смолкла, повисла зловещая тишина. А Золотого охватил неизбывный ужас. Он догадался, как зовут старика.
— Проклятие… — прошептал он. — Быть этого не может…
Но он уже понял, что не ошибся. Ты можешь быть сильным, можешь быть ловким, можешь быть страшным. Но все равно найдется кто-то сильнее, быстрее, страшнее тебя. И чем больше ты сражаешься, тем скорее повстречаешь его. Никто не может вечно водить за нос Великого Уравнителя. Ощутив это, Глама Золотой покрылся холодным потом. Огонь в его душе угас, превратившись в пепел.
Он знал, что этот бой в самом деле станет его последним боем.
— Гребаная обида… — бормотал под нос Кантлисс.
Он с таким трудом тащил ноющих засранцев через всю Дальнюю Страну, рисковал, чтобы всучить их Народу Дракона, вернул весь долг до единой монетки да еще с наваром, а где благодарность? Только бесконечные жалобы Папаши Кольцо и новое дерьмовое задание. Как ни старайся, а дела постоянно идут наперекосяк.
— Неужели человек не достоин хотя бы маленькой справедливости? — спросил он у пустоты. Слова, сказанные вслух, причиняли боль. Он потрогал царапины на щеке, от этого заболела рука. Ну, почему все бабы — беспросветно тупые курицы? — И после всего, что я для этой шлюхи делал…
Придурочный Кривой делал вид, что читает, когда Кантлисс вышел из-за угла.
— Вставай, дубина!
Женщина, все еще связанная и беспомощная, сидела в клетке. Она смотрела вызывающе, спокойная и твердая, будто вместо того, чтобы дрожать, что-то задумала. Словно у нее созрел особый замысел и Грега был частью его.
— Куда ты пялишься, гребаная сука? — бросил он.
— На гребаного труса, — холодно и четко ответила она.
Он замер, моргнул, не в состоянии поверить собственным ушам. Даже эта тощая тварь его презирает? Та, которая должна молить о пощаде? Если вы не в состоянии внушить уважение женщине, даже связав и избив ее, как вы вообще можете заслужить гребаное уважение?
— Чего? — прошипел он, ощущая холодок вдоль спины.
Она подалась вперед, не отводя дерзкого взгляда, приподняла губу, прижала язык к щели между зубами и метко плюнула сквозь прутья решетки прямо на новую рубашку Кантлисса.
— Трусливая шмонька, — процедила она.
Одно дело стерпеть обиду от Папаши Кольца. Но не от нее же?
— Открывай клетку! — взревел он, задыхаясь от злости.
— Есть такое дело… — Кривой возился со связкой ключей, пытаясь подобрать нужный.
Там всего три и было! Кантлисс вырвал у него ключи, повернул один в замке, рванул дверь на себя. Она открылась, лязгнув краем о стену и отбив кусок штукатурки.
— Я преподам тебе гребаный урок! — кричал Грега, но женщина продолжала пялиться на него, тяжело дыша. На ее губах блестели капельки слюны.
Одной рукой он схватил ее за ворот рубахи — затрещали нитки. Дернул, едва не разорвав. Пальцами второй руки сжал щеки, сминая, сдавливая рот, желая раздавить, расплющить, превратить в кашу…
Боль пронзила внутреннюю сторону бедра. Грега ойкнул. Еще удар. Нога подломилась, ему пришлось опереться о стену.
— Ты чего… — начал Кривой, а потом до Кантлисса донеслись звуки возни и хрюканье.
Он повернулся, едва держась прямо от боли в паху.
Кривой с дурацким удивлением на лице стоял напротив клетки, а пленница, вцепившись в него одной рукой, била кулаком в живот, брызгая с каждым выдохом слюной. Сторож, скособочившись, булькал. Кантлисс разглядел нож в руке женщины. После каждого удара кровь брызгала на пол, выплескиваясь из раны. Только тогда Грега догадался, что его она тоже пырнула, и непроизвольно всхлипнул от обиды и боли. Он прыгнул на одной ноге, обрушившись на спину женщины, обхватил ее руками. Они откатились от клетки, ударившись о глинобитный пол, нож отлетел в сторону.
Скользкая, как форель, она вывернулась из захвата и оказалась сверху. Не успел он опомниться, как дважды сильно ткнула кулаком в зубы, схватила за волосы, ударила затылком об пол. Потянулась за ножом, но Грега дернул ее за рубашку, наполовину разорвав, потащил на себя. Они снова сцепились на грязном полу, плюясь и изрыгая проклятия. Очередной удар пришелся Кантлиссу по макушке, а он, поймав ее за волосы, потянул в сторону и, несмотря на визг и отчаянное сопротивление, бил головой о ножку стула, пока она не ослабела настолько, что Грека сумел навалиться сверху, охая от боли в раненой ноге, липкой и мокрой от крови.
Он слышал хриплое и тяжелое дыхание женщины, когда она попыталась подняться и даже встала на четвереньки. Но Грега просунул предплечье под ее подбородок, сдавливая изо всех сил, прижимая всей тяжестью, а другой рукой в то же время тянулся за ножом. Прикоснувшись пальцами к рукоятке, он не сдержал смеха — это была победа!
— Теперь пошмотрим, шука… — прошепелявил он кровоточащими и распухшими губами.
Кантлисс поднял клинок так, чтобы она сумела его разглядеть. Лицо женщины побагровело от удушья, волосы слиплись от крови, выпученные глаза следили за острием. Но сопротивлялась она все слабее и слабее. Грега сделал несколько обманных выпадов, наслаждаясь страхом, с каждым разом отражающимся на ее лице.
— А шейчаш я тебя… — Он размахнулся для последнего, настоящего удара.
Неожиданно что-то сдавило его запястье, дернуло и потащило. Он охнул, но едва раскрыл рот, как жестокий удар отправил его лететь кувырком. Грега потряс головой, слыша, как кашляет женщина, но где-то далеко. Потянулся за оброненным ножом.
Тяжелый сапог опустился, расплющив его кисть. Второй мелькнул, отбрасывая оружие. Кантлисс застонал и попытался вырвать руку, но безуспешно.
— Хочешь, чтобы я убил его? — спросил старик, глядя сверху вниз.
— Нет, — каркнула девчонка, нагибаясь за ножом. — Я сама хочу убить его.
Она шагнула к Кантлиссу и плюнула ему в лицо кровью.
— Нет… — заныл он, пытаясь отползти и волоча за собой непослушную ногу, но сапог старика по-прежнему пригвождал к полу его запястье. — Я вам пригожусь! Вы ведь хотите вернуть детей? Правда? — Он видел ее лицо и понял, что лазейка появилась. — Туда нелегко добраться! Но я могу показать вам дорогу! Я вам пригожусь! Я готов помогать! Я все исправлю! Я тут ни при чем — это все Кольцо! Он сказал, что убьет меня! У меня не было выбора! Я вам пригожусь! — Он болтал без умолку, всхлипывал и молил, но не чувствовал стыда — когда иного выбора нет, умному человеку не зазорно вести себя как последнему ублюдку.
— Что за тварь… — проворчал старик, презрительно скривив губы.
Женщина принесла из клетки веревку, которой прежде была связана она сама.
— Лучше всего не торопиться с наказанием.
— Ты хочешь взять его с собой?
Она присела на корточки, подарив Кантлиссу кровавую улыбку.
— Мы сможем убить его, когда захотим.
Абрам Маджуд глубоко задумался. Но не о результате боя, который больше не вызывал вопросов, а о том, что будет потом.
Глама слабел на глазах после каждого обмена ударами. Его лицо, распухшее и окровавленное, походило на ужасную маску. И как полная противоположность, улыбка Лэмба становилась все шире и шире с каждым нанесенным или пропущенным ударом. Она превратилась в безумный оскал пьяницы, умалишенного, демона, но не человека, с которым Маджуд шутил на равнинах. Его выражение стало настолько чудовищным, что зрители первых рядов вскакивали на лавки, когда Лэмб оказывался рядом.
Толпа становилась столь же неистовой, как и схватка. Маджуд боялся даже вообразить общую сумму заключенных в этот вечер пари, но видел, как среди зрителей, то здесь, то там, вспыхивали потасовки. Всеобщее безумие все сильнее и сильнее напоминало сражение — а ведь ему так не хотелось опять участвовать в сражениях, ведь там без жертв не обходится никогда.
Размашистым ударом Лэмб сбил Золотого с ног, но, прежде чем тот упал, поймал за щеку и, резко дернув, разорвал ее. Кровь брызнула на ближайших зрителей.
— О, Боже… — пробормотал Карнсбик, прикрывая глаза ладонью. — Надо уходить.
Но Маджуд не видел пути для отступления. Лэмб, взяв руку Гламы в захват, давил, вынуждая противника встать на колени. Свободная рука Золотого бессильно шарила по сторонам. Раздался прерывистый крик, громкий треск, и локоть Гламы вывернулся в обратную сторону, сломанный сустав натянул кожу пузырем.
Лэмб насел на него, как волк-убийца. Хохоча, схватил за подбородок, запрокинул голову и ударил лбом в лицо, разбивая его в кровь. Еще и еще раз. Толпа вопила от радости или от ужаса.
Вдруг Маджуд услышал крик, увидел, как человеческие тела взлетели над скамьями, как будто их кто-то ударил. Распустившийся цветок оранжевого пламени осветил небо, настолько яркого, что даже на расстоянии казалось, теплым. Мгновение спустя гулкий грохот потряс театр. Напуганные зрители бросились врассыпную, прикрывая головы руками. Кровожадные крики сменились испуганным воем.
В круг, шатаясь, вышел человек, держась за живот, и упал неподалеку от Лэмба, продолжавшего увлеченно крушить голову Золотого. Огонь метался на стороне Папаши Кольца, дождем сыпались искры. Какому-то парню, всего в двух шагах от Маджуда, осколком камня разбило голову.
— Взрывчатый порошок, — пробормотал Карнсбик. Его очки отражали огненные сполохи.
Схватив за руку компаньона, Маджуд поволок его прочь вдоль каменных сидений. Сквозь просветы в толпе он видел кривую усмешку Лэмба, освещенную единственным факелом. Северянин разбивал чью-то голову о каменный столб, почерневший от крови. Маджуду показалось, что это Камлинг. Недолго тот пробыл судьей.
— О, Боже… — повторял Карнсбик. — О, Боже…
Маджуд обнажил клинок, который когда-то вручил ему генерал Мэлзегет в благодарность за спасение жизни. Он терпеть не мог проклятое оружие, но радовался теперь, что оно у него есть. При всей своей изобретательности человек еще не придумал лучшего инструмента для лишения жизни, чем полоса отточенной стали.
Волнение переходило во всеобщую панику со скоростью лавины. По одну сторону от круга недавно построенные ряды сидений накренились. Люди спешно покидали их, топча друг друга. И вот с мучительным скрипом шаткая постройка начала заваливаться, складываясь. Подпорки ломались, как сухой хворост. Люди переваливались через неумело сбитые поручни и улетали во тьму.
Маджуд тащил Карнсбика, стараясь не обращать внимания на царящее вокруг насилие. Какая-то женщина, опираясь на локоть, смотрела на острый обломок кости, торчавший из ее ноги. Но сейчас каждый был сам за себя. Если кому-то не хватило удачи, лучше оставить их молить о ней Бога.
— О, Боже… — талдычил Карнсбик.
Происходящее на улице больше не походило на сражение, оно им стало. Люди бились с безумными и непонятными криками, сторона Папаши Кольца горела. Сверкали клинки, люди набрасывались друг на друга, катались по земле, падали в ручей. Кто был на чьей стороне? Кто-то забросил горящую бутылку на крышу. Стекло разбилось, огненные змейки побежали во все стороны, впились в солому, несмотря на сырость.
Мэр продолжала наблюдать за бушующей улицей с балкона. Спокойно отдавала распоряжения людям, стоявшим рядом с ней, указывала рукой. Маджуд уверился, что она не намерена успокоиться и довольствоваться ролью стороннего наблюдателя.
Сквозь тьму летели горящие стрелы. Некоторые втыкались в землю в опасной близости. Раздался еще один раскатистый взрыв. Обломки разлетались во все стороны, клубы густого дыма вздымались в плачущее небо.
Кто-то схватил женщину за волосы и тащил ее по навозу.
— О, Боже! — в который раз уже повторил Карнсбик.
Чья-то рука схватила Маджуда за лодыжку. Он ударил мечом плашмя и высвободился. Продолжал упрямо прорываться, держа курс на крылечки домов со стороны улицы, подчинявшейся Мэру. На вершине ближайшей колонны виднелись трое — двое с луками, а третий поджигал обмазанные смолой стрелы, чтобы они могли спокойно пускать их в дома через дорогу.
Дом с вывеской «Дворец траха» огонь охватил полностью. С громким криком с балкона выпрыгнула женщина и рухнула в грязь. Неподалеку лежали два трупа. Рядом стояли четверо с обнаженными мечами. Один из них курил трубку. Маджуду показалось, что это — крупье из «Игорного Храма» Мэра.
— Мы должны… — Карнсбик попытался вырваться.
— Нет! — отрезал Маджуд, продолжая тянуть его. — Мы ничего не должны.
Милосердие вкупе с прочими атрибутами цивилизованного образа жизни стало роскошью, которую они не могли себе позволить. Маджуд сорвал с пояса ключ от их лавки и сунул в руку Карнсбику, продолжая внимательно следить за улицей.
— О, Боже, — бормотал изобретатель, ковыряясь в замке. — О, Боже…
Они забежали во все еще безопасный полумрак лавки, озаряемый багровыми, желтыми и оранжевыми сполохами. Маджуд захлопнул дверь, повернул ключ в замке, вздохнул с облегчением и… почувствовав ладонь на плече, обернулся, едва не зарубив Темпла.
— Что, к дьяволу, стряслось? — Свет из окна выхватил половину испуганного лица зодчего. — Кто победил?
— Лэмб порвал Гламу Золотого, — Маджуд опустил меч и упер острие в пол. — Без преувеличения.
— О, Боже, — всхлипнул Карнсбик, сползая по стене.
— А Шай?
— Понятия не имею. Вообще, я ничего не знаю. — Маджуд выглянул сквозь «глазок» на двери. — Но полагаю, что Мэр занялась зачисткой.
Пожары на стороне Папаши Кольцо освещали уже весь город, прорисовывая все с небывалой четкостью. Белый Дом пылал от фундамента до крыши. Голодное и беспощадное пламя рвалось к небу. Горели деревья на склоне долины. Пепел и мерцающие угольки сыпались дождем.
— Разве мы не должны вмешаться? — прошептал Темпл.
— Настоящий деловой человек всегда сохраняет нейтралитет.
— Пока не возникает миг, и ты понимаешь, что довольно быть настоящим деловым человеком. Пора стать просто настоящим человеком.
— Все может быть, — отошел от двери Маджуд. — Но этот миг еще не настал.
— Ну, ладно! — крикнул Папаша Кольцо, сглотнул и прищурился на солнце. — Вот и все, я полагаю! — Капельки пота блестели на его лбу, но Темпл и не подумал бы осуждать толстяка. — Я не всегда поступал правильно! — Кто-то вырвал серьгу из его уха, и разорванная мочка свободно болталась, когда он обернулся. — Осмелюсь предположить, никто из вас не будет скучать по мне! Но я, по крайней мере, прилагал все усилия, чтобы держать слово! Вам следует сказать — я всегда держал…
Мэр щелкнула пальцами, и ее человек столкнул Папашу с помоста. Петля затянулась, Кольцо дергался и боролся, веревка скрипела, а моча, сбегающая из штанины, дополнила пляску повешенного. Мелкие люди и крупные, храбрецы и трусы, сильные и слабые — все они умирают в петле одинаково. Сейчас болтались одиннадцать. Папаша Кольцо, девять его ближайших прихвостней и женщина, которая была главной над шлюхами. Нерешительные крики одобрения послышались из толпы. Скорее по привычке, чем от воодушевления. События минувшей ночи более чем удовлетворили жажду крови обитателей Криза.
— Вот и закончилось, — прошептала Мэр.
— Многое закончилось, — сказал Темпл.
Один из древних столбов, между которыми стоял Белый Дом, свалился от жара. Другой стоял непривычно голый, потрескавшийся и почерневший от копоти. Руины настоящего смешались с руинами прошлого. Большую часть построек на стороне Кольца постигла та же участь. В скоплении деревянных лачуг зияли выгоревшие бреши, мародеры слонялись среди куч мусора.
— Мы все отстроим, — сказала Мэр. — Восстановим обязательно. Соглашение уже готово?
— Совсем немного осталось, — выдавил Темпл.
— Хорошо. Возможно, эти листки бумаги спасут много жизней.
— Вижу, вы только и переживаете о спасении жизней…
Не дожидаясь ответа, Темпл развернулся и пошел прочь. Он не оплакивал Папашу Кольцо, но не имел ни малейшего желания наблюдать, как его пинают.
Весьма много жителей города умерли от рук других, сгорели или были повешены. Значительное число разбежалось, кое-кто собирал пожитки, намереваясь последовать за ними. А большинство оставшихся бродили по улице, рассматривая результаты междоусобицы. Игорный Храм стоял пугающе пустой, шаги Темпла эхом отражались от закопченных стропил. Даб Свит, Кричащая Скала и Корлин бездельничали за столом, перекидываясь в карты под пристальным взглядом старинных доспехов, расставленных вдоль стен.
— Не смотрели на повешение? — поинтересовался Темпл.
Корлин покосилась на него, обдав ядовитым презрением. Вполне возможно, ей рассказали о его забеге нагишом по улице.
— Однажды меня едва не повесили неподалеку от Надежды, — сказал Свит. — Обвинили по недоразумению, но от этого не легче. — Старый разведчик оттянул воротник пальцем. — Таким образом, мне надолго придушили охоту к этим забавам.
— Не повезло, — бросила Кричащая Скала, глядя на карты, половину из которых держала «рубашкой» внутрь.
При этом она не пояснила, в чем заключалось невезение — что Свита не повесили, или что он не хочет смотреть на казнь, или что людей вешают вообще. Эта женщина не отличалась склонностью к уточнениям.
— В то время, когда снаружи смерть, человеку лучше укрываться здесь, — Даб Свит откинулся на спинку стула и закинул грязные сапоги на стол. — Как по мне, это местечко загнило. Скоро можно будет больше заработать, провожая обозы отсюда, чем приводя сюда. Всего-то и делов — собрать необходимое количество отчаявшихся бедолаг и отправиться в Ближнюю Страну.
— Вполне возможно, что я к вам присоединюсь, — кивнул Темпл.
Толпа отчаявшихся бедолаг — как раз то, что ему нужно.
— Всегда милости просим. — Кричащая Скала бросила на стол карты и подгребла к себе фишки.
Даб Свит брезгливо встряхнул руками.
— Двадцать лет я проигрываю этой хитрющей духолюдке, а она продолжает притворяться, что не знает правила!
Савиан и Лэмб согревали себе души при помощи бутылки у стойки. Без бороды и усов северянин выглядел моложе, но гораздо жестче. Казалось, будто он колол лицом дрова. Сплошные струпья и синяки, рваная рана на щеке, грубо зашитая, кулаки замотаны окровавленными бинтами.
— Все равно, — проворчал он распухшими губами. — Я тебе сильно задолжал.
— Будь уверен, я придумаю, как ты сможешь вернуть долг, — ответил Савиан. — Ты как относишься к политике?
— Последнее время стараюсь держаться от нее как можно дальше.
Увидев Темпла, они замолчали.
— Где Шай? — спросил он.
Один глаз Лэмба заплыл и почти не открывался, а второй смотрел с бесконечной усталостью.
— Наверху, в покоях Мэра.
— Она согласится меня увидеть?
— Это ее дело.
Темпл кивнул.
— Я тоже тебе благодарен, — сказал он Савиану. — Ты очень помог.
— Все мы делаем, что можем.
Темплу показалось, что слова старика предназначались, чтобы его уязвить. В его положении ужалить могли любые слова. Оставив их за стойкой, он поднялся по лестнице. За спиной негромко говорил Савиан.
— Я имею в виду восстание в Старикленде.
— Которое подавили?
— И будущее тоже…
Подняв кулак, чтобы постучать, Темпл замер. Ничего не мешало ему уйти и убраться из города, например, поехать на прииск к Берми, где никто не знал, какой он подлый засранец. Но есть ли такое место в Земном Круге, чтобы укрыться от себя? Прежде чем желание сбежать взяло верх, он постучал.
Распухшее и исцарапанное лицо Шай выглядело немногим лучше, чем у Лэмба. На переносице ссадина, шея — сплошной синяк. Это зрелище доставляло ему боль. Не такую, конечно, как если бы отлупили его, но все-таки. Она не испытала отвращения при виде его. Похоже, осталась совершенно равнодушной. Оставила дверь открытой, прихрамывая вернулась к табурету у окна и слегка оскалилась, присаживаясь. Босые ступни казались очень белыми на фоне половиц.
— Как прошла казнь? — спросила она.
Он шагнул через порог и осторожно притворил дверь.
— Да как обычно.
— Никогда не могла понять, что люди в них находят.
— Вполне возможно, что людям нравится ощущать себя победителями, когда они видят других, кому хуже, чем им.
— О тех, кому хуже, я знаю гораздо больше.
— Ты в порядке?
Она отвела взгляд.
— Больно…
— Ты сердишься на меня? — Он понимал, что похож на обиженного ребенка.
— Нет. Просто мне больно.
— Чем я помог бы, если бы остался?
— Думаю, ты позволил бы себя убить, — она облизала разбитые губы.
— Верно. Но я вместо этого побежал за подмогой.
— Бежал ты здорово, могу подтвердить.
— Я нашел Савиана.
— А Савиан нашел меня. Как раз вовремя.
— Верно.
— Верно. — Она наклонилась, подняла один сапог и начала медленно натягивать его. — Таким образом, мне кажется, речь идет о том, что я обязана тебе жизнью. Спасибо, Темпл. Ты просто сраный герой. Следующий раз, когда я увижу, как в моем окне мелькает голая задница, я сложу руки и буду ждать спасения.
Они молча смотрели друг на друга. Толпа, наблюдавшая за казнью, начала постепенно рассасываться. Темпл уселся на стул напротив Шай.
— Мне охренительно стыдно.
— Отрадно слышать. Я использую твой стыд вместо примочек на моих синяках.
— У меня нет оправданий.
— А мне кажется, ты их ищешь.
Настал его черед кривиться.
— Я — трус. Самый обычный. Я так долго убегал, что это вошло в привычку. Старые привычки тяжело менять. Но можно попробовать…
— Не старайся, — Шай горько вздохнула. — Я многого от тебя не ждала. Справедливости ради замечу, ты уже превысил ожидания, когда отдал долг. Ну, трусишь часто… А кто не трусит? Ты — не отважный рыцарь, а я — не обморочная девица. И мы живем не в книжке. Я тебя простила. Ступай своей дорогой. — Она махнула на дверь исцарапанной рукой.
Он даже не надеялся на такие слова, но почему-то остался.
— Я не хочу уходить.
— Я не требую, чтобы ты прыгал в окно. Можешь, как все, воспользоваться лестницей.
— Позволь мне все исправить.
— Мы отправляемся в горы, Темпл, — глянула она исподлобья. — Ублюдок Кантлисс обещает привести нас к Народу Дракона, и мы надеемся вернуть моих брата и сестру. Я не могу обещать, что мы будем действовать правильно. Зато я могу пообещать, что будет тяжело, холодно и опасно. И главное, не будет окон, через которые ты смог бы выпрыгнуть. Ты будешь так же полезен, как горелая спичка, и давай не будем грешить против истины, утверждая обратное.
— Пожалуйста, — Темпл умоляюще подался к ней. — Дай мне еще попытку, пожалуйста.
— Оставь меня в покое. — Она прищурилась. — Все, что я хочу, это сидеть и терпеть боль.
Вот и все… Возможно, ему следовало приложить больше усилий, но Темпл никогда не обладал бойцовскими качествами. Он кивнул, глядя в пол, закрыл за собой дверь и вернулся к стойке.
— Получил, чего хотел? — спросил Лэмб.
— Нет. Получил то, что заслужил, — ответил Темпл, вытаскивая горсть монет из кармана и высыпая их на стойку.
И взялся за стакан.
Краем уха он услыхал топот копыт, крики и бряцанье сбруи. Очевидно, в город входило новое Братство. Те, кому предстояло еще испытать разочарование. Но сейчас Темпла больше волновало собственное. Он приказал человеку за стойкой отдать ему всю бутылку.
На сей раз винить некого. Не Бога, не Коску и, уж конечно, не Шай. Лэмб прав. Главная ошибка любителей удирать в том, что от себя ты не убежишь. Главной бедой Темпла всегда будет сам Темпл. Раздались тяжелые шаги, звон шпор, требования еды, выпивки и женщин. Но он не обращал внимания. Опрокинул в горло еще один обжигающий стакан, стукнул им по стойке, смахнул выступившие на глазах слезы и снова потянулся к бутылке.
Кто-то успел схватить ее раньше.
— Тебе лучше убрать лапы, — прорычал Темпл.
— А как я тогда выпью?
От звуков этого голоса ледяные иглы вонзились в хребет. Темпл скользнул взглядом по руке на бутылке — старой, с коричневыми пятнами, грязью под обломанными ногтями и безвкусным перстнем. Потом рассмотрел неряшливое шитье на рукаве, испачканную ткань, нагрудник с облупившейся позолотой, худую шею с алой сыпью и, наконец, лицо. До безумия знакомое изможденное лицо — заостренный нос, сверкающие глаза, навощенные и подкрученные кончики усов.
— О, Боже, — выдохнул Темпл.
— Довольно восхвалений, — ответил Никомо Коска, нацепив ту ослепительную улыбку, на которую был способен только он. Морщинистое лицо просто источало благожелательность и дружелюбие. — Парни! Гляньте-ка, кто здесь!
По меньшей мере две дюжины знакомых и глубоко ненавистных личностей толпились позади Старика.
— Ну, и как делишки? — спросил Брачио, показывая желтые зубы. Количество метательных ножей на его нагрудных ремнях уменьшилось с той поры, как Темпл покинул Роту, но больше ничего не изменилось.
— Возрадуйтесь, вы, истинно верующие, — проревел Джубаир, цитируя священное писание кантиков, — ибо заблудший вернулся!
— В разведке, да? — ухмыльнулся Димбик, приглаживая волосы наслюнявленной ладонью и поправляя перевязь, превратившуюся в засаленные лохмотья неопределенного цвета. — Ищешь нам путь к победе?
— Ах, выпивка, выпивка, выпивка… — Коска с наслаждением отхлебнул из горлышка бутылки Темпла. — Разве я не говорил это всем? Стоит подождать достаточно долго, и все привычки возвращаются. Потеряв свою первую Роту, я несколько лет оставался нищим скитальцем, гонимым ветрами судьбы, и весьма жестоко гонимым… Суорбрек, прошу обратить внимание на это! — Писатель, чьи отросшие волосы торчали в разные стороны, одежда истрепалась, нос покраснел, а руки дрожали гораздо сильнее, мусолил карандаш. — Но вот я снова в обществе благородных воителей! Вы едва ли сможете поверить, но сержант Балагур был когда-то вовлечен в одну весьма неблаговидную компанию. — Сержант, лишенный шеи, лениво приподнял бровь. — Но сейчас он со мной — верный соратник, рожденный для этой службы. А ты, Темпл? Разве твоим возвышенным талантам и низким качествам может соответствовать иная роль, кроме моего стряпчего?
— Не может, как я понял, — пожал плечами законник.
— Так давай же отпразднуем наше неизбежное воссоединение! Мне! — Старик сделал здоровенный глоток, потом улыбнулся и вылил оставшуюся в бутылке каплю в стакан Темпла. — И тебе! Я думал, ты бросил пить!
— Похоже, настало благоприятное время, чтобы начать снова, — прохрипел Темпл.
Он ожидал, что Коска прикажет его убить, но случилось худшее — Рота Щедрой Руки намеревалась повторно поглотить его, не замедляя шага. Если Бог существовал, то он определенно недолюбливал Темпла последние несколько лет. Но вряд ли Его стоило обвинять. Темпл испытывал те же самые ощущения.
— Господа, добро пожаловать в Криз! — Мэр возникла в дверном проеме. — Вынуждена принести извинения за беспорядок, но у нас тут… — Она увидела Старика и побледнела. Впервые Темпл видел ее удивленной. — Никомо Коска! — выдохнула она.
— Собственной персоной. А вы, полагаю, здешний мэр, — он чопорно поклонился, а потом с хитринкой добавил: — Вот так день! По всей видимости, нынешнее утро — время воссоединений.
— Вы знакомы? — спросил Темпл.
— Некоторым образом, — пробормотала Мэр. — Что за… удивительная судьба.
— Не зря говорят, что судьба — женщина, — Коска вынудил Темпла охнуть, ткнув его под ребра горлышком бутылки. — Она увлекается теми, кто меньше всего заслуживает благосклонности!
Краем глаза Темпл заметил Шай, ковылявшую вниз по лестнице, и Лэмба, который вместе с Савианом настороженно наблюдал за вновь прибывшими. Тем временам Коска, звеня шпорами, подошел к окну. Глубоко втянул воздух, очевидно, наслаждаясь запахом горелого дерева, и легонько покачал головой в такт повешенным, которых колебал ветер.
— Мне нравится, что вы сделали с этим городом, — сказал он Мэру. — Весьма… апокалиптично. Кажется, у вас вошло в привычку превращать земли, которыми управляете, в груду обугленных руин.
На взгляд Темпла, их что-то связывало. Вдруг он понял, что теребит пуговицы, и заставил себя остановиться.
— Эти господа — все ваше войско? — спросила Мэр, разглядывая грязных, чешущихся и плюющих наемников, которые разбредались по игорному залу.
— Эти? Да нет! Кое-кого мы потеряли, пробираясь через Дальнюю Страну — неизбежное дезертирство, частично лихорадка, некоторые стычки с духолюдами. Но эти мои верные сподвижники лишь цвет нашего отряда. Остальных я оставил за городом. Всего их, скажем так, около трехсот…
— Двести шестьдесят, — поправил Балагур.
Мэр, услышав его, побледнела еще сильнее.
— Включая Инквизитора Лорсена и его экзекуторов?
— Двести шестьдесят восемь.
При упоминании об инквизиции на лицо Мэра наползла смертельная белизна.
— Если бы я ввел отряд из двухсот шестидесяти восьми бойцов во взбудораженный город вроде вашего, здесь, признаться честно, могло бы начаться побоище.
— Не лучший выход, — добавил Брачио, протирая слезящийся глаз.
— А есть лучший выход? — пробормотала Мэр.
Коска глубокомысленно подкрутил кончик уса двумя пальцами.
— Есть… градации, некоторым образом. А вот и они!
Черное одеяние Инквизитора Лорсена потрепала непогода, щеки, впавшие сильнее, чем когда бы то ни было, обросли кустистой желто-седой бородой, но глаза сверкали столь же целеустремленно, как и в тот день, когда Рота выдвигалась из Малкова. И даже сильнее.
— Позвольте представить вам Инквизитора Лорсена, — Коска задумчиво почесал прыщи на шее. — Мой нынешний наниматель.
— Польщена, — ответила Мэр, хотя от Темпла не укрылось напряжение в ее голосе. — Позвольте поинтересоваться, какие дела привели Инквизицию Его Величества в Криз?
— Мы преследуем сбежавших бунтовщиков! — провозгласил Лорсен на весь зал. — Изменников Союза!
— Мы здесь так далеки от Союза.
Улыбка Лорсена, казалось, могла заморозить всех собравшихся.
— Длани Его Высокопреосвященства простираются все дальше и дальше с каждым годом. За отдельных личностей назначено крупное денежное вознаграждение. Списки будут развешаны по всему городу. Возглавляет его предатель, убийца и зачинщик восстания — Контус!
Савиан сдавленно кашлянул, Лэмб похлопал его по спине, но Лорсен уже полностью сделал стойку на Темпла и ничего не замечал.
— Вижу, мы вновь обнаружили этого скользкого лгуна.
— Да что там! — Коска отечески потрепал плечо Темпла. — Определенная скользкость вкупе с истинной хитростью — качества, которые являются достоинствами законника. Но за всем этим скрывается личность, обладающая совестью и нравственной отвагой. Я легко доверю ему свою жизнь. Ну, или, по меньшей мере, свою шляпу.
Он сорвал головной убор и накрыл им стакан Темпла.
— До тех пор, пока вы не доверите ему мои дела. — Лорсен махнул экзекуторам. — Идемте. Нужно задать ряд вопросов.
— Он просто очаровашка, — произнесла Мэр, глядя инквизитору вслед.
Коска снова поскреб сыпь, оценивающе осмотрел ногти.
— Одной из важнейших своих задач Инквизиция считает пополнение рядов фанатичными и благопристойными истязателями.
— И кое-кто из старых наемников с дурными манерами, похоже, им тоже пригодился.
— Работа есть работа. Но меня сюда привели и собственные причины тоже. Я ищу человека, который называет себя Грегой Кантлиссом.
Произнесенное имя пронеслось по комнате, словно снеговой буран. Все замолчали.
— Мать твою… — прошептала Шай.
— Вы о таком не слышали? — с надеждой поинтересовался Коска.
— Изредка он здесь появляется, — тщательно подбирая слова, ответила Мэр. — Что будет, если вы его найдете?
— Тогда мы с моим стряпчим, не говоря уже о благородном нанимателе Инквизиторе Лорсене, уберемся отсюда подальше. Наемники пользуются дурной славой, но поверьте мне — я никому не желаю неприятностей. — Он лениво побултыхал остатки выпивки в бутылке. — Ведь вы наверняка знаете, где сейчас находится Кантлисс.
Повисла тяжелая тишина, сопровождавшаяся обменом взглядами. Наконец Лэмб медленно поднял голову. Лицо Шай окаменело. Мэр попыталась успокоить их едва заметным пожатием плеч.
— Он закован в цепи и сидит в моем подвале.
— Сука, — выдохнула Шай.
— Кантлисс наш, — Лэмб отодвинулся от стойки, держа напоказ левую перевязанную руку на эфесе меча.
Кое-кто из наемников напыжился, принимая воинственные позы. Каждый свою, но вместе они напоминали котов, выясняющих отношения в залитом лунным светом переулке. Балагур просто смотрел с непроницаемым лицом, как игрок. И кости негромко щелкали друг о друга в его кулаке.
— Ваш? — удивился Коска.
— Он сжег мою ферму, украл моих сына и дочь и продал их каким-то дикарям. Мы преследовали его аж из Ближней Страны. Он обещал провести нас в горы и показать, где живет Народ Дракона.
Возможно, тело Старика и утратило с годами былую гибкость, но его брови по-прежнему оставались одними из самых подвижных в мире. Теперь они взлетели на небывалую высоту.
— Народ Дракона, говорите? Может, мы сумеем быть полезными друг другу?
Лэмб окинул взглядом грязные, заросшие, перекошенные лица наемников.
— Полагаю, лишних союзников не бывает.
— Вот именно! Заблудившийся в пустыне человек не может отказываться от воды, кто бы ее ни предлагал! Верно, Темпл?
— Пожалуй, я предпочла бы сдохнуть от жажды, — пробормотала Шай.
— Меня зовут Лэмбом, — сказал северянин. — А это — Шай.
Он поднял стакан. Несмотря на бинты, отсутствие среднего пальца бросалось в глаза.
— Девятипалый северянин, — задумчиво проговорил Коска. — Думаю, это вас искал в Ближней Стране человек по имени Трясучка.
— Не встречал такого.
— О как! — Коска указал бутылкой на побои Лэмба. — А я подумал, что это могло быть его работой.
— Нет.
— Похоже, у вас много врагов, мастер Лэмб.
— Иногда кажется, я посрать не могу сходить, чтобы не нажить еще парочку.
— Многое зависит от того, на кого ты срешь, не так ли? Кол Трясучка — внушительный парень. И мне не показалось, что годы как-то смягчили его. Мы познакомились давным-давно, в Стирии, он и я. Иногда мне кажется, что я знаю каждого в этом мире. Когда оказываюсь в новой местности, то всегда обнаруживаю там старых знакомых. — Его пристальный взгляд уперся в лица Савиана. — А этого господина я не знаю.
— Меня зовут Савианом, — кашлянул тот в кулак.
— Что привело вас в Дальнюю Страну? Забота о здоровье?
Савиан не нашелся с ответом. Повисла гнетущая тишина, во время которой многие наемники снова взялись за оружие.
— Кантлисс похитил и его ребенка тоже, — внезапно сказала Шай. — Мальчика по имени Коллем.
Помедлив еще немного, Савиан, почти неохотно, согласился.
— Да, мой сын. Коллем. — Он кашлянул снова и влажно отхаркался. — Надеюсь, Кантлисс может привести нас к нему.
Зрелище, как двое головорезов Мэра волокут через весь зал закованного разбойника, доставляло едва ли не облегчение. Его запястья охватывали наручники, некогда изысканная одежда превратилась в грязные лохмотья, лицо соперничало синяками с Лэмбовыми, одна рука свисала плетью, а нога волочилась по полу.
— Неуловимый Грега Кантлисс! — вскричал Коска, когда люди Мэра бросили пленника к его ногам. — Не бойся. Я — Никомо Коска, презренный наемник и так далее и тому подобное. Но у меня есть к тебе несколько вопросов. Советую тщательно продумывать ответы, поскольку от них может зависеть твоя жизнь и так далее и тому подобное.
Кантлисс глянул на Шай, Савиана, Лэмба, наемников и обостренным чутьем труса, отлично знакомым Темплу, осознал изменение в равновесии сил. Нетерпеливо кивнул.
— Несколько месяцев назад ты покупал лошадей в городке под названием Грейер. Расплатился вот такими деньгами. — Коска с ловкостью фокусника показал маленькую золотую монетку. — Как оказалось, это — древние имперские монеты.
Взгляд Кантлисса метнулся к лицу Старика, словно хотел прочесть его мысли.
— Да, было. Не отказываюсь.
— Ты купил лошадей у бунтовщиков, которые подняли мятеж против Союза в Старикленде.
— Я?
— Ты.
— Да, купил!
— Откуда монеты? — Коска наклонился к пленнику.
— Народ Дракона заплатил мне ими. Это дикари с гор за Биконом.
— Заплатили тебе за что?
— За детей, — Кантлисс облизнул запекшиеся губы.
— Отвратительный промысел… — пробормотал Суорбрек.
— Как и большинство промыслов, — Коска склонился еще ниже. — А у них есть еще такие монеты?
— Сколько я пожелаю. Так он сказал.
— Кто сказал?
— Ваердинур. Это их предводитель.
— Сколько я пожелаю. — Глаза капитан-генерала сверкнули, словно воображаемое золото. — Значит, ты утверждаешь, что Народ Дракона помогает бунтовщикам?
— Что-что?
— Что эти дикари поддерживают мятежников деньгами, а возможно, укрывают самого зачинщика бунта — Контуса.
Кантлисс замолчал, моргнул…
— Э-э-э… Да?
— Да! — улыбнулся до ушей Коска. — И когда мой наниматель, Инквизитор Лорсен, задаст тебе тот же вопрос, что ты ответишь?
— О, да! — Теперь и Кантлисс улыбался, несомненно, почувствовав, что его положение начало улучшаться. — Я не сомневаюсь, что Контус скрывается у них! Клянусь дьяволом, он наверняка собирается на их золото устроить новый мятеж!
— Так я и знал! — Коска плеснул в стакан Лэмба. — Мы просто обязаны отправиться вместе с вами в горы и, таким образом, выкорчевать зачинщиков бунта в самом корне! А этот несчастный станет нашим проводником и заслужит таким образом свободу.
— Верно! — закричал Кантлисс, улыбнувшись Савиану и Лэмбу, и тут же пронзительно взвизгнул, поскольку Брачио поставил его на ноги, разбередив рану на ноге.
— Подонки… — прошептала Шай.
— Просто трезво смотрят на жизнь, — негромко ответил Лэмб, сжимая ее локоть.
— Как нам всем повезло, — продолжал вещать Коска, — что я успел встретить вас до того, как вы уехали!
— Мне всегда очень везет, — проворчал Темпл.
— И мне, — добавила Шай.
— Смотрите на жизнь трезво, — прошипел Лэмб.
— Отряд из четырех человек легко одолеть, — говорил Коска. — Отряд из трехсот человек победить гораздо труднее!
— Двести семьдесят два, — поправил Балагур.
— Позвольте и мне вставить пару слов. — К стойке подошел Даб Свит. — Если вы намерены идти в горы, то вам потребуется более опытный проводник, чем этот полуживой убийца. Я готов предложить свои услуги.
— Весьма польщен. А кто вы?
— Даб Свит, — знаменитый разведчик снял шляпу, выставляя напоказ значительно поредевшие локоны. Должно быть, он почувствовал выгоду, несоизмеримую с прогоном отчаявшихся до Старикленда.
— Известнейший герой пограничья? — переспросил Суорбрек, роясь в бумагах. — Я думал, вы помоложе.
— Когда-то был помоложе, — вздохнул Свит.
— Вы его знаете? — поинтересовался Коска.
Биограф задрал нос к потолку.
— Один человек по имени Марин Гленхорм… Я отказываюсь использовать по отношению к нему гордое название — писатель. Так вот, это человек сочинил весьма дешевые и малоправдоподобные повествования, основанные на вымышленных приключениях Даба Свита.
— Причем без разрешения, — сказал разведчик. — Но я совершал парочку подвигов, отказываться не буду. И я истоптал каждый клочок земли в Дальней Стране, если он достаточного размера, чтобы поместился мой сапог. Гор это тоже касается. — Он поманил к себе Коску и понизил голос: — Почти до самого Ашранка, где и живет Народ Дракона. Это их священные земли. А моя напарница, Кричащая Скала, забиралась еще дальше. Видите ли… — Он выдержал долгую артистическую паузу. — Она вообще-то одна из них.
— Точно, — каркнула Кричащая Скала, остававшаяся за столом, хотя Корлин куда-то подевалась, бросив карты.
— Поднималась туда. Жила там.
— И родилась там, да? — спросил Коска.
— Никто не рождается в Ашранке. — Кричащая Скала важно покачала головой и сунула потухшую трубку из чаги в зубы, как будто сказала последнее слово в важной сделке.
— И тем не менее ей знакомы все тайные тропы. Вам они тоже понадобятся. Вот посмотрите, эти ублюдки, Народ Дракона, не примут вас в гостеприимные объятия, когда вы ступите на их землю. Их земля необычная и ядовитая, но они ревнуют ее, как голодные медведи. Это — святая истина.
— Тогда вы оба станете неоценимым дополнением к нашему отряду в походе, — кивнул Коска. — Каковы будут ваши условия?
— Мы согласны на одну двадцатую часть любых найденных сокровищ.
— Наша задача — искоренять мятежников, а не искать сокровища.
— Ну, в любом приключении есть риск остаться ни с чем, — улыбнулся Даб Свит.
— Тогда добро пожаловать в наше общество! Договор подготовит мой стряпчий.
— Двести семьдесят четыре, — задумчиво проговорил Балагур. Его безжизненные глаза остановились на Темпле. — И ты.
Коска разлил выпивку.
— Почему, если ты встречаешь неординарного человека, он оказывается в преклонном возрасте? — Он ткнул Темпла в ребра. — Почему ваше поколение не дает ничего стоящего?
— В тени гигантов наши достоинства съеживаются, а недостатки выпирают особо выпукло.
— О! Я скучал по тебе! За сорок лет непрерывных войн, так получилось, я усвоил одно забавное обстоятельство. В человеке важен язык! Я имею в виду его речь, разговор, а не то, как он удовлетворяет девок, хотя поручиться и в этом случае я не могу. Не пишите это, Суорбрек! — Биограф быстро вычеркнул что-то. — Мы уедем, как только люди отдохнут и подготовят припасы!
— Может, разумнее было бы дождаться конца зимы? — вмешался Свит.
— Вы представляете, — Коска наклонился к нему, — что произойдет, если я оставлю свою Роту квартировать здесь четыре месяца? Нынешнее состояние города покажется вам сказкой!
— А вы представляете, — разведчик запустил пятерню в бороду, — что бывает, когда триста человек попадают в снежную бурю в горах?
— Ни малейшего понятия. Но мне не терпится узнать. Нужно ловить удачу за хвост! Это всегда было моим девизом. Запишите это, Суорбрек.
— Пройдет совсем немного времени, — поднял брови Свит, — и вашим девизом может стать: «Почему я не чувствую мои гребаные ноги?»
Но капитан-генерал по своему обыкновению уже не слушал его.
— У меня есть предчувствие, что каждый из нас отыщет в горах то, что ищет! — Одну ладонь он положил на плечо Лэмба, а вторую — Савиана. — Лорсен — своих мятежников. Я — золото. А эти достойные господа — своих детей. Так выпьем же за наш союз! — Он высоко поднял почти пустую бутылку Темпла.
— Вот дерьмо… — прошипела Шай сквозь стиснутые зубы.
Темпл искренне согласился. И похоже, добавить к теме беседы не смог больше ничего.
Ро сняла цепочку с чешуей дракона и осторожно положила на шкуры. Однажды Шай сказала, что можно просидеть всю жизнь, ожидая благоприятного случая. Теперь подходит любой. Она прикоснулась к щеке Пита, который пошевелился и слабо улыбнулся в темноте. Здесь он стал счастливым. Наверное, по малолетству, он вполне мог забыть прошлое. Здесь он в безопасности настолько, насколько это только возможно. Хотя в этом мире верить нельзя ни во что. Ро жалела, что не могла попрощаться, но боялась, что он расплачется. Поэтому подхватила узелок и вышла в ночь.
Воздух дышал свежестью, мягко падали снежинки, но таяли, едва коснувшись горячей земли, а мгновение спустя и капельки воды тоже высыхали. Из некоторых окон лился свет. Пробитые в скалах отверстия или сделанные в каменной кладке, столь древней, что Ро едва отличала ее от скал, не закрывались ни стеклами, ни ставнями. Крадучись в тенях, бесшумно ступая по старинной мостовой босыми ногами, обернутыми в тряпки, она скользила мимо огромной черной кухонной плиты, отшлифованной за века до блеска. Падающий на нее снег с шипением обращался в пар.
Дверь Длинного Дома скрипнула. Девочка прижалась к выщербленной стене и замерла. Из окна доносились голоса старейшин, собравшихся на совет. За три месяца, проведенные здесь, она в совершенстве выучила их речь.
— Шанка размножились в туннелях на нижних ярусах, — говорила Уто. Она всегда осторожничала.
— Тогда нам следует изгнать их! — Акош всегда отличалась решительностью.
— Если мы пошлем достаточно воинов, то здесь останется мало. А однажды люди могут прийти и снаружи.
— Мы остановили их в месте, которое они называли Бикон.
— Или раздразнили любопытство.
— Когда мы разбудим Дракона, это уже не будет иметь значения.
— Мне полагается сделать выбор, — глубокий голос Ваердинура. — Создатель не для того оставил здесь наших предшественников, чтобы мы позволили их трудам прийти в упадок. Мы должны быть смелыми. Акош, ты возьмешь триста человек и отправишься на север, на нижние ярусы, чтобы выгнать шанка. А потом будешь углублять тоннели до конца зимы. Когда растает снег, ты вернешься.
— Мне тревожно, — вмешалась Уто. — Были видения.
— Тебе всегда тревожно…
Их голоса канули в ночи, а Ро прошла мимо огромных бронзовых листов, на которых маленькими буквами были выбиты имена. Тысячи и тысячи ушедших во тьму веков. Она знала, что сегодня ночью на страже стоит Айкарай, и предполагала, что он напьется, как и всегда. Часовой сидел в сводчатом проходе, свесив голову. Копье стояло прислоненным у стены, а между ног человека валялась пустая бутылка. Несмотря ни на что, Народ Дракона состоял из обычных людей, а людям присущи обычные человеческие недостатки.
Оглянувшись напоследок, Ро подумала, что здесь очень красиво. Теплый желтый свет окон на черной громаде утеса, резные фигурки на островерхих крышах, устремленных в небо, усеянное яркими звездами. Но это — не ее дом. Она не приняла его. Проскочив мимо Айкарая, она пошла по ступеням, держа правую ладонь на теплой скале, поскольку слева, она точно знала, обрыв глубиной в сотню футов.
У каменного обелиска она нашла потайную лесенку, спускавшуюся по крутому склону. На первый взгляд эту дорогу никто не скрывал, но Ваердинур рассказывал, что здесь поработала магия — никто не увидит ее, пока местные не покажут сами. Шай всегда доказывала, что не существует волшебства и демонов, что все это выдумки, но здесь, в далеком, всеми заброшенном уголке магия таилась в каждой вещице. И отрицать это было столь же глупо, как отрицать существование неба.
Вниз по ненадежным ступенькам, то вперед, то назад, подальше от Ашранка — камни под ногами становились холоднее и холоднее. В лес — огромные стволы на голых склонах, корни цеплялись за пальцы ног и опутывали лодыжки. Она бежала вдоль сернистого ручья, бурлящего среди покрытых желтым налетом скал. Когда каждый вдох начал холодить грудь, а выдох — обращаться в пар, она остановилась. Теплее укутала ноги, развернула меховую накидку и укрыла плечи. Перекусила, напилась, вновь завязала узелок и поспешила дальше. На ходу думала о Лэмбе, неутомимо шагающем по полю за плугом, о Шай, размеренно двигающей косой туда-сюда, в то время как пот стекал ей на брови, о ее словах, произнесенных сквозь сжатые зубы: «Ты только держись. Не останавливайся. Только держись». И Ро держалась.
Здесь уже снег чередовался с проталинами, с веток срывалась звонкая капель, и Ро пожалела, что не прихватила стоящих сапог. Услыхав далекий и печальный волчий вой, она ускорила шаг. Ноги промокли и начали болеть. Все под гору и под гору, то карабкаясь по обломкам скал, то скользя по щебневым осыпям. Направление она определяла по звездам. Однажды, когда она не смогла уснуть и сидела под сараем поздней ночью, старина Галли научил ее находить путь, сверяясь по небесным светилам.
Снегопад прекратился, но снега насыпало довольно много. Она проваливалась по колено в колючее, искрящееся в лучах рассветного солнца, холодное покрывало. Впереди лес редел, и она помчалась бегом, рассчитывая увидеть цветущую долину или шумный городок, зажатый между холмов.
Но, выскочив на обрыв величественного утеса, обнаружила лишь бесплодный край, покрытый частой гребенкой черных елей, голых скал и узких белоснежных ущелий, теряющихся в серой мгле. Никакого признака людей или цветов. Никакого намека на мир, который она знала, никакого тепла. Только холод снаружи и внутри. Дыша на замерзшие ладони, Ро задумалась — не угодила ли она на край света.
— Рад тебя видеть, дочь моя. — Ваердинур сидел, скрестив ноги, позади нее, опираясь спиной на пень. Его посох… или копье — Ро до сих пор не могла утверждать с уверенностью — лежал на сгибе руки. — У тебя есть мясо в узелке? Я не готовился к путешествию, но ты сумела увлечь меня погоней.
Не произнеся ни звука, она дала ему полоску сушеного мяса. Они поели, и Ро поняла, что рада встрече.
— Забывать бывает тяжело, — сказал он через какое-то время. — Но ты должна понимать, что прошлое не вернуть.
Он вынул чешуйку дракона на цепочке и надел девочке на шею. Она не возражала.
— Шай обязательно придет, — произнесла Ро, но голос ее казался совсем слабым — он терялся в необъятном просторе, приглушался снегом, сковывался холодом.
— Все может быть. Но ты знаешь, сколько детей попало сюда за мою жизнь?
Ро промолчала.
— Сотни. А ты знаешь, сколько родных последовало за ними, чтобы вернуть домой?
Сглотнув, девочка ничего не ответила.
— Ни одного. — Ваердинур сжал ее крепким и теплым объятием. — Ты теперь — одна из нас. Иногда люди покидают нас. Просто уходят. Моя сестра ушла. Если ты хочешь оставить нас, никто не будет тебя останавливать. Но это — долгий и нелегкий путь. И главное, путь куда? Внешний мир — красная страна, без законов, без правил.
Ро кивнула. Это она успела увидеть собственными глазами.
— А у нас есть цель. Ты нужна нам, — он встал и протянул ей ладонь. — Хочешь я покажу тебе нечто удивительное?
— Что именно?
— То, ради чего Создатель поселил нас здесь. То, ради чего мы все здесь остаемся.
Она приняла протянутую руку. Ваердинур с легкостью усадил девочку на плечи. Она погладила колючую щетину у него на темени.
— Можно, мне завтра побреют голову?
— Как только ты будешь готова.
И он двинулся вверх по склону, шагая точно в отпечатки оставленных Ро следов.
В мире много забавного; среди прочего — убеждение белого человека, что он — в меньшей степени дикарь, чем все другие дикари.
— Сука… Как же холодно, — прошептала Шай.
Они затаились в корнях промерзшего дерева, но все равно налетающие порывы ветра били, словно кулаком, в лицо. Даже кусок одеяла, дважды обернутый вокруг головы, так, что снаружи оставались только глаза, не спасал. Лицо Шай покраснело и жгло, как после хороших пощечин. Она лежала на месте, отчаянно страдая от желания отлить, но не осмеливалась стянуть штаны, поскольку не хотела, чтобы к общему неудобству добавилась еще желтая сосулька, торчащая из задницы. Шай плотнее укуталась в плащ, утепленный сверху обледеневшей волчьей шкурой, которую дал ей Свит, пошевелилась онемевшими пальцами ног в заледеневших сапогах и прижала пальцы ко рту, чтобы на полную использовать крохи тепла, вырывающиеся при дыхании. Пока она еще могла дышать.
— Сука, как же холодно.
— Это мелочи, — проворчал Свит. — Однажды меня захватила врасплох метель в горах поблизости от Хайтауэра. Мы просидели два месяца. Выпивка замерзала прямо в бутылках. Мы разбивали их и раздавали бухло кусочками.
— Ш-ш-ш… — осадила их Кричащая Скала.
Едва заметное облачко пара слетело с ее синих губ. За миг до того Шай задавалась вопросом: не замерзла ли духолюдка насмерть пару часов назад прямо с трубкой в зубах? За все утро она, пожалуй, не моргнула ни разу, внимательно вглядываясь через хворост, из которого они соорудили укрытие, как на горы, так и вниз, на Бикон.
Зрелище не из самых интересных. Поселок казался вымершим. Снег на единственной улице замел двери домов, скопился на крышах, которые оскалились клыками-сосульками. Он лежал нетронутым, если не считать цепочки следов любопытного волка. Ни тебе дыма из труб, ни света из приоткрытых пологов наполовину занесенных палаток. Древние холмы казались белыми сугробами. Разрушенная башня, из-за которой это место и назвали Биконом, торчала из снега. Было тихо, как в могиле Иувина, если не считать свиста ветра в чахлых соснах и размеренного «стук-стук-стук» какого-то ставня.
Шай никогда не отличалась долготерпением и не скрывала этого, но нынешняя засада в подлеске очень уж сильно напоминала о днях, проведенных в разбойничьей шайке. О том, как она лежала на животе в пыли, а рядом чавкал Джег, чавкал и сплевывал, и все над ухом, а Нири потел, источая неимоверное количество соленой воды. Они поджидали неудачливых путников, едущих по дороге внизу. Шай притворялась разбойницей, полубезумной от жестокости Драконицей, хотя чувствовала себя всего-навсего маленькой девочкой, полубезумной от постоянного страха. Она боялась преследователей, боялась спутников и больше всего боялась саму себя. Не представляла, что будет дальше. Как будто неистовый безумец завладел ее руками и ртом, пользовался ею без устали, словно безвольной марионеткой. От этих воспоминаний захотелось вывернуться из собственной зудящей кожи.
— Потерпи, — прошептал Лэмб, неподвижный, как бревно.
— Зачем? Ни хрена тут нет, город вымер, как…
Кричащая Скала подняла шишковатый палец и, подержав его перед лицом Шай, медленно указала на опушку по другую сторону долины.
— Видишь две большие сосны? — прошептал Свит. — И три скалы, похожие на пальцы, между ними? Там они прячутся.
Шай вглядывалась в бесцветную путаницу камней, дерева и снега, пока не заболели глаза. Только потом ей удалось уловить едва заметное движение.
— Это один из них?
Кричащая Скала подняла два пальца.
— Они ходят парами, — пояснил Даб Свит.
— А она хороша, — пробормотала Шай, чувствуя себя жалким любителем в их обществе.
— Лучшая.
— Как мы их достанем?
— Они сами себя обнаружат, как только пьяный придурок Коска выполнит свою часть задачи.
— Я не была бы так уверена, — ответила Шай.
Несмотря на разговоры о необходимости спешки, Рота долго слонялась без дела по Кризу, словно мухи вокруг дерьма, и потратила две недели на пополнение запасов, выступая источником любых подозрительных неразберих и непрестанного опустошения. Еще больше времени им потребовалось, чтобы преодолеть расстояние между Кризом и Биконом, когда уже заметно похолодало. Изрядное количество самых честолюбивых шлюх Криза, игроков и торговцев, рассчитывающих прикарманить денежки, которые наемники не успели растратить, увязалось следом. И все это время Старик доброжелательно улыбался, глядя на неразбериху, как будто она являлась частью его глубокомысленного плана, и плел затейливую вязь истории своего великого прошлого для слабоумного биографа.
— По-моему, обещания и дело этого старого ублюдка значительно расходят…
— Тс-с-с-с… — прошипел Лэмб.
Шай прижалась к земле, когда стая обиженных ворон с шумом взлетела к промерзшему небу. Сперва донеслись приглушенные расстоянием крики, звон сбруи, а потом в поле зрения появились всадники. Двадцать или чуть больше человек пробивались сквозь снежные заносы, чертовски осложняющие их задачу, проваливались и поднимались, лупили по бокам исходящих паром коней, чтобы заставить их идти вперед.
— Пьяный придурок прибыл, — заметил Лэмб.
— В этот раз да. — Шай испытывала сильнейшие подозрения, что исполнять обязанности не входило в привычки Коски.
Наемники спешились и разбрелись по лагерю, ныряя в дверные проемы и окна, вспарывая парусину палаток, замерзшую до состояния дерева, поднимая крики и шум, не уступавшие громкостью битве конца времен. То, что эти отбросы общества сейчас на ее стороне, заставило Шай усомниться — правильную ли сторону она выбрала? Но она была там, где была. Выбор из двух видов говна лучшего проходил красной нитью через всю ее жизнь.
Лэмб тронул ее руку. Проследив за его пальцем, указывающим на схорон, Шай заметила темную фигуру, мелькнувшую среди деревьев. Низко пригибаясь, человек стремительно растворился в чаще, среди ветвей и теней.
— Один пошел, — проворчал Свит, уже не приглушая голос, благодаря заварухе, устроенной наемниками. — Теперь, если нам улыбнется удача, он помчит прямиком в Ашранк и расскажет Народу Дракона, что в Бикон прибыли двадцать всадников.
— Иногда слабый кажется сильным, — сказал Лэмб. — А иногда сильный кажется слабым.
— А как насчет второго? — спросила Шай.
Спрятав трубку, Кричащая Скала вытащила кривую дубинку, весьма красноречиво ответив на вопрос, а потом гибко, будто змея, скользнула за дерево, к которому до той поры прислонялась.
— За работу, — бросил Свит и последовал за ней, двигаясь гораздо быстрее, чем Шай когда-то замечала за ним.
Два старых разведчика поползли между черными стволами деревьев, по снегу и опавшей хвое по направлению к схорону, и вскоре исчезли из виду.
А Шай осталась ждать на промерзшей земле рядом с Лэмбом.
Выехав из Криза, он постоянно брил голову и, похоже, вместе с волосами избавлялся от всех чувств. Жесткие линии, угловатые кости и непроницаемое лицо. Швы срезал Савиан, отметины, нанесенные кулаками Гламы Золотого, сошли, затерялись среди прочих. Избитая наковальня лица, словно летопись, хранила воспоминания о прежней жизни, наполненной насилием, но Шай, как и прежде, ничего не могла там прочитать.
Трудно поверить, как раньше легко было с ним разговаривать. Ну, или, по крайней мере, обращаться к нему. Старый добрый трус Лэмб, который никогда не удивит тебя. Теперь пролив, разделяющий их, с каждым днем становился шире и глубже. Множество вопросов крутилось в ее голове, но стоило открыть рот, и с языка сорвался самый бессмысленный.
— Ты трахал Мэра, да?
Лэмб молчал так долго, что она начала думать, что не удостоится ответа.
— Во все дыры, и нисколько не жалею.
— Полагаю, это занятие даже для людей в возрасте может оставаться приятным.
— Несомненно. Особенно если раньше приходилось долго воздерживаться.
— Но это не помешало Мэру вогнать нож тебе в спину, когда она почувствовала выгоду.
— Ты много надежд возлагала на Темпла до того, как он выпрыгнул в окно?
Тут уж замолчала ненадолго Шай.
— Не много, врать не буду.
— Вот! Полагаю, если я кого-то поимел, то это не значит, что он не попытается поиметь меня.
— У кое-кого из нас, — она испустила длинный вздох, — это, напротив, становится обязательным условием.
Свит выглянул из-за сосен позади убежища, неповоротливый в своей огромной шубе, и помахал. Рядом появилась Кричащая Скала, которая наклонилась и вытерла дубинку о снег, оставив едва заметный розовый мазок.
— Полагаю, дело сделано, — сказал Лэмб, рывком садясь на корточки.
— И я так думаю, — Шай обхватила себя за плечи. Так холодно, что ни о чем, кроме стужи, думать не хочется. Но она все-таки повернулась к нему, первый раз за время разговора глядя в глаза. — Могу я тебя спросить кое о чем?
Желваки заходили на его челюстях.
— Иногда неведение бывает спасительным. — Он вперил в нее на удивление жалкий и виноватый взгляд, как будто преступник, пойманный с поличным и осознавший вину. — Но я не знаю, как тебя переубедить.
У Шай засосало под ложечкой, она едва смогла заставить себя заговорить, но и молчать тоже не получалось.
— Кто ты? — прошептала она. — Я имею в виду — кем ты был? Я хочу сказать… Вот дерьмо!
Краем глаза она уловила движение — человек мчался между деревьями к Свиту и Кричащей Скале.
— Вот дерьмо!
Шай вскочила, побежала, споткнулась, зацепившись занемевшей ногой за корягу, и упала в ложбину, покатившись через кустарник, поднялась и начала карабкаться по голому склону, увязая в глубоком снегу. Казалось, на ногах висят не сапоги, а тяжеленные кандалы.
— Свит! — хрипела она.
Человек выскочил из-за деревьев и по девственному снегу летел к старому разведчику. Мелькнуло оскаленное лицо и блестящий клинок. Шай не успевала. И ничего не могла поделать.
— Свит! — выкрикнула она снова.
Разведчик повернулся к ней, улыбнулся, вдруг покосился, глаза его расширились, и он отпрыгнул, уворачиваясь, а нападающий не отставал. Подпрыгнул, перевернулся в воздухе и рухнул на снег. Кричащая Скала подоспела и ударила его по голове дубинкой. Мгновение спустя Шай услышала резкий хруст.
Савиан, отодвинув рукой ветки, побрел по снегу к ним, невозмутимо взводя арбалет.
— Хороший выстрел, — сказала Кричащая Скала, засовывая дубинку за пояс и зажимая в зубах трубку.
— Она говорит — хороший выстрел, — Даб Свит пристроил на место оброненную шляпу. — Да я чуть не обделался, черт побери!
Шай наклонилась и уперлась ладонями в колени, пытаясь успокоить горевшие огнем легкие.
Лэмб подошел к ней, всовывая меч в ножны.
— Похоже, иногда они ходят тройками.
— Не сильно-то они похожи на демонов… — Коска толкнул женщину из Народа Дракона сапогом в щеку и рассматривал откинувшуюся назад наголо обритую голову. — Ни тебе чешуи. Ни тебе раздвоенного языка. Я слегка разочарован.
— Обычные дикари, — проворчал Джубаир.
— Как и те, что на равнинах, — Брачио отхлебнул вина и заглянул в стакан. — На ступеньку выше зверей, но эта ступенька очень низкая.
Темпл откашлялся.
— Это не дикарский меч.
Он присел на корточки и покрутил в руках клинок — прямой, отлично сбалансированный и отлично заточенный.
— Они не просто духолюды, — заметил Свит. — Точнее, они — просто не духолюды. Они хотят убивать и умеют. Они перерезали всех старателей в Биконе без всякого труда.
— Но ясно, что в них течет кровь. — Коска сунул палец в дыру, проделанную арбалетным болтом Савиана, и вытащил его, рассматривая алую влагу. — Ясно также, что они умирают.
— Во всех течет кровь, — пожал плечами Брачио. — И все умирают.
— Одна лишь жизнь — святая истина, — пророкотал Джубаир, возводя глаза к небу. Ну, вернее, к поросшему плесенью потолку.
— А что это за металл? — Суорбрек вытащил амулет из-за пазухи женщины. Серая пластинка матово отсвечивала в огнях факелов. — Очень тонкая, но… — Он даже оскалился от напряжения. — Я не могу ее согнуть. Вообще. Поразительное искусство.
Коска отвернулся.
— Сталь и золото. Другие металлы меня не интересуют. Похороните мертвецов за лагерем. Если я что-то и выучил за сорок лет войны, Суорбрек, так это то, что покойников нужно хоронить за пределами лагеря. — Он плотнее запахнул плащ, ежась от ледяного ветра, поскольку дверь не закрывали. — Проклятый холод. — Жадно сгорбившись над очагом, он стал похожим на ведьму над ее колдовским котлом, которая протянула к огню скрюченные когтистые пальцы. — Здесь все напоминает мне север, а это не очень-то хорошо, правда, Темпл?
— Не очень, генерал. — Напоминания о любом мгновении минувших десяти лет, по мнению Темпла, ничем хорошим быть не могли. Море жестокости, обид и утрат. Кроме тех дней, когда он окидывал взглядом равнины, сидя в седле. Или забравшись на остов лавки Маджуда. Или препираясь с Шай относительно долга. Танцуя, тесно прижимаясь к ней. Наклоняясь, чтобы поцеловать ее, глядя на ее улыбку, когда она тянулась поцеловать его. Темпл передернулся. Он просрал все полностью и окончательно. В самом деле, ты никогда не ценишь того, что имеешь, пока не выпрыгнешь из окна.
— То проклятое отступление. — Коска погрузился в борьбу с собственными неудачами, которых тоже хватало. — Тот проклятый снег. Тот ублюдочный предатель Черный Кальдер. Сколько достойных людей мы потеряли, правда, Темпл? Таких как… Имена я позабыл, но и так понятно. — Он обернулся и сердито бросил через плечо: — Когда вы говорили о форте, я ожидал увидеть что-то… более надежное.
На самом деле главное сооружение Бикона представляло собой большую бревенчатую хижину на полтора этажа, разделенную на комнаты звериными шкурами, с прочной дверью и узкими окнами, с выходом на ныне сломанную сторожевую башню на одном углу и множеством сквозняков.
— В Дальней Стране мы нетребовательны, — пожал плечами Даб Свит. — Воткнешь рядом три палки, вот тебе и форт.
— Думаю, мы должны радоваться любому убежищу, которое доступно. Еще одна ночь под открытым небом, и вам пришлось бы дожидаться весны, чтобы меня разморозить. Как я тоскую по прекрасным башням Виссерина! Пьянящие ночные ароматы у реки! А знаете ли вы, Суорбрек, что однажды я владел этим городом?
— Кажется, вы уже упоминали об этом, — вздрогнул писатель.
— Никомо Коска! Великий герцог Виссерина! — Старик прервался, чтобы сделать глоток из фляги. — Я должен вернуть его! Мои башни, мой дворец, мою славу. Я часто испытывал разочарование, это правда. Мое прошлое — переплетение, как бы выразиться, рубцов и шрамов. Но ведь все еще впереди, не правда ли?
— Конечно! — Суорбрек фальшиво хихикнул. — Впереди у вас долгие годы успеха, я уверен!
— Есть немного времени, чтобы поправить дела… — Коска увлеченно рассматривал кисти рук и, содрогаясь, пошевелил узловатыми пальцами. — Знаете, Суорбрек, обычно я поражал всех искусством метания ножей. Мог с двадцати шагов попасть в муху. А теперь? — Он оглушительно фыркнул. — Теперь я ее и разглядеть с двадцати шагов не могу в ясный день. Это наибольшее предательство из всех возможных. Предательство собственной плоти. Проживешь достаточно долго и увидишь, как она тебе отказывает…
Очередной порыв сквозняка возвестил о прибытии сержанта Балагура. Его толстый нос и прижатые к черепу уши слегка порозовели, но больше ничего не указывало, что он страдает от холода. Казалось, жара, солнце или ураган ему безразличны.
— В лагерь подтянулись последние из отставших, — доложил он.
— Прихлебатели, ползут за нами, как опарыши за падалью. — Брачио налил себе выпивки.
— Не уверен, что сравнение нашего благородного сообщества с гниющим трупом — правомерно, — возразил Коска.
— Насколько бы метким оно ни было, — прошептал Темпл.
— Кто смог доехать сюда?
— Девятнадцать шлюх и четыре сутенера, — сказал Балагур.
— Они найдут дело, — кивнул Коска.
— Двадцать два погонщика и грузчика, включая калеку Хеджеса, который продолжает утверждать, что должен с вами говорить.
— Всем я нужен! Как будто я — праздничный пирог со смородиной!
— Тринадцать мелких торговцев, разносчики и ремесленники, шестеро из которых жалуются, что их обобрал кто-то из Роты…
— Я угодил в общество нечистых на руку людей! А когда-то был великим герцогом. Еще одно разочарование.
— …два кузнеца, барышник, меховщик, цирюльник, который утверждает, что ему знакомо ремесло хирурга. Парочка прачек, виноторговец, но без товара. Навыки и умения еще семнадцати человек установить не удалось.
— Бродяги и бездельники, мечтающие разжиреть на крохах с моего стола! Неужели ни в ком не осталось чести, правда, Темпл?
— Слишком мало, — ответил Темпл, ведь и его собственный запас был позорно мал.
— А фургон… — Коска придвинулся вплотную к сержанту и после очередного глотка из фляги довольно внятно прошептал: — Фургон Наставника Пайка прибыл?
— Так точно, — ответил Балагур.
— Выставьте охрану.
— И все-таки, что там прячут? — спросил Брачио, прочищая ногтем закисший глаз.
— Если я поделюсь знаниями, то он перестанет быть фургоном-загадкой, а станет… обычным фургоном. Думаю, мы все согласимся, что исчезнет всяческая таинственность.
— А где эти помои будут отогреваться? — решительно спросил Джубаир. — Наши бойцы едва поместятся в доме.
— А как там курганы? — поинтересовался Старик.
— Пусты, — ответил Свит. — Разграблены много веков назад.
— Вот там пускай и греются, как могут. Какова шутка, правда, Темпл? Герои былых времен изгнаны из гробниц современными шлюхами!
— Я потрясен до глубины души, — пробормотал стряпчий, содрогаясь от одной мысли о гробовом холоде внутри курганов, не говоря уже о том, чтобы трахаться там.
— Не буду мешать вам, генерал, — встрял Даб Свит. — Я, пожалуй, пойду готовиться.
— Конечно! Слава, она, как хлеб, со временем теряет свежесть! Это Фаранс сказал или Столикус? И каков ваш план?
— Я надеюсь, что их разведчик помчится домой и сообщит своим друзьям-драконам, что здесь не больше двадцати человек.
— Лучший противник — удивленный и обманутый! Все-таки это Фаранс… Или Байеловельд? — Коска бросил на Суорбрека, который увлекся своей записной книжкой, испепеляюще-презрительный взгляд. — Все писатели похожи друг на друга… Так что ты говорил?
— Полагаю, они встанут перед выбором — затаиться в Ашранке и сделать вид, что не заметили нас, или спуститься вниз и перебить нас.
— Спустятся и будут неприятно поражены, — сказал Брачио и хихикнул, подергивая челюстью.
— Пока это всего лишь наши пожелания, — возразил Свит. — Но они не станут спускаться, если петух их не клюнет. Наши следы на их земле подтолкнут драконов к решению. Они чертовски злятся, когда дело доходит до их земли. Кричащая Скала знает дорогу. Она даже знает тайные тропы, ведущие в Ашранк, но это дьявольски опасно. Поэтому все, что мы сделаем, — поднимемся в горы и основательно наследим. Потухший костер, истоптанные тропы…
— Дерьмо! — торжественно, словно имя пророка, провозгласил Джубаир.
— Замечательно! — Коска поднял флягу. — Подловим их на дерьмо! Я полностью уверен, что Столикус не посоветовал бы ничего подобного, правда, Темпл?
— А вы уверены, что они клюнут на наживку из дерьма? — Брачио глубокомысленно потеребил нижнюю губу.
— Они всегда были тут победителями, — пояснил Свит. — Привыкли убивать духолюдов и распугивать первопроходцев. Победы вселили в них непомерную гордыню. Они не пытаются придумать что-то новенькое. Но Народ Дракона по-прежнему опасен. Вам лучше подготовиться получше. И не спугнуть их, пока они не заглотят крючок.
— Я же говорю, что охотно верю, — кивнул Коска. — Я бывал по обе стороны засады не раз и прекрасно понимаю, о чем речь. А что вы думаете о нашем замысле, мастер Кантлисс?
Несчастный разбойник в разорванной одежде, с набитой за пазуху для сохранения тепла соломой, сидел до той поры в углу, баюкал сломанную руку и тихонько сопел. При звуках своего имени он приободрился и резво закивал, как будто его одобрение могло кому-либо помочь.
— Звучит неплохо. Они думают, что эти холмы принадлежат им — тут я согласен полностью. Этот Ваердинур убил моего друга Рябого. Убил равнодушно, как ни в чем не бывало. А можно мне… — Он потянулся к фляге Коски, облизывая губы.
— Само собой, — ответил Старик, допив все до последней капли и переворачивая флягу горлышком вниз, дабы показать, что она пуста. — Капитан Джубаир, ты отберешь восемь самых опытных бойцов, которые будут сопровождать разведку.
Свит недоверчиво покосился на неповоротливого кантика.
— Я предпочел бы ехать с людьми, которым доверяю.
— Как и все мы, но можно ли таких повстречать, не правда ли, Темпл?
— Очень мало. — Стряпчий не мог причислить к надежным ни себя, ни кого-либо из заполнивших хижину.
— Значит, вы нам не доверяете? — воскликнул Свит с видом оскорбленной невинности.
— Мне часто приходилось разочаровываться в людях, — возразил Коска. — С той поры, как великая герцогиня Сефелин предала меня и отравила мою дражайшую любовницу, я никогда не обременяю излишним доверием деловые отношения.
— Лучше всего, — Брачио громогласно отрыгнул, — внимательно следить друг за другом, держать оружие под рукой и оставаться подозрительным, не забывая, что личные интересы — главная побудительная причина.
— Великолепно сказано! — Коска хлопнул его по колену. — Это как нож в носке, который в трудной ситуации станет тайным оружием.
— Я пробовал носить нож в носке, — пробормотал Брачио, поглаживая нагрудную перевязь. — Ужасно трет ногу.
— Так мы выступаем? — прогремел Джубаир. — Нельзя тратить время впустую, когда Бог посылает тебе важную работу.
— Работу надо по-любому работать, — ответил Свит, поднимая воротник шубы и выходя в ночь.
Коска потянул к губам флягу, но вспомнил, что она пустая, и знаком потребовал наполнить.
— Дайте еще выпивки! А ты, Темпл, присядь рядом, поговори со мной, как бывало раньше. Успокой меня, Темпл, дай мне совет.
— Не уверен, что смогу дать правильный совет, — вздохнул Темпл. — Мы вышли за пределы досягаемости законов.
— Я говорю не о человеческих законах, а о праведном пути! Спасибо… — Сержант Балагур принялся наливать из открытой бутылки во флягу капитан-генерала с ювелирной точностью. — Я чувствую, что буря влечет меня по морю непонимания и мой компас моральных норм сбился! Стань звездой моей нравственности, Темпл! А как же Бог, человече, как же Бог?
— Боюсь, что мы могли выбраться и за пределы досягаемости Божьих законов тоже, — пробормотал Темпл, когда отворились двери.
Вошел, сильно хромая и вцепившись в драную шляпу, Хеджес. Он казался еще изможденнее, чем прежде.
— Ты кто такой? — спросил Коска, вглядываясь в полумрак.
— Меня зовут Хеджесом, господин капитан-генерал. Я погонщик из Криза. Ранен при Осрунге, господин, командовал там атакой.
— Вот по этой причине я оставляю командование атаками другим.
Шаря глазами по сторонам, Хеджес пересек комнату.
— Не могу не согласиться, господин. Могу я с вами поговорить?
Довольный, что Коска отвлекся, Темпл выскочил в кромешную тьму.
Обитатели лагеря нисколько не заботились скрытностью. Люди, закутанные в шкуры и плащи, одетые в рваные одеяла и части доспехов, с ругательствами топтались по снегу, превращая его в грязную слякоть, высоко поднимали шипящие факелы, тащили упирающихся лошадей, разгружали из фургонов сундуки и корзины, пар от дыхания вился облаками вокруг их лиц.
— Можно мне пойти с вами? — спросил Суорбрек, пристраиваясь рядом с Темплом в общей неразберихе.
— Если не боитесь, что моя удача заразна.
— Вряд ли она хуже моей, — пожаловался биограф.
Они миновали кучку людей, которые набились в хижину с одной обрушившейся стеной и разыгрывали в кости место для постелей. Еще один точил клинок на скрипучем камне, и рой искр улетал в темноту. Три женщины спорили о том, как лучше развести огонь в очаге. Ни одна не знала правильного ответа.
— Вас когда-либо охватывало чувство… — рассуждал вслух Суорбрек, пряча лицо в воротнике потертого плаща. — Чувство, что вы каким-то образом угодили в более чем нежелательное положение, но не можете ума приложить, как оттуда выкарабкаться?
— В последнее время — ежедневно и ежечасно, — покосился на писателя Темпл.
— Как будто вы наказаны, но не знаете, за что…
— Я знаю за что, — пробормотал Темпл.
— А я не знаю.
— Жаль, что не могу сказать то же самое. Но, боюсь, это правда.
Один из курганов откопали от снега. Свет факела отражался от замерзшего мха в сводчатом проходе, который один из сутенеров уже занавешивал. Снаружи начала выстраиваться неровная очередь. Между двумя другими курганами дрожащий разносчик устроил прилавок, предлагая кожаные ремни и мазь для их пропитки. Хорошему купцу спать некогда.
Темпл уловил отголоски слов Инквизитора Лорсена, доносящиеся из-за неплотно закрытой двери:
— Вы, Димбик, в самом деле верите, что в этих горах прячутся мятежники?
— Вера — это роскошь, которую я не могу позволить себе довольно давно, Инквизитор. Я выполняю приказы.
— Чьи приказы, капитан? Вот в этом-то все и дело. Я получаю приказы от Наставника Пайка, а Наставник, в свою очередь, непосредственно от Архилектора. А распоряжение Архилектора гласит… — Голос перешел в невнятное бормотание.
На окраине лагеря в темноте собрались бывшие товарищи Темпла. Вновь пошел снег. Белые звездочки оседали на гривах коней, на седых волосах Кричащей Скалы, на старом знамени, которым она обмоталась, на плечах сгорбившейся Шай, проверявшей, как показалось, содержимое сумок на вьюках, которые Лэмб навешивал на лошадь.
— С нами собрался? — спросил Савиан, взглянув на приближающегося Темпла.
— Желаю всем сердцем, но у остальных частей тела преобладает здравый смысл, и они вежливо отказались.
— Кричащая Скала! — Суорбрек с надеждой потянулся за записной книжкой. — Какое загадочное имя!
— Да, — глянула она на писателя.
— Осмелюсь предположить, что за ним наверняка стоит загадочная история.
— Да.
— Не желаете ею поделиться?
Кричащая Скала подтолкнула коня и медленно растворилась в темноте.
— Похоже, это означает — нет, — сказала Шай.
— Писателю приходится учиться безропотно сносить презрение, — вздохнул Суорбрек. — Не каждое слово или предложение приходится по вкусу всем читателям. Мастер Лэмб, вы беседовали когда-либо с писателем?
— Нет, но с остальными типами лжецов мы уже сталкивались, — отрезала Шай.
Но биограф не сдавался:
— Я слышал, люди говорили, что у вас опыта в поединках больше, чем у любого живущего на земле человека.
— А вы верите всему, что слышите? — Лэмб затянул последнюю подпругу.
— Значит, вы отрицаете эти слухи?
Лэмб промолчал.
— Можете ли вы поделиться с моими читателями какими-то тонкостями этого смертельного занятия?
— Не занимайтесь им.
— А правда то, что говорил мне генерал Коска? — Суорбрек шагнул ближе.
— По внешнему виду он не тянет на образец честности.
— Он говорил, что однажды вы были королем?
Брови Темпла полезли на лоб. Свит закашлялся. Шай рассмеялась, но, заметив, что Лэмб не возражает, стала серьезной.
— Он говорил, что вы были бойцом короля северян, — продолжал Суорбрек. — Выиграли в его честь десять поединков в Кругу, потом он вас предал, но вам удалось уцелеть. В конце концов вы убили его и заняли трон.
Лэмб неторопливо вскарабкался в седло, хмуро глядя в ночь.
— Было время, когда люди надели на меня золотую цепь и преклонили колена. Тогда их это устраивало. В трудные времена люди любят подчиняться жестким вождям. В мирные времена они начинают полагать, что станут счастливее, поднявшись с колен.
— Вы их вините в этом?
— Я давно перестал винить людей. Люди — просто люди. — Лэмб повернулся к Темплу.
— Как по-твоему, мы можем доверять Коске?
— Даже наоборот, — ответил Темпл.
— Чувствовал, что так ты и скажешь, — Лэмб толкнул лошадь пятками, направляясь в темноту.
Суорбрек какое-то мгновение смотрел ему вслед, а потом послюнявил карандаш и принялся быстро писать.
Темпл поймал взгляд Шай, когда она садилась на коня.
— Надеюсь, вы их отыщете, — выдавил он. — В смысле, детей.
— Найдем. Надеюсь, и ты найдешь… не важно, что ты там ищешь.
— Мне кажется, я нашел, — прошептал он. — И снова потерял.
Она посидела молча, как бы размышляя — что же ответить, а потом причмокнула и заставила лошадь пойти шагом.
— Удачи! — крикнул Темпл ей в спину. — Береги себя среди дикарей!
Она оглянулась на форт, откуда доносились звуки нестройного пения, и приподняла бровь.
— И ты тоже.
В первый день они ехали через лес из деревьев, выше и больше, чем Шай когда-либо видела. Ветка над веткой, ветка над веткой… Вместе они закрывали солнце. Шай казалось, будто она угодила в гигантский склеп, мрачный и торжественный. Снежинки слетали в тишине, наметая у корней сугробы в фут глубиной. Ледяной наст резал ноги коням, поэтому приходилось петлять в поисках твердой земли. То здесь, то там собирался призрачный туман, клубился вокруг скал и людей, которые шли сквозь него, словно привидения, отбирал тепло их душ. И нельзя сказать, чтобы тепла хватало… Кричащая Скала всякий раз предостерегающе шипела, когда кто-нибудь говорил вслух, поэтому они продолжали путь в мучительной тишине, нарушаемой лишь хрустом снега, натужным дыханием лошадей, кашлем Савиана и негромким бормотанием Джубаира. По мнению Шай, он молился. Да, он был набожным ублюдком, этот здоровенный кантик, и вряд ли кто-то смог бы доказать обратное. Но сделало ли из него показное благочестие безопасного человека, к которому не страшно повернуться спиной? Шай сомневалась. Насколько она успела понять, люди, хорошо разбирающиеся в религии, использовали ее для оправдания неблаговидных поступков, а не для совершения праведных.
Только когда сумерки поглотили остатки дневного света, Свит привел их к неглубокой пещере под скальным выступом и позволил отдохнуть. К тому времени и кони под седлом, и заводные кони измучились и дрожали, да и Шай чувствовала себя не намного лучше. Все тело целиком болело, закостенело, занемело от холода, потертости и ссадины состязались между собой — которая докучает сильнее.
Разводить огонь запретили. Они поужинали холодным мясом и черствым хлебом, передавая по кругу бутылку. Закашлявшись, как обычно, Савиан сохранил каменное лицо, но Шай показалось, что он волнуется больше обычного. Сутулился и сжимал плащ у горла побелевшей рукой.
Один из наемников по имени Сакри, стириец с торчащей вперед челюстью, чей вид раздражал Шай тем, что радовался, когда другим плохо, усмехнулся и сказал:
— Да ты простыл, старикан. Может, тебе лучше вернуться?
— Заткнись, — заявила Шай с таким запалом, на какой только была способна, то есть с весьма небольшим.
— А что ты мне сделаешь? — Он откровенно глумился. — Стукнешь меня?
— Именно. — Злость чуть-чуть добавила горячности. — Гребаным топором. Поэтому заткнись.
На этот раз он в самом деле замолчал, но когда в небе взошла луна, Шай сообразила, что он просто прикидывает, как свести счеты, и решила для себя, что лучше не поворачиваться к Сакри спиной.
Сторожили лагерь попарно — один наемник и один из Братства. Следили ночью друг за другом так же внимательно, как и выглядывали возможное появление Народа Дракона. Когда Свит захрапел, Шай потрясла Лэмба за плечо.
— Проснитесь, ваше величество.
— Всегда прикидывал, — он недовольно вздохнул, — когда же это снова всплывет.
— Ну, простите неразумную селянку. Просто я поражена, что настоящий король северян дрыхнет на моем одеяле.
— Я провел в десять раз больше лет своей жизни нищим и без единого друга. Почему никто не хочет поговорить об этом?
— Что касается меня, то мне переживания бедняков знакомы, а потому неинтересны. А вот носить корону не доводилось.
— Мне тоже, — сказал он, выползая из постели. — У меня была цепь.
— Золотая?
— И с вот таким алмазом. — Судя по разведенным пальцам Лэмба, не меньше куриного яйца.
— Ты? — Шай все еще не верилось, что ее не разыгрывают.
— Я.
— Который проходил всю зиму в одних штанах?
— К тому времени я остался без цепи, — пожал он плечами.
— Должна ли я как-то по-особенному вести себя в присутствии вашего величества?
— Лишний реверанс не помешал бы.
— Да пошел ты! — фыркнула Шай.
— Пошли вы, ваше величество.
— Король Лэмб… — бормотала она, ныряя под одеяло.
— У меня было другое имя.
— И какое же? — приподняла она голову.
Он сидел у широкого входа в пещеру, сгорбленная черная тень на фоне звездного неба. Выражение лица скрывала тьма.
— Не важно, — ответил Лэмб. — Ни к чему хорошему оно не привело.
На следующее утро снегопад дополнился ветром, налетавшим сразу со всех сторон, злым, как разорившийся лавочник. Они взобрались на коней и с нетерпением спешащих на собственное повешение двинулись дальше. Все вверх и вверх. Лес редел, деревья мельчали, стояли скрученные, как старики. Тропа шла через голые скалы, постоянно сужаясь. Иногда она напоминала строе русло реки, но иногда походила на рукотворные ступени, выглаженные временем и непогодой до блеска. Одного из своих людей Джубаир отправил назад с лошадьми, и Шай порой жалела, что не вызвалась пойти с ним. Оставшийся путь они преодолели пешком.
— Какого дьявола эти ублюдочные Драконы забыли там наверху? — ворчливо спросила Шай у Свита. Окружавшая их местность совсем не походила на такую, куда человек в своем уме захочет прийти, не говоря уже о том, чтобы жить здесь.
— Я не уверен, что могу сказать наверняка, почему они сюда пришли, — старый разведчик умудрялся вставлять слова между глубокими вдохами. — Но они тут очень давно.
— Она не рассказывала? — Шай кивнула на Кричащую Скалу, которая упрямо шагала впереди.
— Я думаю, она потому и задержалась со мной на долгие годы, что я… стараюсь не задавать неудобные вопросы.
— Ну, уж не потому, что ты красавец, это точно.
— В жизни есть кое-что поважнее, чем внешность, — покосился Свит. — К счастью для нас обоих.
— А что они делают с детьми?
Он остановился, чтобы освежиться глотком воды, предложил флягу Шай, в то время как наемники пыхтели под тяжестью оружия и доспехов.
— Насколько я слышал, здесь дети не рождаются. Что-то не то с землей. Все становятся бесплодными. Люди Народа Дракона были приведены из других земель. Раньше это были все больше духолюды, частично имперцы, ну, совсем немного северян, которые приблудились от моря Зубов. Но теперь, когда старатели разогнали духолюдов, им пришлось раскинуть сети пошире. Покупают детей у типов наподобие Кантлисса.
— Меньше болтать! — прошипела сверху Кричащая Скала. — Больше шагать!
Снег теперь падал гуще, чем прежде, но не накапливался сугробами, а когда Шай размотала защищавшие лицо тряпки, то поняла, что ветер жжет вполовину слабее. Через час снег превратился в скользкую жижу на мокрых камнях. Сняв промокшие перчатки, Шай осознала, что теперь чувствует кончики пальцев. Еще часом позже, несмотря на снегопад, земля стала голой. Шай вспотела и была вынуждена снять плащ и увязать его в узел за спиной. Остальные не отставали от нее. Нагнувшись, она прижала ладонь к земле, почувствовав странное тепло. Как будто за стеной в пекарне протопили печь.
— Там внизу огонь, — пояснила Кричащая Скала.
— Да? — Шай отдернула руку, как будто ревущее пламя могло вырваться из земли прямо здесь. — Не могу сказать, что знание этого переполняет меня уверенностью.
— Лучше, когда тебя переполняет замороженное дерьмо до самой задницы, да? — сказал Свит, сбрасывая рубашку, под которой оказалась еще одна.
Шай задумалась — сколько же их у него? И если разведчик снимет последнюю, не исчезнет ли он совсем?
— Поэтому Народ Дракона здесь живет? — спросил Савиан, щупая теплую землю. — Из-за огня?
— Или огонь здесь потому, что они тут поселились… — Кричащая Скала посмотрела на склон — голые камни, щебень и желтые разводы серы на отвесных утесах. — За этой дорогой могут следить.
— Конечно, могут, — согласился Джубаир. — Бог все видит.
— Но не Бог всадит тебе в задницу стрелу, если мы пойдем по этой тропе, — заметил Свит.
— Бог помещает все вещи туда, где они должны быть, — пожал плечами Джубаир.
— И что тогда? — спросил Савиан.
— Будем подниматься, — Кричащая Скала уже разматывала веревку, которую вытащила из мешка.
Шай потерла виски.
— У меня было мерзкое чувство, что она именно это скажет.
Карабкаться по скалам оказалось чертовски тяжело. Хуже, чем подниматься пешком. И возможное падение в бездну тоже пугало. Кричащая Скала цеплялась за выступы, как паук, Лэмб не отставал от нее. По всей видимости, он чувствовал себя в горах, как дома. Эти двое спускали веревки для остальных. Шай шла в одной связке с Савианом, чертыхаясь и впиваясь в гладкую скалу. Руки болели от усилий, ладони горели огнем.
— Все не было случая поблагодарить тебя, — сказала она, дождавшись его на выступе.
Савиан не издал ни звука, не считая шороха веревки в больших мозолистых ладонях.
— За то, что ты сделал в Кризе. — Молчание. — Меня не так часто спасали, чтобы этот поступок не запомнился. — Тишина. — Ты помнишь?
Шай показалось, что он едва-едва пожал плечами.
— Похоже, ты избегаешь разговоров об этом.
Молчание. Скорее всего, он избегал любых разговоров.
— Возможно, ты не слишком охотно принимаешь благодарности.
Опять тишина.
— А я, вполне возможно, не слишком умело их раздаю.
— Просто ты не торопишься.
— Ну, тогда еще раз спасибо. Думаю, если бы не ты, я была бы покойницей.
Савиан сжал тонкие губы и проворчал через силу:
— Думаю, ты или твой отец сделали бы для меня то же самое.
— Он — не мой отец.
— Это ваше личное дело. Но если ты спросишь, я могу ответить — могло быть и хуже.
— Я тоже всегда так думаю, — фыркнула Шай.
— Знаешь, он не этого хотел. Или не хотел, чтобы все было так.
— Об этом я тоже размышляла. Но не так уверенно. Семья, да?
— Семья.
— А где Корлин?
— Она может за себя постоять.
— Не сомневаюсь, — Шай понизила голос. — Савиан, а я знаю, кто ты.
— Ты о чем? — Он пристально посмотрел на нее.
— Я знаю, что ты скрываешь, — Шай указала глазами на его спрятанные под плащ предплечья, покрытые синими татуировками.
— Не понимаю, о чем ты… — ответил Савиан, но не удержался и поправил рукав.
Она придвинулась ближе и прошептала:
— Просто сделай вид, что понимаешь. Когда Коска завел разговор о мятежниках, мой проклятый длинный язык, как обычно, меня подвел. Я хочу сказать, что собиралась помочь… а вышло не очень-то…
— Слегка.
— По моей глупости ты угодил в трудное положение. Если этот ублюдочный Лорсен узнает, что у тебя… Короче, я хочу сказать — уходи. Это — не твоя борьба. Уйти — не позор. Пустошей, где можно скрыться, хватает.
— И что все скажут? Что я забыл о мальчишке, которого у меня украли? Это только подстегнет их любопытство. И создаст вам ненужные трудности. Полагаю, мне лучше просто не высовываться и придерживать рукава пониже. Так будет лучше для всех.
— Мой проклятый длинный язык, — прошипела она себе под нос.
Савиан усмехнулся. Шай подумала, что она первый раз увидела улыбку. Как будто зажегся фонарь. Морщины на его видавшем виды лице разгладились, глаза засияли.
— Знаешь, что? Твой проклятый длинный язык не всем по нутру, но я его почти люблю. — Он опустил ладонь на плечо Шай и легонько сжал. — Не своди глаз с этого Сакри. Не думаю, что он разделяет мой восторг.
Она тоже не думала. Особенно после того, как с грохотом слетел камень, разминувшись на волосок с ее головой. Наверху радостно улыбался Сакри, и Шай не сомневалась, что он нарочно столкнул обломок. Улучив мгновение, она высказалась ему прямо в глаза, прозрачно намекнув, куда засунет нож, если что-то подобное повторится. Прочие наемники остались в восторге от ее речи.
— Мне придется научить тебя уму-разуму, девчонка, — возмутился Сакри, выпячивая еще дальше челюсть, словно это помогло бы сберечь лицо.
— Для этого, мать твою, надо самому его иметь.
Он схватился за меч, скорее рисуясь, чем собираясь им воспользоваться, но тут между ними встал Джубаир.
— Ты обнажишь клинок, Сакри, — сказал кантик, — но тогда, когда я скажу, и против кого я скажу. Они — наши союзники. Они нужны нам, чтобы показать путь. Оставь женщину в покое, или мы поссоримся, а ссора со мной — тяжелый груз, не каждому под силу его снести.
— Прошу прощения, капитан, — ответил Сакри, нахмурившись.
— Сожаление — путь к спасению, — Джубаир указал ему на тропу раскрытой ладонью.
Лэмб даже не глядел в их сторону во время спора и пошел дальше, словно его ничего не касалось.
— Спасибо за поддержку, — бросила Шай, догнав его.
— Ты бы получила ее в случае необходимости, ты же знаешь.
— От пары слов ты бы не перетрудился.
— Я вижу два пути для нас, — Лэмб наклонился к ней. — Первый — попытаться использовать этих ублюдков. И второй — убить их всех. Резкие слова еще никому не помогли выиграть битву, но многим помогли проиграть. Если хочешь убить человека, не облегчай его жизнь предупреждением.
С этими словами Лэмб ушел вперед, оставив ее в размышлениях.
Лагерь они разбили возле быстрого ручья, пить из которого Свит запретил. Да вряд ли кому бы то и захотелось, учитывая, что смердело от него, как от пердунов на танцульках. Всю ночь плеск воды проникал в уши Шай, и снилось ей падение в бездну. Проснувшись среди ночи, взмокшая от жары, с горлом, першившим от вони, она увидела стоявшего на страже Сакри. Он смотрел на нее. В руке наемника поблескивала сталь. После этого она до утра лежала не смыкая глаз, зажав нож в кулаке. Так она ночевала, когда была в бегах. И напрасно надеялась, что это больше не повторится. Шай пожалела, что рядом нет Темпла. Конечно же, герой из него никакой, но почему-то в его присутствии она чувствовала себя смелее.
Утро осветило серые тени скал, которые за мельтешащим занавесом снега напоминали руины крепостных стен и башен. В камне виднелись отверстия — слишком ровные, чтобы быть естественными. Рядом возвышались невысокие насыпи.
— Старатели забрались так далеко? — спросил один из наемников.
— Вовсе нет, — покачал головой Свит. — Эти раскопки гораздо старше.
— Насколько старше?
— Сильно-сильно старше, — отрезала Кричащая Скала.
— Чем мы ближе, тем больше я переживаю, — сказала Шай Лэмбу, когда они пошли дальше, усталые и разбитые.
— Начинаешь думать о тысяче причин, чтобы все пошло не так, как надо, — кивнул он.
— Боюсь, что мы их не найдем.
— Или боишься, что найдем.
— Или просто боюсь, — прошептала она.
— Бояться — это хорошо, — сказал он. — Мертвецы не боялись, а я не хочу, чтобы кто-то из нас присоединился к ним.
Дневной отдых устроили у глубокого ущелья. С его дна доносилось журчание воды, кверху поднимался пар, и повсюду воняло серой. Над провалом нависла арка из черного камня, влажная и обросшая бородой известковых сосулек, с которых срывалась капель. Посередине ее со скрипом раскачивалась на ветру ржавая цепь со звеньями в фут длиной. Савиан сидел запрокинув голову и тяжело дышал. Наемники сгрудились поблизости, передавая по кругу флягу.
— А вот и она! — хихикнул Сакри. — Охотница за детьми! — Шай глянула на него, на пропасть за его спиной и подумала, что было бы здорово их познакомить. — Какой дурак может надеяться найти здесь детей живыми?
— Почему длинные языки и маленькие мозги так часто достаются одним хозяевам? — пробормотала она, но вспомнила слова Лэмба и решила, что с таким же успехом может отнести эту фразу к себе, а потому закрыла рот.
— Что, сказать нечего? — гнусаво спросил Сакри, прикладываясь к фляге. — Хоть чему-то ты научилась…
Протянув могучую руку, Джубаир столкнул его со скалы. Стириец сдавленно вскрикнул, уронил флягу и исчез. Удар, грохот камней, потом еще и еще донеслись из глубины ущелья.
Наемники смотрели молча. Один так и застыл с поднесенной ко рту полоской вяленого мяса. У Шай побежали мурашки, когда Джубаир подошел к пропасти и, глубокомысленно поджав губы, посмотрел вниз.
— Мир полон ошибок и утрат, — сказал он. — Этого достаточно, чтобы покачнуть Веру человека.
— Ты убил его! — воскликнул один из наемников, выказывая тот немалый талант утверждать очевидное, каким обладают многие.
— Бог убил его. А я — всего лишь орудие.
— Думаю, Бог тоже может быть ершистым ублюдком, да? — каркнул Савиан.
— Бог — беспощаден и ужасен, — кивнул Джубаир. — Все в мире подчинено его замыслу.
— Из-за его замысла у нас на одного человека меньше, — заметил Даб Свит.
— Это лучше, чем разногласия, — Джубаир поправил мешок на плече. — Мы должны быть едины. А если мы не можем прийти к согласию, как Бог поможет нам?
Он кивнул Кричащей Скале и позволил своим людям, которые держались настороженно, сглатывали и поглядывали в пропасть, пройти мимо.
Джубаир поднял оброненную Сакри фляжку.
— В городе Уль-Наб в Гурхуле, где я родился, благодарение Всевышнему, смерть — великая вещь. В гроб кладут все регалии, семья плачет, и целая процессия скорбящих движется по усыпанному цветами пути к месту похорон. Здесь же смерть — пустяк. Человек, который думает, что у него больше одной попытки, дурак. — Он, нахмурившись, посмотрел на арочный мост и оборванную цепь, задумчиво отхлебнул. — Чем дальше я забираюсь в эти окраины мира, не нанесенные на карту, тем больше убеждаюсь, что наступают последние дни.
Лэмб выхватил флягу из руки Джубаира, осушил ее и швырнул вслед владельцу.
— Каждый день для кого-то последний.
Они сидели на корточках среди разрушенных стен в окружении камней, покрытых потеками и соляной коркой, и изучали долину. Казалось, они рассматривали ее сквозь пелену липкого тумана целую вечность, а Кричащая Скала шипела на них и требовала соблюдать тишину, спрятаться, заткнуться. Шай слишком устала, чтобы возражать. Она слишком устала от всего. Устала, издергалась, измучилась страхом, беспокойством, надеждой. Причем надежда докучала больше всего.
Время от времени Савиан приглушенно кашлял, но Шай его не винила. Долина источала едкие испарения, которые поднимались из невидимых трещин и превращали обломки в призраки, а потом оседали, скапливаясь туманом на дне долины.
Джубаир сидел, скрестив ноги, закрыв глаза и сложив руки, огромный и терпеливый. Тихо шевелил губами, а пот поблескивал у него на лбу.
Потели все. Рубаха Шай взмокла на спине, волосы липли к лицу. Подумать только — всего день или два назад она умирала от холода! Теперь она была готова отдать зуб, чтобы нырнуть в сугроб. Опираясь ладонями на теплые и липкие валуны, она подползла к Кричащей Скале.
— Они близко?
Духолюдка поводила глазами вверх-вниз.
— Где?
— Если бы я знала, то не смотрела бы.
— Когда мы оставим приманку?
— Скоро.
— Надеюсь, ты не имеешь в виду дерьмо? — проворчал Свит, раздевшийся до последней рубашки. — Признаться, я не представляю, как сниму здесь штаны.
— Заткнись… — прошипела Кричащая Скала, резко поднимая руку.
В полумраке на противоположном склоне долины мелькнула тень. Человек перепрыгивал с валуна на валун. Точнее издалека сказать было трудно, но фигура очертаниями походила на человека — высокого, крепко сложенного, темнокожего и лысого. В одной руке он сжимал посох.
— Это он свистит? — удивилась Шай.
— Тс-с-с-с… — прошипела Кричащая Скала.
Старик прислонил посох к плоскому камню у края воды, сбросил одежду, бережно сложил ее на валуне, а потом принялся за странный танец, кружась голым среди обломков вдоль берега.
— Он не выглядит страшным, — прошептала Шай.
— Он страшен, — ответила Кричащая Скала. — Это Ваердинур. Он — мой брат.
Шай оценила ее кожу цвета парного молока, потом оглянулась на темнокожего мужчину, который, насвистывая, погружался в воду.
— Вы не очень похожи.
— Мы из разных утроб.
— Рада это слышать.
— Что?
— Почему-то думала, что ты вылупилась из яйца. Ты кажешься бесчувственной.
— У меня есть чувства, — ответила Кричащая Скала. — Но они должны служить мне, а не я им.
Она сунула трубку в рот и крепко сжала зубами.
— Эй, а что это Лэмб задумал? — послышался голос Джубаира.
Шай оглянулась. Ее отчим прыгал с валуна на валун, направляясь к воде. До берега ему оставалось каких-то двадцать шагов.
— Черт побери… — пробормотал Свит.
— Вот дерьмо!
Шай разогнула затекшие колени и махнула прыжком через обрушенную стену. Даб Свит пытался ее удержать, но она оттолкнула его руку и побежала к Лэмбу, стараясь одним глазом следить за стариком, который беспечно плескался в воде. Его свист плыл сквозь туман. Она спотыкалась и поскальзывалась на камнях, бежала едва ли не на четвереньках, ударяясь, подворачивая ступни, сгорая от желания закричать, позвать Лэмба, но понимала, что нельзя.
Он достаточно опередил ее — не догнать — и спустился к водоему. Шай просто смотрела, как он расселся на валуне, используя сложенную одежду Ваердинура вместо подстилки, уложил на одно колено обнаженный меч, вытащил точило, поплевал на него и… с резким скрежетом провел по клинку. Шай вздрогнула.
Плечи Ваердинура удивленно дернулись, но он сохранял спокойствие. Только после второго движения Лэмба он медленно обернулся. Шай показалось, что лицо у него доброе. Хотя она повидала множество людей, выглядевших добродушно, но совершавших очень и очень жестокие поступки.
— Ничего себе! — Ваердинур казался скорее озадаченным, чем удивленным. Его темные глаза скользнули от Лэмба к Шай и обратно. — Откуда вы взялись здесь?
— Вообще-то из Ближней Страны, — ответил северянин.
— Это название ничего мне не говорит. — Его всеобщий язык был очень правильным, без какого бы то ни было акцента. Пожалуй, чище, чем у Шай. — Есть только здесь и не здесь. Как вы сюда добрались?
— Часть пути верхом, часть пешком, — проворчал Лэмб. — Или ты имеешь в виду, как мы сюда добрались незаметно для твоих людей? — Он снова провел камнем по клинку с душераздирающим скрипом. — По всей видимости, вы не такие мудрые, как сами себя считаете.
— Только дурак полагает, что знает все, — пожал Ваердинур широкими плечами.
Лэмб поднял меч, внимательно осмотрел сверкнувшее лезвие с одной и с другой стороны.
— У меня в Биконе осталось несколько друзей.
— Я знаю.
— Они — грабители и убийцы, люди очень низкого пошиба. Они пришли за вашим золотом.
— А кто сказал, что у нас есть золото?
— Человек по имени Кантлисс.
— А! — Ваердинур набрал воду в ладони и облил себя, продолжая мыться. — Никчемный человечишко. Дунь на него, и улетит. Но ты совсем из другого теста, как мне кажется. — В его глазах, обращенных к Шай, не было никакого страха. — Вы двое, как я полагаю, приехали не за золотом.
— Мы приехали за моими братом и сестрой, — голосом скрипучим, как точильный камень, проговорила Шай.
— А! — Улыбка Ваердинура медленно исчезала, пока он рассматривал женщину, склонив бритую голову к плечу. — Значит, ты — Шай. Она говорила, что ты придешь, но я не верил.
— Ро говорила? — Ее горло сжалось. — Она жива?
— Жива и здорова, в почете и безопасности. И ее брат тоже.
Колени Шай подкосились, и она вынуждена была привалиться к скале, на которой сидел Лэмб.
— Вы проделали долгий и трудный путь, — сказал Ваердинур. — Поздравляю. Вы — храбрецы.
— Мы приехали не за твоими гребаными поздравлениями! — плюнула Шай в его сторону. — Мы приехали за детьми!
— Я знаю. Но с нами им будет лучше.
— Да ни хрена меня не волнует твое мнение! — Лицо Лэмба вдруг преобразилось, удивительно напомнив старого пса бойцовой породы, и Шай похолодела. — Дело даже не в них! Ты украл их у меня, сукин сын! У меня! — С оскаленных зубов слетели капельки слюны, когда северянин стукнул себя в грудь. — Я верну свое, или будет кровь.
— О тебе она не упоминала, — прищурился Ваердинур.
— У меня очень неприметное лицо. Приведи детей в Бикон, а потом тоже можешь его забыть.
— Сожалею, но вынужден отказать. Они теперь мои дети. Они — Народ Дракона, а я поклялся защищать эти священные земли до последней капли крови и последнего вздоха. Только смерть остановит меня.
— А меня и она не остановит. — Камень в руке Лэмба снова заскрежетал по клинку. — Тысячу раз ей предоставлялась такая возможность, а она не забирала меня.
— Думаешь, смерть тебя боится?
— Она меня любит. — Поблескивая черными глазами, Лэмб улыбнулся. И его веселье показалось страшнее, чем вспышка ярости. — Сколько я для нее сделал! Сколько людей прислал! Она знает, что лучше меня друга не найдет.
Вождь Народа Дракона грустно оглянулся.
— Если нам придется сразиться, это будет… прискорбно.
— Так часто бывает, — ответил северянин. — Я оставил попытки изменить жизнь уже давным-давно. — Сунул тихонько скрипнувший меч в ножны. — Три дня, чтоб привести детей к Бикону. Иначе я вернусь на твою священную землю. — Показал язык, сплевывая в воду. — И принесу с собой смерть. — С этими словами он неторопливо пошел к развалинам на другом краю долины.
Шай и Ваердинур немного задержались, глядя друг на друга.
— Прошу прощения, — сказал он. — За все, что произошло, и за все, что еще произойдет.
Она развернулась и поспешила за Лэмбом. А что еще она могла сделать?
— Ты же не имел в виду то, что сказал, да? — прошипела она ему в спину, оступаясь и поскальзываясь на битых камнях. — О детях? Что дело не в них? — Она упала и больно ударилась голенью, выругалась и вскочила. — Скажи мне, что ты не это имел в виду!
— Он понял, о чем я, — бросил Лэмб через плечо. — Уж поверь мне.
Но Шай с каждым днем становилось труднее и труднее ему верить.
— Разве не ты мне говорил, что, если собираешься убить человека, не стоит его предупреждать заранее?
— Иногда правила нужно нарушать, — пожал он плечами.
Когда они вернулись в развалины, вскарабкавшись по склону, Свит зашипел, запустив пятерню в мокрые волосы.
— Что вы натворили, черт побери?!
Остальные тоже не пришли в восторг от внезапной вылазки.
— Я оставил наживку, которую ему придется заглотить, — ответил Лэмб.
Шай выглянула в пролом. Ваердинур только сейчас выбрался на берег, ладонями стряхнул с тела капли воды и спокойно оделся. Посмотрел на руины, подобрал посох и ушел, прыгая с камня на камень.
— Ты все усложнил, — сказала Кричащая Скала, убирая трубку и подтягивая ремни на походном мешке. — Теперь они придут. И быстро. Надо возвращаться в Бикон.
— Я остаюсь, — заявил Лэмб.
— Что? — удивилась Шай.
— Мы договаривались выманить их туда, — вмешался Джубаир.
— Выманивайте. Задержка может все испортить. Я не буду ждать, пока пьяный в дымину Коска заявится сюда и убьет моих детей.
— А что тогда, черт возьми? — Шай основательно надоели выходки Лэмба. — Каков теперь замысел?
— У замыслов есть дурная привычка не оправдываться, когда ты слишком уж на них полагаешься. Просто придумаем новый план.
— Мне не нравятся люди, которые нарушают соглашение. — Кантик бросил на него очень хмурый взгляд.
— Ну, можешь попытаться сбросить меня в пропасть. — Лэмб уставился на него. — Заодно и проверим, кого Бог любит больше.
Джубаир долго стоял, прижав кончик пальца к губам, а после пожал плечами.
— Я предпочитаю не беспокоить Бога по мелочам.
— А я доделал копье! — закричал Пит, стараясь произносить слова недавно освоенной речи так, как учила Ро, и показал работу отцу.
У него получилось хорошее копье. Шебат помогал с обвязкой наконечника и заверил, что все сделано просто замечательно. Ни один человек не знал об оружии больше, чем Шебат. Разве что сам Создатель, который обо всем знает больше любого человека. Поэтому, если знаток оружия Шебат сказал, что копье удалось, значит, так оно и есть.
— Хорошее, — кивнул отец Пита, а сам даже не взглянул.
Он шагал очень быстро, шлепая босыми ногами мимо старинных бронзовых листов, и при этом хмурился. Пит подумал — может, он что-то сделал не так? Может, отец считает, что новое имя для него все еще непривычно? Он чувствовал вину и стыд, волновался, что совершил проступок, даже не догадываясь об этом.
— Что я натворил? — спросил он, стараясь не отставать, и сам не заметил, как перешел на прежнюю речь.
Отец заставил его умолкнуть суровым взглядом. Казалось, он сердится уже очень давно.
— Кто такой Лэмб?
Пит моргнул. Он ожидал чего угодно, но только не этого вопроса.
— Лэмб — мой отец, — ответил он, не раздумывая, а потом исправился: — Был моим отцом. Наверное… Шай говорила, что он мне не отец. — Возможно, ни один из этих двоих не был его отцом. А может, оба. Но мысли о Шай заставили его вспомнить ферму и не самые лучшие мгновения жизни. Как Галли приказал им убегать, как они пересекали равнины, а за ними и горы. Хохот Кантлисса. Он опять подумал, что в чем-то провинился, и расплакался. Ему стало стыдно слез, но от этого он плакал еще больше. И попросил: — Не отдавай меня обратно.
— Нет! — воскликнул отец Пита. — Ни за что! — На его лице отразилась боль. Все-таки именно он был настоящим отцом мальчика. — Только смерть разлучит нас. Понимаешь?
Пит не понял ничегошеньки, но на всякий случай кивнул, теперь плача от облегчения — все будет хорошо. Отец улыбнулся, опустился рядом с ним на колени и погладил по голове.
— Прости меня. — И Ваердинур в самом деле сожалел целиком и полностью. Он заговорил на языке «чужаков», потому что знал — так мальчику легче его понять. — Ты сделал самое лучшее копье, и ты — самый лучший сын. — Он погладил бритую голову Пита. — Мы с тобой пойдем на охоту, и очень скоро. Но сейчас у меня есть дела, которые я должен закончить прежде всего, поскольку весь Народ Дракона — моя семья. Ты можешь пока поиграть с сестрой, а потом я тебя позову.
Мальчик кивнул, стряхивая слезы с глаз. Он легко плакал, и это прекрасно. Создатель говорил, что непосредственность в чувствах — божественный знак.
— Вот и хорошо. И… не рассказывай ей о нашем разговоре.
Когда Ваердинур входил в Длинный Дом, то вновь хмурился. Шестеро из Совета сидели нагишом на отполированных камнях вокруг очага, трудноразличимые в жарком полумраке, окутанные паром, и слушали, как Уто поет строки из учения отца Создателя, могучего Эуза, который разделил миры и создал первые законы. Ее голос дрогнул, когда вождь оказался в доме.
— У озера Поиска были чужаки, — проворчал он, сбрасывая одежду, не заботясь о том, что наплевал на надлежащие приветствия.
Остальные глядели, потрясенные до глубины души.
— Точно? Ты уверен? — каркнул Алстэл хриплым от Пара Прозрения голосом.
— Я говорил с ними! Скарлаер!
Поднялся молодой охотник. Высокий, сильный, исполненный горячности и рвения. Иногда он напоминал Ваердинуру его самого в молодые годы. Как будто ты вглядываешься в зеркало Иувина, о котором рассказывали, будто оно показывает прошлое.
— Возьми самых лучших разведчиков и проследи за ними. Они скрывались в развалинах на северном склоне долины.
— Я найду их, — кивнул Скарлаер.
— Это старик и молодая женщина, но, вполне возможно, они не одни. Вооружись и веди себя осторожно. Они опасны. — Ваердинур вспомнил мертвую улыбку человека, его бездонные черные глаза и ощутил болезненное беспокойство. — Очень опасны.
— Я поймаю их, — заверил молодой охотник. — Можешь на меня положиться.
— Я верю тебе. Иди.
Скарлаер покинул зал, а Ваердинур уселся на его место. От горячего воздуха заболела кожа. Вождь расположился на округлом камне, который не позволял удобно устроиться, ибо, как сказал Создатель, тот, кто думает о великом, не должен наслаждаться удобством. Взял ковшик, плеснул воды на горячие камни. Поднявшийся пар окутал помещение, наполнил его ароматами хвои, мяты и прочих священных пряностей. Начиная потеть, он мысленно попросил Создателя, чтобы из него вышли гордость и жестокость, помогая сделать правильный выбор.
— Чужаки у озера Поиска? — Изможденное лицо Хирфэк озарилось недоверием. — Как они пришли в священные земли?
— Они пришли в горы вместе с двадцатью другими чужаками, — пояснил Ваердинур. — Каким образом двигались дальше, сказать не могу.
— Тем более следует быстрее принять решение о тех двадцати. — Акарин прищурил невидящие глаза. Все знали, за что он проголосует. Акарин становился все кровожаднее и кровожаднее с каждой прожитой зимой. Возраст часто проявляет сущность человека — мягкий становится мягче, а жесткий — жестче.
— Чего они хотят? — Уто подалась вперед, тени разукрасили выпуклости и впадины ее черепа. — Зачем пришли?
Ваердинур обвел взглядом давно знакомые лица, покрытые бусинками пота, и облизал губы. Если они узнают, что чужаки хотят вернуть себе детей, то могут потребовать, чтобы он отдал их. Призрачная попытка, но лучше такая. Однако он не собирался возвращать детей никому, даже под угрозой смерти. Лгать Совету нельзя, но у Создателя нет запрета на полуправду.
— Чего хотят все чужаки? — ответил Ваердинур. — Золота.
— Может, нам стоит дать им золота? — Хирфэк воздел скрюченные руки. — У нас его много.
— А они захотят еще и еще, — голос Шебата был глух и печален. — Этот голод они не утолят никогда.
Повисла тишина. Все глядели на угли, шипящие и мерцающие в яме, на искры, плывущие и пляшущие в темноте, вдыхали сладковатый аромат Пара Прозрения, окутывавшего их.
Отблески огня скользнули по лицу Акарина, когда он кивнул.
— Мы должны отправить всех, кто способен держать клинок. Кажется, у нас есть человек восемьдесят, которые не пошли сражаться с шанка.
— И восемьдесят мечей на моих стойках, — Шебат покачал головой, как будто сожалел об этом.
— Мне не нравится, что Ашранк останется только со стариками и детьми, — сказал Хирфэк. — Нас теперь так мало…
— Скоро мы разбудим Дракона, — улыбнулся Алстэл.
— Скоро.
— Скоро.
— На следующее лето, — сказал Ваердинур. — Или летом позже. Но пока нам предстоит защищаться самим.
— Нужно прогнать их! — Акарин стукнул костистым кулаком по ладони. — Нужно спуститься в предгорья и выгнать дикарей!
— Выгнать? — фыркнула Уто. — Называй вещи своими именами. Все равно ты не пойдешь с оружием.
— Я достаточно ходил с оружием в свое время! Убейте их, если ты предпочитаешь такое название. Убейте их всех.
— Мы думали, что убили всех, но пришли новые.
— А что нам тогда делать? — издевательски поинтересовался он. — Принять в распростертые объятия на священной земле?
— Может, пришло время рассмотреть и такую возможность?
Акарин фыркнул с отвращением, Алстэл вздрогнул, будто бы услыхал богохульство, Хирфэк покачал головой, но Уто продолжала:
— Разве все мы не родились дикарями? Разве Создатель не учил пробовать для начала уладить дело миром?
— Да, учил, — согласился Шебат.
— Я не желаю это слушать! — Алстэл вскочил на ноги, хрипло дыша.
— А придется, — Ваердинур знаком приказал ему занять прежнее место. — Ты будешь сидеть, слушать и потеть, потому что здесь все сидят и слушают. Уто заслужила свое право говорить. — Вождь перехватил ее взгляд. — Но она не права. Дикари у озера Поиска? Сапоги чужаков на священной земле? На камнях, где ступал Создатель? — Остальные стонали от каждого нового вопроса, Ваердинур уже знал — они у него в руках. — Что нам делать, Уто?
— Мне не нравится, что мы принимаем решение вшестером.
— Шестерых достаточно, — возразил Акарин.
Уто видела, что их решение непоколебимо, вздохнула и неохотно кивнула.
— Мы убьем их всех.
— Значит, Совет решил. — Ваердинур встал, взял с алтаря священный мешочек, зачерпнул благословенной земли Ашранка, теплой, влажной и живой. Насыпал ее в мешочек и передал Уто. — Ты говорила против, значит, тебе вести отряд.
Соскользнув с камня, она приняла мешочек.
— Я этому не рада.
— Не нужно, чтобы ты радовалась. Нужно исполнять решение. Приготовь оружие, — Ваердинур опустил ладонь на плечо Шебата.
Шебат неторопливо кивнул, неторопливо поднялся, неторопливо оделся. Пора его молодости миновала, и ему требовалось больше времени на все, особенно в тех случаях, когда сердце не лежало к исполнению приказа. Смерть сидела слишком близко от него, и он знал ее слишком хорошо, чтобы стремиться познакомить с нею других.
Покинув парилку, он ступил под сводчатый проход, когда прозвучал пронзительный и тревожный звук рожка: «К оружию, к оружию!» Молодежь бросала все дела и выбегала в ночь, собираясь в поход, целуя на прощание родных и близких. Их было не больше шестидесяти, за исключением стариков и детей. Таких же дряхлых, бесполезных и сидящих рядом со смертью, как и он.
Шебат прошел мимо Сердцедрева, ласково похлопав его. Надо бы с ним еще поработать. Поэтому он вынул нож, внимательно присмотрелся и снял тоненькую стружку. Это сегодняшнее изменение. Завтра, возможно, будет другое. Он задумался, сколько людей трудилось здесь до него и сколько будет работать после его смерти.
Он ушел в подгорный мрак. Тяжесть скал давила на плечи, дрожали огоньки масляных ламп, бросая отсветы на заветы Создателя, высеченные на трижды благословенном металле и установленные на камнях. Шебат ковылял, подволакивая больную ногу, в оружейный зал, и эхо его шагов звучало в тишине. Старая рана. Старая рана из тех, что не заживают никогда. Слава победителя живет краткий миг, а раны остаются до конца. Хотя он любил оружие — ведь Создатель учил почитать металл и искусно сделанные вещи, но выдавал его без особой радости.
— Поскольку Создатель, кроме того, учил, что каждый нанесенный удар — это твой проигрыш, — мягко протянул он, доставая мечи по одному со стоек и лаская клинки кончиками пальцев. — Победа — в протянутой руке, в доброжелательной беседе, в искреннем подарке.
Шебат вглядывался в лица молодых, которые с горячностью и нетерпением принимали из его рук орудия убийства, и опасался, что они хотя и слышали его слова, но суть не уловили.
Уто пришла последней, как и положено вождю. Шебат все еще полагал, что она должна стать Десницей, но в тяжелые дни редко пользуются благосклонностью люди милосердные. Он вручил ей последний меч.
— Я приберег его для тебя. Сделал собственноручно в те годы, когда был молод и не ведал сомнений. Моя лучшая работа. Иногда металл… — Он потер пальцы, подыскивая подходящее слово. — Отзывается правильно.
— Ты думаешь, у нас получится правильно? — печально улыбнулась она, принимая меч.
— Будем надеяться.
— Я боюсь, что мы заблудились. Было время, когда я чувствовала, уверенно вижу цель. Оставалось лишь идти вперед и прийти. Теперь я погрязла в сомнениях и не вижу способа выпутаться.
— Ваердинур стремится к тому, что является для нас наилучшим… — сказал Шебат, задаваясь при этом вопросом: верит ли он сам в эти слова или попросту пытается себя убедить?
— Все мы к этому стремимся. Но мы расходимся во мнениях — что будет лучше и в путях, какими этого можно достичь. Ваердинур — хороший человек, сильный, любящий и, несомненно, достоин восхищения.
— Ты говоришь так, будто это — плохо.
— Это заставляет нас соглашаться с ним, не раздумывая. А несмелые возражения тонут во всеобщем шуме. Ваердинур полон огня. Он горит стремлением разбудить Дракона. Сделать мир прежним.
— А разве это плохо?
— Нет. Но мир не может стать прежним. — Уто подняла меч, и свет, отражающийся от клинка, озарил ее лицо. — Я боюсь.
— Ты? Не может быть!
— Может. Не наших врагов. А нас самих.
— Создатель учил нас — сталкиваться с тем, что мы предвидим, не страшно. Удачи тебе, мой старый друг.
Он обнял Уто, жалея об утраченной молодости.
Они миновали Высокие Врата быстро и решительно. На сей раз Совет обсудил все доводы и вынес решение, следовательно, нет причин мешкать. Шли с мечами наголо, оставив щиты, как в стародавние времена, когда жил прадед Уто. Прошагали мимо имен предков, запечатленных в бронзе, и Уто спросила себя — будет ли прежний Народ Дракона стоять с ними плечом к плечу? Мог ли какой-то из прошлых Советов отправить их? Может, времена не меняются так сильно, как нам кажется?
Да, они покинули Ашранк, но они несли Ашранк с собой — священная земля в мешочке. Быстро и решительно шли они до тех пор, пока не достигли долины, где располагалось озеро Поиска, чья зеркальная поверхность отражала кусочек неба. В развалинах их ждал Скарлаер.
— Ты поймал их? — спросила Уто.
— Нет. — Молодой охотник хмурился, будто спасшиеся от расправы чужаки оскорбляли его честь. Некоторые мужчины, особенно юные, способны обижаться на любое препятствие, от ливня до рухнувшего дерева. И от возмущения готовы пойти на оправдания любого безумия, любой ошибки. Он определенно нуждался в присмотре. — Но мы нашли их следы.
— Сколько их?
— Следы очень странные, — присел на корточки Маслингэл. — Иногда кажется, что двое притворяются дюжиной, а иногда — будто дюжина хочет показать, что их всего двое. Иногда я замечаю беспечность, а иногда — желание, чтобы их преследовали.
— Их желание исполнится, и даже больше… — прорычал Скарлаер.
— Лучше не исполнять желания врагов. — Но Уто знала, что выбора у них нет. А у кого он есть, если подумать? — Будем их преследовать. Но осторожно.
Только с началом снегопада, затмившего лунный свет, Уто разрешила остановиться. Обремененная ответственностью, она лежала с открытыми глазами, ощущая быстротечность времени и тепло земли, страшась будущего.
Утром впервые похолодало, и она приказала надеть меховые накидки. Оставив позади священную землю, отряд углубился в лес и потрусил по шуршащей тропинке. Скарлаер, стремительный и беспощадный, вел их, отыскивая следы, торопил и рвался вперед. Уто тяжело дышала, тело ее отзывалось болью и дрожью. Сколько лет назад она могла мчаться без устали?
Подкрепиться они остановились на голой поляне, укрытой девственно-чистым снегом. Но Уто помнила, что кроется под ним. Корка промерзшей земли, а потом трупы. Гниющие останки чужаков, которые заявились, чтобы калечить землю, гадить в ручьях, рубить деревья и ладить свои кособокие лачуги среди древних курганов с останками почтенных покойников, разрушая мир, разрушая друг друга и распространяя чуму жадности в священные земли.
Уто присела на корточки, вглядываясь в незапятнанную белизну. Если Совет выслушал доводы и высказал решение, то следовало отринуть сомнения, но она хранила их, холила и лелеяла, как золото в сундучке скряги. Как что-то глубоко личное.
Народ Дракона сражался всегда. И всегда побеждал. Они сражались за священную землю. Защищали край, где добывали пищу для Дракона. Набирали детей, чтобы учение Создателя и работа Создателя могли быть переданы и не развеялись, как дым по ветру. Бронзовые скрижали служили напоминанием о тех, кто боролся, о тех, кто пал в сражениях, о победах и потерях в битвах минувших веков, в Стародавние Времена и еще раньше. Но Уто полагала, что раньше Народ Дракона не убивал столь охотно и по таким ничтожным поводам, как теперь.
В лагере старателей нашлась девочка, которая умерла, и два мальчика, которых забрал Ашод, и об их судьбе можно было не беспокоиться. И еще одна кудрявая девчушка с жалобным взглядом, только входящая в возраст женственности. Уто хотела взять девочку, но ей уже исполнилось тринадцать, а даже десять лет — большой риск. Он помнила о сестре Ваердинура, взятой из народа духолюдов в довольно зрелом возрасте. Она так и не смогла измениться, подавить в себе жажду мести, и ее пришлось изгнать. Потому Уто перерезала девочке горло и осторожно опустила ее в яму, вновь и вновь терзаясь сомнениями — могло ли учение, ведущее к подобному, быть истинным.
В предрассветных сумерках они смотрели с холмов на Бикон. Снегопад стих, но тучи еще сильнее сгустились на небе. На верхушке полуразрушенной башни мерцал огонь. Уто насчитала еще четыре освещенных окна, но в остальном брошенный поселок окутывал мрак. Виднелись очертания нескольких фургонов. Один из них — просто огромный, как дом на колесах. У коновязи топтались несколько лошадей. Кроме того, здесь их ждали двадцать весьма беспечных мужчин.
Полумрак не позволял внимательно разглядеть следы, да и пороша почти замела их, превратив в неглубокие впадинки, и все же она видела отпечатки. Это как заметить одного муравья, другого, а потом сообразить, что вся земля усеяна ими. Чем дальше, тем больше. Они покрывали всю долину от опушки до опушки. Взрытый снег лежал не только перед курганами, но и вокруг них. Улица между хижинами выглядела истоптанной, покрытой колеями, да и древняя дорога, ведущая к лагерю, тоже. Снег на крышах подтаивал от тепла внутри жилищ. На всех крышах!
Слишком много следов для двадцати человек. Слишком много даже для очень-очень беспечных, как и все чужаки. Что-то здесь не так. Уто подняла руку, приказывая остановиться, осмотреться, подумать.
И почувствовала, что Скарлаер прошел мимо нее, направляясь через кустарник без разрешения.
— Постой! — прошипела она.
— Совет принял решение! — ухмыльнулся он.
— Они приняли решение, но вождь — я! Я сказала, постой!
Скарлаер презрительно фыркнул и шагнул к лагерю чужаков. Уто кинулась следом.
Она попыталась схватить его, но, старая и медлительная, не справилась. Юноша увернулся от ее неловкой руки. Возможно, раньше она чего-то стоила в бою, но сейчас ее время уходило, а молодой воин находился в расцвете сил. Быстро и бесшумно он помчался вниз по склону, едва касаясь снега ногами. Прямиком к ближайшей хижине.
Скарлаер бежал, ощущая бурлящую силу, сердце мощно гнало кровь, сталь оттягивала руку. Это его должны были отправить на север сражаться с шанка. Он готов. И он докажет это, независимо от того, что там выдумала себе Уто, сушеная старая ведьма. Он распишется в своей победе кровью чужаков. Они страшно пожалеют о своем решении осквернить священную землю. Пожалеют в краткий миг перед смертью.
Из лачуги, построенной из корявых сосновых бревен и обмазанной растрескавшейся глиной, настолько неумело, что это вызывало отвращение, не доносилось ни звука. Скарлаер притаился у стены под капающим карнизом и, выглянув из-за угла, осмотрелся. Тонкий слой свежего снега с несколькими отпечатками подошв и много-много более старых следов. Во имя духа Создателя, как же небрежны и нечистоплотны эти чужаки! Повсюду дерьмо. И далеко не все похоже на конское. Неужели люди тоже гадили посреди улицы?
— Дикарье… — прошептал он, морща нос от смрада костров, подгоревшей пищи и немытых тел.
Ни малейших признаков людей. Несомненно, все напились и спят без задних ног. Непомерное самомнение. Ставни и двери прикрыты плотно. Из трещин едва-едва пробивался свет, почти незаметный в синих сумерках.
— Ты — проклятый дурень! — Перед его лицом возникла Уто, пыхтящая и задыхающаяся от долгого бега. Но кровь Скарлаера кипела, не позволяя ему прислушиваться к упрекам. — Постой!
Он снова ускользнул от ее руки и перебежал через улицу, скрываясь у стены другой лачуги. Оглянувшись, парень увидел, что остальные подтягиваются в поселок — словно неслышные тени.
Скарлаер улыбнулся, сгорая от нетерпения. Сейчас чужаки заплатят за все.
— Это не игра! — рычала Уто, но он снова усмехнулся, бросаясь к окованной двери самой большой постройки, слыша, как позади поскрипывает снег под ногами соратников — целеустремленных и сильных…
Створки распахнулись, и Скарлаер на миг застыл, ослепленный хлынувшим светом.
— С добрым утром! — К дверному косяку привалился старик в позолоченном, но ржавом нагруднике и потертом меховом плаще. Венчик похожих на пух волос окружал его череп. На боку висел меч в ножнах, а в руках старик держал бутылку. Он поднял ее, побултыхал выпивку. — Добро пожаловать в Бикон!
Скарлаер поднял меч и открыл было рот, чтобы издать боевой клич, но тут на верхушке башни что-то оглушительно ухнуло. Вспышка ослепила. Ощутив толчок в грудь, юноша упал на спину.
Он стонал, но не слышал себя. С трудом сел. Голова гудела. По улице плыл жирный дым.
Айсарульт, которая помогала готовить на кухне и улыбалась Скарлаеру, когда он приносил окровавленную добычу, а он тоже, когда было настроение, улыбался в ответ, лежала, разорванная на куски. Он опознал ее только по щиту на руке, но головы не было, а кроме того, руки и ноги. Непонятно — человек это или груда мяса. Взрытый снег вокруг пятнала кровь, усеивали клочья шерсти, щепки и куски металла. Это остальных друзей и соперников Скарлаера порвало в мелкие кусочки.
Тофрик, лучший скорняк в мире, сделал два шага на негнущихся ногах и рухнул на колени. Меховая накидка потемнела от крови, льющейся из дюжины ран, один глаз превратился в черное пятно. Он не выглядел умирающим. Скорее, грустным и озадаченным — почему мир вдруг так изменился? Такой тихий и спокойный… «Что это за волшебство?» — удивился Скарлаер.
Рядом лежала Уто. Он подсунул ладонь ей под голову, приподнял. Она вздрогнула, заскрипела зубами. На губах выступила розовая пена. Попыталась отдать священный мешочек, но он разорвался, и благословенная земля Ашранка высыпалась на окровавленный снег.
— Уто? Уто! — кричал Скарлаер, не слыша собственного голоса.
Друзья уже бежали на помощь. Впереди — Канто, трудно представить человека надежнее его, если дело доходило до помощи и поддержки. «Какой же я дурак, — подумал Скарлаер. — И как хорошо, что у меня такие друзья». Но когда они миновали один из курганов, из его зева вырвался клуб дыма и раздался грохот. Канто отшвырнуло на крышу соседней хижины. Другие падали, катились, вскакивали, слепо моргая или прижимая ладони к лицу, словно защищаясь от ветра.
Распахнулись ставни, блеснул металл. Через улицу полетели стрелы. Они вонзались в бревна, втыкались, ослабев, в снег, но гораздо больше находили цель, впиваясь в тела. Люди падали на колени, ничком, со стонами и негромкими вскриками.
Скарлаер с трудом поднялся на ноги. Лагерь разительно изменился. Старик все еще стоял в дверном проеме и что-то говорил, указывая бутылкой.
Парень хотел поднять меч, но понял, что тот слишком легкий. Глянул на руку — окровавленная ладонь пуста. Попытался отыскать меч и обнаружил, что в ноге торчит короткая стрела. Причем боли не было, зато, словно холодной водой из ведра, окатила мысль — он может проиграть. Он может даже умереть. Страх навалился на плечи.
Пошатываясь, он двинулся к ближайшей стене. Мимо промелькнула стрела и воткнулась в снег. С трудом он зашагал дальше, дрожа и спотыкаясь на склоне. Оглянулся. Поселок окутывал дым, будто Пар Прозрения в Совете. Мелькали огромные тени. Часть его людей отступали к лесу, отчаянно торопились, не разбирая дороги и падая. И тогда фигуры возникли из мглы, как ужасные демоны. Всадники верхом на лошадях, слившиеся с ними в одно целое. Раньше Скарлаер только слышал рассказы об этом непристойном союзе, смеялся, считая выдумками, но теперь увидел воочию и оцепенел от ужаса. Сверкали копья и мечи, блестела броня. Они настигали бегущих и валили их на землю.
Скарлаер продолжал упорно шагать, но из-за пробившей ногу стрелы едва-едва продвинулся, марая снег кровью. К нему устремился всадник. Конские копыта ломали наст, меч вздымался к небу.
Да, Скарлаеру надо было бы развернуться и принять бой, как подобает гордому воину из Народа Дракона, кем он и был. Только куда девалась его храбрость? Когда-то казалось, ее нет предела. Теперь он ощущал только потребность бежать. Такую же поглощающую, как желание тонущего вдохнуть воздух. Он не услышал приближения врага, но почувствовал сильный удар в спину, а потом холод снежного покрова, обжигающий лицо.
Копыта взрывали снег совсем рядом, засыпая упавшего сверкающей пылью. Скарлаер пытался встать, но удалось только подняться на четвереньки, да и то содрогаясь от усилий. Его спина не разгибалась, горела мучительной болью. Он всхлипывал и ругался от бессилия. И слезы, капая вниз, прожигали крошечные отверстия в снегу. А потом кто-то схватил парня за волосы.
Брачио уперся коленом в спину поверженного врага, прижал его к земле, вытащил нож и, стараясь не испачкаться, поскольку юноша сопротивлялся, пытался вырваться и хрипел, отрезал уши. Вытер лезвие о снег, сунул нож обратно в нагрудную перевязь, отметив про себя, что носить оружие таким образом очень удобно, и очень странно, почему подобные перевязи не завоевали повсеместное признание. Когда он забрасывал свою тушу в седло, Скарлаер, возможно, был еще жив, но куда он денется с такой раной в спине?
Улыбаясь добыче, Брачио направил коня в середину лагеря, представляя, как будет пугать отрезанными ушами дочерей, когда, наконец-то благодаря Коске, разбогатеет и вернется домой в Пуранти. Настоящие уши духолюдов, как вам, а? Он представил, как будет со смехом гоняться за дочерьми по комнате — в его воспоминаниях они оставались маленькими девочками, хотя сейчас, должно быть, стали молодыми женщинами. Ведь сколько времени прошло с тех пор, как он покинул семью.
— Как быстро бежит время, — пробормотал он.
На окраине поселка стоял Суорбрек, глядя, открыв рот, как всадники добивают последних оставшихся дикарей на опушке. Странный маленький ублюдок, но Брачио благоволил к нему.
— Вы — человек ученый, — воскликнул он, подъезжая и высоко поднимая отрезанные уши. — Как вы думаете, что с ними лучше сделать? Высушить или засолить?
Суорбрек не ответил. Судя по выражению глаз, он едва сдерживался, чтобы не блевать.
Брачио спешился. Дел еще по горло, но пусть его черти заберут, если он будет суетиться. И без того запыхался. Никто не молодеет с годами.
— Да не расстраивайтесь так, — сказал он, хлопнув писателя по тощей спине. — Ведь мы победили!
Суорбрек споткнулся. Падая, выставил вперед руки, ощутил под ладонью тепло и понял, что угодил пятерней в кишки дикаря, лежащие в стороне от выпотрошенного тела.
Коска хорошенько приложился к бутылке — если бы Суорбрек честно написал, сколько спиртного сейчас выпивает Старик за день, читатели обвинили бы его в излишне буйной фантазии — и перевернул мертвеца ногой. Потом, брезгливо морща нос, вытер сапог о ближайшую стену.
— Я противостоял северянам, имперцам, людям Союза, гуркам, самым разным стирийцам и еще куче всяких подонков, чью народность не смог определить, — вздохнул генерал. — Я вынужден признать, что в известной мере переоценил Народ Дракона как противников. Можете записать мои слова. — В то время как Коска разглагольствовал, Суорбрек сдерживал очередной рвотный позыв. — Должен заметить, тщательно разработанная засада способна обернуть человеческую отвагу против него же самого. Храбрость, согласно замечанию Вентурио, является доблестью мертвеца. Ах… Вы слегка не в себе? Иногда я забываю, что подобные сцены непривычны для вас. Но ведь вы хотели стать свидетелем настоящего сражения? Разве нет? Сражения… не всегда изысканны. Полководцу приходится трезво глядеть на мир. Победа прежде всего. Вы меня понимаете?
Суорбрек вдруг понял, что бормочет:
— Да-да… Конечно. — Он достиг согласия с Коской на уровне ощущений, какими бы грязными, дурацкими или возмутительными ни были бы слова генерала. Иногда он задумывался — ненавидит ли кого-либо еще столь же сильно, как старого наемника. И в той же мере полагался на него. Противоречивые и вместе с тем крепко-накрепко связанные чувства. — Победа прежде всего.
— Проигравшие всегда плохие, Суорбрек. Только победители могут называться героями.
— Вы совершенно правы. Только победители.
— Единственно верная тактика состоит в том, чтобы убить врага, а самому дышать и смеяться.
Суорбрек отправился в этот поход, чтобы воочию увидеть героизм, а вместо этого увидел зло. Изучал его, беседовал с ним, жил бок о бок. Зло не оказалось чем-то грандиозным. Не хохочущий император, лелеящий планы поработить весь мир. Не рычащие демоны, плетущие козни во мраке изнанки миров. Зло — это мелкие людишки с мелкими делами и мелкими побуждениями. Зло — это себялюбие, разгильдяйство и мотовство. Зло — это неудачи, трусость и глупость. Зло — это насилие без угрызений совести и мысли о последствиях. Возможно, зло — это высокие идеалы и низкие средства для их достижения.
Он смотрел, как инквизитор Лорсен нетерпеливо мечется среди мертвых тел, переворачивая, чтобы заглянуть в лица, отмахиваясь от плывущего вонючего дыма, приподнимая рукава в поисках татуировок.
— Ни малейших признаков бунтовщиков! — напустился он на Коску. — Только дикари!
Старику удалось отлепить губы от горлышка бутылки на время, достаточное, чтобы прокричать:
— В горах, как сказал наш друг Кантлисс! В их так называемых священных землях! В городе, который они называют Ашранк! Мы начинаем преследование немедленно!
Свит, тоже изучавший мертвецов, поднял голову.
— Кричащая Скала устала ждать вас!
— Тогда задерживаться попросту невежливо! Особенно с таким количеством потерь у врага. Сколько дикарей мы убили, Балагур?
Сержант пошевелил толстым пальцем, словно пытаясь сосчитать трупы.
— Трудно сказать, какие части кому принадлежат.
— Невероятно! По крайней мере, мы можем заверить Наставника Пайка, что его новое оружие — великолепное достижение. Результаты соизмеримы с теми, каких добился я, подведя подкоп под крепость Фонтезармо и взорвав там мину, но не требуют столько усилий. Мы использовали взрывчатый порошок, Суорбрек. Заполнили им пустотелый шар, который при взрыве разлетается на осколки — БАХ! — Коска продемонстрировал успех, раскинув в разные стороны руки. Совершенно бесполезный жест, поскольку усеивавшие улицу мертвые тела, зачастую изуродованные до неузнаваемости, лучше всего подтверждали надежность нового оружия.
— Так вот на что похожа победа, — услышал Суорбрек тихий голос Темпла. — А я часто задавался этим вопросом.
Стоя на выходе из кургана, сряпчий смотрел на бойню широко открытыми черными глазами. Челюсти плотно сжаты, рот слегка перекошен. Суорбреку доставило легкое удовлетворение сознание того, что в Роте есть еще один человек, который в окружении лучших людей мог бы проявить больше подлинных достоинств, но он столь же беспомощен что-либо изменить, как и сам писатель. Все, что они могли, — смотреть и бездействовать. Да и как остановить этот ужас? Он съежился, когда мимо протопала лошадь, забросав его окровавленным снегом. Суорбрек был одинок, а что за борец из одиночки? Перо — вот его единственное оружие, однако его силу могли оценить только другие писатели. В бою против полного доспеха и топора перо бессильно. Если за минувшие несколько месяцев он что-то выучил доподлинно, так именно это.
— Димбик! — орал Коска, прикладываясь к бутылке. От фляги он уже отказался — она заканчивалась слишком быстро. Несомненно, в скором времени генерал намеревался брать уроки питья прямо из бочонка. — Димбик! Где ты? Я хочу, чтобы ты отыскал и уничтожил любую из этих тварей, прячущихся в лесу. Брачио, готовь своих людей к походу! Мастер Свит укажет нам путь! Джубаир и прочие ждут, когда распахнутся ворота! Там золото, парни, и нельзя терять время впустую! Ну, и мятежники, конечно! — добавил он торопливо. — Мятежники тоже. Темпл, не отставай от меня, я хочу быть уверенным в той части договора, которая касается раздела добычи. А для вас, Суорбрек, возможно, лучше остаться здесь. Если у вас не хватает решимости для…
— Конечно! — поторопился Суорбрек.
Он чувствовал ужасную усталость. Так далеко от дома. Адуя, его уютный кабинет с белеными стенами и новенький печатный пресс «Римальди», которым он так гордился. Все это теперь далеко, за неизмеримо широким океаном времени и пространства, за пределами видимости. Жизнь, где морщинки на воротнике казались важным событием, а плохой отзыв — сущим бедствием. Как этот идеальный уголок мог существовать в одном мире с окружавшей его сейчас бойней? Суорбрек глянул на ладони — загрубевшие, измаранные кровью и грязью. Неужели те же самые пальцы, испачканные чернилами, умело устанавливали буквицы шрифта? Получится ли у него вновь работать с набором?
Он бессильно опустил руки, слишком уставший, чтобы ехать верхом, не говоря уже о том, чтобы писать. Люди не понимают, каких колоссальных усилий требует труд писателя. С какой болью выталкиваются слова из усталого разума. Да кто из присутствующих здесь вообще брал в руки книгу? Сейчас бы прилечь… Суорбрек побрел к форту.
— Береги себя, писатель, — сказал Темпл, хмуро поглядывая со спины коня.
— И ты тоже, стряпчий.
Проходя мимо, Суорбрек похлопал его по ноге.
— Когда мы пойдем? — прошептала Шай.
— Тогда, когда Савиан скажет, — донесся голос Лэмба. Он находился настолько близко, что Шай ощущала ветерок от его дыхания, но в кромешном мраке туннеля видела лишь неясные очертания бритого черепа. — Как только он увидит, что Свит привел людей Коски.
— А разве драконьи ублюдки не увидят их тоже?
— Я жду этого.
Она в сотый раз вытерла лоб, смахивая набегавший на брови пот. Горячо, будто сидишь в духовке. Пот щекотал спину, ладонь скользила на деревяшке лука, рот пересох от жары и волнения.
— Терпение, Шай. За день через горы не переберешься.
— Легко тебе говорить, — прошипела она.
Сколько времени они прятались здесь? Может, час, а может, неделю. Дважды им приходилось отступать в еще более густой мрак туннеля, когда Народ Дракона проходил совсем близко. Там они прижимались друг к другу, пылая страхом, сердца выскакивали из груди, а зубы стучали. Сотни тысяч мелочей могли помешать осуществлению замысла, и Шай едва дышала от их тяжести.
— Что мы будем делать, когда Савиан скажет идти? — спросила она.
— Откроем ворота. Удержим ворота.
— А потом? — Если потом они будут живы, о чем она не стала бы держать пари.
— Найдем детей.
— Все меньше и меньше похоже на стройный план, — после раздумья сказала она. — Верно?
— Старайся сделать как можно лучше с тем, что у тебя есть.
— История всей моей жизни. — Она надула щеки.
Ответа не последовало. Шай догадывалась, что ожидание опасности заставляет одних людей болтать без умолку, а других надолго замолкать. К сожалению, она причисляла себя к первым, а ее спутники, как назло, были из числа вторых. Она проползла на четвереньках вперед, обжигая ладони о камень, и уселась рядом с Кричащей Скалой, в который раз размышляя — какой интерес во всем происходящем у женщины-духолюдки. Казалось, она не из тех, кто интересуется золотом или мятежниками. Так же, как и судьбами детей. И ни малейшего способа узнать, что за чувства кроются за лицом, похожим на неподвижную маску. Никакого горения внутри.
— На что похож Ашранк? — спросила Шай.
— Город, вырезанный в горе.
— Сколько там людей?
— Когда-то тысячи. Сейчас мало. Без тех, кто ушел, старики и дети. Плохие бойцы.
— Если плохой боец воткнет в тебя копье, ты умрешь точно так же, как если бы это был хороший.
— Не позволяй ему воткнуть.
— Ты просто кладезь мудрых советов.
— Не надо бояться, — раздался голос Джубаира. Шай видела только отблеск на белках его глаз и на клинке обнаженного меча, но знала, что капитан улыбается. — Если Бог не оставит нас, Он пребудет нашим щитом.
— А если оставит?
— Тогда нам никакой щит не поможет.
Прежде чем Шай ответила, что будет счастлива драться за его спиной, послышался хриплый голос Савиана:
— Пора. Парни Коски в долине.
— Все? — спросил Джубаир.
— Достаточно.
— Ты уверен? — горловой спазм едва не удушил Шай.
Сколько месяцев она мечтала, как встретится с Ро и Питом, и вот теперь этот миг ближе некуда, а она готова заплатить любую цену за отсрочку.
— Конечно. Я охренительно уверен. Идем!
Толчок в спину. Она налетела на кого-то и едва не упала, пробежав несколько шагов. Чтобы устоять, пришлось схватиться за камни. Дальше туннель делал поворот, и Шай, почувствовав на щеке свежий ветер, подслеповато заморгала.
Ашранк походил на огромнейшую пасть на склоне горы — почти половина его по размеру. Пол пещеры усеивали каменные домики, а дальше нависал скальный уступ неимоверной высоты. А впереди, за устрашающей пропастью раскинулась ширь неба и гор. Каменный утес позади пронизывали дыры — окна, двери, лестницы, мостки, беспорядочно разбросанные на дюжине разных уровней, недостроенные здания. Город, вросший в скалы.
Бритый наголо старик уставился на них. Рука с сигнальным рогом замерла на половине пути ко рту. Он что-то удивленно бормотал и пытался отшатнуться, но меч Джубаира раскроил ему череп. Старик, выронив рог, рухнул в лужу крови.
Кричащая Скала побежала направо. Шай следовала за ней, слыша бормотание над ухом: «Дерьмо, дерьмо, дерьмо…» Не сразу она сообразила, что это ее голос. Она бежала вперед, пригибаясь у полуразрушенной стены, ребра вздымались от тяжелого дыхания, каждая частичка тела выла от страха и злости, таких непреодолимых, что, казалось, могли разорвать изнутри, вырваться, как рвота или моча. Крики доносились сверху. Крики доносились со всех сторон. Подошвы звенели по бронзовым пластинам, отполированным до блеска и покрытым витиеватыми письменами. Каменная крошка вылетала из-под сапог. Отряд топал по высокому сводчатому проходу, дрожащему и грохочущему. Впереди виднелась мощная двустворчатая дверь — одна половинка ее уже закрылась, а вторую толкали, напрягаясь, два человека. Третий возвышался на стене над ним, сжимая в руке лук. Шай упала на одно колено, накладывая стрелу на тетиву. Чужая стрела полетела вниз, ударилась об одного из наемников и бессильно запрыгала по бронзовым листам. Щелкнула тетива Шай. Она смотрела, как стрела зависла в воздухе, медленно покрывая расстояние, а потом вонзилась в стрелка. Тот тоненько вскрикнул — голос женский или детский, — перевалился через парапет, ударился о скалу и изломанной куклой упал у ворот.
Двое из Народа Дракона, которые возились с дверью, обнажили мечи. Старики. Теперь стало ясно, что они — дряхлые старцы. Джубаир ударил мечом первого, сбрасывая его со скалы. На второго налетели наемники, сбили с ног и принялись рубить, ругаясь и топоча.
А Шай смотрела на девочку, которую она сбила стрелой. Чуть-чуть старше Ро на первый взгляд. Возможно, с примесью духолюдской крови — белая кожа и особый разрез глаз. Так же, как и у Шай. «Это все твоя духолюдская кровь». Она смотрела сверху вниз, а девочка — снизу вверх, быстро и неглубоко вдыхая. Темные глаза наполнились влагой, по щеке сбегала струйка крови. Пустая ладонь Шай бесцельно сжималась и разжималась.
— Сюда! — взревел Джубаир, поднимая руку.
Шай услыхала слабые голоса в ответ и увидела людей, карабкающихся по склону. Наемники Коски размахивали оружием. Мелькнул Даб Свит, топающий пешком. А может, и не он… На двери навалились и начали открывать нараспашку. Тяжелые створки, железные, в четыре пальца толщиной расходились так же легко, как створки на сундуке.
— С нами Бог! — сказал Джубаир, улыбаясь окровавленным ртом.
Возможно, Бог и не оставил их, но вот куда запропастился Лэмб?
— Где Лэмб? — спросила Шай, глядя по сторонам.
— Не знаю, — с трудом выдавил Савиан. Он ссутулился и тяжело дышал. — Пошел другой дорогой.
Она сорвалась с места.
— Подожди! — прохрипел Савиан, но никуда не побежал.
Шай ворвалась в ближайший дом, сохранив остатки разума настолько, чтобы закинуть лук за плечи и обнажить короткий меч. Вряд ли она раньше обнажала меч в гневе. Ну, разве что когда рубила того духолюда, что убил Лифа. Но стоило ли думать об этом сейчас? Она глубоко вдохнула и, отбросив в сторону тряпку, висевшую в дверном проеме, кинулась вперед, выставив перед собой клинок.
Наверное, она ждала, что ее встретят Ро и Пит, проливающие слезы благодарности, но вместо этого обнаружила пустую комнату с полосками света на пыльном полу.
Она кинулась в соседний дом. Пуст, как и первый.
Взбежала по ступеням и забежала в сводчатый проход в отвесной скале. Здесь стояла мебель, лоснящаяся от времени. На столе — ровная стопка тарелок. И никаких признаков жизни.
Из следующей двери выбежал старик, врезавшись в Шай. Отпрянул и упал. Горшок выпал из его рук и разбился. Выставив дрожащую руку, он пополз прочь, бормоча что-то — то ли сыпал проклятиями, то ли умолял сохранить ему жизнь, то ли молился какому-то позабытому Богу. Стоя над ним, Шай занесла меч. Только усилием воли остановила себя. Тело горело жаждой убийства. Но она должна была прежде всего найти детей. Раньше, чем люди Коски захватят город и превратят его в кровавый Ад. Должна найти детей. Если они здесь. Поэтому Шай позволила старику уползти за порог.
— Пит! — позвала она прерывающимся голосом.
Пробежала по ступенькам и через привычный уже арочный проход попала в темную, жаркую и пустую комнату. Потом еще в одну. Похоже, она попала в лабиринт. Кричащая Скала сказала, что город строился для тысяч жителей. Как, черт побери, найти здесь двоих детей?
Откуда-то донесся странный рев, эхом отражаясь от скал.
— Лэмб? — Шай отбросила с лица потные пряди.
Кто-то заполошно завизжал. Из разных дверей и из невысоких домиков внизу появлялись люди. Кто-то с оружием, кто-то с инструментами. Одна седая женщина несла на руках младенца.
Кое-кто смотрел по сторонам, понимая, что дело нечисто, но не догадываясь, что именно произошло.
Другие поспешно уходили к широкому и высокому арочному проходу вдалеке от Шай, в самом конце пещеры.
Там стоял темнокожий человек с посохом в руке, поторапливая людей, исчезающих в темноте. Ваердинур. А рядом с ним — фигурка гораздо ниже ростом, тоненькая и бледная, с обритой головой. Но Шай узнала ее даже такой.
— Ро! — закричала она сорванным голосом.
Шум сражения отражался от каменного потолка, выплескивался из зданий, прибывал отовсюду и ниоткуда. Шай забралась на перила, перепрыгнула канал, по дну которого бежал ручей, шарахнулась от огромной фигуры, внезапно выросшей перед ней, запоздало сообразила, что это — статуя скособоченного человека, вырезанная из цельного ствола дерева, выбежала на открытое пространство перед приземистым строением и замерла..
Перед ней топтались несколько человек из Народа Дракона. Три старика, две старухи и мальчишка. Все обритые, с оружием, но ни один не выглядел так, будто собирался пустить его в ход.
— На хрен с дороги! — заорала Шай, замахиваясь мечом.
Она знала, что не производит впечатление опасной, поэтому ужасно удивилась, когда они попятились. Арбалетный болт впился старику в живот, он бросил копье, зажимая рану ладонями. Остальные развернулись и побежали. Шай услыхала топот ног позади. Отряд наемников промчался мимо, ругаясь и крича. Один из них ударил пытающуюся убежать старуху мечом поперек спины.
Шай глянула на заполненный мраком проход между черными колоннами. Ваердинур скрылся. Ро — если это была она — тоже. Но это должна быть Ро!
Она побежала.
Все лучшие черты, которыми обладал Коска, проявлялись при опасности. Темпл, скорчившись, едва поспевал за ним, прижимаясь к стене так плотно, что камень царапал щеку, и вцепившись пальцами в подол рубахи — еще немного, и ткань распустится на нитки.
Брачио бежал, согнувшись вдвое. Даже Балагур подозрительно ссутулился. Но Старик не ведал страха. Перед смертью, по крайней мере. Он шагал через древний город, не обращая внимания на то и дело пролетавшие стрелы. Подбородок гордо приподнят, глаза сияют, ноги только чуть-чуть заплетались от выпивки. Он направо и налево отдавал вполне осмысленные приказы.
— Снять того стрелка! — Кончик меча указал на старуху, засевшую на крыше.
— Очистить туннели! — Небрежный взмах в сторону черных провалов.
— Не убивать детей по возможности! Помните — договор! — Палец грозит кучке измазанных кровью кантиков.
Трудно сказать, выполнял ли кто-то его распоряжения — Рота Щедрой Руки и в лучшие времена не отличалась послушанием, а уж в этом полнейшем беспорядке и подавно…
А в Темпле опасность всегда проявляла далеко не самые лучшие качества. Сейчас он чувствовал себя так же, как и в Дагоске, во время осады города. Там он потел от страха в провонявшейся лечебнице, ругался, менял повязки и рвал одежду умерших на новые бинты. Всю ночь напролет таскал ведра. Заливал пожарища, и все без толку. Город продолжал пылать. Темпл оплакивал каждую смерть. Рыдал от горя. Плакал, благодаря Бога, что умер не он. Месяцы в страхе, который целиком завладел им. С тех пор он продолжал бояться.
Наемники собрались вокруг старика, рычащего сквозь сжатые зубы ругательства на староимперском наречии и бешено размахивавшего копьем, сжав древко двумя руками. Темплу потребовалось совсем мало времени, чтобы понять — он слеп. Наемники тыкали в него остриями мечей, а когда старик поворачивался, кто-то еще колол его в спину. Одежда слепца потемнела от крови.
— Может, остановим их? — пробормотал Темпл.
— Конечно! — кивнул Коска. — Балагур?
Сержант перехватил оскепище чуть пониже наконечника, выхватил из-под плаща тесак и одним уверенным движением расколол голову старика напополам. Позволил телу опуститься на землю, придержав за копье.
— О, Боже… — прошептал Темпл.
— Нам предстоит работа, парни! — Бросил Старик наемникам, стоявшим с разочарованными лицами. — Ищем золото!
Темпл отпустил подол рубахи и вцепился себе в волосы. Скреб и царапал. Еще в Эверстоке он пообещал себе, что не будет просто стоять и смотреть на что-то подобное. То же самое он обещал в Кадире. А перед тем в Стирии. Он и здесь стоял безропотно. Впрочем, умение сдерживать обещания никогда не входило в число его достоинств.
Нос его невыносимо свербел. Темпл растирал его тыльной стороной ладони, пока не хлынула кровь. Он пытался опустить взгляд вниз, но звуки вынуждали его коситься по сторонам. На звон оружия, крики, смех, рев, мольбы, рыдания и визг. Сквозь открытые окна и двери он замечал мельтешение людей и знал, что теперь оно останется с ними до конца дней. Снова опустил глаза, шепча про себя: «О, Боже…»
Как часто он повторял эти слова во время осады? Постоянно, когда пробирался через сожженные руины Нижнего Города, слушая грохот взрывов огненного порошка, от которых дрожала земля, когда переворачивал тела, отыскивая выживших, а когда находил обгоревшими, искалеченными и умирающими, то ничего не мог поделать. Темпл хорошо усвоил, что никакой он не волшебник. «О, Боже… О, Боже…» Никто не пришел на помощь тогда. Никто не придет и сейчас.
— Сожжем это? — спросил кривоногий стириец, подпрыгивая, как ребенок, желающий скорее начать игру.
Он указал на резные деревянные фигурки из древних стволов, отполированные временем до блеска, загадочные и прекрасные.
— Если хотите, — пожал плечами Коска. — В конце концов, для чего еще нужно дерево, если не для костра? — Он глядел, как наемник облил маслом ближайшее изваяние и достал кремень с огнивом. — Печально, конечно, но это меня совсем не волнует. Я скучаю…
Темпл отшатнулся, когда обнаженный мальчик упал на камни между ними. Был ли он жив или умер еще до падения, трудно сказать.
— О, Боже… — прошептал он.
— Берегись! — проревел Балагур, прищурившись на здания слева.
Коска смотрел на лужу крови, растекающуюся из-под разбитого черепа, но не прервал ход мысли.
— Я смотрю на вещи наподобие этой и чувствую лишь… некоторую скуку. А мысли мои блуждают в направлении — что буду есть на обед, что у меня ужасно зудит нога, кто бы мне отсосал в следующий раз… — Он рассеянно почесал в паху, а потом махнул рукой. — Какой ужас, что все вгоняет в тоску! — Язычки пламени весело облизывали ближайшее дерево, а поджигатель-стириец, хлопая в ладоши, переходил к следующему. — Что я видел? Насилие, предательство и потери. Они сломили мой дух. Я опустошен. Потому-то ты и нужен мне, Темпл. Будь моей совестью. Мне надо во что-то верить!
Он положил ладонь на плечо Темпла. Тот дернулся и, услыхав визг, обернулся, как раз для того чтобы увидеть, как старуха падает в пропасть.
— О, Боже….
— Именно это я имел в виду! — Коска опять хлопнул его по плечу. — Но если есть Бог, то почему за все эти годы Он не простер длань свою, чтобы остановить меня?
— Возможно, мы — и есть длань Его, — прогрохотал Джубаир, выходя из дверей и вытирая окровавленный клинок занавеской. — Его пути неисповедимы.
— Шлюха под вуалью тоже таинственна, — фыркнул Коска. — А пути Бога безумны.
Дымок горящего дерева щекотал ноздри Темпла. Так же пахло в Дагоске, когда гурки наконец-то ворвались в город. Огонь тогда охватил трущобы, рассыпались искры, горели люди, прыгая в отчаянье с разрушенных причалов в море. Шум сражения приближался. Лицо Кадии озаряли лучи пожарища, все негромко молились, а Темпл тащил учителя за рукав, умоляя:
— Вам нужно уходить, они сейчас появятся.
Старый священник покачал головой и пожал руку Темпла, сказав:
— Именно поэтому я должен остаться.
Что он мог поделать тогда? Что мог поделать сейчас?
Боковым зрением он уловил движение между двумя невысокими каменными постройками.
— Это ребенок? — воскликнул Темпл, отворачиваясь.
— И что все так носятся с этими детьми? — воскликнул Коска ему вслед. — Они станут такими же дряхлыми и бесполезными, как и большинство из нас!
Но Темпл его не слушал. Он подвел Суфина, подвел Кадию, подвел своих жену и дочь, он клялся всегда искать легкий путь, но, возможно, на этот раз… Он забежал за угол.
Там стоял бритоголовый мальчик. Бледнокожий. Медно-рыжие брови, как у Шай. И возраст подходящий. Может быть, это…
И тут Темпл заметил в руках мальчишки копье. Тот держал оружие с заметной решимостью. Но беспокойство за других в этот раз пересилило в Темпле страх за себя. Не исключено, начался некий рост личности. Следовало, наверное, себя поздравить.
— Мне страшно, — сказал он, не испытывая ни малейшей необходимости лукавить. — Тебе тоже страшно?
Молчание. Темпл протянул раскрытые пустые ладони.
— Ты — Пит?
Лицо ребенка дернулось. Темпл медленно опустился на колени и попытался призвать на помощь всю былую искренность, что оказалось не так просто в окружении звуков боя.
— Меня зовут Темпл. Я — друг Шай. — Снова удивление. — Добрый друг. — Возможно, он сильно преувеличивал, но ведь ради благой цели. Наконечник копья слегка опустился. — И Лэмба тоже. — Еще ниже. — Они пришли, они ищут тебя. И я приехал вместе с ними.
— Так они здесь? — Странно было слышать всеобщую речь с выговором Ближней Страны.
— Да, они здесь. Приехали за тобой.
— У тебя кровь из носа течет.
— Я знаю. — Темпл снова вытер кровь запястьем. — Не надо волноваться…
Пит опустил копье и, подбежав к Темплу, крепко его обнял. Тот нерешительно помедлил, но в конце концов обхватил мальчика и прижал к себе.
— Теперь ты в безопасности, — проговорил он. — В безопасности.
Вряд ли кто-то мог упрекнуть Темпла, что он солгал впервые в жизни.
Шай спускалась по туннелю, исполненная отчаянной решимости, но напуганная так, что впору обгадиться. Потной ладонью она сжимала рукоять меча. Здесь горели только небольшие масляные лампы, бросая отблески на металлические узоры под ногами — спирали, буквы, черточки… И на кровь, заливавшую их. Взгляд Шай настороженно перебегал с призрачных теней на лежащие поперек дороги мертвые тела — вперемешку Народ Дракона и наемники, изрубленные, проткнутые, истекающие кровью…
— Лэмб, — шептала она, но так тихо, что и сама не слышала своего голоса.
Звуки отражались от горячей скалы с одной стороны и улетали в пропасть с другой — крики, лязг, шипение пара, плач и сочащийся сквозь стены смех. Смех казался самым отвратительным.
— Лэмб!
Она приблизилась к сводчатому проему в конце зала и прижалась к стене. Горячий ветер дул навстречу. Откинула пальцами мокрые волосы с глаз, разъеденных потом, и собрала в кулак остатки храбрости. Ради Пита и Ро. Назад дороги нет.
Но едва она двинулась вперед, как челюсть отвисла от изумления. Огромная пустота разверзлась перед ней пропастью в скале. Ближайший выступ покрывали столы, наковальни и прочие орудия труда кузнецов. Черную пасть провала пересекал мост не больше двух футов в ширину, без признаков перил. Он выгибался над мраком и вел к следующему выступу и проходу в скале. Шагов пятьдесят, если на глазок. Жара стояла невероятная. Снизу мост подсвечивался огнями, ревущими далеко в глубине провала. На стенах сверкали прожилки самоцветов. На наковальнях, молотах и на клинке меча Шай играли багровые отблески, словно из кузнечного горна. Подойдя к краю, Шай, сглотнула комок в горле — за пустотой стена отвесно опускалась в бездну, все глубже и глубже. Словно здесь разверзлась некая верхушка Ада, куда живущим заглядывать заповедано.
— Могли бы присобачить сраные перила… — пробормотала она.
Ваердинур стоял на мосту, прикрываясь высоким прямоугольным щитом с изображением дракона. Из-за окрайка щита сверкал наконечник копья, показывая, что путь закрыт. Бездыханный наемник валялся у его ног. Второй отступал, размахивая алебардой, как сумасшедший. Третий встал на одно колено неподалеку от Шай, взводя арбалет. Ваердинур прянул вперед и неуловимо-быстрым движением проткнул алебардщика копьем, толчком отправил с моста. Человек упал без звука. Ни крика. Ни удара о дно.
Вождь Народа Дракона отступил и опустил щит, лязгнув оковкой о камень. Потом крикнул через плечо несколько слов на незнакомом Шай наречии. Люди позади него отступили в тень — старики, дети и девочка, бегущая последней.
— Ро! — крик Шай замер в клокочущей жаре.
Девочка скрылась, проглоченная тенями на дальнем конце моста.
Ваердинур остался, присев на полусогнутых ногах за щитом и выглядывая из-за его края. Шай стиснула зубы и зарычала в бессильной ярости. Близко не подойти, а обходного пути нет.
— Заполучи, задница! — оставшийся в живых наемник поднял арбалет.
Болт ударился в дракона на щите и улетел в темноту, подобный маленькому оранжевому осколку в чернильно-черной пустоте.
— Ладно, никуда ты не денешься, — стрелок вытащил новый болт из сумки и принялся опять взводить арбалет. — Подойдут еще лучники, и мы его достанем. Рано или поздно. Не беспокойся, падла…
Краем глаза Шай уловила яркую вспышку. Наемник отлетел к стене. Копье Ваердинура торчало у него из груди. Охнув, он сел, положив арбалет на камни. Не успела Шай кинуться к нему, как кто-то мягко коснулся ее плеча.
Лэмб стоял за ее спиной, но вид его не слишком обнадеживал. Он потерял плащ и остался в кожаном жилете на голое тело — весь в шрамах и узлах сухожилий. Меч сломан, из крестовины торчала зазубренная половина клинка. Руки измазаны в крови по локоть.
— Лэмб, — прошептала она.
Но он даже не взглянул в ее сторону, отодвинув с дороги запястьем. Черные глаза с бьющимся в глубине пламенем смотрели на мост. Мышцы шеи напряжены, голова склонена набок. Все его тело покрывали бусинки пота и крови, а оскал напоминал череп. Шай шарахнулась с его пути так, словно это сама смерть явилась, потрогав ее за плечо. И вполне возможно, так оно и было.
Словно радуясь долгожданной встрече, Ваердинур обнажил меч, прямой и тусклый, только серебряная отметина вспыхнула на рукояти.
— Когда-то у меня был такой же, — Лэмб отбросил свой сломанный меч, который подпрыгнул на камнях и свалился в бездну.
— Работа самого Создателя, — сказал Ваердинур. — Тебе следовало беречь его.
— Мой друг украл его. — Лэмб подошел к ближайшей наковальне, сжал толстый железный прут длиной в рост Шай, который лежал там, так сильно, что побелели пальцы. — И все остальное тоже. — Скрежеща железом по камням, пошел к мосту. — И лучшего я не заслужил.
Шай хотела удержать его, но не могла подобрать слов. Будто сперло дыхание в груди. Но иного пути не было, и отступать она не собиралась. Поэтому она сунула меч в ножны и взялась за лук. Ваердинур заметил это и отступил на несколько шагов, подсвеченные босые ноги словно танцевали на полоске камня, слишком узкой, чтобы смог проехать самый маленький фургон.
— Я обещал, что вернусь, — сказал Лэмб, выходя на мост, и прут грохотал позади него.
— И ты вернулся.
Лэмб пнул сапогом труп наемника, сбрасывая его в пропасть.
— Я тебе сказал, что, вернувшись, принесу с собой смерть.
— И ты принес. Можешь радоваться.
— Я обрадуюсь, когда ты уберешься с моей дороги. — Лэмб остановился в нескольких шагах от Ваердинура. Цепочка блестящих царапин оставалась за его спиной. Два старика сошлись посреди пустоты.
— Ты в самом деле считаешь, что правда на твоей стороне? — спросил вождь Народа Дракона.
— Кого колышет правда?
Лэмб прыгнул вперед, широко размахивая прутом. Его оружие ударило в щит с грохотом, от которого Шай содрогнулась. На изображении дракона осталась вмятина, а один угол щита загнулся. Ваердинур пошатнулся и переступил, чтобы удержаться на мосту. Прежде чем смолкли отголоски, Лэмб нанес новый удар.
Но теперь Ваердинур ждал атаки и развернул щит таким образом, чтобы прут соскользнул, сверкая. Быстрый, как змея, Лэмб ткнул противника кулаком в челюсть, заставляя отступать, сплевывая кровь. Но он быстро оправился и рубанул мечом дважды — слева и справа. Искры и осколки вылетели из прута, которым заслонился Лэмб.
Шай прицелилась, но даже с такого расстояния пустила стрелу наугад. Бойцы, несмотря на возраст, двигались так быстро, смертельно быстро, что за ними невозможно было уследить. С дрожащими руками, стараясь не смотреть в бездонный провал, она подбежала ближе к мосту. Пот заливал глаза.
Угадав направление следующего удара, Ваердинур ускользнул от него, удивительно ловкий для своих роста и веса. Прут обрушился на мост, взвыв железным голосом, высекая искры, а Лэмб на миг утратил равновесие. И этого хватило его противнику для ответного выпада. Северянин отдернул голову, и клинок, падающий, чтобы расколоть его череп, прочертил лишь алую линию наискось через его лицо. Разлетелись капельки крови. Лэмб отступил на три шага, удержавшись на самом краю. Преодолевая открывшееся пространство, Ваердинур снова замахнулся, готовя сокрушительный удар.
Возможно, Шай никогда не была сильна в искусстве ожидания, но когда наставал тот самый миг, то вперед выходил талант кидаться в бой очертя голову. Она выстрелила, не задумываясь. Стрела пронзила темноту, разминулась с краем щита и прошила руку Ваердинура. Он охнул, опустил клинок, который звякнул о камни моста, а Шай тем временем опускала лук, еще на уверовав, что попала.
Лэмб заревел, как бешеный бык, и кинулся вперед, размахивая железным прутом, словно он весил не больше хворостины, заставляя Ваердинура пятиться, петляя и уворачиваясь на нешироком мосту, не оставляя ни малейшей возможности защититься — даже если бы он мог со стрелой Шай в руке, не давая ни малейшей возможности сделать что-либо, кроме как пытаться устоять на ногах. А Лэмб, неутомимый и беспощадный, наседал, гнал противника к выходу с моста на дальнем его конце. Последний удар сорвал щит с руки Ваердинура и отправил в темноту пропасти. Вождь отскочил, прижался к стене, меч выпал из кровоточащей руки.
Из тени прохода выскочила тонкая фигурка. Вспыхнул алым отсветом нож. Он отшатнулся, перехватил нападавшую и швырнул на стену, у подножья которой она и скорчилась. Бритоголовая девочка. Она сильно изменилась. Но не настолько, чтобы Шай не узнала сестру.
Отбросив лук, она помчалась вперед, даже не задумываясь, что может оступиться и упасть. Никаких мыслей, кроме одной — быстрее преодолеть разделяющее их пространство.
Лэмб вырвал нож из плеча, не замечая брызнувшей крови, и отбросил его, как использованную зубочистку. Его лицо обезображивала ужасная улыбка, похожая на кровавую рану. Он ничего не видел и ничего не хотел видеть. Не тот человек, который долгие мили провел на трясущихся козлах фургона рядом с ней, не тот человек, что пел детям колыбельные, не тот, что уговаривал ее трезво смотреть на мир. Совсем другой, и неизвестно еще — человек ли вообще? Но именно он перебил разбойников в Эверстоке, отрубил голову Санджиду в стычке на равнинах, голыми руками убил Гламу Золотого. Лучший друг смерти.
Сгорбившись, он пошел вперед, сжимая прут, покрытый щербинами и зарубками от меча Создателя, хищно поблескивающими в темноте. Шай закричала, но впустую. В Лэмбе осталось не больше милосердия, чем зимой жары. После всех оставленных позади миль, после всех пересеченных земель, ей осталось всего несколько шагов, но она не успевала… Прут опустился!
Ваердинур в прыжке прикрыл собой Ро. Железо обрушилось ему на предплечье, ломая кость, и ударило в плечо и голову, оставляя глубокую рану. Он потерял сознание. Лэмб с пеной на перекошенном рту снова занес прут, но Шай, успевшая добежать, вцепилась в свободный конец оружия. Взлетев в воздух, она закричала. Ветер засвистел в ушах, огненная пещера перевернулась с ног на голову, а потом Шай полетела вверх тормашками на камни.
И вдруг все стихло.
Только легкий звон.
Шарканье сапог.
Вставай, Шай.
Нельзя валяться весь день.
На ферме много работы.
Она прижалась к стене… Или к полу? Или к потолку? Мир кружился, словно сухой лист в водовороте.
Она стояла? Нет. Лежала на спине. Одна рука свисала. Свисала с края пропасти — сплошной мрак и крошечный огонь на непостижимой глубине. Не слишком удобная поза. Шай перекатилась на бок. С большим трудом заставила себя подняться на колени, пытаясь разогнать туман в голове.
Послышались человеческие голоса. Приглушенные и невнятные. Что-то звякнуло о камень перед Шай, и она едва не упала вновь.
Куча-мала из людей, толкающихся и борющихся. В середине Лэмб, лицо перекошено, словно у дикого зверя, покрытое кровью из пореза. Он рычал и хрипел, издавая звуки, которые даже отдаленно не напоминали проклятия человеческой речи.
Коренастый сержант Коски схватил его сзади — одной рукой за горло. Пот лился по лбу Балагура, но лицо сохраняло оттенок задумчивости, как будто он что-то подсчитывал в уме.
Свит повис на левой руке Лэмба, напоминая человека, который пытается удержать необъезженного скакуна. Савиан вцепился в правую.
— Стой! — выкашливал он. — Стой, ублюдок безмозглый!
Шай видела, что Савиан держит наготове нож, и решила, что не будет стараться его остановить. Пожалуй, она не хотела его останавливать.
Лэмб пытался убить Ро. После всех испытаний, которые они пережили, чтобы найти ее, пытался убить. И убил бы Шай, не важно, что там он обещал их матери. Он мог убить их всех. Шай не понимала этого. И не хотела понимать.
Вдруг Лэмб напрягся, едва не сбросив Свита со скалы. Белки глаз сверкали из-под его полуприкрытых век. А потом осел, задыхаясь и всхлипывая, прижал четырехпалую ладонь к окровавленному лицу. Всякая борьба прекратилась.
Савиан похлопал Лэмба по груди, все еще пряча обнаженный нож за спиной.
— Тише, тише, — проговорил он.
Шай пошатывалась, мир более или менее остановил стремительный бег, но в висках отдавалось биение сердца и струйка крови сбегала по затылку.
— Тише, тише.
Несмотря на то, что правая рука не слушалась, а ребра болели так, что не хотелось дышать, Шай пошла к проходу. Позади слышались всхлипывания Лэмба.
— Тише, тише…
В узком проходе стояла жара, как в кузнице, но впереди теплился свет, отражаясь в пятнах на полу. Кровь Ваердинура. Спотыкаясь на ходу, Шай вспомнила о мече и даже умудрилась вытащить его из ножен, но не удержала негнущимися пальцами правой руки, переложила в левую и продолжала путь, постепенно шагая все увереннее. На половине дороги перешла на бег трусцой. В туннеле стало светлее, но жарче. Пространство впереди сияло золотом. Выскочив, она поскользнулась и упала на задницу, опираясь на локти и открыв рот.
— Мать вашу… — выдохнула Шай.
Она знала, что людей, живущих здесь, называют Народом Дракона, но не могла и предположить, что у них в самом деле был дракон.
Он возлежал в центре широкой пещеры, похожей на чашу, напоминая некую сцену из сказки — красивый, ужасный и удивительный, покрытый тысячами металлических чешуек, тускло поблескивавших, отражая пламя светильников.
Дракон несколько раз свернулся, поэтому трудно было оценить его истинные размеры, но клиновидная голова не уступала в длину росту взрослого мужчины. Зубы напоминали лезвия кинжалов. Но никаких когтей. Каждая из многочисленных ног заканчивалась человеческой кистью с золотыми кольцами на изящных металлических пальцах. Под сложенными, тончайшими, как бумага, крыльями негромко позвякивали шестерни, из ноздрей-клапанов вырывались струйки пара. Вибрировал кончик раздвоенного языка, похожего на цепь. Из-под каждого из четырех металлических век выглядывал изумрудный глаз.
— Мать вашу… — прошептала она снова, опуская взгляд на ложе дракона, еще больше похожее на детскую сказку.
Груда денег. Старинные золотые кубки и серебряные блюда. Цепи и чаши, монеты и диадемы. Позолоченная броня и оружие. Все усеянные драгоценными камнями. Серебряная аквила давно расформированного легиона торчала под острым углом. Трон из красного дерева, обшитый золотой фольгой, лежал опрокинутый — только ножки торчали вверх. Переизбыток роскоши создавал впечатление безумства. Бесценные сокровища, собранные в кучу в таком количестве, что казались мусором.
— Мать вашу… — пробормотала Шай в очередной раз, подспудно ожидая, что железное чудовище сейчас проснется и обрушит яростный гнев на ничтожного нарушителя спокойствия.
Но дракон не шевелился. Шай опустила взгляд. Капли крови слились в пятна, а потом и в «дорожку». Наконец она увидела Ваердинура, упавшего навзничь у передней ноги дракона, а рядом с ним — Ро, настороженную, с измазанной кровью головой.
Шай поднялась и побрела к дну пещеры, вцепившись в рукоять меча так, будто этот ненадежный кусок стали был ее единственной опорой. Камни под ее ногами усеивали письмена.
Подойдя ближе, она увидела еще кое-что среди накопленного богатства. Бумаги с сургучными печатями. Расписки старателей. Договора дельцов. Купчие на давно рухнувшие здания. Завещания по давным-давно полученным наследствам. Соглашения Братств, компаний и совместных предприятий, лопнувших неизвестно когда. Ключи к замкам, которые стояли на дверях, о которых все забыли. И черепа. Десятки. Сотни. Монеты и самоцветы лились, словно вода, из пустых глазниц. Что может быть более ценным, чем смерть?
Ваердинур дышал часто и неглубоко, одежда пропиталась кровью, сломанная рука висела плетью, а Ро вцепилась в другую, откуда до сих пор торчала стрела Шай.
— Это — я, — прошептала Шай, стараясь говорить негромко, чтобы не спугнуть сестру, шагнула к ней, протянула руку. — Ро, это я.
Девочка не отпустила руку старика. Но он пошевелился и мягко высвободил кисть. Подтолкнул к Шай, проговорив какие-то ласковые слова на своем наречии. Потом толкнул настойчивее. Еще несколько слов, и Ро, понурив голову, со слезами на глазах двинулась прочь от него.
— Мы старались сделать для них, как лучше, — Ваердинур смотрел на Шай горящими от боли глазами.
Она опустилась на колени и обняла сестру. Ро показалась ей худой и жесткой, совсем не той сестрой, которую она знала давным-давно. Вряд ли Шай мечтала о такой встрече. И тем не менее воссоединение произошло.
— Мать вашу! — Никомо Коска стоял у входа в пещеру, не сводя глаз с дракона и его ложа.
Сержант Балагур, следовавший за ним по пятам, вытащил из-под плаща тяжелый тесак, сделал один шаг по хрустящему основанию из золота, костей и бумаги, которые сминались под его подошвами, и, потянувшись, ударил дракона по морде.
Послышался звон, будто он бил по наковальне.
— Он механический, — сказал он, хмуря брови.
— Наиболее священное из всех творений Создателя, — прохрипел Ваердинур. — Восхитительное, могучее…
— Само собой! — Коска вошел в пещеру, обмахиваясь шляпой, будто веером. Но он глядел не на дракона, а на его подстилку. — Сколько тут золота, как думаешь, Балагур?
— Очень много, — сержант поднял бровь и выдохнул носом. — Можно мне посчитать?
— Думаю, чуть позже.
Балагур казался слегка разочарованным.
— Выслушайте меня… — Ваердинур попытался приподняться. Кровь текла из раны на его плече, заливая блестящее золото. — Мы близки к тому, чтобы пробудить дракона. Очень близки! Работали столетиями. Возможно, в этом году… или в следующем. Вы представить себе не можете, на что он способен. Мы могли бы… Мы могли бы владеть им вместе!
— Опыт показывает, что из меня никудышный совладелец, — скривился Коска.
— Мы изгоним чужаков из предгорий, и мир вновь станет правильным, как в Древние Времена. И у вас… У вас будет все, что бы вы ни пожелали!
Коска послал улыбку дракону, упрев руки в бока.
— Конечно, это очень любопытно. Великолепный пережиток прошлого. Но что он может против того, что сейчас на равнинах? Против легионов тупиц? Торговцев и фермеров, ремесленников и бумагомарак? — Он взмахнул шляпой. — Подобные творения так же бессильны против них, как корова против муравьев. В мире скоро не останется места, где можно применить волшебное, загадочное, удивительное. Скоро на ваши священные земли явятся люди, которые построят… лавки готового платья. Бакалейные лавки. Конторы стряпчих. Они сделают обезличенные копии чего угодно. — Старый наемник почесал сыпь на шее. — Вам, может быть, жаль, что это происходит. Мне, может быть, жаль, что это происходит. Но от этого не убежать. Я устал от неудач. Время таких людей, как я, проходит. А время таких людей, как вы? — Он вычистил немного засохшей крови из-под ногтей. — Оно прошло так давно, что кажется, будто его и не было.
— Вы просто не понимаете, что я предлагаю! — Ваердинур попытался приподняться. Его рука, сломанная в предплечье, вывернулась, кожа натянулась на осколках костей.
— Нет, я понимаю. — Коска наступил одним сапогом на позолоченный шлем, выпавший из общей кучи, и улыбнулся Правой Руке Создателя. — Возможно, вы удивитесь, но я получал множество самых заманчивых предложений. Тайные клады, места силы, наивыгоднейшие условия торговли вдоль всего побережья Кадири, а однажды — целый город, хотя, по общему мнению, он оставался не в лучшем состоянии. Я понял наконец… — Он вгляделся в морду дракона. — И это понимание достаточно болезненное, поскольку я, как прочие люди, склонен мечтать. — Генерал поднял одну монетку и поднес ее к свету. — Одна марка стоит дороже тысячи обещаний.
Сломанная рука Ваердинура медленно сползла вниз.
— Я хотел сделать… сделать как лучше.
— Конечно, — Коска поклонился со всей искренностью, бросил монету обратно в кучу. — Верите вы этому или нет, но мы тоже. Балагур?
Сержант подался вперед и деловито разрубил голову Ваердинура тесаком.
— Нет!!! — закричала Ро и рванулась так, что Шай едва удержала ее.
Коска выглядел слегка раздраженным, что его отвлекли.
— Лучше бы тебе забрать ее отсюда. В самом деле, это не место для ребенка.
Они возвращались веселой толпой, улыбаясь и хохоча, поздравляя друг друга с успехом, хвастались трофеями — золотом и кусками плоти, срезанными с поверженных врагов. Ро никогда не думала, что может повстречать человека хуже, чем Грега Кантлисс. А теперь они окружали ее, куда ни повернись. Один завладел свирелью Акарина и наяривал безыскусную мелодию, состоявшую всего из трех нот, а остальные приплясывали и прыгали от радости по долине. А их одежду покрывала кровь соплеменников Ро.
За спиной остался Ашранк в руинах. Резные фигуры изрублены, от Сердцедрева остались лишь дымящиеся угли, бронзовые листы выдолблены, а Длинный Дом сожжен священными углями из очага. Смерть царила везде. Ограблены даже священные пещеры. Дракона свалили, чтобы завладеть сокровищами его ложа. Вход в пещеру завалили, а мост взорвали огненным порошком, и сама земля содрогнулась от богохульства.
— Лучше себя обезопасить, — сказал убийца Коска, наклонившись к старику по имени Савиан. И спросил: — А ты нашел своего мальчишку? Мой стряпчий спас нескольких детей. У него просто талант к этому.
Савиан покачал головой.
— Обидно. Будешь и дальше искать?
— Я дал слово, что дойду сюда. Но не дальше.
— Ладно. У каждого человека есть свой предел прочности. — Коска дружески хлопнул его по плечу, потом потрепал Ро по щеке. — Не надо унывать — волосы отрастут, сама не заметишь!
Ро смотрела, как он уходит, жалея, что у нее недостаточно отваги, или силы духа, или ярости, чтобы схватить нож и пырнуть его. Или вцепиться в глаза ногтями. Или укусить.
Выдвинулись в путь они довольно быстро, но вскоре замедлились, уставшие, раненые и пресыщенные погромами. Пыхтели и потели под тяжестью мешков с награбленным, с карманами, набитыми монетами. Скоро они начали задирать друг друга, ругаться и спорить по пустякам. Один наемник отнял свирель и разбил ее о камень, музыкант ударил его, а здоровенный темнокожий мужчина развел их, объясняя, что Бог все видит. И Ро подумала: если Бог может видеть, то почему он не наведет порядок?
Шай все болтала и болтала. Она сильно изменилась. Исцарапанная и бледная, оплывшая, будто свеча, сожженная, как головня, измочаленная. Словно побитая собака. Ро едва-едва узнала ее. Она напоминала женщину, давным-давно виденную во сне. Болтала без остановки, натянув на лицо глупую улыбку, похожую на маску. Она попросила девятерых детей назвать свои имена. Некоторые назвали старые, некоторые — новые, потому что уже забыли, как именовались прежде.
Присев на корточки перед Эвином, кода мальчик назвался, Шай сказала:
— Твой брат Лиф тоже путешествовал с нами… какое-то время. — Он прижала ладонь ко рту, и Ро увидела дрожащие пальцы. — Он умер на равнинах. Мы похоронили его в хорошем месте, как мне кажется. Неплохо будет, если ты заедешь туда. — Она взяла Ро за плечо и сказала: — Я хотела привезти тебе книгу или что-то вроде нее, но… не получилось. — Мир, в котором были книги, казался наполовину забытым, а лица умерших стояли пред глазами. Ро никак не могла к этому привыкнуть. — Мне жаль… что мы задержались в пути. — Покрасневшие глаза Шай наполнились влагой. — Скажи хоть что-нибудь…
— Я тебя ненавижу, — сказала Ро на языке Народа Дракона, полагая, что ее не поймут.
Темнокожий мужчина по имени Темпл печально поглядел на нее и ответил на том же наречии:
— Твоя сестра проделала очень длинный путь, чтобы отыскать тебя. Несколько месяцев она думала только о тебе.
— У меня нет сестры, — бросила Ро. — Переведи ей это!
— Сама скажи, — покачал головой Темпл.
Все это время старый северянин смотрел на них широко открытыми глазами, но как будто вглядывался куда-то в неимоверную даль. Ро вспоминала его дьявольскую улыбку и отца, который отдал за нее жизнь, и недоумевала — что это за безмолвный убийца, который так похож на Лэмба. Когда порез на его лице начал кровоточить, Савиан опустился рядом на колени и принялся шить рану, обронив невзначай:
— Они совсем не похожи на демонов, этот Народ Дракона.
Похожий на Лэмба человек даже не дрогнул, когда игла проколола кожу.
— Настоящих демонов мы носим внутри себя.
Даже лежа в темноте, заткнув уши пальцами, Ро продолжала слышать ужасный крик Хирфэк, когда ее жарили на кухонной плите, а в воздухе плыл сладкий запах мяса. Даже зажав ладонями глаза, она видела, как Алстэла сталкивают копьями с утеса, а он летит, не издав ни единого звука. Сколько их лежало у подножья скалы, хороших людей, шутивших, обладавших каждый собственной мудростью. Они превратились в изломанные куски плоти, и Ро никак не удавалось принять потерю. Она чувствовала, что должна обрушить на чужаков всю ненависть, на которую способна, но каким-то образом оцепенела и скукожилась в душе, став столь же мертвой, как ее отец с разрубленной головой, как Халли, раскачивающийся на дереве.
На следующее утро недосчитались части людей с золотом и запасами еды. Кто-то утверждал, что они попросту сбежали, кто-то — что их утащили духи или горящие местью люди Народа Дракона, преследующие отряд. Пока чужаки спорили, Ро смотрела на Ашранк, на серо-голубую завесу дыма, прилепившуюся к склону горы. Она сунула пальцы под одежду и сжала чешуйку дракона, которую вручил ей отец, ощутив ее прохладу по сравнению с горячей кожей.
Неподалеку на камнях стояла морщинистая женщина-духолюдка.
— Слишком долго оглядываться назад — плохая примета, девочка, — сказал белобородый человек по имени Свит.
Хотя, на взгляд Ро, духолюдка вряд ли была старше пятидесяти лет, в ее седой гриве, обмотанной драной тряпкой, оставалось лишь несколько желтых волос.
— Я не ощущаю той радости, на которую рассчитывала.
— Когда тратишь половину жизни на какую-то мечту, действительность редко полностью оправдывает надежды.
Ро заметила, что Шай смотрела на нее, а потом приподняла губу и сплюнула через щель между зубами. Пришли незваные воспоминания, как Шай и Галли состязаются, кто плевком попадет в горшок, а Ро смеется, Пит смеется, Лэмб смотрит и улыбается. Ро ощутила боль в душе, причины которой не могла осознать.
— Может, немного золота позволит тебе почувствовать облегчение?
Старая духолюдка покачала головой.
— Богатый дурак остается дураком. Вот увидишь.
Устав ожидать пропавших товарищей, люди пошли дальше. Открылись бутылки, наемники опьянели и начали идти медленнее под тяжестью груза, задыхаясь от жары, спотыкаясь на обломках камней, мучаясь и проклиная препятствия, как если бы золото для них было дороже собственного тела и собственных жизней. Она бросали часть безделушек на тропу, которая блестела позади них, словно след, оставленный слизнем. Кое-кто из бредущих позади поднимал валявшееся богатство, но лишь для того, чтобы избавиться от него через милю. Ночью пропало еще больше пищи и воды. Наемники перегрызлись между собой из-за оставшихся. Краюха хлеба продавалась на вес золота, а вскоре и в десять раз дороже. Пригоршню драгоценных камней отдавали за полфляги выпивки. Один человек убил другого за яблоко. Коска приказал его повесить. Он так и остался висеть за спиной растянувшейся колонны, раскачиваясь на ветке, а серебряные цепи вокруг его шеи позвякивали в такт.
— Дисциплина прежде всего! — провозгласил Коска, пьяно раскачиваясь в седле неказистого коня.
Пит, сидя на плечах Лэмба, улыбался, и Ро поняла, что не видела его веселым довольно давно.
Они покинули благословенные земли и вступили под полог леса. Начался снегопад. Жар дракона ушел из земли, похолодало. Темпл и Шай раздали детям меховые накидки, когда деревья потянулись вверх, а лес поредел. Некоторые наемники бросили верхнюю одежду, чтобы захватить больше золота, и теперь дрожали, хотя совсем недавно обливались потом. Ругательства вырывались изо рта вместе с облачками пара. Стылый туман наступал на пятки.
Двое наемников присели по большой нужде под деревом. Их нашли мертвыми со стрелами, торчащими из спин. Теми самыми стрелами, которые они бросили в Ашранке, чтобы набить колчаны награбленным.
Нескольких человек отправили найти стрелков и убить, но и они не вернулись, а остальные, подождав немного, двинулись дальше, держа оружие наготове, косясь на деревья и вглядываясь в тени. Люди продолжали исчезать один за другим. Некий наемник принял отставшего товарища за врага и подстрелил его. Коска пожал ему руку и сказал:
— На войне всякое бывает.
Потом долго спорили, стоит ли тащить раненого с собой или бросить его здесь же, но он умер раньше, чем пререкающиеся стороны пришли к единому мнению. Тело обобрали и сбросили в трещину на леднике.
Кое-кто из детей улыбался. Они считали, что это их семья преследует захватчиков, а брошенные тела — сигналы для них. Эвин подошел к Ро и шепнул ей на языке Народа Дракона:
— Сегодня ночью мы сбежим.
Ро кивнула.
Опустилась тьма, без звезд и луны. Падал снег, накапливаясь толстым пушистым слоем. Ро ждала, вздрагивая от желания сбежать и опасения быть пойманной, отсчитывая нескончаемое время вдохами и выдохами чужаков, быстрыми и размеренными Шай, громкими и хриплыми Савиана, сонным бормотанием женщины-духолюдки, которая ворочалась так, что не понятно, спит она или бодрствует. Наконец на охрану лагеря заступил старик Даб Свит, которого Ро считала самым медленным из чужаков. Он прошел на противоположный конец лагеря. Тогда она потрясла Эвина за плечо. Он кивнул, растолкал остальных. Бесшумной цепочкой они скользнули в темноту.
Ро тронула проснувшегося Пита, он сел.
— Пора идти.
Но мальчик только моргал.
— Пора идти, — прошипела она, сжимая ему локоть.
— Нет, — покачал он головой.
Ро потащила его, но брат вырывался и кричал.
— Я не пойду! Шай!
Кто-то выскочил из-под одеял, лагерь зашумел. Ро отпустила Пита и побежала, проваливаясь снег, подальше в лес, зацепилась ногой за корень, упала, потом еще и еще раз. Барахталась и боролась, рассчитывая, что вот-вот освободится. И вдруг что-то с ужасной силой ударило ей под колени. Ро упала.
Она завизжала, начала вырываться, размахивала кулаками, но, похоже, сражалась с камнем или деревом, или с самой землей. Непреодолимая сила сжала ноги и грудь, лишая возможности сопротивляться. Снег забился в глаза, но ей показалось, что она увидела Эвина, взмахнула рукой и закричала:
— Помоги мне!
Он потерялся в темноте. Или она потерялась.
— Будьте вы прокляты… — рычала Ро, продолжая вырываться.
— Я и так уже проклят, — раздался над ухом голос Лэмба. — Но я не позволю тебе вновь потеряться.
Он сжал Ро так крепко, что она не могла не то что двинуться, а даже вздохнуть.
Вот так все и кончилось.
«Каждая земля в этом мире рождает собственных плохих людей, но, к счастью, находятся другие плохие люди, которые убивают их ради общего блага».
Запах Бикона они почуяли гораздо раньше, чем увидели поселок. Аромат жареного мяса вдохновил голодную колонну, еле волочащую ноги через подлесок на склоне горы. Люди кинулись вперед, поскальзываясь, спотыкаясь и съезжая по рыхлому снегу, падали друг на друга. Предприимчивая торговка разложила полоски мяса на углях чуть выше лагеря. К ее глубокому разочарованию, наемники не собирались платить и, отмахнувшись от ее возражений, сглодали мясо до последнего хряща с таким успехом, как если бы здесь прошла стая саранчи. В ход пошли даже сырые куски, за которые они дрались, будто голодные волки. Один случайно схватился за раскаленную решетку и стонал теперь, стоя на коленях в снегу и «баюкая» ладонь с черными полосами, когда Темпл, съежившись от холода, прошагал мимо.
— Нет, что за люди… — пробормотала Шай. — Богаче Гермона, а продолжают воровать.
— Плохие поступки въедаются в плоть и кровь, — отозвался Темпл, стуча зубами.
Слухи о добыче, должно быть, добрались до Криза, ибо лагерь рос на глазах. Раскопали еще несколько курганов, построили новые лачуги, над крышами которых весело курился дымок. Лавочники устанавливали прилавки, а шлюхи расстилали тюфяки. Все толпились, стремясь предложить свои услуги счастливым победителям, а цены росли как на дрожжах, едва торговцы заметили количество золота и серебра, которым были обременены наемники.
Коска оставался единственным, кто ехал верхом, возглавляя процессию на облезлом одре.
— Приветствую! — порывшись в седельной сумке, он легким движением руки осыпал толпу дождем золотых монет. — Приветствую всех вас!
Тут же опрокинули прилавок, загрохотав горшками и котелками. Люди кинулись под копыта, собирая золото, словно голуби пшено. Тощий скрипач, невзирая на отсутствие половины струн, запиликал веселый наигрыш, скалясь беззубой улыбкой.
Под знакомой вывеской «Маджуд и Карнсбик. Металлообработка» с припиской внизу «Оружие и доспехи. Изготовление и починка» стоял сам Абрам Маджуд, а несколько наемников толпились у пускающей пар передвижной кузницы за его спиной.
— Ты нашел новый участок? — спросил Темпл.
— Маленький. Построишь еще один дом для меня?
— Может, чуть попозже, — Темпл пожал торговцу руку, с легкой тоской вспоминая те дни, когда честно трудился на наполовину честного заказчика.
Воспоминания с тоской — привилегия избранных. Поразительно, но лучшие мгновения жизни мы замечаем, только оглядываясь назад.
— Это те дети? — спросил Маджуд, присаживаясь на корточки перед Питом и Ро.
— Да, мы отыскали их, — ответила Шай, впрочем, без особого воодушевления.
— Я рад. — Маджуд протянул мальчику руку. — Наверное, ты — Пит.
— Да, — ответил тот, важно принимая рукопожатие.
— А ты — Ро?
Девочка нахмурилась и промолчала.
— Да, это она, — сказала Шай. — Или была ею.
— Я уверен, будет снова, — Маджуд хрустнул коленями. — Люди меняются.
— Ты уверен? — спросил Темпл.
— А разве передо мной стоит не лучшее доказательство моих слов? — Торговец положил ладонь ему на плечо.
Пока стряпчий размышлял — шутка это или комплимент, в уши ворвался привычный рев Коски:
— Темпл!
— Хозяин зовет, — сказала Шай.
Имело ли смысл это оспаривать? Виновато кивнув, Темпл потащился, как побитая собака, которой он, похоже, и был, прочь, к форту. Обошел наемника, который с измазанным жиром лицом рвал руками жареного цыпленка. Двое других боролись за флягу с пивом и случайно выронили пробку, а третий нырнул между ними, жадно подставляя рот под хлещущую струю. Послышался крик — это шлюха взгромоздилась на плечи троих мужиков, вся увешанная древним золотом, с диадемой, криво сидящей на голове, и визжала:
— Я — королева гребаного Союза! Я — гребаная королева гребаного Союза!
— Рад видеть вас живым и здоровым, — Суорбрек похлопал Темпла по руке с искренним участием.
— Жив — уже неплохо.
Вообще-то Темпл забыл, когда в последний раз чувствовал себя хорошо.
— Как там было?
— Боюсь, вы не сумели бы записать героическую историю, — глянул на него Темпл.
— Я уже оставил надежду найти хоть какую-то.
— Чем раньше надежду оставляешь, тем лучше… — пробормотал законник.
Старик собрал троих слегка пованивающих капитанов и заговорщицки шептался с ними в тени укрепленного фургона Наставника Пайка.
— Дорогие мои друзья, — сказал он, начиная со лжи, чтобы ложью и завершить речь. — Мы вскарабкались на шаткую вершину успеха. Но, как человек, который довольно часто достигал побед, скажу — забравшийся высоко в случае неудачи падает очень долго. Испытание удачей для дружбы труднее, чем испытание проигрышем. Нам нужно быть вдвое осторожнее с нашими людьми и втрое — с посторонними.
— Верно, — кивнул Брачио, постукивая зубами.
— Согласен! — осклабился Димбик, чей острый нос покраснел от мороза.
— Такова воля Божья, — пророкотал Джубаир, возводя глаза к небу.
— Когда такие три столпа поддерживают меня, я могу быть спокоен! Первым делом нам нужно собрать всю добычу. Если она останется на руках у парней, то эти падальщики обчистят их еще до рассвета.
Парни горланили, радостно приветствуя появления торговца с бочонком вина. Щедро усеивая снег красными пятнами, кружки расходились по цене, десятикратно превышающей стоимость самого бочонка.
— К тому времени они умудрятся еще и в долги залезть, — заметил Димбик, приглаживая торчащую над ухом прядь волос наслюнявленным пальцем.
— Я предлагаю незамедлительно собрать все ценности. Они должны быть пересчитаны в нашем присутствии сержантом Балагуром и переписаны стряпчим Темплом. После чего будут храниться в фургоне под тройной охраной. — Коска стукнул кулаком по крепким доскам, из которых был сделан фургон, чтобы подтвердить здравомыслие своего предложения. — Димбик отберет для охраны самых преданных нам людей.
— Люди не станут охотно сдавать добычу, — сказал Брачио, наблюдая за одним из наемников, который крутил вокруг головы золотую цепь с самоцветами.
— Конечно, не станут, но если мы будем настойчивы, а также обеспечим кое-что для отвлечения внимания, то сумеем справиться. Сколько у нас сейчас людей, Балагур?
— Сто сорок три, — ответил сержант.
— Рота тает слишком быстро, — покачал головой Джубаир, словно разочаровавшись в человечестве.
— В будущем нельзя позволять дезертирство, — сказал Коска. — Предлагаю всех лошадей собрать, загнать в загон и приставить бдительную охрану. Из доверенных людей.
— Опасно, — Брачио почесал складку на шее. — Есть весьма своенравные…
— Это как у лошадей… Проследи, чтобы все сделали. Джубаир, мне нужна дюжина самых лучших твоих людей, поскольку запланирована маленькая неожиданность.
— Жду вашего приказа.
— Что за неожиданность? — спросил Темпл. Видит Бог, он не желал каких-то новых волнений.
— Неожиданность, о которой рассказал, — усмехнулся капитан-генерал, — перестает быть неожиданностью. Но я чувствую, что вам всем понравится. — Вот в это Темпл не верил никоим образом. Понятие чего-то, что могло понравиться, и Коска пересекались все реже и реже с каждым днем. — Итак, каждый занимается своим делом, а я пока поговорю с людьми.
Пока капитаны расходились, глаза Коски подозрительно сузились, а улыбка медленно сползла с лица.
— Не доверяю я этим ублюдкам, даже погадить рядом не присел бы.
— И я, — сказал Балагур.
— И я, — согласился Темпл, хотя человек, которому он доверился бы в последнюю очередь, стоял сейчас рядом с ним.
— Нужно, чтобы вы двое занялись сокровищами. Каждая медная монетка должна быть учтена, посчитана и отправлена на хранение.
— Подсчитана? — оживился Балагур.
— Совершенно верно, мой старинный друг. Проследи также, чтобы в фургоне был запас еды, питьевая вода, и упряжные лошади чтобы стояли наготове. Если дела здесь пойдут… наперекосяк, нам потребуется быстрое отступление.
— Восемь лошадей, — сказал сержант. — Это — четыре пары.
— А теперь помоги мне. Я должен обратиться к нашим парням.
С огромным количеством гримас, с недовольным ворчанием Старику удалось взобраться сперва на козлы, а после и на крышу фургона, где он замер, опершись локтями о перила и свесив руки. Те из наемников, кто заметил его, радостно приветствовали командира. Оружие, куски еды и бутылки полетели в небо. Уставшие от тяжести наемники попросту сбросили свежекоронованную королеву Союза в снег и сорвали с нее позаимствованные драгоценности.
— Коска! Коска! Коска! — орали они.
Капитан-генерал снял шляпу, пригладил реденькие волосы вокруг головы и широко раскинул руки, принимая лесть. Кто-то выхватил у оборванца скрипку и вдребезги разбил ее, призывая к тишине, и подтвердил свою правоту тычком кулака в зубы музыканта.
— Мои глубокоуважаемые соратники! — проревел Коска. Возможно, неумолимое время и жестоко обошлось с некоторыми из его качеств, но на луженую глотку нисколько не повлияло. — Мы победили! — Радостные вопли взметнулись с новой силой. Кто-то подбросил в воздух деньги, что привело к безобразной потасовке. — Нынче ночью мы гуляем! Этой ночью мы пьем, пируем и поем, как и подобает победителям, достойным славы далеких предков!
Снова восхваления, братские объятия, и шлепанье по спинам. Темпл подумал: а стали бы далекие предки праздновать гибель нескольких дюжин стариков, сброшенных со скалы? Вполне возможно, что стали бы. Герои, они такие герои…
Коска вновь поднял руку с распухшими суставами, требуя тишины, чего в конечном счете и добился, если не считать чмокающих звуков какой-то парочки, начавших праздновать раньше прочих.
— Но перед кутежом, к моему глубокому сожалению, я настаиваю на тщательном учете. — Толпа насторожилась. — Каждый сдаст добычу… — Сердитые возгласы. — Всю добычу! — Крики стали еще громче и злее. — Никаких проглоченных бриллиантов и монет в заднице! Никто не хочет доводить до обыска там! — Отдельные возмущенные возгласы. — Наша грандиозная добыча должна быть соответствующим образом подсчитана, переписана и храниться под надежным замком в этом самом фургоне, а потом, когда мы достигнем цивилизации, она будет выдана на руки!
Настроение толпы балансировало на грани открытого бунта. Темпл заметил нескольких людей Джубаира, осторожно протискивающихся через скопление соратников.
— Мы начнем работу завтра утром! — ревел Коска. — Но сегодня вечером каждый получит по сто марок в качестве поощрения, чтобы потратить как посчитает нужным! — Толпа повеселела. — Давайте не будем омрачать нашу победу прискорбными разногласиями! Оставайтесь дружными, и мы покинем эту отсталую землю богатыми сверх самых жадных мечтаний! Повернем оружие друг против друга, и нашей наградой станут потери, позор и смерть в диких пустошах. — Коска ударил кулаком по нагруднику. — Как и всегда, меня заботит лишь безопасность нашего благородного сообщества! Чем скорее вы сдадите добычу, тем раньше начнется веселье!
— А как насчет бунтовщиков? — раздался пронзительный голос.
Инквизитор Лорсен прокладывал путь сквозь толпу прямиком к фургону, и один лишь взгляд на его постную физиономию давал понять — веселье откладывается.
— Где бунтовщики, Коска?
— Бунтовщики? Ах да… Удивительное дело. Мы обшарили Ашранк сверху донизу. Я могу использовать слово «обшарили», а, Темпл?
— Вполне, — кивнул стряпчий. Они разбили любую вещь, куда можно было спрятать монету, не говоря уже о мятежниках.
— И ни малейших следов? — проворчал Лорсен.
— Нас обманули! — Коска в расстроенных чувствах стукнул кулаком по парапету. Дьявольски обидно, но мятежники — скользкая братия. Союз между ними и Народом Дракона оказался уловкой.
— Их уловкой или вашей?
— Инквизитор, вы меня обижаете! Я столь же разочарован, как и вы…
— А я так не думаю! — воскликнул Лорсен. — В конце концов, вы набили свои карманы.
— Но это же наемники, — развел руками Коска.
Среди людей из Роты послышались смешки. Но их работодатель не был расположен поддерживать шутку.
— Вы сделали из меня пособника грабежа! Убийства! Резни!
— Разве я приставил вам к горлу кинжал? Наставник Пайк, насколько я помню, хотел террора…
— Но с целью! А вы устроили бессмысленную резню.
— А что, осмысленная резня была бы лучше? — Коска хихикнул, но экзекуторы инквизитора Лорсена в черных масках, рассредоточившиеся в сумерках, не отличались повышенным чувством юмора.
Инквизитор дождался тишины.
— Вы вообще верите хоть во что-то?
— Нет, если позволено будет признаться. Нет особого смысла гордиться просто верой, инквизитор. Слепая вера — признак дикаря.
— Вы поистине отвратительны, — покачал головой Лорсен.
— Я был бы последним, кто возразил бы, но вы не в состоянии понять, что вы еще хуже. Больше всего зла творит тот человек, который уверен в своей непреклонной правоте. Чем выше цель, тем она ужаснее. Я с легкостью признаю: я — злодей. Именно поэтому вы и наняли меня. Но я не лицемер. — Коска широко взмахнул рукой, указывая на остатки Роты, притихшие, чтобы не пропустить ни одного слова из их спора. — У меня есть рты, которые нужно кормить. А вы можете отправляться домой. Если же вам так приспичило творить добро, займитесь чем-нибудь, чем можно гордиться. Пекарню откройте, что ли… Каждое утро предлагать людям свежий хлеб — занятие благородное.
— А ведь в самом деле в вас нет ничего, что отделяет человека от зверя, — тонкие губы инквизитора Лорсена скривились. — У вас нет совести. Отсутствует мораль как таковая. Все ваши цели подчинены исключительно себялюбию.
— Это вполне возможно, — лицо Коски отвердело, когда он подался вперед. — После того как перенесешь столько разочарований, столкнешься со столькими предательствами, начинаешь понимать — все цели могут быть подчинены только себялюбию. И все люди — звери, инквизитор. Совесть — бремя, которое мы влачим. Мораль — ложь, которую мы придумываем сами для себя, чтобы облегчить тяжесть бремени. Много раз в жизни я мечтал, чтобы это было не так. Но это так.
— Расплата придет, — Лорсен медленно кивнул, не сводя с Коски горящего взгляда.
— Я тоже на это рассчитываю. Хотя сейчас они кажутся неуместными и смехотворными, но Наставник Пайк обещал мне пятьдесят тысяч марок.
— Если вы схватите главаря мятежников Контуса!
— Верно. А вот и он.
Звякнула сталь, щелкнули взведенные арбалеты, загрохотали доспехи — дюжина верных людей Джубаира шагнули вперед. Круг обнаженных клинков, заряженных арбалетов и алебард, нацелившихся на Лэмба, Свита, Шай и Савиана. Маджуд осторожно потянул недоумевающих детей к себе.
— Мастер Савиан! — заявил Старик. — Мне весьма жаль, но я вынужден потребовать, чтобы вы сдали оружие. Все до последнего, будьте любезны!
Савиан, сохраняя каменное лицо, медленно расстегнул застежку на перевязи, швырнул арбалет и сумку с болтами на землю. Лэмб спокойно наблюдал, обгладывая куриную ножку. Само собой, стоять и смотреть казалось самым легким выходом. Бог свидетель, Темпл выбирал его очень часто. Возможно, слишком часто…
Он забрался на фургон и зашипел в ухо Коски:
— Вы не должны это делать!
— Не должен? Почему это?
— Прошу вас! Ну, как это поможет вам?
— Поможет мне? — Старик приподнял одну бровь, глядя на Темпла, пока Савиан, сбросив плащ, избавлялся от одного клинка за другим. — Мне это не поможет ни капельки. Это просто воплощение самоотверженности и милосердия.
Темпл только моргнул.
— Разве не ты советовал мне всегда поступать правильно? — спросил Коска. — Разве мы не подписывали договор? Разве мы не прониклись благородной миссией инквизитора Лорсена, как своей? Разве мы не участвовали в это веселой погоне вверх и вниз по этим забытым и заброшенным краям? Умоляю, Темпл, помолчи. Никогда не думал, что придется это говорить, но ты мешаешь моему нравственному росту. — Он отвернулся и крикнул: — Не будете ли вы столь любезны, мастер Савиан, чтобы закатать рукава?
Тот откашлялся. Снова звякнул металл, когда наемники взволнованно переступили с ноги на ногу. Савиан взялся за пуговицу на воротнике, расстегнул ее. Потом следующую, следующую… Солдаты, лоточники и шлюхи наблюдали за ним в наступившей внезапно тишине. Темпл заметил в толпе Хеджеса с непонятно почему болезненно радостной улыбкой. Не обращая ни на кого внимания, Савиан снял рубашку и стоял, голый по пояс. Все его бледнокожее тело, от горла до запястий, покрывала синяя вязь татуировок — большие буквы и маленькие, на дюжине разных языков: «Смерть Союзу, Смерть Королю. Хороший мидерлендец — мертвый мидерлендец. Никогда не становись на колени. Никогда не сдавайся. Никакой жалости. Никакого мира. Свобода. Правосудие. Кровь». Он казался синим от надписей.
— Я просил только рукава, — сказал Коска. — Но, чувствую, смысл вы уловили.
— А что, если я скажу, что Контус — не я? — улыбнулся Савиан.
— Сомневаюсь, что мы вам поверим. — Старик посмотрел на Лорсена, не отрывающего от Савиана жадный взгляд. — Нет, в самом деле, я очень сомневаюсь. Вы что-то хотите возразить, Даб Свит?
Первопроходец поглядел по сторонам, на всю эту наточенную сталь, и выбрал легкий путь.
— Я? Нет. Я, как и все, потрясен до глубины души этим удивительным поворотом событий.
— Да, вы должны быть порядком озадачены, что все это время путешествовали в обществе убийцы сотен людей. — Коска ухмыльнулся. — Ну, а… мастер Лэмб? — Северянин обсасывал косточку, как если бы никакой стали, направленной в его сторону, не было. — Вы не хотите что-то сказать в защиту вашего друга?
— Большинство моих друзей я убил, — ответил Лэмб с полным ртом. — Я приехал за детьми. Остальное — мусор.
— Мне приходилось бывать в вашей шкуре, мастер Савиан, — сказал Коска, прижимая ладонь к нагруднику. — Поверьте, я вам сочувствую. В конце пути мы остаемся в одиночестве.
— Таков наш жестокий гребаный мир, — ответил Савиан, не глядя по сторонам.
— Берите его, — проворчал Лорсен, и его экзекуторы рванулись вперед, как псы, спущенные с поводка.
На миг показалось, что ладонь Шай двинулась к рукояти ножа, но Лэмб, не поднимая взгляд, удержал ее свободной рукой. Экзекуторы завели Савиана в форт. Инквизитор Лорсен в последний раз с мрачной улыбкой оглянулся на лагерь и с громким стуком захлопнул дверь.
— Даже не поблагодарил, — покачал головой Коска. — Я всегда говорил, Темпл, что хорошие дела приводят в тупик. Занимайте очередь, парни, пришла пора переписать ценности!
Брачио и Димбик, толкаясь в толпе, постепенно выстроили наемников в неровную очередь. Волнение, связанное с арестом Савиана, улеглось. Темпл глянул на Шай, а она на него. Но что они могли поделать?
— Нам нужны мешки и корзины! — кричал Коска. — Открывайте фургон и найдите стол для подсчетов. Дверь на подставках вполне сгодится! Суорбрек? Нам требуется ваше перо, чернила и записная книжка. Конечно, не сочинительство, но задача не менее благородная!
— Исключительно уважаемая, — прохрипел писатель, выглядевший так, будто его слегка мутило.
— Нам лучше выдвигаться в путь, — сказал Даб Свит, подходя к фургону с задранной головой. — Я считаю, детей нужно вернуть в Криз.
— Конечно, друг мой, — улыбнулся Коска. — Мне будет вас не хватать. Без ваших замечательных навыков, не говоря уже о прочих поразительных талантах, наша победа не была бы достигнута. Людская молва не преувеличивает, когда речь заходит о вас, не так ли, Суорбрек?
— Это легенды, обросшие плотью, генерал, — пробормотал писатель.
— Мы должны будем посвятить им главу. А может, и две! Всего наилучшего вам и вашим друзьям. Я буду рекомендовать вас при первой же возможности! — Коска отвернулся, как будто говорить было больше не о чем.
Свит посмотрел на Темпла, но тот лишь пожал плечами. С этим он тоже ничего не мог поделать.
Старый разведчик откашлялся.
— Есть еще вопрос по поводу нашей доли. Насколько я помню, мы оговаривали одну двадцатую…
— А как насчет моей доли? — Кантлисс протиснулся мимо Свита, сверкая глазами. — Это я подсказал вам, где искать бунтовщиков! Я вывел на чистую воду этих ублюдков!
— Точно! Именно ты! — воскликнул Коска. — Ты — подлинный пророк-детокрад. Мы все обязаны тебе успехом!
Жадный огонек вспыхнул в налитых кровью глазах Кантлисса.
— Так… что мне причитается?
Балагур, подобравшись сзади, сноровисто накинул петлю ему на шею. Не успел Кантлисс оглянуться, как Джубаир навалился на веревку, переброшенную через балку разрушенной башни, всем своим немалым весом. Когда пятки разбойника оторвались от земли, пенька заскрипела. Одной ногой он выбил чернильницу из рук Суорбрека, забрызгав листы записной книги. Писатель отшатнулся с посеревшим лицом, когда Кантлисс потянулся сломанной рукой к удавке.
— Оплачено сполна! — прокричал Коска.
Кое-кто из его людей поддержал, но без особого воодушевления. Один швырнул огрызком, но промазал. Большинство и бровью не повели.
— О, Боже… — прошептал Темпл, изо всех сил теребивший пуговицы и не отрывавший взгляда от просмоленных досок под ногами. Но он все равно видел, как бьется тень повешенного Кантлисса. — О, Боже.
Балагур обмотал веревку вокруг пенька и завязал узел. Хеджес, шагавший к фургону, закашлялся и осторожно пошел обратно, больше не улыбаясь. Шай плюнула сквозь зубы и отвернулась. Лэмб спокойно наблюдал, пока Кантлисс не перестал дергаться. Его ладонь ласкала рукоять меча, который он взял у Народа Дракона. Потом хмуро покосился на дверь, за которой скрылся Савиан, и отбросил куриную косточку.
— Семнадцать раз, — сказал Балагур, морща лоб.
— Что семнадцать раз? — удивился Коска.
— Дернулся семнадцать раз. Не считая последнего.
— Последний раз был скорее судорогой, — выразил мнение Джубаир.
— Семнадцать — это много? — спросил Старик.
— Так себе, — пожал плечами Балагур.
— Вы что-то говорили о своей доле, насколько я припоминаю? — Коска повернулся к Свиту.
Старый разведчик посмотрел на Кантлисса, который раскачивался туда-сюда на поскрипывающей веревке, кривым пальцем оттянул воротник и тоже выбрал легкий путь.
— Что-то я позабыл, о чем это я. Думаю, лучше всего мы вернемся в Криз, если вы не возражаете.
— Как вам будет угодно.
Под ними первый из наемников опрокинул вверх тормашками свой мешок, и золото с серебром выскользнуло, образовав сверкающую кучу на столе. Генерал водрузил шляпу на голову и поправил перо.
— Счастливого пути!
— Старый гребаный дерьмовый мудак! — выкрикнул Свит, ударяя палкой по ветке, нависающей над дорогой. Снег осыпал всадников. — Гребаный Говнимо Говноско! Траханный в жопу старый ублюдок!
— Ты это уже говорил, насколько я помню, — проворчала Шай.
— Он говорил — ублюдочный старый жопотрах, — возразила Кричащая Скала.
— Моя ошибка, — согласилась Шай. — Это полностью меняет дело.
— Какого хрена тебе не нравится? — рявкнул Свит.
— Нет, меня все устраивает, — ответила Шай. — Он — гребаный ублюдок.
— Дерьмо… Мать вашу… Дерьмо… Мать вашу… — Свит ударил коня пятками и стегнул палкой по стволу дерева, мимо которого ехал. — Я поквитаюсь с этим ублюдком, набитым глистами. Это я обещаю!
— Да наплюй ты, — проворчал Лэмб. — Бывает, что ты не в силах ничего изменить. Надо трезво смотреть на жизнь.
— Это было моей надеждой на обеспеченную треклятую старость! Он украл ее!
— Но ты еще дышишь, верно?
— Тебе легко говорить! Ты не терял все до последней монеты!
— Я терял и больше, — глянул на него Лэмб.
Мгновение, другое Свит просто открывал и закрывал рот, а потом, крикнув: «Мать вашу!», бросил палку на обочину, в лес.
Повисла холодная и тяжелая тишина. Только позвякивали железные ободья колес Маджудова фургона, негромко гремела передвижная кузня, накрытая парусиной, да скрипели на снегу копыта лошадей по дороге, изрезанной колесами спешивших из Криза предпринимателей. Пит и Ро лежали рядом под одеялом, прижимаясь друг к другу, и мирно сопели во сне. Шай смотрела, как они легонько покачиваются в такт подпрыгиванию фургона.
— Я думаю, у нас получилось, — сказала она.
— Да, — кивнул Лэмб, но он не выглядел торжествующим. — Я тоже так думаю.
Они миновали еще один поворот виляющей между холмами дороги, которая шла мимо полузамерзшего ручья — зазубренный лед наползал от каждого берега, едва не смыкаясь на стремнине.
Шай не хотелось разговаривать. Но раз уж мысль засела у нее в голове, не давая покоя от самого Бикона, не было смысла продолжать утаивать ее.
— Они будут его пытать, да? Выспрашивать?
— Савиана?
— А кого же еще?
— Это точно, — изуродованная половина лица Лэмба дернулась.
— Не радует.
— Действительность всегда мало радует.
— Он спас меня.
— Да.
— И тебя.
— Верно.
— И мы какого-то хрена бросим его без помощи?
Лицо Лэмба снова дернулось, задвигались желваки на скулах, он сердито смотрел перед собой. Чем дальше они уходили от гор, тем больше редел лес, в усыпанном звездами ясном небе сияла полная круглая луна, заливая светом плоскогорье. Широкое, каменистое, покрытое колючим кустарником и ковром сверкающего снега пространство выглядело так, будто здесь никогда не было жизни. Через него, словно рана от меча, протянулась старая имперская дорога. Шрам на земле, ведущий в Криз, который спрятался за темными холмами на горизонте.
Лошадь Лэмба замедлила шаг, а потом остановилась.
— Будет стоянка? — спросил Маджуд.
— Ты пообещал быть моим другом до конца жизни, — сказал Лэмб.
— Да, так и было, — кивнул торговец.
— Тогда езжай. — Лэмб оглянулся, развернувшись в седле. Позади, над заросшими лесом горными склонами полыхало зарево. Наемники разложили в середине Бикона огромный костер, чтобы осветить свой праздник. — Дорога хорошая, луна будет светить долго. Не останавливайся до утра, гони лошадей быстро, но размеренно. Завтра ты будешь в Кризе.
— Куда торопиться?
Лэмб вздохнул, выпустив облачко пара в звездное небо.
— Будут неприятности.
— Мы возвращаемся? — спросила Шай.
— Ты нет. — Тень от полей шляпы падала на его лицо, и только глаза горели в темноте. — Я.
— Что?
— Ты отвозишь детей. А я возвращаюсь.
— Ты сразу так задумал, да?
Он кивнул.
— Только хотел, чтобы мы отъехали подальше.
— У меня было мало друзей, Шай. Еще реже я поступал правильно. Можно посчитать на пальцах одной руки. — Он поднял кулак, глядя на обрубок среднего пальца. — Даже по пальцам этой руки. Все идет так, как должно идти.
— Ничего подобного. Я не позволю тебе идти одному.
— Позволишь. — Он заставил коня подойти ближе, глядя Шай прямо в глаза. — Знаешь, что я почувствовал, когда мы перевалили через холм и я увидел, что ферму сожгли? До того, как возникли горечь, страх, жажда мести? Знаешь?
Она сглотнула пересохшим горлом, не желая отвечать и не желая знать ответ.
— Радость, — прошептал Лэмб. — Радость и облегчение. Потому что я сразу понял, что должен делать. Кем я должен быть. Сразу понял, что могу положить конец десяти годам притворства. Человек должен быть тем, кто он есть, Шай. — Он снова посмотрел на руку и сжал четырехпалый кулак. — Я не испытываю… злости. Но то, что я делал. Как это можно назвать?
— Ты не злой, — прошептала она. — Ты справедливый.
— Если бы не Савиан, я убил бы тебя в пещерах. И тебя, и Ро.
Шай поперхнулась. Это она и сама отлично понимала.
— Если бы не ты, мы никогда не вернули бы детей.
Лэмб посмотрел на Ро, обнимающую Пита. На черепе у нее уже отросли волосы и скрывали царапину на темени. Они оба так изменились.
— Мы вернули их? — спросил он хриплым голосом. — Иногда я думаю, что мы и себя потеряли.
— Я осталась такой, как была.
Лэмб кивнул. Казалось, что на его глаза навернулись слезы.
— Ты, возможно, не изменилась. — Он наклонился и крепко обнял ее. — Я тебя люблю. Их тоже. Но моя любовь — не та ноша, которую нужно нести. Всего лучшего, Шай. Всего самого лучшего. — Он отпустил ее, развернул лошадь и поехал прочь, по своим следам к лесу, к холмам, к грядущей расплате.
— А как, черт побери, насчет того, чтобы трезво смотреть на жизнь? — крикнула она вслед.
Он обернулся на мгновение. Одинокая фигура, залитая лунным светом.
— Это всегда казалось хорошей идеей, но, признаться честно, никогда не срабатывало в моем случае.
Медленно и скованно Шай повернулась спиной к нему. Повернулась и поехала за Маджудом, его фургоном и наемными работниками, за Свитом и Кричащей Скалой, уставившись на белую дорогу впереди, но ничего не видя. Высунутый кончик языка холодил ночной воздух. И с каждым вдохом рос и рос холод в груди. Холод и пустота. Она обдумывала слова Лэмба. И что она сказала Савиану. Размышляла обо всех долгих милях, пройденных за минувшие месяцы, об опасностях, с которыми столкнулась, стремясь забраться так далеко. И не знала, что делать.
Все чаще, когда Шай говорили, что все должно оставаться как есть, она начинала задумываться, как это изменить.
Фургон подпрыгнул, наехав колесом на камень, Пит встрепенулся и проснулся. Он сел и посмотрел на Шай.
— Где Лэмб?
Пальцы Шай, сжимавшие повод, ослабели. Ее лошадь замедлилась и наконец остановилась, торжественно застыв.
— Лэмб сказал, надо спешить, — оглянулся через плечо Маджуд.
— А ты собрался выполнять все, что он скажет, да? Он — твой отец?
— Думаю, нет, — ответил торговец, натягивая вожжи.
— Но он — мой отец, — проворчала Шай.
Так ведь оно и было. Может, не такой хороший, как ей хотелось, но другого-то не было. Единственный отец для них троих. А у нее и без того хватало в жизни потерь.
— Я возвращаюсь, — сказала она.
— Это безумие! — воскликнул Свит, остановившийся неподалеку. — Проклятое безумие!
— Несомненно. И ты идешь со мной.
Недолгое молчание.
— А ты знаешь, что там больше сотни наемников? И каждый — убийца!
— Тот Даб Свит, о котором рассказывают истории, не испугался бы нескольких наемников.
— Не знаю, заметила ты или нет, но Даб Свит из историй и Даб Свит, на котором мой плащ, немного разные люди.
— Я слышала, что ты обычно вел себя… — Она подъехала к нему вплотную. — Я слышала, что ты обычно вел себя как настоящий мужик.
— Это правда, — неспешно кивнула Кричащая Скала.
Свит покосился на старую духолюдку, потом на Шай, в конце концов хмуро уставился в землю, почесывая бороду и обмякая в седле.
— Когда-то да. Ты молодая, у тебя все надежды впереди. Ты не знаешь, каково это бывает. Некогда ты молодой и задорный, такой большой, что весь мир маловат для тебя. А потом, прежде чем осознать, что ты состарился, ты понимаешь, что все твои мечты не сбудутся никогда. Все двери, которые казались слишком узкими, чтобы в них протискиваться, теперь просто закрыты. Остался только один путь, но он никуда не ведет. — Он снял шляпу и поковырялся грязными ногтями в седых волосах. — И ты теряешь волю к победе. А если она ушла, ее не вернуть. Я стал трусом, Шай Соут. А когда ты стал трусом, пути назад нет…
Шай вцепилась в отворот его шубы и потянула на себя:
— Я так просто не сверну, слышишь меня? Мне, мать его так, наплевать! Мне нужен тот ублюдок, который голыми руками убил медведя у истоков Соквайи, было это на самом деле или нет. Слышишь меня, старый говнюк?
— Я слышу тебя, — моргнул он.
— Хорошо слышишь? Ты хочешь поквитаться с Коской или собираешься вечно ругаться без толку?
Кричащая Скала присоединилась к ним.
— Сделай это ради Лифа, — сказала она. — И тех, кто остался на равнинах.
Свит долго смотрел на ее продубленное ветрами лицо, почему-то со странным, загадочным выражением глаз. А потом его губы растянулись в улыбку.
— Ну, как так вышло, что после стольких лет ты остаешься чертовски красивой?
Кричащая Скала пожала плечами, как будто это само собой разумеющееся дело, и зажала трубку в зубах.
Свит приосанился и сбросил руку Шай. Расправил шубу. Плюнул, склонившись с седла. Прищурившись, посмотрел в сторону Бикона и стиснул зубы.
— Если меня убьют, я буду преследовать твою тощую задницу до конца дней.
— Если тебя убьют, я сомневаюсь, что надолго тебя переживу. — Она спешилась и на негнущихся ногах пошла, похрустывая снегом, к фургону. — Надо кое о чем позаботиться. — Она остановилась перед братом и сестрой, ласково положив ладонь на обоих детей. — Вы поедете с Маджудом. Он, кончено, жадноватый, но вообще-то хороший человек.
— А куда ты едешь? — спросил Пит.
— Забыла кое-что.
— Тебя долго не будет?
— Не очень, — Шай заставила себя улыбнуться. — Прости меня, Ро. Прости меня за все.
— И ты меня, — ответила Ро.
Это уже было кое-что. Возможно, все, что у нее теперь было.
— Мы вскоре встретимся в Кризе, — Шай погладила Пита по щеке. — Вы и не заметите, что меня не было.
Ро, сонная и угрюмая, фыркнула и отвела взгляд, но Пит не скрывал текущие по щекам слезы. Увидит ли она их в Кризе? Ведь Свит прав. Сущее безумие проделать такой путь ради детей и потерять их. Но и от долгих прощаний никогда не было проку. Иногда лучше встретить опасность, чем жить в страхе перед ней. Обычно Лэмб так и говорил.
— Трогай! — махнула она Маджуду, до того, как смогла бы передумать.
Он кивнул ей, хлестнул коней вожжами, фургон тронулся с места.
— Лучше встретить… — прошептала Шай в ночное небо, взобралась в седло, развернула лошадь и ударила ее пятками.
Темпл напивался. Пил так, как не пил со дня смерти жены. Словно на дне бутылки скрывалось нечто, в чем он отчаянно нуждался. Будто участвовал в игре, где ставка — его жизнь. Казалось, что пьянство стало его ремеслом, которое сулит жизненный успех. Но ведь большинство других он уже перепробовал, не так ли?
— Вам стоит остановиться, — сказал Суорбрек, казавшийся взволнованным.
— А вам стоит начать, — парировал Темпл и расхохотался, хотя не испытывал ни малейшего желания смеяться.
Отрыгнул, почувствовав вкус рвоты на языке, но смыл его очередным глотком.
— Тебе следует придерживаться умеренности, — сказал Коска, хотя сам не сдерживал себя ни в коей мере. — Пьянство — искусство, а не наука. Ты ласкаешь бутылку, дразнишь ее. Ухаживаешь за ней. Пьянство… пьянство… пьянство… — причмокнул он с каждым повторением, закатывая глаза. — Пьянство похоже на… любовь.
— Что вы, мать вашу, знаете о любви?
— Больше, чем мне хотелось бы, — ответил Старик, рассеянно глядя пожелтевшими глазами, и горестно усмехнулся. — Даже негодяи любят, Темпл. Страдают от чувств. Залечивают раны сердца. Негодяи, возможно, сильнее других. — Он похлопал Темпла по плечу, отхлебнул из горлышка, но выпивка попала «не в то горло», и генерал мучительно закашлялся. — Давай не будем распускать нюни! Мы — богачи, мальчик мой! Все богачи. А богатые люди не должны испытывать угрызений совести. Это мой Виссерин. Я вернул потерю. Вернул то, что у меня украли.
— То, что вы выбросили, — проворчал Темпл достаточно тихо, чтобы его не расслышали в кутерьме.
— Да, — рассуждал Коска. — Скоро освободится место для нового капитан-генерала. — Он обвел широким жестом переполненную душную комнату. — Все это станет твоим.
Изнутри лачуга представляла собой один сплошной кавардак. Свет единственной лампы с трудом пробивался сквозь завесу трубочного дыма. Слышались выкрики на нескольких языках и смех. Два крепких северянина боролись, может, понарошку, а может, намереваясь убить друг друга, люди то и дело отскакивали от них. Два уроженца союза и имперец негодовали, что стол, за которым они резались в карты, толкнули и бутылки их едва не свалились. Трое стирийцев, развалившись на тюфяке в углу, передавали друг другу трубку с «дурью», находясь на тонкой грани между сном и явью. Балагур сидел, скрестив ноги, и раз за разом выбрасывал кости, наблюдая с выпавшими очками с такой сосредоточенностью, будто на гранях вот-вот появятся ответы на все вопросы мира.
— Постойте… — пробормотал Темпл, запоздало осознав слова Коски. — Моим?
— А кто из них больше подготовлен? У кого самое лучшее образование, мальчик мой? Ты очень похож на меня, Темпл, я всегда это говорил. Великие люди часто движутся в одном и том же направлении. Это Столикус сказал?..
— А вы?
— Мозги, мальчик мой, мозги. — Коска пригладил засаленные седые волосы. — Твои моральные препоны иногда бывают излишне жесткими, но они, как правило, смягчаются, когда приходится делать нелегкий выбор. Ты можешь красноречиво говорить, умеешь выявлять слабости людей, и, самое главное, ты разбираешься в законах. Решение вопросов силой выходит из моды. Я имею в виду — для него всегда найдется место, но законы, Темпл, всегда обеспечат тебя деньгами.
— А как насчет Брачио?
— Семья в Пуранти.
— Правда? — Темпл глянул на Брачио, который усиленно тискал толстуху из народа кантиков. — Он никогда не упоминал…
— Жена и две дочери. Кто станет говорить о семье с отребьем вроде нас?
— А Димбик?
— Тьфу! Он же напрочь лишен чувства юмора.
— Джубаир?
— Разума, как у сливового желе.
— Но я не боец! Я — сраный трус!
— Замечательное качество для наемника. — Коска задрал подбородок и поскреб шею желтыми ногтями. — Я достиг бы большего, если бы уважительно относился к опасностям. Не думай, что тебе придется лично размахивать сталью. Главная работа — разговоры. Бла-бла-бла и широкополые шляпы. Важно знание, когда можно не держать слово. — Он погрозил кривым пальцем. — Я всегда был чертовски порывист. Чертовски мягок. Но ты… Ты подлый ублюдок, Темпл.
— Я?
— Ты бросил меня при удобном случае и нашел новых друзей. Потом, когда почуял выгоду, бросил их и вернулся без каких-либо объяснений!
— У меня было ощущение, что в противном случае вы бы меня убили, — попытался оправдаться Темпл.
— Это мелочи! — отмахнулся Коска. — Я решил, что через какое-то время ты станешь моим преемником.
— Но… меня никто не уважает.
— Потому, что ты сам себя не уважаешь, Темпл. Сомнения и нерешительность. Ты слишком много переживаешь. Но в конце концов тебе придется что-то решать, иначе ты не решишься никогда. Преодолей это, и ты станешь прекрасным генералом. Одним из великих людей. Лучше меня. Лучше Сазайна. Даже лучше, чем Муркатто. Но тебе следовало бы поменьше пьянствовать. — Коска отбросил пустую бутылку и зубами вытащил пробку из следующей. — Дурная привычка.
— Я не хочу так жить дальше, — прошептал Темпл.
— Ты все время так говоришь. А все равно ты здесь.
— Надо отлить, — пошатываясь, поднялся Темпл.
Ледяной воздух толкнул его с такой силой, что он едва не упал на одного из охранников, стоящего с кислым лицом из-за необходимости оставаться трезвым. Темпл прошел вдоль деревянного борта чудовищного фургона Наставника Пайка, размышляя, насколько он близок сейчас к несметным сокровищам, мимо бодрствующих лошадей, из ноздрей которых валил пар, сделал несколько нетвердых шагов к деревьям, чтобы смолкли звуки попойки, сунул бутылку в снег и расстегнул штаны непослушными пальцами. Было дьявольски холодно. Запрокинув голову, он смотрел на небо, где сияли яркие звезды поверх черных очертаний веток.
Капитан-генерал Темпл. Как мог бы оценить это Хаддиш Кадия? Как мог оценить это Бог? Ведь он всегда хотел как лучше.
Только лучшее всегда оказывалось полным дерьмом.
— Бог! — выкрикнул он в небо. — Ты там, ублюдок? — Вполне возможно, Он был тем самым скаредным убийцей, о котором толковал Джубаир. — Тогда… дай мне знак, что ли? Маленький такой знак. Настав меня на путь истинный. Толкни меня тихонько локтем.
— Сейчас я тебя как толкну локтем.
Он застыл на миг, продолжая отливать.
— Бог? Это ты?
— Нет, дурень.
Послышался скрип — кто-то вытащил его бутылку из снега.
Темпл обернулся.
— Я думал, ты уехала.
— Вернулась. — Шай подняла бутылку и отхлебнула из горлышка. Половина ее лица пряталась в темноте, а вторая освещалась пламенем костров. — Думала, ты оттуда никогда не выйдешь, — сказала она, вытирая губы рукавом.
— Ты ждала?
— Немножко. Ты напился?
— Немножко.
— Это хорошо для нас.
— Это хорошо для меня.
— Я вижу. — Она быстро оглядела его с ног до головы.
Темпл понял, что стоит с расстегнутыми штанами, и принялся возиться с завязками.
— Если хотела взглянуть на мой конец, могла бы просто попросить.
— Несомненно, эта штука надолго западает в память, но я приехала не за ней.
— Нашлось окно, через которое можно выпрыгнуть?
— Нет. Но мне может понадобиться твоя помощь.
— Может?
— Если все пройдет гладко, ты вернешься и будешь заливать свое горе.
— У тебя часто все идет гладко?
— Нечасто.
— Это, наверное, будет опасно?
— Немного.
— Правда, немного?
Она отпила из бутылки.
— Неправда. Много.
— О, Боже… — пробормотал он, потирая переносицу и желая, чтобы темный мир перестал вертеться. Вечные сомнения — вот главная его беда. Нерешительность. Излишнее волнение. Он пожалел, что много выпил. Тут же пожалел, что мало выпил. Он ведь просил знак свыше, верно? А почему он просил знак свыше? Да просто был уверен, что никогда его не получит.
— Что ты задумала? — спросил он очень тихо.
Экзекутор Вайл просунул палец под маску, чтобы почесать мелкие потертости. Не худшая часть работы, и все же не очень…
— Э, это, того вот… — Он перетасовал карты, как будто это могло сделать его руку более удачливой. — Я осмелюсь предположить, что она уже кого-то нашла к этому времени.
— Если у нее есть здравый смысл, — согласился Пот.
Вайл хотел стукнуть кулаком по столу, но испугался, что ушибется, и отдернул руку.
— Вот это я называю предательством! Мы, как предполагалось, должны присматривать друг за другом, а ты все время достаешь меня!
— Я никогда не обещал, что не буду доставать тебя, — сказал Пот, сбрасывая карты и вытаскивая две новые из колоды.
— Уважение к его величеству, — отчеканил Болдер. — Повиновение его высокопреосвященству, безжалостное искоренение всякого рода мятежей, но ни слова о том, чтобы за кем-то присматривать.
— Но согласитесь, это неплохая идея, — проворчал Вайл, снова поднимая неудачливую руку.
— Ты путаешь выдуманный тобой мир с тем, чем он является на самом деле, — заметил Болдер. — В который раз.
— Немного дружбы — все, о чем я прошу. Мы все в одной лодке, причем дырявой.
— Тогда черпай воду и прекрати ныть. — У Пота под маской тоже пряталась ссадина. — До сих пор ты только хныкаешь. Еда. Холод. Болячки под маской. Твоя невеста. Мой храп. Привычки Болдера. Суровость Лорсена. Этого достаточно, чтобы любой человек рассвирепел.
— Даже если трудностей не больше, чем в самом начале, — поддержал его Ферринг, который, не принимая участия в игре, сидел большую часть времени, взгромоздив ноги на стол. Он мог предаваться ничегонеделанью просто противоестественно долго.
— Твои сапоги — самая гребаная трудность, — глянул на него Пот.
— Сапоги как сапоги, — Ферринг ответил пронзительно-синим взглядом.
— Сапоги как сапоги? К чему это ты? Сапоги как сапоги!
— Если вам не о чем поговорить, то могли бы задуматься — не лучше ли помолчать, как он, — Болдер мотнул крупной головой в сторону пленника. — Вырвите страницу из его книги. — В ответ на вопросы Лорсена старик не издал ни звука. Ну, разве что рычал, когда его прижигали. И смотрел, прищурившись, а среди татуировок блестела вспотевшая кожа.
— Думаешь, ты вытерпел бы прижигание? — Взгляд Ферринга уперся в Вайла.
Тот не ответил. Он не любил размышлять о прижиганиях. Он не любил жечь людей, не важно какие клятвы он давал, в каких там мятежах, убийствах или резне пленный принимал участие. Одно дело, рассуждать о правосудии, находясь отсюда за тысячу миль, и совсем другое — прижимать раскаленный металл к коже. Он вообще не любил об этом размышлять.
Инквизиция — спокойная жизнь, говорил отец. Лучше ты будешь задавать вопросы, чем от тебя потребуют ответов, правда ведь? Они вместе посмеялись, хотя Вайл не находил шутку забавной. Он часто смеялся, даже если отец отпускал совсем не остроумное замечание. А вот сейчас не стал бы. Хотя, возможно, он переоценил свою волю. Такая дурная привычка у него имелась.
Иногда Вайл задавался вопросом: а в самом деле, чтобы служить правому делу, нужно жечь, резать и прочими способами калечить людей? Если посмотреть со стороны, то вряд ли их занятие могло показаться праведным. Да и весьма редко приносило пользу. Если не считать пользой всеобщие страх, ненависть и презрение. Может, ради этого они и работали?
Порой он задумывался — может, именно их пытки и вызывали мятежи, вместо того чтобы остановить? Но эти мысли он держал при себе. Требуется один вид отваги, чтобы мчаться в атаку, когда с тобой вместе бегут вооруженные люди. И совсем другой, чтобы встать и сказать: «Мне не нравится, что мы делаем и как». Особенно истязателям. Но ни одним из этих видов отваги Вайл не обладал. Поэтому он просто делал, что ему говорили, пытаясь не задумываться об этом, и размышлял: каково это — иметь работу, в которую веришь?
У Ферринга этих трудностей не возникало. Ему нравилась работа. Это явственно читалось в его насыщенно-синих глазах. Он ухмыльнулся, глядя на татуированного старика, и проговорил:
— Не сомневаюсь, что к тому времени, как мы доберемся до Старикленда, прижигание подействует. — Пленник просто сидел и пялился на них. Разрисованные синим ребра ходили от неровного дыхания. — Целая куча ночей впереди. Целая куча прижиганий. Нет, в самом деле. Полагаю, он будет болтать и заискивать…
— Я же сказал, чтобы ты заткнулся, — нахмурился Болдер. — Теперь я приказываю. Ну, что ты за…
Раздался стук в дверь. Три быстрых удара, один за другим. Экзекуторы удивленно переглянулись. Лорсен вернулся с новыми вопросами? Когда Лорсена что-то интересовало, он желал немедленно получить ответ.
— Ты собираешься открывать? — cпросил Пот у Ферринга.
— А чего это я?
— Ты ближе всех.
— А ты самый низкий.
— А это тут при чем, мать твою?
— Я развлекаюсь.
— Может, нож в твоей заднице меня развлечет? — В пальцах Пота, словно по волшебству, появилось лезвие, извлеченное из рукава. Он любил такие фокусы. Выпендрежник гребаный.
— Может, заткнетесь оба, молокососы? — Болдер отбросил карты, рывком поднялся с табурета и хлопнул по руке с ножом. — Я приехал сюда, чтобы спрятаться от моих проклятых детей, а вместо них получил троих младенцев.
Вайл перетасовал карты, прикидывая, при каком раскладе он мог бы выиграть? Всего один раз — он же много не просит. Но вот невезучая рука… Отец говорил, что невезучих рук не бывает, бывают невезучие игроки. Но Вайл верил, что это не так.
Еще один настойчивый удар.
— Ладно, я иду! — рявкнул Болдер, отодвигая засов. — Это не похоже…
Раздался грохот, и Вайл увидел, как Болдер растерянно отступает к стене, пошатываясь при этом. А кто-то, весьма здоровенный, протискивался в дверь. Он выглядел страшно — экзекуторы успели это заметить за считаные мгновения. Болдер, очевидно, разделял их мнение — когда он открыл рот, оттуда с бульканьем хлынула кровь. И еще Вайл успел заметить рукоятку ножа, торчащую у товарища из горла.
Он бросил карты.
— А? — воскликнул Ферринг, пытаясь встать, но зацепился сапогами за столешницу.
К ним заглянул не Лорсен, а огромный северянин, весь покрытый шрамами. Он шагнул, оскалившись, в комнату. Хрясь! Лезвие ножа погрузилось полностью в лицо Ферринга, крестовина расплющила нос. Хлынула кровь. Ферринг захрипел, выгнулся и упал, опрокидывая стол, разбрасывая карты и монеты.
Вайл отскочил. Северянин повернул к нему забрызганное кровью лицо. Из-под плаща он тащил очередной нож…
— Стоять! — прошипел Пот. — Или я убью его!
Каким-то образом он успел проскочить к пленнику и теперь стоял на коленях, прикрываясь им и приставив острие ножа к горлу. Он всегда быстро соображал, этот Пот. Ну, хоть кто-то соображал быстро.
Болдер упал на пол, подвывая и пуская кровавые пузыри. Алая лужа под ним все увеличивалась.
Осознав, что задержал дыхание, Вайл глубоко вдохнул.
Покрытый шрамами северянин посмотрел на него, на Пота, снова на него, приподнял подбородок и медленно опустил лезвие.
— Зови подмогу! — рявкнул Пот, вцепившись в седые волосы мятежника, и, запрокинув ему голову, пощекотал кадык ножом. — Я тут посторожу.
Вайл на трясущихся ногах обошел северянина, отодвинул одну из шкур, которая разделяла форт изнутри на комнаты. Он старался держаться как можно дальше. Поскользнулся на крови Болдера, но не упал и выбежал в открытую дверь.
— На помощь! — завизжал он. — На помощь!
Один из наемников опустил бутылку и уставился на него пьяным взглядом.
— Че?
Гулянка продолжалась, хотя и без прежнего воодушевления. Женщины хохотали, мужчины пели, орали и впадали в беспамятство. Никто уже не получал удовольствия, но остановиться не могли — словно труп, который продолжает дергаться. Обжигающее пламя костра ярко освещало улицу. Вайл поскользнулся в слякоти, припал на колено и, приподняв маску, чтобы лучше слышали, прокричал:
— На помощь! Северянин! Пленник!
Кто-то тыкал в него пальцем и откровенно ржал, кто-то требовал заткнуться. Один блевал на стенку палатки, а Вайл выглядывал хоть кого-нибудь, обладающего малой толикой власти над всем этим беспределом. Вдруг цепкие пальцы сжали его локоть.
— Что ты несешь? — Генерал Коска собственной персоной стоял рядом с ним. Слезящиеся глаза поблескивали в бликах костра, покрытая сыпью впалая щека измазана белой пудрой.
— Там северянин! — закричал Вайл, хватая главнокомандующего за рубаху. — Лэмб! Он убил Болдера! И Ферринга! — Дрожащим пальцем он указал в сторону форта. — Там!
Следовало отдать ему должное, Коску не потребовалось убеждать.
— Враги в лагере! — взревел он, отбрасывая пустую бутылку. — Окружить форт! Ты! Перекрыть вход, чтобы мышь не проскользнула! Димбик! Отправьте людей к тыльной стенке! Ты, сделай, чтобы эта баба заткнулась! И к оружию, мерзавцы!
Часть людей бросились выполнять его приказы. Нашли два лука и взяли входную дверь на прицел. При этом кто-то случайно выстрелил в костер. Другие казались растерянными или продолжали кутить, а то и хитро улыбались, полагая, что все происходящее — не более чем заранее подготовленный розыгрыш.
— Что происходит, черт возьми? — Появился взъерошенный Лорсен в черном плаще поверх ночной рубашки.
— Похоже, наш приятель Лэмб пытается спасти вашего пленника, — ответил Коска. — Отходите от двери, придурки! Вы думаете это — шутка?
— Спасти? — пробормотал Суорбрек, и его брови взлетели над криво надетыми очками. Должно быть, писатель только проснулся.
— Спасти? — воскликнул Лорсен, хватая Вайла за шиворот.
— Пот взял пленника… в плен. Он под присмотром.
Из распахнутой двери вывалилась человеческая фигура, сделала несколько нетвердых шагов. Из прорезей маски виднелись широко открытые глаза, руки прижаты к груди. Пот. Он рухнул ничком, и снег вокруг его головы окрасился красным.
— Что ты говорил там? — бросил Коска.
Закричала женщина, зажимая рот ладонями. Мужчины побежали к палаткам и хижинам, натягивали доспехи, разбирали оружие. Пар от их дыхания клубился в воздухе.
— Тащите сюда больше луков! — ревел Коска, яростно раздирая ногтями прыщи на шее. — Кто мелькнет — нашпиговать стрелами! И уберите на хрен обывателей!
— Контус еще жив? — прошипел Лорсен в лицо Вайла.
— Думаю, да… Ну, был, когда… Когда я…
— Малодушно сбежал? Поправь маску, черт побери! Позорище!
Скорее всего, инквизитор был прав. Вайл — позор всех экзекуторов. Но, странное дело, он неожиданно ощутил гордость.
— Вы слышите меня, мастер Лэмб?! — позвал Коска, пока сержант Балагур помогал ему облачиться в позолоченный и проржавевший нагрудник — сочетание роскоши и упадка, прекрасно отражающее сущность этого человека.
— Да, — раздался голос северянина из черного проема входа в форт.
Над лагерем повисло подобие тишины. Впервые со вчерашнего триумфального возвращения наемников.
— Я несказанно рад, что вы почтили своим присутствием наше общество! — Генерал махнул полуодетым лучникам, прячущимся в тенях между домами. — Жаль, что вы не изволили предупредить о своем прибытии. Тогда, возможно, мы подготовили бы более подходящую встречу!
— Думал удивить вас!
— Мы оценили! Но должен заметить, что у меня здесь около ста пятидесяти бойцов! — Коска покосился на трясущиеся луки, слезящиеся глаза и зеленые лица Роты. Некоторые из них крепко поддали, но все-таки держались. — Как признанный поклонник драматических финалов, я не вижу для вас счастливого выхода из сложившейся ситуации!
— У меня никогда не было счастливых выходов, — донесся рык Лэмба.
Вайл не понимал, как человек может сохранять спокойствие в таком положении.
— У меня тоже. Но, может быть, мы сговоримся и устроим хотя бы одно для нас двоих? — Движениями руки Коска отправил еще больше людей к тыльной части форта и потребовал новую бутылку. — Почему бы вам двоим не оставить оружие и не выйти к нам поговорить, как цивилизованные люди!
— Никогда не любил цивилизацию, — ответил Лэмб. — Думаю, вам лучше прийти ко мне.
— Чертов северянин, — проговорил Коска, вытаскивая и выплевывая пробку из последней бутылки. — Димбик, из ваших людей есть еще трезвые?
— Вы же сами сказали, чтобы каждый напился от всей души, — ответил капитан, сражаясь с потертой перевязью, которая никак не хотела надеваться.
— Теперь мне нужны трезвые.
— Может быть, часовые…
— Тащите их сюда.
— Контуса брать живым! — рявкнул Лорсен.
— Приложим все усилия, инквизитор, — поклонился Димбик.
— Но дать гарантию не можем, — Коска хорошенько отхлебнул из бутылки, не сводя глаз с постройки. — И тогда ублюдок-северянин пожалеет, что вернулся.
— Тебе не следовало возвращаться, — проворчал Савиан, заряжая арбалет.
— Я уже жалею… — ответил Лэмб, приоткрыв дверь и выглядывая в щелку. Глухой стук, полетели щепки, блестящее острие болта показалось из досок. Лэмб отшатнулся и захлопнул дверь. — Все пошло не так, как я рассчитывал.
— Это можно сказать о большинстве событий в жизни.
— Если в моей, так точно. — Лэмб выдернул нож из шеи экзекутора, вытер его о черную куртку мертвеца и кинул Савиану.
Тот перехватил оружие в воздухе и сунул за пояс.
— Ножей мало не бывает, — сказал Лэмб.
— Это — закон жизни.
— Или смерти. — Лэмб бросил второй. — Рубашка нужна?
Савиан пошевелил руками, наблюдая, как двигаются буквы татуировок. Будто надписи пытаются ожить.
— Какой смысл их накалывать, если некому показать? Я и без того прятал их слишком долго.
— Человек должен быть тем, кто он есть.
— Жаль, что мы не встретились тридцать лет назад, — кивнул Савиан.
— Хорошо, что не встретились. Я был безбашенным ублюдком тогда.
— А сейчас?
Лэмб воткнул кинжал в столешницу.
— Думал, что чему-то выучился. — Еще один в ставень. — Но вот я здесь и раздаю ножи.
— Ты выбираешь цель, правда ведь? — Савиан принялся взводить второй арбалет. — И думаешь только о том, что будет завтра. А потом вдруг через тридцать лет оглядываешься и понимаешь, что тогда выбрал цель всей жизни. И если знать заранее, то можно было бы подойти к выбору цели более тщательно.
— Очень даже может быть. Но, положа руку на сердце, признаюсь — никогда ничего не обдумывал тщательно.
Савиан наконец-то взвел тетиву, глядя на призыв к свободе, вытатуированный вокруг его запястья, как браслет.
— Всегда мечтал умереть в бою за правое дело.
— Так и будет, — сказал Лэмб, продолжая раскладывать оружие по всей комнате. — Ты умрешь во имя спасения моей старой жирной задницы.
— Это благородная цель, — Савиан вложил болт в желобок. — Отправлюсь-ка я наверх.
— Делай, как считаешь нужным. — Лэмб вынул из ножен меч, который забрал у Ваердинура. Длинный тусклый клинок вспыхнул серебристыми письменами. — На всю ночь потеха не затянется.
— Ты справишься здесь?
— Да. И будет лучше, если ты не станешь спускаться. Тот безбашенный ублюдок, что жил тридцать лет назад, иногда просыпается во мне.
— Тогда не буду мешать вам двоим. Знаешь, ты не должен был возвращаться, — Савиан протянул Лэмбу руку. — Но я рад, что ты вернулся.
— Не могу пропустить такую забаву. — Северянин крепко пожал протянутую ладонь.
Они посмотрели друг другу в глаза. В этот миг казалось, что у них такое взаимопонимание, как если бы они были знакомы три десятка лет. Но время для дружбы так и не наступило. Савиан всегда предпочитал больше внимания уделять врагам, а снаружи их хватало с избытком. Он развернулся, преодолел лестницу в три шага. Выскочил на мансарду с арбалетом в каждой руке, сумка с болтами висела через плечо.
Четыре окна. Два в передней стене, два в задней. Соломенные тюфяки вдоль стен и низкий стол, освещенный лампой. В ее неровном свете Савиан увидел охотничий лук, колчан со стрелами и шипастую булаву, металлически поблескивающую. Одно хорошо в наемниках — они разбрасывают оружие везде, где только появляются. Оставив арбалет у одного из окон в передней стене, Савиан подошел к другому и, приоткрыв ставни, выглянул.
Снаружи царил полный хаос. В свете огромного костра, выбрасывавшего тучи искр, суетились люди, спеша как с форту, так и в противоположном направлении. Похоже, далеко не все явившиеся поживиться рядом с Ротой рассчитывали оказаться посреди сражения. У самого входа валялся труп одного из экзекуторов, но Савиан не лил по нему слезы. В детстве он плакал по любому поводу, но годы иссушили его глаза. По-другому никак. Он видел столько всего и столько всего сделал, что в целом мире не хватило бы соленой воды.
У лачуг сидели стрелки, нацелив луки на форт. Савиан быстро прикинул расстояние, углы, места засады врагов. Потом появились торопливые люди с топорами. Схватив со стола лампу, Савиан запустил ее на крышу ближайшей хижины. Вспыхнуло пламя, жадно пожирая солому.
— Они идут к дверям! — крикнул он.
— Сколько? — донесся голос Лэмба.
— Похоже, пятеро! — Он вгляделся в движущиеся тени. — Шестеро!
Приклад арбалета уперся в плечо, он сжал теплую и надежную деревяшку пальцами, словно любовницу. Жаль, что большую часть времени он проводил с арбалетами, а не с любовницами, но цель своей жизни Савиан выбрал давно, и все происходящее — лишь шаг на долгом пути. Палец нажал на спусковой крючок, арбалет дернулся. Один из людей с топорами дернулся, шагнул в сторону и упал.
— Пять! — крикнул Савиан, перебегая ко второму окну.
Бросил первый арбалет и подхватил запасной. Слышал, как стрелы бьются по стене и ставням. Одна закувыркалась в темной комнате. Он поднял арбалет, прицелился в черную фигуру, выделяющуюся на фоне огня, выстрелил. Наемник завалился навзничь, но даже отсюда Савиан слышал, как он орет от боли, сгорая в жадном пламени.
Перекатился под защиту простенка. Стрела просвистела над головой и задрожала, впившись в стропило. На миг его скрутил приступ кашля, пришлось постараться, чтобы подавить его и восстановить дыхание. Ожоги на ребрах отдавали болью. От двери доносился стук топоров. Но ими займется Лэмб. Единственный из всех живущих ныне людей, которому Савиан мог спокойно доверить эту задачу. От задней стены слышались негромкие, но вполне различимые голоса. Он кинулся туда, подхватив охотничий лук. Колчан некогда было перебрасывать через плечо, и он просто сунул его под ремень.
Савиан длинно и хрипло выдохнул, подавил очередной приступ кашля, наложил стрелу на тетиву, согнул лук, одним движением открыл ставень и высунулся, медленно выдохнул сквозь стиснутые губы.
Наемники прятались в тени у подножия задней стены. Один глянул вверх — широко раскрытые глаза на круглом лице. Савиан выстрелил ему прямо в рот с расстояния фут или два. Кинул на кибить новую стрелу. Чужая стрела скользнула по волосам. Сохраняя спокойствие, Савиан натянул лук. Заметил отблеск на наконечнике стрелы наемника, который целился в него. Выстрелил. Попал в грудь. Схватил новую стрелу. Прицелился в бегущего. Выстрелил. Человек рухнул в снег. Похрустывая снегом, последний бросился наутек. Савиан вогнал стрелу ему в спину. Наемник пополз, подвывая и кашляя. Пришлось добить его второй стрелой. После этого Савиан толчком локтя закрыл ставень и выдохнул.
Он снова раскашлялся и сполз, сотрясаясь всем телом, по стене. Снизу доносился рев, звон клинков, брань, грохот, звук ударов.
Савиан кинулся к окну в передней стене, приготовил стрелу, увидел, как двое бегут к двери. Первому попал в лицо. Наемник рухнул, аж ноги выше головы задрались. Второй попытался остановиться, поскользнулся и упал на бок. Ответные стрелы застучали о стену, но Савиан уже скрылся.
Ставень на заднем окне раскололся и слетел с петель, открывая ночное небо. Савиан заметил руку, вцепившуюся в подоконник, позволил луку выпасть из открытой ладони и подхватил булаву. Размахнулся, стараясь не зацепить стропила, и обрушил оружие на голову в шлеме, сбросив человека в ночь.
Обернулся. Черная фигура скользнула из другого окна. Наемник сжимал в зубах нож. Савиан отмахнулся булавой, но оружие соскользнуло по плечу. Они сцепились, рыча друг на друга. Савиан ощутил жгучую боль в кишках, оттолкнул противника к стене и вытащил свой нож. Он видел лишь половину лица наемника, освещенную светом костра, и ударил лезвием по ней. Срезал кожу, которая повисла лоскутом. Человек слепо ткнулся туда-сюда по мансарде, Савиан вцепился в него, повалил и бил ножом, пока побежденный не перестал дергаться. Потом, стоя на коленях, раскашлялся, и каждое движение отзывалось болью в животе.
Снизу слышался булькающий крик.
— Нет! Нет! Нет! — отчаянно визжал кто-то, захлебываясь слюной.
— Да, ублюдок! — прорычал Лэмб.
Два тяжелых глухих удара — и тишина.
Лэмб издал странный звук, похожий на стон. Потом раздался грохот, как будто он ударом ноги что-то опрокинул.
— Ты как? — крикнул Савиан, не узнавая собственный голос.
— Пока дышу! — ответил Лэмб, не менее искаженно. — А ты?
— Чертова царапина!
Савиан отнял ладонь от татуированного живота. Кровь, черная в темноте, заливала кожу. Много крови.
Жаль, что он не успел поговорить с Корлин напоследок. Сказать ей все то, о чем думаешь, но молчишь, поскольку всегда кажется, что подходящее время еще будет, да и трудно себя заставить. Как он гордился тем, чего она достигла. А как бы гордилась ее мать. Борьба будет продолжена. Он содрогнулся. Разве можно отказаться от битвы только потому, что жизнь одна, а оглянувшись назад, ты видишь только кровь на руках и больше ничего?
Но уже поздно говорить что-либо. Савиан выбрал свой путь, и он скоро закончится. Не такое уж и плохое зрелище, сказали бы многие. Что-то хорошее и что-то плохое, немного гордости и немного позора, как у большинства людей. Тяжело кашляя, он сполз по стене и липкими от крови руками начал натягивать арбалет. Проклятые руки. Привычная сила ушла из них.
Он выпрямился у окна. Люди все еще суетились. Лачуга, на которую он бросил лампу, полыхала. Савиан выкрикнул в ночь:
— Это все, на что вы способны?
— К несчастью для вас, нет! — ответил голос Коски.
Что-то зашипело и вспыхнуло во тьме. Стало светло, как днем.
Грохот был похож на глас Бога, о котором в Священном Писании рассказывали, что он разрушил восставший Немай одним лишь шепотом. Джубаир отнял ладони от ушей, все еще слыша звон, и, прищурившись, глянул на форт сквозь дымовую завесу.
Строение подверглось ужасному разрушению. Стены усеивали дыры и проломы размером с палец, кулак и голову. Расколотые доски кое-где тлели, в углу три балки кое-как держались, сохраняя прежние очертания крыши, но вдруг заскрипели и обрушились неровной грудой. Обломки дранки застучали по земле.
— Внушительно, — сказал Брачио.
— Покоренная молния, — заметил Джубаир. Он внимательно оглядел латунную трубку, которая почти соскочила с лафета и теперь стояла наискось, пуская дым из почерневшего жерла. — Подобная мощь должна принадлежать лишь Богу.
Он почувствовал ладонь Коски на плече.
— И тем не менее Он дает нам ее, чтобы мы могли выполнить работу за Него. Возьми сколько надо людей и разыщи этих двоих старых ублюдков.
— Я хочу видеть Контуса живым! — вмешался Лорсен.
— Если получится. — Старик наклонился к уху Джубаира. — Но можно и мертвым.
Здоровяк кивнул. За долгие годы знакомства он осознал, что Бог иногда говорит устами человека. Никомо Коски. Малоожидаемый пророк. Кто-то мог бы сказать — вероломный, плюющий на законы пьянчуга, который ни разу в жизни не произнес слов молитвы. Но с самого первого мига, когда Джубаир увидел генерала в сражении и понял, что тот не ведает страха, он ощутил в нем божественную сердцевину. Несомненно, длань Божья пребывала над ним, как над пророком Кхалюлем, который прошел нагим сквозь дождь из стрел, оберегаемый одной лишь Верой, и не получил ни царапины, вынудив таким образом императора гурков сдержать обещание и преклонить колени перед Всевышним.
— Ты, ты и ты… — Он указал на своих подчиненных пальцем. — По моей команде врываетесь в дверь. А вы трое пойдете со мной.
Один из них, северянин, покачал головой с выпученными, как полные луны, глазами и прошептал:
— Это… он…
— Он?
Северянин попытался ответить, но не смог. Онемевший наемник поднял левую ладонь и поджал средний палец.
— Можешь оставаться, — фыркнул Джубаир. — Болван!
Он побежал, огибая форт. Из полутени в тень более глубокую. Какая разница, ведь свет Бога в его душе! Его люди с опаской вглядывались в строение и тяжело дышали. Они полагали, что мир — место сложное и полное опасностей. Джубаир жалел их. Мир прост. Опасно в нем лишь противиться воле Бога.
Обломки досок, мусор и пыль устилали снег позади дома. И несколько человек, убитых стрелами. Один негромко всхлипывал, привалившись к стене. Стрела торчала у него изо рта. Не обращая на него внимания, Джубаир тщательно изучил заднюю стену форта. Мансарда разбита, мебель — в щепки, кругом солома из разодранных тюфяков и никаких признаков жизни. Смахнув несколько тлеющих угольков, он подтянулся, забираясь наверх, и обнажил меч. Сталь сверкнула в ночи — бесстрашная, справедливая и благочестивая. Джубаир прошел вперед, поглядывая на чернеющий проем с лестницей. Оттуда доносилось размеренное — стук, стук, стук…
Выглянул в окно в передней стенке. Трое наемников толклись прямо под ним. Джубаир зашипел на них и первый толкнул дверь, распахнул ее и скрылся внутри. Тем, кто шел с ним, капитан указал на лестницу. Тут что-то попало ему под ногу. Рука. Он наклонился и раздвинул обломки досок.
— Контус здесь! — крикнул Джубаир.
— Живой? — донеслось дребезжащее блеяние Лорсена.
— Мертвый.
— Черт побери!
Джубаир поднял то, что осталось от бунтовщика, и, подтащив к обрушенной части стены, сбросил на снег. На теле выделялись синие татуировки, разорванные множеством ран, и кровь. Джубаир вспомнил притчу о гордеце. Божья кара настигает и большого, и малого. Все одинаково бессильны перед Всевышним, неумолимым и неотвратимым, и таким образом, случается то, что должно случиться во что бы то ни стало. Теперь остался лишь северянин. Страшный, но и его судьба уже предопределена Богом.
Крик разорвал ночь. Внизу раздался грохот, рев, стоны, звон металла, а потом странный прерывистый смех. И снова крик. Джубаир шагнул к лестнице. Стоны внизу стали ужасными, как у истязаемых в Аду грешников, рыдания стихали. Острие меча Джубаира указывало путь. Бесстрашное и справедливое… Не дано человеку постичь замысел Бога. Он может лишь принять свое место в нем.
Стиснув челюсти, капитан пошел по ступеням.
Внизу разверзлась тьма, похожая на Ад. Алые, багровые и желтые блики, проникая сквозь дыры в стене, сплетались в причудливые тени. Тьма, как в Аду, и Ад этот ужасно смердел смертью, казалось, что зловоние можно пощупать, как нечто осязаемое. Шагая с одной скрипучей ступеньки на другую, Джубаир наполовину затаил дыхание. Глаза постепенно привыкали к темноте.
Что откроется?
Кожаные занавеси, разделявшие помещение внутри, висели порванные, частично сброшенные, забрызганные чем-то черным, и шевелились, будто от ветра, хотя в комнате дуновения не ощущалось. На нижней ступеньке Джубаир зацепился за что-то сапогом. Глянул. Отрубленная рука. Нахмурившись, он проследил черную блестящую полосу — куча бесчеловечно изувеченной плоти громоздилась посреди форта, валялись вывернутые наружу внутренности, поблескивали извивы кишок.
Рядом стоял стол, а на нем — головы. Много голов. В проникающем снаружи свете они смотрели на Джубаира — кто с немым укором, кто с безумной ненавистью, кто с ужасающей безжизненностью.
— Боже… — прошептал он.
Именем Всевышнего Джубаир часто устраивал резню, но до сих пор не видел ничего подобного. Об этом не упоминалось ни в одном из Священных Писаний, кроме, разве что, запретной седьмой части семикнижия, запечатанной в алтаре Великого Храма в Шаффе, где описывались ужасы, принесенные Гластродом из Ада.
— Боже… — пробормотал он.
Неровный смех послышался по ту сторону занавесей, шкуры затряслись, зазвенели кольца, на которых они держались. Джубаир прыгнул вперед — уколол, рубанул, отмахнулся в темноте. Но попал только в провисшую шкуру, клинок запутался. Капитан поскользнулся на загустевшей крови, упал. Вскочил, повернулся. Снова повернулся. Казалось, смех окружал его со всех сторон.
— Бог?
Он едва мог произнести священное слово из-за странного чувства, зарождавшегося в кишках и распространявшегося вдоль хребта вверх и вниз, от чего под черепом закололи иголочки, а колени задрожали. Вдруг вспомнилось все самое страшное. Детские страхи, боязнь темноты. Как говорил Пророк — человек, познавший свой страх, привыкает жить с ним. Как может человек, не ведающий страха, встретиться с этим ужасным незнакомцем?
— Боже… — всхлипнул Джубаир, пятясь к лестнице и тыча мечом вокруг себя.
— Ушел… — донесся шепот. — Я за него.
— Черт побери! — снова возмутился Лорсен.
Пошла прахом его тщательно взлелеянная мечта — представить униженного Контуса перед Открытым Советом закованного в кандалы, сломленного, покрытого татуировками, среди которых можно было прочитать: «Дайте инквизитору Лорсену повышение, которого он так давно ждет!» Или смыта кровью… Предшествующие тринадцать лет службы в исправительном лагере в Англанде. Путешествие, жертвы и лишения. И несмотря на все его усилия, экспедиция обратилась в фарс, причем никаких сомнений, на чью голову свалится ответственность за невыполнение задания.
— Он был нужен мне живым! — В ярости Лорсен стукнул себя по ноге.
— Осмелюсь заметить, мне тоже. — Коска, прищурившись, вглядывался в облако дыма, окружавшее разбитый форт. — Не всегда судьба благоволит к нам.
— Легко вам говорить! — воскликнул Лорсен.
Этой ночью он потерял половину экзекуторов, причем лучшую половину, что усугубляло положение… Если его еще можно было усугубить. Он хмуро глянул на Вайла, который все еще возился с маской. Разве экзекутор имеет право выглядеть так жалко и безобидно? Этот человек просто источал сомнения. И этого достаточно, чтобы привить семена сомнения всем окружающим. Лорсен долгие годы боролся с сомнением, но добился своего — скрутил их в тугой узел и спрятал глубоко в душе, откуда они никак не могли выбраться, чтобы отравить его на пути к поставленной цели.
Дверь негромко заскрипела и медленно отворилась. Стрелки Димбика опасливо зашевелились, арбалеты нацелились на черный прямоугольник.
— Джубаир? — каркнул Коска. — Джубаир, ты убил его? Отвечай же, черт побери!
Что-то вылетело, подпрыгнуло разок с гулким звуком и покатилось по снегу, замерев у костра.
— Что это? — спросил Лорсен.
— Голова Джубаира, — ответил Коска с перекошенным ртом.
— Не всегда судьба благоволит к нам, — пробормотал Брачио.
Еще одна голова вылетела из проема и, описав дугу в воздухе, упала в костер. Третья приземлилась на крышу ближней хижины, скатилась и ударилась о землю. Четвертая упала посреди стрелков, один из которых отпрыгнул, выронил арбалет — щелкнула тетива, и болт вонзился в бочку, стоявшую неподалеку. Новые и новые головы вылетали из двери. Развевались волосы, багровели вывалившиеся языки. Головы кружились и плясали, пятная снег кровавыми брызгами.
Последняя высоко подпрыгнула, покатилась вокруг костра и замерла у ног Коски. Лорсен не считал себя человеком, которого можно напугать видом запекшейся крови, но даже он вынужденно признал, что ощутил тошноту от увиденной безмолвной и показной жестокости.
Но генерал, менее брезгливый, чем прочие, шагнул вперед и пинком отправил голову в костер.
— Сколько же человек убили эти два старых ублюдка? — спросил Старик, хотя возрастом он, несомненно, превосходил любого из них.
— Около двадцати, — ответил Брачио.
— Мы, мать его, выходим за пределы допустимого! — Коска сердито повернулся к Суорбреку, который отчаянно царапал карандашом в записной книжке: — Зачем, черт побери, вы это записываете?
Писатель вскинул голову. Пламя костра играло на линзах очков.
— Ну, это… весьма интересно.
— Вы находите?
— Он примчался на помощь другу! — Суорбрек взмахнул рукой в сторону разрушенного форта. — Невзирая на угрозу смерти…
— И добился, чтобы его убили. Разве человек, действующий, невзирая на угрозу смерти, не достоин называться скорее непроходимым идиотом, чем героем?
— Граница между ними бывает весьма расплывчата… — пробормотал Брачио.
— Я приехал за историей, способной разогреть кровь…
— И я тебя не заинтересовал! — заорал Коска. — Что же это такое! Даже мой проклятый биограф меня предает! Вне всяких сомнений, в книге, которую я оплачиваю, я окажусь главным злодеем, зато дела двух безумных убийц превознесут выше крыши! Что ты скажешь об этом, Темпл? Темпл! Где это гадский адвокат?! А ты что скажешь, Брачио?
Стириец смахнул слезу с больного глаза.
— Думаю, настала пора положить конец балладе о приключениях девятипалого северянина.
— Хоть один здравомыслящий! Установить новую трубу! Я хочу, чтобы этот форт сровняли с землей! Я хочу, чтобы этого дурака, лезущего не в свое дело, превратили в фарш. Вы слышите? И принесите мне новую бутылку. Я устал, меня мутит, мать вашу так! — Коска выбил из руки Суорбрека записную книжку. — Неужели, если я прошу чуть-чуть уважения, я прошу невозможного? — От пощечины биограф сел на снег, удивленно прижимая ладонь к лицу.
— А что это шумит? — спросил Лорсен, призывая к тишине поднятой рукой.
Из темноты донесся ужасающий топот, становясь все громче и громче. Инквизитор торопливо шагнул к ближайшей хижине.
— Чертовы черти! — воскликнул Димбик.
Из мрака с топотом выскочила лошадь с выпученными глазами. Мгновение спустя за ней последовали десятки других. Они мчались по склону в лагерь. Кипящий табун взрывал снег, мчался галопом, напоминая наводнение конских тел.
Люди побросали оружие и кинулись врассыпную, прячась по ближайшим укрытиям. Лорсен запутался в полах плаща и растянулся в снегу. Услышал крик и мельком увидел Даба Свита, который скакал позади табуна, дико хохоча и размахивая шляпой, когда огибал лагерь по дуге. Лошади протискивались между постройками. Мир превратился в Ад, состоящий из дробящих и молотящих копыт, крика ржания. Лорсен прижался к стене лачуги, до которой сумел доползти. Вцепился ногтями в грубо отесанные бревна.
От удара по голове он едва не упал под копыта, но продолжал цепляться, несмотря ни на что, цеплялся, хотя казалось, наступил конец света. Сама земля содрогалась под тяжестью взбешенных коней. Он задыхался, рычал, стискивал челюсти и сжимал веки до боли. Каменная крошка и осколки льда секли щеку.
Тишина наступила внезапно. Пульсирующая, звонкая тишина. Лорсен с трудом оторвался от бревенчатой стены и на нетвердых ногах сделал пару шагов по земле, взрытой копытами, моргая от дыма и оседающей пыли.
— Они напугали лошадей… — пробормотал он.
— Да что вы говорите, мать вашу так?! — орал Коска, который, пошатываясь, выбрался из ближнего дверного проема.
Лагерь сровняли с землей. Большинство палаток исчезло. И парусина, и содержимое — люди и припасы — были втоптаны в снег. Разрушенный форт продолжал дымиться. Две лачуги, полностью охваченные пламенем, догорали, разбрасывая кружащиеся в воздухе искры. Между постройками лежали люди. Мужчины и женщины в самой разной одежде. Раненые молили о помощи или ковыляли куда-то, испуганные и окровавленные. Кое-где, слабо подергиваясь, валялись покалеченные кони.
Лорсен потрогал голову, ощутив под пальцами липкую кровь. По лбу стекала струйка, щекоча бровь.
— Даб Свит, гребаный Даб Свит! — рычал Коска.
— Я же говорил, что старые истории о нем не врут, — прошептал Суорбрек, вытаскивая из грязи испачканную записную книжку.
— Может, следовало выплатить его долю? — задумчиво произнес Балагур.
— Если хочешь, отнеси ее прямо сейчас! — Коска ткнул пальцем. — Она в… фургоне… — Он поперхнулся и замолчал, не веря собственным глазам.
Укрепленный фургон, дар Наставника Пайка, фургон, в котором везли трубы и огненное зелье, фургон, в котором благополучно сложили все награбленные в городе Дракона богатства…
Фургон исчез. Рядом с фортом виднелась лишь пустая темнота.
— Где он? — Коска оттолкнул Суорбрека с дороги и побежал туда, где раньше стоял фургон.
На истоптанном копытами снегу отчетливо выделялись две глубокие колеи, которые вели со склона на имперскую дорогу.
— Брачио!!! — Голос генерала взлетел до немыслимых высот, превращаясь в безумный визг. — Найди сраных коней, и в погоню!
— Вы приказали собрать всех коней в одном загоне, — повернулся стириец. — Они все разбежались.
— Но какие-то, возможно, отбились от табуна! Найди полдюжины и догони этих ублюдков! Быстро! Быстро! Быстро! — Ногой он швырял в Брачио снег и едва не упал. — Во имя Ада, где Темпл?
Балагур, оторвавшись от изучения следов, удивленно приподнял бровь.
Коска сжал в кулаки дрожащие пальцы.
— Все, кто стоит на ногах, выдвигаются в погоню!
— Пешком? — Димбик переглянулся с Лорсеном. — До самого Криза?
— Соберем лошадей по дороге!
— А раненые?
— Тех, кто может идти, милости прошу. А если кто не может… Значит, доля остальных вырастет. Шевелись, проклятый болван!
— Слушаюсь, — проворчал Димбик, снимая и незаметно выбрасывая перевязь, изодранную до предела да к тому же измазанную навозом, когда капитан прятался от взбешенных коней.
— А северянин? — Балагур кивнул на форт.
— На хрен северянина, — прошипел Коска. — Облейте сруб маслом и зажгите. Они украли наше золото! Они украли мою мечту, ты понимаешь? — Он нахмурился и посмотрел на колею от фургона, на имперскую дорогу и на склон, укрытый мраком. — Я не снесу очередного разочарования.
Лорсен с трудом удержался, чтобы не повторить сентенцию капитан-генерала, что судьба не всегда бывает благосклонна. Вместо этого, пока наемники суетились, собираясь в путь, он последний раз осмотрел изуродованное до неузнаваемости тело Контуса, так и лежавшее у стены форта.
— Какая утрата, — прошептал он.
Утрата во всех смыслах. Но Лорсен в любых жизненных трудностях оставался трезвомыслящим человеком. Человеком, который не чурался испытания и тяжелого труда. Поэтому он скрутил разочарование в тугой узел и засунул его в глубину души, где уже хранил все сомнения, а все мысли направил на то, что теперь можно спасти.
— Ты заплатишь за это, Коска, — прошипел он в спину генерала. — Заплатишь.
Каждое крепление, каждая доска, каждая ось или стойка этого чудовищного фургона гремели, визжали и стучали, сливая голоса в безумной какофонии, столь оглушительной, что Темпл едва слышал свои вопли ужаса. Сиденье било его по заднице, заставляя подпрыгивать, словно кучу поганого тряпья, зубы клацали, угрожая высыпаться изо рта. Ветки выскакивали из темноты, цепляясь за стенки фургона, хлестали по лицу. Одна из них сорвала шляпу Шай. Теперь ее волосы развевались, окружая лицо с выпученными глазами. Она скалилась и орала самые чудовищные ругательства, понукая лошадей.
Темпл боялся даже представить себе тот безумный вес дерева, железа и, самое главное, золота, которые в настоящее время катились под гору. В любой миг фургон, подвергавшийся испытаниям за пределами разума любого мастера-плотника, мог развалиться на куски, вышвырнув их двоих. Но за свою жизнь Темпл успел привыкнуть к страху, поэтому сейчас сосредоточился на том, чтобы цепляться за эту грохочущую машину смерти. Руки разрывались болью от кончиков пальцев до подмышек. Кишки крутило в узел от выпивки и ужаса. Он не знал, что страшнее — держать глаза открытыми или закрытыми.
— Держись! — кричала ему Шай.
— А я что делаю, мать его!!!
Она всем телом навалилась на тормозной рычаг — сапоги в упор, а плечи на спинке сиденья. Жилы на шее вздулись от усилий. Колеса скрипели, как грешники в Аду, искры из-под тормозных колодок сыпались на дорогу, как фейерверк в день тезоименитства императора. Другой рукой Шай натягивала вожжи. Мир завалился набок и попытался перевернуться, когда два огромных колеса оторвались от земли.
Время остановилось. Темпл визжал. Шай визжала. Фургон визжал.
Деревья на обочине рванулись к ним, неотвратимые, словно смерть. Но тут колеса со стуком вернулись на дорогу. Темпл почти вылетел через ограждение под копыта коней, дробящих землю. Прикусив язык и задохнувшись собственным криком, отлетел на спинку сиденья.
Бросив тормоз, Шай двумя руками перехватила вожжи.
— Кажется, со скоростью мы перебрали! — проорала она в ухо Темпла.
Граница между ужасом и восторгом всегда призрачна, и Темпл внезапно преодолел ее. Он ударил воздух кулаком и взревел:
— Мать твою, Коска-а-а-а!!!
Он кричал так долго, насколько хватило дыхания.
— Полегчало? — спросила Шай.
— Я жив! Я свободен! Я богат!
Нет, Бог всегда был. Милый, доброжелательный и понимающий дедушка Бог смотрел вниз со снисходительной улыбкой. «В конце концов, тебе придется что-то решать, иначе ты не решишься никогда», — сказал Коска. Темпл задумался — не это ли имел в виду Старик? Невероятно… Темпл потянулся к Шай, полуобнял ее и прокричал в ухо:
— Мы это сделали!
— Ты уверен? — Она снова натянула вожжи.
— А разве мы не сделали?
— Легкую часть.
— Чего?
— Они же не простят, так ведь? — Кони набирали скорость, и Шай пришлось перекрикивать бьющий в лицо ветер. — Ни деньги! Ни оскорбление!
— Они будут гнаться… — пробормотал Темпл.
— Так и было задумано!
Темпл осторожно приподнялся и оглянулся, жалея, что перебрал с выпивкой. Только земля и снег, разлетающийся из-под гремящих колес. И деревья по обе стороны дороги.
— Но они же остались без лошадей, да? — Его уверенный голос в конце все-таки сорвался на всхлип.
— Свит задержал их, но погоню они все равно наладят! А эта хитро выдуманная штуковина не отличается большой скоростью!
Темпл снова оглянулся, теперь уже жалея, что не выпил больше. Граница между радостью и ужасом по-прежнему оставалась призрачной, и он с легкостью перешел ее обратно.
— Может, нам лучше бросить фургон?! Возьмем пару коней! Бросим золото! Хотя бы большую часть золота…
— Нам нужно выиграть время для Лэмба и Савиана, если помнишь.
— Ах да. Точно.
Принудить себя к отважному самопожертвованию требовало прежде всего самопожертвования. Обычно Темплу не удавалось этого достичь. Очередной толчок вызвал рвоту, которая обожгла его гортань. Темпл попытался удержать позыв, фыркнул, прыснул, ощутил, как выпивка из желудка пошла носом. Звезды ушли с неба, поменявшего цвет с густо-черного на серо-стальной. Близился рассвет.
— Уо-ох-ха!
Перед упряжкой возник новый поворот, и Шай потянула скрипучий тормоз. Темпл услышал, как драгоценный груз скользит внутри фургона и звенит, когда повозка накренилась на опасный угол, грозя опрокинуться и покатиться по склону.
Когда они с грохотом выпрямились, послышался громкий треск. Шай качнулась, дрыгнула ногой и с криком полетела с фургона. Темпл успел поймать ее за пояс, дернул на себя. Конец перекинутого через плечо Шай лука едва не выбил ему глаз, когда она, дергая вожжами, завалилась навзничь.
В руках она что-то держала. Тормозной рычаг. И он больше ничего не мог тормозить.
— Вот теперь нам конец!
— Что будем делать?
Она швырнула деревяшку через плечо на убегающую дорогу.
— Не останавливаться!
Фургон вылетел из леса на плоскогорье. Первые лучи рассветного солнца хлынули с востока, озаряя верхушки холмов, окрашивая грязно-серое небо синевой, а бегущие полосы облаков — розовым. Засверкал снежный наст, покрывавший равнину.
Шай усердно работала вожжами и костерила на чем свет стоит лошадей. Темпл даже пожалел их, пока не вспомнил, что и на него самого ругательства действовали лучше, чем похвалы. Головы животных опустились, гривы развевались по ветру, но фургон набрал больше скорости, колеса бешено вращались на ровной дороге. Заметенные снегом кусты неслись мимо. Ледяной воздух бил в лицо Темпла, кусал за щеки, холодил ноздри.
Он разглядел далеко впереди рассеявшийся по равнине табун. Кричащая Скала и Свит гнали большую часть лошадей в сторону Криза. Не драконье золото, конечно, но набить мошну можно. В этих краях народ всегда больше интересовался ценой коней, а не их происхождением.
— Есть кто сзади? — спросила Шай, не отрывая взгляд от дороги.
Темпл с трудом заставил себя разжать пальцы на поручне, приподняться и посмотреть на пройденный путь. Только зубчатая полоска деревьев и быстро растущая снеговая белизна между опушкой и фургоном.
— Никого! — закричал он и вдруг ощутил, что ошибается. — Нет… погоди! — Мелькнула движущаяся точка. Всадник. — О, Боже… — Уверенность в ошибке взвилась до небес. Еще точки. — О, Боже!
— Сколько?
— Три! Нет! Пять! Нет! Семь! — От погони их отделяло несколько сотен шагов, но расстояние быстро сокращалось. — О, Боже… — повторил Темпл, падая на сиденье. — Что теперь будем делать?
— А ничего. Приплыли!
— У меня было мерзкое чувство, что ты так и скажешь.
— Бери вожжи! — крикнула она и сунула их в пальцы Темпла.
— Зачем? — Он отдернул руки.
— Ты не умеешь править?
— Очень плохо.
— Я думала, ты все умеешь.
— Очень плохо.
— Давай остановимся, мать его, и я тебя поучу! Правь! — Шай выхватила из-за пояса нож и протянула ему оружие. — Или дерись!
Темпл сглотнул комок в горле. И взял вожжи.
— Буду править.
Да, Бог был. Жадный мелочный лгунишка, чья божественная задница трясется от смеха над потугами Темпла. И вряд ли в первый раз.
Шай размышляла — сколько лет из ее жизни ушло на сожаления о поспешных решениях. Неоправданно много, это точно. И похоже, сегодня она наступила на те же грабли.
Перевалившись через деревянное ограждение, она спрыгнула на пропитанную смолой крышу фургона, которая скакала у нее под ногами, как спина норовистого быка, пытающегося скинуть наездника. Добралась до задней стенки, схватила лук и, отбросив с лица волосы, прищурилась в сторону равнины.
— Вот дерьмо…
Семь всадников, как верно заметил Темпл, и они приближались. Все, что им надо — обогнать фургон и подстрелить одну-двух лошадей. Вот и все. Они были еще далековато, да и стрелять сейчас означало уподобиться лучнику, мчащемуся по стремнине на плоту. Шай неплохо управлялась с луком, но никогда не считала себя волшебницей. На глаза ей попался люк в крыше. Бросив лук, Шай на четвереньках подобралась к нему и, обнажив меч, попыталась сломать замок. Дужка не поддавалась — слишком толстая и крепкая. Но вокруг петель доски были просмолены неравномерно и древесина от сырости подгнила. Шай вонзила острие меча рядом с петлей, подковырнула, подкрутила, попыталась расшатать.
— Они все еще скачут? — донесся голос Темпла.
— Нет! — бросила она сквозь сжатые зубы. — Я всех перебила!
— Правда?
— Нет, мать твою, не правда!
Она упала на задницу, когда крепление петель вдруг сломалось и люк распахнулся. Отбросив погнутый меч, Шай соскользнула в темноту. Фургон налетел на что-то, подскочил, она сорвалась с лестницы и упала лицом вниз.
Свет пробивался через открытый люк и сквозь щели в ставнях, закрывавших узкие окна-бойницы. Защищенные с двух сторон мощными решетками, здесь стояли сундуки, корзины и вьюки, набитые золотом. Они сталкивались между собой, звякали и рассыпали сокровище. Золотые монеты и драгоценные камни, поблескивая и играя гранями, перекатывались по полу. Тут хватило бы богатства, чтобы выкупить не меньше пяти королей, и еще осталось бы на парочку дворцов в придачу. Два мешка оказались прямо у Шай под ногами и поскрипывали под сапогами. Она стояла, схватившись обеими руками за решетки, поскольку фургон раскачивался вправо-влево на стонущих рессорах, а потом потащила один из мешков к яркой полосе света между темными проходами. Адски тяжелый, но она в свое время перетаскала немало мешков, чтобы сдаться без боя. Шай частенько побеждали, но удовольствия от этого она не испытывала.
Ругаясь, она выдвинула задвижки. Пот заливал глаза. Покрепче схватившись за решетку, толчком ноги открыла дверь фургона, которая откинулась с порывом холодного ветра. Серое размазанное пятно колеса выбрасывало тучу снега, а по белой равнине неслись всадники, подобравшиеся еще ближе. Слишком близко.
Выхватив нож, Шай вспорола мешковину, сунула ладонь в зияющую пасть дыры и швырнула горсть монет через плечо. Потом еще. Потом принялась помогать себе второй рукой, рассеивая золото, словно зерна в землю. Подумала мельком — сколько испытаний пришлось вынести в шайке грабителей, надрываться на ферме, торговаться по мелочам с купцами за малую толику того, что сейчас она разбрасывала без всякого сожаления. Одну горсть она не удержалась и сунула в карман. Если уж суждено умереть, то почему не умереть богатой? После этого она выгребла содержимое мешка до дна, выбросила его и пошла за следующим.
Фургон подпрыгнул в колее. Шай взлетела в воздух, стукнувшись головой о низкий потолок, и потом растянулась на полу. Несколько мгновений она каталась в темноте, но потом сумела подняться и потащила к двери второй мешок, проклиная и фургон, и потолок, и разбитую кровоточащую голову. Упираясь в решетку, она вытолкнула мешок ногами. Он упал в снег и лопнул, рассыпая по снегу золотые монеты.
Кое-кто из всадников сдержал коней, один спрыгнул и, ползая на четвереньках, собирал деньги, быстро уменьшаясь. Но остальные продолжили погоню, настроенные более решительно, чем предполагала Шай. Человек предполагает… Она уже могла разглядеть лицо ближайшего наемника, низко наклонившегося над конской гривой. Оставив дверь болтаться, она вскарабкалась по лестнице и выбралась на крышу.
— Они еще гонятся? — крикнул Темпл.
— Да!
— Что будешь делать?
— Да хотелось бы, мать его, полежать отдохнуть, пока они до нас не добрались!
Фургон с грохотом вылетел на неровную землю. Здесь равнину изрезали мелкие ручьи, усеивали валуны и кривобокие скалы-столбы. Дорога спустилась в небольшую долину, крутые склоны мчались мимо. Колеса тарахтели сильнее, чем когда-либо раньше. Шай смахнула запястьем кровь со лба и пробралась к задней части ограждения, подняла лук, приготовила стрелу и присела на корточки, успокаивая дыхание.
Лучше совершить поступок, чем жить, боясь его. Лучше.
Она выжидала. Ближайший всадник подобрался уже на пять шагов к раскачивающейся двери. Он видел Шай. Светловолосый, с широким подбородком и круглыми глазами. Щеки наемника раскраснелись от встречного ветра. Кажется, она видела его в Биконе пишущим письмо. Он плакал, когда писал. Шай всадила стрелу в грудь его коня. Животное вскинуло голову, зацепилось ногой за ногу и покатилось кувырком. Конь, всадник, сбруя смешались в одну кучу. Остальные расступились, объезжая упавшего. Шай отскочила и присела, вытаскивая вторую стрелу. Темпл что-то бормотал.
— Ты молишься?
— Нет!
— Тогда лучше начинай!
Она вскочила. Стрела, вонзившаяся в ограждение прямо перед ней, задрожала. Темнокожий наемник, четко обрисовываясь на фоне светлеющего неба, поднялся на стременах с небрежностью истинного мастера и вновь натягивал лук. Молотящие землю копыта коня слились в одно пятно.
— Вот дерьмо!
Шай присела. Стрела просвистела у нее над головой и стукнулась об ограждение сзади. Мгновение спустя — вторая. Теперь она слышала, как перекрикиваются у фургона приблизившиеся всадники. Подняла голову и осмотрелась. Стрела тут же пробила доску и показала блестящий наконечник не далее чем в ладони от ее щеки. Да, она знавала некоторых духолюдов, великолепно стреляющих с седла, но с таким мастером столкнулась впервые. Дьявольская несправедливость… Но в настоящем бою, до смерти, справедливость редко ведет к победе.
Шай вздохнула, наложила стрелу на тетиву и подняла лук над ограждением. Тут же мелькнула стрела, проскочив между кибитью и тетивой. Да, она никогда не достигнет такого мастерства в стрельбе из лука, но ей-то и не надо. Лошадь — довольно крупная мишень.
Стрела Шай вонзилась скачущему коню между ребер. Тот споткнулся, упал. Всадник с криком вылетел из седла. Лук, вырвавшийся из руки, перевернулся несколько раз в воздухе и упал на противоположную обочину.
— Ха! — выкрикнула Шай и обернулась как раз вовремя, чтобы заметить человека, который перевалился через ограждение за ее спиной.
Кантик с прищуренными глазами и блестящим оскалом в черной бороде. В каждой руке по кривому кинжалу. Должно быть, цепляясь ими, он и сумел забраться по стеке. При других обстоятельствах Шай, вполне возможно, восхитилась бы его мастерством. Но угроза смерти как-то не располагала к восторгам.
Она швырнула в противника лук, но он прикрылся локтем, а другой рукой ударил наотмашь. Шай отскочила, и клинок вонзился в ограждение. Она перехватила его запястье и, ударив по ребрам, проскользнула мимо. Фургон подпрыгнул, и Шай повалилась на бок. Кантик изо всех сил дергал кинжал, но тот прочно засел в деревяшке. Тогда он высвободил кисть из темляка. К тому времени Шай поднялась и успела вытащить свой нож, рисуя острием круги в воздухе. Они следили друг за другом, пригнувшись и широко расставив ноги — иначе на крыше мчащегося фургона было не устоять. Тряска угрожала сбросить их, а напором ветра просто сдувало.
— Гребаное место для драки на ножах… — пробормотала она.
Фургон качнулся, и кантик отвел взгляд от Шай. Достаточно надолго, чтобы она кинулась вперед, замахнувшись и полоснув ножом наотмашь, потом, присев, широким движением по ногам, а когда собралась нанести решающий удар, повозку опять тряхнуло, и Шай упала на ограждение.
Когда Шай повернулась, кантик накинулся, с ревом полосуя ветер кинжалом. От первого удара ей удалось откатиться, от второго — отпрыгнуть. Крыша фургона предательски тряслась под сапогами, словно песок-зыбун. Глаза не отрывались от размытого стального пятна. Третий удар Шай приняла на свой клинок. Сталь заскрежетала по стали. Кривой кинжал соскользнул и, вспоров рукав, разрезал ее предплечье.
Они снова стояли лицом к лицу и тяжело дышали. Оба слегка оцарапанные, но в целом никто не достиг преимущества. Рука Шай ныла от боли, но, пошевелив пальцами, она убедилась, что рана несерьезная. Делая обманные движения, она попыталась хоть на миг отвлечь кантика, но тот следил внимательно, размахивая при этом кинжалом так, будто чистил рыбу. А по обе стороны летела изрытая препятствиями долина.
Очередной толчок, Шай не смогла устоять на ногах и с криком упала. Кантик ударил сверху вниз и отскочил, так что ответный взмах ножа только слегка зацепил щеку. Опять фургон подпрыгнул, и они повалились друг на друга. Кантик вцепился свободной рукой в запястье Шай, попытался ткнуть ее кинжалом, но клинок запутался в ее плаще. Она сжала его предплечье. Так получилось, хочешь, мать его, или не хочешь, но они держались друг за друга, шатаясь на взбрыкивающей крыше и пачкая друг друга кровью.
Шай пнула противника под колено, вынуждая отступить, но кантик все же был сильнее, притиснул ее к ограждению и, навалившись сверху, начал выталкивать наружу. Проворачивая руку, ему удалось вырваться из хватки Шай. Оба рычали. Деревяшка давила Шай в поясницу. Колеса стучали о землю не так далеко от головы. Кусочки щебня жалили щеку. Оскаленная рожа наемника приближалась и приближалась…
Она дернулась, ударив зубами по носу противника. Еще, еще и еще… Рот наполнила соленая кровь. Кантик вырывался и рычал. Внезапно хватка ослабла, и Шай вывалилась за ограждение. Зацепилась одной рукой, ударившись плашмя о борт фургона. Воздух вылетел из легких. Нож чиркнул по земле, но каким-то чудом остался в судорожно сжатых пальцах. Связки левой руки напряглись, угрожая лопнуть.
Внизу стремительно неслась дорога. Шай извивалась, дрыгала ногами, шипела сквозь крепко стиснутые зубы и пыталась зацепиться второй рукой. С первой попытки ладонь соскользнула. Шай качнулась, колесо ударило ее по ноге, едва не сбросив. Со второй попытки ей удалось впиться в деревяшку кончиками пальцев. Со стонами и всхлипываниям, она подтянулась, прилагая неимоверные усилия. Но Шай знала — она еще не побеждена, она должна бороться. Рычала, но тянулась.
Наемник никуда не делся. Но его шею сжимала рука, а из-за плеча выглядывало лицо Темпла. Оба рычали, оскалив зубы. Шай наполовину упала, наполовину сделала выпад, сжав запястье кантика двумя руками. Вывернула ему кисть. Оба дрожали от напряжения. Кровь текла с лица наемника, а глаза не отрывались от острия кинжала, которое разворачивалось к нему. Он что-то кричал, отчаянно мотая головой, но Шай все равно не понимала его речь. Когда кинжал прошел сквозь рубаху и вонзился в грудь, кантик захрипел. Клинок вошел под грудину. Наемник открыл рот. Оттуда хлынула кровь. Он упал на просмоленные доски, а Шай повалилась на него.
Внезапно она поняла, что держит что-то в зубах. Кончик носа кантика. Выплюнув его, она повернулась к Темплу.
— Кто правит?
В этот миг фургон подпрыгнул, опрокинулся, и Шай полетела.
Темпл застонал, переворачиваясь на спину. Вверху небо, руки раскинуты в разные стороны, снег приятно холодит голую шею.
— О-о-ох…
Он сел, содрогаясь от боли в самых разных местах, и ошарашенно огляделся.
Неглубокое ущелье — склоны из полосатого сланца, земляных осыпей и снежных заплаток. Дорога проходила точно посередине его дна, а по обе стороны от нее громоздились валуны с редкими колючими кустами. Фургон лежал на боку в дюжине шагов от Темпла. Одна дверь сорвана с петель, вторая — нараспашку. Одно из колес слетело, второе продолжало неторопливо вращаться. Дышло переломилось, кони скакали, уходя все дальше и дальше, обрадованные, вне всяких сомнений, внезапным освобождением.
Лучи восходящего солнца уже добрались до дна ущелья, заставляя сверкать широкую полосу золота, высыпавшегося из разбитого фургона. Она протянулась шагов на тридцать. Шай сидела, окруженная несметным богатством.
Темпл побежал, споткнулся, упал, набрав полный рот снега. Выплюнул махонькую золотую монету и начал подниматься. Шай тоже попыталась встать, но зацепилась одеждой за колючий куст и снова села, когда он поравнялся с нею.
— Моей ноге звездец, — прошипела Шай сквозь сжатые зубы. Лицо ее усеивали пятна крови, волосы спутались.
— Ты что, не сможешь идти?
— Вот именно. Значит, и мне звездец.
Он подхватил ее под мышки, помогая встать и утвердиться на одной здоровой ноге с помощью его двух трясущихся.
— Что думаешь делать?
— Может, прирезать тебя и спрятаться в твоем теле?
— Я бы не догадался предложить…
Темпл оглядел крутые склоны ущелья в поисках пути отступления и заковылял к самому многообещающему, а Шай прыгала рядом с ним на одной ноге. Оба хрипели от боли и усилий. Со стороны это могло выглядеть смешным, если бы не осознание того, что где-то неподалеку его бывшие соратники по Роте. Потому-то веселье улетучилось.
— Прости, что я втравила тебя в это, — сказала Шай.
— Я сам себя в это втравил. И очень давно. — Темпл схватился за торчащий побег, но тот предательски выскочил вместе с корнем, обдав их землей, большая часть которой угодила стряпчему в рот.
— Брось меня и беги, — потребовала Шай.
— Заманчиво… — Он снова огляделся. — Но я один раз попробовал, и ни к чему хорошему это не привело. — Подергал какие-то корни. Посыпался гравий. Склон оказался столь же ненадежным, каким был сам Темпл все эти годы. — А я пытаюсь не наступать дважды на одни и те же грабли…
— Получается? — проворчала она.
— Ну, хотелось бы чего-то получше… — Кромка обрыва манила всего в нескольких футах над головой, но с таким же успехом она могла быть в нескольких милях…
— Эй, Темпл! Эй!
На дороге между отпечатками колес фургона появился одинокий всадник. Конь вышагивал неторопливо, будто на прогулке. Большинство наемников исхудали с того времени, как они покинули Старикленд, но только не Брачио. Он остановился неподалеку, оперся на переднюю луку и заговорил по-стирийски.
— Отличная погоня. Не думал, что в тебе это есть.
— Капитан Брачио! Какая счастливая встреча!
Темпл шагнул так, чтобы оказаться между наемником и Шай. Для этого потребовалось напрячь все остатки смелости, и он почти застеснялся своего поступка. Почувствовал, как она сжала его ладонь липкими от крови пальцами, и ощутил прилив благодарности, даже если Шай просто пыталась сохранить равновесие.
Немного земли осыпалось по склону. Оглянувшись, Темпл увидел прямо над головой еще одного наемника со взведенным арбалетом. Он понял, что его колени превращаются в кисель. Видит Бог, он очень жалел, что не уродился храбрецом. Ну, хотя бы для этих мгновений, последних.
Брачио лениво протянул, подтолкнув коня вперед:
— А я говорил Старику, что тебе нельзя доверять, но он всегда был чуть-чуть сдвинутым, когда дело касалось тебя.
— Ну, хорошего стряпчего найти не так-то легко. — Отчаянно пытаясь сохранить твердость голоса, Темпл озирался в поисках хоть каких-то путей для спасения, но они не спешили попадаться на глаза. — Отвези нас к Коске, может, мне удастся убедить его…
— Не в этот раз. — Брачио потянул из ножен меч — тяжелую стальную полосу — и пальцы Шай сжались крепче. Возможно, она и не понимала незнакомую речь, но обнаженный клинок говорит лучше всяких слов. — Коска уже в пути, и к его прибытию я должен все уладить. А это значит, ты должен умереть, если кто еще не догадался.
— Я сообразил, — прохрипел Темпл. — Когда ты вынул меч. Но за объяснение спасибо.
— Эта та малость, которую я могу для тебя сделать. Ты мне нравишься, Темпл. И всегда нравился. Ты легко втираешься в доверие.
— И все равно ты хочешь меня убить?
— Ты так говоришь, будто у меня есть выбор.
— Я виноват. Как обычно. Но… — Темпл облизал пересохшие губы и поднял руку, свободную от хватки Шай. Глянул в усталые глаза Брачио, призывая на помощь всю свою искренность. — Позволь девушке уйти. Это ты можешь сделать?
Брачио, нахмурившись, окинул взглядом Шай, которая тихонько сидела на щебенистой осыпи.
— Мне бы хотелось. Поверишь ты или нет, но я не получаю удовольствие, убивая женщин.
— Верю. Ты же не хочешь, чтобы однажды кто-то поступил так же с твоими дочерьми. — Капитан неуютно повел плечами, ножи на его поясе зашевелились, и Темпл решил разрабатывать обнаруженную слабину. Он опустился на колени в снег и вознес безмолвную молитву. Не за себя, за Шай. Она заслуживала того, чтобы спастись. — Это все я придумал. Я ее подбил. Ты же знаешь, я умею одурачивать людей, а она доверчива, как дитя. Отпусти ее. И на душе у тебя станет легче. Отпусти ее. Я прошу тебя.
— На самом деле, весьма трогательно. — Брачио поднял брови. — Я был уверен, что ты станешь перекладывать всю вину на нее.
— Я вообще расчувствовался, — согласился человек с арбалетом.
— Мы никакие не чудовища. — Брачио смахнул слезинку с больного глаза, но второй оставался сухим, как ни в чем не бывало. — Но она попыталась нас ограбить, не важно, кто первый это предложил. Вдобавок неприятности, причиненные ее отцом. Нет, Коска не одобрил бы. И вряд ли ты сможешь оплатить мне издержки, так ведь?
— Нет, — промямлил Темпл. — Я не думал… — Он отчаянно нуждался подобрать хоть какие-то слова, чтобы, по крайней мере, отсрочить неизбежное. Выгадать хотя бы несколько мгновений. Еще один вдох. Поразительно! Раньше он не понимал, какое это счастье. — А поможет, если я скажу, что напился?
— Все мы крепко поддали, — покачал головой Брачио.
— Дерьмовое детство?
— Мамаша запирала меня в шкафу.
— Дерьмовая взрослая жизнь?
— А кому сейчас легко? — Лошадь под Брачио шагнула вперед, и он навис над Темплом, пряча его в своей тени. — Ты бы поднялся, а? Тогда я смогу быстрее закончить. — Он поднял меч. — Не хочу добивать тебя несколько раз.
Темпл оглянулся на окровавленную и притихшую Шай.
— Что он говорит?
Законник устало пожал плечами. Она устало кивнула. Похоже, что даже она обессилела и прекратила борьбу. Поднимаясь, Темпл посмотрел в небо. Обыкновенное, серое небо. Если Бог есть, то он — жадный ростовщик. Бесчувственный скряга, записывающий все долги в небесную книгу. Все берут у него взаймы, и для каждого приходит срок платить долги.
— Ничего личного.
— Тяжело не воспринимать это как личное.
Темпл закрыл глаза. Сквозь веки солнечный свет казался красноватым.
— Наверное.
Послышался шум. Темпл вздрогнул. Он всегда мечтал смотреть в лицо опасности с тем же достоинством, что и Кадия. Но достоинство требует определенных навыков, которыми Темпл не обладал. Он не мог выдавить из себя раба. Подумал — а больно ли, когда тебе отрубают голову? Успеешь ты что-то почувствовать? Раздалось два щелчка. Он съежился еще больше. Как можно ничего не чувствовать? Конь Брачио фыркнул, стукнул копытом о камень. С металлическим звоном упал меч.
Темпл с усилием открыл один глаз. Брачио удивленно смотрел на него. Одна стрела торчала у стирийца в шее и еще две — в груди. Из открытого рта хлынула кровь на рубаху, а потом капитан медленно свалился с седла, упав ничком к ногам Темпла. Одна нога застряла в стремени.
Оглянувшись, Темпл увидел, что человек с арбалетом исчез. Его конь с пустым седлом смирно стоял на обрыве.
— Ничего себе! — прохрипела Шай.
К ним приближалась лошадь. На ней верхом, опустив пальцы на переднюю луку, сидела Корлин. Ветер развевал волосы вокруг ее сурового костистого лица.
— Надеюсь, ты рада?
— Ты слегка припозднилась, — вцепившись в руку Темпла, Шай поднялась на ноги. — Но, я полагаю, мы простим тебе задержку.
На обрывах над склонами долины появились еще лошади, а на них — всадники. Около трех дюжин, хорошо вооруженные, некоторые в доспехах. Мужчины и женщины, юнцы и люди в возрасте. Кое-кого из них Темпл видел в Кризе и теперь узнал. Остальные — незнакомцы. Трое или четверо держали наготове луки. Стрелы не смотрели прямо на Темпла, но они и не смотрели совсем в другую сторону. Многие закатали рукава, и предплечья покрывали татуировки. «Смерть Союзу. Смерть королю. Вставайте!»
— Мятежники, — прошептал Темпл.
— Ты — мастер утверждать очевидное, — Корлин спешилась, вытолкнула ступню Брачио из стремени, потом ногой перевернула тело. Раскормленное лицо капитана, измазанное в грязи, смотрело в небо. — Как твоя рука?
Шай зубами оттянула рукав, показывая длинный, все еще кровоточащий порез. При виде ее раны колени Темпла сразу ослабли. Или еще сильнее ослабли… Удивительно, что он вообще так долго держался.
— Немного болит, — сказала Шай.
Корлин достала из кармана свернутый бинт.
— Такое чувство, что один раз мы это уже переживали. — Она уставилась синими-синими глазами на Темпла, когда принялась обматывать руку Шай. Казалось, эта женщина никогда не мигает, что могло бы лишить стряпчего силы воли, если бы у него оставалась хоть кроха. — А где мой дядя?
— В Биконе, — прохрипел Темпл, а в это время мятежники спешились и начали сводить коней на дно ущелья по крутым склонам, вызывая оползни.
— Он жив?
— Откуда нам знать? — ответила Шай. — Инквизиция опознала в нем Контуса.
— Да ну? — Корлин взяла безвольную ладонь Темпла и свела его пальцы вокруг запястья Шай. — Придержи-ка…
А сама взялась расстегивать одну за другой пуговицы на куртке.
— Лэмб вернулся за ним, но у них начались неприятности определенного рода. Тогда-то мы и забрались в фургон. А Свит напугал лошадей, чтобы дать им немного… времени.
Корлин наконец-то избавилась от куртки и набросила ее на спину коня. Ее жилистые руки покрывали синие письмена — призывы от запястий до плеч.
— Контус — это я, — сказала она, снимая с пояса нож.
Наступила тишина.
— О как! — сказал Темпл.
— А-а-а! — протянула Шай.
Корлин — или Контус? — быстрым движением обрезала лишний бинт и закрепила повязку булавкой. Прищурившись, оглядела разбитый фургон, застывший посреди золотого потока на снегу.
— Похоже, вы сорвали куш.
— Есть немножко, — прокашлялся Темпл. — Последнее время жалованье законников выросло.
— Нам бы пару лошадей, — Шай пошевелила перевязанным предплечьем, разрабатывая пальцы. — Никомо Коска висит на хвосте.
— Вы никак не можете избавиться от неприятностей, да? — Корлин похлопала по шее коня Брачио. — Можете забрать этих двух коней. Но нужно заплатить.
— Не думаю, что ты станешь торговаться…
— С вами? Я тоже так не думаю. Позвольте поблагодарить за щедрый взнос на дело освобождения Старикленда.
Она кивнула соратникам, и они поспешно кинулись к сокровищам, открывая на ходу мешки и седельные сумки. Один из них, крепкий парень, едва не свалил Темпла, зацепив плечом. Кое-кто упал на четвереньки, загребая золото, рассыпавшееся при крушении фургона. Другие кинулись внутрь, разбивая замки и вскрывая сундуки, чтобы украсть достояние драконьего народа в третий раз за истекшую неделю.
Еще несколько мгновений назад Темпл ощущал себя богатым сверх всяческих, самых жадных, ожиданий. Но поскольку совсем недавно он готовился расстаться с головой, то жаловаться на результат было бы вопиющей неблагодарностью.
— Благородное дело, — прошептал он. — Пусть это в самом деле вам поможет.
Мэр стояла в привычной позе на балконе — руки на отполированных перилах — и наблюдала за работниками Карнсбика, которые копошились на его новой мануфактуре. Огромная конструкция уже возвышалась над старинным амфитеатром, закрывая паутиной строительных лесов место, где раньше стоял Белый Дом Папаши Кольцо. Это во всех смыслах отвратительное здание долгие годы приводило в движение всю ее ненависть, все коварство, всю ярость. Но теперь она скучала по нему.
Не говоря уже о должности мэра, она стала королевой Дальней Страны, когда Папаша Кольцо перестал качаться в петле, но теперь триумфальный венец высох и увял. Половина местного люда сбежали из-за пожаров и убийств. Потом поползли слухи, что запасы золота истощаются. Кто-то принес весть о новом месторождении на юге, неподалеку от селения Надежда, и люди потекли из Криза сотнями. Потеряв постоянного противника, Мэр уволила большинство своих головорезов. Озлобленные, они развлекались поджогами, перед тем как покинуть город, и обратили в пепел уцелевшие ранее здания. Но даже сейчас часть домов пустовала и арендной платы не приносила. Отряды старателей оставались в холмах и не приносили в город золотой песок, лишая заведения дохода. Игорные залы и дома терпимости стояли заколоченные досками. Лишь тоненькая струйка клиентов приносила доход в Игорный Храм, где раньше Мэр так делала деньги, словно управляла монетным двором.
Криз был ее единовластной вотчиной и теперь не стоил и гроша.
Иногда Мэр ощущала, что всю жизнь трудилась с потом и кровью лишь для того, чтобы наблюдать, как рушится все, построенное ею. Из-за глупой гордости, из-за чужой мстительности, из-за прихотливых изгибов судьбы — слепой убийцы. Бежать от одного краха к другому. Потерять, в конце концов, даже собственное имя. По привычке она продолжала держать упакованный мешок с вещами на случай бегства. Мэр осушила бокал и налила еще.
Вот что такое отвага. Принимать свои разочарования и свои потери, признавать вину и не отказываться от позора, оставлять в прошлом все раны — нанесенные и полученные. Начинать с начала. Посылать подальше прошлое и встречать будущее с высоко поднятой головой. Времена меняются. Те, кто это успевает заметить, подстраиваются, чтобы исправить жизнь к лучшему. Потому-то она заключила сделку с Карнсбиком и вновь разделила свою маленькую, с трудом отвоеванную империю, не произнеся ни одного слова против.
К этому времени его небольшой заводик, который тогда казался дьявольски огромным, переделанный из опустевшего борделя, изрыгал черный дым из двух жестяных труб и трех кирпичных, закоптив всю долину и изгнав немало шлюх, продолжавших трудиться, несмотря на катастрофическое падение спроса, с балконов под защиту стен.
На глазок дымоходы новой мануфактуры казались вдвое больше. Самое большое здание в пределах ста миль вокруг. Мэр даже не знала, что там производят, за исключением того, что дело было связано с углем. В холмах таилось не так много золота, зато черное сырье они поставляли в потрясающем количестве. Когда близость мануфактур стала суровой реальностью, Мэр задумалась: а не проще и уютнее ли жилось ей с Папашей Кольцо через дорогу? Его она, по крайней мере, понимала. Но Кольцо ушел, и с ним ушел целый мир, с которым она боролась. Улетучился, как дым с легким ветром. Карнсбик привозил людей, чтобы строить, добывать уголь, топить его печи. Рабочие — более спокойные и трезвые, чем те люди, к которым привыкли в Кризе, но они тоже нуждались в развлечениях.
— Времена меняются, да? — Она подняла стакан, салютуя незримому собутыльнику.
Возможно, Папаше Кольцо. Или себе, той, у которой еще было имя. Преломленная в стакане, мелькнула какая-то картинка. Мэр присмотрелась внимательнее. По главной улице ехали два всадника. Ехали медленно и устало. Один из них баюкал перевязанную руку. Та самая девчонка. Шай Соут. А с ней и Темпл, законник.
Мэр нахмурилась. На протяжении двадцати лет спасаясь от бедствий, она могла почуять опасность на расстоянии в тысячу шагов. И теперь в носу прямо-таки свербело, когда всадники спешились и поставили лошадей у коновязи рядом с парадным крыльцом. Темпл поскользнулся, упал, поднялся и помог слезть Шай, которая сильно хромала.
Мэр осушила стакан и всосала выпивку с зубов. Быстро миновав покои, застегивая доверху платье, глянула по пути на чуланчик, где держала сумку с вещами — не придется ли сегодня за ней лезть?
Некоторые люди создают трудности вокруг себя. Например, Никомо Коска. Или Лэмб. Но есть люди, которые, не будучи агрессивными сами по себе, тянут беды за собой, стоит им только открыть вашу дверь. Она подозревала, что Темпл относился как раз к таким. Когда она, спустившись стремглав по лестнице и заняв место за стойкой в тоскливо-пустынном зале, посмотрела на него, то окончательно укрепилась в этом предположении. Его одежда, порванная и окровавленная, заскорузла от грязи, грудь тяжело вздымалась, а на лице застыло безумное выражение.
— Выглядишь так, будто мчался сломя голову, — сказала она.
— Верное предположение, — согласился он, без каких бы то ни было угрызений совести.
— А по дороге нарвался на неприятности.
— Тоже не стану возражать. Можно попросить чего-нибудь — промочить горло?
— А ты платежеспособен?
— Нет.
— У нас не благотворительное общество. Что ты здесь делаешь?
Он задумался на какое-то время, а потом натянул на лицо маску предельной искренности, словно фокусник на площади, отчего Мэр сразу насторожилась.
— Мне просто некуда больше идти.
— А ты уверен, что искал выход со всем тщанием? — прищурилась она. — Где Коска?
— Забавно, что ты спросила, — сглотнул он.
— А мне не смешно.
— Мне тоже.
— Значит, это не забавно?
— Нет. — Серьезность слетела с него, и проглянул незамутненный страх. — Думаю, в нескольких часах езды за нашими спинами.
— Он едет сюда?
— Полагаю, да.
— Со всеми своими наемниками?
— С теми, кто уцелел.
— И сколько таких?
— Кто-то погиб в горах, кто-то сбежал…
— Сколько?
— По моим подсчетам не меньше сотни.
— А инквизитор? — Ногти Мэра впились в ладони, когда она сжала кулаки.
— Пока что с ними, насколько мне известно.
— Чего они хотят?
— Инквизитор хочет примучить всех идти в светлое будущее.
— А Коска?
— Коска хочет вернуть древнее сокровище, которое украл у Народа Дракона, а потом… — Темпл растерянно сунул пальцы за потрепанный воротник. — А потом я украл его у Коски.
— И где же это дважды украденное сокровище?
— Опять украдено, — скривился Темпл. — Женщина по имени Корлин отняла его у меня. Оказалось, что она и предводитель мятежников Контус — один и тот же человек. Сегодня день неожиданностей, — закончил он невпопад.
— Да… похоже… на то… — прошептала Мэр. — И где теперь Корлин?
— Ветер унес, — Темпл растерянно, как он обычно любил, пожал плечами.
На Мэра его ужимки не произвели должного впечатления.
— У меня недостаточно людей, чтобы сопротивляться. У меня нет древнего золота, чтобы откупиться от гребаного Никомо Коски, и уж совершенно точно я не могу предложить светлое будущее для гребаного инквизитора Лорсена! Есть надежда, что, заполучив твою голову, они успокоятся?
— Боюсь, что нет. — Темпл дернул кадыком.
— Я тоже так полагаю. Но поскольку лучшего предложения у меня все равно нет, думаю, я начну с этого.
— Так получилось… — Темпл облизал губы. — Что у меня есть предложение…
Схватив его за грудки, Мэр притянула стряпчего к себе.
— Оно и в самом деле хорошее? Я хочу сказать, лучше, чем другие, которые у меня есть?
— Я глубоко сомневаюсь, но обстоятельства таковы, каковы они есть… У тебя есть тот договор, что мы готовили?
— Как я устал… — проговорил капрал Брайт, разглядывая удручающие лачуги Криза.
— Да, — проворчал в ответ Старина Ког. Он отчаянно боролся с падающими веками, которые отяжелели от попойки минувшей ночью, побоища, бегства коней, долгого пешего перехода и изнурительной поездки верхом.
— Я грязный, — продолжал Брайт.
— Да. — Копоть от пожарищ, беготня по кустам за лошадьми, грязь из-под копыт передних всадников.
— Я ранен, — закончил Брайт.
— Несомненно.
Опять же, пьянка, скачка, локоть Кога все еще болел после падения с коня, а кроме того, досаждала старая рана в заднице. Разве можно помыслить, что стрела в заднице способна превратить в Ад ваше существование? Нужен доспех для задницы. Это могло бы стать ключом к процветанию всех наемников.
— Эта кампания оказалась полна испытаний, — сказал Ког.
— Если это слово справедливо применять к путешествию, растянувшемуся на полгода, беспробудному пьянству, грабежам и убийствам.
— А какое можно применить?
— Верно, — согласился Брайт, поразмыслив. — Хотя бывало и хуже, верно? Ты же с Коской уже много лет.
— На севере было холоднее. В Кадире — больше пыли. Последняя заваруха в Стирии показалась мне более кровавой. Чуть не дошло до бунта в Роте. — Он передвинул ручные кандалы на поясе. — Мы просто заморились заковывать в цепи и вешать за каждое нарушение. Но если рассматривать все вместе, то нет. Хуже я не видел. — Ког втянул сопли из носоглотки, глубокомысленно покатал их во рту, приходя в соответствующее расположение духа, и метким плевком угодил прямо в открытое окно лачуги.
— Никогда не видел, чтобы человек плевался так мастерски, как ты, — похвалил его Брайт.
— Все дело в непрестанных упражнениях, — важно заметил Ког. — Как и в других делах.
— Шевелитесь! — проревел Коска через плечо из головы колонны.
Если можно назвать колонной цепочку из восемнадцати всадников. И это им еще повезло. Оставшаяся часть Роты упрямо маршировала по равнине пешком. Само собой, те, кто выжил.
Мысли Брайта, по всей видимости, двигались в том же направлении.
— За последние несколько недель мы потеряли слишком много отличных парней.
— Отличных от кого?
— Ты понимаешь о чем. И Брачио больше нет — не могу поверить!
— Да, это потеря.
— И Джубаира!
— А вот тут я вряд ли пожалею, что голова черномазого ублюдка соскочила с его шеи.
— Он был странным, признаю, но неплохим союзником, если приходилось туго.
— Лучше избегать мест, где бывает туго.
Брайт покосился на него, а потом придержал коня, пропуская остальных наемников вперед.
— Тут я более чем согласен. Хочу вернуться домой — это я тебе говорю.
— Где дом таких парней, как мы?
— Я готов пойти куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Ког глянул на удивительную смесь строительных лесов и развалин, в которую превратился Криз. Он-то и раньше не мог осчастливить воспитанного человека, а сейчас и того хуже — сплошное скопление пепелищ и брошенных хижин. Оставшиеся люди выглядели так, словно не придумали, как бежать, или зашли слишком далеко, чтобы пытаться. Оборванец, достигший самых вершин оборванности, бежал за ними с протянутой рукой, пока не полетел плашмя на землю. На другой стороне улицы хохотала беззубая старуха. Хохотала и хохотала. Похоже, сбрендила. Или услыхала что-то ужасно смешное. Но, скорее, сбрендила.
— Я тебя понял, — сказал Ког. — Но надо раздобыть деньжат.
Хотя в последнем он не был так уж уверен. Всю жизнь наемник цеплялся бородавчатыми пальцами за каждый медяк. А потом вдруг завладел таким количеством золота, что казалось, можно купить весь мир. Золото в таких объемах утрачивает ощутимую ценность.
— Разве ты не припрятал чуток?
— Само собой. Самую малость. — На самом деле больше, чем малость. Набитый монетами мешок под мышкой не такой большой, чтобы запариться, таская его, но вполне достойная добыча.
— Как и все мы, — пробормотал Брайт. — Значит, выходит так, что мы едем за деньгами Коски?
— Ну, похоже, это дело чести, — нахмурился Ког.
— Чести? Правда?
— Ну, нельзя же простить, когда тебя взяли и ограбили.
— Но мы и сами награбили это золото, так ведь? — сказал Брайт, и Ког не нашел что возразить. — Я тебе так скажу — это золото проклято. Как только мы забрали его, наши дерьмовые дела стали очень дерьмовыми.
— Проклятия — выдумки.
— Расскажи это Брачио и Джубаиру. Сколько людей вышло из Старикленда?
— Чуть больше четырех сотен, если верить Балагуру. А уж Балагур знает толк в подсчетах.
— А сейчас сколько нас?
Ког открыл рот, а потом закрыл. Довод более чем убедительный.
— Вот-вот, — кивнул Брайт. — Задержимся здесь подольше — не останется ни одного.
Ког фыркнул, порычал и снова плюнул прямо в окно первого этажа. В конце концов, мастер должен постоянно усложнять задачи.
— Я давно с Коской.
— Времена меняются. Посмотри вокруг. — Брайт указал на пустующие хижины, которые пару месяцев назад кишели людьми. — Что это воняет так сильно?
Ког наморщил нос. В Кризе всегда воняло, но то был здоровый и понятный смрад дерьма и прочих отходов людского общества. Тот запах воспринимался, как родной. Теперь же в воздухе плыл бурый дым, заволакивал все в округе и душок у него был еще тот.
— Не знаю. И не могу сказать, что меня это хоть чуть-чуть колышет.
— Я хочу домой, — обреченно проговорил Брайт.
Колонна подобралась к центру города, если он, конечно, оставался на прежнем месте. Здесь что-то строили на одной стороне улицы — бревна и доски поднимались ввысь. Но на другой стороне все еще стоял Игорный Храм, в котором Ког провел несколько приятных вечеров пару месяцев тому назад. Коска поднял кулак, приказывая остановиться. Спешился с трудом, исключительно благодаря помощи сержанта Балагура.
Мэр ждала их на крыльце в черном платье, застегнутом под горло. Какая женщина! Истинная леди, мог бы сказать Ког, если бы выудил это словечко из потаенных уголков памяти.
— Генерал Коска! — воскликнула она, приветливо улыбаясь. — Вот уж не ждала…
— Только не надо разыгрывать удивление! — рявкнул он.
— Но я удивлена. Вы приезжаете всегда так неожиданно…
— Где мое золото?
— Простите?
— Не надо изображать из себя оскорбленную невинность. Я-то вас знаю. Где мой растреклятый стряпчий?
— Здесь, но…
Старик прошагал мимо нее, хромая и топая по ступеням. Балагур, Суорбрек и капитан Димбик последовали за ним.
Мэр перехватила Лорсена за рукав.
— Инквизитор Лорсен, я вынуждена протестовать…
— Дорогая моя госпожа Мэр, — нахмурился он. — Я протестовал на протяжении многих месяцев. Мне это помогло?
Казалось, Коска не замечал полдюжины настороженных головорезов, бездельничающих по обе стороны от входной двери. Но Ког, проходя мимо, обратил на них внимание. И Брайт, судя по слегка изменившемуся лицу, тоже. Конечно, в Роте хватало бойцов, но они тащились по равнине где-то далеко и явно не успевали, а Когу никак не хотелось сражаться прямо сейчас.
Он ни на миг не представлял себя сражающимся.
Капитан Димбик одернул мундир. Даже если он спереди покрыт коркой грязи. Даже если он расползается по швам. Даже если его владелец больше не служит ни в одной армии, не защищает никакую державу или идеалы, которым должны оставаться верными уважаемые люди. Даже если его владелец растерян до крайности и отчаянно пытается разобраться в себе, движимый ненавистью и жалостью. Даже в этом случае.
Прямые пути всегда лучше, чем окольные.
Заведение сильно изменилось с тех пор, как Димбик посещал его прошлый раз. Столы для игры в кости и карты отодвинули к стенам, расчистив скрипучий пол. Женщин разогнали. Посетители, вероятно, ушли сами. Только десяток телохранителей Мэра, увешанные оружием, стояли наготове в эркерах. За стойкой человек протирал стаканы. Посреди зала стоял весьма заслуженный, судя по трещинам и вмятинам, стол, теперь натертый до блеска. За ним сидел Темпл, обложившийся бумагами. На удивление безмятежный, он смотрел, как его обступили люди Димбика.
Да можно ли называть их людьми? Обтрепанные и усталые, отринувшие веру и мораль, которая и раньше не была особо высокой, а теперь скатилась ниже всяческих пределов. Нельзя сказать, что они когда-то представляли из себя образец для подражания. Димбик когда-то пытался установить среди наемников настоящую дисциплину. После отставки. После позора… Смутно, словно глядя через туман, он вспоминал свой первый день в мундире, который так великолепно смотрелся в зеркале. Тогда он раздувался от историй о геройстве, а блистательная карьера казалась близкой — только руку протяни. Димбик вновь разгладил засаленные остатки былой славы. Как он мог пасть столь низко? Даже не отбросы общества. Прислуга у отбросов.
Он смотрел, как презренный Никомо Коска шагает через пустой зал, позвякивая гнутыми шпорами и не отрывая взгляда от Темпла, и на его напоминающем крысу лице застыла маска мстительной ненависти. Но для начала он подошел к стойке, как же иначе? Схватил бутылку, вытащил пробку и всосал едва ли не четверть содержимого за один раз.
— Значит, он здесь! — прохрипел Старик. — Кукушонок в гнезде! Змея, пригретая на груди!
— Опарыш в навозе, — предложил Темпл.
— Почему бы и нет, если тебе так хочется? Как сказал Вертурио? Не бойся врагов, но бойся друзей! О, это был, несомненно, мудрый человек, не то что я! Я простил тебя! Я простил тебя и что получил взамен? Я надеюсь, вы записываете, Суорбрек? Можете сделать из этого небольшую притчу или, возможно, легенду о искуплении вины и предательстве. — Писатель полез за карандашом, а мрачная улыбка Коски исчезла, и лицо его стало просто мрачным. — Где мое золото, Темпл?
— У меня его нет, — стряпчий поднял пачку бумаги. — Зато есть вот это.
— Для тебя лучше, чтобы это было ценным, — сказал Коска, хватая верхний листок.
В это время сержант Балагур подошел к одному из столов и начал раскладывать фишки на кучки, не обращая ни малейшего внимания на растущее напряжение. Инквизитор Лорсен, войдя, коротко кивнул Димбику. Капитан почтительно вернул поклон и, наслюнив палец, пригладил челку, размышляя — серьезно ли говорил инквизитор о возвращении ему офицерского звания его величеством по возвращении в Адую? Скорее всего, нет, но людям нужны розовые мечты, чтобы цепляться за них. Пусть надежда на вторую попытку, если уж не сама попытка…
— Это — соглашение, — сказал Темпл так громко, что его услышал каждый человек в зале. — Согласно которому Криз переходит в подчинение Империи. Я подозреваю, что его сиятельное императорское величество будет недоволен, обнаружив, что воинское подразделение, находящееся на жалованье у Союза, вторглось на его территорию.
— Я в тебя сейчас так вторгнусь, что ты на всю жизнь запомнишь… — Ладонь Коски непринужденно упала на рукоять меча. — Во имя Ада, где мое золото?
С катастрофической неизбежностью дело устремилось к кровопролитию. Зашелестели отброшенные полы плащей, зудящие пальцы поползли у оружию, клинки зашевелились в ножнах, глаза сузились. Двое из людей Димбика вынули предохранительные клинья на спусковых механизмах арбалетов. Протиральщик стаканов сунул руку под стойку в поисках чего-то обладающего на конце острием, уж в этом Димбик не сомневался. Капитан следил за приготовлениями с нарастающим ужасом и осознанием беспомощности. Он не любил кровь. Солдатом стал исключительно ради красивого мундира. Нашивки, парады, балы…
— Стойте! — воскликнул Лорсен, быстро пересекая зал. Димбик вздохнул с облегчением, увидев, что хоть у кого-то хватило сил вмешаться. — Наставник Пайк сказал предельно ясно — никаких неприятностей с Империей! — Он выхватил бумаги из рук Темпла. — Не хватало, чтобы наш поход, вдобавок к прочим неприятностям, развязал войну!
— Да не обращайте внимания на это очковтирательство! — усмехнулся Коска. — Он врет ради спасения жизни!
— Не в этот раз. — В зале появилась Мэр в сопровождении пары телохранителей, один из которых когда-то лишился глаза, зато приобрел угрожающий вид. — Этот договор заверен избранными представителями горожан Криза и обязателен к исполнению.
— Я считаю его моей лучшей работой. — Если Темпл и врал, то делал это убедительнее, чем обычно. — Документ использует принцип неприкосновенности частных владений, утвержденный при образовании Союза, отсылает к древнему Имперскому закону о самоопределении территорий и полностью соответствует неписаному праву старательских общин. Я уверен — ни один суд не сумеет его оспорить.
— Увы, мой стряпчий покинул службу, подобно облачку под легким ветром, — процедил Коска сквозь зубы. — Если мы начнем оспаривать твое соглашение, то в суде с острыми кромками.
— Бумаги даже не подписаны, — фыркнул Лорсен, бросая соглашение на стол.
— А если бы и были? — Глаза Коски налились кровью. — Разбираясь в законах, Темпл, ты должен понимать, что любые из них должны быть поддержаны правом сильного. А ближайшие войска Империи в неделях пути отсюда.
— О… Они гораздо ближе, чем вам кажется. — Улыбка законника расплылась до ушей.
Внезапно двери распахнулись настежь, и на глазах недоумевающих зрителей в Игорный Храм вошли, топая, солдаты. Имперские войска в позолоченных нагрудниках и поножах. В руках каждого копье с широким наконечником и круглый щит, отмеченный дланью Иувина, пятиконечной молнией и пшеничным снопом, на поясах — короткие мечи. Казалось, они прямиком прошагали из прошлых веков.
— Вот дерьмо… — проворчал Коска.
В окружении этого нежданного почетного караула шагал старик с белой, как снег, коротко подстриженной бородой. Его позолоченный шлем украшал высокий плюмаж. Он шел медленно, сосредоточенно, как бы через боль, но держался исключительно ровно. Не смотрел ни направо, ни налево, будто Коска со своими наемниками, Мэр с ее головорезами, Темпл, Лорсен и все прочие были не более чем тараканами, недостойными его внимания. Держался высокомерно, словно Бог, вынужденный на время опуститься с небес в средоточие человеческой грязи. Люди из Роты Щедрой Руки отодвинулись, не так из-за страха перед легионами Империи, как перед напором мощной ауры несгибаемого старика.
Мэр присела, шурша юбками.
— Легат Сармис, — выдохнула она. — Мы невероятно польщены присутствием вашего превосходительства.
Челюсть Димбика отвисла. Тот самый легат Сармис, который наголову разбил врагов императора в третьем сражении при Дармиуме, а после приказал казнить всех пленных. Тот, кого все в Земном Круге прославляли за блестящие военные успехи и проклинали за чудовищную жестокость. Тот, о ком все думали, что он находится на сотню миль к югу. А вот он пред ними во плоти. Димбик смутно ощущал, что видел где-то раньше это выразительное лицо. Возможно, на монетах.
— Да, вы почтены! — провозгласил старик. — Почтены присутствием в моем лице его сиятельного величества, императора Голтуса Первого.
Пускай тело легата с годами высохло, но его голос с легчайшим имперским произношением оставался колоссальным, возносясь к высоким стропилам, и столь же внушающим страх, как гром на расстоянии вытянутой руки. Колени Димбика, всегда слабевшие в присутствии сильных мира сего, так и норовили подломиться.
— Где документ? — потребовал Сармис.
Мэр выпрямилась и почтительно указала на стол, где Темпл уже приготовил бумаги и перо. Легат закряхтел и с трудом наклонился над столешницей.
— Я подписываю это соглашение от имени Голтуса, поскольку моя рука — рука императора. — С небрежностью, возмутительной в любом другом, он расписался. — Таким образом, дело сделано. Вы теперь стоите на имперской земле и являетесь имперскими подданными под защитой его сиятельного величества! Согретые его милосердием! Подчиненные его законам!
Эхо его голоса еще не стихло, когда легат нахмурился, буто только что заметил наемников. Беспощадный пристальный взгляд, скользнувший по ним и по Димбику, заставил капитана похолодеть.
— Кто эти… люди? — спросил Сармис с убийственной прямотой.
Даже Коска замолчал от торжественности процедуры подписания, но теперь он, к вящему беспокойству своих подчиненных, вновь обрел голос, показавшийся тонким, дребезжащим и даже смешным после внушительных обертонов легата. Но тем не менее, взмахнув наполовину опустошенной бутылкой, он заявил:
— Я — Никомо Коска, капитан-генерал Роты Щедрой Руки и…
— И мы как раз собирались уезжать! — воскликнул Лорсен, вцепившись Старику в локоть.
— Без моего золота? — Коска не сдвинулся с места. — И не подумаю!
Димбику ни капельки не нравилось, как разворачиваются события. Пожалуй, и никому не нравилось. С негромким стуком Балагур бросил кости. В руке одноглазого головореза Мэра, словно по волшебству, возник нож. Этот жест не производил впечатление мирного.
— Довольно! — прошипел Лорсен, теперь схвативший генерала за подмышку. — Когда вернемся в Старикленд, каждый человек получит дополнительное вознаграждение! Каждый!
Суорбрек присел у стойки, желая, по всей видимости, провалиться сквозь пол, и писал, как безумный. Сержант Ког отступил к выходу — у него всегда было отличное чутье на неприятности. Равновесие сил изменилось, и не в лучшую сторону. А ведь Димбик уговаривал Коску подождать, когда подтянутся остальные люди, но старый дурак пер напролом, будто разлив реки. А теперь все шло к тому, что он выбьет предохранительный клин, и начнется кровавая баня.
— Полегче… — Димбик похлопал по плечу одного из арбалетчиков.
— Да срал я на ваше вознаграждение! — ревел Коска, вырываясь из хватки Лорсена и теряя при этом остатки достоинства. — Где мое гребаное золото?
Мэр отступила, прижимая бледную ладонь к груди, но Сармис только сильнее расправил плечи.
— Кто этот наглец?
— Позвольте мне принести извинения, — затараторил Темпл. — Мы…
Сармис ударил его тыльной частью ладони, опрокинув на пол.
— На колени, когда обращаешься ко мне!
Рот Димбика пересох, кровь стучала в висках. Он не желал умирать из-за безумных амбиций Коски. Это казалось вопиющей несправедливостью. Капитан и так поплатился перевязью за участие в сомнительном деле и считал, что с него довольно жертв. Когда-то Димбик услышал истину — самые лучшие солдаты отличаются разумной осторожностью. Еще в те годы, когда начинал карьеру. Поэтому он медленно потянулся к мечу, еще не догадываясь, что будет делать, когда возьмется за рукоять.
— Я не перенесу еще одну потерю! — орал Старик, изо всех сил пытаясь схватиться за свое оружие, чему мешали с одной стороны Лорсен, а с другой — зажатая в кулаке бутылка. — Люди Щедрой Руки! Обнажите…
— Нет! — рявкнул инквизитор, будто дверь захлопнул. — Капитан-генерал Димбик, возьмите предателя Никомо Коску под стражу!
На мгновение повисла тишина.
Пожалуй, не больше, чем один вздох, но казалась она гораздо длиннее. За это время все успели взвесить достоинства и недостатки предложения. Все оценили, на чьей стороне сила. Понимание улеглось в сознании Димбика и, без всяких сомнений, в голове каждого из присутствующих. Один лишь вздох, а все сразу поменялось.
— Слушаюсь, инквизитор, — сказал Димбик.
Два стрелка подняли арбалеты и направили их на Коску. Они выглядели слегка озадаченными, но тем не менее подчинялись.
Балагур поднял взгляд от костей и сказал, нахмурившись:
— Двойка.
Коска, разинув рот, глядел на Димбика.
— Так вот оно как?! — Бутылка выпала из его ослабевших пальцев и покатилась по полу, заливая доски выпивкой. — Вот ты, значит, как?!
— А как должно быть? — ответил капитан. — Сержант Ког!
— Слушаю! — Ветеран шагнул вперед, покоряя всех безукоризненной выправкой.
— Будьте любезны, разоружите мастера Коску, мастера Балагура и мастера Суорбрека.
— На время поездки заковать их в кандалы, — добавил Лорсен. — По возвращении на родину они предстанут перед судом.
— А меня за что? — пискнул Суорбрек с широкими, как блюдца, глазами.
— А почему бы и нет? — Капрал Брайт обыскал писателя и, не найдя никакого оружия, отнял у него карандаш и, бросив на пол, показательно растоптал его каблуком.
— Под стражу? — пробормотал Балагур, неизвестно чему улыбаясь, пока на его запястьях смыкались наручники.
— Я вернусь! — возмущался Старик, разбрызгивая слюни, когда Ког потащил его прочь, преодолевая отчаянное сопротивление. Пустые ножны стучали по ногам. — Смейтесь! Со временем вы поймете — Никомо Коска всегда смеется последним! Я отомщу вам! Я не прощу потерю! Я буду… — Дверь за ним захлопнулась.
— Что это за старый пьянчуга? — спросил Сармис.
— Никомо Коска, ваше превосходительство, — пояснил Темпл, не поднимаясь с колен и прижимая ладонь к окровавленным губам. — Презренный наемник.
— Первый раз слышу… — проворчал легат.
Лорсен низко поклонился, прижимая ладонь к груди.
— Ваше превосходительство, прошу принять мои извинения за вольно или невольно причиненные неудобства, и прежде всего за нарушение границы, и…
— У вас есть восемь недель, чтобы покинуть пределы Империи, — сказал Сармис. — Любой из вас, кто останется внутри наших границ по истечении указанного срока, будет зарыт живьем в землю. — Он смахнул пылинку с нагрудника. — У вас найдется здесь такая вещь, как ванна?
— Конечно, ваше превосходительство, — ответила Мэр, едва не падая ниц. — Мы предоставим вам самую лучшую из того, что имеется. — Сопровождая легата к лестнице, она покосилась на Димбика и прошипела: — Убирайтесь прочь…
Новый капитан-генерал никоим образом не намеревался оспаривать ее предложение. С огромным облегчением он и его люди вывалили гурьбой на улицу и принялись готовить измученных переходом через горы коней к новому путешествию. Взъерошенного Коску подняли на руки и водрузили в седло, откуда он обратился к Димбику:
— Я помню, как нанимал вас. Спившегося, отверженного, не стоящего и гроша ломаного. Я благородно протянул вам руку помощи! — Он попытался проиллюстрировать слова широким жестом, но оковы помешали.
— Времена меняются, — Димбик пригладил челку.
— И это правосудие? Как вам, Суорбрек? Это справедливость? Внимательно смотрите, куда может завести излишнее милосердие! Плоды хорошего воспитания и заботы о преемниках!
— Заткните его кто-нибудь, черт побери, — бросил Лорсен.
Ког, порывшись в седельной сумке, затолкал в рот Коски пару старых носков.
Димбик придвинулся ближе к инквизитору.
— Может, лучше для всех было бы убить их? Среди остальных в Роте у Коски есть немало приверженцев, и…
— Предложение понятное и небезынтересное, но — нет. Взгляните на него. — Презренный наемник и в самом деле представлял собой жалкое зрелище — сгорбленный, со скованными руками, в порванном и криво сидящем плаще. Позолота с нагрудника вся облупилась, выставляя напоказ ржавчину. Морщинистую кожу покрывали старческие пятна и сыпь. Изо рта свисал один из носков Кога. — Человек прошлого, если когда-то был человеком. В любом случае, дорогой мой капитан-генерал… — Димбик расправил плечи и одернул мундир. Он просто пьянел, когда его называли этим словом. — Нам нужен кто-то, на кого можно повесить обвинения.
Несмотря на ноющую боль в животе, ломоту в коленях, пот, стекающий под броней, он стоял с прямой спиной, непоколебимый, словно могучий дуб, пока последний из наемников не скрылся в тумане. Разве великий легат Сармис, безжалостный полководец, непобедимый генерал, правая рука императора, которого страшились во всех уголках Земного Круга, мог показать хотя бы малейшую слабость?
Мучения длились едва ли не целое столетие, пока на балкон не вышли Темпл и Мэр, которая произнесла долгожданные слова:
— Они уехали.
Он осел всем телом, издавая стон, вырвавшийся из глубины души. Сбросил смешной шлем, трясущейся рукой вытер пот со лба. Вряд ли за все годы выступлений на театральной сцене он носил более неудобный костюм. И никаких букетов цветов из рук восторженных поклонников, которые усеивали широкую сцену Адуи после каждого представления, где он выступал в образе Первого Мага, но от этого удовлетворение отлично сыгранной ролью не стало меньше.
— Я же говорил, что мне предстоит еще одно самое лучшее представление! — воскликнул Лестек.
— И оно вам удалось, — сказала Мэр.
— Вы оба вполне пристойно для любителей подыграли мне. Смею заметить, что в театре вас ждало бы неплохое будущее.
— А обязательно нужно было бить меня? — спросил Темпл, трогая рассеченную губу.
— Кто-то же должен был… — пробормотала Мэр.
— Задайте себе вопрос: ударил бы вас великий и ужасный легат Сармис? Вот его и вините в своих страданиях, — ответил Лестек. — Мастерство в мелочах, мой мальчик. В каждой мелочи! Нужно полностью погружаться в роль. Так я обычно и поступаю. Следует поблагодарить мой маленький легион, прежде чем люди разойдутся. Мой успех — успех всей труппы.
— Для пяти плотников, трех разорившихся старателей, цирюльника и пьяницы они довольно неплохо справились с ролью почетного караула, — заметил Темпл.
— Пьяница отмылся весьма тщательно, — сказал Лестек.
— И отличный замысел, — добавила Мэр.
— Это в самом деле сработало? — Шай Соут, хромая, подошла к ним и прислонилась к дверному косяку.
— Я же говорил, что сработает, — заверил ее Темпл.
— Но, по-моему, ты сам в это не верил.
— Не верил, — признался он и поглядел в небо. — Наверное, Бог все-таки существует.
— А вы рассчитываете, что они поверят в нашу выдумку? — спросила Мэр. — Ну, после того как соединятся с оставшейся частью Роты и хорошенько все обдумают.
— Люди верят в то, во что хотят верить, — возразил Темпл. — Коска повержен. А его ублюдки мечтают отправиться домой.
— Победа культуры над дикостью! — провозгласил Лестек, стряхивая пыль с плюмажа.
— Победа — порядка над хаосом, — сказал Темпл, обмахиваясь поддельным соглашением.
— Победа лжи, — проговорила Мэр. — Достигнутая чудом.
Шай Соут пожала плечами и высказалась со свойственной ей манерой упрощать:
— Победа это просто победа.
— Совершенно верно! — Лестек глубоко вдохнул через нос, превозмогая боль, а потом с осознанием близкого конца — или, возможно, благодаря этому осознанию — выдохнул с чувством глубокого удовлетворения. — Когда я был помоложе, то меня мутило от счастливых финалов постановок. Теперь можете называть меня слюнтяем, но с возрастом я стал ценить их гораздо больше.
Шай зачерпнула пригоршню воды и плеснула в лицо, застонав от холода — почти ледяная. Потерла кончиками пальцев воспаленные веки, ноющие от боли щеки, разбитые губы. Постояла, наклонившись над миской и разглядывая едва заметное, дергающееся отражение. Вода слегка порозовела. Трудно сказать, где именно кровило. Минувшие месяцы ее часто колотили, как настоящего бойца за вознаграждение. Вот только без вознаграждения.
Вокруг одного предплечья остался шрам от ожога веревкой, на другом — длинный порез, все еще кровоточащий через повязку. Руки изрезаны со всех сторон, ногти поломаны, на костяшках кулака засыхали струпья. Шай потрогала шрам под ухом, оставленный на память духолюдом на равнинах. И ему едва не досталось ухо целиком. Она ощущала шишки и ссадины на черепе, царапины на лице — Шай уже не помнила, как получила большинство из них. Ссутулившись и опустив плечи, она прислушивалась к бесчисленным ранам, ссадинам и ушибам, словно к хору противных тоненьких голосов.
Дети играли на улице, в пределах видимости. Маджуд раздобыл им новую одежду — темную курточку со штанами и рубаху для Пита и зеленое платье со шнуровкой на рукавах для Ро. Шай никогда не смогла бы позволить себе такую покупку. Их можно было бы принять за наследников какого-нибудь богача, если бы не бритые головы, только-только начавшие обрастать пушком. Карнсбик показывал Ро свою новую недостроенную мануфактуру, сопровождая восторженный рассказ широкими жестами, а она внимательно слушала и кивала. Пит в это время пинал камень по земле.
Шай подавилась смехом и снова плеснула воду в лицо. Если твои глаза мокрые, то никто не заметит слез. Хотя она должна была бы прыгать от радости. Они все-таки вернули детей, несмотря на препятствия, трудности, разногласия.
Но она могла думать лишь о цене.
Погибли люди. Кое по кому она будет скучать, но по большинству — нет. Некоторых она могла отнести к злым, но ведь не бывает зла, возникшего само по себе? Теперь все они мертвые и, следовательно, не могут повредить, не могут поблагодарить, не могут ошибаться. Люди, которые всю жизнь совершали какие-то поступки, вырваны из мира и возвращены в прах. Санджид и его духолюды. Папаша Кольцо и его приспешники. Ваердинур и его Народ Дракона. Лиф лег в землю на равнинах, Грега Кантлисс исполнил танец висельника, а Брачио получил смертельную стрелу…
Она долго и с усилием терла лицо полотенцем, будто пыталась избавиться от воспоминаний. Но они застряли в голове крепко-накрепко. Или вытатуированы там, как призывы к борьбе на руках у мятежников Корлин.
Была ли в этом ее вина? Неужели это она закружила карусель, отправившись сюда, как падающий по склону камешек вызывает целый оползень? Или вина Кантлисса? Или Ваердинура? Или Лэмба? А может, совместная вина? Голова ее раскалывалась, но Шай не переставала искать корень вины, подобно тому, как старатель упорно просеивает песок на дне ручья. Но ковырять воспоминания — все равно что отдирать подсохший струп. И тем не менее, оставив события позади, она не могла заставить себя успокоиться и прекратить оглядываться.
Приковыляв к кровати, она села под скрип старых пружин, обхватила себя руками, морщась и дергаясь от воспоминаний, настолько ярких, словно они плыли перед ее глазами прямо сейчас.
Кантлисс, который бил ее головой о ножку стола. Нож ее впивается в податливую плоть. Кровавый плевок на ее лице. Поступки, вызванные необходимостью. Борьба с обезумевшим духолюдом. Лиф с отрезанными ушами. Голова Санджида, упавшая с глухим стуком. Это были они или они были ею? Девочка, в которую он стреляла, немногим старше Ро. Стрела, воткнувшаяся в лошадь, падающий всадник. И никакого выбора, ведь у нее не было выбора. Лэмб, швыряющий ее на стену, лопнувший череп Ваердинура, вспышка, и вот она уже летит с опрокидывающегося фургона… И снова, снова, снова…
Шай дернулась, услыхав стук, и промокнула глаза перевязанной рукой.
— Кто там?
Приходилось прилагать кучу усилий, чтобы голос звучал буднично.
— Ваш стряпчий. — Темпл шагнул в открытую дверь, сохраняя, как обычно, серьезное выражение, но Шай никак не могла понять, когда он притворяется. — Ты в порядке?
— Бывали времена и полегче.
— Могу чем-то помочь?
— Полагаю, поздновато тебя просить, чтобы ты удержал фургон на дороге?
— Да, немного. — Он подошел и присел на кровать рядом. Это не доставило неудобства. Да и какое может быть неудобство между людьми, столько пережившими вместе. — Мэр хотела тебя видеть. Она говорит, что мы приносим несчастье.
— Тут с ней не поспоришь. Я удивляюсь, что она не прибила тебя.
— Боюсь, еще не поздно.
— Надо просто чуть-чуть подождать. — Шай заворчала, сунув ногу в сапог, и попыталась определить — болит ли лодыжка так, как раньше? Нога болела достаточно, чтобы оставить попытки. — Пока Лэмб не вернется.
Темпл долго молчал, вместо того чтобы спросить: «Ты веришь, что он вернется?». В конце концов кивнул, будто и сам свято верил в возращение северянина. Шай была ему благодарна за поддержку.
— А куда ты собралась ехать?
— В этом-то и вопрос. — Новая жизнь на западе не слишком отличалась от старой жизни на востоке. Разбогатеть никакой возможности. Ну, по крайней мере такой, чтобы могла воспользоваться обычная женщина. И уж во всяком случае, детям здесь делать нечего. Раньше Шай не думала, что работа на ферме — удачное вложение сил и средств, а вот теперь сомневалась. — Думаю, в Ближнюю Страну. Жизнь там нелегка, но я не стремилась искать пути полегче.
— Я слышал, Даб Свит и Кричащая Скала собирают новое Братство для поездки назад. С ними отправляется Маджуд, которому нужно заключить кое-какие сделки в Адуе. И лорд Ингелстед тоже.
— Теперь, если нападут духолюды, его жена запилит их до смерти.
— Она остается. Я слышал, она за бесценок купила гостиницу Камлинга.
— Хорошая сделка.
— Через неделю Братство выдвигается на восток.
— Прямо сейчас? Но ведь погода еще не наладилась.
— Свит говорит — самое время. А то потом реки начнут разливаться, а духолюды опять озвереют.
Шай вздохнула. Как бы ей ни хотелось поваляться годик или два на кровати, жизнь редко шла навстречу ее желаниям.
— Может, и я запишусь.
Темпл глянул на нее исподлобья. Почти взволнованно.
— А можно и мне… присоседиться?
— Я же не смогу тебя отговорить, да?
— А хочешь?
— Нет, — ответила она, поразмыслив. — Может, понадобится человек, чтобы гнать стадо коров. Или прыгать из окна. Или вести по дороге фургон, набитый золотом.
— Так получилось, что я достиг мастерства в этих трех занятиях, — напыжился он. — Тогда я поговорю со Свитом и скажу ему, что мы участвуем. Но, как мне кажется, он не столь высокого мнения о моих талантах, как ты, поэтому… потребует взноса за участие в Братстве.
Они переглянулись.
— А ты опять на мели?
— Ты не дала мне времени собраться. Я бежал в том, в чем был.
— Тебе повезло, что я всегда готова помочь. — Шай вытащила из кармана несколько старинных монет, которые взяла, когда фургон мчался по плоскогорью. — Этого хватит?
— Я думаю, да. — Темпл взял монеты двумя пальцами, но Шай не спешила их отпускать.
— Будем считать, что ты опять должен мне двести марок.
— Ты пытаешься меня обидеть? — глянул он в упор.
— Я могу это сделать с первого раза. — Шай разжала пальцы.
— Мне кажется, человек должен заниматься тем делом, которое у него получается лучше всего. — Темпл улыбнулся, щелчком подбросил одну монетку и поймал ее. — Похоже, мне лучше всего удается залазить в долги.
— Вот что я скажу. — Она схватила со стола початую бутылку и сунула ее в карман. — Плачу тебе марку, если поможешь мне спуститься.
На улице шел снег с дождем, коричневый от дыма, который изрыгали трубы Карнсбика. Его работники возились в грязи на противоположной стороне. Темпл подвел Шай к перилам, и она оперлась о них. Забавно… Ей совсем не хотелось, чтобы он уходил.
— Мне скучно, — сказал Пит.
— Однажды, молодой человек, ты поймешь, что скука — это роскошь. — Темпл протянул ему руку. — Почему бы тебе не помочь мне отыскать знаменитого первопроходца и разведчика Даба Свита? Возможно, мы найдем имбирный пряник для тебя. Недавно я получил богатое наследство.
— Ладно!
Темпл поднял мальчика на плечи, и они пошли от крыльца, переходя на рысцу. Пит трясся и хохотал.
Темпл определенно умел ладить с детьми. Лучше, чем сама Шай, это уж точно. Она пропрыгала к скамейке перед зданием и села, вытянув ноги и откинувшись на спинку. Тихонько поворчала, ощущая, как расслабляются мышцы, а потом вытащила пробку из бутылки с тем самым «чпоканьем», от которого рот наполняется слюной. Как приятно ничего не делать. Ни о чем не думать. Шай полагала, что может отдохнуть.
Слишком усердно она работала в минувшие месяцы.
Она опустила бутылку, глядя на улицу. Обжигающая, но не слишком, жидкость скатилась из рта в желудок. Через завесу дыма и дождя проглянул силуэт всадника. Конь шел неторопливым шагом, человек сидел в седле сильно ссутулившись. Когда подъехал ближе, то стало видно — он крупный, старый и весь избитый. Плащ порван, измаран и кое-где обгорел. Шляпу путешественник потерял, поэтому выставил напоказ щетку седых волос, слипшихся от крови и грязи. Лицо его покрывали пятна копоти, синяки и подсохшие корки ссадин. Шай сделала второй глоток.
— А я все ждала — когда же ты появишься.
— Хватит, дождалась, — проворчал Лэмб, останавливая древнюю клячу, которая выглядела готовой сдохнуть, если придется сделать хоть шаг. — Как дети?
— Более-менее.
— А у тебя как дела?
— Не могу припомнить, когда я последний раз была в полном порядке, но жива пока еще. А ты как?
— Где-то так же… — Скрипнув зубам, он соскочил с лошади, даже не озаботившись привязать ее. — Могу о себе сказать одно — я выжил.
Он, держась за ребра, приковылял к крыльцу, глянул на скамейку, потом на меч и, сообразив, что не сможет сесть с оружием, принялся возиться с застежкой. Его кулаки покрывала корка запекшейся крови, два пальца, обмотанные тряпкой, не сгибались.
— Вот мать твою…
— На!
Шай наклонилась и одним движением расстегнула пряжку. Лэмб снял пояс вместе с ножнами и мечом, огляделся — куда бы положить, но не нашел и бросил оружие на доски. Сел рядом с Шай и вытянул ноги рядом с ее ногами.
— Савиан? — спросила она.
Лэмб легонько покачал головой. Казалось, будто каждое движение причиняет ему боль.
— Где Коска?
— Уехал. — Шай передала ему бутылку. — Темпл зазаконил его до упаду.
— Зазаконил?
— С малой помощью Мэра и заключительным представлением наилучшего качества.
— Ну, я так не смог бы. — Лэмб от души глотнул из горлышка и вытер распухшие губы, глядя на мануфактуру Карнсбика. Чуть в стороне над дверями бывшего игорного дома приколачивали вывеску «Валинт и Балк, банкиры». Лэмб снова отпил. — Времена меняются, это точно.
— Чувствуешь, что не поспеваешь?
Он покосился заплывшим, налитым кровью глазом и вернул бутылку.
— С некоторых пор.
Они сидели, глядя друг на друга, как двое выживших после обвала.
— Что там было, Лэмб?
Он открыл рот, раздумывая, с чего бы начать, но потом всего лишь пожал плечами, производя впечатление еще более избитого и уставшего, чем Шай.
— А это имеет значение?
К чему слова, когда и так все понятно. Она подняла бутылку.
— Нет. Думаю, не имеет.
— Все, как в прежние времена, верно? — воскликнул Даб Свит, с улыбкой озирая покрытые остатками снега окрестности.
— Только холоднее, — ответила Шай, кутаясь в новый плащ.
— И шрамов больше, — добавил Лэмб, трогая розовую кожу на месте новоприобретенных украшений лица и морщась.
— И куча новых долгов, — похлопал Темпл по пустым карманам.
— Отряд проклятых нытиков, — хихикнул Свит. — Вы живы — прекрасно! Вы отыскали детей — замечательно! А вокруг расстилается Дальняя Страна! Отличный итог, как по мне.
Лэмб щурился на горизонт. Шай негромко проворчала, вроде бы соглашаясь. Темпл улыбнулся себе под нос и запрокинул лицо, подставляя его солнцу, так чтобы лучи, пробиваясь сквозь веки, отсвечивали светло-алым. Да, он жив. Да, он свободен. Пускай залез в долги глубже, чем обычно, но в целом итог вполне утешительный. Если Бог существует, то он — добродушный папенька, прощающий все, независимо от того, насколько Его дети погрязли в грехе.
— Похоже, наш давний приятель Бакхорм процветает, — сказал Лэмб, когда они въехали на верхушку холма и увидели внизу ферму.
Продуманная постройка недалеко от ручья. Несколько срубов, выглядевших весьма надежно — размещены квадратом, узкие окна, — крепкий забор из заостренных кольев и деревянная вышка в два человеческих роста высотой у ворот. Вполне цивилизованно и обеспечивает безопасность обитателей. Дымок уютно вылетал из печных труб, устремляясь к небу. Долина вокруг, насколько мог видеть Темпл, заросла высокой зеленой травой с проплешинами снега кое-где. По ней бродили бурые коровы.
— Кажется, у него есть лишний скот на продажу, — заметила Шай.
Свит приподнялся в стременах, внимательно рассматривая ближайшую корову.
— Очень неплохой нагул. Надеюсь, я попробую их.
Рогатая скотина подозрительно оглянулась, по всей видимости, не восхищенная этой идеей.
— Может, стоило бы купить несколько лишних? — предложила Шай. — Соберем стадо и отгоним его в Ближнюю Страну.
— А ты так и высматриваешь прибыль, верно? — восхитился Свит.
— А почему бы не повысматривать? Тем более с нами один из самых лучших гуртовщиков в мире. И почему-то он скучает без дела.
— О, Боже… — прошептал Темпл.
— Бакхорм!!! — проревел Свит, когда они вчетвером подъехали к ферме. — Ты где?
Никакого ответа. Ворота оставались приоткрытыми и поскрипывали петлями на легком ветру. И тишина, время от времени нарушаемая лишь мычанием коров.
— Что-то не так… — Меч Лэмба с негромким шелестом покинул ножны.
— Точно, — согласился Свит, пристраивая арбалет поперек седла и вкладывая болт в желобок.
— Несомненно. — Шай сняла лук с плеча и вытащила стрелу из колчана.
— О, Боже, — прошептал Темпл, убеждаясь, что в ворота, под хруст ломаемой копытами подмороженной грязи, он проезжает последним.
Когда же это все закончится? Он пристально вглядывался в двери и окна, ожидая появления кого угодно — шайки разбойников, орды духолюдов или дракона Ваердинура, выбравшегося из-под земли в поисках украденного золота и горящего жаждой мести.
— Где мое золото, Темпл?
Лучше было бы повстречать дракона, чем столкнуться лицом с этим ужасным призраком, который стоял, наклонив голову, в дверном проеме дома Бакхорма и щурился на свет. Никто иной, как презренный наемник Никомо Коска.
Его щегольской наряд изрядно претерпел, превратившись в грязное тряпье, ржавый нагрудник куда-то пропал, на засаленной рубахе осталось всего две пуговицы, в штанине зияла прореха, обнажая длинную и тощую белую лодыжку. От великолепной шляпы осталось одно лишь воспоминание. Небогатые пряди седых волос, которые он отращивал, дабы прикрыть усыпанную старческими пятнами кожу черепа, торчали дыбом. Сыпь налилась и побагровела, украшенная следами расчесов, и, словно плесень на тюремной стене, расползлась вширь, на шелушащиеся щеки воскового оттенка. Пальцы, сжимавшие косяк, дрожали, колени дрожали. И вообще, больше всего Никомо Коска походил на труп, вырытый на кладбище и поднятый к жизни неким чудовищным ритуалом.
Он вперил сверкающий безумный взгляд в Темпла и похлопал по эфесу меча. Единственный символ былой славы, который Старику удалось сберечь.
— Напоминает концовку дрянного романа, а, Суорбрек? — Писатель выполз из темноты позади Коски, столь же замызганный, а вдобавок босой, одна линза очков треснула. Он потирал одну об другую пустые ладони. — Заключительное явление главных злодеев!
Суорбрек облизал губы и промолчал. Возможно, он не смог определиться, кого же следует считать злодеями в сложившемся положении.
— Где Бакхорм? — спросила Шай, натягивая лук и прицеливаясь в Коску. Биограф, заметив ее движение, сжался и попытался прикрыться генералом.
Но Старик не слишком испугался.
— Насколько я понял, гонит коров в Надежду вместе с тремя старшими сыновьями. Хозяйка дома здесь, она в глубине апартаментов, но, к сожалению, не может лично встретить гостей. Она слегка связана… — Он облизал потрескавшиеся губы. — Я даже не думаю, что кто-то из вас предложит мне выпить…
— Я оставила свою бутылку в Братстве. — Шай мотнула головой в сторону запада. — Обычно, оказавшись у меня в руках, она тут же пустеет.
— Я всегда сталкивался с такой же неприятностью, — согласился Коска. — Я бы попросил кого-нибудь из моей Роты сгонять за выпивкой, но благодаря ужасающему искусству мастера Лэмба и закулисным махинациям мастера Темпла, мой отряд серьезно уменьшился.
— Вы тоже приложили к этому руку, — ответил Темпл.
— Конечно. Проживи достаточно долго, и ты увидишь, как рушится созданное тобой. Но у меня в рукаве есть еще несколько карт. — Коска пронзительно свистнул.
Двери хлева распахнулись, и во внутренний двор вышли, переминаясь и испуганно озираясь, несколько младших детей Бакхорма. На их щеках блестели слезы. Подгонял их сержант Балагур. Цепь с пустым наручником свисала с его шеи, а второй все еще охватывал толстое запястье. Лезвие тесака опасно сверкало на солнце.
— Привет, Темпл, — сказал он, не выказывая больше чувств, чем если бы они встретились за стойкой какой-нибудь забегаловки.
— Привет, — прохрипел Темпл.
— И Хеджес был столь любезен, что решил присоединиться к нам, — Коска ткнул дрожащим пальцем над их головами. Трудно сказать, куда он хотел показать.
Оглянувшись, Темпл заметил черный силуэт на привратной башенке. Самопровозглашенный герой сражения при Осрунге нацелил арбалет во двор.
— Мне правда жаль! — крикнул он.
— Если тебе жаль, можешь убрать арбалет! — прорычала Шай.
— Я всего лишь хочу свою долю, — ответил Хеджес.
— Я тебе такую долю выдам, что охренеешь, вероломный…
— Может, мы сможем поговорить о наших долях после того, как вы отдадите украденные деньги? — предложил Коска. — Ну, в качестве первого шага я, как это обычно принято, предлагаю вам бросить оружие.
Шай сплюнула сквозь зубы.
— Да пошел ты! — Наконечник ее стрелы не отклонился ни на волосок.
Лэмб поворочал головой вправо-влево.
— Мы как-то не слишком придерживаемся принятых обычаев.
— Сержант Балагур! — нахмурился Коска. — Если на счет пять они не бросят оружие, убейте кого-нибудь из детей.
Балагур перехватил поудобнее рукоять тесака.
— Которого из них?
— Да какое мне дело? Сам выбирай.
— Я бы не хотел.
Коска закатил глаза.
— Самого большого, и не морочь голову. Я что, должен заниматься каждой мелочью?
— Я хотел сказать, что…
— Раз! — выкрикнул Старик.
Никто даже не попытался избавиться от оружия. Напротив, Шай привстала в стременах, прищурившись.
— Если кто-то из детей умрет, ты будешь следующим.
— Два!
— А потом ты! — Голос героя-полководца Хеджеса взлетел ввысь, несмотря на напуганные нотки.
— А потом вы все, — прорычал Лэмб, приподнимая тяжелый меч.
Суорбрек выглянул из-за плеча Коски, показывая Темплу пустые ладони. Писатель как бы хотел сказать: ну что при таких обстоятельствах могут поделать разумные люди?
— Три!
— Постойте! — крикнул Темпл. — Просто… постойте, черт побери!
Он спрыгнул с коня.
— Что ты задумал, черт побери? — зашипела Шай из-за лука.
— Выбираю трудный путь.
Темпл медленно пересек двор, попирая сапогами землю и разбросанную солому. Ветер шевелил его волосы, а дыхание застывало в груди. Он не сумел идти с улыбкой, как Кадия, выкупивший жизни учеников ценой своей жизни, навстречу Едокам, когда среди ночного мрака черные фигуры ворвались в Великий Храм. Это потребовало бы слишком большого усилия, как если бы он вздумал преодолеть ураган. Но он все-таки шел.
Солнце, обнаружив просвет в облаках, бросило лучи вниз, заставив сверкать с болезненной яркостью каждый клинок, каждый наконечник. Темпл отчаянно трусил. Задавался вопросом, не обмочится ли от страха на следующем шаге. Этот путь не был легким. Можно сказать, был нелегким. Но он правильный. Если Бог существует, то он, как беспристрастный судья, должен проследить, чтобы каждый человек получил, то, что заслуживает. Потому Темпл опустился на колени в жидкую грязь и навоз перед Коской. Глядя в налитые кровью глаза Старика, подумал — сколько же людей тот убил за время долгой карьеры наемника?
— Что ты хочешь? — спросил Темпл.
— Мое золото, само собой, — нахмурился бывший главнокомандующий.
— Мне очень жаль, — сказал Темпл, не кривя душой. — Но его нет. Оно у Контуса.
— Контус погиб.
— Нет. Вы схватили не того. Контус забрал золото и уже не отдаст.
Темпл не пытался изображать искренность. Он просто смотрел в старческое лицо Коски и говорил правду. Несмотря на страх и неизбежность смерти, на ледяную воду, которая просачивалась через штанины, он чувствовал облегчение.
Повисла тишина, грозившая разродиться смертью. Коска смотрел на Темпла, Шай на Коску, Хеджес на Шай, Свит на Хеджеса, Балагур на Свита, Лэмб на Балагура, а Суорбрек на всех сразу. Все напряжены, все наготове, все затаили дыхание.
— Ты предал меня, — сказал Коска.
— Да.
— После всего, что я для тебя сделал.
— Да.
Трясущиеся пальцы Старика поползли к рукояти меча.
— Я должен тебя убить.
— Наверное, — вынужденно признал Темпл.
— Мне нужно мое золото, — сказал Коска, но с легчайшим оттенком неуверенности в голосе.
— Это не ваши деньги. И никогда вашими не были. Почему вы хотите ими завладеть?
— Ну, так… — Коска моргнул, неопределенно взмахнул рукой. — Мне они пригодились бы, чтобы вернуть мое герцогство…
— Когда оно у вас было, вы его не берегли.
— Но… деньги…
— Вы же не любите деньги. Как только они появляются, вы ими сорите.
Коска открыл было рот, чтобы опровергнуть это утверждение, но вынужденно признал его правоту. Так он и стоял, сутулый, дрожащий, покрытый коростой, казавшийся старше даже своих немалых лет, и смотрел на Темпла, как будто видел его впервые.
— Иногда… — пробормотал он. — Мне кажется, что ты совсем на меня не похож.
— Стараюсь. Так чего вы хотите?
— Я хочу… — Старик покосился на детей и Балагура, который стоял с тесаком в одной руке, а ладонь другой опустил на плечо старшего. Потом на Лэмба с обнаженным мечом, мрачного, как могильщик. Потом на Шай и стрелу, нацеленную ему в грудь. Потом на Хеджеса, направившего арбалет на нее. Костлявые плечи Коски опустились. — Я хочу еще одну попытку. Хочу начать с начала… Правильно начать. — Слезы выступили на его глазах. — Почему все так неправильно, Темпл? У меня была множество возможностей. Я их растратил впустую. Упустил, как песок сквозь пальцы. Так много потерь…
— В большинстве из них вы сами виноваты.
— Конечно, — Коска прерывисто вздохнул. — И это обиднее всего. — Он потянулся за мечом… и не обнаружил его на месте. Озадаченно спросил: — А где мой… о-о-о…
Клинок появился из его груди. В равной мере удивленные, Темпл и Коска смотрели на меч. Солнце сверкало на лезвии, кровь стремительно напитывала рубашку. Суорбрек, отпустив рукоятку, пятился с открытым ртом.
— О… — сказал Коска, падая на колени. — Вот как…
Темпл услыхал, как позади щелкнула тетива. И тут же вторая. Он неуклюже обернулся, упав на один локоть в навоз.
Хеджес стонал. Арбалет выпал из его руки. Болт торчал из ладони другой. Свит опустил свой арбалет, сперва потрясенный, а потом весьма довольный собой.
— Я убил его… — промямлил Суорбрек.
— В меня попали? — спросила Шай.
— Жить будешь, — сказал Лэмб, указывая на болт Хеджеса, застрявший в луке седла.
— Мои последние слова… — Со слабым стоном Коска упал в грязь рядом с Темплом. — У меня были приготовлены замечательные слова… И где же они теперь? — Он ослепительно улыбнулся, как мог лишь он один, озаряя благодушием морщинистое лицо. — Ах, да! Вспомнил…
И умер.
— Он мертв, — сказал Темпл охрипшим голосом. — Больше разочарований не будет.
— Ты был последним, — сказал Балагур. — Говорил же я ему — в тюрьме будет лучше. — Он бросил тесак на землю и похлопал по плечу сына Бакхорма. — Вы четверо, можете бежать к матери.
— Вы попали в меня! — орал Хеджес, сжимая скрюченную руку.
Суорбрек поправил поломанные очки, словно с трудом владел собой.
— Какое мастерство!
— Я целился в грудь, — прошептал разведчик.
Писатель осторожно обошел тело Коски.
— Даб Свит, могу ли я переговорить с вами о книге, которую я задумал?
— Прямо сейчас? Не вижу смысла…
— Щедрая доля с прибыли могла бы помочь.
— …отказывать вам.
Холодная вода напитывала ткань, из которой были пошиты штаны Темпла, сжимая его задницу в ледяном объятии, но он понял вдруг, что не может пошевелиться. Так бывает, когда только что находился на волосок от смерти. Особенно если перед этим вы потратили большую часть жизни, чтобы бегать от любой опасности.
Балагур подошел к нему и, глядя на тело Коски, спросил:
— Что мне теперь делать?
— Я намерен создать широчайшее полотно освоения и покорения Дальней Страны, — болтал Суорбрек. — Роман века! И ваша судьба пройдет там красной линией.
— Это хорошо, что я буду красной линией, — согласился Свит. — А что такое красная линия?
— Моя рука!.. — орал Хеджес.
— Тебе еще повезло, что не в голову, — ответил ему Лэмб.
Откуда-то из глубины дома доносился радостный плач детей Бакхорма, наконец-то воссоединившихся с матерью.
«Хорошие новости, — подумал он. — Достойный итог».
— Мои читатели будут восхищены вашими героическими подвигами!
— Я уже восхищена, — фыркнула Шай. — Никто на востоке не сравнится с тобой по героическому количеству газов в кишечнике.
Темпл наблюдал за бегущими облаками. Существует Бог или нет, мир не изменится.
— Я настаиваю на исключительной точности. Никаких преувеличений! Правда, дорогой мой Даб Свит, лежит в основе величайших произведений искусства.
— В мыслях не имел сомневаться. А слыхали вы, как я убил большого бурого медведя при помощи двух вот этих самых рук?
Ничего здесь не оставалось таким, как Шай помнила. Все измельчало. Все поблекло. Все изменилось. Какие-то новые люди построили дом там, где стояла их ферма. И новый хлев тоже. Распахали несколько участков, и посев дал недурные всходы. Вокруг дерева, на котором повесили Галли и у корней которого была могила матери Шай, росли цветы.
Они долго сидели верхом, хмуро глядя в долину. Наконец Шай сказала:
— Странно, что я верила, будто все так и останется, как мы бросили.
— Времена меняются, — отозвался Лэмб.
— Хорошая ферма, — сказал Темпл.
— Нет, не хорошая, — возразила Шай.
— Спустимся?
— Зачем? — Шай развернула коня.
Волосы Ро отросли и напоминали копну. Однажды утром она схватила бритву Лэмба, намереваясь побрить череп, но вместо этого долго сидела у воды, сжимая в пальцах чешуйку дракона и вспоминая Ваердинура. Она не могла представить его лицо. Его голос. Учение Создателя, которое он так старательно ей втолковывал. Как она могла забыть все так быстро? В конце концов Ро отложила бритву и позволила волосам расти.
Времена меняются, не так ли?
Они менялись и в Сквордиле. Много земли теперь было раскорчевано, вспахано и засеяно. Везде новые дома и новые лица. Люди проезжали мимо или останавливались, занимаясь самыми различными ремеслами.
Не всем везло. Клэй куда-то подевался, и его лавкой теперь заправлял вечно пьяный полудурок. Товары закончились, крыша прохудилась. Шай при помощи золотой имперской монеты и дюжины бутылок дешевого пойла убедила его уступить ей заведение, как приносящее прибыль дело. Почти приносящее. Со следующего утра они впряглись в работу, словно наступил последний день творения. Шай торговалась беспощадно, как палач. Пит и Ро хохотали, посыпая друг друга пылью. Лэмб и Темпл стучали молотками, плотничая. Прошло совсем немного времени, и дом стал похож на прежний и привычный. Даже больше, чем Ро думала.
Правда, иногда она вспоминала горы и плакала. А Лэмб продолжал носить меч. Тот, который он забрал у ее отца.
Темпл снял комнату через дорогу и прибил над дверью вывеску: «Темпл и Кадия. Договора, соглашения и плотницкие работы».
— Этот Кадия нечасто здесь бывает, да? — усмехнулась Ро.
— И не будет, — ответил законник. — Но иногда нужен кто-то, на кого можно свалить вину.
Он начал оказывать услуги, используя опыт и знания законника, которые для большинства людей не отличались от волшебства, но тем не менее пользовались спросом. Иногда ночью, заглянув в его окно, дети видели, как он водит пером по бумаге при свечах. Случалось, что Ро заходила к нему в гости и слушала рассказы о звездах, о Боге, о древесине, о законах, о разных дальних краях, куда его заносила судьба, о наречиях, которые девочка никогда прежде не слышала.
— Кому нужен учитель? — удивлялась Шай. — Меня учили ремнем.
— Потому так и выучили, — возразила Ро. — А он много знает.
— Для мудреца он чертовски глуп, — фыркнула Шай.
Но однажды ночью Ро проснулась и, выглянув во двор, увидела их целующимися. При этом Шай обнимала Темпла, что заставляло усомниться в ее рассуждениях о его непроходимой глупости.
Иногда они ездили по округе — каждую неделю появлялись новые фермы, новые дома — и торговали. Пит и Ро тряслись в фургоне рядом с Шай, а Лэмб ехал рядом верхом, придерживая меч и хмуро глядя по сторонам.
— Нет поводов для беспокойства, — сказала однажды Шай.
— Вот это меня и беспокоит, — ответил он.
Однажды они вернулись ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, по небу бежали длинные розоватые облака. То и дело налетал ветерок, вздымая пыль на дороге и заставляя скрипеть ржавый флюгер. Никаких новых Братств, въезжающих в город. Тишина и спокойствие. Где-то смеялись дети. Старушка поскрипывала креслом-качалкой на крыльце. А у коновязи стояла лошадь, незнакомая Ро.
— Некоторые дни особо удаются, — сказала Шай, оглядываясь на пустой фургон.
— А некоторые — нет, — закончила Ро за нее.
В лавке царила безмятежность. Вист негромко храпел на стуле, закинув сапоги на прилавок. Шай сбросила его ноги и тем самым разбудила.
— Все в порядке? — спросила она.
— Какой неспешный день, — проворчал старик, протирая глаза.
— У тебя все дни неспешные, — ответил Лэмб.
— Можно подумать, твои стремительные до чертиков. Тебя ждут. Он сказал, что у него к тебе дело.
— Меня ждут? — спросила Шай, а Ро услыхала шаги на заднем дворе.
— Нет, Лэмба. Как там тебя зовут?
Отодвинув свисающий моток веревки, на свет вышел человек. Плечистый и рослый, голова едва не касалась невысоких перил. На поясе меч с крестовиной из матового серого металла, очень похожий на оружие Лэмба. Или на оружие отца Ро. Лицо незнакомца обезображивал длинный шрам, а пламя свечи отражалось в глазе. В серебряном глазе, блестящем, как зеркало.
— Кол Трясучка меня зовут, — проговорил он негромко, с хрипотцой, от которой волосы на голове Ро зашевелились.
— Что у тебя за дело? — пробормотала Шай.
Трясучка смотрел на руку Лэмба, на культю недостающего пальца.
— Ты же догадался, что у меня за дело, правда?
Мрачный и спокойный Лэмб кивнул.
— Если ты приперся сюда за неприятностями, ты огребешь их по полной! — хрипло прокаркала Шай. — Слышишь меня, ублюдок? После всего, что мы вынесли…
Лэмб легонько похлопал ее по предплечью. Тому самому, где змеился шрам.
— Все хорошо.
— Хорошо будет, когда мой нож…
— Не ввязывайся, Шай. Это — старинный долг, который надо отдавать. Их всегда надо отдавать. — Он заговорил с Трясучкой на северном наречии. — Что бы ни было между нами, их это не касается.
Кол посмотрел на Шай, на Ро… Казалось, в его живом глазу плескалось чувств не больше, чем в металлическом.
— Это их не касается. Выйдем?
Он спустились с крыльца перед лавкой. Не быстро и не медленно, соблюдая дистанцию и не сводя друг с дружки взглядов. Ро, Шай, Вист и Пит вышли за ними и замерли кучкой безмолвных наблюдателей.
— Лэмб, да? — сказал Трясучка.
— Имя как имя, не хуже других.
— О нет, не скажи. Тридуба, Бетод и Виррун из Блая позабыты. Но люди все еще слагают песни о тебе. Как ты думаешь, почему?
— Потому, что люди глупы.
Ветер громко хлопнул незапертой ставней. Два северянина стояли лицом к лицу. Рука Лэмба свисала свободно, обрубок недостающего пальца касался меча. Трясучка отбросил полу плаща, освобождая свое оружие.
— Это у тебя мой старый меч, что ли? — спросил Лэмб.
— Забрал у Черного Доу, — пожал плечами Кол. — Ты не думаешь, что все в жизни повторяется?
— Все и всегда. — Лэмб наклонил голову к правому плечу, потом к левому. — Все повторяется.
Время тянулось бесконечно долго. Где-то по-прежнему смеялись дети, донесся голос их матери, зовущей в дом. Кресло-качалка под старухой продолжало скрипеть. Все так же визжал на ветру флюгер. Порывистый ветер поднимал пыль с дороги и трепал плащи двух бойцов, застывших на расстоянии четырех или пяти шагов друг от друга.
— Что случилось? — спросил Пит, но никто ему не ответил.
Трясучка оскалился, Лэмб прищурился. Рука Шай до боли сжала плечо Ро. Кровь пульсировала в висках. Скрипело кресло, стучал ставень, где-то лаяла собака.
— Ну? — рыкнул Лэмб.
Трясучка слегка повернул голову, его здоровый глаз покосился на Ро. Задержался на долю мгновения. Она сжала кулаки и стиснула зубы. Как же ей хотелось, чтобы он убил Лэмба! Он молила об этом всей душой! Налетевший ветер взъерошил волосы, остудил щеки.
Скрип. Стук. Скрежет.
— Ладно, пожалуй, мне пора, — сказал Трясучка.
— Что?
— До дому долгий путь. Но следует вернуться и рассказать, что девятипалый ублюдок вернулся в землю. Разве вам так не кажется, мастер Лэмб?
Тот сжал левую кисть в кулак таким образом, что отсутствие пальца не бросалось в глаза. Кивнул.
— Верно. Он умер давным-давно.
— К общей радости, я думаю. Кто бы захотел повстречаться с ним еще раз? — Трясучка подошел к коню, запрыгнул в седло. — Я мог бы сказать — до свидания… Но, думаю, лучше нам больше не встречаться.
— Лучше. — Лэмб оставался на месте, глядя на него.
— Некоторым людям не написано на роду делать что-то хорошее. — Трясучка вздохнул и усмехнулся. Улыбка казалась чужой на его изуродованном лице. — Но даже так неплохо. Нужно когда-то завязывать.
Он пришпорил коня и направился на восток, прочь из города.
Какое-то время все соблюдали молчание. Дул ветер. Скрипело кресло. Солнце садилось. Потом Вист шумно выдохнул:
— Черт бы меня побрал, я чуть не обделался!
Его слова как будто прорвали плотину. Шай и Пит обнялись, но Ро не улыбалась. Она следила за Лэмбом. Он тоже оставался серьезным. Хмурился, глядя на клубы пыли, отмечавшие след Трясучки. А потом молча ушел в лавку. Шай кинулась за ним. Лэмб собирался, в спешке роняя вещи с полок. Сушеное мясо, мука, вода, скатанное одеяло. Все то, что могло пригодиться в путешествии.
— Что ты задумал? — спросила Шай.
Он застыл на миг, но опять вернулся к сборам.
— Я старался для вас, как мог. Я поклялся твоей матери. Лучшее, что я могу сделать для вас сейчас, это уйти.
— Куда уйти?
— Не знаю. — Он глянул на обрубок среднего пальца. — Кто-то явится, Шай. Рано или поздно. Нужно трезво смотреть на жизнь. Нельзя жить так, как я жил, и улыбаться. За мной всегда будут следовать неприятности. Все, что я могу сделать, это увести их за собой.
— Не притворяйся, что ты делаешь это ради нас.
Лэмб вздрогнул.
— Человек должен быть тем, кто он есть. Должен быть. Попрощайся за меня с Темплом. Думаю, у вас с ним все будет хорошо.
Он сгреб вещи в охапку, вышел с ними на улицу. Затолкал в седельные сумки. Вот и все сборы.
— Ничего не понимаю, — со слезами на глазах сказал Пит.
— Я знаю. — Лэмб опустился перед ним на колени. Казалось, в его глазах тоже поблескивает влага. — Мне жаль. Прости меня за все.
Он неуклюже обнял всех троих.
— Черт побери, я совершал много ошибок. Думаю, человек мог бы прожить достойную жизнь, выбрав другой путь, не такой, какой выбрал я. Но вот о чем я никогда не пожалею, так это о том, что помог вырасти вам. Я не жалею, что вернул вас. Не важно, чего это стоило.
— Ты нужен нам, — сказала Шай.
— Нет, не нужен. — Лэмб покачал головой. — Я не горжусь собой, но я горжусь тобой. А это чего-то да стоит.
Он отвернулся, вытер глаза и взобрался на лошадь.
— Всегда говорила, что ты — самый трусливый трус, — заметила Шай.
— А я никогда не отрицал, — кивнул он, помедлив мгновение.
Потом он вздохнул и направил коня в сторону заходящего солнца. Ро стояла на крыльце — ладонь Пита в руке, ладонь Шай — на плече. Они смотрели Лэмбу вслед.
Пока он не скрылся из виду.
Как обычно, четверым, без которых я не смог бы:
Брену Аберкромби, чьи глаза разболелись от чтения этого;
Нику Аберкромби, чьи уши разболелись, слыша это;
Робу Аберкромби, чьи пальцы разболелись, листая эти страницы;
Луи Аберкромби, чьи руки разболелись, поддерживая меня.
Теперь мои сердечные благодарности:
Всем замечательным и талантливым людям в британских издательствах Gollancz и Orion Publishing Group, а именно: Симону Спантону, Джону Уэйру, Джену МакМенеми, Марку Стэю и Джону Вуду. И конечно, всем тем, кто помогает сверстать, издавать, рекламировать, переводить и, главное, продавать мои книги по всему миру.
Художникам, благодаря которым мои книги выглядят классно: Дидье Граффе, Дэйву Сеньору и Лоре Бретт.
Редакторам за океаном: Дэви Пилэй и Луи Андерсу.
Тому, кто держит волка с правильной стороны двери, — Роберту Кирби.
Всем писателям, кто пересекался со мной в Интернете, в баре, за столом, где играют в Dungeons & Dragons, или на стрельбище. Кто помогал, поддерживал, дарил шутки и идеи, достаточно ценные, чтобы их украсть.
И наконец-то:
Моему сообщнику в преступлениях против фэнтези Гиллиан Редфирн. Я имею в виду, что убивать одного Буча Кэссиди было бы не так зрелищно, верно?
Goodman (
Flood