© А.Б. Широкорад, 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Сайт издательства www.veche.ru

9 января 1905 г. многотысячная толпа рабочих с иконами и портретами Николая II двинулась к Зимнему дворцу, желая подать петицию царю. Их залпами из магазинных винтовок встретила гвардейская пехота.

Этому событию посвящены десятки книг и кинофильмов. Но, увы, везде делается акцент на жестокость властей, а в тени остались действия царских спецслужб. Рабочих вел священник Георгий Гапон, агент Третьего отделения Особого отдела Департамента полиции. Мало того, в ряде мест толпы рабочих сопровождали конные полицейские, ну прямо как в Англии. Как минимум двое полицейских из числа сопровождавших – Жолкевич и Шорников – у Нарвской заставы были убиты стрелками 93-го пехотного полка.

Трагедия 9 января – это не расправа царя над народом, как утверждали большевики, и не попытка экстремистов прорваться сквозь ряды солдат и устроить погром в Зимнем дворце, как утверждают современные либералы. Главная причина гибели многих сотен невинных людей – конфликт интересов различных спецслужб.

Почему-то никто не пишет о том, что демонстранты шли к пустому дворцу. Над Зимним гордо реял императорский штандарт – «царь всегда на своем месте». Кто-то из маститых историков написал, что де Николай II накануне 9 января уехал. Да никуда царь не уезжал! Николай II вообще боялся жить в столице, равно как и его отец Александр III.

В конце XIX – начале XX века сложилась уникальная ситуация, которой не было никогда ни в одной стране мира. Все самые громкие террористические акты – убийства великого князя Сергея Александровича, министров внутренних дел Сипягина и Плеве, премьер-министра Столыпина, покушения на экс-премьера Витте – были организованы… агентами полиции.

Два самодержца, неограниченные владыки огромной Российской империи, 36 (!) лет отсутствовали в своей столице, и 150 миллионов подданных не знали, где в данный момент находится их любимый царь.

А главное, как могла сильнейшая в мире политическая полиция, имевшая сотни секретных сотрудников во всех без исключения политических партиях и группах, окружившая филерами даже умеренных деятелей искусств, допустить внезапное и мгновенное крушение великой империи?

К сожалению, наши историки в событиях конца XIX – начала XX века видели только деревья и не сумели оценить состояние леса в целом. Это стало следствием инертности мышления с одной стороны, а с другой – неуемных политических пристрастий. Мы же отбросим идеи марксизма, либерализма, монархизма и прочих «измов» и попробуем разобраться в ситуации чисто технически, чтобы выяснить, как действия полиции влияли на жизнь империи и привели Россию к трагедии.

Рассказ о тайных операциях спецслужб царской России волей-неволей придется начать с охраны царя. Ну, во-первых, охрана царя в течение десятилетий была сама по себе грандиозной спецоперацией. Все, что касалось охраны царя, за исключением разве что полуопереточного Его Императорского Величества конвоя и камер-казаков, было строго секретным не только для простого народа, но и для всех высших сановников империи, если, разумеется, не касалось их служебных обязанностей.

Ну а главное в том, что охрана царя к началу XX века стала основной задачей спецслужб империи. А содержание царской семьи и охраны (разделить финансовые расходы на них невозможно) достигло фантастических величин. Точную сумму пока не посчитал никто, но она сопоставима с содержанием Черноморского флота в 1900–1910 гг. И уж существенно превышала расходы на Сибирскую или Каспийскую флотилии вместе взятые. На содержание и охрану семейства Романовых в 1894–1914 гг. в России тратилось больше денег, чем во всех монархиях Западной Европы в совокупности.

Что же случилось в России на рубеже 80-х годов XIX столетия?

C XVIII века и до начала 70-х годов XIX века уровень террористической угрозы для российских монархов был крайне мал. Под террористической угрозой автор подразумевает нападение иностранцев и собственных подданных их числа частных лиц. Наибольшую же угрозу монархам представляла именно их охрана, то есть гвардейские полки.

Именно стрельцы (тогдашний примерный аналог гвардейцев) привели к власти Софью Алексеевну, Петра Алексеевича, гвардейцы – Екатерину I, Елизавету Петровну, Екатерину II и Александра I. При этом были убиты три императора – Петр III, Иван Антонович и Павел I.

В какой-то мере гвардейцы защищали страну от сумасбродств самодержавия. Недаром на Западе говорили, что русское самодержавие ограничено удавкой.

В такой ситуации император Александр I зорко следил за гвардейскими офицерами и сановниками. Так, лишь заподозрив в заговоре, без каких-либо реальных улик, он отправил в почетную ссылку в Тверь свою собственную сестру Екатерину Павловну, а ее фаворита князя Петра Багратиона – в Молдавию. С другой стороны, Александр I один, без охраны, ходил по центральным улицам северной столицы, а в Царском Селе по вечерам, театрально завернувшись в плащ и надвинув шляпу на глаза, спешил на свидание. Надо ли говорить, что сей маскарад не мог обмануть никого из встречных, включая лицеистов.

После 1825 г. целым рядом мер Николай I и его преемники выдавили из гвардии дух вольнодумства и превратили гвардейских офицеров в нерассуждающих вояк. Вспомним того же графа Алексея Вронского, блестяще описанного Львом Толстым. Скачки, адюльтер, карты и вино – четко очерченный круг интересов, и никакой политики.

Казалось бы, угроза жизни царей миновала. Вот, к примеру, в ходе коронационных торжеств в Москве в 1856 г. руководство охраны Александра II было куда более озабочено внешним видом царского конвоя, нежели безопасностью царя. Так, перед коронацией конвою выдали новые ружья и пистолеты новой системы, которыми они владеть толком не научились.

Коронация Александра II с точки зрения безопасности прошла без сучка и задоринки. Александр II продолжал периодически гулять по улицам Петербурга, правда, по предполагаемому маршруту его движения выставлялись многочисленные полицейские посты.

Но вдруг 4 апреля 1866 г. во время прогулки императора в него выстрелил из старого однозарядного пистолета 25-летний Дмитрий Каракозов. Интересно, что в момент покушения все чины полиции стояли навытяжку, глядя на царя и спиной к стрелявшему. Царь отделался легким испугом, террориста повесили, а императорские прогулки по Летнему саду продолжались.

И вот все изменил один выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова. Всего один (!) выстрел, после которого градоначальник оправился сравнительно легко. Нонсенс! Этого быть не может! Ну так начнем все по порядку.

13 июля 1877 г. градоначальник Трепов решил объехать подотчетные «богоугодные» заведения и начал с Дома предварительного заключения, нечто типа современного следственного изолятора. По тюремному двору гуляли арестованные. Один из них, как показалось Трепову, не снял перед ним шапку. Им оказался студент Боголюбов (Емельянов А.С.), арестованный 6 декабря 1876 г. за участие в демонстрации молодежи на площади у Казанского собора в Петербурге, а затем приговоренный к каторжным работам.

Оцените нравы 70-х годов XIX века: за мирную демонстрацию совершеннолетним – каторга, а несовершеннолетним – монастырь, где они провели больше времени, чем старшие товарищи на каторге.

На самом деле Боголюбов снял шапку перед градоначальником, встретив его первый раз. Но когда тот пошел обратно, студент уже шапку снимать не стал – на Руси принято здороваться один раз в день.

Разгневанный Трепов приказал высечь студента, несмотря на то что телесные наказания в пересыльной тюрьме запрещены законом. А собственно, что такое закон перед волей градоначальника? И 30 лет спустя имели место случаи, когда гимназисты начальных классов не замечали на улице градоначальника, катящегося в коляске, и не успевали отдавать ему честь, за что заточались на несколько дней под арест.

Боголюбова высекли. В тюрьме начался бунт, жестоко подавленный. Ну а с Трепова, как говорится, как с гуся вода. И вот революционерка Вера Засулич решила отомстить за избитого студента, которого она раньше никогда не видела.

Любопытно, как сама Вера Ивановна попала в революцию. 30 апреля 1869 г. ее арестовали за письмо, полученное из-за границы для передачи другому лицу. Около года она провела в «Литовском замке» и Петропавловской крепости, в марте 1871 г. была освобождена, но сослана в село Крестцы Новгородской губернии, а затем в Тверь. Каково «преступление» и каково «наказание»!

И вот утром 24 января 1878 г. Вера Засулич пришла в здание Управления петербургского градоначальства на Гороховой улице на прием к Трепову и выстрелила ему из пистолета в грудь.

За пять лет (с 10 апреля 1873 г.) на должности градоначальника Петербурга генерал Трепов сколотил огромное состояние. В высшем свете он получил прозвище Федька-вор.

Ранение Трепова вызвало злорадство и в обществе, и даже в полиции. Сразу после покушения дом на Гороховой был оцеплен жандармами. На вопросы прохожих «Кого убили-то?» жандармы отвечали: «Кого надо, того и убили, господа, проходите и не останавливайтесь».

В самиздате ходило стихотворение:

Согласно высочайшей воле, прокуратура и МВД решили вести дело Засулич судом присяжных, причем, по словам А.Ф. Кони, «всякий намек на политический характер из дела устранялся с настойчивостью, просто странною со стороны министерства, которое еще недавно раздувало политические дела по ничтожнейшим поводам». Из следствия было тщательно вычищено все, имевшее какой-либо политический намек.

Заседание Петербургского окружного суда по делу В.И. Засулич под председательством А.Ф. Кони при участии судей В.А. Сербиновича и О.Г. Дена открылось ровно в 11 часов утра 31 марта 1878 г. Усиленный наряд полиции охранял все входы и выходы в здании суда. Пропускали только по пригласительным билетам.

Небольшой зал заседаний уголовного отделения окружного суда на Литейном проспекте был полностью заполнен. Места для публики занимали в основном дамы из высшего общества. За судьями, на стульях, поставленных в два ряда, сидели должностные лица судебного ведомства, представители высшей администрации.

Среди публики находились канцлер империи князь А.М. Горчаков, военный министр граф Д.А. Милютин, государственный контролер Д.М. Сольский, светлейший князь А.А. Суворов, петербургский губернатор И.В. Лутковский.

В состав присяжных вошли 9 чиновников, 1 дворянин, 1 купец, 1 свободный художник; старшиной присяжных был избран надворный советник А.И. Лохов.

Тут я нарочно обращаю внимание на социальный состав суда присяжных и публики в зале. Там не было не то что революционеров, но и обычных студентов.

Защитник Засулич Александров ничего не опровергал и не оспаривал, а просто объяснял, как и почему у подсудимой могла возникнуть мысль о мести. В зале раздались бурные аплодисменты, послышались крики: «Браво!» Подсудимая Вера Засулич плачет, слышится плач и в зале. Председатель А.Ф. Кони прерывает защитника и обращается к публике: «Поведение публики должно выражаться в уважении к суду. Суд не театр, одобрение или неодобрение здесь воспрещается. Если это повторится вновь, я вынужден буду очистить залу».

И вот после перерыва присяжные ушли в совещательную комнату. Длительное ожидание. Как писал очевидец: «Присяжные вошли в залу, теснясь, с бледными лицами, не глядя на подсудимую. Наступила мертвая тишина. Прошло немного времени, и старшина присяжных заседателей дрожащей рукой подал председателю опросный лист. Против первого вопроса крупным почерком было написано: „Нет, не виновна!“ Посмотрев опросный лист, А.Ф. Кони передал его старшине для оглашения. Тот успел только сказать „Нет! Не вин…“ и продолжать уже не мог.

Крики радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы „Браво! Ура! Молодцы!“ – все слилось в один треск, стон и вопль, все было возбуждено… После того как шум стих, А.Ф. Кони объявил Засулич, что она оправдана. Боясь отдать ее в руки восторженной толпы, он сказал: „Отправьтесь в дом предварительного заключения и возьмите ваши вещи: приказ о вашем освобождении будет прислан немедленно. Заседание закрыто!“ Публика с шумом хлынула внутрь зала заседаний. Многие обнимали друг друга, целовались, лезли через перила к Александрову и Засулич и поздравляли их»[1].

Замечу, что и высшие сановники империи присоединились к овациям.

На следующий день после освобождения приговор был опротестован, и полиция издала приказ о поимке Засулич, но она успела скрыться на конспиративной квартире и вскоре, чтобы избежать повторного ареста, была переправлена друзьями в Швецию.

Так блестяще началась в России эпоха террора. Террор «Народной воли», а позже партии социал-революционеров физически не мог существовать без поддержки «общества», то есть десятков тысяч образованных людей России. Из них рекрутировали террористы и многие тысячи добровольных помощников. «Общество» собирало деньги и, замечу, совсем немалые, на нужды революционеров. И только дурак или жулик может считать всех недовольных царизмом невежественными людьми, начитавшимися западной либеральной, анархической и марксистской литературы.

Самое забавное то, что главными революционерами у нас были «товарищи» Романовы. Например, сколько катастроф принесло России проклятое крепостное право? О социальной и нравственной несправедливости крепостничества не писал только ленивый. О том, что крепостное право привело к экономической отсталости России, тоже писали десятки серьезных авторов. Но крепостное право – это и проигранные войны 1904–1905 гг., 1914–1917 гг. Это и войны с националистическими формированиями в 1917–1921 гг. и в 1941–1950 гг. И, наконец, распад России в 1991 г. Не исключено, что мы и в XXI веке заплатим страшную цену за глупость наших царей.

Спору нет, в XV – первой половине XVIII века крепостное право имело и ряд преимуществ. Вспомним, что помещик должен был защищать своих крестьян от внешней угрозы, кормить их в случае голода и т. д. Однако крепостное право приносило пользу только тогда, когда и крестьянин, и помещик находились на службе государству и выполняли множество обязанностей, включая очень тяжкие.

Наши историки называют захудалым род князей Пожарских. На самом деле предки Дмитрия Михайловича Пожарского были природными Рюриковичами, потомками удельных независимых князей Стародубских. А вот Иван Грозный взял да и послал два десятка князей Стародубских и Пожарских осваивать Казанскую землицу. И пошли князья Рюриковичи на восток вместе со своими дворами, тиунами, боевыми холопами и крестьянами. Так они и стали «захудалым родом».

От нас скрывают, что, захватывая новые земли, Иван III, Василий III, Иван IV каждый раз отправляли туда десятки тысяч людей: бояр с крепостными, богатых купцов, городских обывателей, которых в XV–XVII веках называли «переведенцами» и «сведенцами».

Историки уверяют нас, что, покорив Господин Великий Новгород, Иван III казнил или отправил в Москву всего лишь несколько десятков бояр и богатых купцов. На самом деле были депортированы десятки тысяч бояр вместе с дворней, богатых купцов, горожан. Причем не только из Господина Великого Новгорода, но и из Старой Руссы, Приневских земель (Водской пятины), Старой Ладоги и т. д., то есть со всей огромной территории бывшей Новгородской республики. Вывод их и заполнение переведенцами из Низовых земель занял свыше 20 лет.

Вспомним, как Петр Великий десятками тысяч переводил «людишек» из Москвы в Архангельск, в Азов, в Санкт-Петербург и т. д., невзирая на их родословные.

И вот уже у Екатерины II в огромной России возникла острая проблема нехватки людей, как образованных, так и просто рабочей силы. Кто должен был осваивать огромную Дикую степь, огромное Дикое поле, названное Потемкиным Новой Россией? Иван Грозный и Петр Великий, не мудрствуя лукаво, росчерком пера отправили бы туда несколько тысяч помещиков с «людишками». А Екатерина не рискнула пойти по этому пути и начала собирать с бору по сосенке на эти земли немцев, сербов, малороссов и т. д. и т. п. И получилась Россия Новая, но не очень русская.

Екатерина Великая закончила «русскую реконкисту», то есть освобождение русских земель от поляков, потерянных в результате войн с польско-литовским государством, начатое еще Иваном III. Но поскольку «реконкиста» затянулась, полякам удалось «соблазнить» дворянство Малой и Белой Руси. С 1596 по 1648 год практически все православное русское дворянство и боярство перешло в католичество, забыло свой язык, полностью приняло польский менталитет. И теперь русские дворяне Вишневецкие, Черторыйские, Тышкевичи, Лисовские, Булгарины, Владыевские и прочие считали себя исконными поляками.

Исключение представило лишь Левобережье Украины, где функции дворянства присвоила себе православная казачья верхушка, которую Екатерина II записала в потомственное русское дворянство.

Чтобы интегрировать Правобережную Малую и Белую Русь в состав империи, недостаточно было русских гарнизонов. Требовались десятки тысяч администраторов и учителей от начальной до высшей школы. А их матушке государыне взять было неоткуда. Дворяне еще шли на военную службу, но бросать свои поместья и служить в магистратах западных местечек, а тем более учить детей холопов – увольте!

Любопытно, что для решения аналогичных задач в Турции еще в XV веке был введен «налог кровью» для крестьян. Турки через православных попов забирали определенное количество толковых мальчиков в училища, готовившие администраторов и учителей. Любопытно, что часть правоверных давали взятки попам, чтоб те забрали их детей, записав как христианских.

Екатерина же оставила Правобережье и Белую Русь под властью польских помещиков, администраторов, ксендзов и униатских попов.

Александр II отменил крепостное право, и по всей России вознеслись памятники царю-освободителю. В годы революции их посносили, а сейчас восстанавливают вновь. Увы, его половинчатые реформы, дав поначалу определенные преимущества, в конце концов привели к гибели империи. Здесь и далее я не говорил и не буду говорить о социальной справедливости, правах человека, а только о государственных интересах России.

«Освобожденные» крестьяне были на долгие десятилетия прикреплены властью к земле, то есть якобы свободный человек не мог по своей воле передвигаться по России.

В 1861 г. в США был разгар освоения Дикого Запада, когда сотни тысяч американцев, ни у кого не спрашивая разрешения, отправились осваивать новые территории. Они имели оружие и успешно воевали с индейцами, мексиканцами, испанцами и т. д. Правительство в Вашингтоне не только не препятствовало, но и вводило законы, благоприятствующие переселению людей. Любопытно, что бы сейчас представляли Соединенные Штаты, если бы там с 1856 по 1881 год правил наш «царь-освободитель»?

Прозорливые администраторы много раз советовали и Александру II, и Александру III разрешить массовое переселение крестьян из Центральной России в Сибирь, на Дальний Восток, в Среднюю Азию, Прибалтику и т. д. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что территории, где русские составляют 1–4 % населения, немедленно отпадут в случае военного поражения России или революции.

Но разумные голоса при дворе заглушались хором сановников-землевладельцев: «А кто будет обрабатывать наши земли? Ведь стоимость труда батраков резко возрастет!»

Маленький пример. Советские историки скрывали, что крымские татары нанесли страшный вред России в Крымскую войну. И выселить их с полуострова приказал еще император Николай I. Но вот война закончилась, и Александр II даровал прощение предателям. Тем не менее религиозные фанатики начали подбивать татар уезжать из Крыма в Турцию. Стамбульские власти выдавали им большие пособия и предоставляли плодородные земли в Южной Добрудже и других местах.

До султанов дошло, что преобладание христианского населения в Болгарии и на всех Балканах неизбежно приведет к отпадению этих территорий от Османской империи. Поэтому они попытались изменить там демографическую ситуацию.

Казалось бы, добровольный отъезд крымских татар был божьим даром для России. Сколько бы сотен тысяч русских жизней было бы спасено в 1917–1920 гг. и в 1941–1944 гг. Но тут против желания татар грудью встали крымские землевладельцы во главе с графом М.С. Воронцовым. Они прикинули свои возможные финансовые потери в случае отъезда татар. А пока переселятся русские крестьяне, с учетом бюрократизма наших властей, пройдут годы.

Нет, царские солдаты не стали останавливать уезжающих татар штыками. Зато администрация вставила все палки в колеса переселенцам. В ход пошли обещания и т. д.

Мне возразят, что, мол, где-то и как-то русское правительство помогало переселяться в Сибирь и на Дальний Восток. Да, верно. Но это был тонкий ручеек, а должно было быть цунами, как в США на Диком Западе. Если бы Александр II разрешил всем крестьянам ехать на новые земли и забирать земель столько, сколько они могут обработать, снабдил их оружием, пусть устаревшим, ржавевшим в арсеналах, и дал небольшое пособие, сейчас в России были бы только губернии. Пусть даже с вкраплениями небольших национальных районов. Так, например, в Тифлисской губернии были бы районы Картвельский, Аджарский, Абхазский, Сванский и др.

Освобождение крестьян без земли было хуже, чем ошибка – это было преступление. К 1914 г. в России было всего несколько образцовых помещичьих хозяйств, как, например, Аскания Нова. Да и то ее хозяином был немец Фридрих Фальц-Фейн. Подавляющее большинство помещиков вели дела из рук вон плохо, а то и просто весело проводили время в Париже, оставив на хозяйстве воров-управляющих.

Для поддержки помещиков Александр III в 1885 г. учредил Государственный дворянский земельный банк. Его руководство действовало не по законам рыночной, а по законам будущей «советской» экономики. Ссуды помещикам выдавались на непомерно легких условиях. Так, предельный срок ссуд к 1890 г. был доведен до 66 (!) лет. Неуплаченные вовремя помещиком проценты попросту списывались. Фактически деятельность Дворянского банка – это была форма скрытого субсидирования государством дворянского землевладения. К 1 января 1914 г. долг помещиков Дворянскому банку составлял 894 млн рублей золотом.

Кроме того, имело место прямое субсидирование помещиков царем и царицей. Ежегодно по их указанию десятки помещиков получали огромные суммы помощи. Причем не за какие-то конкретные заслуги перед государством, а так – за древность рода, за вздохи и слезы во дворце перед высочайшими особами.

К 1914 г. помещичьи хозяйства России давали менее 25 % товарного хлеба. 52 % давали кулаки, остальное – середняки.

Никто из наших историков до сих пор не обратил внимание на вроде бы парадоксальную ситуацию – до войны Россия была крупнейшим экспортером зерна в Европу, а Германия – крупнейшим в мире импортером продовольствия. Но вот в конце 1916 г. в русских городах возникла катастрофическая нехватка продовольствия, приведшая к беспорядкам в Петрограде в феврале 1917 г. А вот в Германии хотя и были введены серьезные ограничения, не было ни голодных очередей, ни аграрных беспорядков.

Немец Михель безропотно кормил свою страну и армию и отдавал до 90 % произведенного продовольствия, а по некоторым видам товаров – и все 100 %. Русский же кулак, производивший к 1914 г. свыше половины товарного зерна, уже в 1915 г. его начал прятать. При грамотном хранении зерно пролежит и 10 лет, а можно его пустить на корм скоту и птице, а лучше – на самогон.

Уже осенью 1915 г. в больших городах у хлебных лавок появились «хвосты» – голодные очереди. Ну а армия получала только половину продовольственной нормы.

Любопытно, что вопрос о введении продразверстки, то есть принудительного отъема продовольствия у крестьян, царские министры неоднократно поднимали еще в 1916 г. Но решиться на подобное Николай II не мог, опасаясь всеобщего восстания в глубинке. У Временного же правительства на введение продразверстки физически не было сил. Царская полиция фактически развалилась, новая не была создана. Армию тоже нельзя было использовать, поскольку подавляющее большинство солдат и офицеров по разным причинам ненавидели кучку никого не представлявших министров.

Одной из важнейших реформ Александра II историки по праву называют судебную реформу. В результате Россия получила суд присяжных, независимую от властей адвокатуру, несменяемость судей и т. п., что вывело правосудие России на уровень передовых стран Западной Европы.

Но поскольку ни Александр III, ни Николай II не желали признавать законы, даже ими самими изданные, законность в России соседствовала с дичайшим азиатским произволом.

Начну с того, что все политические дела расследовались не судебными следователями, а жандармами. Какое дело считать политическим, а какое – уголовным, решали власти, а не суд. Политические процессы проходили при закрытых дверях, в строжайшей тайне, зачастую в отсутствие обвиняемых. С 1878 г. многие политические дела стали передаваться военным судам. Причем в 1887 г. был издан еще особый циркуляр, где военным судам прямо запрещалось применять другие меры наказания, кроме смертной казни, а если они находили основания для смягчения приговора, то это могло достигаться лишь ходатайствами о смягчении приговора при конфирмации. Известен случай, когда был в 24 часа повешен студент за хранение нескольких революционных прокламаций. Сам студент не был революционером. Он просто отказался доносить, кто дал ему прокламации. Нельзя сказать о массовости таких случаев. Но зато для жандармов стало нормой грозить виселицей людям за чтение нежелательной литературы. Бывали случаи, когда жандармы грозили несовершеннолетним барышням – или скажите, кто дал книжку, или вас немедленно повесят.

Чтобы не возвращаться более к военным судам, скажу, что в 1905–1907 гг. стали функционировать военно-полевые суды, действовавшие без всяких формальностей. Функции судей исполняли обычно армейские или гвардейские офицеры, в большинстве своем абсолютно незнакомые с законами империи. Например, обыскал патруль прохожего, нашли в кармане браунинг. Ношение оружия не запрещалось законами империи, но поручик или прапорщик решает отпустить прохожего или расстрелять на месте. Часто выполнение приговора военно-полевых судов сопровождалось глумлением над осужденными или их телами. Модно было по свежим могилам пустить солдат церемониальным маршем под звуки камаринской. В 1905–1907 гг. без суда или по приговорам военно-полевых судов было казнено, по разным данным, от 8 до 15 тысяч человек.

В 1914–1916 гг. жертвами военно-полевых судов стали десятки тысяч русских солдат, местных жителей и беженцев. Особенно беспощадно расправлялись с инородцами.

Последнее время у нас часто ругают Сталина за заградительные отряды, созданные в 1941–1942 гг., и за высылки семей военнослужащих, сдавшихся в плен. Но создание заградотрядов с пулеметами в тылу своих войск и ссылку в Сибирь членов семей сдавшихся в плен военнослужащих если не выдумал, то, во всяком случае, утвердил Николай II за четверть века до Сталина.

Кроме военного в России еще существовал и церковный суд. Я говорю «суд» чисто формально. На самом же деле это была такая же форма внесудебной расправы, как суд «особого присутствия сената», или военный суд. Судьбу подсудимого решала церковная иерархия или святейшие власти. Естественно, никакой гласности, никаких адвокатов. Мало того, не указывался даже срок заключения. В XIX веке в России существовало значительное число монастырских тюрем (в Соловецком, Валаамском, Спасо-Евфимиевом (Суздальском) и других монастырях). Содержание заключенных монастырских тюрем не регламентировалось никакими законами. Зачастую люди пожизненно сидели в каменных мешках-одиночках, из которых их не выпускали даже на прогулки.

Попасть в монастырскую тюрьму можно было буквально за что угодно. Дьякон Николай Добролюбов был заключен в Спасо-Евфимиевый монастырь в 1877 г. за «крайнюю нетрезвость и буйство», и был выпущен оттуда в 1904 г. В тюрьме он писал стихи. Законами империи за пьянство и буйство положен был арест на несколько суток, а Добролюбов отсидел 27 лет, да и то вышел благодаря революции.

Крепостной графа Головина за самооскопление и за оскопление своего господина (по его же приказу) провел 62 года (!) в одиночной камере Соловецкого монастыря, где и умер в 1880 г.

В 1877 г. Особое присутствие Сената приговорило двух несовершеннолетних подростков Якова Потапова и Матвея Григорьева к заключению в монастырь за участие в демонстрации в Петербурге на Казанской площади, организованной Плехановым. Яков Потапов был первым, кто публично вышел на улицу с красным знаменем, за что и оказался в одиночной камере Соловецкой тюрьмы.

В январе 1895 г. в Спасо-Евфимиевый монастырь был заключен купец Василий Рахов. «Преступник» на свои средства открыл в Архангельске ночлежный дом, детский приют на 40 человек, мастерскую для заработка нуждающимся и в голодные 1892–1893 гг. две столовые, более чем на сто человек каждая. В столовых он читал вслух Евангелие, жития святых и другие просмотренные цензурой книги. Он сопровождал чтение разъяснениями. Местное духовенство увидело в Рахове конкурента. Рахов был предан суду по обвинению в распространении штундизма, но был оправдан.

Несмотря на оправдание Рахова судом, местный архиерей, обвиняя Рахова в штундизме, просил Синод сослать его в Спасо-Евфимиевый монастырь. Выбор этого монастыря вместо ближайшей тюрьмы в Соловецком монастыре мотивировался опасением влияния Рахова на окрестное население, которое знало его. Синод удовлетворил ходатайство, и Николай II утвердил это решение. На свободу тяжелобольной Рахов вышел в 1902 г.

Благо Николай II прекрасно знал о монастырских тюрьмах, способных дать фору тюрьмам инквизиции XVI века, и лишь революция 1905 г. заставила его издать закон о закрытии всех монастырских тюрем.

Увы, мало кто даже из историков знает, что в 1905–1906 гг. была закрыта только часть монастырских тюрем, как, например, на Соловках или на острове Валаам. А другая часть, тот же суздальский Спасо-Евфимиевый монастырь, была лишь законсервирована и готова в любой момент принять новых узников. Еще в 1907 г. в смете Синода предусматривались средства на содержание тюремной стражи, а в 1908 г. эта стража была даже увеличена.

Ну а 8 сентября 1914 г. туда доставили нового «зэка» – митрополита греко-католической церкви Андрея (в миру графа Романа Шептицкого).

Таким образом, суд присяжных в России рассматривал только те дела, которые ему соизволяла передавать власть. Но и тут Александр III и особенно Николай II любили влезать даже в чисто уголовные дела, подведомственные суду присяжных. Вот, например, офицер соблазнил молодую девушку. Через некоторое время она попросила или жениться на ней, или оставить ее в покое. Как видим, довольно скромное пожелание. Офицер, не раздумывая, застрелил девушку. Суд присяжных приговорил его к каторжным работам, а царь решил, что за такие шалости достаточно и разжаловать в солдаты.

В 1907 г. в модном ресторане Санкт-Петербурга гвардейский офицер поднял тост за царя. Рядом спал пьяный студент. Офицер увидел, что кто-то не встал, и разрядил наган в голову спящего. На беду офицера студент оказался не революционером, а племянником важного сановника. Но и тут Николай II повелел оставить дело без последствий.

Страшным бедствием для России конца XIX – начала XX века были административные высылки. Конечно, ссылку даже в места не столь отдаленные не сравнить с пребыванием на сахалинской каторге или в тюрьме Спасо-Евфимиева монастыря. Зато административная ссылка происходила очень легко, буквально росчерком пера, а у ссылаемого не было никакой возможности защититься или просить обжаловать приговор, а точнее, распоряжение.

Административные высылки, за редким исключением, применялись не к революционерам или уголовным преступникам, а в лучшем случае – к людям подозреваемым или инакомыслящим. Но и эта категория лиц составляла ничтожный процент высылаемых. Большинство же их составляли люди чем-то неугодные или неудобные властям. Николаю II административные высылки очень импонировали. По его приказам в ссылку без объяснения причин и установления срока ссылки неоднократно отправлялись даже великие князья.

Вот характерный пример. В начале 1911 г. в Государственном совете обсуждался закон о введении земства в западных губерниях, внесенный премьером Столыпиным. Член Госсовета видный сановник В.Ф. Трепов специально добился аудиенции у Николая II с целью узнать, последует ли его приказ голосовать «за». Царь ответил, что он в таком деле приказывать не может и что здесь следует «голосовать по совести». Трепов истолковал эти слова как знак недоверия Столыпину, и Госсовет 92 голосами против 68 провалил закон.

В ответ Столыпин начал шантажировать царя отставкой. И в конце концов царь 10 марта 1911 г. в присутствии Столыпина подписал указы о перерыве сессий Госсовета и Государственной думы и приказал выслать из Петербурга членов Госсовета П.Н. Дурново и В.Ф. Трепова.

Ну полбеды, если бы правом административной высылки обладал бы один царь. Но такое право получили министры, губернаторы и даже чиновники меньшего ранга. Это было введено еще до Николая II, но Александра III все боялись и действовали более осмотрительно. Новый же царь смотрел сквозь пальцы на произвол своих слуг.

Вот, к примеру, в августе 1903 г. министр внутренних дел Плеве вызвал заведующего Особым отделом Департамента полиции С.В. Зубатова и без объяснения причин приказал сдать дела и ехать в ссылку во Владимир под гласный надзор полиции.

Что же случилось? Крупнейший провал охранки? Ничуть не бывало. Просто Плеве получил донос, что министр финансов С.Ю. Витте вступил в сговор с князем В.П. Мещерским и Зубатовым с целью свержения Плеве и передачи его портфеля Витте. Кстати, донос оказался ложным, но Зубатов уже был во Владимире, а вернуться из ссылки в Москву ему разрешили только в 1910 г.

Губернаторы при Николае II распоясались дальше некуда. Даже не революционеров, а просто инакомыслящих среди высланных было немного. Можно было выслать купца, торговавшего не по цене, установленной губернатором. Говоря современным языком – пышно расцветал рэкет. Причем главными рэкетирами были губернаторы и их ближайшие чиновники.

Освистать актрису на сцене было модой среди офицеров. Помните: «Обшикать Федру, Клеопатру, Наину вызвать (для того, чтоб только слышали его)». Обшикал поручик Клеопатру раз, два, а потом красотка отдалась «ответственному лицу», и поручика без объяснения причин отправляют в места не столь отдаленные. А могла ли актриса, скажем, не отдаться губернатору? Могла, но за такие штучки нижегородский губернатор Хвостов выслал весь театр из города. Это с одной стороны. А с другой – отдаваться надо было тоже с умом. Понравится молодому аристократу соблазненная им мещанка или купчиха, и предложит он сдуру ей руку и сердце. Тогда родственники аристократа сразу бегут к губернатору. И на следующий день девица-красавица вместе с родителями отправляется в долгий путь.

Вятский губернатор Камышский издал постановление: «Виновные в печатании, хранении и распространении сочинения тенденциозного содержания подвергаются штрафу с заменой тюремным заключением до трех месяцев». Объяснений, кого из литераторов считать тенденциозными, не последовало. Таким образом, за решеткой можно было оказаться за хранение Толстого, Достоевского, Булгарина или Каткова. А попробуй докажи, что они не тенденциозны.

Симферопольский вице-губернатор Массальный развлекался ловлей гимназистов на улицах. Если ребенок зазевался, не углядел в пролетке его превосходительство и не поприветствовал его, то немедленно шел под арест в каталажку на несколько дней.

Не отставали от губернаторов и градоначальники. Так, у Николая на хорошем счету был ялтинский градоначальник Думбадзе. Долго думал градоначальник, чем бы угодить жителям вверенного города, и наконец надумал: «А есть ли в частях, расквартированных вокруг Ялты, евреи?» – «Есть!» – «Так выслать их немедля!» Кого бы еще выслать, – задумался Думбадзе. И начал высылать по этапу дам, которые плескались в море без купальников. Вообще-то говоря, в начале века один купальник в России приходился на несколько тысяч женщин. Да и сам Николай II купался голышом, даже документальные кадры сохранились. Чтобы не прослыть женоненавистником, Думбадзе ссылал и мужчин, которые хоть и были одеты, но преступно наблюдали за обнаженными купальщицами.

Надо сказать, что на этом Думбадзе не успокоился и в 1915 г. издал указ «О соблюдении благочиния в купальных местах городов…» Там воспрещалось «лицам, купающимся с берега… оставаться вне воды для отдыха и т. п., если только они не имеют на себе носильного платья». В переводе на нормальный язык это означало, что человек, выйдя из моря, не мог находиться на пляже даже в купальном костюме, а немедленно должен был надевать верхнюю одежду.

26 февраля 1907 г. в экипаж Думбадзе из-за забора особняка купца Новикова была брошена самодельная бомба. Никто не был убит, нападавшие бежали. Хозяев в доме не оказалось. Тогда нерастерявшийся градоначальник приказал конвою сходить в бакалейную лавку, взять там бидоны с керосином и сжечь дом ни в чем не повинного купца. От особняка остались только каменные стены, поскольку полиция запретила тушить огонь.

Николаю II сей случай очень понравился, а Министерство внутренних дел тайно выплатило Новикову 40 тыс. рублей отступного.

Продолжать подобные истории можно до бесконечности. Спору нет, экономика России развивалась, народонаселение увеличивалось, но подавляющее большинство образованных людей понимали, что царский режим без кардинальных реформ падет, и не в отдаленном будущем, а в ближайшие годы.

Все наши цари, за исключением Петра Великого, обожали охоту. Ну а после выстрела Засулич революционеры начали охоту на царей.

Солнечным весенним днем 2 апреля 1879 г. Его Императорское Величество изволили прогуливаться по Дворцовой площади в Петербурге. Вокруг царя на расстоянии до 50 саженей находилось не менее двадцати полицейских и агентов в штатском. Тем не менее к царю на расстояние около 5 саженей сумел приблизиться Александр Соловьев и открыл огонь из револьвера. Царь зигзагами убегал от террориста, крича: «Спасите меня!» Пока полицейские скрутили злодея, тот успел выпустить пять пуль, две из которых пробили императорскую шинель.

После выстрелов Соловьева царь прекратил любые прогулки по городу, заменив их моционами во внутренних двориках Зимнего дворца.

Летом 1879 г. была создана организация «Народная воля», отколовшаяся от народнической организации «Земля и воля». Образованный Исполнительный комитет (ИК) организации возглавили Александр Михайлов и Андрей Желябов. На своем первом заседании члены ИК единогласно приговорили к смерти императора Александра II.

Первоначально было принято решение взорвать царский поезд, который раз или два в год перевозил царя из Петербурга в Ливадию через Одессу или Севастополь. ИК сформировал две группы для закладки мин на пути следования царского поезда.

Первая группа должна была работать в районе Одессы. Для осуществления плана народоволец Михаил Фроленко устроился железнодорожным сторожем в 14 км от города. Мину удалось заложить без проблем, не вызвав никаких подозрений властей. Но царский поезд изменил маршрут и пошел не через Одессу, а через Александровск.

И такой вариант террористы предусмотрели. Еще в начале ноября 1879 г. в Александровск приехал сам Андрей Желябов под именем купца Черемисова. Он купил участок земли возле железной дороги для строительства там кожевенного завода. Террористы, работая по ночам, прорыли тоннель под железнодорожное полотно и заложили там мину.

И вот 18 ноября на горизонте показался царский поезд. Желябов укрылся за железнодорожной насыпью и, когда поезд поравнялся с ним, соединил провода, идущие к мине. Но взрыва не последовало. Электрическая цепь взрывателя не сработала.

Теперь все надежды возлагались на третью группу, возглавляемую Софьей Перовской. Эта группа должна была заложить бомбу на Рогожско-Симоновой заставе вблизи Москвы. Задача осложнялась тем, что застава хорошо охранялась, поэтому невозможно было заложить мину непосредственно на железнодорожное полотно. Тогда террористы выкопали узкий лаз и установили бомбу. Но царю снова повезло.

В те годы первым шел свитский поезд, а затем царский. Однако в Харькове по техническим причинам первым пустили царский поезд. Не зная об этом, народовольцы пропустили первый состав и взорвали мину под четвертым вагоном второго. Узнав о том, что в очередной раз избежал гибели, Александр II, по словам очевидцев, горестно произнес: «Что они имеют против меня, эти несчастные? Почему они преследуют меня, словно дикого зверя? Ведь я всегда стремился делать все, что в моих силах, для блага народа!»

В конце 1879 г. Александр II занялся ремонтом Зимнего дворца. Одна из целей ремонта – отделка комнат для гражданской жены царя княжны Екатерины Долгоруковой и троих ее детей. Замечу, что в том же дворце жила и законная супруга царя Мария Александровна.

Среди нанятых столяров-краснодеревщиков был и Степан Батышков. Жили столяры в подвальном помещении под царской столовой, расположенной на 2-м этаже, а на 1-м этаже под ней была караульная.

И вот Степан Батышков, он же народоволец Степан Халтурин, стал потихоньку проносить в подвал динамит.

5 февраля 1880 г. царь пригласил на обед принца Гессенского, брата императрицы Марии Александровны. Халтурин узнал время обеда, поджег фитиль и спокойно покинул дворец. В 18 ч. 27 мин. произошел взрыв 30 кг динамита.

К счастью, принц опоздал, и взрыв застал Александра II, встречавшего принца в Малом Фельдмаршальском зале, далеко от столовой. Рухнуло перекрытие между цокольным и первым этажами. Полы дворцовой гауптвахты обрушились вниз. Двойные кирпичные своды между первым и вторым этажами дворца выдержали удар взрывной волны. В бельэтаже никто не пострадал, но взрывом приподняло полы, выбило множество оконных стекол, погас свет. В столовой треснула стена, на накрытый стол упала люстра, все засыпала известка и штукатурка.

В результате взрыва в первом этаже дворца погибли 11 нижних чинов лейб-гвардии Финляндского полка, и еще 56 человек получили ранения.

После взрыва в Зимнем дворце Желябов предложил взорвать Каменный мост над Екатерининским каналом. Мост небольшой, длиной всего 19 м и шириной 14 м. В начале лета 1880 г. на дно канала у самых опор были заложены 4 резиновые подушки, содержавшие 7 пудов (115 кг) динамита.

Однако мост так и не был взорван. 17 августа царь быстро проехал по мосту, и террористы не успели произвести взрыв. Далее царь не ездил по этому мосту, да и террористов увлекли другие идеи покушения. Охрана узнала о неудавшемся теракте лишь в 1881 г. от предателя Ивана Окладского, и 6 июля 1881 г. резиновые подушки с динамитом были подняты со дня Екатерининского канала.

Царь и сановники буквально заметались в поисках выхода.

После покушения А.К. Соловьева принимается указ о создании генерал-губернаторств в Петербурге, Харькове и Одессе и наделении их администрации особыми полномочиями. После взрыва 5 февраля 1880 г. в Зимнем дворце учреждается «Верховная распорядительная комиссия» во главе с облеченным диктаторскими полномочиями генералом М.Т. Лорис-Меликовым.

В конце 1880 г. Лорис-Меликов, ставший к тому времени уже министром внутренних дел, направил Александру II специальный доклад, в котором предлагал «завершить великое дело государственных реформ». Однако в докладе оговаривалось, что ни о конституции, ни об ограничении самодержавия и речи быть не может. В своем проекте Лорис-Меликов исходил лишь из возможности создания неких временных подготовительных комиссий при генерал-губернаторствах и включения в них представителей земств и городского населения. В задачу этих комиссий входила разработка законопроектов по самым важным вопросам: крестьянскому, земскому, управления городов.

После нескольких обсуждений император окончательно одобрил этот проект, и на 4 марта 1881 г. было назначено заседание Совета министров, на котором и должно было состояться его утверждение.

Это дало повод ряду историков фантазировать на тему, что Александр II де хотел дать России конституцию, да вот злодеи-народовольцы сорвали сей прекрасный замысел. Увы, проект Лориса-Меликова давал России не конституцию, а совещательный орган при совещательном органе, каким являлся Государственный совет. Понятно, что теоретически Александр II мог потом объявить о принятии конституции, создании колхозов, отмене дворянских привилегий и т. д. – тут фантазировать можно сколько угодно!

Другой вопрос, что к 1 марта 1881 г. Александр II сам готовил Россию к большим потрясениям. Еще в 1866 г. царь завел себе очередную любовницу – двадцатилетнюю княжну Екатерину Долгорукову и прижил с ней четверых детей, один из которых, Борис, умер в младенчестве.

22 мая (3 июня) 1880 г. императрица Мария умерла от чахотки. На отпевании супруги в Петропавловской крепости Александр горько плакал, а через 40 дней, 6 (18) июля, царь тайно обвенчался с Екатериной Долгоруковой в церкви Царскосельского дворца. Одновременно он подписал тайный указ о предоставлении ей и ее детям титула князей Юрьевских.

Тут я сделаю маленькое отступление. Для современного читателя сказанное – просто ненужная информация. Но ведь в 1213–1340 гг. существовало Юрьевское (Юрьев-Польское) княжество. Присваивать фамилии княжеских родов Рюриковичей не смел никто из московских князей и царей, включая Петра Великого.

Ну а в XIX – начале XX века наши цари успешно «возрождали» древние роды князей Рюриковичей. Тот же Александр III в марте 1884 г. по просьбе брата Алексея дал его внебрачному сыну от Сашеньки Жуковской, дочери поэта и воспитателя цесаревича Александра В.А. Жуковского, имя и титул – граф Алексей Алексеевич Белевский-Жуковский. Белевский – по названию имения В.А. Жуковского вблизи города Белева. Сам Жуковский был внебрачным сыном помещика Бунича и рабыни-турчанки, которые никакого отношения не имели к белевским удельным князьям[2]. Так Романовы глумились над памятью наших князей Рюриковичей, присваивая их титулы своим бастардам, по-русски – бастрюкам.

Сын Александра II Павел прижил детей и решил жениться на довольно скандальной даме Ольге Пистолькорс. Николай II немного пошумел, а в 1915 г. она и ее дети от Павла – Владимир, Ирина и Наталья – получили титул князей Палей.

Почему Палей? Николай II любил давать титулы, отдававшие стариной, но, увы, он слишком плохо знал историю. В конце XVII – начале XVIII века в Правобережной Малороссии прославился лихой полковник Семен Палий. Замечу, что настоящая его фамилия была Гурко, а Палий – просто прозвище, в переводе с малороссийского «поджигатель». И действительно, Палий в этом ремесле мог дать фору самому Стеньке Разину.

Во Франции или в Англии в ходе военного бунта могло быть казнено не 5, а 50 офицеров. Но никого, ни короля, ни премьера, не интересовало, поедут ли жены осужденных офицеров к местам их заключения. А в России царь Николай I лично решал, что из нижнего белья могут взять с собой в Сибирь декабристки.

В этом и разница самодержавия западного и восточного. В Европе самодержец имел исключительное право издавать законы, а затем правил согласно им. Ну а Российскую империю Лев Толстой не без оснований сравнивал с Кокандским ханством.

И вот Александр II взял да и задумал короновать княгиню Юрьевскую. В Москву были отправлены чиновники с секретной миссией найти документы, касающиеся церемониала коронации Екатерины I. Россию ждали изрядные потрясения, но тут вмешалась «Народная воля».

В доме на углу Малой Садовой улицы и Невского проспекта на первом этаже сняли помещение под сырную лавку некие супруги Кобозевы. Это были опытные террористы Юрий Богданович и Анна Якимова. Из сырной лавки народовольцы начали рыть подкоп под Малую Садовую. В этих работах участвовали самые опытные революционеры. С ноября 1880 г. там трудились Желябов, Колодкевич, Суханов. В подкопе поместили 89 фунтов (36,4 кг) динамита.

Но в ноябре 1880 г. один из руководителей «Народной воли», Александр Михайлов, был арестован, а всего за несколько дней до даты запланированного покушения, 27 февраля 1881 г., полиция арестовала и Андрея Желябова. Это заставило народовольцев действовать без промедления, назначив день покушения на 1 марта 1881 г.

Руководила операцией Софья Перовская. На совещании ИК, проходившем на квартире Григория Исаева и Веры Фигнер, решили завершить подготовку к покушению немедленно. Еще раз обсудили кандидатуры метальщиков. За одну ночь Николай Суханов, Николай Кибальчич и Михаил Грачевский изготовили четыре бомбы, которые утром 1 марта передали Гриневицкому, Михайлову, Рысакову и Емельянову.

Григорий Исаев в ночь на 1 марта заложил мину в подкопе под Малой Садовой. Все покинули сырную лавку. Осталась лишь Анна Якимова, которая, стоя у окна, ждала появления кареты Александра II. Заметив карету, Якимова должна была дать сигнал Михаилу Флоренко, который находился в соседнем помещении и должен был взорвать мину.

И вот появился царский кортеж. Но в последний момент он изменил маршрут и, минуя Малую Садовую, поехал другим путем. Тогда Перовская приказала метальщикам перейти на набережную Екатерининского канала.

Александр II, заехав после развода караула в Михайловский дворец, направился по Инженерной улице на Екатерининский канал.

Карета царя неслась «так шибко, что казачьи лошади принуждены были скакать». Впереди кареты скакали два казака, с каждого бока еще по два и один сзади. «Вслед за экипажем Государя ехал в санях, запряженных парою в пристяжку, полицмейстер 1-го отделения полковник Дворжицкий, а за ним – начальник охранной стражи отдельного корпуса жандармов капитан Кох и командир лейб-гвардии Терского казачьего эскадрона ротмистр Кулебякин в отдельных санях, запряженных в одиночку»[3].

Первым в царский экипаж бросил белый узелок с бомбой Рысаков. «Взрыв был настолько силен, что он разбил заднюю стенку экипажа Его Величества, оставил глубокий след на земле и поранил лошадей полковника Дворжицкого, который следовал тотчас же за каретою Государя Императора. О силе взрыва можно было судить по воронкообразному углублению в промерзлой земле, это углубление имело аршин грубины и аршин с четвертью в диаметре. Как только раздался взрыв, весь царский поезд сразу остановился и как бы замер»[4].

Александра II погубило собственное любопытство. Вместо того чтобы немедленно мчаться во дворец, он пошел смотреть на схваченного полицейскими Рысакова. Пока царь читал мораль террористу – «Что тебе нужно от меня, безбожник» и т. п., к нему приблизился на два аршина Игнатий Гриневицкий и, подняв высоко узелок, кинул бомбу между собой и царем.

Умирающего царя доставили во дворец, и вскоре поднятый над Зимним черный флаг известил об окончании двадцатипятилетнего правления Александра II. Россия вступала в новую историческую эпоху.

Народники, а позже марксист № 1 Георгий Плеханов еще в 1879 г. предсказали Желябову: «Вы добьетесь только того, что вместо Александра с двумя палочками будет Александр с тремя палочками».

С детства нас учили, как студент Володя Ульянов, узнав о казни своего брата Александра, изрек: «Мы пойдем другим путем». То есть путь «Народной воли» был заведомо неверным. Нужна была, мол, пролетарская партия с великим вождем во главе.

Но вот настали иные времена, но большевистская оценка теорий «Народной воли» осталась без изменений, разве что добавилось личных оскорблений в адрес конкретных народовольцев.

Надежды народовольцев на подрыв основ монархии посредством убийства царя не оправдались. Не вспыхнуло никаких народных восстаний, так как простому народу были чужды идеи «Народной воли». Народовольцев покинуло и большинство ранее им сочувствовавшей интеллигенции. Взошедший на престол новый император Александр III напрочь отказался от всех либеральных начинаний своего отца, вернув Российскую империю к полному самодержавию.

«Шанс политической модернизации России был упущен», «цареубийство оказалось пирровой победой народовольцев. Либералы, на поддержку которых они рассчитывали, отшатнулись от партии» и т. д. Ну а наши либералы вместе с монархистами типа А.Н. Боханова именуют Желябова и Перовскую «всякой нечистью», устроившей «кровавую оргию».

Говорить о морали и нравственности с либералами и монархистами бессмысленно. Вот, к примеру, я говорил с профессором МГУ Бахтой о цареубийствах. Он уверен, что нельзя сравнивать убийства Петра III и Павла I с убийством Николая II: «Там убивали свои, а тут – всякая сволочь».

Террор начала не «Народная воля», а царские власти. Они вешали и отправляли на каторгу за пустую болтовню, за прокламации, за найденные книги по философии, экономике, истории и т. д., которые свободно продавались в книжных лавках Лондона, Парижа, Брюсселя, Цюриха и других городов Европы.

Повторяю, с «глухарями» либералами и монархистами спорить бессмысленно – они знай себе токуют: «своим» можно всё, а кто из «чужих» сопротивляется, тот мерзавец и негодяй.

Куда интереснее конкретные результаты царской «охоты». Ну, повесили человек 40, свыше 10 тысяч были посажены в тюрьмы, отправлены в Сибирь и т. д.

А теперь обратимся к другой стороне медали. Новый царь и его сановники испугались: Зимний дворец немедленно стали окапывать – искали провода, подведенные к минам внутри дворца. Нашли один кабель, но он оказался от старого телеграфа времен Николая I.

А в высшем свете распространились слухи, будто готовится десант матросов из Кронштадта, которые де возведут на престол генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича. Князь якобы связан с «Народной волей». Александр III оперативно уволил своего дядю со всех постов.

3 марта 1881 г. председатель Кабинета министров П.А. Валуев предложил Александру III назначить регента на тот случай, если его тоже убьют. Старшему сыну царя Николаю было всего 12 лет. Александр возмутился этим предложением и отказался, но 14 марта все же назначил регентом своего брата великого князя Владимира Александровича, а сам 27 марта бежал, иначе не скажешь, вместе с семьей из Аничкова дворца в Гатчину. И студенты, и сановники по сему поводу стали величать царя «гатчинским пленником революции».

В полицию ежемесячно приходили десятки тысяч доносов. Характерный пример: некто Дудиков из Ростова, торговец железными изделиями, находясь в Москве, получил от своего приказчика телеграмму: «25 000 гвардии готовы. Высылайте деньги». Принявший телеграмму сотрудник почтового ведомства побежал доносить. Несчастного торговца арестовали и держали в тюрьме до тех пор, пока не выяснилось, что по вине передававшего телеграмму телеграфиста вместо слова «гвоздей» появилось слово «гвардии».

«Народная воля» с 3 августа 1879 г. по 20 ноября 1880 г. имела своего агента Николая Васильевича Клеточникова в канцелярии Третьего отделения, а позже – в Департаменте полиции. За успехи в ловле террористов Александр II наградил Клеточникова орденом Св. Станислава 3-й степени. Попался Николай Васильевич случайно. Так вот на суде он заявил: «Меня просто поразило число ложных доносов. Я возьму громадный процент, если скажу, что из ста доносов один оказывался верным. А между тем почти все эти доносы влекли за собой арест, а потом и ссылку».

В 80–90-е годы XIX столетия аресты и обыски буквально наводнили Россию. Правительство не жалело средств и щедро платило за арест любого более-менее известного революционера. Так, Г.П. Судейкин получил 15 тыс. рублей за арест члена ИК «Народной воли» М.Ф. Грачевского 5 июня 1882 г. и 5 тыс. руб. за арест народоволки Л.А. Вокенштейн 30 октября 1883 г. Полковник В.Д. Новицкий 4 марта 1884 г. арестовал народовольцев М.П. Шебалина и П.В. Шебалину и получил 3 тыс. рублей, а также орден Св. Анны 2-й степени. Полковник С.С. Секеринский за арест 18 января 1886 г. народовольца С.А. Иванова был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени и получил премию в 3 тыс. рублей. А за аресты 1 марта 1887 г. Секеринский получил орден Св. Станислава 2-й степени, штатные чины охранки – 2750 руб. и филеры – 3 тыс. руб. Помимо этого царь лично выплатил каждому филеру по 1 тыс. рублей[5].

Со страху Александр III дал согласие на создание первой в России легальной общественной организации – «Священной (Святой) дружины». Замечу, что до сих пор ряд документов, связанных с оной организацией, хранится в закрытых архивах.

«Дружина» была создана в начале лета 1881 г. Руководителями «Священной дружины» стали граф Павел Петрович Шувалов, министр двора и уделов граф И.И. Воронцов-Дашков, князь А.Г. Щербатов, генерал Р.А. Фадеев, С.Ю. Витте, П.П. Демидов, Б.В. Штюрмер. Помимо этого в организацию входили: министр внутренних дел Н.П. Игнатьев, министр государственных имуществ М.Н. Островский, обер-прокурор Синода К.П. Победоносцев, братья царя великие князья Владимир и Алексей, 54 генерала и адмирала.

«Дружина» имела многочисленную русскую и заграничную агентуру (количество членов «дружины» составляло 729 человек, добровольных помощников – 14 672). Занималась в первую очередь охраной императора Александра III в Санкт-Петербурге и поездках по городам России, а также членов императорской семьи.

В самарском отделе «Священной дружины» начал свою карьеру П.А. Столыпин. Около половины личного состава «дружины» были военными, среди них 70 % офицеров, имевших высшие воинские чины.

На содержание «Священной дружины» и ее агентуры было выделено 3 млн рублей из личных средств Александра III. При этом принимались пожертвования от членов «дружины», а также отпускались деньги из бюджета Министерства Императорского двора и уделов. Каждый член общества получал жалованье и командировочные на разъезды.

Фонд «дружины» был огромен – 300 тыс. рублей для расходов на внутренние нужды. «Дружина» устроила свои отделения почти в 30 городах и три заграничные агентуры: в Париже (с разветвлениями в Лондоне, Брюсселе и Женеве), в Вене (с филиалами в Берне, Лейпциге и вдоль русско-австрийской границы – Волочиск, Броды, Сосновцы) и в Берлине. Помимо этого «дружина» издавала в Женеве две провокационные газеты: «Правду» (якобы от имени революционеров, «социал-общественников», «анархистов», чтобы карикатурить их) и «Вольное слово» (якобы от имени либералов, чтобы отвращать колеблющихся от терроризма). Она подсылала убийц к князю П.А. Кропоткину и Л.Н. Гартману, разыскивала членов ИК и рядовых народовольцев в России, причисляя к ним весьма далеких от них людей, причем в самых неожиданных сочетаниях. Вот, к примеру, заключение петербургского отдела «дружины» от 1 октября 1881 г.: «Личные составы редакций “Отечественных записок”, “Русского богатства” и журнала “Дело”, все правление Либаво-Роменской и Бакинской железных дорог и значительная часть служащих по этим дорогам – все в разных степенях участвуют в народовольческой партии».

Деятельность «дружины» серьезно осложняла работу полиции. Всяческие Остапы Бендеры за огромные суммы продавали ей «секреты» революционных организаций. Ну а существование «дружины» в России стало «секретом Полишинеля».

Салтыков-Щедрин высмеивал ее в «Письмах к тетеньке» как «Союз недремлющих лоботрясов». «К тому же коноводы “дружины” не поладили с К.П. Победоносцовым, который в письме от 23 ноября 1882 г. припугнул и без того затравленного царя опасностью заговора против него внутри слишком разросшейся и обнаглевшей “дружины”. “Время страшное, и враг не дремлет, – писал Победоносцев, – а теперь, озираясь вокруг, я убеждаюсь все больше и больше, что, как бы ни была велика опасность вашему величеству от злодеев-заговорщиков, еще серьезнее опасность от “дружины”. Судьба “дружины” была решена. Уже 26 ноября 1882 г. царь повелел распустить ее, и началась ликвидация дел “дружины”, затянувшаяся до января 1883 г.»[6]. Все имущество «дружины» было передано полиции.

К борьбе с революционной крамолой была привлечена и Русская православная церковь.

«Церковь была призвана вести рука об руку с государством всероссийскую кампанию черносотенной пропаганды против революционного лагеря с целью его изоляции и осрамления. Ради этого Синод и предписал 8 мая 1881 г. возгласить по всем церквам империи особую ектенью “О еже помянути грехов и беззаконий наших и потребити от нас все неистовые крамолы супостатов, господу помолимся”. Такого рода общероссийский молебен был затеян впервые с тех пор, как в июле 1826 г. на радостях по случаю расправы с декабристами Синод распорядился отслужить по всем церквам благодарственную ектенью Всевышнему за избавление империи “от неиствующих крамол”.

Теперь, с мая 1881 г. молитвы “против крамолы” стали постоянным компонентом литургии до конца царизма. “Крамола” проклиналась в них как самая страшная ересь и худшее зло. Архиепископ херсонский Платон возглашал, например, что террор “Народной воли” “гораздо хуже” и опаснее “нашествия галлов” 1812 г.»[7].

Как и в других ситуациях, усиление полицейских репрессий, засилье доносчиков вызвало положительные эмоции у части населения: мол, для нашего блага все делается. И одновременно раздражало другую часть общества, причем если не большую, то вполне соизмеримую. Надо ли говорить, что в период экономического бума и военных побед вторые на время замолкают. Зато при политических и военных неудачах царей и диктаторов число первых резко падает.

Большинство студентов одобряло деятельность «Народной воли». «Имена Желябова, Перовской, Кибальчича не сходили с уст, а Желябов заполнял все сердца молодежи, имя его было полно обаяния и восторга. Речь, сказанная на суде Желябовым, заучивалась наизусть», – вспоминала в 80-х годах XIX века курсистка О.Г. Райс (Каллистратова)[8].

Либеральная интеллигенция вовсе не отвернулась от народовольцев, а наоборот, более революционизировалась.

За связь с революционерами подверглись аресту: в 1882 г. – Андрей Пумпур (автор латышского эпоса «Лачплесис»), в 1884 г. – М.М. Коцюбинский, в 1887 г. – К.Д. Бальмонт, в 1888 г. – С.Г. Скиталец, в 1889 г. – Максим Горький.

И.С. Тургенев лично общался со многими революционерами, он дружил с П.Л. Лавровым и Г.А. Лопатиным, был хорошо знаком с П.А. Кропоткиным, С.М. Кравчинским, С.Л. Клячко, Н.В. Чайковским, Н.П. Цакни, Н.И. Паевским, В.В. Луцким, В.Я. Мейером, Л.К. Бухом и другими. Тургенев всегда был готов помочь жертвам преследований властей. Он хлопотал об освобождении Г.А. Лопатина и А.М. Макаревич (Кулишевой), о смягчении участи народников-пропагандистов М.Л. Веллера, Н.И. Иванова, Н.С. Мазченко и других. Помог напечатать во Франции воспоминания судившегося по «делу 193-х» И.Я. Павловского.

М.Е. Салтыков-Щедрин всегда возмущался репрессиями царизма, хотя и не был сторонником «красного» террора. 1 ноября 1876 г. он писал из Петербурга в Баден-Баден П.В. Анненкову: «Политические процессы следуют одни за другими… и кончаются сплошь каторгою… Каторга за имение книги и за недонесение – это уже почти роскошь для такого бедного государства, как наша Русь. Подумайте только, как мало нужны нам люди и как легко выбрасываются за борт молодые силы – и Вы найдете, что тут скрывается некоторый своеобразный трагизм».

Изобразив на картине «первомартовцев», художник попадал в Сибирь. Посему русские художники прибегали к языку Эзопа. Так, под впечатлением событий 1 марта 1881 г. были задуманы лучшие произведения двух величайших гениев русской живописи – «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» И.Е. Репина и «Боярыня Морозова» В.И. Сурикова.

Но вот прошло 40 лет, в России произошла революция. Однако большевики всегда недолюбливали народовольцев, а с лета 1918 г. эсеры, включая левых – их злейшие враги. А ведь социал-революционеры – это законные наследники «Народной воли».

Тем не менее народ вопреки желанию большевиков дал имена Желябова, Перовской и других народовольцев десяткам улиц, десяткам боевых судов морских флотов и речных флотилий и т. д. Народ почти забыл декабристов, первых марксистов, но помнил «Народную волю»!

Наши историки забывают, что в 70–80-х годах XIX века ни одна политическая сила не в состоянии была свергнуть самодержавие, и шансы «Народной воли» на победу однозначно равнялись нулю. Во времена «хождения в народ» в 70-х годах XIX века все агитаторы говорили одно и то же – крестьяне охотно слушали речи о произволе помещиков, но не допускали ни одного плохого слова о царе.

Народ не мог и помыслить поднять руку на государя. Ведь об убийствах Петра III и Павла I в городах знало дай бог 5 % населения, а среди крестьян – никто. Писать об убийстве Павла I в 1801 г. царской цензурой было дозволено лишь в… 1906 г.

Выстрел Каракозова в Александра II стал громом среди ясного неба для 99 % россиян. И они как должное восприняли колокольный звон и молитвы в честь «чудесного спасения Государя». Но когда Бог стал спасать царя с частотой раз в квартал, мужики, заслышав колокольный звон, начинали загибать пальцы: «Это в который же раз? В пятый али в четвертый? Видимо, в шестой-то раз царя точно укокошат».

И это не мои фантазии. Число дел об оскорблении царского величества крестьянами и мещанами с начала 1870-х гг. по 1880–1882 гг. выросло более чем на порядок. Людей хватали не за призывы к революции, а за разговоры о царе как объекте охоты.

Да что неграмотный мужик! Е.М. Феоктистов, с 1883 г. по 1896 г. начальник Главного управления по делам печати, писал: «Помню ясно ужасное, потрясающее впечатление, произведенное на всех покушением Каракозова, но с тех пор целый ряд злодейств такого же рода в связи с подробными о них отчетами, наполнявшими страницы газет, притупили нервы публики. Мало-помалу она привыкла к событиям такого рода и уже не видела в них ничего необычайного»[9].

Главного же результата террора «Народной воли» до сих пор не заметил ни один историк. Террористы существенно ограничили свободу передвижения двух последних царей, затруднив их общение даже с сановниками, не говоря уж о народе. То, что народ не знал адресов террористов, это понятно, но когда ни народ, ни большинство генералов, губернаторов и сановников не знали, где находится император, – не имело аналогов ни в Российской империи, ни в государствах Европы за последние полтора тысячелетия.

Без преувеличения можно сказать, что «Народная воля» выселила династию Романовых из собственной столицы. Ни Александр III, ни Николай II больше не жили в Петербурге, хотя для них в Зимнем дворце и были подготовлены хорошо охраняемые апартаменты. Оба императора периодически прибывали на несколько часов в столицу, принимали участие в официальных церемониях и… уезжали ночевать в свои загородные резиденции, хотя над Зимним дворцом продолжал реять императорский штандарт. «Царь всегда на своем месте».

В России формально вся система управления была зациклена на царе. Нет-нет, я не преувеличиваю.

Чтобы читатель представил себе разграничение полномочий властей, приведу примеры деяний Николая II в мае 1895 г.: «15 мая Его Величество Император соизволил дать свое согласие на создание в больницах города Нижний Новгород четырех коек, предоставляемых старикам, на сумму 6300 рублей, пожертвованных вдовой генерала Д. г-жой Катериной Д. В тот же день Его Величество дал свое согласие на создание стипендии в Первой Казанской гимназии на сумму 5 тысяч рублей, пожертвованных вдовой дворецкого советника, а также стипендии 300 рублей за счет выручки, получаемой этим городом».

Выбрали граждане уездного городишки своим почетным гражданином купца Пупкина, но окончательно утвердить Пупкина в оном звании мог только император после того, как выслушает представление министра внутренних дел.

Захотел, скажем, деревенский сход или местный помещик поставить в деревне или в имении церковь – на утверждение надо посылать план постройки в Петербург на усмотрение высших сфер.

Кто-то возразит мне: мол, и сейчас президент читает письма ветерана войны, который живет в ветхом жилье, и выдает гневную филиппику по адресу нерадивых чиновников. Но и что? У российского и у американского президентов огромный секретариат, в котором заняты сотни людей, и о содержании 99,9 % писем президенты и не догадываются. А отбор писем, на которые должен быть президентский ответ, производят те же секретари, они же пишут филиппики, которые и читаются с монитора перед телекамерами. У Николая же за все время его царствования ни разу не было личного секретаря, и заниматься всей этой бумажной работой, включая ответы на поздравления, иной раз приходившие десятками в день, приходилось ему самому.

Система управления Российской империей была сложна и запутанна. Формально существовал Комитет министров, который возглавлялся самим царем. Однако это был не управленческий, а скорее законодательный орган. Кроме того, с 1861 по 1882 г. существовал и Совет министров, который тоже должен был возглавлять сам царь. С декабря 1882 г. Совет министров более не собирался.

Совет министров был возрожден царским указом от 19 октября 1905 г. Тогда же был учрежден и пост председателя Совета министров.

Однако ни председатель Совета министров, ни все министры вместе не могли повлиять на своего коллегу министра. Каждый министр имел право непосредственного доклада царю и отчитывался только перед царем. Такая система была терпима в XVIII – начале XIX века, когда сильный монарх, имея советников уровня Панина, Потемкина, Безбородко, Сперанского и других, мог непосредственно управлять министрами. К началу XX века только объем информации, доставляемой царю, возрос во много раз. Как едко писал в 1895 г. Лев Толстой: «…в Кокандском ханстве все дела можно было рассмотреть в одно утро, а в России в наше время для того, чтобы управлять государством, нужны десятки тысяч ежедневных решений».

Любопытно, что у Николая II не было никакого аппарата (секретариата), который бы обрабатывал, уточнял, проверял отчеты министров или иных чиновников.

Вот как происходило типовое принятие. Министр принимался царем «тет-а-тет», без посторонних. Министр докладывал, царь молчал, изредка делал малозначительные замечания, но в спор никогда не вступал. Аудиенция происходила считаные минуты, лишь изредка затягивалась, многословных бесед не было никогда. За утро царь мог принять до трех-четырех министров, а потом поехать кататься на велосипеде или стрелять ворон. Если доклад затягивался, то царь был недоволен и записывал в дневнике: «Вследствие чего [слушания доклада] опоздал к завтраку». В некоторых случаях царь брал доклад, но и читал его недолго. Ни разу за 23 года царствования Николай II не написал даже пару страниц с анализом какого либо отчета – редкие пометки крайне лаконичны.

О качестве же отчетов царю автор знает не по мемуарам. Я сам в течение многих лет просматривал все без исключения отчеты по Военному ведомству времен Александра II, Александра III и Николая II, а также документацию, которая шла Сталину в 1920–1940-е гг. До 1917 г. наиболее подробными были всеподданнейшие отчеты Александру II. После 1917 г. в правительство шла самая подробная информация по военным вопросам, по объему в несколько раз превосходящая всеподданнейшие доклады.

Самое интересное, что в ряде ведомств, в том числе в Морском и Военном министерствах, управляли по два человека совершенно независимо друг от друга. Это морской министр и генерал-адмирал, военный министр и генерал-фельдцейхмейстер. Причем даже в официальной «Военной энциклопедии» открыто говорилось, что сфера их деятельности не была разграничена.

Представьте, какую беду несли стране «царские пряталки». Каково быть министром? Ведь на дорогу в Гатчину, Петергоф или Царское Село они тратили минимум три часа в один конец. Чтобы сделать 15-минутный доклад царю в Петербурге, министр терял максимум час времени, даже если он шел пешком из министерства в Зимний дворец. А на аналогичный же доклад в Царском Селе уходил весь день.

Таким образом, решение даже самых срочных вопросов откладывалось на 8 часов, и то, если министерство продолжало работать и ночью. Ну а если царская яхта вояжировала в Финских шхерах, то тогда министр ехал в Кронштадт, там садился на миноносец, который отправлялся на поиски царской флотилии. Так, в июле 1906 г. премьер-министр С.Ю. Витте на эсминце «Пограничник» прибыл к месту стоянки царской яхты «Штандарт» на рейде Биорке. Увы, царя на борту яхты не оказалось, он отправился на охоту на конвоире царских яхт «Разведчик». О подходе «Пограничника» царю доложили только после чая: «Голубые глаза императора мгновенно потухли.

– Разве мы ждали? Пошлите сказать, что я приму ровно в семь, – и переменившейся и усталой походкой государь ушел к себе вниз.

– Что вы пошлете за ним? – спросил Чагина Нилов.

– Придется царский катер, потому что маленький на берегу.

– Вот еще… Царский катер… Довольно и маленький»[10].

Так издевались над премьер-министром великой империи командир яхты и вахтенный офицер.

Доклад проходил долго, целых 55 минут, после чего состоялся обед, а затем «Пограничник» снялся с якоря. Граф потерял ради 55-минутного доклада около трех суток.

Но, увы, Николай II не думал ни об удобствах министров, ни о скорости выполнения собственных приказов. Свои удобства были важнее. А министры – это просто холопы со «скотного двора»[11].

Ну а если Александр III или Николай II жили в Ливадии, то в Ялту на несколько недель или даже месяцев отправлялись ведущие министры империи.

Между тем бегство от террористов в отдаленные дворцы или на яхты постепенно стало нравится царям. Прогулки на природе, свежий воздух, тишина, спокойствие куда полезней, чем петербургский смог. Да и вообще… Представьте себе, что царь бы стал охотиться на ворон или гоняться за кошками с ружьем по Дворцовой площади или Летнему саду. Обыватели бы от хохота падали, а тут еще интуристы с фотоаппаратами набежали бы. В Царском-то оно все-таки спокойнее.

Уединенная жизнь монархов привела к созданию нового для России типу дворцов. В XVIII веке царские дворцы – Зимний, Царскосельский, Петергофский и другие – строились главным образом для представительских целей. Там монархи принимали иностранных послов и собственную аристократию. Вспомним, сколько вельмож, сановников, да и просто дворян собиралось при знаменитых «выходах» Екатерины Великой. Во дворцах регулярно устраивались грандиозные балы и маскарады.

Таким образом, тогда дворцы Российской империи фактически были лицом империи, средством общения императоров и императриц как с Европой, так и с собственными подданными.

Как уже говорилось, переезд в Гатчину императорской семьи состоялся 27 марта 1881 г. В камер-фурьерском журнале отмечалось: «В 2 часа выезд имели на станцию Варшавской железной дороги. В 3 часа прибыли в Гатчину. С ними прибыли: министр императорского двора Адлерберг, обер-гофмаршал Грот, фрейлина Озерова, генерал-адъютанты Зиновьев, Данилович, флигель-адъютанты Мартынов и Корф». Начальник канцелярии Министерства двора В.С. Кривенко писал: «Дворец выглядел укрепленным замком, повсюду виднелись часовые, дворцовые городовые, казачьи разъезды»[12].

«В первые дни переезда Александра III караул во дворце несет лейб-гвардии Кирасирский полк, стоявший в Гатчине. “Для караула во дворец, в первый же день прибытия было наряжено 4 офицера, 5 унтер-офицеров, 2 трубача и 96 рядовых, которые и заняли 11 внутренних покоев и 19 наружных. Кроме караула во дворце для Высочайшей охраны наряжался ежедневно дежурный полуэскадрон, который выставлял два постоянных поста и высылал два разъезда под командой офицеров. Для охраны же дворцового сада и зверинца разъезжали и постоянными постами назначались от полка еще 64 конных рядовых и 6 унтер-офицеров, при 4-х офицерах. Таким образом, в первые полтора месяца пребывания Двора в Гатчине ежедневно бывало в дворцовом наряде по 160 нижних чинов при 8–10 офицерах, что составляло до 2 эскадронов в сутки”. От этого же кирасирского полка каждый день высылались по всем дорогам, ведущим к Гатчине, команды солдат при офицерах, назначение которых, как гласил приказ по полку, было: “помимо конных занятий в поле иметь и наблюдение за всеми прибывающими в Гатчино, не допуская всех почему-либо подозрительных лиц до въезда в город”»[13].

По словам того же Кривенко: «Канцелярия Воронцова [И.И Воронцов-Дашков. – А.Ш.] помещалась в Кухонном каре, и мне в течение дня приходилось не раз проходить через длинную дворцовую анфиладу, и никогда, ни единого раза я не встречал кого-либо из царской семьи, видимо все они тесно держались антресольного помещения, мало соблазнялись истинно царскими покоями главного корпуса дворца.

В Гатчине замечалась растерянность, боязнь новых революционных выступлений. Слухам самым невероятным не было конца, меры охраны принимались разрозненно, каждый из отдельных начальников действовал на свой лад. Не обошлось и без досадных недоразумений. Гатчину оцепили зачем-то кольцом сторожевых постов, не пропуская местных городских жителей и подгородных крестьян, направлявшихся по тракту с молоком, сеном, с дровами. В городе и деревнях ропот, посыпались жалобы.

В то время в Гатчине комендантом и начальником дворцового управления состоял престарелый комендант Багговут, родственник Адлерберга. По закону войсковые части, в особенности при чрезвычайных обстоятельствах охраны, состояли в его распоряжении; но старик растерялся, ждал свыше указаний; таковых не дождался, а его ежеминутно в то же время дергали, а он не знал когда слушаться. При этом старый, опытный придворный знал, что каждый неожиданный шаг его будет учтен конкурентом на должность, занимаемую Багговутом, командиром “синих” кирасир, генералом Араповым. Местная малочисленная гатчинская полиция, с нервнобольным полицмейстером Бухмейстером во главе, подчинена была Багговуту, но от министра внутренних дел прислали отряд столичных околоточных и городовых под начальством полковника Антонова, получившего приказания непосредственно из Петербурга. Кроме того, в Гатчине работала и тайная полиция, руководимая жандармским полковником Ширинкиным…

На особо автономных, невыясненных, однако, точно условиях, в Гатчину прибыли: 1-й железнодорожный батальон под командой предприимчивого полковника Альбертова; сводно-гвардейская рота из выборных офицеров и солдат гвардейского корпуса и шефских армейских полков под командой флигель-адъютанта капитала лейб-гвардии Егерского полка Богаевского; конвой его величества под командой флигель-адъютанта Ивашкина-Потапова и, наконец, выписанный экстренно из Варшавы дивизион кубанских казаков под командой полковника Есаулова»[14].

«В помощь кирасирам в Гатчину переводится Терский эскадрон Собственного Его Величества Конвоя (27 марта 1881 г.) и из Варшавы вызывается, для увеличения конвоя, Кубанский дивизион (29 марта 1881 г.). Эти отряды сменили кирасир, через день, на постах внешней охраны и выставили усиленные посты внутреннего караула. “Внутренний караул занял 9 постов: в Китайской галерее, приемной комнате, у столовой (парный), опочивальни Августейших детей, винтовой лестницы, Собственного подъезда и на Медвежьей площадке. Наружный караул выставил 10 постоянных постов, равномерно распределенных кругом Зверинца. На ночь караул усиливался 3-мя конными и, внутри парка, 3-мя пешими постами… Во дворец наряжалось 3 унтер-офицера и 33 казака, считая на 9 постов 3 смены и 3 запасных казака; в разъезд вокруг Зверинца 1 офицер, 6 унтер-офицеров, 18 казаков, считая так же на 3 смены; к ним в ночь 6 конных и 10 пеших казаков” (Петин С. Собственный Его Имп. Вел-ва Конвой)»[15].

Обстановка в Гатчинском дворце в 1881–1893 гг. была более чем нервозная. Так, генеральша Александра Богданович, источник достаточно достоверный, записала 15 апреля 1881 г. в дневнике: «Рассказывают, что опять появились прокламации. Рассказывают, что на днях государю устроили ванну в Гатчине, но он, к счастью, не сел, – прежде смерили градусы. Обнаружилось, что там яд. Строгости в Гатчине большие – всегда нужно иметь при себе фотографическую карточку. Даже гофмаршал Грот без нее не ходит»[16].

Где-то в 1890–1892 гг. Александр III внезапно вошел в помещение дворца, где дежурил камер-юнкер барон Владимир Рейтерн. Офицер быстро спрятал правую руку за спину. Царь со страху решил, что тот собирается выхватить револьвер. Александр выстрелил первым и убил барона. Оказалось, что тот просто курил и хотел спрятать папиросу.

Император Николай II оставил Гатчинский дворец матери – вдовствующей императрице Марии Федоровне, а сам сделал своей главной резиденцией Александровский дворец – уединенное здание в глубине Царскосельского парка. Летней северной резиденцией царя стала «дача» на самом берегу Финского залива в Александрийском парке в трех верстах от знаменитых петергофских фонтанов.

В 1885 г. Александр III распорядился построить для наследника цесаревича Николая новый дворец в Петергофе на месте башни сигнального телеграфа. Раньше было принято давать наследнику Аничков дворец на Невском проспекте. В нем, кстати, и жил до марта 1881 г. цесаревич Александр Александрович. Но Петербург по соображениям безопасности отпал, равно как и большой Царскосельский дворец, окруженный огромными Верхним и Нижним парками. Не пускать посетителей к фонтанам, Монплезиру, домику Петра I было неудобно, а пускать к резиденции наследника – опасно.

Дворец (дача) располагалась у самой воды, поэтому ее стали называть Нижней дачей, в отличие от Коттеджа и Фермерского дворца, расположенных в верхней части парка «Александрия». Николай II писал в дневнике: «Главная краса дома – это близость моря».

В 1895–1897 гг. Нижняя дача была существенно расширена, и с этого времени ее стали называть Нижним дворцом. Здание было построено в стиле неоренессанса и отличалось необычной, очень яркой расцветкой – стены его были выложены полосами желтым и красным кирпичом.

Николай II с семьей жил в Нижнем дворце (даче) с 1895 г. по 1914 г. с мая – июня по август – сентябрь, а в годы Первой русской революции задерживался и дольше – до ноября. Именно на Нижней даче 17 октября 1905 г. Николай II подписал свой знаменитый манифест о даровании гражданских свобод и создании Первой Государственной думы. Там же менее чем через год царь принял решение о роспуске этой Думы, а в 1907 г. подписал указ о создании Второй Государственной думы.

На Нижней даче родились три царские дочери: в 1897 г. – Татьяна, в 1899 г. – Мария, а в 1901 г. – Анастасия. 30 июля 1904 г. там появился на свет и долгожданный наследник цесаревич Алексей.

Дача с моря охранялась сторожевыми катерами и канонерскими лодками. А на всем побережье Финского залива от Михайловки до Петергофа были построены двухэтажные караулки охраны с кирпичными стенами в полтора метра толщиной, более напоминавшие форты, нежели казармы. Располагались они в 50–100 метрах друг от друга на расстоянии прямой видимости. В 1941–1944 гг. стены фортов выдерживали попадания снарядов корабельной и береговой артиллерии калибра 100–152 мм.

«Близость к воде» оказалась крайне важной осенью 1905 г. Царь с семьей еще 4 июня 1905 г. покинули Царское Село и перебрались на Нижнюю дачу. Забастовали железные дороги, и сообщение с Петербургом поддерживалось исключительно морем.

На лужайке перед конюшнями (там сейчас находится санаторий «Петродворец») была оперативно развернута радиостанция. Риторический вопрос – зачем? Ну, во-первых, телефонная связь с Петербургом работала бесперебойно. А во-вторых, с кем царь мог поддерживать радиосвязь? Абонентов-то в Петербурге практически не было, кроме Морского ведомства.

А вот для связи с германскими кораблями радио вполне могло пригодиться.

Одной из загадок царствования Николая II стала попытка «эвакуации» царского семейства в Германию осенью 1905 г.

11 октября 1905 г. на даче в Петергофе царь записал в дневнике: «Посетили лодку “Ёрш”, кот.[орая] уже пятый месяц торчит против наших окон».

Речь идет о канонерской лодке «Ёрш» водоизмещением 305,5 т и скоростью 8 узлов, построенной в 1874–1875 гг.

В конце XIX века лодка прошла капитальный ремонт и получила новые котлы. По крайней мере, с 1898 г. она использовалась для охраны Петергофского рейда. Разумеется, не от британского «Гранд Флита», а от «врага внутреннего». Ну а для террористов и четыре 4-фунтовые пушки обр. 1877 г. – большая сила. Как явствует из царского дневника, 14 июля 1903 г. Николай II катался на байдаре вокруг «Ерша», стоявшего на якоре напротив Нижней дачи.

Ну а когда над августейшей семьей сгустились тучи, 1 октября 1905 г. царь записал в дневнике: «Обедали: кн. Барятинская, Мамонов, Огильви, ком. “Ерша”, два механика с “Полярной [Звезды] ” и врач».

Кто же обедал? Барятинская – фрейлина императрицы, Н.Е. Мамонов – инспектор медицины департамента Министерства внутренних дел, Огильви Георгий Георгиевич – капитан 2-го ранга, командир «Ерша».

Итак, судя по всему, за столом речь шла об эвакуации царской семьи. А с какой стати 11 октября Николай, да еще и Александра, посещали старую канонерскую лодку? Единственное разумное объяснение, царица хочет выяснить, можно ли там разместить детей и как.

А вот дальнейшие записи из царского дневника. 20 октября: «Морской агент Ганце прибыл с двумя герман. миноносцами из Мемеля с почтой посольства».

21 октября: «Утро было немного свободнее, успел погулять. Погода стояла отличная, серая и тихая. Принял обоих командиров немецких миноносцев».

23 октября: «Тихий серый день, слегка морозило. Прибыла вторая пара германских миноносцев; оба командира представлялись после завтрака».

Что случилось? Почему «почту посольства» возят германские миноносцы? И до, и после этого диппочту привозили германские рейсовые пароходы. Спору нет: в России революция, все железные дороги вокруг Петербурга бастуют, царь сидит в Нижнем дворце Александрии, имея связь с империей только с помощью «судов-конвоиров царских яхт» «Дозорный» и «Разведчик», которые ежедневно ходят в Петербург. Но германские же пароходства не бастуют!

Профессор И.В. Зимин пишет: «Можно утверждать, что с 20 по 26 октября 1905 г. с командирами германских миноносцев был детально проработан и согласован план эвакуации царской семьи из России. Видимо, именно этот план и был доложен императору 27 ноября 1905 г. флаг-капитаном К.Д. Ниловым, которого Николай II принял в Нижнем дворце Петергофа»[17].

Другой весьма компетентный автор, начальник Петербургского охранного отделения А.В. Герасимов, в своих мемуарах записал: «Во всяком случае, в Финском заливе вблизи Петергофа около этого времени действительно объявилось несколько немецких военных крейсеров»[18].

Таким образом, в случае обострения обстановки в России летом – осенью 1905 г. царь с семейством должен был сесть на германский миноносец, благо от его дачи в Петергофе до причала было около 30 метров, а за Толбухином маяком он бы пересел на германский крейсер.

Тот же Зимин пишет: «Осенью 1905 г. на финансовом рынке России началась паника, сопровождавшаяся массовым изъятием вкладов из кредитных учреждений. Например, в конце октября, ноября и декабря 1905 г. размер выдачи из сберегательных касс превысил размер взноса на 148,6 млн руб., а число действующих счетов уменьшилось на 398 тыс. Только в С.-Петербурге с 15 по 22 ноября из сберегательных касс изъято вкладов на сумму 2,6 млн руб., а поступило по вкладам всего 430 тыс. руб. Правда, разразившаяся в это время почтово-телеграфная забастовка существенно сократила отток денежных сбережений из касс и тем самым ослабила финансовое напряжение.

Сохранились уникальные материалы, показывающие весь незатейливый (по сегодняшним временам) механизм секретных операций по выводу царских денег за границу и размещения их на анонимных счетах. Примечательно, что переписка о переводе денежных средств за границу началась вскоре после подписания Манифеста 17 октября. Предполагалось, что царские деньги, через посредство берлинского Банкирского дома “Мендельсон и Ко”, представлявшего интересы российского Императорского двора в Германии, на протяжении нескольких царствований, будут размещены в Германском имперском банке. Безусловно, министр Императорского двора В.Б. Фредерикс, контролируя эту финансовую операцию, в деталях согласовывал ее с царем…

…в октябре – ноябре 1905 г. деньги переводились в Германию сначала “на детей”, однако более чем возможны параллельные переводы крупных сумм и на счета “родителей”.

Собственно механизм операции по выводу средств был следующим. В начале ноября 1905 г. из Государственного казначейства и ряда коммерческих банков изъяли пакет ценных бумаг. Он включал в себя 2620 свидетельств “второго 5 %-ного внешнего займа 1822 года” на сумму 462 944 ф. ст. и 892 облигации “4 %-ного займа Московско-Смоленской железной дороги” на сумму 595 700 талеров. Эти ценные бумаги были разделены “по отдельным капиталам”, отраженным “в особых ведомостях, имеющихся в Кабинете Его Величества”.

Затем 12 ноября 1905 г. Свиты Его Величества генерал-майор и управляющий Кабинетом Е.И.В. князь Николай Дмитриевич Оболенский лично передал пакет ценных бумаг доверенному чиновнику министра Императорского двора действительному статскому советнику Венедикту Савельевичу Федорову. В.С. Федоров в сопровождении двух чиновников Министерства Императорского двора должен был негласно вывезти доверенные ему ценные бумаги в Германию и разместить их в надежных банках на анонимных счетах. Таким образом, в операции по переводу денег за границу участвовал самый ограниченный круг людей. Если не считать чиновников Государственного банка (тех, естественно, не посвящали, с какой целью снимаются со счетов императора указанные средства), то к числу доверенных лиц относилось всего пять человек: министр Императорского двора В.Б. Фредерикс, управляющий Кабинетом кн. Н.Д. Оболенский и чиновники Кабинета В.С. Федоров, С.Е. Смельский и К.Н. Чернышев. К числу непосредственных исполнителей относились только три последних лица, из них всей полнотой информации обладал только В.С. Федоров…

Сопровождали В.С. Федорова в его поездке в Германию два чиновника Министерства двора. Первый – гофмейстер, тайный советник Сергей Елизарович Смельский…

Безусловно, у Федорова, Смельского и Чернышева имелись все необходимые документы для беспрепятственного пересечения российско-германской границы в Вержболово с учетом того, что они везли фактически “наличку” на несколько миллионов рублей. Судя по документам, никакого “силового прикрытия” у компании из двух гражданских генералов 46 и 67 лет и молодого 29-летнего чиновника не было. По соответствующим навыкам – это тоже не “спецназ”.

По приезде в Берлин 14 ноября (27 ноября по н. ст.) 1905 г. Федоров немедленно явился в офис Банкирского дома “Мендельсон и Ко”, где было достигнуто предварительное соглашение о порядке внесения ценностей на счета Германского имперского банка. В процессе переговоров особо уточнялись юридические гарантии, обеспечивавшие “неприкосновенность вклада и права Августейших собственниц”. Другими словами, российская сторона не исключала в конце 1905 г. возможности свержения самодержавия и прихода к власти новых людей, которые могли быть признаны европейскими странами. В этой финансовой операции гарантии закладывались под самый негативный вариант развития внутриполитических событий в России.

В результате переговоров все доставленные из России ценности сдали Банкирскому дому “Мендельсон и Ко” под временную расписку. Германские банкиры, приняв на временное хранение ценные бумаги, выдали расписку, “коей удостоверялось, что вклад составляет собственность Августейших Дочерей Их Императорских Величеств. До совершеннолетия же Их Императорских Высочеств распоряжение им принадлежит Ея Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне”…

Таким образом, владельцы денег создали многократно продублированный механизм хранения денег в политически стабильной державе. Кайзер Вильгельм II (“дядя Вилли”, как его называл в личной переписке Николай II, которого, в свою очередь, кайзер называл “Ники”) в качестве политических дивидендов получал некий рычаг влияния на российского императора “весом” в полмиллиона фунтов стерлингов личных царских денег, так как он, безусловно, был в курсе этой секретной финансовой операции. Николай II это прекрасно осознавал, но поскольку внутриполитическая ситуация в России в конце 1905 г. стала очень серьезной, то он пошел на этот шаг, страхуясь от непредвиденных случайностей, которыми чревата любая революция…

После завершения первой фазы этой финансовой операции три чиновника приступили к выполнению второй задачи. Дело в том, что им было дано указание приобрести через Банкирский дом “Мендельсон и Ко” германские процентные бумаги на свободную наличность по текущему счету кассы Министерства Императорского двора, всего на сумму 1 200 000 руб. Это очень важный момент, свидетельствующий о том, что из России выводились не только личные деньги Николая II, но и общеминистерские, которые можно назвать деньгами из “большого кошелька” Николая II.

Приобретенные на 1 200 000 рублей ценные бумаги предписывалось оставить на хранение Банкирскому дому “Мендельсон и Ко” “впредь до распоряжения или же изыскать иной способ хранения”…

Таким образом, с 14 по 21 ноября 1905 г. в Германском имперском банке были размещены ценные бумаги на анонимных счетах на общую сумму в 462 936 ф. ст. и 287 100 марок.

Это была не единственная секретная операция Романовых по выводу капиталов из России в “надежные страны”. Летом 1906 г. В.С. Федоров и С.Е. Смельский по крайней мере еще раз посетили Берлин с аналогичным заданием. Так, 30 июня 1906 г. гофмейстер С.Е. Смельский “принял от генерал-адъютанта барона В.Б. Фредерикса, для доставления на хранение в Банкирский дом «Мендельсон и Ко» в Берлине 100 свидетельств государственной 4 %-ной ренты по 25 000 руб. каждая… Всего на сумму 2 500 000 руб.”. Через несколько дней, 8 июля 1906 г., они уже отчитывались, что деньги доставлены в Берлин и 5 июля (14 июля) сданы на хранение в банкирский дом “Мендельсон и Ко “. Сумма, конвертируемая в германские марки, составляла не менее 5 200 000 марок. Можно с уверенностью предположить, что это были деньги годовалого цесаревича Алексея, родители стремились обеспечить его так же, как они обеспечили своих четырех дочерей.

Следовательно, только с ноября 1905 г. по июль 1906 г. на секретных счетах в Германском имперском банке разместили 462 936 ф. ст. и 9 487 100 германских марок. И это только те суммы, которые автор достоверно отследил по указанным в сносках архивным документам.

Кроме этого в денежных документах царя за 1907 г. по статье “собственные издержки” прошла сумма в скромные 40 руб. 05 коп., уплаченная за перевод в Германию 100 000 руб. Можно с уверенностью предполагать, что новые секретные счета открывались по уже отработанной схеме и не только на детей, но и на родителей – императора Николая II и императрицу Александру Федоровну»[19].

Прошу извинения у читателя за длинную цитату. Но в столь деликатном вопросе следует быть предельно точным и корректным.

Лишь 2 ноября 1905 г. царь на поезде через Красное Село и Гатчину проехал в Царское Село. Кстати, по шоссе – это 48 км, то есть можно было на автомобиле проехать за 40–50 минут, прямо от Нижней дачи. Но охрана требовала ехать только на поезде.

Замечу, что за неделю до отъезда, 25 октября, царь поехал к конюшням и поблагодарил «офицеров и команду» беспроволочного телеграфа (Царский дневник за 25 октября). Риторический вопрос, если «команда» попросту была в резерве на случай прекращения телефонной и телеграфной связи с Петербургом, то за что их приезжал благодарить император? Очевидно, что команда выполняла какие-то спецпоручения.

Через несколько дней радиостанция у конюшни была свернута. По крайней мере, до осени 1907 г. никаких радиостанций в Петергофе не было.

В заключение мы перейдем к главной северной резиденции Николая II – Царскому Селу.

Александровский дворец был построен в 1792–1796 гг. по приказу Екатерины II для ее внука Александра. 12 июня 1796 г. великий князь Александр с молодой супругой въехали в новый Царскосельский дворец.

Александр III в бытность наследником престола периодически жил летом в правом крыле дворца, а в левом крыле размещалась свита.

Взойдя на престол, Николай II ликвидировал свитскую половину дворца и сам с женой поселился в левой половине. Любопытно, что большой царский кабинет в Александровском дворце, где Николай II принимал всех посетителей, расположен так, что гостям не видно, кто находится на антресолях. А на антресоли вел отдельный ход из покоев императрицы, и с антресолей было хорошо видно все происходящее в кабинете.

Особый интерес представляют огромные подвалы Александровского дворца. Так, после переезда царской семьи в Александровский дворец использовалось 110 помещений подвала. В подвале еще оставались пустые комнаты, расположенные под внутренним двором дворца, из-за которых площадь подвалов значительно превосходила площадь помещений первого этажа дворца.

После взрыва в Зимнем дворце, произведенного Степаном Халтуриным под помещением царя, в подвале под кабинетом царя расположили комнаты охраны и «Дежурную комнату» офицеров Сводного полка охраны.

«Кроме этого охрана занимала Пропускной пост Сводного полка у тоннеля, там же находился “присмотрщик” от Сводного полка. Его задачей было сопровождение всех приходящих во дворец через тоннель из Кухонного корпуса дворца. Поблизости находилась Комната офицеров Собственного конвоя, Караульное помещение Сводного полка, Караульное помещение конвойцев. Для офицеров Сводного полка и Конвоя устроили два особых туалета и собственный буфет…

Для размещения механизмов, обеспечивавших вентиляцию помещений Собственной и Детской половины, в подвале отводилось три помещения. В одном из помещений установили “нагнетательный электромотор”, при этом подаваемый в машину воздух предварительно пропускался через систему бумажных фильтров и при необходимости подогревался.

Александровский дворец электрифицировали еще в конце XIX в., и электричество во дворец подавалось с городской электростанции. Тем не менее в подвале располагалось несколько электрических механизмов – машина для вентиляции воздуха и трансформатор для нее, трансформатор для придворного кинематографа и электромотор переменного тока фирмы “Сименс – Шукерт” для подъемной электрической машины (лифта). Электрические звонки работали от аккумуляторных батарей. Для дежурных электриков отводилось специальное помещение»[20].

В Александровском дворце была оборудована телефонная станция на сто абонентов, обслуживавшая дворец и прилегающие здания. Замечу, что Николай II никогда не позволял устанавливать у себя в кабинете телефон. Он находился в ближайшей к кабинету комнате, закрытый в специальном шкафу.

Все телефонные разговоры, за исключением самого Николая II, прослушивались. Комнаты прослушивания находились в подвале дворца. Там круглосуточно дежурили два жандармских офицера. Придворные много болтали по телефону, а поскольку до 1912 г. средств для автоматической записи разговоров не было, в число «слухачей» ввели еще трех офицеров.

Ряд историков и питерских краеведов утверждают, что для царя Николая было даже построено… метро. Ну, конечно, не полноценное метро, а подземный ход из Александровского дворца с электрической повозкой. По версии Федора Морозова[21] подземное метро шло до Царскосельского вокзала. Там имелись электрическая дрезина и две небольшие открытые платформы на 20 посадочных мест каждая. Работы по прокладке метро были выполнены с мая 1905 г. по лето 1912 г. Все это время прилегающий к Александровскому дворцу район был закрыт, а по проволочным заграждениям пущен электрический ток. Вывоз большого количества земли и другие строительные работы маскировались сооружением Федоровского городка. Этот городок представлял собой обширные казармы для Собственного Его Величества конвоя и Собственного Его Величества сводного пехотного полка, которые осуществляли непосредственную охрану монарха. Замечу, что эти казармы были выполнены с многочисленными архитектурными излишествами в псевдорусском стиле.

Руководил работами по строительству метро тайный советник Николай Павлович Гарин, который с 19 июля по 9 ноября 1905 г. был директором Департамента полиции, а позже его сделали сенатором. Обычно это была одна из форм почетной отставки. Но до 1917 г. Гарин был близок к императору и использовался им для секретных ревизий статских и военных учреждений.

На взгляд автора, версия о существовании метро весьма вероятна. В ее пользу говорит то, что Александра Федоровна часто по многу месяцев передвигалась только в коляске, да и малолетним детям было трудно добраться пешком по подземному ходу. А подземные ходы в Царском Селе были построены еще во времена Екатерины Великой. Косвенным свидетельством наличия метро является непомерно большая мощность царскосельской электростанции, которая превышала любые мыслимые потребности дворцов Царского Села. Добавлю, что раскрытию тайн Александровского дворца долгое время мешало наличие там какой-то сверхсекретной конторы ВМФ. Однако в конце 1990-х гг. выделили под музей полдворца, но другая половина и подвалы контора занимала, как минимум, до 2010 г.

Любопытно мнение о метро известного историка жизни царской семьи И.В. Зимина. По сему поводу он даже написал статью: «Городская мифология: вечная легенда – царскосельское метро». В ней содержится ряд исторических фактов, связанных с охраной Александровского дворца, например «была специальная морская “подвальная” команда, которую возглавлял капитан II ранга Ланг. Перед приездом в резиденцию Николая II в его обязанности входила личная проверка всей дренажной системы Александровского парка. Офицер с двумя матросами лично проползал по всем дренажным трубам парка в поисках возможных мин, после чего металлические решетки отверстий, выходивших в пруды, закрывались и опечатывались. И сегодня выходы дренажно-канализационной системы хорошо заметны на берегу Фасадного пруда Александровского парка, и они также закрыты металлическими решетками».

Ну а о самом метро сказано… три строчки: «И все-таки история неразрывно связана с мифами и значительная часть наших знаний о прошлом – это стандартизированные исторические мифы. Поэтому так иногда хочется поверить и в таинственные рассказы о царском “метро”»[22].

Что же это? Отрицание существования царского метро? Мол, полный бред! Или, наоборот, автору хочется намекнуть на реальность его существования? Оно и понятно – подписку давал, да и просто можно лишиться допуска в архивы.

А теперь вновь вернемся к системам связи Александровского дворца. Начну с того, что все телефонные кабели, ведущие в Александровский дворец, были подземными и бронированными. Между тем по всей России телефонные кабели были только воздушными. Даже в западных русских крепостях наши генералы решили сэкономить и не делать подземных кабелей – дорого. В результате воздушные кабели выходили из строя от разрывав германских снарядов. Это приводило к потере связи между крепостью и фортами, как это случилось в Ковно в 1915 г.

Помимо обычного кабеля, связывавшего Александровский дворец с городским телефонным узлом Петербурга, имелся и секретный кабель, соединявший покои императора с Зимним дворцом, а там была возможность подключения и к городской сети.

В начале марта 1917 г. революционная охрана отключила все телефоны в Александровском дворце, но о существовании «спецсвязи» никто не знал. Позже графиня Буксгевден напишет в мемуарах: «С обитателями Зимнего дворца мы все еще могли беседовать по частной телефонной линии, хотя обычные телефоны уже давно отключили».

Как писал Зимин: «В Палисандровой гостиной Александры Федоровны на полушкафу у задней стены установили два телефонных аппарата. Один из них соединял со Ставкой Верховного главнокомандующего русской армии в 1914 г…

Возможно, именно этот телефонный аппарат стал источником слухов, что императрица – шпионка и по прямому телефонному проводу разговаривает с Берлином. После Февральской революции 1917 г. в Александровский дворец даже приезжала специальная комиссия для проверки этих слухов. Конечно, они не подтвердились»[23].

Видимо, кто-то направил не дюже грамотных революционеров-«февралистов» по ложному пути. Телефонный кабель в Берлин – да это полнейший бред! А, тем не менее, связь с кайзером была!

Война войной, а Александра Федоровна переписывалась с братом Эрнстом (Эрни), который служил в Генеральном штабе. Александра Федоровна не скрывала от мужа факт переписки с полковником германского Генштаба. 17 апреля 1915 г. она пишет мужу: «Я получила длинное милое письмо от Эрни. Он пишет: если кто-нибудь может понять его (то есть тебя) и представить себе его переживания, то это я. Он крепко тебя целует… хотел бы найти выход из сложившейся ситуации и полагает, что кому-нибудь следовало бы приступить к наведению моста для переговоров. У него возник такой план: неофициально направить в Стокгольм доверенного, который там встретился бы с человеком, столь же частным путем присланным тобою, и вместе они разрешили бы преходящие затруднения. План его исходит из того, что в Германии не питают действительной ненависти к России»[24].

Далее в письме Александра Федоровна уточняет, что план этот уже реализуется: «Два дня тому назад Эрни распорядился послать туда [в Стокгольм] к 28-му одно лицо, которому сказано пробыть там с неделю… Я немедленно написала ответ и через Дэзи послала в адрес этого господина. И сообщила ему, что ты еще не возвратился [из поездки в Ставку] … Конечно, В. обо всем этом ничего не знает. Эрни пишет, что они [немцы] стоят во Франции, а также на юге и в Карпатах прочной стеной. Они утверждают, что уже захватили 500 тысяч наших пленных. В общем все письмо милое и любезное. Оно доставило мне большую радость»[25].

14 июля 1916 г. императрица пишет Николаю из Царского Села: «Только что принимала 6 немецких и 5 австрийских сестер [милосердия. – А.Ш.] – это настоящие светские дамы: ничего похожего на тот плохой подбор, который туда отправлен нами. Они привезли мне письма из дому и от Ирен, все шлют тебе привет»[26].

Замечу, что сразу после ареста семейства Романовых в Александровском дворе в марте 1917 г. царь и царица принялись жечь бумаги.

Из царского дневника, 11 марта 1917 г.: «…продолжал сжигать письма и бумаги…». 12 марта: «После чая продолжал приводить бумаги в порядок». 13 марта: «Все еще возился с старыми делами».

«Тем же занята Александра Федоровна: она сожгла до шести пудов бумаг, в том числе около пятисот писем от иностранных адресатов. Видели это все. Знал об этом и министр юстиции Временного правительства Керенский, отвечавший за арестный режим во дворце. Но не пытался воспрепятствовать. Знали и тогда же говорили об этом придворные. Фрейлина Ден, например, пошучивала, что Вырубова ходит по двору “почерневшая от каминной гари, как истопница”, называла ее “мадам Печная Вьюшка”»[27]. Что было сожжено, никто не знает. Но понятно, что все связанное с переговорами с немцами полетело в печь в первую очередь.

Но был и более надежный, а главное, оперативный канал связи – радио. Представлением в Совет министров от 14 августа 1914 г. военный министр В.А. Сухомлинов ходатайствовал о сооружении 300-киловаттных радиостанций в Москве на Ходынском поле и в Царском Селе под Петербургом, а также отдельной большой приемной и маломощной передающей радиостанции в Твери. Установку станций предполагалось передать «Русскому обществу беспроволочных телеграфов и телефонов». Для реализации проекта Военного ведомства РОБТиТ получило от российского правительства 5 млн рублей.

Ну что ж, связь с союзниками – дело архиважное, тем более что германские крейсера в самом начале войны порвали все подводные телеграфные кабели, соединявшие Петербург с Парижем и Лондоном. Но зачем строить мощную радиостанцию в Царском Селе? Куда выгоднее сделать это в Петрограде. Ведь переговоры с союзниками вел не лично царь, а представители МИДа или Военного министерства. Представим себе, министр иностранных дел хочет отправить важную и срочную телеграмму в Париж. Так он должен направить фельдъегеря в Царское Село, там отправить телеграмму, затем дождаться ответа и опять малой скоростью в Питер.

Место радиостанции определял сам царь, и руководствовался он не соображениями оптимизации связи с Парижем и Лондоном, а возможностью для личных дипломатических маневров. Ну а говоря по-русски, для связи с кайзером.

Обратим внимание, что в списке станций, с которыми был связан царскосельский радиотелеграф, наряду с Лондоном и Парижем оказался город Науэн (Nauen). Да это же пригород Берлина, где находилась мощная радиоустановка, которой пользовался сам Вильгельм II!

Царскосельская станция заработала 28 января 1915 г. Рабочий диапазон длинноволновой – 5,7 и 9 тысяч метров. Скорость передачи – до 70 слов в минуту.

Ну а какие слова передавались в Науэн, мы не узнаем никогда. Временному правительству и в голову не пришло провести обыск на царскосельской радиостанции и хорошенько допросить персонал. Не знали или не хотели? Зато интенсивно искали телефонный кабель, который «вел в Берлин в спальню кайзера».

В 1888 г. Александр III приобрел в собственность царской семьи огромные территории Беловежской Пущи и превратил ее в некий императорский заповедник.

В 1889 г. началось строительство Беловежского дворца, который был закончен через 5 лет. Дворец представлял собой большое двухэтажное кирпичное строение с двумя башнями в рыцарском стиле. Строительство охотничьего дворца обошлось в 542 тыс. рублей.

Вместе с дворцом был построен целый городок. Среди построек были большой кирпичный дворец, дома для охраны, обслуги (свыше 50 человек), егерей, телефонная станция, электростанция, конюшня на 40 лошадей и т. д.

В 1897 г. вступила в строй железнодорожная ветка Бельск – Беловежа длиной в 52 версты. Железная дорога подходила на несколько десятков метров к охотничьему дворцу и кончалась Царским павильоном (вокзалом).

Кроме царя и его свиты по железной дороге Бельск – Беловежа никто не ездил. Так зачем нужно было строить железную дорогу? Царь Александр III посетил Беловежскую Пущу в первый и последний раз в августе 1894 г., а охоты Николая II в Беловежской Пуще можно пересчитать по пальцам. Да и прокатиться 50 верст в хорошую погоду по красивейшей местности (автор сам там бывал) что в экипаже, что в автомобиле – одно удовольствие.

Увы, и Александр III, и Николай II, боясь террористов, предпочитали перемещаться по родной стране только в поездах. Причем в поездах частично бронированных.

Таким образом, железная дорога была проложена исключительно ради безопасности монарха.

Во время царской охоты в Беловеже там сосредотачивались крупные военные группировки. К примеру, в одной из охот приняли участие лейб-гвардии Уланский полк, Гродненский гусарский полк, кубанская казачья сотня и один батальон 3-й гвардейской пехотной дивизии. Солдаты выполняли одновременно две «боевые задачи» – охраняли царя и загоняли дичь. Зато в ходе каждой охоты число животных, убитых лично царем, исчислялось трехзначными числами и, с учетом других охотников, доходило до тысячи и более.

К сожалению, дворец в Беловеже не сохранился. В 1915 г. он был занят кайзеровскими войсками. В 1930-е годы стал охотничьим дворцом польского президента Игнатия Мосьцицкого, к которому ездили охотиться Геринг и Гитлер. Поляки на постаменте памятника Александру II в Беловеже установили памятник Пилсудскому. В 1941–1944 гг. в Беловеже был хозяином Герман Геринг, а сам дворец принадлежал абверу. В ночь на 17 июля 1944 г. отступающие венгерские части спалили дворец.

В 1860 г. император Александр II приобрел у графов Потоцких чудесное и хорошо оборудованное именье Ливадия в Крыму.

В августе 1861 г. Александр II с женой и младшими детьми Марией, Павлом и Сергеем впервые приехали в Ливадию. Железных дорог тогда не было. Ехали на лошадях по извилистым крымским дорогам, часто останавливались на почтовых станциях и 24 августа прибыли в Севастополь. Ну а далее через перевал Байдарские Ворота высочайшее семейство отправилось в Ялту.

Ялту в то время даже трудно было назвать городом. Там проживало всего 927 человек, имелось всего 72 дома, которые расположились на трех узких улицах. Перед приездом августейшей четы в городе установили телеграфную станцию, почистили и увеличили городскую пристань, разбили небольшой бульвар вдоль набережной, укрепили дорогу в Ливадию, побелили дома.

Естественно, дорога через Байдарские Ворота хотя и была коротка – царское семейство добралось из Севастополя в Ливадию за несколько часов, но не совсем удовлетворяла требованиям охраны. И обратно в Севастополь с семьей 12 октября уже отправились на колесной яхте «Тигр». Эта яхта была построена в 1855 г. в Николаеве. Ее водоизмещение 2000 т, а машина трофейная, снята с затонувшего в 1854 г. у Одессы английского пароходофрегата «Тигр».

Александру II в Ливадии понравилось, и по его приказу придворный архитектор И.А. Монагетти отправился туда для проведения реконструкции дворца Потоцких и возведения новых строений. Работы начались весной 1862 г., и за 4 года там было возведено около 70 построек, включая церковь и малый дворец.

По ряду причин следующий визит Александра II в Ливадию состоялся лишь 16 июня 1867 г. Царское семейство прибыло на яхте «Тигр». Через несколько недель царя в Ливадии посетила группа американских журналистов, среди которых был Сэмюэль Клеменс, в будущем известный писатель Марк Твен.

В следующий раз царская семья приехала отдыхать в Ливадию в 1869 г. В этот раз с ними был и наследник Александр Александрович, которому так понравился Малый дворец, что, даже будучи императором, он продолжал жить в нем.

Александр II стал посещать Ливадию почти каждое лето и осень. В Ливадию вместе с царем стали приезжать ведущие министры. Именно в Ливадии 12 октября 1876 г. на совещании высших военных чинов и дипломатов Александр II принял решение начать войну с Турцией.

Лето и осень 1879 г. Александр II опять провел в Ливадии вместе с царицей Марией Александровной и министрами. Но впервые в Крым вместе с ними приехала и любовница царя Екатерина Долгорукова. Жила она пока не в Ливадийском дворце, а в расположенной недалеко татарской деревушке Биюк-Сарай.

В ночь на 22 мая 1880 г. в Зимнем умирает императрица Мария Александровна, а 6 июля Александр II тайно вступает в брак с Екатериной Долгоруковой. В конце августа 1880 г. молодожены прибывают в Ливадию.

1 декабря 1880 г. Александр II и Екатерина собрались в обратный путь. «По дороге на Севастополь Александр приказал остановить экипаж у Байдарских Ворот. Оттуда открывался чудесный вид на Черное море, голубоватые вершины Яйлы. Небо было чистым, и последний день здесь был сказочно прелестен. Очарованный открывшимся перед ним видом император приказал накрыть стол на воздухе… Прислуживал единственный слуга. Обед прошел весело и оживленно, и счастье сияло на всех лицах»[28]. Это был последний приезд Александра II в Крым.

Александр III в качестве монарха впервые приехал в Ливадию осенью 1884 г. С приездом императора охрана дворца была резко усилена. Резиденцию одновременно охраняли три роты солдат: от Эриванского, Кабардинского и Виленского полков. Периодически роты сменялись, все три полка дислоцировались поблизости. Казалось бы, проще отправить на охрану какой-нибудь один полк, а потом сменить его другим. Отнюдь! А вдруг офицеры одного полка сговорятся.

В 1892 г. Александр III распорядился о строительстве еще одного царского дворца в Крыму – в Массандре, примерно в 8 верстах от Ливадии. Строительство дворца было остановлено со смертью Александра III, но Николай II приказал его достроить во что бы то ни стало. Роскошный трехэтажный дворец напоминает рыцарский замок. Он предназначался не для торжественных приемов, а для повседневной жизни монархов.

Увы, в столь роскошном Массандровском дворце… никто не жил. Николай II эпизодически использовал его как охотничий домик, то есть царь с компанией приезжал поохотиться в горы, а затем несколько часов отдыхал в Массандровском дворце. Ну а ночевать хозяева и гости уезжали в Ливадию или по своим именьям на Южном берегу Крыма.

Между тем императорская яхта «Тигр» обветшала, и взамен ей в 1870–1873 гг. в Николаеве была построена новая деревянная колесная яхта «Ливадия» водоизмещением в 2000 т. Уже летом 1873 г. «Ливадия» перевезла императрицу Марию Александровну с семьей из Севастополя в Ялту. Ну а старая яхта «Тигр» была 26 августа 1872 г. исключена из списков судов Черноморского флота.

Увы, «Ливадия» в ночь на 22 октября 1878 г. выскочила на скалы у мыса Тарханкут на западном побережье Крыма. Яхта была разбита волнами.

И тут вице-адмирал А.А. Попов, насмешивший весь мир строительством двух круглых броненосцев-«поповок», предложил царю Александру II построить круглую, а точнее эллиптическую яхту «Ливадия».

Попов убедил царя почти полным отсутствием качки, различными удобствами для «высочайших» пассажиров и роскошью отделки.

Огромная по тем временам яхта стандартным водоизмещением 4420 т, получившая имя своей предшественницы, была заложена на английской судостроительной фирме «Джон Эльдер и Ко» 25 марта 1880 г. 24 сентября того же года «Ливадия», построенная под руководством британского кораблестроителя инженера Пирса, покинула верфь близ Глазго на реке Клайд и взяла курс на Севастополь.

Яхта была роскошно отделана. Площадь кают, салонов и залов для императорской семьи и свиты составляла 3950 кв. м, то есть в 6,7 раза больше, чем на старой «Ливадии». Огромная императорская приемная с высотой потолков 4 м была отделана в стиле комнат Людовика XVI в Фонтенбло. В приемной бурлил фонтан, окруженный цветочной клумбой. Гостиная на средней палубе была меблирована в крымско-татарском стиле. Другие помещения имели отделку в персидском духе. Большинство же парадных кают было отделано в современном английском стиле.

По пути из Англии в Черное море яхта угодила в шторм в Бискайском заливе и чуть не развалилась на куски. Почти 8 месяцев ушло на ремонт в испанском порту Ферроль.

И вот 27 мая 1881 г. «Ливадия» прибыла в Севастополь. Понятно, что новый император плавать на ней не рискнул. Для приличия яхту переклассифицировали в пароход «Опыт», а позже обратили в блокшив.

Согласно некоторым документам, в 1886 г. царя с семьей перевез из Севастополя в Ялту крейсер «Орёл». Видимо, это ошибка, поскольку пароход Добровольного флота стандартным водоизмещением 81 175 т был построен в Англии в 1889 г. и лишь 15 марта 1890 г. прибыл из Англии в Одессу. В военное время он должен был обращаться в крейсер с вооружением 3 – 120-мм, 12 – 75-мм и 6 – 47-мм орудий. Пассажировместимость парохода – 1245 мест.

Ну а 21 сентября 1894 г. император Александр III сел на «Орла» и отправился в последний раз в Ливадию. Обратим внимание, согласно дневнику Николая II, из Севастополя вышли в 11.00, а «ровно в 2 часа подошли к Ялтинскому молу»[29].

У Ливадийского дворца царя встретил 16-й стрелковый Его Величества полк.

20 октября 1894 г. Александр III умер в Ливадии. А 27 октября гроб с телом императора установили на крейсере «Память Меркурия», который в сопровождении линкора «Двенадцать Апостолов» и крейсера «Орёл» пошел в Севастополь.

Немедленно после смерти Александра III в Крестовоздвиженской церкви Ливадии был провозглашен манифест о вступлении на престол Николая II.

Новый император любил путешествовать с комфортом. Сам ли он придумал или кто ему подсказал, но при нем впервые царские яхты стали гонять с Балтики на Черное море и обратно.

И вот 22 июня 1893 г. яхта «Штандарт» покидает Кронштадт и идет в Севастополь. Ну а 14 августа Николай II отправляется из Петергофа в Севастополь, но уже по железной дороге. Погостив в Москве, царь в 10 часов утра 21 августа прибывает в Севастополь. Замечу, что в Севастополе вокзал специально был устроен так, что царь прямо из вагона, пройдя буквально 20 метров, попадал на причал, где его уже ждал катер со «Штандрата».

Четыре дня Николай II осматривал Севастополь, но ночевал только на «Штандарте». И вот наконец 25 августа он отправляется в Ялту. Предоставим слово самому Николаю: «25 августа. Вторник. Около 2-х вышли из Севастополя… Ровно в 5 подошли к молу Ялты, где расстались с милым “Штандартом”. Подъезжая к Ливадии были окроплены дождем. У дворца стоял почет. кар. от 14-го стрелкового полка»[30].

Замечу, что «Штандарт» шел под эскортом миноносцев: «Печальный случай произошел здесь на эскадре: с миноносца № 252-й смыло командира, лейтенанта Гаевского, перед самым Севастополем, когда они возвращались после конвоирования “Штандарта”!»[31].

12 декабря царь возвращается на «Штандарте» в Севастополь, в пути традиционно 3 часа. За день до этого крейсер «Память Меркурия» забрал царский багаж и отвез его в Севастополь. Ну а «Штандарт» опять вокруг Европы пошел на Балтику. Итак, ради двух трехчасовых прогулок императорская яхта размером с броненосный крейсер дважды гонялась вокруг Европы!

А вот как Николай II сам описывает свой распорядок дня в Ливадии: «День мы проводим обыкновенно следующим образом: встаем в 8 1/2, кофе пьем на балконе и от 9 1/2 до 11 гуляем, я в это время купаюсь, когда вода не очень холодная; Аликс рисует, а я читаю до часу. Завтракаем с музыкой. Около 3-х отправляемся на большую прогулку, возвращаемся домой не раньше 6 или 6 1/2 ч. Я занимаюсь до 8 ч. Аликс в это время купает детей, кормит их и укладывает спать. После обеда (т. е. примерно в 9 час. вечера) процветает безик (вид карточной игры), в 11 1/2 расходимся и ложимся в 12 ч.»[32].

То есть «на занятия» уходило от полутора до двух часов в день. Ну а «занятиями» Николай II называл и чтение отчетов министров и деловых депеш, а также ответы на поздравления, которые он готовил только сам.

16 декабря 1898 г. царь, не заезжая в Петербург, прибыл в Царское Село.

В 1899 г. Николай II не сумел побывать в Ливадии, помещали дела. 18 июня 1899 г. скоропостижно скончался наследник цесаревич и великий князь Георгий Александрович. Манифест от 28 июня 1899 г. извещал о кончине последнего и гласил далее: «Отныне, доколе Господу не угодно еще благословить Насъ рождениемъ Сына, ближайшее право наследования Всероссийскаго Престола, на точномъ основании основнаго Государственнаго Закона о престолонаследии, принадлежитъ Любезнейшему брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу». Отсутствие в манифесте слов «Наследник Цесаревич» в титуле Михаила Александровича возбудило в народе недоумение: по свидетельству автора текста манифеста обер-прокурора К.П. Победоносцева, рано утром 29 июня он составил проект в двух вариантах (со словами «Государь Наследник Цесаревич» и другой – без), император утвердил второй вариант; по словам Победоносцева, манифест возбудил «толки в городе и при дворе, как же это нет Наследника?».

Монархисты всех стран, говоря о преимуществах монархии над иными формами правления, подчеркивают, что будущий монарх с самого рождения готовится к управлению страной.

Казалось бы, сам бог велел молодого умного наследника престола привлечь к руководству и управлению страной. Но Николай II, мягко выражаясь, не любил брата. Внешне это почти никак не проявлялось. Но Николай с самого начала царствования твердо решил ни при каких обстоятельствах не передавать трон брату. Ему дали под начало эскадрон гвардейской кавалерии – командуй своими кирасирами и ни во что не лезь. Затем Михаила «повысили» – дали гусарский полк в глуши за 700 верст от Петербурга.

Похороны брата и разные хлопоты задержали императора до 22 августа 1899 г., когда он сел на любимый «Штандарт» и отправился в Данию. Ну а оттуда не грех заехать и в Германию, в том числе и к родне в Дармштадт.

Лишь 28 октября царь пересек на поезде русскую границу. А по пути решил поохотиться в Беловежской Пуще и лишь 5 ноября прибыл в Царское Село. А тут уж куда ехать в Крым! Это ведь 18 ноября по новому стилю, а пока приедешь в Ливадию, уже и декабрь.

Но на следующий, 1900 год надо обязательно ехать во вторую столицу – в Ливадию. 17 сентября в 9.00 царский поезд прибывает в Севастополь. Там уже ждет «Штандарт», прибывший с Балтики. Кстати, там без дела стояла океанская яхта «Тамара», принадлежавшая великому князю Александру Михайловичу. Сам Сандро (Сандро – домашнее имя великого князя) на службе, он командовал броненосцем «Ростислав». Ну тогда почему бы на яхте водоизмещением 900 т со скоростью 13,5 узла не пройти от Севастополя до Ялты? А какие роскошные каюты! Да и экипаж надежный – матросы и офицеры Императорского флота.

Николай II изучил «Тамару» еще в 1890 г. во время встречи с Сандро в Коломбо. Цесаревич шел тогда на крейсере «Память Азова» в сопровождении крейсера «Владимир Мономах», а великий князь вояжировал в Индийском океане для души наполовину за свой, наполовину за казенный счет. Пьянствовать с Сандро на «Тамаре» можно было и в 1890-м, и в 1900 гг. Но три часа плыть до Ливадии? Императору это неприлично!

И вот 18 сентября в 11 ч. 15 мин. «Штандарт» подходит к Ялтинскому молу.

23 октября 1900 г. император записывает в своем дневнике: «Ходил к морю и смотрел на прибой. Погода была солнечной, но холодной. Поздравлял А.И. Пушкина с 10-летием на должности командующего войсками Одесского военного округа. Играл в теннис. Принял Турхан-пашу. Он привез от султана альбом с массой фотографий…»[33].

Следует заметить, что во время каждого приезда Николая II в Ливадию к нему прибывали посланники султана. Однако целью их визитов были не столько дипломатические переговоры, сколько «восточная ментальность» – турки по-прежнему считали Крым своей собственностью. А поскольку явных претензий не было, да и каждый раз привозились ценные подарки, государь принимал их. По мнению К.Ф. Ипатьева, именно через турецкий альбом император заболел тифом или получил иную инфекцию.

24 октября Николай II был активен, занимался государственными делами, принимал у себя Куропаткина. Но уже 25 октября записи в дневнике резко меняются: «Отвратительный день с осенним ветром. Утром гулял нехотя, т. к. чувствовал себя неважно. Принял Ламсдорфа. Лег спать рано».

Лейб-медик, престарелый Гирш, поставил диагноз – инфлюэнца (то есть простуда или грипп). Однако царю становилось все хуже. Вызванный из Петербурга профессор Военно-медицинской академии Попов изменил диагноз на брюшной тиф.

Майор Ипатьев ставит несколько иной диагноз: «В болезни Императора настораживает несколько фактов. Его болезнь по клиническим признакам никак не похожа на брюшной тиф. Более того, за все время болезни у него не ухудшался аппетит, он мог вставать и ходить по комнате. Изучая симптоматику болезни Императора, современные врачи-инфекционисты с большой долей вероятности утверждают, что эта болезнь вовсе не была брюшным тифом.

В силу большой контагиозности, брюшным тифом легко могли заразиться находящиеся в близком окружении Царя люди. Но ни в то время, ни после ни у кого из них признаки этой болезни не были выявлены. Наблюдавшие государя врачи Г.И. Гирш, Тихомиров и профессор Попов так и не пришли к единому мнению о том, что же стало причиной болезни. Однако весьма интересен тот факт, что подарок Турхан-паши – альбом, привезенный от султана, уже 26 октября при странных обстоятельствах исчезает из дворца Государя».

С 1 по 28 ноября царь находился в тяжелейшем состоянии. Врачи не исключали летальный исход.

Фактически Александра Федоровна взяла на себя управление государством. «По свидетельству “правой руки” министра Императорского двора А.А. Мосолова, императрица отдавала приказания непосредственно В.Б. Фредериксу и другим должностным лицам, “которые уже затем докладывали о полученных указаниях, причем добавляли, что государыня приказывала о своих распоряжениях не говорить. Все эти приказания передавались фрейлинами А.А. Олениной и С. Орбелиани княгине Е.Н. Оболенской.

Скоро, однако, этих фрейлин оказалось недостаточно, и императрица вызвала из Рима бывшую свою фрейлину княжну Марию Викторовну Барятинскую, с которой государыня, за три года перед этим, поссорилась. Княжна Барятинская, весьма умная и толковая барышня, тогда лет около тридцати, заняла при государыне место ее начальника штаба и всем управляла с большой энергией. Она устранила ненормальность положения, переговаривая с министром и со мной о всех желаниях государыни до отдачи приказаний. При ней эти желания незаметно стали переходить от вопросов, касающихся только так называемых “полковников от котлет”, к вопросам, касающимся министров, чем граф Фредерикс ставился иногда в затруднительное положение”»[34].

Императрица-мать в это время гостила у родных в Дании. Узнав о болезни сына, Мария Федоровна срочно отправила несколько телеграмм в Ливадию Александре Федоровне с предложением пригласить лучших европейских врачей к сыну и просила сообщить, когда ей лучше приехать. Александра сухо отклонила оба предложения. Присутствие в Ливадии императрицы-матери и свидетелей-иностранцев не входило в планы Аликс.

Ряд министров и генералов во главе с военным министром Куропаткиным (будущим «маньчжурским героем») начали подготовку к государственному перевороту. В случае смерти Николая они собирались возвести на престол пятилетнюю дочь Татьяну, а царица становилась регентшей. Кроме того, Аликс находилась на 4-й неделе беременности. А вдруг будет сын?

Однако премьер-министр Витте отказался присоединиться к заговору, за что заслужил пожизненную ненависть царицы. Михаила любила гвардия, да и вся Россия от аристократов до социалистов слишком хорошо знала прелести женского правления в XVIII веке, и страна вряд ли тихо приняла бы на престол пятилетнюю девицу. Таким образом, уже в 1900 г. Россия была поставлена на грань гражданской войны.

Тут следует обратить внимание на то, что Ливадия – не Санкт-Петербург, где династические споры в XVIII веке решала исключительно гвардия. Спору нет, рядом с Ливадией дислоцировались гвардейские части. Но сухим путем в Ливадию тогда попадали только через Севастополь (троллейбусного сообщения Симферополь – Ялта тогда, увы, не было, ну а горные тропы не в счет). Ливадийский дворец и все окрестные постройки расположены приблизительно в версте от моря и великолепно просматриваются даже с борта прогулочного катера – сам смотрел. А в хорошую оптику с марса броненосца видны и различия на погонах.

Таким образом, ситуация в Ливадии в случае смерти Николая полностью попала бы под контроль командования Черноморского флота.

Замечу, что позицию Черноморского флота в ходе династического кризиса определял не столько командующий флотом вице-адмирал С.П. Тыртов, сколько командир броненосца «Ростислав» капитан 1-го ранга А.М. Романов. На службе капитан Романов вытягивался перед Тыртовым, а вне службы вице-адмирал вставал на вытяжку перед 34-летним великим князем и не имел права первым начать с ним разговор.

Как ни секретила Аликс с заговорщиками состояние царя, все детали происходящего немедленно докладывались великому князю. Дело в том, что имения великого князя Александра Михайловича Ай-Тодор и Харакс граничили с Ливадией, и августейшие соседи постоянно навещали друг друга. Ники и Сандро дружили с детства. Естественно, что средний и младший обслуживающий персонал этих имений имел чуть ли не ежедневное общение и родственные связи. Соответственно, болезнь царя или даже его невыход из дворца не мог остаться неизвестным в Хараксе и Ай-Тодоре.

Александр Михайлович занял резко отрицательную позицию по отношению к попытке государственного переворота. В случае коронации Татьяны Александр Михайлович и его три брата могли слишком много потерять. Нетрудно догадаться, что в случае смерти царя Черноморский флот взял бы под контроль всех заговорщиков. А, как уже говорилось, по законам Российской империи даже попытка изменить порядок престолонаследия каралась смертной казнью.

Однако молодость и здоровье победили болезнь – Николай выздоровел. Зато императрица Александра Федоровна на всю жизнь возненавидела Александра Михайловича. Отношения же с царем у Александра Михайловича оставались хорошими, но о близкой дружбе, как раньше, уже и речи не было.

30 ноября царь возобновил записи в дневнике: «Сегодня чувствую себя бодрее, значительно окрепшим, в первый раз оделся и вышел на балкон подышать свежим воздухом. Погода была солнечная и тихая. С какой радостию я снова вошел в свою комнату. В течение этих недель я не выходил из трех комнат Аликс».

Согласно Своду законов Российской империи, раздел I, глава четвертая: «По кончине Императора, Наследник Его вступает на Престол силою самого закона о наследии, присвояющего Ему сие право… Верность подданства воцарившемуся Императору и законному Его Наследнику, хотя бы он и не был наименован в манифесте, утверждается всенародною присягою».

Таким образом, присяга царствующему императору (Николаю II) включала в себя присягу наследнику (Михаилу), и в силу присяги каждый подданный империи был обязан выступить против любых иных претендентов на престол.

Однако через некоторое время по приказу царя обер-прокурор Святейшего Синода Победоносцев и министр юстиции Муравьев составили указ о том, что наследницей престола становится старшая дочь Николая II. Указ был секретным, и о нем знали даже не все министры. Так, например, Витте о нем по секрету рассказал Победоносцев.

Все же 150 миллионов подданных ничего не знали о заговоре Куропаткина в 1900 г. и о последующем секретном указе. По всей огромной империи попы, муллы и шаманы возводили молитвы за здравие царя Николая и наследника Михаила.

Из-за упрямства и эгоизма одного человека страна находилась в подвешенном состоянии. Всем известен афоризм: «История не терпит сослагательного наклонения». То есть какой смысл говорить о возможном ходе событий в той или иной ситуации? Где-то это справедливо. Что толку гадать, какое «счастливое будущее» нам готовили Столыпин, Керенский или Троцкий? Но, с другой стороны, только тщательный анализ возможных ситуаций позволяет отделить в истории случайное от закономерного. Не злая воля Ленина или масонов свергла царя. Он сам с первых дней своего царствования подкладывал мины под свой же престол.

И дело тут не только в вероятности возникновения гражданской войны. Слабость власти и непредсказуемость ситуации в случае болезни монарха во все времена порождала заговоры людей, близких к трону. В великосветских гостиных не могли не судачить: «А вдруг опять заболеет, или покушение эсеров, то кто? Великий князь Николай Николаевич? Великий князь Кирилл Владимирович? А может, все-таки Михаил?»

Наконец, 30 июля 1904 г. у царской четы рождается долгожданный сын Алексей. Интересно, что одним из воспреемников Алексея стал не кто иной, как германский император Вильгельм II. Наконец-то Михаил перестал быть эрзац-наследником.

Однако радость августейших родителей была недолгой. 8 сентября 1904 г. царь записал в дневнике: «Аликс и я были очень обеспокоены кровотечением у маленького Алексея, которое продолжалось с перерывами до вечера из пуповины! Пришлось выписать Коровина и хирурга Федорова; около 7 час. они наложили повязку. Маленький был удивительно спокоен и весел! Как тяжело переживать такие минуты беспокойства!

День простоял великолепный».

Это была страшная и неизлечимая болезнь – гемофилия. Заболевание вызывается отсутствием в плазме крови вещества, необходимого для ее свертывания. Для больного гемофилией любой порез, удаление зуба вызывает опасное для жизни кровотечение. Небольшой ушиб без повреждения кожного покрова приводит к обширным подкожным, внутримышечным и внутрисуставным кровотечениям. Для гемофилии характерны кровоизлияния в полости крупных суставов (коленных, голеностопных) с последующими тяжелыми изменениями в них, лишающими возможности человека передвигаться.

Больные гемофилией фактически становятся инвалидами. Наиболее тяжелые формы гемофилии обнаруживаются в младенческом возрасте. Более легкие обнаруживаются у подростков и взрослых людей. У человека, больного гемофилией с детства, специфика болезни часто вызывает психические отклонения.

Чуть ли не до последнего дня царствования через дневник Николая и его письма к Аликс прослеживается основная идея оставить самодержавную власть в целостности любимому «бэби – солнечному лучу». Не было ни тени сомнения, а захочет ли народ видеть инвалида на троне?

Кто может заставить народ? Спецслужбы!

Ну теперь у царской охраны прибавилось забот: надо скрывать болезнь наследника и близость ко двору Григория Распутина.

Но мы забежали далеко вперед и пора вернуться в Крым в самое начало века. В связи с болезнью царя августейшее семейство провело в Ливадии половину зимы. Лишь 10 (23) января 1901 г. «Штандарт» вышел из Ялты и взял курс на Севастополь.

5 (18) июня 1901 г. в Петергофе у Алисы рождается четвертая дочь – Анастасия. Поездка в Ливадию откладывается на год. А пока архитектор Удельного Ливадийско-Массандровского управления А.А. Бибер за 1901–1904 гг. возвел в Ливадии новые здания: дома министра двора барона В.Б. Фредерикса, высших офицеров охраны, учителей и ресторатора, прачечную. Претерпел модернизацию и старый дворец – там провели центральное отопление, электричеством от нескольких электростанций освещались дворцы и все здания гофмаршальской и служительской частей, телефонная связь соединила Ливадию с Петербургом и Москвой.

Из царского дневника за 1902 г.: «17-го сентября. Вторник. В 9 час. прикатили в красивый Севастополь. Встреча, как всегда, на пристани: поч. кар. Брестского полка, начальство, дамы и дети учебных заведений. Утро стояло тихое, облачное, к полудню разъяснило. Эскадра стояла в три линии и произвела салют, когда поезд вышел из туннеля.

Ксения, д. Миша и Сандро встретили на “Штандарте”, куда мы сейчас же переправились»[35].

Шесть дней пробыли в Севастополе (жили на «Штандарте») и 22 сентября прибыли в Ливадию. Лишь 8 декабря «Штандарт» с царской семьей отправился обратно в Севастополь, и 11 декабря августейшее семейство прибыло в Царское Село.

В мае 1909 г. яхта «Штандарт» в сопровождении «Полярной звезды» и пяти эсминцев вывезла царское семейство в Финские шхеры. Далее последовали визиты в Швецию, Англию и Германию.

Почти сразу после возвращения из вояжа по северным морям в Кронштадт «Штандарт» стал готовиться к походу вокруг Европы в Севастополь. Выход состоялся 19 августа. Царь приехал в Крым в сентябре 1909 г. И тут дипломаты попросили Николая II съездить в Италию, якобы рутинная поездка – «отдать визит» итальянскому королю Виктору-Эммануилу III. Царь, как всегда, решил поехать на «Штандарте».

Командир «Штандарта» Николай Саблин в своих мемуарах утверждал: «Дипломаты решили, что государь должен сделать визит султану, но наш посол в Турции, который как бы главенствовал над остальными нашими посланниками в Балканских странах, нашел, что главе православной церкви, российскому императору, не подобает делать первый визит главе мусульманского мира, не посетив славянские страны. Поход в Италию морем отложили, да, кажется, государь и не думал идти на яхте, потому что семью почему-то взять было нельзя, ну а государыне и, особенно, княжнам очень не хотелось оставаться на берегу, когда государь шел в такое интересное плавание.

Между тем отношения с Австрией сложились натянутые, и проехать через нее было не желательно, поэтому государь пошел на “Штандарте” в Одессу, а из нее поехал кругом, через Германию в своем поезде в Раккониджи, где на тот момент пребывал итальянский король»[36].

И вот глубокой ночью «Штандарт» под конвоем четырех миноносцев пошел в Одессу. Оттуда поездом в Италию. 10 (23) октября 1909 г. в замке Раккониджи близ Турина состоялась встреча императора Николая II с итальянским королем Виктором-Эммануилом III.

Монархи крепко выпили, а на следующий день отправились охотиться в окрестностях замка. Наиболее яркое впечатление на царя произвел королевский дворец, и он решил немедленно построить себе такой же в Ливадии. А тем временем их министры иностранных дел Томмазо Титтони и Александр Извольский составили секретное соглашение. Там было много пустой болтовни типа: «Россия и Италия должны в первую очередь стремиться к сохранению status quo на Балканском полуострове».

Суть же была в том, что Италия обязывалась «относиться благожелательно к русским интересам в вопросе о проливах». Со своей стороны царская дипломатия обещала такую же «благожелательность» «к интересам Италии в Триполитании и Киренаике»[37].

Фактически это было разрешением Италии оккупировать Ливию, а что получала взамен Россия? Пустые обещания.

И вот когда началась итало-турецкая война и итальянские броненосцы подошли к Дарданеллам, султан закрыл Проливы, и наша экономика понесла огромные убытки, благо около 60 % экспорта шло через Проливы.

Вместо Италии Николай II мог поехать в Стамбул и заключить союз с султаном, гарантировавший территориальную неприкосновенность Османской империи. А в случае агрессии против Ливии ввести Черноморский флот, по крайней мере в Эгейское море для обеспечения безопасности русской торговли, да и с Балтики могла подойти эскадра, дабы урезонить «макаронников». Увы, Италия получила Ливию, Россия – огромные убытки. Затем начались Балканские войны. «Легкость в мыслях необыкновенная» – иначе не объяснить поведение русских дипломатов и царя.

Десять дней «Штандарт» стоял в Одессе, пока не вернулся весьма довольный Николай. Нет, не договором с Италией, он строил планы постройки нового дворца в Ливадии. По плану царь должен был вернуться в Петербург 26 ноября, но вернулся лишь 22 декабря 1909 г. И дело не в хорошей погоде, как пишет Саблин. Царь занят проектами нового дворца.

12 декабря 1909 г. на классного художника архитектуры губернского секретаря Н.П. Краснова «высочайшею волею» были возложены «все работы по сломке и сносу существующих в имении Его Императорского Величества “Ливадия” здания Большого дворца, Фрейлинского и Кухонного домов при нем и по возведению там же Нового дворца, свитского дома и кухни, а также и производства всех сооружений и переустройств, связанных с постройкой этих новых зданий, оборудование и меблировка новых зданий, полный ремонт существующего здания дворцовой церкви».

К строительству приступили 21 января 1910 г. Дворец должен был быть построен в рекордный срок – 17 месяцев. Строился дворец из мрамора. Так, подрядчик С.Л. Уберти выполнил самый большой объем работ на сумму 75 655 рублей. Помимо него работали и другие подрядчики, выполнявшие заказы на мраморные и каменные работы. Так, работы по мрамору подрядчика А.Е. Фириса обошлись казне в 17 616 рублей, а подрядчика Э.Р. Менционе – в 15 200 рублей.

Рядом с дворцом были возведены мощная электростанция и монументальный гараж.

Риторический вопрос: время ли строить новый дворец? На Балканах – «пороховом погребе Европы» – один кризис сменяет другой. В газетах всех стран регулярно пишут о том, что большая общеевропейская войны вспыхнет со дня на день.

А в русской армии нет ни одного ручного пулемета, и их производство даже не планируется. Все орудия западных крепостей России – образцов 1877-го, 1867-го и 1838 годов! В 1909 г. упразднена осадная артиллерия, а ее матчасть частично идет на лом, а частично складируется в крепостях. Русская армия впервые со времен Ивана Грозного лишилась тяжелой артиллерии, осталась одна полевая.

Да и Ливадия расположена на виду – турецкий крейсер или даже миноносец легко расстреляет ее дворцы за 15–20 минут.

Замечу, что в первые годы царствования Николай II неприязненно относился к «самодвижущимся экипажам». «Пока я живу в Ливадии, автомобили не должны появляться в Крыму», – заявил царь, и действительно, до 1903 г. использование автомобилей на полуострове было запрещено. Но в 1903 г. во время визита к родственникам в Гессен брат императора Эрнст Великий герцог Гессенский после изрядной попойки покатал Николая «на моторе». После этого царь кардинально изменил свое мнение и велел завести для себя «авто». Весной 1909 г. в Ореадне (рядом с Ливадией) был заложен первый гараж на два царских автомобиля, а через год в Ливадии построили просторный гараж уже на 25 автомобилей. Сейчас там гараж ялтинского таксопарка. Всего к 1914 г. в царском гараже имелось около полсотни автомобилей – больше, чем у любого другого монарха мира.

В Ливадийском дворце были установлены четырехместные лифты с… диванами. Обслуга дворца (без охраны) составляла 430 человек.

Несколько слов стоит сказать и об охране Ливадийского дворца. Места, где были расположены царские резиденции, становились запретными. Это касалось прежде всего районов Петергофа и Царского Села, Южного берега Крыма и Беловежской Пущи. Въезд в эти районы строго контролировался. Приехать туда из Петербурга или Москвы можно было только по специальному разрешению полиции. Так, было отказано в поездке на Южный берег ряду известных ученых, писателей и общественных деятелей весьма умеренного толка. Отказы ничем не мотивировались и не подлежали обсуждению.

Специальная охранная стража, подчинявшаяся непосредственно дворцовому коменданту, вела наблюдение за всеми жителями населенных пунктов дворцового ведомства (Царское Село, Петергоф, Гатчина и Павловск, с окрестностями). В помощь им были приданы сверхштатные околоточные надзиратели со специальной задачей производить проверку и регистрацию населения.

На снимках, запечатлевших царя в парках Ливадии, Царского Села и Петергофа, не видно охранников. Дело в том, что они находились в специальных окопчиках. Николай II прекрасно это знал и периодически кидал в окопчики золотые монеты. Однако стражникам разрешалось поднимать их лишь после удаления царя.

Генерал А.А. Мосолов, ведавший охраной царя, писал: «Прогулки царя были вечной головной болью для тех, кто отвечал за его безопасность. Вдоль дороги, по которой собирался проехать государь, особенно в отдаленных деревнях, размещались сотрудники полиции. Но царь очень сердился, когда замечал их – этих “любителей природы” или “собирателей растений”, как он их называл, поскольку они делали вид, что интересуются чем угодно, но только не августейшей особой государя. Ничто не доставляло ему большей радости, как улизнуть от них.

Больно бывало видеть отчаяние начальника дворцовой полиции. Чтобы хоть немного помочь ему, я сообщал обо всех переменах маршрута, которые царь предпринимал во время прогулки. Для этого я посылал одного из ординарцев, сопровождавших нас, позвонить ему в кабинет.

Это позволяло переместить “собирателей растений” в другое место. Они бросали свой прежний пункт наблюдения и бежали, прячась за кустами, поскорее занять новый.

Однажды после такой перестановки царь заметил, как из сакли (татарского жилища) в маленькой деревушке, куда мы только что приехали, выглянула голова начальника полиции. Царь послал за ним и начал допрашивать:

– Я решил изменить маршрут уже после отъезда из дворца, как же вы сумели об этом узнать и оказаться у меня на пути?

Бедный начальник, чтобы не выдать меня, забормотал что-то о предчувствиях и интуиции. Ничего другого ему не оставалось.

После этого был издан еще один указ, впрочем столь же бесполезный, что и предыдущие, чтобы “любители природы” не маячили у дорог, по которым будет проезжать его величество»[38].

В парках императорских резиденций были установлены будки с телефонами, откуда охрана сообщала о передвижениях членов царской семьи и гостей. Александру Федоровну это стало раздражать, и она в 1913 г. приказала убрать 11 таких будок из парка Ливадийского дворца. Будки убрали. Однако вскоре великая княжна Анастасия заметила, что охрана звонила с телефонов, установленных в дуплах деревьев или даже в специальных нишах, выдолбленных в стенах зданий. После окончания разговора ниша закрывалась деревянными дверцами, окрашенными под цвет стены.

7 сентября 1911 г. впервые после революции 1905–1907 гг. царская семья прибыла в Севастополь, но из-за недоделок во дворце Николай II прожил две недели на «Штандарте», днем отправляясь на осмотр кораблей и военных объектов в Севастополе, включая береговые батареи.

И вот 20 сентября царь прибыл в Ливадию.

«Николай II остался доволен и служебными постройками, возведенными по проектам и под руководством архитектора Г.П. Гущина. Император преподнес Глебу Петровичу золотой портсигар, украшенный бриллиантами и сапфирами, со словами благодарности: “Мне все говорят, что у меня в Ливадии гараж – лучший в Европе. Мне это лестно слышать и приятно сознавать. Осмотрев отличную конюшню, красивую электрическую станцию, милый театр и превосходный гараж, считаю нужным выразить Вам за них свою благодарность. Благодарю Вас за труды, положенные за последние годы в моем имении”. На въезде установили знак, объявляющий, что имение является собственностью Императрицы Александры Федоровны. Это был подарок любящего супруга. Ливадия стала единственным личным недвижимым имуществом Государыни»[39].

В 1911 г. августейшая семья задержалась в Ливадии до декабря.

Премьер Коковцов заметил: «Государь не любил предупреждать заблаговременно членов правительства о своем отъезде в Крым».

Случайно узнав весной 1912 г. о скором отъезде царской семьи, Коковцов недоумевал: в Думе решаются важные дела, касающиеся финансирования программ развития флота и армии и требующие согласования с императором. Однако Николай II объяснил: «Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы. Да, я уезжаю, и притом очень скоро, и постараюсь вернуться как можно позже… Пишите мне в Крым обо всем, и я немедленно отвечу Вам, и если будет нужда видеть меня, я рад буду принять Вас в Ливадии»[40].

17 марта 1912 г. Николай II с семейством прибыл в Севастополь, где его уже ждал «Штандарт».

Ну а 18 марта «Штандарт» с конвоем миноносцев подошел к ялтинскому молу. Среди толпы встречающих стоял, опершись на посох, старец по имени Григорий Ефимович. В тот же день Распутин приехал в Ливадию на городском извозчике, а поздно вечером отправился восвояси на авто из царского гаража.

Ну а 22 мая царь принял премьера Коковцова. Замечу, что глава правительства остановился не в Ливадийском дворце и даже не в Свитском корпусе, а в городской гостинице «Россия».

«Доклад кончился в наилучшем настроении. Государь спросил меня, не решусь ли я “погостить” в Ялте и отдохнуть от “петербургских прелестей” и, видимо, очень пожалел меня за то, что я должен уже рано утром 24 выехать в обратный путь»[41].

25 мая 1912 г. царское семейство уезжает из Ливадии.

15 июля 1913 г. «Штандарт» вновь покинул Кронштадт и отправился на Черное море, а 7 августа царь сел в поезд в Петергофе и в 11 ч. 15 мин.[42] 9 августа царский поезд «прикатил» в Севастополь. Пять дней экскурсии по Севастополю, и 14 августа «в 10 час. снялись с бочек и вышли в море. Впереди шел крейсер “Кагул”, сзади “Алмаз”, с обеих сторон по три миноносца. Раньше 2 час. подошли к Ялтинскому молу. Почет. караул от 51 пох. Литовского полка и затем обычная встреча. По улицам была масса народа. Приехали в Ливадию; поч. кар. от 16-го Стрелкового полка»[43].

17 декабря тот же «Штандрат» увез царскую семью из Ливадии.

Ну а всего через 3 месяца Николай II вновь вернулся в свою вторую столицу – Ливадию. 27 марта 1914 г. он был в Севастополе, а через три дня «Штандарт» под конвоем крейсеров «Кагул» и «Алмаз» и четырех миноносцев отправился в Ялту. «Против Балаклавы нас обогнал мин. “Беспокойный” с Григоровичем на пути в Ялту; он снова встретил около Симеиза, идя в среднем 28-ми узловым ходом. Подошли к молу в 4 ч.»[44].

Морской министр решил похвастаться возможностями нового турбинного эсминца. 31 мая царское семейство навсегда покинуло Ливадию.

7 сентября 1914 г. Николай II планировал вновь отправиться в Ливадию, но началась Первая мировая война. Теперь важная экскурсоводша в Ливадийском музее объясняет посетителям, что государь не считал возможным отдыхать в столь роскошном дворце, когда шла война. «А как насчет 280-мм пушек “Гебена”?» – непроизвольно вырвалось у меня. Наступила тягостная пауза.

Линейный крейсер «Гебен» мог за две минуты разнести всю Ливадию. Но в отсутствие царя в Ялте у него не было достойных целей. Однако 4 февраля (н. ст.) 1915 г. легкий крейсер «Бреслау» с дистанции 40 кабельтовых (7,2 км) дал 8 залпов из 105-мм орудий по Ялтинскому порту. По сему поводу 27 января (ст. ст.) императрица писала царю в Ставку: «Мой дорогой Ники! Какая гнусность – этот обстрел Ялты с “Бреслау” – это сделано только назло – слава Богу, нет жертв… Как бы мне хотелось, чтобы потопили этот гнусный маленький “Бреслау”»[45].

Важную роль в жизни императорского семейства играла флотилия царских яхт. Россия – великая речная держава, и я начну рассказ с речных царских яхт. Формально подобных яхт в Российской империи не существовало, однако в 1885 г. на Сормовском заводе по заказу Министерства путей сообщений были заложены два парохода «для служебных поездок». Эти пароходы – «Межень» и «Стрежень» – представляли собой красивые яхты с обводами клиперов. Внутренние помещения их были отделаны драгоценными породами дерева, а мебель и гобелены были в стиле Людовика XIV. Однако оба судна в справочнике судов Речного регистра числились «буксирами с железными корпусами».

Увы, особы императорской фамилии редко путешествовали по рекам. Так, «Межень» впервые был использован по назначению лишь на три дня в июле 1899 г., когда великий князь Владимир Александрович изволил вояжировать из Ярославля до Рыбинска. В июле 1910 г. на «Межени» совершила паломнический тур великая княгиня Елизавета Федоровна. В историю же «Межень» вошел в 1913 г. в ходе торжеств по случаю 300-летия династии Романовых.

Было решено, что царское семейство прибудет в Нижний Новгород поездом, а затем проследует на «Межени» вверх по Волге до Ярославля. Для этого сформировали специальную эскадру в составе путейских (казенных) пароходов «Нижний Новгород», «Межень», «Стрежень», «Екатерина», «Орел», а также больших пассажирских пароходов общества «Самолет» – «Император Александр Благословенный» и «Царь Михаил Федорович».

Заранее на Волгу отправилась большая группа офицеров с моряками царских яхт. Под их руководством «Межень» и «Стрежень» были переделаны с особой роскошью. Удалось установить даже весьма внушительные ванны для купания высочайших особ.

Начиная с апреля 1913 г., весь фарватер шириной в 50 саженей от Нижнего до Ярославля неоднократно протралили на предмет мин и естественных препятствий (корней, топляков, камней и т. д.). Выставили сотни бакенов и вех. Между Нижним и Ярославлем организовали двести специальных постов, на каждом из которых имелось по две лодки и не менее трех сторожей.

В мае 1913 г. вся «эскадра» совершила пробный рейс из Нижнего в Ярославль и обратно. За три дня до приезда высочайших особ было приказано на Волге и прилегающих реках прекратить сплав леса, а за 12 часов до подхода царской флотилии должно было быть прекращено движение всех грузовых и пассажирских судов. Так что «Межень» на своем пути не встретил ни одного движущегося плавсредства.

За 12 часов до высочайшего отбытия из Нижнего Новгорода вверх по реке вышел пароход путей сообщения в сопровождении двух моторных баркасов. На их борту находилось несколько десятков полицейских, которые должны были останавливать все встречные суда, идущие как сверху, так и снизу, и заставлять их становиться на якорь вне фарватера. После чего на каждом из остановленных судов оставался один нижний чин полиции.

После прохода царской флотилии идущий сзади казенный пароход в сопровождении баркаса снимал с задержанных частных судов нижних чинов полиции и разрешал судам продолжать свой путь. Одновременно казенный пароход наблюдал, чтобы идущие снизу пароходы не обгоняли его.

За три дня до отплытия царя из Нижнего было запрещено движение по Волге всех частных моторных лодок. Населению категорически запрещалось разжигать на берегу костры.

На всякий случай на пути из Москвы в Нижний Новгород впереди царского поезда с интервалом в 1 час пустили два поезда – литер «Св» (свитский) и литер «Б». Оба поезда не имели внешних отличий от царского. Поезд с Николаем II прибыл в Нижний Новгород в 10 часов утра 17 мая. А уже вечером царь пересел на яхту «Межень». Свита разместилась на трехпалубном пассажирском пароходе «Царь Михаил Федорович». Министры Коковцов, Маклаков, Рухлов и чины охраны отправились на других пароходах.

Царь посетил Ипатьевский монастырь, Кострому и Ярославль. В полночь на 22 мая царский поезд умчал Николая II из Ярославля в Москву. Обратим внимание, что все ночи император провел на борту «Межени».

В каждом городе Николай II проезжал между выстроенными шпалерами гимназистами и гимназистками. Гимназистам отменяли ежегодный экзамен и переводили в следующий класс по средним отметкам. Они были в восторге!

За гимназистами стоял строй солдат, и лишь потом – «народ». «Народ» был непростой: он состоял из членов «Союза русского народа» («черносотенцев») и Добровольной охраны государя. Местная полиция заранее собрала досье на каждого функционера из обеих организаций. Под личную ответственность каждому из них было разрешено взять с собой несколько родственников и знакомых.

Гимназисты же в волжских городах, равно как и в других поездках царя, должны были служить живым щитом на случай покушения. Дело в том, что еще в 1905 г. эсер Каляев не решился кидать бомбу в карету с великим князем Сергеем Александровичем, поскольку в ней были дети[46]. Любопытно, что учителям и гимназистам, отправленным встречать царя, запрещалось иметь зонты, бинокли и цветы.

Для охраны царя привлекались и войска. Так, в Костроме и Ипатьевском монастыре его безопасность обеспечивали 13-й Лейб-Эриванский полк, Пултуский и 17-й Кизляро-Гребенской полки Терского казачьего войска. В Ярославле охранял царя 181-й пехотный Остроленский полк.

Террористы и революционеры сорвать путешествие царя не пытались. Единственным происшествием, озаботившим генерала Джунковского, заведовавшего охраной царя, стало прибытие в Кострому Григория Распутина с епископом Варнавой. Как писал Джунковский, Распутин «потребовал от билетного бюро выдачи ему билета на все торжества. Стремоухов оставил это до моего приезда. Я дал совет – билета отнюдь не давать, но и не удалять из города. Если хочет быть на торжествах, то с народом может быть где ему угодно, это никого не касается, билеты же даются лицам официальным, а Распутин, не занимая никакой должности, права на билет не имеет. А в случае, если б Распутин настаивал, я сказал Стремоухову, чтобы он объявил, что мне его просьба была доложена и я отказал. Все же Распутин прошел в Ипатьевский собор и стоял в алтаре, будучи проведен туда по приказанию императрицы агентом дворцовой охраны, затем он присутствовал и при закладке на площади, стоял в стороне с этим агентом дворцовой охраны»[47].

Как видим, за все время длинного путешествия Николай II с семьей ночевал исключительно в поезде или на борту яхты «Межень».

Перед приездом императора в любой город там производились превентивные аресты всех подозрительных лиц. Но после убытия царя их обычно выпускали. Благодаря принятым охраной мерам путешествие царя по Волге в мае 1913 г. прошло без инцидентов. Более царь и его семья речными яхтами не пользовались.

Морские прогулки на яхтах всегда нравились монархам, хотя содержание яхт было весьма накладно для госбюджета. Так, с 1954 г. у британской королевы имелась всего одна большая яхта «Британия», причем она была построена так, что в военное время обращалась в госпитальное судно. На яхте за 42 года было совершено 928 государственных визитов. Но, увы, с 1997 г. «Британия» стоит на приколе. Елизавета II даже публично поплакала по сему поводу, но парламент остался непреклонен – денег на ремонт и модернизацию яхты так и не выделил.

С 1894 по 1914 г. среди монархов мира самую большую флотилию яхт имело августейшее семейство Романовых. По суммарному тоннажу яхты не уступали тоннажу всех крейсеров Порт-артурской эскадры, причем большие яхты по своим размерам не уступали броненосным крейсерам того времени, хотя и Александр III, и Николай II всего лишь несколько раз совершали визиты на яхтах в Англию, Францию, Данию и Германию. А в основном яхты вояжировали между Петергофом и Финскими шхерами и Южной бухтой Севастополя и Ялтинским портом.

Любопытно, чтобы хоть как-то соблюсти приличия и на законных основаниях выкачивать деньги из бюджета Морского ведомства, Александр III придумал новый тип кораблей – «яхта-крейсер». Так, в 1887 г. началось строительство крейсера «Память Меркурия» по типу английского крейсера «Линдер». Вооружение его должно было состоять из восьми 152-мм, четырех 107-мм, шести 47-мм пушек и двух торпедных аппаратов. Крейсер предназначался для действий на океанских коммуникациях, и дальность плавания его должна была составлять 12 500 миль.

В ходе строительства крейсера в его конструкцию вносились изменения. Заодно царю объяснили, что название не очень подходит для прогулочного судна, и корабль был переименован в «Полярную Звезду». В итоге, когда «Полярная Звезда» в марте 1891 г. вошла в строй, она оказалась не крейсером, а роскошной яхтой с четырьмя 47-мм пушками. Стоимость сего судна составила 3 557 100 рублей. Для сравнения: стоимость параллельно строившегося броненосного крейсера «Память Азова» составила 3 690 254 рубля, включая артиллерию. Замечу, что и «Память Азова» строили с роскошными салонами для перевозки высочайших особ.

В 1892 г. Морское ведомство заказало датской фирме «Бурмейстер ог Вайн» крейсер. Но в октябре 1893 г. Александр III приказал переделать его в императорскую яхту. В строй она вошла под названием «Штандарт» в 1896 г. уже при новом царе. Водоизмещение ее составило 5480 тонн. Для салютов яхта имела восемь 47-мм пушек Гочкиса.

Кроме этих яхт у высочайшего семейства имелось еще не менее дюжины яхт – «Царевна», «Александрия» и другие.

Кроме того, для царских родственников было построено еще несколько яхт-крейсеров. Для генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича – яхта-крейсер «Светлана» водоизмещением 3727 тонн, поскольку Алексею не хватало морской яхты «Стрела» постройки 1890 г. Для наместника на Дальнем Востоке адмирала Алексеева (по некоторым сведениям, внебрачного сына Александра II) была построена яхта-крейсер «Алмаз» водоизмещением 3285 тонн. Однако отправка «Алмаза» в Порт-Артур задержалась, и Алексеев приказал перевести в Порт-Артур один из лучших вспомогательных крейсеров «Ангару». Этот корабль водоизмещением 12 050 тонн имел скорость 20,1 узла и мог причинить японцам немало хлопот в ходе рейдерства в океане, если бы он остался во Владивостоке. Но куда наместнику высочайшей крови без яхты? И «Ангара» бесславно сгинула в Порт-Артуре вместе с остальными кораблями эскадры.

Простые адмиралы не получили больших яхт. Зато они для своих ближних служебных поездок (час – три на миноносце) требовали подавать им большие крейсера. Так, адмирал Григорович ездил из Севастополя в Ливадию не на автомобиле (3 часа) и не на миноносце (1,5 часа), а на новейшем крейсере «Кагул». А адмирал Иессен решил 15 мая 1904 г. совершить инспекцию поселка Посьет в 100 верстах от Владивостока по Амурскому заливу не иначе как на крейсере «Богатырь». В пути адмирал фактически отстранил капитана от управления крейсером, и «Богатырь» налетел на камни, выйдя из строя до самого конца Русско-японской войны.

Замечу, что в 1901–1903 гг. корабли русской Тихоокеанской эскадры в Порт-Артуре в основном находились в «вооруженном резерве». «Необходимо сказать, что вооруженный резерв был вынужденным изобретением Морского министерства, бюджетных средств которого не хватало для постоянного нахождения флота в море. Поэтому значительная часть кораблей систематически отстаивалась в гаванях, занимаясь лишь рейдовыми учениями, но сохраняя готовность к немедленному выходу в море»[48].

Зато яхта-крейсер «Штандарт» два раза в год гонялась с Балтики на Черное море только для того, чтобы отвезти императора из Севастополя в Ялту. Правда, жалеть начальство, команду и прислугу особенно не приходится. Царские яхты не подлежали таможенному досмотру и… Бесспорный рекорд по провозу контрабанды держала яхта «Полярная Звезда» на маршруте Копенгаген – Кронштадт. По этому маршруту вояжировала вдовствующая императрица Мария Федоровна. Конечно, можно было и за пару дней на поезде «прикатить», но на яхте как-то веселее.

Любопытно, что 3 часа от Южной бухты Севастополя до набережной Ялты «Штандарт» шел не один, а в сопровождении целой эскадры кораблей Черноморского флота. Так, 30 марта 1914 г. его сопровождали крейсер «Кагул», яхта «Алмаз» и четыре эсминца. И это, замечу, был не только почетный эскорт. Дело в том, что яхта «Алмаз» по своему силуэту почти не отличалась от «Штандарта». Поэтому в течение шести лет, с 1906 по 1911 год, «Алмаз» служил яхтой-двойником «Штандарту» на Балтике. Периодически царская яхта менялась стоянками в Финских шхерах с ее двойником. Современники утверждали, что в 1907 г. при входе в Коткинскую бухту была обнаружена плавучая мина. Но при этом на стоянке, предназначенной для «Штандарта», была пришвартована яхта «Алмаз».

В начале 1911 г. «Алмаз» прошел ремонт (кстати, в 1908 г. его официально включили в число императорских яхт), а 23 июля того же года он навсегда покинул Балтику и отправился на Черное море сопровождать яхту «Штандарт».

Если на Черном море на «Штандарте» царь обычно проводил несколько часов по пути из Севастополя до Ялты и обратно, то на Балтике он пребывал на «Штандарте» неделями. Николай II и его семья любили отдыхать с конца июня до начала августа на островах в Финских шхерах. Чаще всего это происходило у поселка Виролахти. Сейчас он находится в нескольких километрах от российско-финской границы, а тогда был территорией Российской империи.

Безопасность царя помимо дворцовой охраны, численность которой составляла от 50 до 200 человек, обеспечивали несколько тысяч матросов, находившихся на кораблях конвоя и окружающих островках.

В сентябре 1906 г. царь писал родственникам: «С нами здесь “Украина” и “Финн”, миноносцы “Видный”, “Резвый” и “Гремящий”, “Царевна”, “Генерал-адмирал” и “Азия”. Все они по ночам светят боевыми фонарями кругом яхты». Замечу, что «Азия» и «Генерал-адмирал» представляли собой старые крейсера. На «Азии» размещались чины дворцовой охраны, а на «Генерал-адмирале», видимо, находились тоже какие-то части охраны. Ну а «Украина» и «Финн» – эсминцы, построенные на пожертвования населения в ходе Русско-японской войны.

С 1911 г. для размещения дворцовой охраны стал использоваться специально построенный в 1910–1911 гг. на Невском судостроительном заводе транспорт «Печора» водоизмещением 2000 т. На транспорте помимо всего прочего имелись большая фотолаборатория, а также помещение для полицейских собак. Кроме того, в состав царской флотилии входили угольная баржа, судно-баня, водовоз «Водолей» и госпитальное судно.

А вот состав царского конвоя в Финских шхерах в конце августа 1907 г. (обычно в это время царь уже был в Ливадии, но из-за волнений на Черноморском флоте о Крыме не могло быть и речи). Впереди «Штандарта» шли эсминцы «Украина» и «Выносливый»; сзади – «Азия», яхты «Элекен» и «Александрия», а также конвоиры царских яхт «Дозорный» и «Разведчик». Замечу, что именно при Николае в составе русского флота появился новый тип кораблей – «конвоиры царских яхт». В 1900–1904 гг. были построены четыре конвоира – «Конвоир», «Спутник», «Дозорный» и «Разведчик».

Шхерный район, где вояжировал «Штандарт», был заранее хорошо оборудован в гидрографическом отношении: взорваны подводные камни, поставлены буи, четко обозначены фарватеры. Тем не менее 29 августа 1907 г. на траверзе острова Граншер «Штандарт» налетел на узкий камень на глубине 5,5 м, не обозначенный на карте. Приняв 1200 т воды, «Штандарт» накренился. Царская семья немедленно перешла на яхту «Александрия».

Любопытно, как велось снабжение «высочайших» пассажиров яхты:

«Поскольку все стоянки “Штандарта” были заранее определены, то еще до начала плавания “полковники от котлет” Гофмаршальской части отправили из Петербурга в Финляндию вагон с различным хозяйственным барахлом, включая и кухонное. Также из Петербурга в Финляндию регулярно отправлялся вагон-ледник, в котором перевозили мясо и молочные продукты.

О том, что необходимо Пьеру Кюба на “Штандарте”, Гофмаршальская часть узнавала по самому современному на то время средству связи – радиотелеграфу. “Маршрут” радиограммы от Кюба до “полковников от котлет” в Петергофе был следующим. Сначала радиограмма поступала на радиотелеграф в Главный Морской штаб (т. е. в Адмиралтейство), затем ее передавали в Гофмаршальскую часть Зимнего дворца, а уже оттуда по телефону в Петергоф, откуда и отходил очередной миноносец. Так, 19–20 августа состоялся обмен радиотелеграммами следующего содержания.

Петергоф, 19 августа 1907 г.: “Миноносец “Бурный” выйдет из Петергофа завтра вторник 10 часов утра сообщите кому признаете нужным”. Кн. Путятин.

“Штандарт”, 20 августа 1907 г.: “Благоволите выслать сливок 50, молока 50 бутылок, масла 20 фунтов, дворцовых оранжерей персиков, слив, винограду, крыжовнику, по возможности цветов разных для убранства стола”.

“Штандарт”, 21 августа 1907 г.: “Благоволите выслать: пива пильзенского 20 бутылок, баварского 80, квасу монастырского 50, клюквенного 20, хлебного 80, конфет 20 фунтов, бисквит 5, преимущественно простых, карамели сливочной 4 фунтовых коробки. Грибов рыжиков свежих, если найдутся немного для закуски, молоко для Их Величеств просят посылать при каждой оказии не кипяченным”.

“Штандарт”, 26 августа 1907 г.: “Ебегиевелю 70 бутылок, Рислингу 30, Цельтингер 30, Мадеры № 1 20, Коньку 15, Листовки 3, и еще много разного пива и кваса. Шампанского 60, Спирта 15, Английской горькой 20, Виши 10, Портеру 50, сыру честеру 6 фунтов, швейцарского 6 фунтов, английского имбирного 2 полукоробки. 500 карточек белых для кувертов”.

“Штандарт”, 27 августа 1907 г.: “Кофе в деревянных ящиках 4 пуда, сахару 1 голову, и пиленого 10 пудов, сахарной пудры 10 фунтов, горчицы 3 фунта, чаю № 1 3 фунта, сыру швейцарского, честеру, конфет. Молоко для Их Высочеств отправляйте при всякой случайной оказии”.

“Штандарт”, 30 августа 1907 г.: “Благоволите приказать послать кухонных фартуков 20 дюжин, цедильников 2, дюжины скатертей 10 штук для Кюба, а также дармштадтских сухарей 1 ящик и лимонов”»[49].

Несколько слов стоит сказать о «дипломатии яхт», то есть использовании яхт для встреч Николая II с главами иностранных государств. Следует заметить, что яхты не случайно выбирались в качестве места для проведения переговоров. В чем-то это были спецоперации, в которых важную роль играли разведка и охранка. Судите сами.

В 1904–1905 гг. Россия потерпела страшное поражение на Дальнем Востоке. Англия поддерживала Японию, а Германия – Россию. Еще 16 октября 1904 г. Николай II телеграфировал Вильгельму: «Германия, Россия и Франция должны объединиться. Не набросаешь ли ты проект такого договора? Как только мы его примем, Франция должна присоединиться к своей союзнице. Эта комбинация часто приходила мне в голову».

Ответ Вильгельма гласил: «Дорогой Ники! Твоя милая телеграмма доставила мне удовольствие, показав, что в трудную минуту я могу быть тебе полезным. Я немедленно обратился к канцлеру, и мы оба тайно, не сообщая об этом никому, составили, согласно твоему желанию, 3 статьи договора. Пусть будет так, как ты говоришь. Будем вместе».

К этому чувствительному посланию был приложен проект союзного договора. «В случае, если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, – гласил проект, – союзница ее придет к ней на помощь всеми своими сухопутными и морскими силами. В случае надобности обе союзницы будут также действовать совместно, чтобы напомнить Франции об обязательствах, принятых ею на себя согласно условиям договора франко-русского союза».

Осуществление немецкого проекта означало либо создание антианглийского континентального блока под руководством Германии и России, либо разрыв франко-русского союза.

Примерно в это же время британский министр иностранных дел лорд Ленсдаун заявил: «Германия преисполнилась готовности угрожать Франции войной шестидесяти миллионов против сорока. Англия не может допустить уничтожения Франции или ее превращения в провинцию Германии и в ее раболепного союзника против Англии. В случае такого акта агрессии Англия в интересах самозащиты должна будет воевать, и война, если только она разразится, явится ужасной. Она приведет к тому, что мы должны будем создать огромную сухопутную армию, чтобы помочь Франции против ее врага».

В случае хотя бы дипломатического выступления Германии, России и Франции против Англии, последней ничего не оставалось бы, как пойти на любые уступки. Вот тогда-то русские рейдеры могли бы спокойно ловить нейтральные суда, везшие груз в Японию, не только в Красном море, но и в Ла-Манше. Вопрос заключался бы только в том, сколько месяцев продержится Япония без европейских товаров, сырья и топлива.

А теперь обратимся к царскому дневнику:

«10 июля. Воскресенье.

Встали в 9 час. с жаркой погодой с темными тучами. После ранней обедни простился с дорогой Аликс и детьми на Ферме и отправился с Мишей на “Александрии” в Кронштадт. Ровно в час вышел на “Полярной Звезде” в Бьорке, куда прибыл в 4 часа. Стали на якорь у ост. Равица. Были две грозы с сильнейшем ливнем, но температура очень приятная. С 7 час. ожидали прихода “Гогенцоллерна”, кот. запоздал на два с 1/2 часа. Он подошел во время нашего позднего обеда. Вильгельм приехал на яхту в отличном расположении духа и пробыл некоторое время. Затем он отвез Мишу и меня к себе и накормил поздним обедом. Вернулись на “Полярную Звезду” в 2 ч.

11 июля. Понедельник.

Проспал подъем флага и встал в 9 1/4. Погода была солнечная, жаркая, со свежим SO. В 10 ч. прибыл Вильгельм к кофе. Поговорили до 12 ч. и втроем с Мишей отправились на герм. крейс. “Берлин”. Осмотрел его. Показали арт. учение.

Завез Вильгельма к нему и вернулся на “Полярную”. Было полчаса отдыха. В 2 часа у нас был большой завтрак. Слушали музыку Гвар. Эк. и разговаривали все время стоя до 4 1/2. Простился с Вильгельмом с большой сердечностью. Снялись в 5 час. одновременно и до маяка Веркомоталы шли вместе; затем разошлись. Миша пошел на новом минном крейс. “Украйна”, кот. перегнал “Полярную” на 17 1/2 узл. ходу, идя 24 узл. ходом. Пришел в Кроншт. отличным вечером в 9 час. На “Александрии” прибыл в Петергоф в 10 час. Аликс встретила нас у морских ворот. Вернулся домой под самым лучшим впечатлением проведенных с Вильгельмом часов!»

Между тем 10 июля Николай II и Вильгельм подписали на борту яхты «Гоненцоллерн» так называемый «договор в Биорке». Этот договор не был направлен против Франции, а наоборот, подписанты предлагали ее присоединить к союзу России и Германии.

27 июля 1905 г. (нов. ст.) из Пиллау кайзер пишет кузену Ники: «24 июля [по нов. ст. – А.Ш.] 1905 г. будет краеугольным камнем европейской политики; этот день начинает собой новую страницу в истории; это будет страницей мира и доброжелательного друг к другу отношения держав европейского материка, политика которых, основанная на дружбе и доверии, будет направлена к достижению общих всем интересов. С того момента, как известие о новой “groupement” (группировке) распространиться по земному шару, более мелкие государства: Голландия, Бельгия, Дания, Швеция, Норвегия, – все окажутся привлеченными к этому новому крупному центру притяжения, в силу естественного закона тяготения мелких тел к телам более крупным и более плотным. Они начнут вращаться в орбите союза великих держав (Россия, Германия, Франция, Австрия, Италия), доверчиво следуя за ними. Двойственный союз, слившись с Тройственным, образует пятерный союз, вполне способный призвать к порядку каждого беспокойного соседа и водворить мир даже силой, если бы нашлась держава, достаточно легкомысленная для того, чтобы пожелать его нарушить»[50].

Если бы договор в Биорке вступил в силу, то история человечества пошла бы совсем по иному сценарию. Вполне может быть, что не было бы ни Первой мировой войны, ни Гражданской войны в России. Так или иначе, но Николай II в Биорке принял самое мудрое решение за все свое царствование.

Увы, министры, и в первую очередь премьер Витте и министр иностранных дел Ламсдорф, пришли в ужас и буквально заставили царя отказаться от союза с Германией.

Теперь царю ничего не оставалось, как идти на поклон к тетушке Антанте. И вот в Россию собрался с визитом британский король Эдуард VII. Ну и, как положено в соответствующих случаях, надеялся посетить столицу Российской империи.

Начальник охранного отделения А.В. Герасимов писал: «Говорили, что ему очень хотелось посмотреть нашу столицу и самому понаблюдать ее жизнь. Этот план отпал, так как Государь самым решительным образом высказался против него. Я не знаю, какой официальный предлог был приведен в дипломатических сношениях для того, чтобы убедить Эдуарда VII согласиться на свидание в другом городе, но действительные мотивы, как мне рассказывал Столыпин, состояли в том, что пребывание английского короля в Петербурге было не по душе Государю.

– Он привык у себя в Англии свободно повсюду ходить, а потому и у нас захочет вести себя также. Я его знаю, он будет посещать театры и балет, гулять по улицам, наверно, захочет заглянуть и на заводы, и на верфи. Ходить с ним вместе я не могу, а если он будет без меня – вы понимаете, какие это вызовет разговоры. Поэтому будет лучше, если он сюда не приедет, – так мотивировал Государь свое решение.

В результате дипломатических переговоров местом встречи монархов был избран Ревель, который представлял много удобств. Там была военная гавань, чрезвычайно удобная для встречи имеющей прибыть английской эскадры. Там легко было и все остальные торжества организовать так, чтобы пребывание монархов на суше было сведено к минимуму. Согласно разработанной программе, кажется, все без исключения торжественные приемы должны были происходить на судах русской и английской эскадры. Никто из террористов, которые захотели бы организовать покушение на жизнь высоких особ, не мог приблизиться к ним на сколько-нибудь близкое расстояние. С точки зрения охраны особы Государя условия в Ревеле не оставляли желать лучшего, – а это было в высшей степени важно, так как революционеры, как только узнали о предстоящем свидании в Ревеле, решили использовать поездку Государя для совершении на него покушения»[51].

Очевидно, что если встреча в Ревеле планировалась на яхте «Штандарт», то и Николаю II следует прибыть в Ревель на этой яхте.

Но царь испугался террористов и решил в последний момент ехать в Ревель на поезде. Тем не менее террористы узнали об изменении царского маршрута и подготовили покушение на царский поезд. Однако глава Боевой организации эсеров Евно Азеф, получивший от своего информатора условную телеграмму о времени выхода царского поезда, нарочно задержал ее и сообщил о телеграмме своим товарищам и Боевой организации только тогда, когда ехать для нападения было поздно.

Даю слово Герасимову: «Ревельские торжества прошли в полном порядке. Государь и государыня прибыли в Ревель 27 мая 1908 года. Торжественно встреченные на вокзале, они поехали в открытой коляске через весь город к гавани. Был ясный, солнечный день. Вдоль улиц шпалерами стояли солдаты, матрасы, ученицы и ученики местных учебных заведений. Все в белом и всюду масса цветов. Я, конечно, принял меры предосторожности и бросил в Ревель все имевшиеся в моем распоряжении силы, – хотя и знал от Азефа, что в тот момент в городе нет ни одного из известных ему террористов. В порту, в местном яхт-клубе, Государь принял представителей местного самоуправления и депутации от сословий, после чего царская чета проследовала на “Штандарт”. Несколькими часами позднее прибыла английская яхта “Виктория и Альберт” с королевской четой на борту. Ее эскортировала эскадра из 8 судов»[52].

После салюта от борта яхты отвалил барказ, на котором находилась королевская чета – Эдуард VII и Александра Датская. На борту яхты «Полярная Звезда» их приветствовали Николай II и Александра Федоровна. Зная пристрастие русского императора к униформам и различным регалиям, Берти произвел Ники в чин адмирала британского флота. Царю преподнесли красивый мундир и морскую саблю образца 1827 г., чем несказанно порадовали нашего самодержца. В ходе королевского визита было на высшем уровне согласовано создание Антанты – союза, направленного против Германии.

14–15 июля в Ревель прибыл президент Франции Арман Фальер. Он пришел не на яхте, а на красавце пятитрубном линкоре «Верньо». Линкор был последним французским кораблем додредноутного типа, но по огневой мощи, бронированию и водоизмещению почти не уступал первым британским дредноутам.

В Ревеле французскую эскадру встречала эскадра царских яхт «Штандарт», «Полярная Звезда», «Царевна» и др.

Когда катер с президентом причалил к «Штандарту», судовой оркестр заиграл «Марсельезу», Николаю II пришлось отдать честь, а матросы закричали «Ура!».

Чтобы угодить Николаю, Фальер после завтрака поднес детям игрушки, которые доставили на яхту заранее. Наследник получил громадную электрическую железную дорогу. Игрушку расставили на юте, и, как только включили ток, все вагоны покатились, зажглись сигнальными фонариками. Но это больше забавляло взрослых, чем Алексея. Старшие княжны получили севрский фарфор, а младшие – дом с куклами.

Все последующие переговоры проходили только на борту «Штандарта». Царь и президент не выходили на берег, и Николай II даже не посетил «Верньо».

Россия окончательно вступила в Антанту. Обратный отсчет времени начала Первой мировой пошел на борту яхты «Штандарт».

В России сложилась парадоксальная ситуация: в 1850–1914 гг. густота железных дорог в империи была меньше, чем в любой стране Западной и Центральной Европы. Давно пора во всех учебниках истории поместить карту Польши по состоянию на 1914 г. В немецкой ее части густота железных дорог в 4–5 раз больше, чем в русской части.

Ну а, с другой стороны, наши цари обожали пользоваться железнодорожным транспортом. А в конце XIX – начале XX века расходы на царские поезда были больше, чем аналогичные расходы всех монархов Европы вместе взятых.

В октябре 1837 г. началось движение по первой в России железной дороге Санкт-Петербург – Павловск. Приказ о строительстве в России железной дороги был отдан царем, но строило ее акционерное (частное) общество. Одним из мотивов строительства дороги стала возможность в случае мятежа быстрой переброски войск, и особенно артиллерии, к царской резиденции.

В 1851 г. завершилось строительство железной дороги Санкт-Петербург – Москва. Николай I решил лично проехать до Москвы. Для этого был построен специальный железнодорожный состав. Он состоял из английского паровоза, вагона-салона, вагона-кухни, вагона-опочивальни, вагона-столовой, служебного вагона и свитских вагонов (давших престижную аббревиатуру СВ). Вагоны соединялись крытыми переходами. Часть этих вагонов уже была российского производства, их построили в 1850–1851 гг. на Петербургском Александровском заводе.

Длина «Собственного» императорского вагона составляла 25,25 м, и он опирался на две четырехосные тележки, что было новым и необычным не только для середины XIX века, но и для начала XX века.

Время в пути должно было составить 18 часов, но Николай I прибыл в Москву лишь спустя 23 часа.

Специально для императора в 1872 г. во Франции закупили первые семь вагонов, что обошлось казне в 121 788 рублей. Приспособление их к российской колее Главным обществом Российских железных дорог обошлась еще в 17 787 рублей. Закупленный отдельно от этой партии за 1839 рублей товарный вагон был оборудован ледником и приспособлен под перевозку провизии.

Специально для заграничных поездок, где была узкая колея, на заводе «Мильтона Рау и Ко» за 51 620 рублей купили еще четыре вагона.

Большие средства ушли на переоборудование вагонов. Так, при температуре снаружи от +8° до –20° С в составе должна поддерживаться постоянная температура +13°…+15° C, причем как «у пола, так и у потолка». Можно было изменять температуру в купе независимо от температуры в коридоре. Для этого в купе установили сигнальную кнопку. В вагоне императрицы и в большом салоне установили «увлажняющие аппараты» для поддержания определенного уровня влажности (зимой 48–58 %). В четырех вагонах состава смонтировали вентиляторы-кондиционеры для охлаждения летом поступающего в вагоны воздуха. При закрытых дверях и окнах температура в вагонах должна была быть ниже наружного воздуха на 5° C.

В вагоне императрицы установили серебряный умывальник. Любопытно, что хотя в это время ватерклозеты (туалет) в вагонах уже предусматривались, по традиции в перечне заказанных предметов упоминается и о «белых с позолотою ночных фарфоровых сосудах».

18 октября 1888 г. царский поезд, в котором ехал Александр III с семейством, возвращаясь из Ливадийского дворца, сошел с рельсов у станции Борки под Харьковом. В поезде было 15 вагонов, которые везли два паровоза со скоростью 68 км/ч. Таким образом, были нарушены все тогдашние технические нормативы для движения железнодорожного транспорта. С рельсов сошли 10 хвостовых вагонов. Пять головных вагонов и паровозы остались на пути. Погиб 21 человек, но Высочайшее семейство не пострадало.

Через 10 дней после катастрофы была учреждена специальная комиссия по проектированию новых царских поездов.

28 июня 1889 г. министр путей сообщения А.Я. Гюббенет доложил Александру III о проделанной подготовительной работе. В ходе доклада обсуждалась необходимость строительства нового поезда для заграничных путешествий Высочайшего семейства, поскольку имевшийся специальный поезд для заграничных путешествий устарел и не отвечал требованиям безопасности движения. Таким образом, в октябре 1888 г. предполагалось построить два состава: для внутренних и для заграничных поездок царской семьи.

Поезда строились как дворцы на колесах. В них помимо роскошного убранства и наличия удобств для путешествующих, предусматривались плавный ход и соответствующий уровень безопасности. Для определения количества людей, сопровождающих императора в его заграничных поездках, охрана составила список пассажиров, обычно сопутствующих царю в его путешествиях. В результате было принято решение, что в состав царского поезда войдут 11–12 вагонов общим весом около 400 тонн.

Вагоны должны были следовать в следующем порядке: в первом вагоне – электростанция с обслуживающим ее персоналом. Второй вагон – багажный. В третьем вагоне с купе первого и второго класса размещалась обслуга. В четвертом вагоне в семи купе располагались первые лица царской свиты. Пятый вагон на 6 купе предназначался для министра Императорского двора, командующего главной императорской квартирой, начальника охраны, гофмаршала, лейб-медика и одно купе было запасное. Шестой вагон, также на 6 купе, был дамским – для дочерей царя и их обслуги. Седьмой вагон на 5 купе назывался великокняжеским. Первое купе предназначалось для наследника-цесаревича Николая Александровича. Во втором двухместном купе размещались младший сын царя великий князь Михаил Александровича и его гувернер. Третье купе предназначено для среднего сына Александра III великого князя Георгия Александровича. В этом вагоне имелись два туалета.

Два следующих вагона назывались императорскими. В восьмом вагоне, спальном, имелись две отдельные опочивальни – для Александра III и для императрицы Марии Федоровны. Девятый вагон представлял собой императорский салон и рабочий кабинет царя.

В десятом вагоне находилась императорская столовая, он разделялся на три отделения: столовую, закусочную и буфет.

Этими четырьмя из 10 вагонов поезда (опочивальней, салоном-столовой, детской и великокняжеским), отличающимися особенной роскошью отделки, пользовались только члены «августейшего семейства».

Два замыкающих состав вагона были хозяйственные. В одиннадцатом вагоне находилась кухня, также состоявшая из трех отделений: кухни, буфета и отделения для провизии. В двенадцатом вагоне второго класса располагались купе для четырех поваров и четырех официантов, а также 14 спальных мест для прислуги и 6 мест для казаков охраны. Всего вагон был рассчитан на 32 спальных места при одном общем туалете.

Для связи между всеми вагонами имелась специальная телефонную сеть.

Отопление вагонов было паровое. Для охлаждения вагонов в летнее время имелись специальные «ветродуи-холодильники», прообразы будущих кондиционеров. Воздух попадал через специальные воздухозаборники в изящно отделанные ящики с каналами, обложенными льдом с солью, и, охладившись, шел в вагон. Все трубы водоснабжения были медными.

Еще в ходе строительства поезда для заграничных поездок императора было решено использовать его и для внутренних поездок царской семьи. Для этого разработали процедуру смены скатов заграничной колеи в 1435 мм на русскую колею в 1524 мм. Кроме этого конструкция состава предусматривала возможность его переправы на паромах через проливы Большой и Малый Бельт, поскольку Александр III часто гостил у родственников своей жены в Дании. Первоначально на смену скатов на каждом вагоне уходило до 3 часов, а на весь состав, соответственно, до трех суток. В экстремальных случаях можно было уложиться и в 18 часов. Но все равно это было неудобно для царя и его семейства, поэтому для ускорения процесса на пограничной станции Вержболово в 1903 г. установили специальный вагоноподъемник стоимостью в 206 тыс. рублей.

Первая пробная поездка царского поезда для заграничных путешествий состоялась 20 января 1893 г. Свитский вагон прошел от Санкт-Петербурга до станции Тосно и обратно.

Ну а первыми августейшими пассажирами стали молодожены – дочь царя великая княгиня Ксения Александровна и великий князь Александр Михайлович. В начале августа 1894 г. они отправились в новом поезде из Нового Петергофа в Севастополь. После этого прогона 24 августа 1894 г. царский состав официально был принят в эксплуатацию. Состав из 10 вагонов для путешествий внутри России ввели в строй к 1897 г.

Царские поезда не обязательно ходили в полном составе, и отдельные вагоны имели разный пробег. Так, на 1 января 1907 г. пробег императорского вагона-опочивальни по территории России составил 28 003 версты, а великокняжеского вагона – 44 876 верст. За границей пробег вагона-опочивальни составил 72 957 верст, а великокняжеского вагона – 71 816 верст.

К 1903 г. парк императорских поездов состоял уже из пяти составов. Первый – это Императорский поезд Николаевской железной дороги для путешествий вдовствующей императрицы Марии Федоровны с вагонами на четырехосных тележках. Состав включал в себя 10 вагонов.

Второй – Собственный Его Императорского Величества для дальних путешествий по России, сданный в эксплуатацию в 1897 г., на четырехосных тележках.

Третий – Императорский поезд «для заграничной колеи», вошедший в строй в 1894 г., состоял из 11 вагонов на четырехосных тележках.

Четвертый – пригородный Императорский поезд с трехосными вагонами для путешествий в окрестностях Санкт-Петербурга, включавший в себя 13 вагонов.

Пятый – Императорский поезд Курской железной дороги «для путешествий иностранной и местной знати» с 16 трехосными вагонами.

Чтобы спутать карты потенциальным террористам, в начале 1900-х гг. началось строительство второго российского Императорского поезда. Строительство этого состава завершилось к 1905 г.

Именно железнодорожные составы-близнецы обеспечивали «прикрытие» царя, постоянно меняясь местами на трассе проезда. Подобная практика в охране царя сложилась еще в конце 1870-х гг. при Александре II. В поезде-дублере ехала комнатная челядь, которая должна была постоянно мелькать в окнах вагонов, придавая им жилой вид.

Начальник канцелярии Министерства двора А.А. Мосолов вспоминал: «В первом вагоне находились конвой и прислуга. Как только поезд останавливался, часовые бегом занимали свои места у вагонов Их Величеств».

Вагоны императорских поездов старались держать на каждом из железнодорожных маршрутов царя. Поэтому императорский состав мог быть быстро укомплектован необходимым числом вагонов. Эти маршруты, как правило, были постоянными, поскольку поездки царя по пригородным дворцам, в Беловеж, Ливадию и Спалу велись из года в год.

Еще в 1876 г., когда для обслуживания и охраны императорских поездов на базе гвардейского Саперного батальона образовали 1-й Железнодорожный батальон. В конце 1870-х гг. были составлены инструкции по охране передвижений царя по железной дороге: во-первых, вся информация о поездках царя была засекречена; во-вторых, на маршрут выпускалось одновременно два совершенно одинаковых внешне эшелона, царский (литер А) и свитский (литер Б), которые периодически менялись местами; в-третьих, обслуживание императорских поездов и комплектование железнодорожных бригад велось только из состава нижних чинов 1-го Железнодорожного батальона.

Железнодорожные пути первоначально не охранялись.

Сразу после вступления на престол Александра III были разработаны новые правила охраны «поездов особой важности». Впервые эти правила вступили в силу в ходе поездки Александра III из Петербурга в Москву в 1882 г.

По инструкции железнодорожная жандармерия должна была контролировать все население и все работы вдоль полотна железных дорог. Для обеспечения безопасности «экстренных поездов чрезвычайной важности» вводились специальные пропуска («билеты») разных цветов. Инструкцией предусматривалось, что за 10 минут до прохождения поезда всякое движение на переездах прекращалось, к полотну железной дороги запрещалось приближаться ближе чем «на 100 саженей в обе стороны». Войска, несшие охрану, подчинялись жандармским офицерам. В результате в 1882 г. вдоль полотна Николаевской железной дороги было сконцентрировано около 30 тыс. солдат.

В октябре 1883 г. были введены инструкции для армейских частей, охранявших железную дорогу во время следования царских поездов. В ней устанавливалась норма плотности войск – «на каждую версту протяжения дороги приходилось в среднем не более как по 10 чел. нижних чинов», то есть один нижний чин на 150 м железнодорожного полотна. В случае нападения на пост или открытого сопротивления солдатам предписывалось «отражать силу силою, причем употребляется в дело оружие без ответственности за последствия». За эту службу солдатам полагалось «провианта и приварочных денег по 15 коп. на каждого человека в сутки».

Накануне прохождения царского поезда войска занимали линию постами и часовыми на расстоянии прямой видимости, «причем на линию выставляются все без исключения нижние чины, присланные на дорогу для охраны пути». Для всех, несущих охрану, категорически предписывалось во время прохождения царского поезда смотреть не на поезд, а по обеим сторонам железнодорожного полотна. Для охраны царского поезда в пригородах Петербурга привлекались и гвардейские части.

У железной дороги дно рек исследовали водолазы непосредственно перед прохождением царского поезда – помнили резиновые мешки с динамитом, опущенные Желябовым на дно Екатерининского канала.

Генерал Богданович писал в дневнике: «…несмотря на благополучный переезд, все-таки переехали через 5 солдат, которые стояли на линии, так как многие, по случаю утомления, ложились спать на рельсы». Циркулировали слухи о людях, застреленных охраной, когда они по незнанию пытались перейти охраняемое полотно железной дороги перед прохождением царского поезда.

Железнодорожные вокзалы строились так, что царь и его родственники минимальное время находились на открытом воздухе при переходе с поезда на другой вид транспорта. Как уже говорилось, в Севастополе железнодорожный вокзал был устроен в нескольких метрах от причала Южной бухты. Царь, приехав, проходил всего несколько метров от вагона до ожидавшего его катера с яхты «Штандарт».

А как быть в Царском Селе? Неужели Николаю II, сделавшему своей резиденцией Александровский дворец, ехать в карете до Царскосельского вокзала целых 2,5 версты?! А подать состав к подъезду! И вот в 1895 г. началось строительство специальной императорской ветки железной дороги от Императорского павильона Витебского вокзала в Петербурге до Царского Села. Эта ветка шла параллельно основной ветке железной дороги, но после Средней Рогатки (в районе поселка Шушары) отклонялась вправо, шла через поля, огибая окраину села Большое Кузьмино, пересекала шоссе у Египетских ворот Царского Села и оканчивалась у «Царского павильона». Длина ветки составляла 2,8 км.

Но этого показалось мало, и в 1897–1898 гг. построили еще и второй путь в 2,5 км, чтобы царский поезд мог идти без остановки в обоих направлениях.

Но и этого показалось мало. В 1900 г. было принято решение построить от Витебского вокзала в Петербурге особую ветку («третий путь») длиной в 22 км до Александровского дворца («Царского павильона»). Проектом предусматривалось, чтобы никакие другие составы, кроме царского, по «третьему пути» не ходили.

28 ноября 1901 г. «третий путь» был введен в эксплуатацию. Строительство оного пути обошлось казне в 4 164 612 рублей.

Рядом с «Царским павильоном» построили казармы и служебные помещения 1-го Железнодорожного батальона. От вокзала до Александровского дворца проложили шоссе длиной в 1 км.

К 1903 г. на собственной императорской станции в Царском Селе уже имелись: вокзал, платформа длиной 200 м (в том числе крытая – 100 м), две казармы 1-го Железнодорожного батальона со вспомогательными службами, паровозный поворотный круг диаметром 20 м, сторожевые и стрелочные будки, железнодорожные пути с четырьмя стрелочными переводами.

В связи с увеличением парка императорских поездов и объемов работ по их техническому обслуживанию и ремонту в 1908 г. разработали проект реконструкции всей станции. Станцию расширили, к ней проложили еще две шоссейные дороги: Липовую аллею от Александровского дворца и дорогу вдоль железнодорожных путей в Царское Село (в настоящее время Академическая улица). Был усовершенствован поворотный паровозный круг, количество стрелочных переводов достигло 21, расширили и количественно увеличили казармы, вспомогательные сооружения, появились новые платформы.

В 1904–1905 гг. охрана железных дорог во время царских поездок существенно усилилась. Мосолов писал, как он, будучи начальником канцелярии Министерства Императорского двора, иногда еще в полдень не знал, что «поезд назначен в три часа пополудни». А во время поездок по железной дороге двух царских составов даже «начальники движения не знали, в каком поезде едет царь». Кроме этого инструкции предписывали, что во время прохождения императорского поезда через станции все грузовые составы должны стоять с закрытыми и опломбированными дверьми. С пассажирскими составами царский поезд также старались «разводить» по времени.

В 1905–1908 гг. царь не покидал своих резиденций в Александровском дворце и Нижней даче в Петергофе.

По сему поводу ряд историков восхищаются смелостью императора, который летом 1905 г. не боялся принимать министров в «Монплезире». Пардон, так от Нижней дачи до «Монплезира» 15 минут спокойной ходьбы, благо тогда там не было многочисленных заборов, из-за которых мы с женой добирались от «Монплезира» до развалин Нижний дачи за 30–40 минут.

Лишь в 1909 г. Николай II возобновил поездки по стране. Для этого 1-й Железнодорожный батальон был развернут до численности полка. С 1909 по 1912 г. в состав 1-го Железнодорожного полка входило два батальона. В начале 1914 г. при новом дворцовом коменданте В.Н. Воейкове Железнодорожный полк был увеличен до шестибатальонного состава.

5 января 1911 г. на царской станции произошел пожар, в результате которого сгорели все станционные постройки, уцелели лишь часть навеса и платформа. В 1912 г. рядом со старым фундаментом возвели новый «Императорский павильон», или «Царский вокзал». Его выстроили в любимом Николаем II псевдорусском стиле. В том же стиле были возведены казармы Собственного конвоя и Железнодорожного полка.

Охрана царских поездов при Николае II была организована на высочайшем уровне, и царю рекомендовалось во время коротких поездок на празднования в городах империи ночевать в поезде. Так, во время поездки в 1913 г. в ходе торжеств по случаю 300-летия династии Романовых царь и его семейство ночевали только в поезде или на яхте «Межень».

В июне 1909 г. Николай II должен был приехать на место Полтавской баталии на торжество, связанное с ее двухсотлетием. По такому случаю от Полтавы до царской ставки на месте сражения была проложена специальная железнодорожная ветка. Царь приехал на своем поезде и в нем же ночевал. Точно так же летом 1912 г. для празднования 100-летия Бородинского сражения от железнодорожной станции Бородино для царского поезда проложили специальную ветку в две версты. На месте сражения Николай II также жил в своем поезде.

Бронировались ли царские поезда? Данных об этом в период с 1882 по 1914 г. нет. Но я уверен, что бронировались, но только частично – снизу. Так, в 1900 г. в ходе восстания «боксеров»[53], которое перекинулось и на Маньчжурию, в пассажирских вагонах 1-го и 2-го классов ставилась броня по высоте до вагонных окон. При обстреле «боксерами», или хунхузами, пассажирам рекомендовалось лечь на койки или даже на пол. Подобное бронирование поездов было введено крайне оперативно, что наводит на мысль, что такие мероприятия проводились и ранее.

В 1900 г. испытывалась царская полностью бронированная карета, но она оказалась чересчур тяжела и склонна к опрокидыванию из-за слишком высокого центра тяжести.

За месяц до начала Первой мировой войны дворцовый комендант В.Н. Воейков поднял вопрос о строительстве полностью бронированных вагонов для императорского поезда. В письме от 27 июня 1914 г. с грифом «Совершенно секретно. Лично» к министру путей сообщения С.В. Рухлову Воейков объяснял это совершенствованием техники террора и возможностью «допущения нового вида попыток совершения покушений путем метания разрывных снарядов с летательных аппаратов». Он предлагал министру «безотлагательно выработать особый тип бронированных вагонов для включения таковых в качестве опочивален, салона и столовой для Августейшей семьи, в состав Собственного Их Величеств поезда, причем вагоны эти, при минимальном по возможности весе, в то же время должны обладать наибольшей сопротивляемостью против разрушений, производимых взрывами».

Осенью 1914 г. началось проектирование бронированных вагонов. Первым делом предполагалось построить три вагона – опочивальню, детский вагон для цесаревича и столовую. Вагоны должны были строиться цельнометаллическими с двухслойной броней из хромоникелевой стали. Первый броневой лист толщиной в 6 и второй в 3 мм с расстоянием между ними в 15–30 мм с наполнителем из пробки. Эти вагоны должны были быть готовы через три года.

20 сентября 1914 г. императорский поезд впервые отправился на фронт. Для обеспечения режима безопасности дворцовый комендант Воейков никогда заранее не оповещал свиту о поездке. Поэтому его наградили прозвищем «генерал Секрет».

При движении царского поезда для обеспечения его безопасности, как это было принято со времен Александра II, «Собственный его величества поезд» («литерный А»), периодически, по распоряжению дворцового коменданта, менялся местами со свитским поездом («литерный Б»).

В районе Ставки Верховного главнокомандования царский поезд загоняли на особую ветку. В этом районе действовала особая система охраны, обеспечивавшаяся чинами дворцовой полиции. В 1914 г. начальник дворцовой полиции полковник Б.А. Герарди составил записку, в которой предполагалось командировать от дворцовой полиции в Ставку для охраны царя 71 человека.

Охрана должна была обеспечивать пропускной режим, сопровождать и устанавливать личность прибывавших лиц, поддерживать «порядок, тишину и благочиние» на территории Ставки, вести наблюдение «за населением Ставки», наблюдать за незаконной продажей спиртного, прослушивать телефонные разговоры.

Во время своих визитов в Ставку Николай II жил в своем поезде. Царский поезд в районе Ставки охранялся в три линии. Первая линия – цепь часовых от Сводного пехотного полка, своего рода «живая изгородь». В ночное время количество людей в первой линии увеличивалось. Главной задачей ставилось препятствование проникновению посторонних лиц через «живую изгородь» на территорию Ставки. Всех приходящих в охраняемый район направляли на пропускные пункты. Охране сообщались пароль и отзыв. Вторая линия охраны состояла из часовых из 1-го Железнодорожного полка. Расстояние между линиями было не менее 100 шагов. Третья линия охраны – это конные разъезды Собственного конвоя от сумерек до рассвета.

Судьбе было угодно, чтобы столь хорошо охраняемый царский поезд стал ловушкой для Николая II. В Петрограде начались волнения. Из воспоминаний очевидца, дворцового коменданта Воейкова: «В понедельник [23 февраля] вечером по поручению Ее Величества ко мне позвонил из Царского Села обер-гофмаршал граф Бенкендорф, передавший, что государыня очень беспокоится за детей ввиду всего происходящего в столице и предлагает выехать с детьми навстречу Его Величеству. Кроме того, граф Бенкендорф мне сообщил, что основанием беспокойства Ее Величества явились сведения, полученные от военного министра генерала Беляева, так как ни с кем другим из членов правительства в данное время войти в контакт нельзя. По словам генерала Беляева, волнения в Петрограде настолько разрослись, что нужно опасаться движения революционной толпы из Петрограда в Царское Село.

Поставив тотчас министра двора в известность о подробностях моего разговора с графом Бенкендорфом, я немедленно пошел к государю.

Когда я доложил Его Величеству содержание разговора с графом Бенкендорфом, государь сказал: “Ни в каком случае… Больных детей возить поездом… ни за что”. (В то время уже четверо из детей были больны корью.) Затем государь добавил: “Передайте Бенкендорфу, чтобы он доложил Ее Величеству, что ввиду создавшегося положения я сам решил сейчас ехать в Царское Село, и сделайте распоряжения для отъезда”.

Я доложил государю, что он может сейчас же ехать ночевать в поезд, что все приготовлено и что поезд может через несколько часов идти в Царское Село. Затем я прошел к генералу Алексееву предупредить о предстоящем отъезде Его Величества. Я его застал уже в кровати. Как только я сообщил ему о решении государя безотлагательно ехать в Царское Село, его хитрое лицо приняло еще более хитрое выражение и он с ехидной улыбкой слащавым голосом спросил меня: “А как же он поедет: разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь?”

Хотя я никогда и не считал генерала Алексеева образцом преданности царю, но был ошеломлен как сутью, так и тоном данного им в такую минуту ответа…

От генерала Алексеева я прямо пошел к государю, чистосердечно передал ему весь загадочный разговор с Алексеевым и старался разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах, но встретил со стороны государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село».

Царские поезда (поезд «А» – царский и поезд «Б» – свитский) остановились в 2 часа ночи на станции Малая Вишера. Там офицеры конвоя получили сведения, что следующая станция Тосно занята революционными войсками. Было ли это на самом деле, до сих пор не установлено. Достоверно лишь известно, что с Тосно не было телеграфной связи. Царь приказал ехать в Псков.

В 10 часов вечера 1 марта царский поезд приходит на станцию Псков. К вагону царя идет командующий Северным фронтом генерал Н.В. Рузский. Ступив на подножку, он оборачивается к столпившимся на платформе придворным, прибывшим вместе с царем, и, чуть заметно усмехаясь, говорит: «Господа, придется, кажется, сдаться на милость победителя».

Рузский заявил царю, что главное – это успешное продолжение войны с Германией. Для этого царю следует пойти на соглашение с Думой и создать ответственное министерство. Николай отмалчивается. Он ждет вестей от генерала Иванова.

По приказу генерала Рузского царский и свитский поезда загоняют в глухой тупик. Все телеграммы царю первоначально передаются Рузскому, а затем, с разрешения генерала, несут царю. Фактически все идет так, как планировалось в железнодорожном варианте переворота еще в декабре – январе. По иронии судьбы именно 1 марта была последним сроком железнодорожного переворота. Защитить царя буквально некому. Находившийся в царском поезде командир батальона генерал Пожарский собрал в купе своих офицеров и заявил: «Стрелять в народ не будем, даже если прикажет сам император».

Дальнейшее общеизвестно. Начальник штаба и фактический командующий армией генерал Алексеев устроил генеральский референдум, и все командующие фронтами и флотами выступили за отречение царя.

Раньше, чем Николай II, «авто» завели великие князья Дмитрий Константинович и Михаил Александрович. Последний оказался большим энтузиастом «самодвижущихся экипажей».

12 мая 1904 г. Николай II записал в дневнике: «В среду, к обеду приезжал в Царское Село Миша из лагеря на автомобиле». Тут император впервые пишет «автомобиль», в то время как раньше он писал «мотор». В дневниках Николая II встречается и новое слово – «помоторили».

Уже знакомый нам генерал А.В. Богданович записал в дневнике 16 августа 1906 г.: «Фаворит же теперь кн. Орлов, который ежедневно катает царскую чету в своем автомобиле. Это единственное теперь их увлечение и развлечение».

Первые автомобили, закупленные Орловым для императора, появились в Александровском дворце в конце 1905 г. Это были французские и немецкие автомобили. Во Франции был куплен представительский лимузин (фаэтон) фирмы «Delaunnay-Belleville». Он использовался для коротких поездок по пригородам и Петербургу. Для дальних поездок приобрели несколько быстроходных автомобилей фирмы «Mercedes» модификации «16–40».

Князь В.Н. Орлов предложил открыть Императорскую школу шоферов. Он же подобрал и личного шофера Николаю II – француза с безупречными рекомендациями, 25-летнего Адольфа Кегресса. Первое время В.Н. Орлов постоянно ездил с новым шофером, проверяя его.

Императриц Александру Федоровну и Марию Федоровну возил другой выпускник школы – Степан (Станислав) Казимирович Гиль. Ну а с конца 1917 г. по 1924 г. Гиль был личным шофером Ленина.

В 1905 г. в Царском Селе и Петергофе возвели Императорские гаражи. В 1906 г. они получили официальный статус. К концу 1906 г. в гаражах стояло уже шесть автомобилей, которые обошлись казне в 100 000 рублей.

Теперь затраты на оборудование гаражей и покупку автомобилей неуклонно росли. Так, в 1906 г. на гаражи было потрачено 77 277 руб., в 1908 г. – 69 700 руб., в 1909 г. – 65 000 руб., в 1910 г. – 33 000 руб. Больше всего на гаражи было потрачено в 1911 г. – 96 681 руб. В 1911–1912 гг. затраты составляли порядка 58 600 руб. Так что даже по самым скромным подсчетам с 1905 по 1912 год на покупку автомобилей, оборудование Императорских гаражей и строительство новых помещений для гаражей Министерство Императорского двора потратило около 550 000 рублей.

Вскоре гаражи появились не только в Царском Селе и Петергофе, но и в других царских резиденциях – в Зимнем и Аничковом дворцах в Петербурге, в Гатчине, в Ливадии.

К 1910 г. в Императорских гаражах имелся 21 автомобиль самых разных модификаций, в том числе пять открытых автомобилей-ландо, предназначенных лично для Николая II и его семьи.

Николай II поначалу предпочитал роскошные французские автомобили фирмы «Delaunnay-Belleville». В 1909 г. по заказу российского Императорского двора фирма изготовила специальную версию автомобиля. Она была обозначена как «Delaunnay-Belleville – 70 S.M.T.». Сокращение «S.M.T.» («Sa Majestiй le Tsar») буквально с французского – «Его Величество Царь». Это был мощный и надежный автомобиль весом в 4 тонны с мощностью двигателя в 70 л. с. (объем 6-цилиндрового двигателя – 11,5 л), развивающий скорость до 100 км/ч.

Любопытно, что автомобиль имел большой баллон со сжатым воздухом. Он был необходим для запуска двигателя. Дело в том, что первый в мире электростартер был установлен в 1912 г. на автомобиле «кадиллак» М.30. Ну а до этого автомобильные движки запускались с помощью знаменитой «кривой рукоятки». Но для царя в целях безопасности ввели плевмопривод.

Кроме того, при остановке бензинового двигателя включался пневматический движок, с помощью которого автомобиль мог проехать от 100 до 800 метров, в зависимости от качества дороги.

На царских автомобилях использовалась не цепная передача от двигателя к колесам, а карданная.

В 1910 г. ежегодное содержание Императорского гаража обходилось Министерству Императорского двора в 126 тыс. руб. Для обслуживания техники в гараже работал 21 водитель, из расчета по одному водителю на каждый автомобиль.

«Собственный гараж» продолжал интенсивно развиваться. Так, в 1911–1912 гг. для него закупили еще 14 современных автомобилей различного класса, в том числе четыре открытых автомобиля-ландо, пять фаэтонов и два автобуса. Для дворцового коменданта также приобрели два новых мощных открытых автомобиля. Замечу, что кузова для всех царских автомобилей изготавливала с 1909 г. только одна французская фирма «Keller», хотя автомобили покупали на разных шасси («Rolls-Royce», «Renault», «Peugeot», «Mercedes»). В 1910 г. был куплен гоночный четырехцилиндровый «Mercedes» с двигателем в 40 л.с.

В августе 1910 г. министр Императорского двора В.Б. Фредерикс доносил Николаю II, что из-за роста числа автомобилей Императорского гаража возникла острая необходимость в строительстве второго каменного здания для него в Царском Селе, новых зданий в Петергофе и Петербурге. Самым важным положением этого документа было то, что В.Б. Фредерикс предлагал построить новое здание в Царском Селе «всего» на 35 машин (30 автомобилей, 2 грузовые машины и 3 автомобиля для дворцового штата).

В 1913 г. девятилетнему цесаревичу Алексею подарили крохотный двухместный автомобиль «Bebe Peugeot» с двигателем в 10 л. с.

Весной 1909 г. в Ореадне (рядом с Ливадией) был заложен первый гараж на два царских автомобиля, а через год в Ливадии построили просторный гараж уже на 25 автомобилей. Сейчас там гараж ялтинского таксопарка. Всего к 1914 г. в царском гараже имелось около полсотни автомобилей – больше, чем у любого другого монарха мира.

При поездках императора по стране его автомобили перевозили первоначально на обычных открытых железнодорожных платформах. Но в 1914 г. построили четыре специальных вагона-гаража длиной по 20 метров. В каждом вагоне помещалось 5 автомобилей. Автомобильный вагон-гараж подцеплялся к хвосту царского состава. Автомобили выезжали из него по специальным металлическим съездам в торце вагона.

Дороги, по которым двигались царские автомобили, охранялись не хуже железнодорожных магистралей.

Так, в Петербурге была намечена сеть улиц, являвшихся «обычными путями» следования на прогулках по городу, и эти «обычные пути» были обставлены постоянными постами агентов охранной команды, занимавшими их ежедневно с 10 часов утра до 6 часов вечера или до возвращения царя домой, если это случалось позже 6 часов вечера. Кроме того, часть агентов оставлялась «в резерве» для охраны путей следования в тех случаях, когда Николай II изволил выезжать за пределы «обычных путей» и для замены больных постовых агентов. К 7 июня 1907 г. личный состав охранной команды Санкт-Петербурга составлял 256 человек. Правда, основной работы у них не было – царь с начала 1905 г. по декабрь 1909 г. появляться в столице даже на пару часов не рисковал.

Большие проблемы охранной команде в Петербурге доставляли чины охранной агентуры, подведомственной дворцовому коменданту. «Господа офицеры, участвующие в охране путей Высочайших проездов, открыто появляются на них в форменном платье и своими обращениями с вопросами и замечаниями к агентам проваливают агентов и провешивают таким образом путь предстоящего проезда… Люди Охранной Агентуры, находясь на постах по пути Высочайшего проезда, отнюдь не стараются держать себя конспиративно, а наоборот, выходят на середину улицы и принимают на себя исполнение чисто полицейских функций: задерживают извозчиков с седоками, сворачивают их в сторону, задерживают лиц, переходящих через улицу, чем зачастую нарушают порядок, вызывая совершенно справедливые нарекания. Случаи эти отнюдь не являются единичными, а составляют следствие принятой системы и одобряются Заведующим Охранной Агентуры, хотя и не встречают сочувствия со стороны некоторых офицеров той же Агентуры»[54].

А вот пример охраны царского выезда в провинцию. В мае 1913 г. в Ярославской губернии планировался проезд царя по дороге в 14 верст. Для охраны их губернатор Д.Н. Татищев требовал «наряда двух классных чинов, трех урядников, 116 конных и 312 пеших стражников»[55].

В 1911 г. при следовании Николая II из Киева в Овруч на протяжении 43 км вдоль дороги через каждые пять метров в шахматном порядке были расставлены солдаты и конная стража. Охрана тщательно обследовала на пути движения царя все дома, проверяя их обитателей. Только солдат во время спецоперации было задействовано 4135 человек.

При проезде царского автомобиля в городах все движение перекрывалось как по основной магистрали, так и по переулкам. Прохожим запрещалось переходить улицу. Нарушителя давили автомобили охраны. Полный список всех инцидентов отсутствует. Но вот, например, 22 июня 1915 г. на шоссе Пружаны – Беловеж автомобиль охраны на полном ходу сбил насмерть крестьянина Илью Сахарчука.

1 ноября 1914 г. в субботу «в 10 часов утра прикатил в Гродну» (из дневника царя). Для охраны дороги, по которой собирался ездить царь, потребовалось только из местной охраны 176 стражников, 23 урядника и 11 классных чинов полиции.

На всех дорогах были намеренно выставлены учащиеся всех (!) гродненских учебных заведений.

В Гродно царь пробыл всего 12 часов. На посещение форта № 4 и батареи № 19 ушло около трех часов, включая дорогу туда и обратно. Остальное время – приемы, хлеб-соль и «энтузиазм населения», как говаривал Остап Ибрагимович Бендер.

Маршрут движения царского «мотора» не знал никто. Заранее полиция изучала несколько вариантов. Часто автомобили свиты шли по основному маршруту, а царский с автомобилем охраны двигался окольным путем.

Особо тщательно готовилась коронация Николая II в 1896 г. Еще в декабре 1895 г. начальник царской охраны П.А. Черевин ездил в Москву, чтобы лично решить все организационные вопросы. Он провел совещание с местными властями, лично осмотрел все здания, в которых предполагалось проводить коронационные мероприятия, а также утвердил положение о форме и порядке раздачи специальных билетов на трибуны.

На коронацию в Москву выехали почти все чины дворцовой полиции, а также прикомандированные к дворцовой полиции жандармские и полицейские офицеры с нижними чинами. Всего из Петербурга в Москву выехало 208 жандармов и полицейских.

Первая партия чинов дворцовой полиции прибыла в Москву 15 апреля 1896 г. Ими еще раз были тщательно проверены все здания, в которых намечались торжественные мероприятия, городовые распределены по дворцам и постам в Кремле, тщательно проверены водопровод и канализация.

Помимо дворцовой полиции в Москву прибыли две воинские части, обеспечивавшие безопасность императорской фамилии. Четырьмя эшелонами прибыл Собственный конвой императора (579 человек), также несший службу во дворцах. Только дважды за весь период коронации он в полном составе передавался в распоряжение дворцового коменданта Гессе «для полицейской службы»: 14 мая – в день коронации и 18 мая – в день Ходынской катастрофы. В этот день все три сотни терских и кубанских казаков срочно были стянуты в конном строю к Петровскому дворцу, где жил царь в ходе коронационных торжеств. Замечу, что до этого все российские монархи останавливались в Кремле. Петровский путевой дворец находился от Кремля в часе-двух езды экипажем. Он был специально построен для ночевки высочайших особ перед торжественным въездом в Москву.

Охрана Николая II превзошла все разумные нормы. К примеру, сохранились документы, как Николай II с женой и дочерьми ездил в июле 1903 г. на поклонение мощам Серафима Саровского в Саровскую пустынь Тамбовской губернии*.

Подготовка к поездке заняла несколько месяцев. Заранее были специально сделаны сверхточные карты пути царского кортежа. Земствам было предложено исправить дороги и мосты, исправить и расширить проселочные дороги и поставить столбы. В пособие земствам было отпущено 15 тысяч рублей. На пути остановки царского поезда у станции Арзамас были построены платформы и павильон. Перед каждым селом и деревней на пути проезда были выстроены арки (шириной не менее трех саженей).

На охрану царя были брошены десятки тысяч человек – солдат, полицейских и добровольных охранников. Отбор крестьян в «добровольную охрану» производили особые комитеты. Всего охранников было набрано свыше 37 тысяч. На проезд к месту назначения и на продовольствие было отпущено 30 тысяч рублей. Охранники были разделены на десятки, сотни, во главе с десятскими, сотниками и земскими начальниками. Начальники отрядов и земские начальники должны были заботиться об обеспечении на специальные средства охранников продовольствием, водой, топливом и помещениями. Для этого во всех селениях по пути проезда были заготовлены дрова, в селе Дивеево была создана хлебопекарня и, кроме того, крестьяне нескольких сел должны были выпекать хлеб из казенной муки. Особые трудности вызвало обеспечение охранников водой, так как в селах по пути следования царского кортежа не хватало хорошей питьевой воды даже для местного населения. Было вырыто 3 новых колодца, очищено 36 колодцев, к 3 колодцам поставлены насосы. В селениях Глузово, Пузем и Елизарово было заготовлено 5 баков от 200 до 400 ведер каждый. В эти баки накачивали воду, чтобы иметь ее в запасе 17 и 20 июля, когда поднятие воды с 17-саженной глубины могло вызвать задержку в доставке ее расставленным по линии проезда охранникам.

Охрану несли еще и три батальона 10-го гренадерского Малороссийского полка, 3 сотни 1-го Донского казачьего полка, 6-я отдельная казачья сотня и саперные команды.

Нижегородский губернатор Унтербергер изволил приказать, чтобы во всех деревнях по пути следования царя «те строения, в которых нет особой надобности для хозяев» опечатывались за два дня до приезда царя. Одновременно все лица, «к семьям хозяина не принадлежавшие», выселялись из домов. Не могу удержаться от цитаты:

«– За сутки до проезда в каждый дом, находящийся по пути следования, помещаются два охранника, которые следят, чтобы никто из посторонних в дом и во двор не входили.

– За четыре часа до проезда помещаются с задней стороны домов, лежащих по пути, охранники, стражники или воинские чины, по мере надобности, которые следят за тем, чтобы на дорогу, по которой имеет быть проезд, никто не выходил.

– Все выходящие на улицу слуховые окна или отверстия на чердаках заколачиваются.

– С раннего утра для высочайшего проезда в попутных селах все собаки должны быть на привязи и находящийся в селениях скот загнан».

С 17 июля (дня приезда царя в пределы Нижегородской губернии) по 20 июля (день отъезда) все питейные заведения и казенные винные лавки во всех селах по пути проезда были закрыты, а за сутки до проезда была запрещена топка печей во избежание пожара.

Нетрудно представить, в какой неописуемый восторг приходили пейзане, имевшие несчастье жить вблизи пути следования царского кортежа.

В день проезда царя полиция расставляла членов добровольной охраны по местам, причем с этих мест они не имели права сходить даже после прохода кортежа. Таким образом, роль пейзан в большинстве случаев играли добровольные охранники и чины полиции, переодетые в штатское.

Интересно, что и добровольным охранникам полиция не очень доверяла. Согласно приказу губернатора все котомки охранников должны быть отнесены на несколько десятков саженей от дороги, там складываться и разбираться лишь после проезда. В руках ни у охранников, ни у посторонних лиц не должно быть никаких предметов, кроме шапок. Охранники должны были следить за тем, чтобы не вздумал кто-либо встать на колена или броситься вперед для подачи прошения, и за тем, как бы не появился кто-либо на дороге. Всякое движение по дороге в этот день было приостановлено.

Так царь ехал на богомолье в Саровскую пустынь. А в Саровской пустыни его приезда ждали богомольцы: 11-й гренадерский Фанагорийский пехотный полк в составе 600 нижних чинов, три сотни 1-го Донского казачьего полка; командированные чины полиции – из Петербурга и Москвы 2 пристава, 4 помощника, 24 околоточных и 100 городовых, и из Тамбовской губернии – 6 помощников исправника, 121 конный урядник и 324 пеших стражника, начальник тамбовского губернского жандармского управления с четырьмя жандармскими офицерами и 21 унтер-офицером, 150 стражников охранной агентуры их Петербурга и Москвы и 40 «наблюдательных агентов», добровольная охрана в составе 38 земских начальников, 185 волостных старшин, 594 депутатов от населения губерний и 1000 представителей от хоругвеносных обществ.

Среди монахов пустыни была проведена «чистка». Часть из них выслали на время пребывания царя на отдаленные хутора.

В заключение процитирую выдержки из инструкции охране царя в театре от 17 января 1912 г.:

«При посещении ГОСУДАРЕМ ИМПЕРАТОРОМ ИМПЕРАТОРСКИХ Театров:

1. В театр назначаются:

а) на места в партере – Вы [Начальник филерского отделения охраны императора. – А.Ш.] или офицер по моему особому назначению и интеллигентный филер КОРНИЛОВ;

б) на места у входов, а где таковых мест нет – в проходах три филера.

в) на балкон – 2 человека;

г) на галерею – 3 человека;

д) у вешалок внизу, в зависимости от числа их, от 3 до 5 человек. Выбор филеров на посты, указанные в п. п. в), г) и д), предоставляется Вашему усмотрению.

2. Назначаемые в театры и особенно в партер филеры должны быть безусловно прилично одеты, т. е. на парадных спектаклях – во фраках, на обыкновенных – в смокингах или сюртуках.

3. Всему наряду, назначенному в театр, надлежит прибывать к началу съезда, дабы успеть просмотреть публику во время самого съезда и познакомиться с агентами Охранной Команды, наряжаемыми в театр.

4. Филерам, назначенным в театр, надлежит преподать следующие указания:

а) главное их назначение – опознание известных им по их предыдущей службе революционных деятелей;

б) во время действия и в антрактах они должны оставаться на своих местах, тщательно наблюдая за теми лицами из публики, действия которых являются подозрительными (нервничает, встал с места, наблюдает за ИМПЕРАТОРСКОЙ ложей, направляется к последней и т. д.) …

д) у вешалок филеры, независимо от опознания известных им революционеров, должны присматриваться, не будет ли кто-либо из публики вынимать чего-либо подозрительного из карманов верхнего платья…

и) что никакие замены их другими филерами, а тем более женами, не допускаются»[56].

Впервые регулярное наблюдение за эмигрантами русская полиция начала после подавления Польского восстания 1830–1831 гг., когда тысячи озлобленных шляхтичей бежали за пределы Российской империи.

Деятельность русской политической полиции в Европе облегчалась соглашением, заключенным в 1834 г. между Россией, Австрией и Пруссией, о сотрудничестве в сборе сведений о политических эмигрантах и совместном воздействии на революционную прессу. Русская заграничная агентура не могла обойтись без доброжелательной помощи правительств европейских государств и позже. Так, князь Отто фон Бисмарк обязал руководителя прусской тайной полиции В. Штиберта покровительствовать резидентам Третьего отделения.

После убийства императора Александра II «Священная дружина» попыталась создать свою агентуру за рубежом. Но представители «Священной дружины» зачастую не столько помогали полиции, сколько ей мешали. Они активно занимались провокационной деятельностью, поэтому полиция вела за ними наблюдение. Обе службы только мешали друг другу и дезориентировали правительство.

Принято считать, что история Парижского бюро заграничной агентуры – специального подразделения Департамента полиции Министерства внутренних дел Российской империи – началась в 1883 г., когда для организации политического сыска за границей во Францию был направлен надворный советник П.В. Корвин-Круковский.

Петр Васильевич Корвин-Круковский – фигура, безусловно, интересная. Он приходился троюродным братом знаменитой Софье Васильевне Корвин-Круковской (по мужу Ковалевской). Петр Васильевич был ко всему прочему и средней руки драматургом. Он ставил пьесы и печатался под псевдонимом «Пьер Невский». Замечу, что в этом качестве он был больше известен во Франции, нежели в России. Благо с 1875 г. Корвин-Круковский проживал в Париже.

В 1881 г. Корвин-Круковский оказался в заграничной агентуре «Священной дружины», где фигурировал под псевдонимом «Брат № 729». Как уже говорилось, «дружина» за границей попросту «дурью маялась». Так, они планировали убийство князя Петра Кропоткина и издателя газеты «Intransigeant» («Непримиримый») А. Рошфора, к которому в 1880 г. обращалась «Народная воля». Любопытно, что рассматривался вариант вызова Рошфора на дуэль.

«Дружинник» Смельский в ноябре 1881 г. записал в дневнике: «Прочел № Berliner Zeitung о том, что члены нашей Дружины, получая громадные деньги, тратят их… на проституток и выпивку».

Первоначально «дружиной» руководил французский служащий полиции Клеман Фабр де Лагранж, а затем Барле. И вот в сентябре 1882 г. руководителем агентуры «дружины» стал наш знакомец «Брат № 729».

Руководство охранки считало Корвина-Круковского достойным возглавлять и жандармскую заграничную агентуру. Статус Корвин-Круковского определялся удостоверением, выданным директором Департамента полиции Плеве. В нем указывалось, что он «облечен доверием Департамента полиции, и дружественным России державам предлагается оказывать ему содействие при исполнении им своего поручения».

Помимо Корвина-Круковского к Департаменту полиции перешли четыре заграничных агента «Священной дружины»: присяжный поверенный Волков, отставной надворный советник Климов и купеческие сыновья Гурин и Гордон.

Служба наружного наблюдения состояла из французов: Барлэ, Риан, Росси, Бинт. Первое время руководил этой службой француз Александр Барлэ. Он был известен товарищу министра внутренних дел Оржевскому, и при организации заграничной агентуры тот хотел пригласить его на службу для заведования агентами центральной парижской агентуры.

Позднее наружное наблюдение возглавил коллежский регистратор Милевский, и с этого момента к службе наружного наблюдения стали привлекаться русские филеры.

Корвин-Круковский поселился в Париже в помещении Российского посольства на улице Гренель, точнее, в соседнем здании, имевшем общий двор с посольством.

Как видим, особым умом руководство нашей полиции не отличалось, равно как и революционеры. Ведь эмигрантам сам бог велел организовать слежку за русским посольством, и они легко бы вычислили всех сексотов.

Эсер В.К. Агафонов, принимавший участие в работе Комиссии по разбору архива Парижского бюро заграничной агентуры, так описывал свое впечатление после посещения «штаба» заграничной охранки: «Заграничная агентура помещалась в нижнем этаже русского консульства в Париже и состояла из двух небольших комнат. Одна – в два окна, другая имела одно окно, за решетками. Первая комната – канцелярия: вдоль ее стен стояли высокие, до самого потолка, шкафы с делами, здесь же находились две шифоньерки с карточными каталогами, шкаф со старыми делами, агентурными листками, альбомами фотографий революционеров. Альбомы были большие и маленькие. Часть альбомов, видимо, предназначалась для надобностей самой заграничной агентуры, в них было помещено несколько сот фотографий революционеров. И маленькие альбомчики, так называемые “карманные”, предназначавшиеся для агентов наружного наблюдения, в которых было 20–30 фото революционеров, главным образом террористов. В комнате стояло три письменных стола с пишущими машинками на них и массивный несгораемый шкаф.

Вторая комната была кабинетом. Великолепный письменный стол красного дерева с роскошными бронзовыми канделябрами и другими украшениями, диван, кресло, стулья красного сафьяна и два больших портрета царя и наследника… Вот он, тот центр, – пишет Агафонов, – откуда невидимая рука направляла свои удары в самое сердце русской политической эмиграции; здесь плелась паутина, окутывающая нас и наших товарищей тысячью тонких, но крепких нитей; здесь… совершались сатанинские искушения, и слабые или уже развращенные становились окончательно предателями…»[57].

К числу первых удач Корвина-Круковского можно отнести вербовку француза Анри Бинта, который служил русским агентом целых 35 лет!

Увы, на карьеру Корвина-Круковского негативно повлияло дело Сергея Дегаева. Член «Народной воли», отставной штабс-капитан артиллерии Дегаев в 1882 г. был арестован и заключен в крепость, где его и завербовал инспектор петербургской полиции Г.П. Судейкин. Последний организовал Дегаеву фиктивный побег. На воле тот связался с революционерами и начал выдавать их полиции. Так, благодаря Дегаеву была арестована Вера Фигнер.

Затем Дегаев уговорил Судейкина дать ему отдохнуть в Париже. Там он повинился перед революционерами. После долгих споров народовольцы согласились даровать Дегаеву жизнь и прощение, если тот убьет Судейкина.

Дегаев возвращается в Петербург, и 16 декабря 1883 г. на квартире Дегаева в самом центре Петербурга революционеры Стародворский и Конашевич убивают Судейкина и сопровождавшего его агента. Ну а Дегаев спокойно уехал в Лондон, а затем в США. Там он окончил университет в Вашингтоне, защитил докторскую диссертацию по дифференциальным исчислениям и долго преподавал математику в университете Южной Дакоты. Умер Дегаев 26 января 1923 г.

О подготовке покушения на Судейкина знал почти весь революционный Париж. Не в курсе оказался лишь Корвин-Круковский.

Уже в январе 1884 г. в помощь Корвину-Круковскому прибыл командированный в Париж Департаментом полиции П.И. Рачковский. А через несколько дней в Париж прибыл ревизор из Петербурга – сотрудник 3-го делопроизводства Департамента полиции Г.К. Семякин. По возвращении в Петербург он составил доклад, где говорилось, что Корвин-Круковский «делом не интересуется, не понимает его и даже не дает себе труда разбирать письма, доставляемые ему Барлэ, заваливая всяким хламом Департамент». Помимо этого Семякин отметил и финансовые нарушения, а также предложил провести реорганизацию в 3-м делопроизводстве и в заграничной агентуре. Ко всему прочему ушел в отставку петербургский покровитель Корвина-Круковского, один из руководителей Министерства внутренних дел Сергей Спиридонович Татищев.

В итоге в марте 1884 г. Корвин-Круковский был уволен, а на его место 20 мая того же года назначен П.И. Рачковский.

Петр Иванович Рачковский родился в дворянской семье почтмейстера Дубоссарского уезда Херсонской губернии. Родители Рачковского были поляками-католиками, но сам Петр Иванович крещен по православному обряду. В 1867 г. в возрасте 16 лет он по следам отца поступил в Почтовое ведомство младшим сортировщиком киевской почтовой конторы.

Весной 1879 г. Рачковского арестовали из-за связи с неким Семенским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Л.Ф. Мирского после его покушения на шефа жандармов Д.Р. Дрентельна. Находясь под следствием, Рачковский предложил полиции свои агентурные услуги. В том же 1879 г. Рачковский был разоблачен агентом «Народной воли» Н.В. Клеточниковым, работавшим в полиции.

В 1881 г. Рачковский стал членом «Священной дружины». А после ее ликвидации с 31 мая 1883 г. приказом по Министерству внутренних дел от 18 июня его официально зачисляют в штат МВД с откомандированием «для занятий в Департаменте полиции» под руководством зав. агентурой Петербургского охранного отделения инспектора секретной полиции жандармского подполковника Г.П. Судейкина.

В январе 1884 г. Рачковский отправляется в Париж с секретным заданием – выследить жену убийцы Судейкина Л.Н. Дегаеву, чтобы через нее попытаться выйти на след ее мужа. Несмотря на то что Рачковскому так и не удалось поймать Дегаеву, его действиями в Петербурге остались довольны.

Ввел Рачковского в управление заграничной агентурой в Париже Г.К. Семякин.

Помимо Парижского бюро информация о зарубежных организациях продолжала поступать от российских консулов в Париже, Вене, Берлине, Лондоне, Бухаресте, Нью-Йорке (которые, в свою очередь, имели сеть агентов) прямо в Департамент полиции. Определенные функции слежки и надзора выполнял Корпус пограничной стражи.

Рачковский рьяно взялся за налаживание работы вверенной ему агентуры. Он значительно увеличил численность секретной агентуры, работавшей в эмигрантских кругах в Париже, Швейцарии, Италии, пытался сосредоточить руководство зарубежной агентурой в своих руках и расширить сеть. Но такая централизация последовательно не выдерживалась, поскольку часто агентам было удобнее и целесообразнее иметь прямые связи с Департаментом полиции. Так, определенную самостоятельность в своей деятельности сохраняла заграничная агентура в Лондоне. Напрямую давал сведения об эмигрантах, и особенно об анархистах, генеральный консул в США Оларовский.

В 1889 г. при Рачковском начала действовать агентура на Балканах, деятельность которой распространялась на Румынию, Болгарию, Сербию, Австро-Венгрию. Долгое время Балканской агентурой управлял Александр Моисеевич Вейсман, бывший секретный сотрудник жандармского управления Одессы (затем его сменил В.В. Тржецяк). Вейсман все свои донесения и материалы направлял прямо в Департамент полиции. Поскольку в этот период в Болгарии, Сербии и Румынии проживало много народовольцев, Вейсман считал, но в интересах дела целесообразно иметь «горячую линию» между ним и департаментом. В департамент от него поступали перлюстрированные письма Е. Лазарева, А. Теплова, В. Дебогория-Мокриевича, Ф. Волховского, Степанова, Н. Чайковкого, Л. Гольденберга и др. Параллельно шли донесения и информация о болгарских революционерах Д. Благоеве и И. Загубанском. Кроме того, в департамент поступали сведения и от российского консульства в Софии.

Вейсман долго проработал на Балканах, имел большое влияние как в политических, так и в дипломатических кругах. Но все же был уволен по причине нарушения финансовой отчетности и организации фиктивного покушения из карьерных соображений на жизнь болгарского князя Фердинанда.

В 1894 г. была организована агентура в Галиции, в 1900 г. – в Берлине.

Крупным успехом Рачковского стал разгром народовольческой типографии в Женеве. Переехав в начале ноября 1886 г. из Парижа в Женеву, Рачковский с помощью своих сотрудников – Бинта, Милевского, Турина и еще одного швейцарца – в ночь с 20 на 21 ноября произвел вооруженное нападение на типографию «Народной воли».

Революционерам и в голову не приходила мысль организовать круглосуточную охрану типографии в «свободной» Швейцарии. И вот результат – типография была за ночь полностью разгромлена. Налетчики разбили и выбросили несколько десятков пудов типографского набора. По улицам Женевы они раскидали более тысячи еще не сброшюрованных экземпляров пятой книжки «Вестника Народной воли», «Календаря Народной воли», сочинений Герцена.

Об этом «подвиге» министр внутренних дел граф Д.А. Толстой не преминул лично доложить Александру III. Царь остался доволен, пожаловал Рачковскому орден Св. Анны 3-й степени и произведен в чин губернского секретаря. Дворянину Владиславу Милевскому был пожалован чин коллежского регистратора. Товарищ министра внутренних дел Оржевский признал деятельность парижской агентуры «заслуживающей полного одобрения и поощрения». Он назначил большие денежные награды всем служащим агентуры: Рачковскому – 5000 франков, его сотруднику в Женеве Турину – 3000 франков, Милевскому – 1500 франков, Бинту – 1500 франков, сотруднику Л. – 500 франков, Барлэ – 500 франков. Филерам Продеусу, Козину и Петрову было отпущено по 300 франков, Мельцеру – 250 франков, Росси, Амали и Лазару по 200 франков. 500 франков было выплачено филеру Риану, которого Рачковский аттестует весьма оригинально: «к сожалению, единственный способный и в высшей степени добросовестный агент французской организации».

Через несколько недель революционерам удалось вновь наладить работу типографии, но 13 февраля 1887 г. она подверглась новому нападению агентов Рачковского и более не возобновляла своей работы.

В 1889 г. Рачковскому удалось внедрить в группу русских революционеров своего агента Абрама Геккельмана, представлявшегося студентом Санкт-Петербургского университета Андреем Ландезеном. Паспорт он имел на имя безвестно исчезнувшего прибалтийского немца Геккельмана. Сам же Абрам Мойшевич был арестован в 1883 г. по обвинению в принадлежности к «Народной воле». Его перевербовал тот же Г.П. Судейкин.

Фактически Ландезен оформил террористическую группу в составе князя Георгиев-Накашидзе, Е.Д. Степанова, П.Н. Кашинцева и А.Л. Теплова. С помощью двух французов-пиротехников, один из которых – Жан Бинт – был агентом французской тайной полиции, в предместье Парижа было налажено производство бомб. Вся операция находилась под контролем французской полиции. Внимательно следили на ней и в Петербурге. О готовящемся покушении было доложено Александру III.

При испытаниях бомб погиб один из членов террористической группы – француз Анри Виктор. А всего за час до смерти он дал сенсационное интервью, в котором заявил, что вместе с русскими готовил покушение на жизнь императора Александра III, желая помочь им избавить Россию от тирана.

28 мая 1890 г. Ландезен раздал несколько бомб своим товарищам, тем самым скомпрометировав их, и дал сигнал Рачковскому. Утром 29 мая французская полиция арестовала 27 русских эмигрантов прямо на их квартирах, но за недостатком улик большую часть их пришлось отпустить, и только 9 человек были привлечены к суду. Это были: Рейнштейн с женой Анной, князь Георгиев-Накашидзе, Львов (под псевдонимом Теплов), Левренус, Степанов, Кашинцев, молодая девушка по имени Бромберг и сам Ландезен-Геккельман. Но последний, понятно, пред судом не предстал. На предварительном следствии Рейнштейн заявил, что он и его товарищи пали жертвами гнусного провокатора – Ландезена. Через два дня адвокат одного из обвиняемых, Мильеран, подтвердил заявление Рейнштейна. Лишь 18 июня следователь отдал приказ об аресте Геккельмана, который к этому времени уже успел скрыться.

Суд «по делу бомбистов» состоялся летом 1890 г. Все обвиняемые получили по три года тюрьмы. Сбежавшего Ландезена осудили заочно на 5 лет.

Царь по достоинству наградил Абрама Мойшевича. Ему было присвоено звание почетного гражданина с правом проживания на всей территории империи и пенсия в 1000 рублей в год.

В 1893 г. в Висбадене (Германия) Мойшевич принял православие и стал именоваться Аркадием Михайловичем, а фамилию изменил на Гартинг.

«Что касается Рачковского, то 1 января 1890 года по докладу министра внутренних дел он был пожалован орденом Станислава II степени. 30 августа 1890 года приказом по Министерству П.И. Рачковский был произведен в титулярные советники и пожалован орденом Владимира IV степени. Его влияние среди французских политических и общественных кругов росло. Орден Почетного легиона, полученный им от французского правительства еще в 1887 году в этом смысле показателен. Несмотря на официально скромную должность советника при русском посольстве в Париже, “французские друзья” хорошо представляли подлинную роль Рачковского в налаживании русско-французского диалога»[58].

В Россию дошли слухи о финансовых аферах Рачковского. В 1890 г. Плеве командировал в Париж товарища шефа жандармов генерал-лейтенанта Н.Д. Селиверстова с целью проверки сведений о связях Рачковского с французскими политическими и финансовыми кругами. Однако 17 октября 1890 г. в «Отель де Бад» на Итальянском бульваре генерал был застрелен польским социалистом Падлевским. Позже труп Падлевского с тремя огнестрельными ранениями нашли в парке города Сан-Антонио в штате Техас.

Погиб при загадочных обстоятельствах и французский агент Рачковского, «стучавший» Плеве на своего шефа. Так как целью поездки Селиверстова в Париж была ревизия заграничного политического сыска, руководимого Рачковским, то организацию покушения приписали именно ему. Расследование убийства закончилось ничем, а карьере Рачковского сей случай нисколько не повредил.

«В 1899 году П.И. Рачковский устанавливает личные контакты с министром внутренних дел Французской республики Констаном, а также премьер-министром и президентом Французской республики Э.Ф. Лубэ. Считается, что в ходе этих встреч Рачковский дал согласие помогать в организации новых французских предприятий в России в обмен на часть их акций. Действительно, в переписке П.И. Рачковского то и дело встречаются ссылки на различного рода проекты по организации совместных предприятий и привлечению иностранных капиталов в Россию. Известно также и о непосредственных контактах П.И. Рачковского с представителями делового мира: Ребюфен (Франция), Перло (Бельгия), Мицакис (Греция). Вкладывая свои капиталы в Россию, инвесторы требовали гарантий со стороны Министерства финансов и внутренних дел, в тесной связи с которыми и протекала деятельность Рачковского в Париже. Пройти сквозь “министерское сито” удавалось далеко не всем. Характерна в этом отношении история с лоббированием П.И. Рачковским и М.М. Ляшенко проекта Австро-русского синдиката (1899), строительства и последующей эксплуатации железной дороги Петербург – Вятка и круговой железной дороги вокруг С.-Петербурга. Несмотря на заинтересованность в этом проекте И.Л. Горемыкина, активное противодействие ему со стороны министра финансов С.Ю. Витте развалило все дело…

Большое значение имела и работа, проделанная в это время П.И. Рачковским по предварительной подготовке важного для России займа 1906 года, чему в немалой степени способствовали его тесные связи с Делькассе и бывшим министром финансов (позже премьером) Французской республики Рувье»[59].

Помимо всего прочего Рачковский участвовал в охране царя и августейшего семейства в ходе их заграничных визитов. Так, он ежегодно возглавлял отряд царских телохранителей, когда Александр III гостил во Фреденборге, во дворце своей тещи, королевы Дании.

В ряде случаев охрану возглавлял Гартинг. Так, в 1893 г. в Кобург-Гота он охранял цесаревича Николая, прибывшего на помолвку с Алисой Гессенской. В следующем году Гартинг охранял Александра III в Копенгагене, а затем сопровождал царя на охоте в Швеции и Норвегии. После восшествия на престол Николая II Гартинг охранял цесаревича Георгия на Лазурном Берегу.

Рачковского ценили в столицах Европы. Он был награжден Орденом Почетного легиона, орденом Короны Пруссии III степени (1899 г.), Командорским крестом II класса шведского ордена Вазы (1892 г.), датским Командорским крестом ордена Данеброг.

Погорел же Рачковский на отсутствии политического чутья. В 1901 г. в Петербург приехал «маг и волшебник» Филипп Низье Антельм. По рекомендации «черногорки» герцогини Лейхтенбергской Анастасии Николаевны Филипп был принят царем.

Из царского дневника:

«9 июля. Mr. Philipp был с нами, он сегодня приехал. Слушали его с умилением. Вернулись домой в 12 ч.».

«11 июля. В это время “наш друг” сидел у Аликс и разговаривал с нею. Показали ему наших дочек и помолились с ним в спальне!»[60].

12 и 13 июля царь ездил в Знаменку к великому князю Николаю Николаевичу и по три часа беседовал с Филиппом.

Дворцовый комендант генерал-адъютант П.П. Гессе по долгу службы запросил отзыв Рачковского о Филиппе. Тот подготовил нужный документ и привез его в Петербург. «Ранее, нежели представить его Гессе, он прочел его Д.С. Сипягину, который заявил, что как министр внутренних дел он ничего об этом рапорте не знает, так как он ему не адресован, а как человек советует бросить его в топившийся камин»[61]. Но Рачковский пренебрег советом и передал рапорт Гессе. Мало того, Рачковский в инициативном порядке написал еще и письмо вдовствующей императрице Марии Федоровне, в котором разоблачал вредное влияние «лионского старца» на ее сына.

Царю и царице «старец был дороже всего, и император, разгневанный на Рачковского, вызвал министра внутренних дел Плеве и нажаловался на Рачковского, назвав его «подлецом».

В результате 15 октября 1902 г. Рачковский был уволен со службы.

Правда, Рачковский не пошел по миру с сумой, а занял должность советника по административным и юридическим вопросам при акционерном металлургическом обществе «Гута Банкова» в Варшаве. Оклад его был скромным – 10 тыс. рублей в год.

Руководство зарубежной агентурой принял Леонид Александрович Ратаев. Он родился в 1857 г. в селе Берники Ярославской губернии в дворянской семье. В августе 1876 г. Леонид поступил в Николаевское кавалерийское училище. «После успешного окончания курса он был произведен 16 апреля 1878 года в корнеты и выпущен в лейб-гвардии Уланский полк (Петергоф). С ноября 1880 по июль 1881 года Л.А. Ратаев был прикомандирован к штабу дивизии “для письменных занятий”…

21 февраля 1882 года “по дальнейшим обстоятельствам для определения его к статским делам” Л.А. Ратаев неожиданно был уволен от военной службы и произведен в чин коллежского секретаря. Ровно через четыре месяца, 21 июня, состоялось определение Л.А. Ратаева на службу в Министерство внутренних дел “с откомандированием для занятий в Департамент государственной полиции”, причем захлопотал за него сам В.К. Плеве»[62].

Что натворил Ратаев в полку, непонятно. Во всяком случае, просто так из гвардии в полицию никого не переводили. Обычно это было связано с «мерзким поступком» или большим скандалом.

Став главой зарубежной агентуры, 22 апреля 1902 г. Ратаев писал Лопухину, директору департамента делясь своими планами: «По части секретных сотрудников я полагаю не придерживаться строго рамок Лондона, Парижа и Швейцарии, а предполагаю раскинуть сеть несколько шире. Уже мною лично приобретено трое сотрудников: один добавочный для Парижа (специально для наблюдения за русской столовой), одного для Мюнхена и одного я полагаю послать в Бельгию, где в Брюсселе и Льеже образовалось порядочное гнездо. Из числа прежних сотрудников не все еще перешли ко мне, но перейдут с отъездом П.И. [Рачковского. – А.Ш.] из Парижа»[63].

В своем донесении в Департамент полиции от 28 января 1903 г. Ратаев пишет и о проблемах, возникших у него в результате деятельности своего предшественника: «По приезде в Париж я попал в очень тяжелое положение. По моей долголетней службе я сразу понял, что способы ведения дела моим предместником значительно устарели и совершенно не приспособлены к современным требованиям Департамента. Как я уже писал, наиболее слабым пунктом оказалась Швейцария, а между тем я застал момент, когда центр и, можно сказать, пульс революционной деятельности перенесен именно туда…»

Непосредственно про агентуру Ратаев докладывает, что она «также весьма и весьма нуждается в реорганизации и освежении. Во-первых, она сильно распущена и набалована… Я убедительно просил и прошу на первый год оставить неприкосновенной ту сумму, которая отпускалась П.И. Рачковскому. Будьте уверены, что я ее расходую с надлежащей экономией…»[64].

Далее Ратаев предлагает ликвидировать балканскую и берлинскую агентуры, поскольку центр революционной эмиграции перемещается в Бельгию и Швейцарию.

В Париже у Ратаева не складывались отношения с прессой. Поэтому Министерство внутренних дел командировало в Париж специального чиновника Манасевича-Мануйлова, в задачу которого входило подкупить крупнейшие парижские газеты. Газеты «Echo de Paris», «Gaulois» и «Figaro» удалось подкупить путем подписки на большое количество экземпляров. Деньги на это были выделены по приказанию лично Николая II. И уже летом 1903 г. парижские газеты развернули кампанию против русских эмигрантов и их вредительства во франко-русских отношениях.

«В том же 1903 г. Манасевич-Мануйлов организовал в Париже издание журнала “La Revue Russe”, поставившего своей задачей парализовать “интриги” против России. Хотя Манасевич-Мануйлов и был командирован в Париж “со специальным поручением”, ему все же предписывалось войти в тесный контакт с Ратаевым. Последний не сумел договориться с Мануйловым, вследствие чего Мануйлов отказался от какого-либо контакта с парижской агентурой и сносился непосредственно с Плеве. Таким образом, формально Ратаев хотя и подчинил своему контролю деятельность секретной агентуры во всей Европе, но по существу работа налаживалась с трудом, так как агентура не представляла из себя стройной слаженной системы, а имела промежуточные звенья, управляемые, с одной стороны, из Департамента полиции в Петербурге, а с другой – непосредственно из Парижского центра»[65].

24 мая 1905 г. министром внутренних дел становится Д.Ф. Трепов. Он возвращает на службу Рачковского и уже 9 августа издает секретное распоряжение о назначении последнего вице-директором Департамента полиции с возложением на него руководства всей политической частью работы департамента.

Рачковский терпеть не мог Ратаева. И вот 11 июля 1905 г. Рачковский предоставил Трепову доклад, где доказывал, что проведенная 18 января 1905 г. по инициативе Ратаева ликвидация берлинской агентуры как самостоятельного подразделения была ошибкой, так как «Берлин по своей близости к русской границе не утратил для революционеров своего значения». Министр прислушался к мнению Рачковского, и берлинская агентура была восстановлена в прежнем объеме, а заведующим ее с 19 июля 1905 г. снова стал Гартинг.

А 1 августа 1905 г. Ратаева вообще сняли с должности начальника зарубежной агентуры. Так закончилась карьера «корнета Отлетаева». В России была революция, и Ратаев счел за лучшее остаться на жительство в Париже под фамилией Рихтер, получая от казны пособие в 1500 франков. Время от времени он собирал информацию для своего департамента и умер в Париже в 1937 г.

Преемником Ратаева стал уже знакомый нам А.И. Гартинг.

С 1878 г. главой католической церкви был Лев XIII. Папа был умным, жестким и циничным человеком. Именно он был инициатором гонения русинов в Австро-Венгрии. Так, его энциклика от 20 июня 1894 г. призывала славян «к единению под верховной властью римского понтифика». Лев XIII требовал от русинов (потомков населения Древнерусского государства) подчинения католической церкви, австро-венгерским властям и союзу с поляками. Греко-католические священники Австро-Венгрии призывали верующих уничтожать книги на русском языке. Власти и греко-католическая церковь ввели новый алфавит, дабы отдалить язык русинов от великорусского языка.

Помимо всего прочего папа Лев XIII установил рекорд долгожительства среди римских пап. Он скончался 20 июля 1903 г. в возрасте 93 лет. Старый папа часто болел, и в 90-х годах XIX века римский епископат сотрясали интриги – все подыскивали преемника дряхлому старцу.

Самым неприятным кандидатом для России был кардинал Мечислав Ледоховский, архиепископ Познаньский, ярый польский националист и русофоб. Любопытно, что Ледоховские происходили из русских бояр в Великом княжестве Литовском и перешли из православия в католичество лишь в начале XVII века.

Надо ли говорить, что заграничная агентура Департамента полиции не сочла возможным оставаться в стороне от избирательной кампании по выборам нового папы.

В 90-х годах XIX века руководитель заграничной агентуры Рачковский жил в роскошной вилле на берегу Сены в Сен-Клу, аристократическом пригороде Парижа. Туда по приглашению мадам Рачковской, ярой католички, периодически наведывались высокие духовные лица: монсеньер Шарметен и влиятельнейший священник отец Бюртен.

Рачковский использовал их в качестве «агентов влияния» и получал информацию о кардинале Ледоховском. С помощью Шерметена и Бюртена Рачковский влиял на кардинала Рамполлу.

Мариано Рамполла, маркиз дель Тиндаро, родился в 1843 г. В 1882–1887 гг. он был папским нунцием в Испании. А в 1887 г. получил кардинальскую шапку и должность Государственного секретаря при Святейшем престоле. Надо ли говорить, что Рамполла давно мечтал овладеть и папской тиарой.

Рамполла ориентировался на Францию и ее союзницу Россию.

Рачковский решил поддержать Рамполлу в борьбе за папский престол. Ситуация была благоприятной вследствие изменения отношения к России Льва XIII. После энциклики 1883 г. наступило резкое охлаждение в отношении Рима и Петербурга. Но вот в 1888 г. Александр III поздравил Льва XIII с «золотым» епископским юбилеем. Папа сразу же ответил царю подобострастным посланием, в котором предлагал установить отношения с Россией, подчеркивая враждебность Ватикана к «подрывным» движениям.

В феврале 1889 г. русский дипломат А.П. Извольский сообщал в Петербург, что «когда Лев XIII хочет представить нам ценность своей дружбы во время европейских осложнений, он имеет в виду в особенности польский вопрос, в котором его духовная власть может, по его мнению, оказать весьма ценное воздействие»[66].

В марте 1894 г. папа Лев XIII опубликовал послание к польским епископам, в котором призывал их к сотрудничеству с властями России, Германии и Австро-Венгрии, а также к поддержке монархических режимов этих государств. Особенно усердно папа призывал к повиновению местным властям католиков России. Комментируя это послание, Роза Люксембург писала, что Лев XIII говорил полякам в России, что «с этого времени истинным представителем Бога в Польше является русский кнут»[67].

В ответ папа хотел установления нормальных дипломатических отношений между Святым престолом и Российской империей. В мае 1894 г. Извольский стал первым послом-резидентом при папском престоле. Лев XIII взамен хотел получить согласие русского императора на учреждение нунциатуры в Петербурге. Но смерть Александра III помешала папе этого добиться.

Вскоре умер и сторонник сближения с Римом министр иностранных дел князь А.Б. Лобанов-Ростовский, а его преемник М.Н. Муравьев был против открытия нунциатуры. В итоге Извольского в 1897 г. отозвали из Ватикана и назначили послом в Белград.

Тем не менее Рачковский начинает игру со Львом XIII. Правда, о своих замыслах он сообщил своему начальству – министру внутренних дел Ивану Горемыкину. Тот поддержал Рачковского.

И вот в дорогом парижском ресторане «Durand» Рачковский устраивает торжественный прием (обед), на котором присутствовали прибывший из Петербурга директор Департамента духовных дел иностранных вероисповеданий А.Д. Мосолов, специально вызванный для встречи с Мосоловым интернунций в Гааге монсеньор Тарнасси, а также Шарметен и Бюртен. Они обсуждали вопрос о возведении на папский престол, в случае смерти Льва XIII, кардинала Рамполлу.

В помощь Рачковскому Горемыкин отправляет И.Ф. Манасевича-Мануйлова.

12 июля 1897 г. Мануйлова перевели на службу в Министерство внутренних дел и откомандировали для занятий в Департамент духовных дел, директором которого был А.Д. Мосолов. Мануйлов совмещал функции чиновника с работой журналиста и состоял на службе Петербургского охранного отделения.

И вот Мануйлов направляется в Рим для установления контактов с папой.

В официальной справке Департамента полиции о деятельности Мануйлова говорилось: «В мае 1900 года в Риме наблюдалось, по случаю юбилейных римско-католических торжеств, необычайное стечение в Рим паломников, среди которых было много нелегально прибывших из России ксендзов, тяготевших к заклятому врагу России кардиналу Ледоховскому; надзор за этими ксендзами, в их многочисленности, доставил немало затруднений Мануйлову, который и входил по сему поводу в сношения с высшей итальянской администрацией. Дальнейших сведений об этом деле в департаменте не имеется, но некоторое время спустя (когда именно – неизвестно) покойным директором Департамента духовных дел иностранных исповеданий Мосоловым было поручено сверхштатному чиновнику особых поручений 8 класса при Министерстве внутренних дел Мануйлову – организовать в Риме секретное наблюдение за прибывающими туда из России священнослужителями Римско-католической церкви и в особенности за сношениями последних с кардиналом Ледоховским, являвшимся в то время главным руководителем антирусской агитации среди католического духовенства. О существе сего поручения были поставлены в известность наши министры-резиденты при святейшем престоле, которым Мануйлов последовательно доставлял сведения о своих служебных действиях и получал в дальнейших своих действиях инструкции».

Не менее интересны донесения Мануйлова:

«В конце апреля 1899 года в Риме появился бежавший из России Жискар. Сейчас же по приезде он отправился в Пропаганду, где имел продолжительное свидание с монсеньером Скирмунтом, русским подданным, проживающим уже давно в Риме и пользующимся особым доверием секретаря кардинала Ледоховского. Жискар рассказал, что русское правительство его преследовало, что его приговорили к ссылке в Сибирь, откуда он бежал. Он просил монсеньера Скирмунта взять его под свое покровительство и представил в Пропаганду небольшую записку, в которой рисовал в самых мрачных красках положение католической церкви в России. Вскоре упомянутый ксендз был принят секретарем Ледоховского Мышинским, и несколько дней спустя ему было выдано 1500 лир. Жискар поселился в Риме, в небольшой квартире бежавшего из России ксендза Струся (Wia Borgo, Vecchia 25), которая сделалась центром сборищ нелегальных ксендзов и приезжавших в Рим католических священников.

Основная цель Жискара – противодействие русскому правительству и католическая пропаганда в униатских местностях. Для осуществления своей заветной мечты он открыл, в конце апреля того же года, особое учебно-воспитательное заведение в Поломбари, близ Рима (1 1/2 часа по железной дороге). За 5 тысяч лир был куплен дом, и затем Жискар разослал по Италии и России объявление, в котором, за плату в 300 лир в год, предлагал вступить в его духовное учебное заведение. Объявление, отправленное в Россию, было составлено по-польски, причем часть его была направлена в Виленскую и Ковенскую губернии, а остальное – в Привислинский край. По собранным мною, частным образом, сведениям, малолетние униаты, о которых департамент писал министру-резиденту (3 августа 1899 г.), находятся в настоящее время в монастыре резурекционистов. Что касается ксендза Жискара, то он теперь в Кракове. Он снова намерен открыть такое же учебное заведение, но не в Риме, а в Австрии, близ русской границы.

Особенное внимание заслуживает монсеньер Скирмунт, ближайший сотрудник и личный друг монсеньера Мышинского – секретаря кардинала Ледоховского. Монсеньер Скирмунт – уроженец России…

В настоящее время монсеньер Скирмунт специально заведует русскими делами, и он является докладчиком по всем вопросам, которые так или иначе соприкасаются с положением католической церкви в России. Он ведет крайне активную жизнь, стараясь быть в курсе всего…

Монсеньер Скирмунт уверяет, что епископ Ячевский будет всячески бороться против семинарских реформ, задуманных русским правительством, о чем он недавно еще сообщал через его, Скирмунта, посредство кардиналу Ледоховскому. В скором времени в Рим ожидается один ксендз из Люблинской епархии, который будет иметь поручение в Пропаганду. Желая, по возможности, выяснить тайные пути сношений русских ксендзов с Пропагандой, я имел случай узнать, что в Варшаве проживает племянница монсеньера Скирмунта, некая Ирена Ольшевская (улица Капуцинов, № 3), которая находится в постоянной переписке со своим римским родственником и частых общениях с католическими священниками. О ней монсеньер Скирмунт отзывается с большим доверием, и когда некто спросил, в курсе ли она дел, упомянутый прелат ответил: “Она все знает и всем интересуется. Русские власти на нее не обращают внимания и совершенно ее не подозревают. Она оказывает Пропаганде громадные услуги, и кардинал Ледоховский очень ценит ее преданность и готовность служить его идеям”».

В мае 1990 г. Мануйлов доносит:

«В Рим, по случаю юбилейного года, прибыло около двух тысяч русских католиков, преимущественно жителей Привислинского края, Ковенской и Виленской губерний, которые вошли в состав краковского и познанского паломничеств. Все эти паломники, с папскими кокардами, предводительствуемые нелегальными ксендзами, в лице бежавших из России ксендзов Струя, Серафино Майхера, Абзевича и других, а также учеников польской коллегии, осматривают базилики. На днях паломники начали петь польские песни, причем были остановлены местной полицией. Часть упомянутых паломников, в количестве 360 человек, выехала 2 мая сего года (1900) в Россию… Во время пребывания в Риме паломники находятся всецело в руках нелегальных ксендзов-фанатиков, ведущих антирусскую пропаганду».

В следующем донесении Мануйлов дает характеристики католического клира в Царстве Польском. По его мнению Жискар, нуждающийся в 10 тыс. рублей, отыщет их «при его энергии и умении пользоваться обстоятельствами… и снова учредит антирусскую конгрегацию; но на этот раз в Австрии, вблизи русской границы». Добытая «агентурным путем» фотография Жискара отправлена в министерство.

Таким образом, в России составился «перечень лиц, упоминаемых и. д. агента по духовным делам в Риме». В него вошли Генеуш, Шалбьевич, Капистран, Сикорский, Рошак, Каревич, Финарович, Новицкий, Собанский, Добровская, Светлик – всего 11 человек.

Мануйлов привлекает к агентурной деятельности русского дипломата при Ватикане Сазонова. В январе 1901 г. Сазонов отправляет по поручению Мануйлова секретную телеграмму из Рима в Департамент полиции:

«Мануйлов просит передать А.Н. Мосолову: по полученным мною сведениям, в католическом монастыре в Ченстохове печатается литографическим способом польский еженедельный журнал “Светоч”, имеющий целью националистическую пропаганду. Редактором его состоит монах Пий Пшездецкий. Кроме того, в монастыре образован склад подпольных изданий. Прошу проверить эти известия на месте, имея однако в виду, что неосторожные наблюдения могут быть быстро узнаны и литография будет перенесена».

В 1901 г. по приказу министра внутренних дел Сипягина Мануйлову, исполнявшему обязанности по римско-католическим делам в Риме, поручалось организовать наблюдение за антигосударственными группами, обосновавшимися в Риме. Согласно утвержденному 16 июня докладу, на ведение агентурного дела Мануйлову из секретных сумм Департамента полиции выделялось 1200 рублей в год. В июле 1902 г. по просьбе Мануйлова, заявившего, что из-за нехватки средств он не смог обзавестись серьезными сотрудниками и поэтому «основная часть добытых им сведений была случайного характера», сумму эту увеличили до 4 тысяч рублей в год.

В первой половине 1904 г. два агента Мануйлова в Риме – Семанюк и Котович – жаловались в Департамент полиции на «неаккуратный расчет» с ними Мануйлова, который наделал за границей много долгов и «производил гнусности». Жалобщики угрожали разоблачить в печати и парламенте деятельность русской политической полиции в Италии.

«По сему поводу и ввиду нежелания римской квестуры принять принудительные меры в отношении этих лиц Департамент полиции 4 июля 1904 года за № 6937 предложил Мануйлову озаботиться прекращением домогательств Семанюка и Котовича».

В это же время в Италии вспыхнула газетная полемика по поводу деятельности русской полиции в Риме. Поэтому в Министерстве иностранных дел решили, чтобы впредь функции агента по духовным делам при императорской миссии в Ватикане и заведование русской тайной полицией в Риме не совмещалось бы в одном лице.

На это Департамент полиции ответил МИДу, что вся эта газетная шумиха вспыхнула из-за ложных сообщений в прессу Котовича и Семанюка и что все это лишено оснований, поскольку Мануйлов никаких действий по розыску в Риме не предпринимал и никаких поручений в этом смысле не получал, а сам уже два года проживает в Париже.

Департамент полиции на этот раз солгал, так как Мануйлов кроме духовной функции выполнял и политические. Историями его итальянских похождений запестрели страницы итальянских газет, и Мануйлов был вынужден бежать из Рима.

Рачковский, собрав компромат на кардинала Ледоховского, как от Мануйлова, так и от других своих агентов, отправился в Рим, где получил аудиенцию у Льва XIII. Папа согласился «поприжать» Ледоховского, но взамен потребовал согласия России на постоянное пребывание нунция в Петербурге.

Кстати, через два года, перед своей кончиной, Лев XIII попросит открыть сейф в своих покоях, где находился его «личный и неприкосновенный фонд». Там оказалось 5 млн французских франков в совершенно новых банкнотах.

Так или иначе, но Рачковский согласился со Львом XIII и немедленно убыл в Петербург. Горемыкин одобрил действия Рачковского и доложил царю о проекте соглашения. Николай II изъявил согласие. Но тут вмешались обер-прокурор Святейшего синода К.П. Победоносцев, граф И.Н. Игнатьев и министр иностранных дел В.Н. Ламздорф.

Они все нажали на царя, и тот «передумал». В принципе, ничего плохого для империи в присутствии папского нунция в Петербурге не было. Как раз Департамент полиции смог бы установить слежку за подпольной деятельностью католического духовенства в России. Увы, господ сановников волновали не интересы России, а ущемление своих прав. Да как же может заграничная агентура обойтись без МИДа и даже без Священного синода.

Как уже говорилось, в 1902 г. Рачковский был уволен за неподобающие высказывания о «лионском старце» мсье Филиппе. Кардиналу Ледоховскому не удалось пережить «великого старца» Льва XIII, и он скончался в 1902 г.

Ну а 23 июля (5 августа) 1903 г. умер Лев XIII. Судя по всему, агентура Рачковского не зря старалась, и на первом заседании Конклава 1 августа 1903 г. Рамполла получил 24 голоса, Готти – 17, Сарто – 5. Замечу, что Готти был креатурой Германии и Австро-Венгрии, а Сарто (по-итальянски «Портной») был, так сказать, независимой кандидатурой, патриархом Венеции.

С каждым новым туром число голосов за Сарто возрастало. При второй баллотировке Рамполла получил 29 голосов, Готти – 16, а Сарто – 10.

Но вот на заседании Конклава поднялся краковский кардинал И. Пузина и объявил, что император Франц-Иосиф I накладывает вето на кандидатуру Рамполлы. Со времен Средневековья правом отвода кандидатов пользовались Австрия, Испания и Франция.

В итоге папой был избран Сарто, принявший имя Пия Х. Среди первых деяний были: отмена права вето на избирание папы со стороны иностранных государств, отставка Рамполлы с должности Государственного секретаря и поселение в папских покоях трех своих сестер, а также домоправительницы немки Терезы Бонг. Как писал советский историк Иосиф Григулевич, «властную и хитрую женщину, игравшую видную роль в окружении папы, где ее прозвали “кардинальшей”. Зная о ее влиянии на Пия Х, многие обращались к ней за покровительством, которое она оказывала за щедрые подношения»[68].

Думаю, Иосифу Ромуальдовичу виднее. Ведь он в 1952–1953 гг. служил послом в республике Коста-Рика в Италии и одновременно в Ватикане. Звали его тогда Теодоро Кастро. Но что поделаешь, служба!

Русско-японская война началась нападением малых японских миноносцев на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура в ночь на 27 января 1904 г. Успех японцев объяснялся тем, что военные и дипломаты уговорили Николая II избегать инцидентов и русские адмиралы и офицеры на Дальнем Востоке боялись проявить инициативу и предпринять необходимые меры защиты, не говоря уж о превентивных действиях.

На Руси есть хорошая пословица: обжегшись на молоке – дуют на воду. И вот в Петербурге решили, что японские миноносцы обязательно нападут на 2-ю Тихоокеанскую эскадру при ее движении в балтийских проливах и в Северном море.

В документе Главного морского штаба от 4 августа 1904 г., согласованном с генерал-адмиралом, говорилось, что «полученные сведения о готовящихся покушениях японцев на 2-ю Тихоокеанскую эскадру заставляют ожидать, что неприятель будет предпринимать попытки не допустить ее уход или нанести столь тяжкие повреждения, что уход ее будет отложен на более или менее продолжительный срок».

Чем же думали наши адмиралы и великий князь? Ведь японские миноносцы 27 января действовали, базируясь на островах Эллиот в 70–80 км от Порт-Артура. Острова в 1898 г. не были заняты русскими по дурости тех же адмиралов и дипломатов, а в 1904 г. ими еще до войны тихо овладели японцы.

Ну а как японские миноносцы водоизмещением 50 и 200 тонн попали в Европу? Наши мастистые военные и морские историки уже 110 лет фантазируют на тему: а как англичане, шведы, немцы или датчане построили для японцев миноносцы и дали возможность им базироваться в своих портах. Надо ли говорить, что подобная акция привела бы к всеевропейской войне, и ни одно государство Европы в 1904 г. на оное действо не пошло. Равно исключалось и участие в атаке на русские эскадры миноносцев Англии, Швеции, Германии и т. д. Естественно, что за 110 лет не найдено ни одного документа, подтверждающего оные фантазии.

Единственный реальный вариант – это приход в датские проливы большого японского транспортного судна и спуск с него малых миноносцев. Минирование проливов исключалось полностью из-за опасности попадания на мины нейтральных судов. Да и транспорт с миноносцами японское правительство посылать бы не стало. Оно как огня боялось вмешательства европейских держав в конфликт на Дальнем Востоке, как это было в 1895 г.

В конце концов, впереди эскадры Рожественского можно было пустить два-три десятка малых миноносцев и посыльных судов Балтийского флота. Двигаясь двумя-тремя рядами плотной завесой, они просто оттеснили бы или блокировали (идя в 20–50 милях) все встречные суда.

Вместо этого наши адмиралы обратились за помощью к дипломатам. Морское ведомство уже в апреле 1904 г. обратилось с просьбой к Министерству иностранных дел об организации с его помощью активной агентурной разведки при посредстве русских дипломатических служб в Швеции, Дании, Германии, Франции и других странах. Однако МИД отклонил просьбу флота, а запрошенные послы «дипломатически» отказались взять на себя организацию агентурной разведывательной работы в странах, где они были аккредитованы.

Тогда Морское ведомство вступило в переговоры с Министерством внутренних дел и его департаментом полиции. Директор Департамента полиции А.А. Лопухин поручил организацию охраны пути следования 2-й Тихоокеанской эскадры не только в датских и шведско-норвежских водах, но и на северном побережье Германии заведующему берлинской политической русской агентурой коллежскому советнику А.М. Гартингу.

В июле 1904 г. Гартинга срочно вызвали в Петербург. Лопухин поручил ему обеспечение безопасности прохождения направлявшейся на Дальний Восток 2-й Тихоокеанской эскадры в Балтийском и Северном морях. Причем имеющиеся у Гартинга инструкции, полученные им при отъезде из Петербурга, носили «самый общий характер».

Облеченный особым доверием и чрезвычайными полномочиями, Гартинг в июне 1904 г., имея паспорт на имя Арнольда, приехал в Копенгаген, где остановился в номере отеля «Феникс», ставшего штаб-квартирой русской охранки. Чем он там занимался? По крайней мере, в официальном отчете Гартинга говорится: «По прибытии 2 июля 1904 года в Копенгаген немедленно приступил к изучению географического и этнографического положения стран, в коих надлежало мне ввести предлагаемую агентурную организацию, обратив при этом внимание на существующее настроение к России местного населения, в особенности руководящих сфер. По сопоставлении особенностей подлежащих моему надзору местностей выяснилось, что наиболее центральным пунктом для руководства организации является Копенгаген. Имея постоянною и неотступною заботой не совершать каких-либо неосторожных действий, могущих вызвать нарушение нейтральности Дании, Швеции, Норвегии и Германии, а равно имея в виду, что в наибольшем общении с прибрежным населением находятся не полицейские власти, а элементы, занимающиеся морской торговлей, я приложил все старания заручиться их доверием и убедить принять участие в охране нашего флота, несмотря на то обстоятельство, что посланники в Копенгагене и Стокгольме не допускали мысли, что при существующем настроении общественного мнения в Дании, Швеции и Норвегии вряд ли удастся найти людей, готовых оказать содействие в моем деле. С целью установления связей я предпринял объезд тех местностей, где представлялось необходимым учредить охранные пункты, и вступил в сношения с нашими нештатными вице-консулами из иностранных подданных, которых после некоторых усилий мне удалось склонить к вступлению в мою организацию. При посредстве последних появилась возможность найти нужных людей, выразивших согласие на несение сторожевой службы. Затем представился случай установить непосредственное сношение с представителями различных обществ: спасательных, морского страхования, пароходства и многих других. Пользуясь расположением датских властей к России, я достиг того, что таковые официально не препятствовали моей организации, а в частности даже оказали некоторую помощь, а именно: Морское министерство циркулярно предписало начальникам всех маяков иметь особое наблюдение за появлением разных судов; Министерство финансов отдало распоряжение о бдительном досмотре грузов, багажа и пассажиров, с обращением особого внимания на ввоз взрывчатых веществ; Министерство юстиции по моим ходатайствам не отказало в приказаниях полицейским чинам об оказании мне содействия. Я прибег к содействию отдельных должностных лиц, из числа коих оказали особые услуги начальники лоцманов в Гетеборге, Гельсингборге и Мальмэ. Установив добрые отношения с этими лицами, я уже приобрел возможность приступить к самой организации охраны и учредить наблюдательные пункты в Дании, Швеции, Норвегии и Германии. Почти все руководители этих пунктов жили на побережье и были тесно связаны со всем происходящим в водах их района. Охрана проводилась не только в местах их проживания, но и на всем пространстве между этими пунктами. Такой тщательный контроль имел результатом, что ни одно появление японцев во вверенном каждому из них районе не проходило незамеченным, и я немедленно мог принимать своевременно необходимые меры.

Помимо контроля на побережье мною было установлено наблюдение и в море, при посредстве законтрактованных пароходов, беспрерывно крейсировавших в датских и шведско-норвежских водах.

Таким образом, во время следования эскадры во вверенном моему наблюдению районе сторожевая служба производилась 12 пароходами, и наш флот находился под их бдительным и постоянным присмотром».

На все про все Департамент полиции выделил Гартингу 150 тыс. рублей, да еще Главный морской штаб отстегивал по 30 тыс. руб. в месяц. Сотрудник ГМШ флота генерал В.А. Штенгер позже писал: «Для поддержания своих планов он не упускал случая представить нам все более страшные агентурные сведения, якобы им полученные. Денег он изводил уйму, уезжая в Швецию и организуя там охрану, как он сам объяснял; было ли это, однако, в действительности – сказать затруднительно.

Гартинг сообщал нам, что “тогда-то видел двух японских морских офицеров с чемоданом, в котором была мина; видел старый миноносец, видимо, купленный и приспособленный японцами”; наконец, появились новейшие японские миноносцы и так далее – одно страшнее другого.

И хотя закрадывалось большое сомнение в справедливости его сведений, но надо отдать ему должное – он умел хорошо придать всему оттенок правдоподобия, и так как проверить его не было никаких средств, то и приходилось поневоле все же с его сообщениями считаться. Нас, штабных, было очень мало, и выделять кого-либо на эту проверку в Швецию и Данию было невозможно; свободных офицеров вообще не было… да и кроме того, такое специальное дело требовало особых людей. Приходилось мириться с положением и пользоваться крайне дорогими услугами присланного нам специалиста».

Посол в Дании А.П. Извольский также возмущался деятельностью Гартинга: «Он несколько раз приезжал в Копенгаген и сообщал мне о появлении японских истребителей [миноносцев. – А.Ш.] в европейских водах. Не доверяя ему, я собрал сам справки по этому поводу и вскоре убедился в фантастичности его сведений, причем единственной целью, которую он преследовал, было получение возможно большей суммы от русского правительства. Я считал своим долгом сообщить об этом кому следовало в России, но мои предупреждения остались тщетными»[69].

Помимо Гартинга пугал Петроград японскими миноносцами специальный агент Департамента полиции в Европе И.Ф. Манасевич-Мануйлов. Он-де сумел получить информацию японских дипломатов в Европе и США и оттуда узнал о предстоящим нападении на эскадру Рожественского.

Нервозность руководства Департамента полиции и адмиралов из ГМШ передалась и на 2-ю Тихоокеанскую эскадру.

Командиры кораблей 2-й Тихоокеанской эскадры нервничали, им повсюду мерещились японские миноносцы. В Северном море плавучая мастерская «Камчатка» под командованием капитана 2-го ранга А.И. Степанова отстала от третьего эшелона и оказалась в 20 милях позади отряда самого командующего эскадрой. Около 20 ч. 40 мин. 8 октября на «Суворове» была получена радиограмма с «Камчатки» о том, что она атакована миноносцами. Уже ночью, в 0 ч. 55 мин., по обе стороны броненосца «Князь Суворов» появились силуэты малых судов, шедших без огней. Опасаясь, что неведомый противник может в темноте набросать впереди эскадры плавучие мины, Рожественский со своим отрядом уклонился вправо от курса. Когда из темноты впереди флагманского корабля снова показался силуэт, на судах отряда открыли прожектора, в лучах которых с обоих бортов оказались суда, принятые на эскадре за миноносцы. Немедленно с «Суворова», а затем и с других кораблей эскадры по этим судам открыли огонь. Стрельба велась 10 минут, и было выпущено около двух тысяч снарядов. Часть снарядов попала в собственные крейсеры. В «Аврору» попало три 75-мм и два 47-мм снаряда, которыми были пробиты дымовая труба и машинный кожух, тяжело ранен судовой священник (скончавшийся затем в Танжере) и легко ранен командир. На бриге «Орел» при стрельбе разорвалась 75-мм пушка Кане.

После Гулльского инцидента русская эскадра 13 октября зашла в испанский порт Виго, где их ждали пять германских угольщиков. Но вдруг на немецкие пароходы явилась испанская портовая полиция и наложила запрет на погрузку угля, основываясь на нейтралитете Испании в Русско-японской войне. А на русских броненосцах оставалось всего по 250 тонн угля, то есть на двое суток экономического хода. Положение отряда в случае запрещения погрузки оказалось бы крайне безвыходным.

«15 октября. Погрузка угля. Испанские жандармы. Вчера в 4 часа дня адмирал получил от местного губернатора уведомление о том, что испанское правительство разрешило русским кораблям погрузить, стоя в порту, со своих транспортов по 400 тонн угля для перехода в ближайший порт по пути следования эскадры. На погрузку предоставлено 18 часов. Погрузка должна производиться под строгим наблюдением испанских портовых властей для гарантии соблюдения условий испанского нейтралитета.

Немедленно по всем кораблям отряда был дан приказ адмирала: во что бы то ни стало успеть за назначенное для погрузки время принять по 800 тонн. Командир объяснил команде перед фронтом значение быстроты погрузки и просил всех постараться. Работа закипела.

По выражению мичманов, “грузили, как бешеные черти”, без передышки, всей командой без исключения, “вплоть до попа и собаки”. Под конец люди валились с ног. Им давали чарку водки, и они снова кидались на мешки.

Чтобы испанские “альгвазилы” не вмешивались в ход погрузки, наш старший офицер любезно пригласил их в кают-компанию, где была выставлена на стол лучшая “артиллерия” из нашего винного погреба. Три мичмана повахтенно занимали дорогих гостей, чтобы им не было скучно коротать длинную ночь на борту броненосца. По временам лейтенанты и механики также забегали на минутку в кают-компанию послушать, как идет дружеская беседа, и мимоходом утолить жажду, чокнувшись с гостями. Нет ничего удивительного, что при столь пылком выражении дружественных чувств оба стража испанского “нейтралитета” уже не были в состоянии подниматься на верхнюю палубу. Они скоро приняли участие в хоровом исполнении русских песен, уверяли, что питают горячие симпатии к России, и даже начали излагать свои политические взгляды.

Надо при этом сказать, что ни на одном языке, кроме испанского, они не знали ни одного слова, а среди нашего состава, конечно, никто испанского не знал, но это не препятствовало взаимопониманию. И скоро мы уже знали, что старший толстый жандарм в чине капитана принадлежит к оппозиции своему правительству, а его помощник, длинный и тонкий, похожий на Дон Кихота, вообще своего Альфонса в грош не ставит. По этому поводу хором спели “Марсельезу”»[70].

Ну а тем временем к Виго подошла большая британская эскадра. Англичане решили привести эскадру Рожественского в британский порт или уничтожить ее. Но тут последовала резкая реакция Берлина. Нападение на русскую эскадру стало чревато общеевропейской войной. Замечу, что к осени 1904 г. отношения между Германией и Британий и так были накалены до предела из-за Марокканского кризиса.

В итоге «просвещенным мореплавателям» пришлось уняться. В конце концов русское правительство 23 февраля 1905 г. выплатило гулльским рыбакам компенсацию – 65 тысяч фунтов стерлингов.

Любопытно, что при разборе Гулльского инцидента в Морском суде в Гааге русская делегация хотела вызвать команду шхуны «Эллен», завербованную Гартингом и, по его донесению, якобы видевшую в море японские миноносцы. Однако в ответ на телеграмму Дубасова о вызове в суд указанных свидетелей директор Департамента полиции А.А. Лопухин 26 октября 1904 г. прислал начальнику Главного морского штаба ответ, касавшийся появления свидетелей с «Эллена». Мотивировал – «дело слишком секретное». Понятно, этих «свидетелей» бы в Гааге быстро разоблачили. А может, и вообще экипаж «Эллен» существовал только в фиктивных отчетах господина Гартинга?

Как бы то ни было, «за успешное и экономное выполнение охраны пути следования Второй Тихоокеанской эскадры на Дальний Восток» А.М. Гартинг был награжден 30 ноября 1904 г. орденом Св. Владимира 4-й степени. 13 декабря 1904 г. последовала еще одна «высочайшая награда» – 10 тысяч рублей.

В конце XIX – начале XX века в Российской империи сложилась парадоксальная ситуация – покушениями на жизнь министров занималась полиция! Во всех без исключения покушениях на царских министров наряду с революционерами участвовали агенты охранки. Они либо руководили операциями, либо были непосредственными исполнителями.

Ученые мужи говорят, что история повторяется дважды – первый раз в виде трагедии, второй раз как фарс. Увы, в России чаще бывает наоборот, вспомним «перестройку» Горбачева.

Царствование Николая II тоже началось с фарса.

В мае 1895 г. жандармы рапортовали царю о большом успехе в борьбе с террористами, которые собирались убить Николая во время коронационных торжеств. Во главе организации стоял… Распутин, правда, не Григорий, а Иван[71]. Всего по делу Распутина было арестовано 35 человек. «Произведенными у злоумышленников обысками было обнаружено: лаборатория со всевозможными принадлежностями для изготовления снарядов, народовольческая литература и другие данные, вполне изобличавшие кружок в задуманном злодеянии».

За подготовку террористического акта против императора Иван Распутин, Алексей Павелко-Поволоцкий, Иван Егоров, Василий Бахарев, Таисия и Александра Акимовы и Анастасия Лукьянова приговорены к смертной казни через повешение. Зинаида Гернгросс приговорена заочно к 20 годам каторги. Тем не менее террористов не казнили, а отправили на каторгу, а Зинаиду Гернгросс – в ссылку в Кутаис.

Что же произошло? Царь на радостях помиловал злодеев? Может, министры объяснили Николаю, что после Ходынской катастрофы вешать семерых революционеров, из которых три женщины, – плохое предзнаменование для нового царствования?

Увы, все было иначе. Подлинным организатором покушения был не Распутин, а двадцатилетняя Зинаида Гернгросс. Зинаида происходила из богатой семьи с немецкими корнями. В 1893 г. разу после окончания Смольного института благородных девиц 18-летняя высокая стройная девушка с копной золотистых волос записалась на прием к вице-директору Департамента полиции полковнику Семякину и попросилась в секретные агенты. Именно эта красотка, числившаяся в Департаменте полиции как «агент Михеев», склонила студенческий кружок Распутина, занимавшийся пустой болтовней, к проведению теракта против государя. Именно она доставала компоненты для производства взрывчатых веществ.

Отправленная в ссылку в Кутаис, Гернгросс в конспиративных целях сошлась со студентом-медиком Жученко, вышла за него замуж, родила сына и в историю вошла как Зинаида Жученко.

В апреле 1898 г. Жученко-Гернгросс едет в Германию, а весной 1903 г. вновь возвращается в Россию. Помните «голубого воришку» Сашу Альхена из «12 стульев»? Так вот, Зиночка Жученко тоже любила плакать, как до очередного предательства, так и после. Например, она очень сдружилась с Фрумой Фрумкиной, готовившейся убить градоначальника А.А. Рейнбота. Его должны были застрелить в театре. Провожая подругу на акцию, Жученко лично подшила ей карман для браунинга, обняла, смахнула слезу, сама завела в зал. А выйдя, указала на Фрумкину жандармам. Фрумкину сразу схватили и позже повесили.

Зинаида лишила московского градоначальника Рейнбота нимба мученика, погибшего за веру, царя и отечество. Вместо этого в апреле 1911 г. пришлось гражданину Рейнботу стать ответчиком в уголовном суде по делу о хищениях, превышении власти, «невыполнении обязательных постановлений по санитарной части» и т. д. Связи и дорогие адвокаты сделали свое дело – Рейнбота приговорили к заключению в исправительном арестантском отделении сроком на один год с лишением дворянских прав и привилегий. В зале суда публика выразила возмущение столь мягким приговором. Ну а царь вообще помиловал вора-градоначальника.

12 октября 1909 г. премьер П.А. Столыпин представляет царю «всеподданнейший» доклад, касавшийся секретного агента Зинаиды Федоровны Жученко, работавшей в охранке с 1893 г. В подробном докладе Столыпин информирует царя о перипетиях агентурной деятельности Жученко как в России, так и за границей. В связи с тем, что летом 1909 г. эмигранту Бурцеву удалось разоблачить Жученко, Столыпин просит всемилостивейшего пожалования Зинаиде Жученко из секретных сумм Департамента полиции пожизненной пенсии в размере трех тысяч шестисот рублей в год, применительно к размеру получавшегося ею за последние годы жалованья.

Интересно, что из доклада Столыпина можно понять, что о Жученко уже докладывалось царю (по крайней мере, с февраля 1896 г.). Бесспорно, Жученко работала плодотворно и выдала полиции несколько десятков революционеров. Но все же она была рядовым агентом, и о ней не стоило бы здесь упоминать, если бы не сохранившийся доклад Столыпина. В самом деле, если по рядовому агенту (одному из десятков, если не сотен) подробнейший доклад царю делает сам премьер, то можно ли предположить, что Николай II не получал регулярно аналогичных отчетов о суперагентах-провокаторах ранга Евно Азефа или Романа Малиновского.

После 1905 г. Жученко входила в руководство партии эсеров, она участвовала в лондонской конференции эсеров в 1908 г. Первые подозрения о ее предательстве появились у эсеров в феврале 1909 г.

26 августа 1909 г. Центральный комитет обратился к В.Л. Бурцеву: «Центральный комитет партии социалистов и революционеров собрал ряд данных, уличающих З.Ф. Жученко в провокационной деятельности» и предложил ему допросить Жученко. После нескольких бесед, 12 августа 1909 г. Жученко призналась Бурцеву.

Тем не менее эсеры решили оставить Жученко в покое. Германская полиция пыталась выслать из страны провокаторшу, но вмешались русские дипломаты, и Жученко спокойно жила в Берлине до августа 1914 г., а затем оказалась в тюрьме в качестве русской шпионки. Ну что ж, «бывших работников спецслужб не бывает». После ареста никто о Жученко ничего не слышал.

Бесспорно, главным охотником за министром был Евно Фишелевич Азеф. Он родился 11 июля 1869 г. в местечке Лысково Гродненской губернии в семье портного Фишеля Азефа.

Начальное образование Азеф получил в ростовском реальном училище. По версии Георгия Зильбера однокашники звали Евно «толстая свинья». Затем Азеф перебивался случайными заработками, репетиторствовал, служил репортером в газете «Донская пчела» и т. д.

Еще в училище Азеф связался с революционным молодежным кружком, а после окончания училища стал его активным членом. Кружок имел народовольческое направление и занимался распространением прокламаций. Но вскоре полиция напала на след кружка, начались аресты. В донесении начальника Донского областного жандармского управления в Департамент полиции говорилось: «Азеф принадлежал к кружку Фирдмана, Острогулова, Равеля, и по агентурным сведениям принимал весьма деятельное участие в рабочей пропаганде, причем, имея возможность постоянно разъезжать под видом торговых дел в разные города империи, оказывал немаловажные услуги “Ростовскому кружку”».

Согласно справке, составленной сотрудником Департамента полиции Л. Ратаевым, Азеф выехал за границу, «продав предварительно по поручению какого-то мариупольского купца масла на 800 руб. и присвоив эти деньги себе».

В 1892 г. Азеф объявляется в Германии в Карлсруэ. Он поступает там в политехникум, где учится 6 лет на электрика. В 1899 г. Азеф возвращается в Россию и устраивается на службу во «Всеобщую Компанию Электрического Освещения».

В Карлсруэ Азеф стал членом местного социал-демократического клуба и в то же время общался с русскими студентами народнического толка. С деньгами у Евно Фишеливеча было не густо. И вот 4 апреля 1893 г. он пишет письмо в Петербург по адресу Набережная Фонтанка, 16, в котором, не мудрствуя лукаво, предлагает свои услуги Департаменту полиции: «…здесь месяца два назад образовался кружок лиц-революционеров, задающихся целью объединить в одно целое всех лиц, учащихся за границей… Если сведения, которые я могу Вам дать, найдете полезными, то прошу меня об этом уведомить заказным письмом до востребования под литерами»[72].

Письмо было анонимным, но в Департаменте полиции без труда установили личность стукача. Запросили Ростов-на-Дону. Полковник Страхов доложил: «Подозреваю, что это мой старый знакомый Азеф» и охарактеризовал его как человека неглупого, пронырливого и сильно нуждающегося. После согласования с начальством заведующий Третьим отделением Г.К. Седякин уведомил анонимного корреспондента о зачислении его на службу: «Я думаю, что не ошибусь, называя вас г-н Азеф».

Азефу положили жалованье в 50 рублей в месяц и присвоили псевдоним «Виноградов». Позже в Департаменте полиции его именовали «Капустин», «Раскин», ну а у эсеров он называл себя «Иван Николаевич».

Донесения Азефа устраивали охранку. На одном из них сохранилась пометка: «Сообщения Азефа поражают своей точностью при полном отсутствии рассуждений»[73].

В ноябре 1893 г. по указанию Департамента полиции Азеф приезжает в Москву, где становится активным участником Секретного союза социалистов-революционеров под руководством А. Аргунова.

Евно Фишелевич принимает активное участие в устройстве подпольной типографии. «В своих все более и более откровенных разговорах с революционерами Азеф называл пустяками затеянное ими оборудование тайной типографии и все время повторял, что единственным действенным оружием борьбы является террор. Он был очень обрадован, когда в феврале 1900 года его будущий помощник по Боевой организации (БО) П. Карпович покончил с Н. Боголеповым, министром народного просвещения. Навестив в день выстрела Карповича жену, лежавшую в клинике медицинского факультета Московского университета на Девичьем поле, он радостно воскликнул: “А знаешь, начался террор”. Аргунов, который был у него вечером этого дня, вспоминает его приподнятое настроение: “Он был особенно весел и разговорчив, с большой настойчивостью доказывал необходимость бросить все ради террора”. В этом вопросе он также действовал по указанию С. Зубатова, который как-то откровенно заявил, допрашивая одного революционера: “Мы вызовем вас на террор и раздавим”»[74].

Департамент полиции был доволен агентом, и в 1899 г. ему удвоили жалованье, доведя его до 100 руб. в месяц, а с января 1900 г. платили уже 150 рублей – «террор был в цене».

К декабрю 1901 г. все участники группы Аргунова были арестованы, а Азеф с 1902 г. стал получать самый большой среди сексотов оклад – целых 500 рублей в месяц! Ну а главное, аресты революционеров происходили только после согласия Азефа.

В 1902 г. ряд организаций, близких к народникам, слились в партию социалистов-революционеров (эсеров). Тут следует заметить, что и в 80-х годах XIX века многие народники именовали себя социалистами-революционерами.

Главным идеологом партии стал Виктор Чернов. В программу партии вошли: социализация земли (ее национализация и превращение в общенародное достояние), установление демократической республики и признание государством гражданских прав и свобод. Эсеры впервые во всеуслышание провозгласили террор частью своей официальной доктрины, чтобы спровоцировать правительство на ответные репрессивные меры и тем самым вызвать взрыв народного недовольства, а в идеале и революционное восстание.

С этой целью при Центральном комитете партии была образована Боевая организация – наиболее законспирированная партийная структура, устроенная по образцу Исполнительного комитета «Народной воли». Устав организации был разработан соратником Чернова Михаилом Гоцем. Несмотря на то что террористическая группа была создана по распоряжению партийного ЦК, она обладала значительной автономностью, имела отдельную кассу, собственные явки и конспиративные квартиры. Центральный комитет лишь давал БО задания и устанавливал приблизительные сроки их выполнения.

Возглавил Боевую организацию один из основателей партии, член ЦК, 32-летний Григорий Гершуни. Его ближайшим советчиком был другой член ЦК – Евгений Филиппович (Азеф). В первом составе Боевой организации было 15 человек.

Первыми целями террористов стали министр внутренних дел Российской империи Дмитрий Сергеевич Сипягин и обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев.

Любопытно, что Николай II, рассматривая кандидатуры на пост министра внутренних дел, спросил мнение Победоносцева о Плеве и Сипягине, на что Победоносцев ответил, что Плеве – подлец, а Сипягин – дурак. Царь согласился с ним и даже с одобрением пересказал разговор Витте. А затем назначил «дурака» Сипягина министром внутренних дел.

Убить Сипягина было решено 2 апреля 1902 г. В этот день в Мариинском дворце в Петербурге должно было состояться заседание Кабинета министров, на котором Сипягин должен был обязательно присутствовать. По первоначальному плану совершить покушение должен был Алексей Покотилов, но позже БО заменила его на Степана Балмашёва.

2 апреля Балмашёв, переодетый в форму офицера-фельдъегеря и вооруженный пистолетом, зашел в Мариинский дворец. Узнав, что Сипягина еще нет, он на несколько минут вышел из здания, но, увидев подъезжающего министра, вернулся назад. Когда Сипягин вошел в комнату, Балмашёв подошел к нему и сказал, что у него важное письмо от генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича. Когда министр повернулся к террористу, тот два раза выстрелил в него из браунинга. Пули смертельно ранили Сипягина, через час он скончался в Максимилиановской больнице.

Балмашёва схватили на месте. Через несколько дней он был осужден военным судом и приговорен к смертной казни через повешение. Приговор был приведен в исполнение в Шлиссельбургской крепости 16 мая 1902 г. Полиция вскоре узнала через Азефа о том, кто стоял за покушением.

В день убийства Сипягина в помещении Синода бомбой должен был быть убит обер-прокурор Победоносцев. Исполнитель – 23-летний слушатель Михайловской артиллерийской академии поручик Е.Г. Григорьев – якобы вовремя не получил телеграммы Гершуни с датой операции. Мол, телеграфист перепутал адрес. Думаю, это было сделано полицией специально, дабы отвести подозрения от Азефа, выдавшего план операции.

Тем не менее Гершуни попытался исправить положение. 5 апреля Григорьев должен был из револьвера убить Победоносцева, а его любовница Ю. Юрковская – петербургского генерал-губернатора Н.В. Клейгельса. Однако «сладкая парочка» испугалась и на место покушения не прибыла.

В феврале 1903 г. Григорьев, выданный Азефом, был арестован. Психопат-поручик на следствии нес всякую околесицу, выгораживая себя и выдавая всех, кого знал. Аналогично вела себя и его беременная подруга.

Следует заметить, что параллельно с поручениями БО, о которых через Азефа знала полиция, шли теракты беспартийных одиночек. Так, 14 февраля 1901 г. на прием к министру народного просвещения Н.П. Боголепову явился студент П.В. Карпович. Он выстрелом из револьвера попал министру в шею. Через несколько дней Боголепов скончался.

Любопытно, что Карпович, еще будучи в Берлине, в кругу русских эмигрантов открыто призывал к террору. Начальник зарубежной агентуры Рачковский был уведомлен о его высказываниях и о приготовлениях к поездке в Петербург, но не стал докладывать в Департамент полиции.

Статистик Самарского губернского земства Николай Константинович Лаговский, не принадлежавший ни к одной политической партии или кружку, в инициативном порядке решился убить Победоносцева. Несколько дней он безрезультатно бродил по улицам Петербурга, надеясь встретить обер-прокурора. В конце концов у Лаговского сдали нервы, и в первом часу ночи 9 марта 1901 г. он 4 раза выстрелил из револьвера по освещенному окну кабинета Победоносцев, расположенного на 1-м этаже. Все 4 пули ушли в потолок.

Тем не менее по сему поводу революционер и публицист Владимир Львович Бурцев писал: «Одиночные выстрелы Карповича и Лаговского заставили правительство вздрогнуть».

Террор входил в моду. Иные революционные партии и группировки даже начали приписывать себе удачные покушения. Так, социал-демократы в своей газете «Искра» доказывали, что Балмашёв совершил убийство Сипягина по приказу руководства РСДРП.

После покушения на харьковского губернатора Ивана Оболенского в деятельности Боевой организации наступило затишье. Гершуни уехал из Киева в Москву, где остановился на квартире инженера Зауэра. Вскоре к нему приехал Азеф и предложил организовать покушение на уфимскго губернатора Николая Богдановича.

Богданович получил печальную известность после подавления демонстрации рабочих в Златоусте. Он приказал солдатам открыть огонь по толпе, осадившей дом горного начальника, в результате чего погибли, по официальным данным, 45 человек, в том числе женщины и дети.

Убить губернатора поручили рабочему железнодорожнику члену БО Егору Олимпиевичу Дулебову, хотя Азеф предлагал в качестве исполнителей двоих членов БО, скрывавшихся в Двинске. Гершуни сам приехал в Уфу, чтобы лично участвовать в приготовлениях к убийству. 6 мая 1903 г. Дулебов в уфимском городском саду подошел к прогуливавшемуся там Богдановичу и несколько раз выстрелил в него. Богданович был тяжело ранен и вскоре скончался, а Дулебову удалось скрыться, отстреливаясь от преследовавших его полицейских. Рядом с убитым был найден листок бумаги с написанным на нем приговором Боевой организации.

Гершуни и Дулебов благополучно выбрались из Уфы, и полиция потеряла их. Дулебов уехал за границу, а Гершуни – в Киев.

Ко времени покушения за поимку Гершуни Департамент полиции назначил вознаграждение в 10 тыс. рублей. Азеф донес, что Гершуни поехал в Уфу, но отправившийся за ним из Петербурга полицейский агент Медников опоздал. Тогда Азеф выдал местонахождение Гершуни, и 13 мая 1903 г. тот был арестован в Киеве.

Вскоре были арестованы также и два члена БО из Двинска. Григорий Гершуни писал в своих воспоминаниях, что сразу после его ареста у него возникли подозрения в двойной игре Азефа. По воспоминаниям очевидцев, на суде Гершуни держался достойно, что вызвало уважение даже у обвинителей и судей. Суд приговорил Гершуни к смертной казни через повешение. Гершуни не стал подавать прошение о помиловании, но приговор все же был заменен на пожизненное заключение в Шлиссельбургской крепости. Затем Гершуни перевели в Акатуйскую каторжную тюрьму.

После ареста Гершуни вся власть над Боевой организацией сосредоточилась в руках Азефа, который вскоре после этих событий уехал в Женеву.

Став фактическим руководителем БО, Азеф решил больше не применять для террора револьверы, оставив их лишь в качестве оружия самообороны, а производить покушения с помощью бомб. Вообще-то Гершуни еще до ареста вспоминал поговорку народовольцев: мало веры в револьверы. Жаль, что эсеры мало читали легальную прессу. Там в газете «Русский инвалид» за 1900–1902 гг. регулярно печаталась реклама автоматических пистолетов Маузера. Плати 40 руб. и получай «игрушку» с магазинами в 6, 10 или 20 патронов и прицельной дальностью 200 м и 300 м при стрельбе с кобурой, используемой в качестве приклада.

Так или иначе, в Швейцарии были оборудованы несколько лабораторий, занимавшихся изготовлением динамита. При Азефе БО окончательно отделилась от партии эсеров – ее членам запрещалось пользоваться партийными денежными средствами, документами, явками. Азеф заявлял: «…при большой распространенности провокации в организациях массового характера, общение с ними для боевого дела будет гибельно…»

Изменилась и подготовка к терактам – теперь члены Боевой организации должны были следить за объектами покушения, переодевшись в простых граждан – торговцев, посыльных, извозчиков. Наблюдатели, изготовители бомб и исполнители были разделены. Азеф ввёл в организации строгую дисциплину.

В 1903–1906 гг. в Боевую организацию входили 13 женщин и 51 мужчина. Среди них было 13 потомственных дворян, 3 почетных граждан, 5 поповичей, 10 – из купеческих семей, 27 мещан и 6 из крестьян. Высшее образование имели шестеро, еще 28 были отчислены ранее из университетов. 24 имели среднее образование, 6 – начальное. Таким образом, основная среда, из которой приходили в организацию новые члены, было студенчество высших учебных заведений. Среди членов БО были 19 евреев и 2 поляка. Костяк организации составили молодые люди 20–30 лет.

Заместителем Азефа в Боевой организации стал бежавший в июне 1903 г. из вологодской ссылки в Швейцарию Борис Викторович Савинков.

Покончив с «дураком» Сипягиным, Евно Фишелевич решил заняться «подлецом» Плеве. «Подлец» имел множество любовниц, и для пущего эффекта Азеф мечтал прикончить его именно в момент интимной близости. Для этого Азеф в конце 1902 г. предложил студенту Николаю Крестьянинову принять участие в подготовке покушения.

«“Видите ли, вы парень красивый. Дело в том, что у Плеве есть любовница, графиня Кочубей… У графини есть горничная. Было бы хорошо, если бы вы вступили с ней в связь и при случае открыли бы двери или, по крайней мере, указали день и час его приезда к графине. Живет она на Тверской, 23. Можете взять на себя такую роль? Нечего говорить, сами понимаете, что ответственность за это серьезная: каторга, а может быть, больше”. Я ожидал всего, но только не этого… Какая гнусность! Никогда не слыхивал, чтобы революционеры прибегали к таким подлым способам. Подлец, провокатор, хотелось крикнуть ему на это, ударить по лицу»[75].

Истерик-идеалист Крестьянинов побежал жаловаться знакомым эсерам на «Ивана Николаевича». Естественно, ему никто не поверил. А Азефу пришлось после нескольких неудач отказаться от проведения «неприличного» теракта и приступить к подготовке уличного покушения на Плеве.

Готовясь к покушению, Азеф собрал в группу лучших бойцов из Боевой организации. В нее вошли Борис Савинков, Дора Бриллиант, Алексей Покотилов, Максимилиан Швейцер, Иван Каляев и Егор Созонов. Штаб организации Азеф перенес в Париж, там и вели подготовку к покушению. Весной 1904 г. Азеф и остальные члены организации поодиночке по поддельным документам приехали в Россию.

Азеф не выносил соперничества и уничтожал всех, кто вставал у него на пути. Очередной жертвой стала группа революционеров во главе с Серафимой Критчоглу, которая также готовила покушение на Плеве. Азеф сначала отговоривал Критчоглу от этого, но та отказалась. Тогда Азеф выдал ее полиции. Вместе с Критчоглу арестовали и 60 ее соратников, что привело к полному разгрому этой организации.

Но Азеф не стал предупреждать полицию о готовящемся его людьми покушении на Плеве. Мотивы этого были описаны в книге Лонге и Зильбера «Террористы и охранка» так: «Полицейская его деятельность здесь наиболее чудовищным образом переплелась с его террористической деятельностью; обе они взаимно укрепляли и обеспечивали друг друга; в полицейском и в революционном мирах устанавливалось искреннее и глубокое убеждение, что Азеф служил каждому из них правдой и верой, между тем как он, в сущности, не служил ни тому, ни другому»[76].

Вместо этого Азеф стал пугать своего непосредственного начальника Ратаева планами группы Х. Левита, который де собирался подготовить «террористический акт, направленный против Государя, так как убийствам министров он не придает серьезного значения». Но на тот момент это не соответствовало истине, поскольку эсеры были против цареубийства, но Левит был подходящим объектом, потому что не принадлежал к Боевой организации. Из разговоров с Ратаевым Азеф сумел выяснить, что тому известно о деятельности БО, и когда Ратаев сообщил ему, что «…бежавший из ссылки Е. Созонов… в разговорах со многими людьми высказал твердое намерение убить Плеве», то Азеф ему как ни в чем не бывало ответил, «…что с Егором Созоновым он не знаком, но что в Петербурге ему удалось встречаться с его братом Изотом»[77].

Азеф информировал Ратаева и о деятельности других партий. В его донесениях встречаются фамилии В. Ленина, Г. Плеханова, Л. Троцкого, П. Аксельрода. Он сообщал о последних перипетиях борьбы большевиков с меньшевиками, рассказывал много интересного о деятельности финских революционеров. Ратаев был очень доволен своим сотрудником. В одном из писем к нему он писал: «Больше всего на свете я боюсь вас скомпрометировать и лишиться ваших услуг»[78].

Покушение на Плеве планировалось на 18 марта 1904 г., но операция сорвалась: заметив слежку, один из бомбистов – Абрам Боришанский – покинул свой пост. Следующее покушение было назначено на 25 марта. Но Боришанский и Покотилов прождали напрасно – Плеве поехал другим маршрутом. Новая дата покушения – 1 апреля 1904 г. Но в ночь перед операцией в гостинице «Северная» в своем номере погиб Покотилов – произошла самопроизвольная детонации бомбы. Покотилов должен был стать основным метальщиком бомбы. Личность погибшего была установлена лишь в июле 1904 г., да и то благодаря донесению Азефа. Разочарованные очередной неудачей, Савинков и остальные члены группы уехали в Киев.

В конце апреля 1904 г. Азеф приехал в Петербург. Он приказал всем участникам покушения вернуться в Петербург и продолжить приготовления. Покушение было назначено на 28 июля 1904 г.

По плану Савинкова – непосредственного руководителя операции – бомбистов должно было быть четверо. Первым должен был идти Боришанский, затем Созонов, замыкать цепочку должны были Каляев и Сикорский. Основным метальщиком был Созонов, на случай его промаха должны были бросать свои бомбы запасные метальщики Каляев и Шимель Сикорский в случае, если карета продолжит движение вперед, или Боришанский, если карета повернет назад.

28 июля на мосту через Обводный канал Созонов бросил бомбу в карету Плеве. От полученных ранений министр скончался на месте. На месте преступления были задержаны Сикорский и Созонов. Суд приговорил Сикорского к 20-летней ссылке и каторжным работам, а Созонова – к бессрочной каторге. Каляеву и Боришанскому удалось скрыться.

После убийства Плеве авторитет партии социалистов-революционеров вырос. В партийную кассу стали поступать щедрые пожертвования от сочувствующих, партия пополнялась новыми членами. 15 июля 1904 г. было выпущено воззвание «Ко всем гражданам цивилизованного мира» на французском языке: «Вынужденная решительность наших средств борьбы не должна ни от кого заслонять истину: сильнее, чем кто бы то ни был, мы во всеуслышание порицаем, как это всегда делали наши героические предшественники «Народной воли», террор как тактическую систему в свободных странах. Но в России, где деспотизм исключает всякую открытую политическую борьбу и знает только один произвол, где нет спасения от безответственной власти, самодержавной на всех ступенях бюрократической лестницы, – мы вынуждены противопоставить насилию тирании силу революционного права».

В августе 1904 г. эсеры приняли новый устав. Согласно ему БО полностью контролировалась Комитетом Боевой организации. Естественно, главой комитета стал Азеф, а его заместителями – Савинков и Швейцер.

Лакомым кусочком для террористов стал великий князь Сергей Александрович. Дядя царя с 1891 г. был московским генерал-губернатором. Именно его все считали виновником трагедии на Ходынском поле в ходе коронации Николая II. Общественность требовала его отставки, а царь в ответ назначил его еще и командующим войсками Московского военного округа.

Дело в том, что Сергей Александрович был женат на Елизавете, старшей сестре императрицы Александры Федоровны. Кстати, именно эта супружеская пара сыграла решающую роль в устройстве брака цесаревича и принцессы Алисы Гессенской.

Тем не менее брак Елизаветы и Сергея был неудачным. Многие современники и ряд историков, включая В. Балязина, говорят о «пристрастии Сергея Александровича к особам иного пола».

Министр иностранных дел В.Н. Ламсдорф 26 апреля 1891 г. записал в своем дневнике анекдот: «Москва стояла до сих пор на семи холмах, а теперь на одном бугре». На тогдашнем сленге «бугор» означало «гомосексуалист», созвучное французскому слову «bugr’e».

5–6 декабря 1904 г. в Москве прошли массовые студенческие демонстрации. Незадолго до этого подобные демонстрации в Петербурге были разогнаны. Московский комитет партии эсеров распространил заявление с угрозами в адрес великого князя и петербургского градоначальника Д.Ф. Трепова: «Московский комитет партии социалистов-революционеров считает нужным предупредить, что если назначенная на 5 и 6 декабря политическая демонстрация будет сопровождаться такой же зверской расправой со стороны властей и полиции, как это было еще на днях в Петербурге, то вся ответственность за зверства падет на головы генерал-губернатора Сергея Александровича и полицмейстера Трепова. Комитет не остановится перед тем, чтобы казнить их».

После этого Сергей Александрович переехал из своего дворца на Тверской площади в Нескучный дворец. Но и там великий князь не чувствовал себя в безопасности и 10 января 1905 г. переехал в Кремль в Николаевский дворец.

В начале февраля 1905 г. Савинков привез террористку Дору Бриллиант и динамит в Москву. Террористы планировали убить князя у Большого театра, где в тот день должно было состояться представление в пользу Красного Креста, который находился под покровительством супруги Сергея Александровича. Исполнителями были назначены Каляев и Куликовский. Первый встал у здания городской думы на Воскресенской площади, а второй – в проезде Александровского сада. Теперь обе дороги к Большому театру из Кремля были перекрыты. Савинков стоял недалеко от Каляева и наблюдал, как тот, увидев карету, бросился к ней и уже занес руку с бомбой, но тут же опустил. Позже выяснилось, что Каляев увидел в карете кроме князя еще и его супругу с детьми и не стал бросать бомбу.

Замечу, что после этого случая охрана стала использовать детей в качестве живого щита при всех официальных поездках царя по городам, а в ряде случаев и при передвижениях генерал-губернаторов и министров. Разумеется, речь шла не об их детях, а о гимназистах, курсистах и т. д., которых шпалерами выставляли в первом ряду следования кортежа с высочайшими персонами.

4 февраля 1904 г. в центре Московского Кремля на Арсенальной площади в карету московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича бросили бомбу. Сергей был буквально разорван в клочья. По сему поводу в свете шутили, что великий князь впервые в жизни пораскинул мозгами. Исполнитель Иван Каляев, сын полицейского офицера, был членом Боевой организации эсеров и выполнял приказ ее главы Евно Азефа.

В 1906 г. Азеф организовал два покушения на нового московского губернатора адмирала Ф.В. Дубасова. Однако оба покушения не удались, и не в последнюю очередь из-за информации от той же Зинаиды Жученко. Так уж получилось, что оба знаменитых сексота не знали друг друга и работали вразнобой.

Как видим, из агента-осведомителя охранка превратила Азефа в активного пропагандиста террора и лидера террористической организации. Если говорить прямо, то полиция сама организовала террор. Руководимая Азефом Боевая организация партии социал-революционеров якобы по соображениям конспирации фактически была выведена из-под контроля ЦК партии эсеров и представляла независимую жестко централизованную тайную группу. ЦК партии эсеров, как, впрочем, и сама партия, стал фактически службой тыла Боевой организации. Они доставляли деньги, оружие и фанатично преданных делу революции резервистов. В самой же Боевой организации признавалась власть только одного человека – ее руководителя Евно Фишелевича Азефа. Он, и только он, отдавал приказы об очередных терактах.

Азеф пользовался неограниченным авторитетом в ЦК партии эсеров, все сомневающиеся немедленно объявлялись провокаторами.

Борьбу же с Азефом начали наиболее дальновидные чины полиции, у которых чувство омерзения смешивалось с тревогой за дальнейшую судьбу государства.

В 1906 г. М.Е. Бакай, чиновник для особых поручений при Министерстве внутренних дел, вступил в контакт с В.Л. Бурцевым – историком революционного движения.

Бакай знал о существовании крупного агента Раскина в Боевой организации эсеров. Он подозревал Азефа, но неопровержимых доказательств у него не было.

В 1908 г. подробные сведения об Азефе Бурцеву сообщает А.А. Лопухин, бывший директор Департамента полиции. Еще в мае 1902 г. при вступлении в должность директора департамента Лопухин получил записку заведующего заграничной агентурой Рачковского с просьбой выдать ему 500 рублей для передачи через своего секретного агента Боевой организации эсеров на изготовление бомб. Представим себе, насколько дико было читать подобное отпрыску старинного боярского рода, состоявшего в родстве с царями, выпускнику юридического факультета Московского университета. Но Лопухин стерпел. Другой вопрос, что он робко пытался протестовать, направив в Комитет министров служебную записку, в которой доказывал, что «борьба с крамолой одними полицейскими методами была бессмысленной».

В конце концов и Лопухину пришлось пострадать от Азефа. Террорист Каляев прямо в Кремле кинул бомбу в карету великого князя Сергея Александровича. В таких ситуациях власти всегда ищут «стрелочника». Таким «стрелочником» и оказался либерал Лопухин. Его назначили губернатором Эстляндии, что было значительным понижением по службе. В октябре 1905 г. в Ревеле начались погромы. Лопухин приказал выпустить арестованных политических заключенных и согласился на создание народной милиции из рабочих. Порядок в городе был восстановлен. Но взбешенный Столыпин нажаловался царю, и по высочайшему повелению Лопухин был уволен с государственной службы «без пенсии».

27 июня 1906 г., находясь на отдыхе в Германии, Лопухин пишет открытое письмо Столыпину, где требует отказа Министерства внутренних дел от применения провокаций. Лопухин пока по-прежнему молчит об Азефе, но в качестве одного из примеров провокаторской деятельности охранки говорит о наличии в здании Петербургского губернского жандармского управления тайной типографии со специальным заказанным за рубежом оборудованием. Типография печатает листовки от имени революционеров и анонимные листовки с призывами к еврейским погромам.

Замечу от себя, что подпольные жандармские типографии были не исключением, а скорее нормой в охранке. Жандармский генерал А.В. Герасимов, руководивший охранкой с 1906 по 1908 год, писал в своих воспоминаниях: «В начале 1903 г. мне пришлось побывать в Петербурге… В этот мой приезд в очередной беседе, в которой участвовали Зубатов и Медников, последний мне сказал:

– Вы ничего не делаете там. Ни одной тайной типографии не открыли. Возьмите пример с соседней, Екатеринославской губернии: там ротмистр Кременецкий каждый год 3–4 типографии арестовывает.

Меня это заявление прямо взорвало. Для нас не было секретом, что Кременецкий сам через своих агентов устраивал эти нелегальные типографии, давая для них шрифт, деньги и прочее.

И я ответил:

– Я не арестовываю типографии потому, что у нас в Харькове их нет. А самому их ставить, как делает Кременецкий, и получать награды потом – я не намерен…»

Но Санкт-Петербург – не Екатеринославская губерния. И 8 июня 1906 г. на заседании Первой Государственной думы министру внутренних дел Столыпину все-таки пришлось отвечать на депутатский запрос о печатании «воззваний с призывами к погромам» в тайной типографии в Департаменте полиции. Объяснения министра были путанны и неубедительны. После Столыпина выступил князь С.Д. Урусов, бывший тверской губернатор и бывший товарищ министра внутренних дел: «Когда собирается где-нибудь кучка незрелых юношей, которая провозглашает анархические принципы, вы на эту безумствующую молодежь сыплете громы, ополчаетесь пулеметами. А я думаю, что та анархия, которая бродит в юных умах и гнездится в подполье, в потаенных углах и закоулках, во сто крат менее вредна, чем ваша сановная анархия».

Князь Урусов довольно точно сформулировал состояние власти в России – «сановная анархия». Жаль только, что он не уточнил, благодаря кому возникла сановная анархия. Можно ли представить сановную анархию при Николае I или Александре III?

Столыпин промолчал и ничего не ответил Урусову, если не считать того, что в декабре 1906 г. князя Урусова вместе с большинством депутатов упекли за решетку.

Но вернемся к Азефу. Разоблачения Бурцева и показания Лопухина и Бакая заставили эсеров назначить суд над Азефом. Однако большинство руководства партии верило Азефу, причем в основном те, что хотел верить, и нельзя было не верить, иначе как объяснить, что агент Раскин 16 лет водил их за нос. Азеф заявил коллегам, что едет по революционным делам в Мюнхен и Берлин, а сам из Франции поехал в Санкт-Петербург и 11 ноября 1908 г. явился лично к Лопухину. Лопухин не пустил сексота дальше передней и сухо заявил, что ничем не может ему помочь. От Лопухина Азеф кинулся к генералу Герасимову. Генерал немедленно отправился к Лопухину и пригрозил «внесудебной расправой». Лопухин закончил беседу фразой: «Если меня спросят [об Азефе], я скажу правду. Я не привык лгать».

Немедленно испуганный Лопухин пишет письма председателю Совета министров П.А. Столыпину, товарищу министра внутренних дел А.А. Макарову и директору Департамента полиции М.И. Трусевичу и две их копии передает знакомым, чтобы в случае его неожиданной смерти их переслали в прокуратуру. Лопухин описал появление у него Азефа и Герасимова, их просьбы не открывать эсерам роли Азефа и угрозы в его адрес в случае невыполнения этого требования. Он просил адресатов данной им властью оградить его от подобных свиданий с сотрудниками охранки.

Визит к Лопухину оказался роковым для Азефа. Эсеры узнали о визите, а проверка показала, что ни в Берлине, ни в Мюнхене Евно Фишелевич не был. Азеф был официально объявлен провокатором, но с помощью охранки, вступившей в контакт с кайзеровскими спецслужбами, сумел укрыться в Германии.

Узнав об окончательном разоблачении Азефа, Столыпин кинулся к царю, представил Азефа почти как спасителя отечества и лично жизни самого царя. Как писал Герасимов: «Чрезвычайно возмущенный царь приказал начать судебное преследование предателя» (то есть Лопухина). Лопухин был арестован в свой квартире. 28–30 апреля 1909 г. он был судим Особым присутствием Правительствующего сената. Деяние Лопухина не подходило ни под одну из статей Уголовного уложения. Ему буквально «пришили» статью 102 («Виновный в участии в сообществе, составившемся для учинения тяжелого преступления…»). Адвокат Лопухина присяжный поверенный А.Я. Пассовер резонно возразил, что Лопухин ни в какие сообщества с эсерами не вступал, и единственным последствием его деяний было исключение Азефа из противоправительственного сообщества. Обвинению крыть было нечем. Тем не менее Лопухину дали 5 лет каторжных работ, замененных Сенатом на пожизненную ссылку в Сибирь.

11 февраля 1909 г. с большой речью в защиту Азефа Столыпин выступил в Государственной думе: «Я изучал подробно это дело [Азефа. – А.Ш.], так как меня интересовало, нет ли в нем действительно улик в соучастии, в попустительстве или в небрежении органов правительства. Я этих данных, указаний и улик не нашел…

Мы правительство, мы строим только леса, которые облегчают вам строительство. Противники наши указывают на эти леса как на возведенное нами безобразное здание и яростно бросаются рубить их основание. И леса эти неминуемо рухнут и, может быть, задавят и нас под своими развалинами, но пусть это будет тогда, когда из-под их обломков будет уже видно… в главных чертах здание обновленной… свободной от нищеты, от невежества, от бесправия, преданной как один человек своему Государю России».

Столыпин нагло врал. Никаких реальных планов ни у него, ни у его министров не было. Царь без ведения Столыпина и даже военного министра принимал решения – то разоружать западные крепости, то через полгода вооружать их, опять полгода – часть вооружить, часть разоружить…

В результате реформы Столыпина резко усилили социальную напряженность в деревне. В 1915–1917 гг. кулаки, которые производили более половины товарного хлеба в России, начали прятать хлеб и пускали его на корм скоту и самогон. Парадоксальная ситуация: Германия до 1914 г. была самым крупным экспортером продовольствия в Европе, а Россия – самым главным экспортером. И вот в Германии не было хлебных бунтов, а в России были. Немецкий Михель исправно кормил свою армию, а русский кулак Иван не захотел. В 1916 г. русские министры приняли закон о… продразверстке. Но реально вводить его пришлось большевикам.

Ну а с мая по октябрь 1917 г. в России было сожжено и разграблено больше барских усадеб, чем при Разине и Пугачеве вместе взятых.

В начале 1911 г. В.Л. Бурцев написал открытое письмо Столыпину с требованием предать Азефа суду. Он отправляет письма депутатам Государственной думы с предложением предъявить правительству запрос по делу Азефа. Он пишет родственникам лиц, убитых террористами под руководством Азефа, в их числе и некоторым великим князьям, например известному историку великому князю Николаю Михайловичу, правым журналистам и политическим деятелям.

Из письма Бурцева одному из членов Государственной думы: «Отставка Столыпина – вот девиз всех, кто верит в то, что он лгал 24 февраля 1909 г. в Думе, спасал Азефа от суда и прикрывал всех азефовцев, будучи сам Азефом 96-й пробы.

Неужели никто не хочет так поставить вопрос в Думе?

Готовый к Вашим услугам

В. Бурцев».

Ну а министр внутренних дел Столыпин с санкции премьер-министра Столыпина решил продолжать охоту на министров. Новой жертвой должен был стать бывший министр финансов и премьер-министр Сергей Юльевич Витте. К подготовке покушения были подключены генерал Трепов, начальник Санкт-Петербургского охранного отделения полковник Герасимов и др.

Непосредственно с террористами общался жандармский ротмистр Комиссаров, который ранее работал в Азефом. Комиссаров подыскал и террориста Филимона Казаринова. Тот несколько месяцев служил агентом охранки в «Союзе Михаила Архангела» и участвовал в убийстве большевика Николая Баумана.

За ликвидацию Витте взялся полицейский агент А.Е. Казанцев. Он подговорил убить Витте двух молодых рабочих В.Д. Федорова и А.С. Степанова, не состоявших ранее в революционных организациях. Казанцев представился рабочим в качестве эсера. Разумеется, партия эсеров ничего не знала об этой затее.

Рано утром 29 января 1907 г. Федоров и Степанов взобрались на крышу дома Витте и опустили в дымоходы две бомбы с часовым механизмом. Взрыв был намечен на 9 часов утра. Однако взрыватели не сработали, и вечером прислуга обнаружила бомбы.

Предоставлю слово самому Витте: «Когда я пришел наверх, то увидел во вьюшке печки четырехугольный маленький ящик; к этому ящику была привязана очень длинная бечевка. Я спросил Гурьева, что это значит? На что истопник мне ответил: что, когда он отворил вьюшку, то заметил конец веревки и начал тащить и, вытащив веревку арш. 30, увидел, что там есть ящик. Тогда они за мной послали. Я взял этот ящик и положил на пол. Ящик и веревка были очень мало замараны сажей, хотя несколько и были. Тогда Гурьев хотел, чтобы этот ящик вынесли из дому и его там вскрыли. Так как я несколько раз был предупреждаем, что на меня хотят сделать покушение, то мне пришла мысль в голову, не есть ли это адская машина. Поэтому я сказал Гурьеву и людям, чтобы они не смели трогать ящик, а сам по телефону дал знать охранному отделению. В то время охранным отделением города Петербурга заведовал полковник Герасимов, ныне генерал, состоящий при министре внутренних дел.

Немедленно приехали из охранного отделения, сначала ротмистр Комиссаров, ныне он заведует жандармским управлением Пермской губернии, а в то время он заведовал самым секретным отделением в охранном отделении, за ним приехал Герасимов, потом судебный следователь, товарищ прокурора, затем директор Департамента полиции и наехала целая масса полицейских и судебных властей.

Ящик этот ротмистр Комиссаров вынес сам в сад и раскупорил его. Когда он раскупорил, то оказалось, что в этом ящике находится адская машина, действующая посредством часового механизма. Часы поставлены ровно на 9 часов, между тем было уже около 11 часов вечера. Тогда, когда он вскрыл ящик и разъединил вспышку, а вспышка должна была произойти посредством серной кислоты, то принес ее в дом и положил на стол около моего кабинета в моей библиотеке. Все начали осматривать эту машину, затем составлять всевозможные протоколы»[79].

Какая прелесть! Ну прямо как теперь – организаторы покушения ведут следствие по покушению.

Витте на время выехал за границу. Но агент Казанцев решил не терять время зря. Он предложил 22-летнему Федорову, не отличавшемуся особенными умственными способностями, убить человека, якобы укравшего из кассы партии эсеров 80 тысяч рублей и за это приговоренного партией к смерти. 14 марта 1907 г. Казанцев показал Федорову этого человека на улице. Федоров догнал его и 4 раза выстрелил в голову из револьвера.

Убитым оказался редактор «Русских ведомостей», депутат Первой Государственной думы, Г.Б. Иоллос, заслуживший ненависть властей и черносотенцев.

По возвращении Витте из Франции в Петербург Казанцев начал готовить Федорова к новому покушению на Витте. Планировалось метнуть бомбу в автомобиль Витте по дороге в Государственный совет. Время покушения – конец мая – было выбрано не случайно. Правительство нуждалось в поводе для роспуска Второй Государственной думы. Расчет был прост – от Думы предполагалось потребовать резкого осуждения теракта в частности и действий революционеров вообще. Отказ был неизбежен, за чем следовала бы реакция – роспуск Думы. Но на сей раз у Федорова и его приятеля Петрова хватило ума посоветоваться с левыми депутатами Думы. Те пришли в ужас, сообщили рабочим, что Казанцев провокатор, а о готовящемся покушении было сообщено в полицию и самому Витте.

27 мая 1907 г. Казанцев отправился за город начинять бомбы взрывчаткой. Пока Казанцев снаряжал первую бомбу, к нему сзади подошел Федоров и нанес несколько ударов кинжалом.

После убийства провокатора Степанов скрылся в России, а Федоров отправился в Париж, где выступил с разоблачениями перед прессой.

Граф Витте имел тесные связи с правительственными и финансовыми кругами Франции, и он неофициально прозондировал вопрос о выдаче Федорова русским властям. Предоставлю слово самому Витте: «… мне было сказано, что Федоров обвинялся в политическом убийстве, а по существующим условиям международного права виновные в политических убийствах не выдаются; но при этом прибавили: конечно, мы бы Федорова выдали ввиду того уважения, которое во Франции мы к вам питаем, тем более что Федоров в конце концов является все-таки простым убийцей, но мы этого не сделаем, потому что, с одной стороны, русское правительство официально требовало выдачи Федорова, а с другой стороны, словесно передало, что нам было бы приятно, если бы наше требование не исполнили».

Витте неоднократно обращался к Столыпину как к премьеру и как к министру внутренних дел с требованием выяснить, кто стоял за спиной Казанцева. Наконец при личной встрече Витте прижал Столыпина к стене. Послушаем опять Витте: «Он раздраженным тоном сказал мне: “Из вашего письма, граф, я должен сделать одно заключение: или вы меня считаете идиотом, или же вы находите, что я тоже участвовал в покушении на вашу жизнь? Скажите, какое из моих заключений более правильно, то есть идиот ли я или же я участвовал тоже в покушении на вашу жизнь? ” На это я Столыпину ответил: “Вы меня избавьте от ответа на такой щекотливый с вашей стороны вопрос”».

Понятно, что Витте не считал премьера идиотом. Дело Казанцева, естественно, ушло в песок. Витте грозил опубликовать свою переписку со Столыпиным – «тогда общество увидит, до какого позора дошли судебные власти и правительство в управлении Столыпина».

После провала покушения на Витте Столыпин и охранка не оставили в покое экс-министра.

В августе 1914 г., когда Витте находился за границей, заведующий заграничной агентурой получил телеграмму из Петербурга от директора Департамента полиции. В ней говорилось: «Примите все меры к установлению наружного наблюдения за графом Витте, поручив это исключительно надежным агентам. Постарайтесь также внутреннею агентурою выяснить его отношения к текущим военным событиям, равно знакомства. О результатах, а также передвижениях ежедневно подробно доносите».

В конце августа 1914 г. Витте вернулся в Петербург, где за ним также устанавливается наблюдение. Начальник петербургской охранки Попов сообщает в Департамент полиции: «Вследствие словесного приказания вашего превосходительства, при сем имею честь представить выписку из дневника наблюдения за известным Вам лицом, наблюдаемым под кличкой “Хозяин”».

С 27 августа 1914 г. по 29 февраля 1915 г. в Департамент полиции поступали сведения о том, кто посетил Витте и кого он посетил, сколько минут длилась встреча. Иногда филеры упускали его из виду и вновь устанавливали наблюдение. Перлюстрировались его письма. В конце месяца подводились итоги и составлялась справка встреч Витте. Наблюдение продолжалось до последнего дня жизни экс-министра.

С 23 февраля 1915 г. филеры стали доносить, что Витте не выходит из дома: «За весь день как выезда “Хозяина” из дома, так и приезда к нему посторонних лиц не было». Последняя запись филеров: «28 февраля “Хозяин” проживал в д. 5 по Каменноостровскому проспекту. В ночь на 28 февраля в 3 часа утра “Хозяин” скончался».

Я привел лишь наиболее известные случаи провокации, и у читателя может сложиться представление, что безобразия творили только Азеф и Жученко. На самом деле машиной провокаций была охвачена вся империи.

Повсеместно полицейские чины с помощью провокаторов начали сводить свои счеты. Так, в 1909 г. жандармский полковник фон Котен задумал свалить главного тюремного инспектора Юферова, устроив групповой побег из женской тюрьмы, где содержались особо опасные террористки, «а самому отличиться поимкой их, как только они выйдут на улицу. Для сего охранное отделение инструктировало свою сотрудницу Тарасову, которую всучило начальнику женской тюрьмы на должность надзирательницы. Начальник тюрьмы, не желая отказывать Котену, принял ее на службу и назначил, как сотрудницу охранного отделения, в самый серьезный коридор, где помещались бессрочно-каторжные политические.

Тарасова постепенно приносила в камеру принадлежности мужских костюмов, затем сделала восковой слепок от ключа двери, соединявшей этот коридор с конторой, попросив для сего ключ у надзирателя, дежурившего в конторе. Слепок этот Тарасовой был передан охранному отделению, которое, сделав по слепку ключ, передало его Тарасовой. В ночь на 1 июля Тарасова угостила дежурного надзирателя, находившегося в конторе, подсыпав ему сонного порошка»[80].

Однако революционеры перевербовали мадам Тарасову, сделав ее тройным агентом. В результате она бежала вместе с двенадцатью заключенными. Юферову пришлось уйти, хотя расследование было замято на начальном этапе по приказу министра внутренних дел.

Главный покровитель провокаторов и террористов министр внутренних дел и премьер Столыпин сам пал от рук агента полиции. Как говорится, за что боролся, на то и напоролся – 1 сентября 1911 г. Столыпин был убит в Киевской опере в присутствии самого царя. Вот как царь описал происшествие в письме к матери (императрице Марии Федоровне): «…вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина. Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу.

Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой… Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей; по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела его в отдельное помещение для первого допроса».

Как видим, письмо неплохо показывает нам личность царя. Представим себе картину: по фойе театра важно идет мужчина на пятом десятке – государь всея Руси. Вдруг он кидается («вбежал») в ложу, расталкивая свиту и охрану, озабоченный важнейшей проблемой – увидеть, на кого же упал бинокль. Сцена прямо как в ранних комедиях Чаплина. Обратим внимание и на то, что император сожалеет, что террориста не прикончили на месте. Не стоит даже говорить, что глава якобы цивилизованного государства не должен приветствовать самосуд. Тут ведь из одного чувства самосохранения Николай II должен был бы желать подробнейшего допроса террориста. Вспомним, что даже такие закоренелые террористы, как Гольденберг и Рысаков, «раскололись» и сдали десятки своих товарищей. Но не будем корить Николая за отсутствие логики. У него были достаточные основания желать, чтобы террорист не дожил до допроса.

Во-первых, Столыпин был накануне отставки. Царь даже не пригласил его сопровождать себя в Крым, как это делалось ранее.

Во-вторых, не одна революционная организация ни тогда, ни даже после 1917 г. не взяла на себя ответственность за покушение на премьера.

Главное же было в-третьих: убийца Столыпина Мордко Богров с 1907 г. служил в киевском охранном отделении. Причем Мордко (агентурный псевдоним Капустянский) не только занимался стукачеством в России, но и выполнял «щекотливые» операции за границей, часто даже не связанные с революционным движением. Билеты в театр были именные и раздавались особо благонадежным персонам, но Богрову билет вручил лично жандармский подполковник Кулябко. Суд над Богровым был закрытым. Он продолжался 6 часов, а затем Богров был повешен. Всего на следствие, суд и казнь ушло 11 дней. Фактически это была расправа над слишком много знавшим агентом. Против высших чинов охранки генерал-лейтенанта Курлова, полковника Спиридонова, подполковника Кулябко было начато служебное расследование, но по высочайшему повелению и оно было прекращено. Концы окончательно ушли в воду. А 9 сентября 1911 г. в день похорон Столыпина царь традиционно (вспомним бал у французского посла после Ходынки) плясал на балу в дворянском собрании в Симферополе.

Вторая Государственная дума была созвана 20 февраля 1907 г. согласно избирательному закону от 11 декабря 1905 г. Из ее 518 депутатов 104 были «трудовиками», 65 – социал-демократами (большевиками и меньшевиками), 37 эсеров, 16 народных социалистов, 98 кадетов, 22 монархиста, 32 октябриста, 50 беспартийных, а далее – представители национальных окраин.

Такое соотношение сил в Думе не устраивало ни царя, ни премьер-министра Петра Столыпина, который одновременно был и министром внутренних дел. И вот министр внутренних дел, он же премьер подготовил новый избирательный закон, согласно которому в Думу должны были пройти только лояльные подданные империи.

Столыпин потребовал у начальника Санкт-петербургского охранного отделения генерал-майора Александра Герасимова найти повод для разгона Думы. Тот предложил устроить провокацию и связать фракцию социал-демократов Думы с их военной организацией.

Далее я процитирую воспоминания самого Герасимова: «У социал-демократов, как и у социалистов-революционеров, существовали специальные военные организации, издававшие нелегальные газеты и прокламации для солдат и устраивавшие нелегальные собрания. Деятельность военной социал-демократической организации находилась под моим постоянным наблюдением. В числе моих секретных агентов была, между прочим, Екатерина Шорникова, известная под кличкой “Казанская”»[81].

Несколько слов о самой Шорниковой. Родилась Екатерина Николаевна в Казани. Там после окончания гимназии и вступила в социал-демократическую партию. Из показаний Шорниковой: «В 1905–1906 годах, имея 22 года от роду, я работала в социал-демократической фракции в Казани. По приезде в С.-Петербург на юридические курсы была арестована по требованию Казанского губернского жандармского управления, ввиду обнаружения письма, найденного в социал-революционной газете. Допрашивали меня товарищ прокурора, генерал Иванов и подполковник Кормилов. Эти лица меня уговаривали оказывать услуги политическому розыску. Затем меня отвезли в охранное отделение, где мне подполковник Кулаков предложил быть секретной сотрудницей. Я согласилась, стала работать в социал-демократической партии».

В начале 1907 г. Кормилов тяжело заболел, и Шорникова перешла в ведение подполковника Еленского. По протекции «партийного работника Анатолия» Шорникова была введена в руководство социал-демократической партии в Петербурге. Замечу, что у жандармов Шорникова имела псевдоним «Казанская», а у социал-демократов – «Ирина».

Казанская оказалась очень умным и деятельным агентом. А вот ее руководство действовало, мягко говоря, «халатно». Шорникова возмущалась: «Само охранное отделение было преступно небрежно в отношении сотрудников, проваливая их. На Фурштадтской улице, в д. 4, кв. 5, принимали всех сотрудников в один час, рассортировывая по комнатам… Конспиративная квартира на Садовой тоже была невозможна: в щели я видела другую сотрудницу. Платили мне по 50 руб. со всеми расходами, т. е. по разъездам и т. п. Подполковник Еленский не умел руководить мною, так как не давал никаких указаний. Единственное его указание было, что я не должна видеться с солдатами, но везде бывать и все видеть. Была горячая работа. Когда я хотела уехать в Москву к полковнику Коттену, то он запретил мне это, ввиду существовавших трений между московским и петербургским охранными отделениями».

Но вот за дело взялся Герасимов, который лично встретился с Шорниковой. Она предложила генералу интересный ход – связать депутатов от СДРП с военной организацией каким-либо призывом к вооруженному восстанию.

На массовой сходке солдат в поселке Лесном присутствовали два депутата из фракции СРДР, где был выработан солдатский наказ депутатам Государственной думы.

Само по себе составление наказа в 1907 г. было вполне законной акцией. Вопрос в том, что содержалось в этом наказе. Казанская немедленно сообщила своему куратору подполковнику Еленскому о составлении наказа.

Вновь даю слово Шорниковой: «Подполковнику Еленскому я сообщила день и час, когда должны были явиться солдаты во фракцию [за отредактированным текстом наказа. – А.Ш.]. На это подполковник Еленский мне заявил, что начальник охранного отделения (генерал Герасимов) ездил к министру Столыпину, который выразил желание иметь наказ, который был еще написан от руки. Так как солдаты плохо читали по писанному, то мне, как секретарю, было предложено членами организации перепечатать его на пишущей машине. Заботясь об охранном отделении, я, вместо одного экземпляра, напечатала 2 экземпляра, причем первый экземпляр, с печатью комитета, я отдала в организацию, а второй подполковнику Еленскому. Наказ же от руки я, с членом организации Елабеевым, уничтожила».

Итак, наказ, написанный социал-демократами, уничтожили, а остались два экземпляра, напечатанные на машинке. Что было изменено по сравнению с рукописным текстом, неясно. И вообще, были ли оба экземпляра идентичны или это разные тексты?

Далее события развивались как в хорошем детективе.

5 мая 1907 г. депутация солдат явилась в помещение фракции СДРП на Невском. Через 5 минут в помещение ворвалась полиция. Вторжение полиции было незаконным. Обыскивать депутатов Госдумы и арестовывать их было нельзя. Главное же было в другом – за 5 минут не только не успели обсудить наказ, но даже и прочитать его. В суматохе 1-й экземпляр пропал. Так происходил налет полиции по версии Шорниковой.

А вот Герасимов в своих мемуарах утверждает обратное: «5 мая в 7 ч. 30 мин. вечера в помещение фракции, находившейся тогда на Невском проспекте, 92, явилась делегация солдат. Филеры немедленно дали знать в Охранное отделение. Меня в это время там не было. Не знаю почему, Еленский несколько задержался, и потому, когда отряд явился в помещение фракции для ареста, но делегации солдат он там уже не застал… Отсутствие солдат несколько смутило чиновника Охранного отделения, явившегося для производства обыска. Несмотря на бывшие у него прямые и точные инструкции, он замешкался с приступом к пересмотру имевшихся во фракции документов, дав тем самым возможность членам Государственной думы, ссылавшимся на свою депутатскую неприкосновенность, уничтожить целую массу компрометирующих бумаг, в том числе и только что полученный ими наказ. Только часа через два, после того как явились представители судебной власти, было приступлено к обыску. Несмотря на все эти обстоятельства, найденные документы оказались достаточными для того, чтобы установить полную связь социал-демократической фракции с нелегальными партийными организациями вообще и специально с военными организациями. Делегация солдат, успевшая скрыться из помещения фракции, была арестована в казармах, ее личный состав через Шорникову был нам в точности известен. На первом же допросе один из арестованных солдат (матрос морского экипажа Архипов) вполне откровенно сознался и рассказал все, как было. Так как наказа при обыске не было обнаружено, то по просьбе прокуратуры я сообщил ей ту копию наказа, которая у меня имелась. Арестованные солдаты подтвердили тождество этой копии, и она была присоединена к делу и фигурировала на судебном процессе»[82].

Понятно, что малограмотных солдат легко было обмануть или запугать, чтобы они признали подлинным любой текст наказа.

И вот на думскую кафедру всходит Петр Андреевич Столыпин: «Господа члены Государственной думы! Я считаю своей обязанностью, как начальник полиции в государстве, выступить с несколькими словами в защиту действий лиц, мне подчиненных. Насколько мне известно, полиция получила сведения, что на Невском собираются центральные революционные комитеты, которые имеют сношения с военной организацией. В данном случае полиция не могла поступить иначе, как войти в эту квартиру и в силу власти, предоставленной ей, произвести обыск. Не забудьте, что Петербург находится на положении чрезвычайной охраны и что в этом городе происходили события чрезвычайные. Таким образом, полиция должна была, имела право и правильно сделала, что в эту квартиру вошла. В квартире оказались действительно члены Государственной думы, но кроме них были и посторонние лица; в числе тридцати одного эти лица были задержаны, и при них найдены документы, некоторые из которых оказались компрометирующими. Всем членам Думы было предложено, не пожелают ли они тоже обнаружить то, что при них находится. Из них несколько лиц подчинились, а другие лица отказались. Никакого насилия над ними не происходило, и до окончания обыска все они оставались в квартире, в которую вошла полиция.

На следующий день были произведены дополнительные действия не только полицейской, но и следственной властью, и обнаружено отношение квартиры депутата Озола к военно-революционной организации, поставившей своей целью вызвать восстание в войсках. В этом случае, господа, я должен сказать и заявляю открыто, что полиция будет так же действовать, как она действовала!»

Забыл Петр Андреевич, как он с Герасимовым обсуждал план действий Шорниковой? Или, наоборот, получал удовольствие, надувая депутатов? Но «Остапа несло»: «Вам, господа, нужны потрясения, а нам нужна великая Россия!»

Сии слова вошли в историю. Столыпин вознесся на памятник, а о бедной Шорниковой, которая дала ему повод произнести историческую речь, все забыли.

Столыпин использовал спецоперацию Шорниковой, чтобы 1 июня 1907 г., представив этот эпизод как развернутый заговор против государственного строя, потребовать от Думы отстранения от участия в заседаниях 55 депутатов социал-демократической фракции и снятия депутатской неприкосновенности с 16 из них. Дума сначала учредила особую комиссию, заключение которой должно было быть оглашено 4 июля. Однако Николай II не стал дожидаться этого заключения и 3 июня распустил Думу, опубликовал измененный избирательный закон и назначил выборы в новую Думу на 1 ноября 1907 г. Вторая Дума просуществовала 103 дня.

Избирательный закон был изменен таким образом, что круг избирателей значительно сузился, а избиратели с высоким имущественным цензом (землевладельцы и горожане высшего ценза, то есть преимущественно домовладельцы) получили фактический контроль над выборами на большинство парламентских мест.

37 депутатов Думы были арестованы в ночь на 3 июня, непосредственно в тот момент, когда вступил в силу императорский указ о роспуске Думы, и они лишились парламентской неприкосновенности. Главнейшим заговорщикам, по версии жандармов, Л.Ф. Герусу и И.П. Озолу удалось бежать за границу, и они поселились в США.

Суд над депутатами начался 22 ноября 1907 г. Так как судебный процесс был закрытым, обвиняемые отказались защищаться и вместе со своими адвокатами покинули зал суда. Суд закончился 1 декабря 1907 г. Из 37 депутатов 17 было приговорено к каторжным работам на срок 4–5 лет, 10 сослано на поселение, 10 оправдано.

Первая информация о спецоперации Шорниковой всплыла в 1911 г. Разразился скандал. Бывший агент охранного отделения Болеслав Бродский, бежавший за границу, решил вернуться в Россию. Он нуждался в средствах и начал вымогать деньги у Департамента полиции, угрожая раскрыть известные ему подробности. Бродский параллельно с Шорниковой работал в Военной организации РСДРП, но оба провокатора не знали друг друга.

Поскольку полиция не пожелала раскошеливаться, в июле 1911 г. Бродский дал подробное интервью эсеровской газете «Будущее», издававшейся в Париже. 18 августа 1911 г. подал прошение на Высочайшее имя, в котором просил о предании себя суду за участие в полицейской провокации, каковой он считал события, явившиеся предлогом для роспуска Думы. Бродский также утверждал, что текст наказа был выработан непосредственно в охранном отделении под руководством Герасимова.

17 октября 1911 г. депутат Третьей Думы кадет Н.В. Тесленко, бывший докладчиком комиссии Кизеветтера 1–3 июня 1907 г., во время думского заседания заявил о том, что комиссия 3 июня пришла к убеждению в том, что «…дело идет не о заговоре, учиненном социал-демократами против государства, а о заговоре, учиненном Петербургским охранным отделением против Второй Государственной думы», и только роспуск Думы помешал ей обнародовать свои заключения 4 июня.

Социал-демократическая фракция Третьей Думы 15 ноября 1911 г. внесла проект запроса Думы правительству с просьбой дать комментарий данным утверждениям. В запросе, составленном в самых резких выражениях, объявлялось, что и сама Военная организация РСДРП была создана агентами полиции, и солдатский наказ был составлен полицией с единственной целью несправедливо обвинить и предать суду социал-демократических депутатов Думы. Так как председательствующий потребовал обсуждения за закрытыми дверями, то социал-демократы, заинтересованные в максимально возможной огласке данной темы, отказались от запроса. Социал-демократы в те дни ещё трижды вносили свой запрос в Третью Думу, но октябристско-националистическое большинство Думы так и не дало им возможности обсудить данную тему публично.

Но мы забыли главную героиню переворота мадам Казанскую, товарища «Ирину». Увы, с организатором разгона Думы и «Третьеиюньского переворота» жандармы обошлись более чем по-свински. По словам Шорниковой: «Мне комитетом [РСДРП. – А.Ш.] предложено было выехать за границу, для чего комитет выдал мне нелегальный паспорт. Я заявила об этом подполковнику Еленскому и просила денег, но он мне их не дал, а когда я просила видеть генерала Герасимова, то он сказал, что ему некогда видеться со мной. После этого подполковник Еленский дал мне 35 руб. и сказал, чтобы я уезжала куда угодно. Не имея денег ни от организации, ни от охранного отделения, я должна была выехать на родину, живя открыто и подвергаясь страху с двух сторон – со стороны полиции и со стороны революционеров. Судебный следователь прислал в Казань требование арестовать меня. Еленский предупредил, чтобы я бежала. Я пошла к полковнику Калинину – начальнику Казанского губернского жандармского управления, который мне сказал, что сообщит обо мне Департаменту полиции. Когда я вторично зашла к полковнику Калинину, то тот заявил, что департамент сказал, чтобы меня охраняли…

Дабы скрыться, я решила выйти замуж за машиниста депо Уфа. Он не состоял в партии. Прошел год. При запросе в 3-й Государственной Думе Бурцев напечатал, а мужу кто-то написал письмо обо мне. Муж поднял вопрос о разводе. Временно я поступила в Уфу к присяжному поверенному. Пошли опять толки обо мне. Тогда начальник жандармского железнодорожного отделения, ротмистр Бородин, узнав о моем месте пребывания, решил меня арестовать, заявил полиции, та дворнику, а дворник предупредил об аресте меня. Ввиду этого я обратилась за помощью к начальнику губернского жандармского управления и уехала в Самару. В Самаре меня узнали рабочие. Один из них, слесарь, сообщил, что зарежет меня. Я решила уехать. Полковник Познанский мне сказал, что в Саратове находится полковник Комиссаров, знающий меня по С.-Петербургу. Прибыв в Саратов, я просила полковника Комиссарова сообщить обо мне в департамент, причем указала, и теперь подтверждаю, что для меня единственный выход – уехать в Южную Америку, – или социал-демократы меня уничтожат. Из департамента долго не было никакого ответа. Начались разоблачения Озоля. Я взволновалась и заявила, что поеду в С.-Петербург, к товарищу министра. До 13 числа товарища министра не было в С.-Петербурге, а потому я пошла в департамент, где меня принял заведующий особым отделом полковник Еремин со своим помощником. Я объяснила свое положение, что у меня нет средств, и просила доложить обо мне директору, указав, что в С.-Петербурге меня могут узнать социал-демократы и потому долго жить мне здесь нельзя. Полковник Еремин сказал, что директора нет в департаменте, обещал обо мне доложить и дал 25 рублей. После я несколько раз просила свидания с директором через помощника полковника Еремина, так как последнего не было. Он просил меня обождать, так как еще не мог получить распоряжений директора. 20 июня я пришла в Департамент полиции и заявила помощнику заведующего особым отделом, что у меня вышли деньги. Он принес мне 50 рублей и сказал, что он не мог еще видеть директора, так как последний очень занят. Я сказала, что я не могу спокойно жить в Петербурге. Меня не понимало охранное отделение. С моей стороны нет никакой просьбы. Я должна уехать в Южную Америку. Я больной человек, почему мне нужно хотя бы 2 тысячи рублей. Раз Департамент полиции выдает мне деньги на прожитие, то он считает себя обязанным заботиться обо мне. Правительство должно дать мне возможность уехать. Я не сама пошла в революционную работу. Мне обещали за сотрудничество полную ненаказуемость. К сожалению, у нас жандармские офицеры ничего не понимают в розыске. Зная о таких результатах, я никогда бы не пошла в сотрудницы. Убеждения вырабатываются не в 22 года. Теперь бы я не пошла»[83].

Самое любопытное, что страдания Шорниковой связаны не с политикой или разборками среди руководства полиции, а исключительно с «бабками».

Платить, конечно, надо, но никто не хотел. И вот товарищ министра внутренних дел генерал Джунковский обращается за данными к самому премьеру В.Н. Коковцову. Кстати, Владимир Николаевич в своих мемуарах писал: «Оказалось, что Шорникова играла в процессе социал-демократической фракции выдающуюся роль: она была секретарем военной секции этой фракции; она сама или при ее содействии кто-то другой составил так называемый наказ этой секции, послуживший одним из существенных пунктов обвинения; она доставила его в руки жандармской полиции, оказавши тем самым существенную помощь к постановке обвинения»[84].

Премьер не знал, к какой статье отнести расходы, ждал приезда министра Юстиции Щегловитова.

В конце концов в сентябре 1913 г. Шорникова, получив 1800 рублей, уехала за границу. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Ну что ж, отдадим должное Кате Шорниковой, которая в 24 года помогла Столыпину произвести государственный переворот без стрельбы по Думе из 125-мм танковых пушек.

В 30–80-х годах XIX века деятельность агентов охранки в рядах РСДРП, и особенно большевистской фракции, а позже партии, тщательно скрывалась от советских граждан. Фактически же и меньшевистские, и большевистские организации со своего возникновения и до февраля 1917 г. находились под бдительным надзором Департамента полиции.

По сравнению с террористическими организациями российские социал-демократы были куда более легкой добычей охранки, поскольку своей главной формой борьбы считали пропаганду среди рабочих и крестьян, хотя и в ряде случаев прибегали к насильственным мерам – терактам, вооруженной самообороне от нападений полиции, актам экспроприации и т. д.

Наибольшую известность среди агентов полиции в рядах большевиков получил Роман Вацлавович Малиновский. Он родился 18 марта 1876 г. в польской семье в Густынском уезде Варшавской губернии. В 1899 г. был осужден за кражу. Тем не менее это не помешало ему служить ефрейтором в лейб-гвардии Измайловском полку. В 1906 г. Малиновский вступил в РСДРП во фракцию меньшевиков, работал в петербургском Союзе металлистов. В 1910 г. был арестован и завербован Московским охранным отделением. Ему дали кличку «Портной» и жалованье 150 рублей в месяц.

В 1912 г. Роман Вацлавович перешел от меньшевиков к большевикам и быстро начала делать у них карьеру.

В январе 1912 г. Малиновский участвует в работе Парижской партийной конференции. И вот Малиновский избирается в Государственную думу депутатом от фракции большевиков. Как же это могло случиться? Предоставлю слово наиболее осведомленному свидетелю генерал-майору В.Ф. Джунковскому: «Из числа выборщиков съезда уполномоченных рабочих – Малиновский Роман Вацлавов рабочий-слесарь, поляк по происхождению, шляхтич[85], римско-католического вероисповедания, типичный социал-демократ; держался нагло и вызывающе, публично выставляя свою принадлежность к социал-демократической партии, и хвастался теми карами, которые он понес в свое время за свои убеждения. Когда ему было предложено баллотироваться в члены Думы, то он громко, на всю залу заявил: “По желанию социал-демократической партии я согласен баллотироваться”, что вызвало естественное возмущение среди выборщиков. На рабочих имел сильное влияние и властно поддерживал партийную дисциплину…

В то время как происходили выборы, я и не подозревал, что Малиновский, избранный в члены Думы от рабочих, являлся одновременно и секретным сотрудником Департамента полиции, который и был поэтому крайне заинтересован, чтоб Малиновский прошел в Думу. Московское охранное отделение в лице его начальника полковника Мартынова получило от директора Департамента полиции С.П. Белецкого секретное предписание принять все меры к тому, чтоб Малиновский прошел в Думу, а так как, согласно положению о выборах в Думу, выборщиками не могли быть лица, опороченные по суду, а Малиновский неоднократно судился за кражу, то охранное отделение прежде всего озаботилось уничтожить все следы его судимости, выдав ему новый паспорт без всяких компрометировавших его отметок. Одновременно с сим Охранное отделение инструктировало Малиновского, указав, как ему надлежит держать себя на выборах.

Меня полковник Мартынов не только не посвятил в эту тайну Департамента полиции, но по приказанию последнего тщательно скрыл ее от меня. Белецкий – директор Департамента полиции отлично знал, что я не допустил бы провоцировать Государственную думу. Когда я в скором времени после этого был назначен товарищем министра и Департамент полиции перешел в мое заведование, то и тогда Белецкий не посвятил меня в дело Малиновского, и я, посещая Думу, и не подозревал, что во главе Социал-демократической фракции находится секретный сотрудник подведомственного мне департамента. Я возмущался всегда его резкими выступлениями, и мне всегда крайне неприятно было сознавать, что этот рабочий с такими крайними, непримиримыми взглядами, имевший колоссальное влияние на фракцию, является ставленником Московской губернии.

Он числился секретным личным сотрудником директора Департамента полиции Белецкого, под именем “Икс”. Белецкий на докладах у меня очень часто упоминал, что такие-то сведения у него имеются от “Икса”, но мне и в голову не приходило, что этот “Икс” был не кто иной как Малиновский, спрашивать же Белецкого, кто этот “Икс”, я считал для себя излишним и вообще никогда не интересовался вопросами, какие у кого имелись секретные сотрудники, не снисходя до этого. Так шло все время, пока директором Департамента полиции был Белецкий; когда же мне удалось с ним расстаться и заменить его безукоризненным и кристальной чистоты человеком – В.А. Брюн де Сент-Ипполитом, то тайна департамента открылась мне.

Я, не колеблясь, решил прекратить это провоцирование Думы и, обсудив создавшееся положение с Брюн де Сент-Ипполитом, решил предложить Малиновскому сложить с себя звание члена Думы и выехать за границу. Но это, конечно, требовало большой осторожности, чтобы как-нибудь действительная причина ухода Малиновского из Думы не обнаружилась. Все это дело я поручил начальнику Петербургского охранного отделения полковнику Попову, которого я знал за отличного офицера, строго исполнительного и преданного мне. Полковник Попов устроил это дело со свойственным ему тактом, через три дня после приказания, отданного ему мною. Малиновский, подавши совершенно неожиданно для фракции заявление о своем уходе из Думы, выехал по Варшавской ж. д. за границу, сопровождаемый до границы двумя агентами. Сверх заграничного паспорта он получил по моему распоряжению годовой оклад жалованья – 6000 руб. (он получил из суммы департамента в качестве секретного сотрудника по 500 руб. в месяц).

В Думе его уход произвел большую сенсацию, особенно в социал-демократической фракции, которую он возглавлял и которая действовала исключительно по его указке. Начались толки, не был ли Малиновский провокатором, но эти толки скоро прекратились – слишком большим доверием Малиновский пользовался во фракции.

Председатель Думы Родзянко как-то в разговоре со мной спросил меня насчет Малиновского о причине его таинственного исчезновения. Он подозревал, что Малиновский был провокатором, так как всегда удивлялся моей осведомленности о настроении в социал-демократической фракции Думы. Я всегда предупреждал Родзянко о всех ожидаемых выступлениях в Думе социал-демократической фракции, чтобы эти выпады, могшие повлечь к конфликту правительства с Думой, могли быть вовремя обезврежены. Я сначала отрицал, но когда он попросил сказать меня правду не как Председателю Думы, а просто по-товарищески, конфиденциально, то я раскрыл завесу этого дела – он сдержал слово и никому не проговорился. Так это дело до переворота и осталось тайной как для Государственной думы, так и для всей Социал-демократической партии, – Малиновский так сумел себя поставить, что был в партии вне подозрения.

После переворота, когда дела Департамента полиции попали в руки Чрезвычайной следственной комиссии, которая расследовала дела министров и высших административных лиц, дело Малиновского вышло наружу, меня вызвали с театра военных действий для дачи показаний. Тут я узнал много интересных подробностей, которые явились следствием расследования этого дела.

Деятельность Малиновского началась с 1901–1902 гг., когда он начал сближаться с прогрессивными рабочими кругами. Около 1906 г. он был избран секретарем Союза рабочих по металлу и принадлежал к числу талантливейших ораторов, выделился своим выступлением, кажется, на съезде врачей в 1909 г., после чего был арестован в конце года, и ему было воспрещено жительство в С.-Петербурге. Он переехал в Москву и в 1910 г. поступил на службу в охранное отделение за 50 руб. в месяц, обратил на себя внимание начальника этого отделения, который оценил его недюжинные способности. Он стал получать командировки за границу, где встретился впервые и с Лениным и его приверженцами, которые обратили внимание на его агитаторские способности. В то время он был еще меньшевиком, в кругах коих пользовался огромной популярностью, его называли даже “русским Бебелем”. В 1912 г., в январе, Малиновский был командирован в Париж на социал-демократическую конференцию в числе других агентов охранных отделений. Он явился на эту конференцию как видный деятель в рабочем движении от Союза металлистов. Здесь он себя проявил приверженцем партии большевиков-ленинцев и сразу занял видное положение, подкупив Ленина своим рассказом, что он лишь постепенно и после самого серьезного размышления и наблюдения решил перейти от меньшевиков к большевикам. На конференции он был избран в Центральный Комитет партии и этим комитетом был намечен в Четвертую Государственную думу по предложению Ленина. Таким образом, первая мысль о проведении Малиновского в Думу принадлежала Ленину.

По возвращении своем в Москву Малиновский доложил начальнику охранного отделения о намерении Центрального Комитета партии провести его в Думу. Департамент полиции ухватился за эту мысль и, доложив министру внутренних дел, решил оказать, со своей стороны, содействие к проведению Малиновского в Думу. Таким образом он и прошел в Думу. Будучи уже избранным в члены Думы, Малиновский в конце октября 1912 г. ездил по поручению Ленина в село Зуево (на границе Владимирской губернии) под вымышленным именем Эйвальда пригласить депутата от рабочих Самойлова на конгресс в Краков. Состоя членом Думы, Малиновский произносил речи, частью составленные им самим, частью Лениным, Зиновьевым и другими лицами. Но раньше произнесения речи корректировались директором Департамента полиции. Таким образом, происходила какая-то игра между Лениным и департаментом, причем роль последнего была чисто провокаторская, тогда как Ленин и не подозревал, что Малиновский служит в охранке. Когда он, по моему настоянию, оставил Думу и уехал за границу, то в печати за границей распространились слухи о настоящей роли Малиновского. Приехав в Австрию, он явился к Ленину, и, несмотря на противоречивые объявления причин своего ухода из Думы, он был оправдан партийным судом, а появившиеся в печати и в обществе слухи о провокаторстве Малиновского были опровержены самим Лениным»[86].

Замечу, что Малиновский регулярно передавал письма Ленина, Крупской и других лидеров большевиков в Департамент полиции. Так, 26 июня 1912 г. полковник Заварзин доносил из Москвы: «Имею честь представить Вашему превосходительству копию дешифрованного химического текста письма, полученного секретным сотрудником вверенного мне отделения “Портным” от лидера большевиков Ленина»[87].

Малиновский передал в Департамент полиции архив фракции Госдумы от РСДРП. Там посмотрели, пересняли и вернули в целости и сохранности. До конца 1912 г. Малиновский написал 157 донесений в Департамент полиции.

Официальных материалов о деятельности Малиновского нет в открытой литературе. Видимо, большинство документов, связанных с его деятельностью, хранятся в секретных фондах архивов. Поэтому приходится пользоваться воспоминаниями. Так, А. Шаповал в своей книге «В изгнании» (М., Госиздат, 1927) писал: «Малиновскому удалось обмануть партийную комиссию и самого Ленина. С необыкновенной ловкостью Малиновский сумел представить обвинение против него как меньшевистскую интригу. После реабилитации Малиновскому было в Париже устроено торжественное публичное заседание. Речь Малиновского, говорившего об условиях работы в Государственной думе, дышала такой искренностью, что у меня не могло явиться и тени сомнения в его преданности интересам партии».

Большевик Алексей Рогожин, в 1930-х гг. оказавшийся в эмиграции, писал, что в Париже действовала особая комиссия по расследованию провокации в России, и эта «комиссия состояла из… трех провокаторов, а именно: Малиновского, Черномазова и Житомирского. Малиновский от имени комиссии ходил к Бурцеву и добивался от него связей в Петербурге для борьбы с охранкой. Кажется, Бурцев, хоть и не веривший вполне в предательство Малиновского, в информации и связях ему все же отказал. В начале Первой мировой войны появилось известие в печати, что Малиновский был на фронте и погиб там смертью славных. Ленин, реабилитировавший его в Праге, счел нужным напечатать в своем женевском “Социал-демократе” (№ 33 от 1 ноября 1914 г.) некролог Малиновскому, и в этом некрологе, вопреки всеобщему убеждению в провокаторстве Малиновского, написал:

“Малиновский был политически честным человеком, и легенда о его провокации создана сознательными клеветниками… Мы обязаны… уберечь его память от злостной клеветы, очистить его имя и его честь от позорящих наветов”.

Когда довольно скоро обнаружилось, что Малиновский не убит, а находится в немецком плену, Ленин вступил с ним в оживленные отношения. Мы имеем об этом весьма интересную справку:

“Как видно из писем Ленина, имеющихся в деле Верховного трибунала о Малиновском, Малиновский находился в личной переписке с Лениным, Зиновьевым и Крупской, выполняя партийные поручения по ведению большевистской пропаганды среди военнопленных” (см. Письма П. Аксельрода и Ю. Мартова. Берлин, с. 292).

Любопытно, что как раз накануне февральской революции, а именно в женевском “Социал-демократе” (№ 58 от 31 января 1917 г.) Ленин счел нужным вновь заняться делом Малиновского и вновь подтвердить его реабилитацию. Ленин писал:

“Комиссия допросила ряд свидетелей и самого Малиновского, собрала письменные показания целого ряда товарищей, составивших много сот страниц, установила неприглядную роль определенных лиц в распространении неверных слухов. Комиссия пришла к единогласному убеждению, что обвинения в провокации абсолютно вздорны”»[88].

А теперь вновь дадим слово генералу Джунковскому:

«Когда наступил большевистский переворот, Малиновский покаялся перед партией и решился приехать в Москву с целью принести повинную, надеясь на снисхождение партии. Его судили в Верховном трибунале в Кремле в ноябре 1918 г. Обвинителем был Крыленко, председательствовал Дьяконов. Я в то время был арестован и содержался в Смоленске в губчека. Меня вызвали в качестве свидетеля, привезли с конвоем в Москву; я должен был подтвердить показания, данные мною Чрезвычайной следственной комиссии правительства Керенского. Трибунал отнесся к провокационной деятельности Малиновского со всей строгостью и, не приняв во внимание его чистосердечное раскаяние, присудил его к высшей мере наказания – к расстрелу; приговор был приведен в исполнение в ту же ночь.

Так кончилась затея, начатая охранным отделением и продолженная Департаментом полиции. Кому принес больше пользы Малиновский – Ленину или розыску, трудно сказать. Думаю, что Департаменту полиции от него было пользы немного, вернее, он отвлекал внимание Белецкого от серьезных дел. Белецкий тешил себя тем, что видный представитель думской социал-демократической фракции его сотрудник, а то, что это была игра с огнем и недостойная, на это он закрывал глаза»[89].

Между прочим, и Ленин считал, что Малиновский принес партии больше пользы, чем вреда.

Ну что ж, Маркс в свое время сказал: «В политике ради известной цели можно заключить союз даже с самим чертом – нужно быть только уверенным, что проведешь черта, а не черт тебя» (ПСС.Т. 8. С. 410).

Ну а позже (22 июня 1941 г.) Черчилль скажет: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы вступил в союз с самим Сатаной».

Вторым, без сомнения, по важности агентом охранки был Яков Абрамович Житомирский. Родился он в 1880 г. в Ростове-на-Дону в мещанской семье. В 19 лет поступил на медицинский факультет Берлинского университета. Там вступил в кружок немецких социал-демократов и вскоре был завербован германской полицией. В 1902 г. «кураторы» сдали его руководителю русской берлинской агентуры Департамента полиции А.М. Гартингу.

Департамент полиции положил ему оклад в 260 марок. В качестве агента он имел несколько кличек: «Обухов», «Ростовцев», «Андре», «Додэ».

В 1903 г. Житомирский присутствовал на II съезде РСДРП и оперативно предоставил отчет Гартингу. Житомирский слыл верным ленинцем и обличал меньшевиков. В 1907 г. он активно пытался уговорить ЦК провести съезд в Копенгагене, а не в Лондоне. Дело в том, что с датской полицией, при посредстве императрицы Марии Федоровны, у Департамента полиции были куда более близкие отношения, нежели со Скотланд-Ярдом.

К этому времени жалованье агента достигло 2000 французских франков. Именно Житомирский сдал знаменитого революционера Камо.

На 5-й Всероссийской конференции РСДРП в Париже в декабре 1908 г. Житомирский был избран в состав Заграничного бюро ЦК РСДРП.

В 1916 г. Житомирский поступил врачом в русский экспедиционный корпус во Франции. Помимо основной деятельности он регулярно доносил о настроениях среди солдат и офицеров.

В мае 1917 г. Временному правительству стало известно о его провокаторской деятельности. Однако Житомирский отказался предстать перед «межпартийным судом» и исчез. По некоторым сведениям он отправился на жительство в Южную Америку.

Ряд авторов утверждают, что агент Департамента полиции Мирон Ефимович Черномазов был главным редактором газеты «Правда». На самом же деле малоизвестный литератор Черномазов (литературный псевдоним «Н. Лютеков») начал работать в «Правде» в мае 1913 г. Замечу, что в тот момент газета выходила легально. Вскоре Черномазов стал «ночным выпускающим» газеты. Известно, что оклад Черномазова составлял 200 рублей. Увы, дело Черномазова так и не найдено в архиве охранки.

22 января 1914 г. Черномазов был уволен из редакции «Правды» по подозрению в провокаторстве. Однако тот не унялся и пошел на работу в больничные кассы Петербурга. Он добивался поста редактора большевистского журнала «Вопросы страхования» («Пролетарская революция», № 7–8, 1930. Письма А.И. Елизаровой, сестры Ленина).

В конце концов в ноябре 1916 г. Бюро ЦК РСДРП вынесло постановление о запрещении всем партийным организациям иметь дело с Черномазовым.

7 марта 1917 г. Черномазов был арестован Временным правительством в Петрограде. Спустя несколько дней его нашли в камере мертвым. Официальная причина – отравление. Так закончилась история одного из самых таинственных агентов Департамента полиции. О значимости Черномазова говорил его оклад. Конечно, не как у Азефа, но всё же…

Наиболее важными осведомителями Московского охранного отделения в РСДРП были Андрей Сергеевич Романов и Алексей Иванович Лобов.

Член Совета министров С.Е. Виссарионов, производивший в декабре 1915 г. ревизию Московского охранного отделения, в своем отчете товарищу министра внутренних дел С.Л. Белецкому дал следующую характеристику А.С. Романова:

«Пелагея (охранная кличка Романова) – с марта 1910 года (служит в охр. отд.) получает 100 рублей в месяц; большевик; до 1912 года дал весьма много ценных сведений благодаря близости к центру – о каприйской школе пропагандистов и агитаторов, о Пражской конференции; в настоящее время состоит членом областного бюро Центрального промышленного района РСДРП, имеет сношение с наиболее видными членами партии, живущими в России и за границей (Лениным); по его сведениям арестована в ноябре 1914 г. в Озерках вблизи Петрограда конференция большевиков с участием членов социал-демократической фракции Государственной думы.

Пользуясь большими партийными связями и состоя единственным членом названного областного бюро, Пелагея имел возможность отметить прибытие в Москву видных партийных деятелей (Веры Арнольд, Ульяновой и других), а также поддерживать партийную связь с провинцией и в этом отношении быть ценным сотрудником. Однако как “областник”, могущий освещать партийные “верхи”, Пелагея по своему положению должен давать директивы по партийной работе и поэтому крайне осторожно действовать во избежание провокации; освещать же мелкую текущую работу (в группах и на местах) он не может; таким образом, Пелагее (по своему положению), чтобы обеспечить в партийных кругах положение “областника” и оставаться в то же время добросовестным сотрудником, необходимо быть под руководством опытного розыскного офицера и находиться под тщательным контролем. Руководит им ротмистр Ганько».

Во второй половине 1909 г. Московская окружная организация отправляет Романова в школу пропагандистов на острове Капри. По возвращении из-за границы он 1 марта в Москве был арестован, а уже 8 марта была составлена на основании полученных от Романова сведений «агентурная записка» о каприйской школе.

Далее в течение семи лет, до самой революции, Романов продолжал развивать свою бурную деятельность. Вначале он получал за свою работу 40 рублей, а затем и до 100 рублей в месяц. В 1910 г. на основании его доносов была ликвидирована московская «инициативная» группа, членом которой он состоял.

Именно «Пелагея» устроил провал совещания, проводимого думской социал-демократической фракцией 4 ноября 1914 г. в Озерках близ Петрограда.

Алексей Иванович Лобов поступил на службу в Московское охранное отделение в июне 1913 г. В рядах социал-демократической партии он состоял с 1903 г., работая с этого года по ноябрь 1905 г. в Крыму, где дважды был арестован. С ноября 1905 г. до своего отъезда за границу в январе 1907 г. Лобов работал в партийных организациях в Саратове, Крыму, Харькове и Одессе.

В Берлине Лобов вошел в состав заграничной организации при Центральном Комитете РСДРП. В ноябре 1907 г. Лобов был арестован германской полицией, выслан за пределы Пруссии и вернулся в Россию.

В Москве он попадает под арест в мае 1910 г. В конце 1911 г. входит в состав Московского комитета РСДРП. В 1911–1913 гг. Лобов в московской организации занимает очень значимое положение. В этот же период он сотрудничает в петербургской газете «Правда». Первые месяцы 1913 г. Лобов занимается в Москве организационной работой по созданию рабочей газеты. Но 19 марта его арестовывают. Лобов после одного из допросов соглашается поступить на службу в охранное отделение. И уже в конце июня 1913 г. появляются «агентурные записки», составленные на основании поступивших от него сведений.

О деятельности Лобова как секретного сотрудника Департамента полиции «Комиссией по обеспечению нового строя» была составлена следующая справка: «(сообщал) о Московской окружн. организации с.-д., о деятельности депутата Государственной думы Р. Малиновского, об организации партийной школы в Поронине (Галиция). В 1914 г. давал подробнейшие сведения о деятельности областного бюро Центрального района, о работе партийных кругов. Выдал участников так называемого “ленинского совещания” (принимал участие в нем сам), где был арестован делегат Новожилов. В октябре 1913 г. был вызван в Петербург Малиновским, от которого получил поручение объехать Владимирскую и Костромскую губ., причём выдал охранному отделению явочные адреса. В связи с этим были аресты в Иваново-Вознесенске, вызвавшие запрос в Госдуме. Выдал также бывших выборщиков с.-д. в IV Госдуму, собиравшихся в Москве в октябре 1913 г. По доносам Лобова было произведено очень много арестов. Один из наиболее крупных провокаторов».

В этом отчете Виссарионова говорится, что сотрудник Мек (полицейская кличка Лобова) был уволен начальником О.О. Мартыновым в конце 1915 г. за пьянство.

Революция застала Лобова в Крыму. Арестованный в Симферополе в ночь на 18 апреля 1917 г., он под конвоем был доставлен в Москву. По дороге дважды пытался бежать.

Список агентов охранки в рядах РСДРП можно продолжать еще долго. В своих мемуарах «Записки рядового подпольщика» (1924 г.) Ц.С. Зеликсон-Бобровская оценивает ситуацию в 1912–1914 гг. так:

«По части провокаторов Москва в то время, можно сказать, побила рекорд. На протяжении всех этих лет над Москвою висело какое-то проклятие: все, бравшие на себя инициативу восстановить Московский комитет нашей партии, неизменно запутывались в трех основных чисто московских провокаторах, как в трех соснах: Романов, Поскребухин, Маракушев, не говоря уже о Малиновском».

Тогда-то и действовал в Москве большевистский комитет в составе трех большевиков и двух провокаторов. На совещании, созванном Лениным в Праге в январе 1912 г., на 13 делегатов приходилось 3 провокатора: Малиновский, Романов и Брандинский, к которым затем прибавился четвертый провокатор – Шурканов, впоследствии, после того как был разоблачен Малиновский, работавший вплоть до февральских дней 1917 г. и у большевиков, и в Департаменте полиции.

Любопытно, что в образовавшемся после Февральской революции Совете рабочих депутатов состояло более тридцати осведомителей охранки, причем один их них был председателем, три – его заместителями, два – редакторами «Известий Совета рабочих депутатов» и т. д.

И почему такой огромный полицейский аппарат вовремя не предупредил правительство о подготовке большевиками захвата власти? Да потому, что большевики абсолютно не причастны к Февральскому перевороту 1917 г.

3 марта 1917 г., спустя несколько часов после отречения царя, на линкоре «Андрей Первозванный» были убиты первые офицеры, а вслед за ними и контр-адмирал А.К. Небольсин. Через несколько дней запылают первые помещичьи усадьбы. Сейчас по «высочайшему повелению» велено считать Февральскую и Октябрьскую революции, а также Гражданскую войну единым событием – Великой Российской революцией. Я же считаю отречение царя началом Гражданской войны.

А где же были большевики в время Февральской революции?

В Туруханском крае в селе Курейка отбывал срок ссыльный Иосиф Джугашвили. Недалеко сидели Герш Аронович Радомысльский и Лев Борухович Розенфельд. Шурин последнего – Лев Давидович Бронштейн – обретался на другом конце света, где собирал в партийную кассу деньги еврейских миллионеров. Из советских учебников истории мы позже узнали, что первые два были «политическими проститутками» Зиновьевым и Каменевым, а третий – «иудушкой» Троцким.

А где же автор столь едких характеристик? Он гуляет по набережным Женевского озера в сопровождении двух соратников. Первый соратник обладал незаурядным умом и обаятельной внешностью, а второй был превосходным секретарем, законной женой, а главное, вел финансовую отчетность партии. А по моему мнению, Надежда Константиновна, ко всему прочему, занималась контрразведкой в партии. Доказательства у меня только косвенные. И все же, и все же…

О чем же думал руководитель большевиков? О революции в России? О начале гражданской войны?

Да, где-то в 1914–1915 гг. он говорил о необходимости превращения империалистической войны в гражданскую. Но, увы, все эти рассуждения остались ничем не подкрепленными лозунгами, а пустой болтовней. Возьмем собрание сочинений Ленина и посмотрим перечень его статей за ноябрь 1916 г. – февраль 1917 г. Они все посвящены деятельности эмиграции и зарубежных социалистических партий. Нет не только статей о революции в России, но и даже о самой России.

Есть сведения, что Владимир Ильич к декабрю 1916 г. утратил в значительной степени свой оптимизм и даже утверждал, что его поколению революционеров не суждено увидеть революцию в России.

Ленин узнал о начале беспорядков в Петрограде лишь 2 марта. Позже Крупская вспоминала: «Сон пропал у Ильича с того момента, когда пришли вести о революции, и вот по ночам строились самые невероятные планы, – можно перелететь на аэроплане. Но об этом можно было думать только в ночном полубреду. Стоило это сказать вслух, как ясно становилась неосуществимость, нереальность этого плана. Надо достать паспорт какого-нибудь иностранца из нейтральной страны, лучше всего шведа: швед вызовет меньше всего подозрений»[90].

Пардон, самый захудалый генерал строит планы военных кампаний на все случаи жизни. А Ленину и в голову не приходила возможность революции в России в начале 1917 года. И, соответственно, он и планов никаких не строил на переезд в Россию. Революция грянула для него как гром с ясного неба! И посему гениальному человеку приходят в голову глупейшие мысли об аэроплане.

Надо ли говорить, каков был вердикт присяжных, рассматривавших дело о причастности господина Ленина к Февральскому перевороту?

А пока в 1916 г. великий вождь прогуливался по берегам Женевского озера, по городам Европы уже маршировали десятки тысяч солдат из ударных частей, готовившихся к… гражданской войне в России. Например, в Германии были сформированы части финских егерей. Замечу, что 95 % офицеров и генералов «незалежной Финляндии» (1920–1940-х гг.) начали свою карьеру именно в этих частях. Немцы сформировали и польские легионы под командованием Юзефа Пилсудского, будущего «начальника Польского государства».

В Австро-Венгрии были созданы многочисленные части «сичевых стрельцов» и другие формирования из западноукраинских националистов. В Вене даже подобрали «цесаря всея Украины» Василя I, Вильгельма фон Габсбург-Лотрингена. Оный фон Габсбург заранее выучил «львивскую мову» и начал носить «вышиванную» сорочку и колоритный жупан.

Еще в 1914 г. в Берлине начал заседать «Комитет независимости Грузии». В 1916 г. германские подводные лодки высадили на побережье Кавказа ряд националистов, позже ставших полевыми командирами грузинских формирований.

Ну ладно, Германия и Австрия – противники России в войне. Но, увы, и в союзной Франции создаются польские легионы.

Вспомним вспышку ярости у Людовика XV, когда он услышал о планах матушки Екатерины сформировать части из корсиканцев и о контактах русских с Паоли. Но Николай II никак не реагировал на формирование легионов из польских ультранационалистов.

Так что ж, националисты разрушили великую Российскую империю? Да! Их роль была совсем не последней. Но главными революционерами у нас были «товарищи» Романовы.

Именно они – Александр II, Александр III и Николай II – довели страну до революции и страшной Гражданской войны. В феврале 1917 г. самодержавие никто не поддержал – ни генералитет, ни Дума, ни великие князья, ни иерархи церкви. Николай II допек население до того, что народ начал разрушать все, что следовало и не следовало. В армии и флоте начались массовые акции неповиновения, перешедшие в убийства офицеров. Наступать или обороняться, решали на общих собраниях солдат и матросов. Аппарат управления был заменен, страна осталась без полиции и т. д.

Мало кто знает, что в феврале 1917 г. началась революция даже в… монастырях. Во многих обителях появились «партии». Начались драки, а кое-где и стрельба. «Младшая братия» свергла несколько архимандритов и установила новые порядки.

Проблемы, накопившиеся за десятилетия или даже за столетия, были кардинально решены в России с февраля по октябрь 1917 г. И никакие спецслужбы не могли остановить поток всеобщего недовольства и жажду реформ.

Екатерина Великая наставляла непутевого сына: «Пушки бессильны против идей». Ну а трагическая судьба Николая II показала, что против идей бессильны полиция, спецслужбы и развитая агентура внутри оппозиции.

В 1960-х гг. во времена «оттепели» в СССР появились первые статьи, содержавшие утверждения о службе И.В. Сталина в охранке. Ну а после 1991 г. десятки журналистов и историков в своих трудах возвели этот факт в аксиому.

Сразу обратим внимание на даты. Почему-то никто не писал о Сталине как о «провокаторе» в 1917–1922 гг. Во-первых, практически все агенты царской охранки были изобличены в этот период. Ну а во-вторых, Сталин в 1917–1922 гг. не имел реальной власти, чтобы уничтожать документы охранки, убирать или, по крайней мере, затыкать рты свидетелям и т. п.

Но об «агенте» Сталине молчат все. Например, глава Департамента полиции с 1912 г. С.П. Белецкий на допросах в ЧК в 1918 г. не сказал о Сталине ни слова, а рассказывал все охотно, чтобы спасти свою жизнь. А ведь Степана Петровича 5 сентября 1918 г. расстреляли «за компанию» с другими царскими сановниками как заложника по делу покушения на Ленина. Во время расстрела он пытался бежать, но был остановлен прикладами красноармейцев. Тут бы ему и крикнуть: «Слово и дело государево!». Но он-то это «слово» не знал.

Начальник корпуса жандармов генерал-лейтенант Владимир Федорович Джунковский тесно сотрудничал с Дзержинским. Ему приписываются разработка советской паспортной системы, участие в спецоперациях ОГПУ «Трест» и «Синдикат-2» и многое другое. Но и он помалкивал, хотя и понимал, что Дзержинский не будет покрывать Сталина.

Первые публикации о том, что Сталин был агентом полиции, появились в начале 1930-х гг., когда Иосиф Виссарионович становится во главе Советского государства. Понятно, что именно тогда и возникает «социальный» заказ. Любопытно, что самый злейший враг Сталина Лев Троцкий даже в эмиграции с презрением отметал подобные домыслы. Поливая Сталина грязью, Троцкий признавал: «Рассказ о том, будто Иосиф преднамеренно выдал всех участников семинарского кружка, является несомненной клеветой»[91].

«Мужество мысли было чуждо ему. Зато он был наделен бесстрашием перед лицом опасности. Физические лишения не пугали его. В этом отношении он был подлинным представителем ордена профессиональных революционеров и превосходил многих из их числа»[92].

В западных и отечественных СМИ систематически появляются утверждения, что де в 1920–1930-е гг. дела Департамента полиции подвергались чисткам. Увы, это абсолютно не соответствует истине. Тут и далее я процитирую материалы Зинаиды Ивановны Перегудовой, много лет проработавшей в отечественных архивах, начав младшим научным сотрудником, дойдя до начальника архива и став доктором наук. В своих книгах и статьях Перегудова резко негативно отзывается о деятельности Сталина во главе Советского государства, что служит косвенным доказательством ее объективности.

Она утверждает, что никаких чисток в природе не было: «Конечно, были передачи документов на постоянное и временное хранение (в ИМЛ ЦК КПСС, НКВД, Пушкинский Дом, Литературный музей А.М. Горького, Музей Леси Украинки и т. д.). Но эти передачи не сопровождались чистками, а некоторые материалы со временем были возвращены. Сохранность этих документов можно проверить по оригинальным делопроизводственным описям и картотекам, находящимся на открытом хранении в ГА РФ»[93].

Любой автор заинтересован, чтобы в его книге были сенсации, но скажу сразу, увы-увы, я не обнаружил ни одного реального доказательства принадлежности Джугашвили к охранке. Одни фальшивки.

Рассмотрим несколько сенсаций. Так, 23 апреля 1956 г. известный американский советолог Исаак Дон Левин опубликовал в журнале «Лайф» «документ», полученный, по его словам, «от трех русских эмигрантов безупречной репутации» – письмо жандармского полковника A.M. Ерёмина ротмистру А.Ф. Железнякову следующего содержания:

«М.В.Д.

ЗАВЕДЫВАЮЩИЙ

ОСОБЫМ ОТДЕЛОМ

ДЕПАРТАМЕНТА ПОЛИЦИИ

12 июля 1913 года

№ 2898

Совершенно секретно

Лично

Начальнику Енисейского Охранного отделения

А.Ф. Железнякову

[Штамп: «Енисейское Охранное отделение»]

[Входящий штамп Енисейского Охранного отделения:]

Вх… № 152

23 июля 1913 года

Милостивый Государь Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал начальнику Тифлисского г[убернского] ж[андармского] управления ценные агентурные сведения. В 1908 году н[ачальни] к Бакинского Охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращении в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охраной.

Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверения в совершенном к Вам почтении

[Подпись: ] Ерёмин».

Начну с того, что подпись Ерёмина не соответствует его подписям в документах, хранящихся в российских архивах, в том числе на прошении об отпуске.

Письмо датировано 12 июля 1913 г., но полковник Ерёмин к этому времени уже не был заведующим Особым отделом Департамента полиции. 11 июня 1913 г. его назначили начальником Финляндского жандармского управления. Следовательно, подписать письмо в качестве заведующего Особым отделом он не мог.

В июле 1913 г. Енисейского охранного отделения не существовало, а имелся только Енисейский розыскной пункт. Заведующим этим пунктом действительно был ротмистр Железняков, но не Алексей Федорович, а Владимир Федорович.

Со второй половины 1910 г. для Особого отдела были заказаны новые бланки, где в штампе слово «заведывающий» было заменено на слово «заведующий».

Угловой штамп письма существенно отличается от типографски выполненного штампа.

На письме проставлен исходящий номер 2898. Однако документ с таким номером не мог выйти из Особого отдела, поскольку для каждого из отделов Департамента полиции был отведен свой диапазон исходящих номеров. При этом Особый отдел имел номера, начиная с № 93 001. А № 2898 относился к отделу 1-го делопроизводства.

Настоящий же документ за № 2898 вышел из департамента 16 марта 1913 г. Вот его краткое содержание: «Письмо Управл. Екатеринослав. губ. И.А. Татищеву, сообщение по поводу дерзкой выходки трех неизвестных злоумышленников по отношению к стоящему на посту возле силовой станции городского водопровода городовому».

Даты, проставленные в штампах «входящего» и «исходящего», вписаны одной и той же рукой[94].

Обратим внимание, здесь, равно как и в остальных фальшивках, обязательно упоминается псевдоним «Сталин». А то ведь публика «не въедет», и цена документа резко упадет. Но на самом деле у Иосифа Виссарионовича было 30 (!) псевдонимов. Причем первый – «Бесошвили» – был использован еще в 1895 г. Часто поминаемый псевдоним «Коба» появился в 1903 г., а вот «Сталин» – только в январе 1913 г.!

В фальшивке имя и отчество указаны как «Иосиф Виссарионович», хотя по правилам тогдашней русской орфографии следовало писать: «Иосиф Виссарионов».

Наконец, в служебных документах полиции подлинные имена и фамилии агентов практически никогда не появлялись. Их заменяли псевдонимами, данными сексотам их кураторами.

Уже в 1956–1957 гг. ряд эмигрантских изданий разоблачили «письмо Ерёмина». Тем не менее оно периодически «всплывает» и, разумеется, в момент «наивысшей затребованности».

Так, письмо объявилось «в разгар горбачевской антисталинской истерии. 30 марта 1989 года два доктора исторических наук – Г.А. Арутюнов и Ф.Д. Волков – публикуют статью в “Московской правде”, в которой приводят текст “письма”, сопроводив его следующим комментарием:

“В 1961 году один из авторов этой статьи – профессор Г. Арутюнов, работая в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства, нашёл документ, подтверждающий, что Иосиф Джугашвили (Сталин) был агентом царской Охранки.

Подлинник этого документа хранится в ЦГАОР (Москва, Большая Пироговская, 17) в фонде Департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления. Фонды министерства насчитывают около 900 тысяч единиц хранения.

Приводим документ полностью”.

Помимо “письма Ерёмина”, в статье цитируется еще один “документ”, якобы хранящийся в архиве:

“Бакинскому Охранному отделению. Вчера заседал Бакинский комитет РСДРП. На нем присутствовал приехавший из центра Джугашвили-Сталин Иосиф Виссарионович, член комитета “Кузьма” и другие. Члены предъявили Джугашвили-Сталину обвинение, что он является провокатором, агентом Охранки, что он похитил партийные деньги. На это Джугашвили-Сталин ответил им взаимными обвинениями”.

И, наконец, для пущей убедительности приводится свидетельство старого члена партии О.Г. Шатуновской:

“В 1962 году Ольга Григорьевна Шатуновская, будучи членом КПК и комиссии по реабилитации жертв культа личности, поставила перед ЦК КПСС вопрос об обнародовании материалов о Сталине как агенте царской Охранки. Хрущев сказал, что сделать это невозможно. “Выходит, что страной более 30 лет руководил агент царской Охранки, хотя за границей и пишут об этом”. Таковы были, по её воспоминаниям, слова Никиты Сергеевича”.

Однако три месяца спустя “Московская правда” была вынуждена опубликовать опровержение:

Официальная справка

Центрального государственного архива Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР об информации в статье Г. Арутюнова и Ф. Волкова “Перед судом истории”, опубликованной в газете “Московская правда”.

В органе МГК КПСС и Моссовета газете “Московская правда” за 30 марта 1989 г. (№ 76) опубликована статья “Перед судом истории”, в которой утверждается, что Джугашвили-Сталин был агентом царской Охранки.

Авторы статьи – доктор исторических наук Г.А. Арутюнов и Ф.Д. Волков.

В статье указывается: “В 1961 году один из авторов этой статьи – профессор Г. Арутюнов, работая в Центральном государственном архиве Октябрьской революции и социалистического строительства, нашел документ, подтверждающий, что Иосиф Джугашвили (Сталин) был агентом царской Охранки. Подлинник этого документа хранится в ЦГАОР (Москва, Большая Пироговская, 17) в фонде Департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления”.

И далее воспроизводится якобы найденный Г.А. Арутюновым в ЦГАОР СССР текст письма заведующего Особым отделом Департамента полиции полковника Ерёмина с информацией о том, что Джугашвили-Сталин являлся агентом царской Охранки (см. статью “Перед судом истории”).

В связи с данной публикацией и утверждениями авторов статьи ЦГАОР СССР после тщательной и всесторонней проверки имеющихся архивных документов считает необходимым сообщить следующее:

1. В статье указывается, что письмо полковника Ерёмина Г. Арутюнов нашел в “фонде Департамента полиции Енисейского губернского жандармского управления”. Такого архивного фонда в ЦГАОР СССР никогда не было и нет. Следовательно, найти вышеуказанное письмо полковника Ерёмина в несуществовавшем и несуществующем архивном фонде невозможно.

2. Просмотр и изучение архивных дел фонда Департамента полиции Министерства внутренних дел и, в частности, Особого отдела Департамента полиции, которое возглавлял полковник Ерёмин, показало, что воспроизведенного в статье его письма не было и нет. Каких-либо изъятий листов в делах не обнаружено.

3. Имеется реестр исходящих бумаг из Особого отдела Департамента полиции, в частности, за 1913 год. В нем за 12 июля 1913 года отсутствует запись об отправлении письма полковника Ерёмина в “Енисейское Охранное отделение”. В этой связи следует сделать существенное уточнение: в июле 1913 года Енисейского Охранного отделения уже не существовало, так как еще в июне была проведена реорганизация в системе политического сыска, в результате которой вместо Охранного отделения функционировал Енисейский розыскной пункт. Заведующим Енисейским розыскным пунктом был Железняков Владимир Федорович, а не Алексей Федорович, как об этом указано в так называемом письме полковника Ерёмина. Не было и нет данного документа в соответствующих архивных фондах и Красноярского краевого государственного архива.

4. Воспроизведённое в статье письмо полковника Ерёмина датировано 12 июля 1913 года. При изучении архивных дел Департамента полиции установлено, что полковник Ерёмин в это время уже не являлся заведующим Особым отделом Департамента полиции, так как 11 июня 1913 года был назначен начальником Финляндского жандармского управления.

Последний документ, который подписан полковником Ерёминым, имеет дату 19 июня 1913 года. В тот же день был издан циркуляр с предписанием впредь письма адресовать на имя нового заведующего Особым отделом Департамента полиции М.Е. Броецкого.

Следовательно, находясь в июле 1913 г. на другой работе и в другом месте, полковник Ерёмин не имел ни прав, ни возможностей и даже необходимости подписывать 12 июля 1913 г. служебное письмо со штампом Особого отдела Департамента полиции, так как эта работа могла быть выполнена новым должностным лицом, в обязанности которого она входила, если бы была в том потребность.

5. Все документы, находящиеся в департаменте переписки, подписанные полковником Ерёминым по 19 июня 1913 года и его преемником Броецким в последней декаде июня 1913 года, имеют в левом верхнем углу типографски выполненный штамп “Заведующий Особым отделом Департамента полиции”, а в воспроизведенном в статье письме Ерёмина этот штамп имеет следующий текст: “М.В.Д. Заведывающий Особым отделом Департамента полиции”, т. е. отличается от хранящихся в деле такого рода документов. В имеющихся на этих документах типографских штампах нет слова “МВД” и везде “Заведующий”, а не “Заведывающий”.

6. По существовавшим в то время правилам ведения делопроизводства каждому структурному подразделению Департамента полиции устанавливалась строго определённая нумерация исходящих документов. Особый отдел Департамента полиции в соответствии с приказом имел номера, начиная с № 93 001. Письмо же полковника Ерёмина от 12 июля 1913 года имеет № 2898, т. е. совершенно другой, не совпадающий с нумерацией, установленной для этого структурного подразделения.

7. Авторы утверждают, что “в ЦГАОР СССР – в фондах Бакинского Охранного отделения – имеется любопытный документ: донесение агента Охранки Фикуса”. И далее в статье приводится текст донесения этого агента. (…)

Во-первых, в ЦГАОР СССР не было и нет фондов Бакинского Охранного отделения. Следовательно, не было и нет воспроизведённого в статье документа, т. е. донесения агента Фикуса.

Во-вторых, в делах переписки Особого отдела Департамента полиции МВД с Бакинским Охранным отделением имеются Сводки об агентурных сведениях по партии “социалистов-демократов”, которые составлены официальными лицами Кавказского районного Охранного отделения, и в них указанной выше авторами информации о Джугашвили-Сталине не содержится. В-третьих, донесения агентов Охранки, как известно, представлялись в устной форме, на основе чего составлялись сводки об агентурных сведениях, которые направлялись в центр. Поэтому авторы статьи никак не могли обнаружить в ЦГАОР СССР, как они пишут, “любопытный документ: донесение агента Охранки Фикуса”.

8. Приведя несколько текстов из донесения агента Фикуса о деятельности Бакинского комитета, авторы статьи пишут:

“Каждый шаг работы Бакинского комитета становился известным Охранке. Её осведомитель, то есть поставщик информации Фикусу, был весьма компетентным и честно служил тайной полиции. Мы можем предполагать, что им был И. Сталин”.

Предположения авторов ни на чем не основаны. Если они дешифровали кличку агента Фикуса, как об этом указывалось в статье (хотя это было сделано задолго до них), то имели возможность получить весьма обстоятельную информацию из имеющейся в архиве справки о том, что был и чем занимался агент под кличкой Фикус. Им являлся Н.С. Ериков, крестьянин Тифлисской губернии, рабочий, проживающий под нелегальным именем Д.В. Бакрадзе. Этот человек состоял в социал-демократической партии с 1897 г., в 1906 г. был членом комитета в одной из городских организаций на Кавказе, в 1908 г. находился в Баку, в 1909 г. был членом Балаханского комитета, находился в близких сношениях с руководителями социал-демократических организаций.

В то же время с апреля 1909 по 1917 г. он состоял секретным сотрудником Бакинского Охранного отделения по РСДРП. Следовательно, агент Фикус сам имел хорошую возможность получать необходимую информацию о деятельности социал-демократических организаций этого региона и не нуждался в специальных поставщиках ему сведений. К тому же он не имел права входить в сношения с другими лицами без особого на то разрешения.

9. В фондах Департамента полиции имеются документы, содержащие информацию о лицах, являвшихся агентами тайной царской полиции. В этих списках называются фамилии, имена, отчества лиц, поставлявших сведения, их агентурная кличка. В этих списках фамилии Джугашвили-Сталина нет.

10. После Февральской буржуазно-демократической революции 1917 года Временное правительство создало ряд специальных комиссий по выявлению провокаторов и агентов тайной полиции среди революционной демократии. Работа велась на основе изучения документов Департамента полиции (ЦГАОР СССР, ф. 1467, 503, 504). Такого же характера проводилась работа советскими органами вскоре после Великой Октябрьской социалистической революции. Среди выявленных провокаторов и агентов Джугашвили-Сталина не было.

Таким образом, в Центральном государственном архиве Октябрьской революции, высших органов государственной власти и органов государственного управления СССР архивных документов, в том числе письма полковника Ерёмина от 12 июля 1913 года, донесения агента Фикуса, подтверждающих, что Джугашвили-Сталин являлся агентом царской Охранки, не имелось и не имеется.

Следовательно, ни Г.А. Арутюнов, ни Ф.Д. Волков не могли ни в 1961 г., ни раньше и ни позже найти в архивных фондах ЦГАОР СССР так называемого письма полковника Ерёмина и донесения агента Фикуса, которых в действительности не было.

Авторы статьи “Перед судом истории” выдали за свою находку фальшивку, подделку так называемого письма полковника Ерёмина, опубликованную американским советологом Исааком Левиным в американском журнале “Лайф” № 10 за 14 мая 1956 года»[95].

Увы, письмо Ерёмина по-прежнему периодически всплывает на поверхность. Так, в «Известиях» от 19 сентября 1997 г. была опубликована статья «Сталин был агентом царской Охранки», подписанная Александром Нечаевым, обозревателем ИТАР-ТАСС. Автор повествует о своем открытии: «“Вождь всех времен и народов” Иосиф Сталин, который почти тридцать лет руководил советским государством, в 1906 году был завербован царской охранкой и вплоть до своего избрания в ЦК партии в 1910 году поставлял жандармерии “ценные агентурные сведения”, утверждается в документе, фотокопия которого впервые появилась в России. Её случайно обнаружил исследователь, публицист и профессор Московского государственного строительного университета Юрий Хечинов во время недавней работы над архивом младшей дочери Л.Н. Толстого Александры Львовны Толстой»[96].

Понятно, что речь идет все о том же «Ерёминском письме».

«Хечинов не сомневается, что найденная им копия сделана с подлинного документа, по нескольким причинам. Во-первых, подпись Ерёмина удостоверил бывший генерал Охранного отделения Александр Спиридович… Другим подтверждением подлинности документа является тот факт, что его оригинал был затем за крупную сумму заложен фондом в один из американских банков, где и находится по сей день»[97].

«Иных “подтверждений” подлинности письма в заметке не приводится. К свидетельству генерала Спиридовича мы вскоре вернемся, что же касается второго “доказательства”, то оно не соответствует действительности, так как “документ” был не “заложен” в один из американских банков, а помещен туда на хранение.

Попутно профессор Хечинов наглядно демонстрирует свое невежество в обсуждаемом вопросе, дав к “Ерёминскому письму” следующий авторский комментарий:

“После избрания Сталина в Центральный комитет партии в г. Прага (в 1910 г. – Авт.) Сталин по возвращении в Петербург…”»[98].

Общеизвестно, что Сталин был избран, а точнее, кооптирован в ЦК не в 1910 г., а в 1912 г.

З.Л. Серебрякова утверждает, что обнаружила документ, который якобы свидетельствует о сотрудничестве Джугашвили с охранкой. Речь идет о донесении начальника Московского охранного отделения Мартынова от 11 ноября 1912 г. в Департамент полиции на имя ее директора Белецкого. Уже упомянутая Зинаида Перегудова камня на камне не оставляет от аргументов Серебряковой:

«Пункт 1. В своих статьях Серебрякова утверждает, что первой “открыла” его в 80-х гг. и что он подтверждает версию о том, что Сталин был секретным сотрудником охранки.

Следует, однако, отметить, что специалистам этот документ был известен давно. Когда в 30-х гг. в архиве проходило выявление документов о революционной деятельности Сталина, это донесение с полной аннотацией было включено в перечень картотеки старых большевиков. В 1932 г. копия документа была передана в Центральный партийный архив, и она хранится в фонде И.В. Сталина, другая копия хранится в фонде Орджоникидзе. В 1938 и 1951 гг. документ частично копировался для Музея Революции и Музея М.И. Калинина для экспозиции и пополнения фондов.

Записи в листе использования указывают на то, что дело, в котором хранится документ, просмотрено с 1951 по 1958 г. 13 исследователями. Фамилия Серебряковой стоит в этом списке последней. Фамилия автора в этом списке значится под цифрой 8. В действительности с этим делом ознакомилось больше исследователей, так как нет листа использования за более ранний период. Кроме того, после микрофильмирования дела в 1958 г. исследователям выдавался только микрофильм дела, а не подлинник.

Пункт 2. Серебрякова впервые познакомилась с донесением Мартынова в копии в фонде Орджоникидзе. По ее версии, Орджоникидзе хранил этот материал как компромат на Сталина.

Если внимательно изучить дело, в котором находится интересующая нас копия документа, можно легко убедиться в том, что Орджоникидзе собирал копии всех материалов из жандармских архивов, где имелись сведения о его революционной деятельности. В рассматриваемом донесении имеются сведения о его аресте. Предположение Серебряковой, что Орджоникидзе собирал компрометирующие материалы о Сталине, – это скорее плод ее фантазии.

Пункт 3. Серебрякова считает и стремится подтвердить версию А. Орлова, опубликованную в журнале “Лайф”, что Сталин, будучи сам секретным сотрудником, действовал заодно с секретным сотрудником Малиновским или через него. Обвиняя автора и Б.И. Каптелова в тенденциозном цитировании документа, она ставит нам в вину, что расшифровав кличку Малиновского “Портной”, мы не указали, когда и кем она вписана от руки в текст донесения.

Судя по статьям Серебряковой, она не владеет достаточной информацией, опытом, подготовкой для работы с жандармской документацией. Без этих навыков разобраться в такого рода документах бывает нелегко.

Стоит отметить, что руководители политического сыска очень бережно относились к своей агентуре, а особенно к той, от которой получали ценную информацию. Они опасались ее расшифровки даже в недрах своего учреждения. Поэтому, отдавая материал на перепечатку, как правило, оставляли пустые места там, где надо было сослаться на источник информации. Подписывая документ, руководитель политического сыска сам, на своей машинке впечатывал кличку или вписывал ее от руки. В данном случае вычислить, кем и когда была вписана кличка совсем не сложно. Кличка “Портной” вписана фиолетовыми чернилами Мартыновым, его же рукой сделаны пометы в тексте, приписка к донесению и подпись. Подобного рода документов довольно много и в Департаменте полиции, и в фонде Московского охранного отделения. Иногда в тексте кличка или фамилия давались шифром.

Что касается совместной работы Малиновского и Джугашвили, то за много лет работы с документами политического сыска автор ни разу не столкнулась со случаем, когда два секретных сотрудника работали в одной “связке”. Были два случая совместной работы супругов в качестве “вспомогательных агентов”. Подобное практиковалось у агентов наружного наблюдения, что обусловлено характером их работы.

Руководители политического сыска строили свою работу согласно инструкции по ведению секретной агентуры, которая предусматривала продвижение своих сотрудников к центру организации. Это очень ярко проявилось на примере Малиновского. Получаемые им от Крупской, Ленина, Джугашвили и других деятелей партии письма и другая информация тут же поступали в Московское охранное отделение, а когда он стал сотрудничать с Департаментом, то сразу в Департамент полиции. Известно, что подготовленные в партии речи для выступления Малиновского в Государственной думе потом просматривал и подправлял директор Департамента полиции Белецкий.

В данном случае, как указывается в донесении, разговор был “конфиденциальный”. В разговоре с Джугашвили Малиновский получил достаточно ценные сведения. Совершенно очевидно, и это подчеркивается в донесении указанием на его “конфиденциальность”, что информация, переданная Малиновскому, была связана с их партийной работой, так как встретились два члена ЦК.

Пункт 4. Согласно Серебряковой, “отвечая на вопросы охранки”, он (Джугашвили) сообщал явно “агентурные сведения”. Однако же из документа этого никак не следует. Джугашвили встречался с Малиновским (что совершенно ясно из текста), а не с офицером охранки. Ни на какие вопросы, судя по документу, он не отвечал. Если бы “Коба” был действительно секретным сотрудником Московского охранного отделения, то зачем ему был нужен Малиновский? Он сам бы сообщил и более точно столь ценные сведения. Но вернемся к “агентурным сведениям”. Разговор между Малиновским и Джугашвили идет о лицах, избранных в состав “Северного областного бюро”. Судя по донесению, Джугашвили упомянул фамилии Калинина и Правдина. О Калинине было известно, что он участвовал в Стокгольмском съезде. Эти сведения передал и Малиновский. Поэтому далее в донесении идут материалы самого охранного отделения, приводятся сведения о двух Калининых – участниках съезда – рост, возраст, приметы. Это уже разработка полученных от Малиновского сведений самим Московским охранным отделением. И “охранка” не знает, какой же Калинин вошел в состав бюро? Причем сведения о Калининых дважды взяты в скобки, как лишнее доказательство того, что это сведения охранки. Скобки поставлены начальником охранного отделения Мартыновым.

Это, кстати, далеко не единичный случай, когда сведения агента подвергаются дальнейшей “разработке” и, в случае необходимости, дополняются сведениями из других источников. Специалисту, знакомому с правилами составления такого рода документов и донесений, сразу становится ясным, что заключенная в скобках информация принадлежит не агенту, а чиновнику охранки, который разрабатывал полученные от Малиновского сведения.

Так что Джугашвили сведений о внешности членов Северного бюро не давал. Сообщая в Петербург полученные от Малиновского сведения, Мартынов в конце донесения обращается с просьбой при использовании посланных сведений “ссылок на Москву не делать ни в коем случае”. Это забота о своем сотруднике Малиновском. А что же Джугашвили? Одновременно в Петербург посылается телеграмма о его выезде из Москвы в Питер, и через несколько дней “Кобу” арестовывают»[99].

Надо ли говорить, что если бы правительством РФ в период с 1991 г. по 2014 г. обнаружился хоть один достоверный документ о причастии Сталина к полицейскому сыску, то он был бы немедленно растиражирован в СМИ – президент и премьер трясли бы этим документом перед телекамерами, ударили бы во все колокола, включили бы сие во все школьные учебники истории.

Увы, этого всего нет и не будет. А пока мало кому известные доктора исторических наук периодически напоминают о себе в СМИ «сенсационными открытиями» старых фальшивок. Их немедленно ловят за руку, но этим «ученым» только того и надо, чтобы их имена были еще раз помянуты.

Властям тоже выгодна эта болтовня. Они думают опорочить Сталина по старому методу: «то ли у него шапку украли, то ли он шапку украл», в общем, на руку нечист.

Итак, Сталин не был в числе агентов охранки, а вот Ленин был!

Ленин действительно числился агентом полиции. Нет, нет! Речь не идет о баснях господина Арутюнова, что-де Ленин в августе 1914 г. был завербован австро-венгерской разведкой. Есть документальные свидетельства, что Ленин с 1904 г. был секретным сотрудником Волынского охранного отделения и заграничной агентуры. Настоящее имя его Бенцион Моисеевич Долин.

Он был членом еврейской организации «Бунд» в Житомире. Но, оказавшись в сложном финансовом положении, стал подрабатывать в охранке, благо в месяц там платили «значительно более 100 руб.». Там Беня и получил псевдоним «Ленин». Из «Бунда» «Ленин» перешел к анархо-коммунистам, а из Волынского охранного отделения – в Екатеринославское. Там кроме жалованья Беня стал получать и дополнительные суммы – за каждую «выдачу».

«Так, он предложил в марте 1908 г. начальнику Екатеринославского охранного отделения жандармскому ротмистру Прутенскому выдать известную анархистку Таратуту, но при условии предварительной уплаты ему за это 500 рублей. У Прутенского таких свободных денег не оказалось, но он занял и заплатил из личных средств Долину, а затем просил Департамент о возврате ему этих денег. В архивах Департамента полиции имеется расписка Долина в получении этих иудиных денег, она помечена 25 марта 1908 г. и подписана – “Ленин”»[100].

Таратута была арестована и пошла на каторгу.

26 августа 1908 г. начальник Екатеринославского охранного отделения Прутенский телеграфировал Департаменту полиции: «Известный мне Одессе Екатеринославу сотрудник АК [анархистов-коммунистов. – А.Ш.] – “Ленин”, находящийся сейчас за границей, предлагает мне выдать все адреса всех городов Европы, по коим рассылается “Буревестник”, обещая потом дать те же сведения, касающиеся России. Просит за все четыреста рублей: двести сейчас, двести потом за отчислением аванса. Кривой Рог стеснен в деньгах, срочно телеграфируйте, можно ли дать».

Кстати, в Швейцарии Беня получал 650 франков.

Между прочим, в 1908 г. в Женеве запросто могла произойти встреча двух Лениных – Бени Моисеевича и Владимира Ильича.

В 4 часа утра 23 мая 1881 г. на площади Коннетабля рядом с гатчинским дворцом со страшным грохотом рухнул огромный обелиск. Судя по всему, в медный шар, венчавший обелиск, ударила молния. Однако в Петербурге все, от министров до лавочников, были уверены, что обелиск был уничтожен бомбой, сброшенной народовольцами с аэростата. Александра Викторовна Богданович – жена генерала от инфантерии, товарища министра внутренних дел Е.В. Богдановича, записала в дневнике: «Не дай Бог, что б это была правда, но от нигилистов всего можно ожидать, они до всего дойдут».

И нигилисты, и сановники рассказывали анекдоты о «гатчинском пленнике революции». Всех интересовало, каким способом злодеи решат достать Александра, и, как видим, уже тогда публика считала, что лучший способ – это удар с воздуха.

Однако организацией первого в истории воздушного теракта занялся в 1906 г. руководитель Боевой организации эсеров Азеф.

Проектирование аэроплана, который должен был бомбить царскую резиденцию, вел инженер Сергей Иванович Бухало. Он эмигрировал из России и жил в Мюнхене. О своем детище Бухало сообщил эсерам минимум сведений – аппарат должен лететь со скоростью аж 140 верст в час и поднимать большой груз. На строительство аэроплана Бухало запросил у Азефа 20 тысяч рублей – огромную по тем временам сумму.

В кассе Боевой организации таких денег не оказалось, и Евно Фишелевич обратился к эсеру Гершуни, бежавшему в США с Акатуйской каторги, с просьбой набрать там необходимую сумму. Тот немедленно согласился: «У меня голова кружится от этого дела, это такой грандиозный план». Гершуни удалось собрать, в основном у американских евреев, 160 тыс. долларов – немалую по тем временам сумму.

Если верить мемуарам Бориса Савинкова, в январе 1907 г. он высказал свои сомнения Евно Фишелевичу: «Я слушал слова Азефа, как сказку. Я знал об опытах Фармана, Делагранжа и Блерио, знал и о том, что в Америке братья Райт достигли в воздухоплавании крупных успехов. Но аппарат, развивающий скорость в 140 километров в час и подымающий на любую высоту большой груз, казался мне несбыточной мечтой. Я спросил: “Ты сам проверял чертежи?” Азеф ответил, что он в последнее время специально изучал вопрос о воздухоплавании и сам проверил все формулы Бухало.

Тогда я сказал: “Ты веришь в это открытие?” Азеф ответил: “Я не знаю, сумеет ли Бухало построить свой аппарат, но задача, повторяю, в теории решена верно”…

Я посетил Бухало в его мастерской, в Моссахе около Мюнхена. За токарным станком я нашел еще не старого человека лет 40, в очках, из-под которых блестели серые умные глаза. Бухало был влюблен в свою работу: он затратил на нес уже много лет своей жизни. Он принял меня очень радушно и с любовью стал показывать мне свои чертежи и машины. Подойдя к небольшому мотору завода Антуанетт, он сказал, хлопая рукой по цилиндрам:

– Привезли его. Я обрадовался. Думал, у него душа. А теперь пожил с ним, вижу – просто болван. Придется его переточить у себя…

Точно так же, как к живым существам, он относился к листам стали, к частям машин, к счетной линейке, уже не говоря о его чертежах и сложных математических вычислениях. От каждого его слова веяло верой в свой аппарат и упорной настойчивостью. О революции он говорил мало, с пренебрежением отзывался о нелегальной литературе и отмечал многие, по его мнению, ошибки в тактике партии. Зато террор он считал единственным верным средством вырвать победу из рук правительства. Уезжая из Мюнхена, я уносил с собой если не веру в ценность его открытия, то полное доверие к нему».

В разговорах с Савинковым и Верой Фигнер Азеф превозносил возможности аэроплана: «Подъемная сила позволяла сделать попытку разрушить весь Царскосельский или Петергофский дворец». Фигнер писала в своих воспоминаниях: «Он [Азеф. – А.Ш.] под большим секретом посвятил меня в проект истребления всей царской семьи посредством аэроплана, с которого можно бросить на дворец достаточное количество бомб».

Уверен, кто-то возмутится – бомбить дворцы, культурные ценности, да там еще будет сотня трупов. Да, но это план одной стороны. А на совести другой стороны реалии: расстрел рабочих с семьями 9 января 1905 г., Ленский расстрел 1912 г., массированное применение артиллерии против безоружного крейсера «Очаков», рабочих района Пресни в декабре 1905 г. и т. д.

Разоблачение Азефа в самом начале 1909 г. вынудило руководство Боевой организации задуматься над дальнейшей судьбой аппарата Бухало. В конце концов решили перенести его мастерскую из Мюнхена в окрестности Штутгарта, подстраховавшись таким образом на случай выдачи Азефом ее местоположения жандармам и последующего захвата ее германской полицией. Раскрытие же самого плана авиаудара эсеров не беспокоило, поскольку реальных средств защиты у полиции тогда не было.

В начале 1910 г. Бухало приступил к сборке аэроплана, но вскоре дело застопорилось – денег потребовалось гораздо больше, нежели планировалось.

Эсеры же давать новые средства отказались, хотя касса их в 1910–1912 гг. вовсе не пустовала.

В итоге Бухало продал документацию на свой аэроплан немецкому заводчику. В августе 1913 г. Бухало с горечью писал Савинкову: «Работал для России, получит Пруссия; работал для мира, получит военное ведомство».

Любопытно, что и охранка тщательно следила за успехами в воздухоплавании. Так, жандармский генерал А.В. Герасимов летом 1909 г. писал своему агенту эсеру А.А. Петрову: «Читал в газетах, что в первых числах октября в Париже будет какой-то конкурс аэронавтики, и мне пришла в голову мысль – не воспользуется ли наша братия этим новым изобретением для своих высоких целей? Как Вы думаете – сообщите».

В 1915 г. идеей авиационного теракта заинтересовались военные. Дело в том, что еще Русско-японская война показала полнейшую неспособность Николая II управлять империей. А в 1914 г. целый ряд прозорливых людей из всех сфер общества указывали на неизбежность краха монархии и революции в России в случае начала войны с Германией. Среди них были министр внутренних дел Петр Николаевич Дурново, великий князь Николай Михайлович и другие. Ну а поражения 1915 г., министерская чехарда и многое другое заставили прийти к аналогичным выводам сотням, если не тысячам русских генералов и офицеров.

Ну а как известно, у думающих военных застольные разговоры о любви к отечеству автоматически приводят к вопросам: «почему все так плохо?», «кто виноват?», «что делать?» и «с чего начать?».

Уже в конце 1915 г. военные заговорщики разработали два варианта устранения императора – «железнодорожный» и «авиационный».

История «авиационного варианта» покрыта тайной. А.Ф. Керенский в книге «Россия на историческом повороте» писал, что в 1915 г. одну из версий «авиационного варианта» предложил летчик-истребитель капитан Костенко. О том же упоминают и другие авторы.

Николай Михайлович Костенко в 1904 г. окончил Николаевское инженерное училище и через три года был зачислен в состав Брест-Литовского воздухоплавательного отделения. Дело в том, что с конца XIX века при больших крепостях начали создать воздухоплавательные отделения, а с 1910–1911 гг. – авиационные отряды. Где-то в это время Костенко и перевелся в авиационный отряд при Брестской крепости. Замечу, что в 1912 г. Инженерное ведомство заставили построить подземные бетонные ангары для этого отряда.

Если верить воспоминаниям современников, было два основных способа реализации «авиационного варианта» – разбомбить императорский автомобиль с горизонтального полета на сверхнизкой высоте или сбросить бомбу из пикирующего самолета. В последнем случае не было ясно, сумеет ли летчик вывести аппарат из пике. Скорее всего, он в этом случае стал бы смертником.

Однако авиационный вариант реализован не был, а сам Н.М. Костенко подался к гетману Скоропадскому. Кстати, в 1917 г. он уже был подполковником. С 1 апреля по 12 ноября 1918 г. Костенко служил начальником Технического отдела Управления инспектора воздухоплавания при «державной» армии.

Возникает естественный вопрос, а почему историки так мало знают об «авиационном варианте»?

Есть пословица: «У победы множество отцов, а поражение всегда сирота». С Февральским переворотом 1917 г. все вышло совсем наоборот. Все заговорщики после свержения самодержавия стали отказываться от своего участия в перевороте и сквозь зубы признавать очевидные факты – захват царя в Пскове, убийство Распутина и т. д. Но и в последних случаях современники тщательно скрывали любопытные детали.

Дело в том, что после прихода большевиков к власти все военные заговорщики оказалась в белых армиях или в эмиграции. А там рассказывать о своем участии в заговоре против царя стало не только дурным тоном, но и опасно для жизни.

Зато в серьезности «авиационного варианта» нас убеждают беспрецедентные приказы Николая II.

К 1914 г. русские армия и флот, в отличие от германских, не имели зенитных орудий. В результате в 1914–1916 гг. были созданы десятки кустарных «самоделок на коленке» – приспособлений для стрельбы по самолетам из состоявших на вооружении орудий – из 76-мм полевых пушек обр. 1900 и 1902 гг., 75-мм морских пушек Кане, 57-мм капонирных пушек Норденфельда и даже из 122-мм гаубиц. Так, поручик Рекалов создал 76-мм зенитную установку на базе паровой молотилки.

И вот уже в апреле 1915 г. была сформирована Отдельная батарея для воздушной охраны императорской резиденции в Царском Селе. Она состояла из трех полубатарей с двенадцатью 76-мм полевыми пушками образца 1900 г. на неподвижных кустарных установках системы генерала Розенберга и автомобильной полубатареи с четырьмя пушками образца 1914 г., а также пулеметной команды.

Пушка образца 1914 г. – это первый образец 76-мм пушек конструкции Ф.Ф. Лендера – первого отечественного специального зенитного орудия.

К этому времени Царское Село отстояло от линии фронта на расстояние свыше 700 верст, и никаких аэропланов, способных долететь туда даже в один конец, у немцев тогда не было. Чисто теоретически можно было предположить налет «цеппелинов». Но какой резон кайзеру было бомбить Александру Федоровну и Распутина? Вспомним манифест царя Фердинанда в октябре 1915 г. о вступлении Болгарии в войну: «Клика Распутина объявила нам войну». Перефразируя Вольтера, можно сказать, что если бы Александры Федоровны и Распутина не существовало, Вильгельму II их следовало бы выдумать.

Таким образом если бы что и стали немцы бомбить, так это Обуховский завод – крупнейший артиллерийский завод России и единственный, где производилась морская артиллерия и артиллерия большой и особой мощности.

Но, увы, до февраля 1917 г. ни Обуховский, ни Путиловский, ни Адмиралтейский, ни другие военные заводы Петрограда не имели ни одной зенитной пушки прикрытия.

В Царском же зенитчики готовились к встрече… собственных самолетов. Соответственно, зенитная батарея была непосредственно подчинена дворцовому коменданту, форма одежды прислуги установлена походная «по образцу гвардейской легкой артиллерии».

76-мм пушки Лендера были установлены на бронированных автомобилях, которые для «самообороны» были оснащены 7,62-мм пулеметами Максима. Вот от кого «самооборона»? От парашютистов кайзера?

Кроме того, в батарее было четыре броневика, игравших роль зарядных ящиков. В каждый из них перевозилось по 96 трехдюймовых шрапнельных выстрелов и 330 кг бензина и масла.

Руководство дворцовой охраны понимало, что, скорее всего, заговорщики будут бомбить с малых или сверхмалых высот, когда действие 76-мм зенитных орудий неэффективно. Поэтому еще 5 октября 1914 г. был выдан заказ на изготовление в США 40-мм автоматов типа Виккерс. Причем Морское министерство заказало автоматы на тумбовых станинах, а Военное ведомство – 16 зенитных автоматов, установленных на бронеавтомобилях, и 4 автомата на полевых колесных лафетах системы Депора. Общая стоимость заказа Военного ведомства составила 319,2 тысячи рублей.

Замечу, что автоматы Виккерса действительно были эффективным средством ПВО. Темп стрельбы их составлял около 300 выстрелов в минуту, а ленточное питание и водяное охлаждение ствола позволяли вести длительную стрельбу. В этом отношении они даже превосходили основные советские автоматические пушки времен Великой Отечественной войны – 37-мм армейскую 61К и морскую 70К.

40-мм автоматы Виккерса монтировались на тумбах в кузове бронированного трехтонного грузовика «Пирлесс». Первые автоматы прибыли в Архангельск 21 марта 1916 г. без автомобилей. Начальник Морского Генерального штаба потребовал немедленно отправить орудия в Ревель «для срочной установки на миноносцы Балтийского флота». Однако по пути автоматы были переадресованы в Царское Село – там они нужнее!

В Царском Селе мобильные 76-мм и 40-мм установки использовались достаточно эффективно. Во время приезда царя их перемещали в район вокзала. А когда царица отправлялась в госпиталь в Феодоровский городок (она ведь числилась сестрой милосердия) туда отправлялись и бронеавтомобили.

Однако с началом Февральской революции личный состав батарей, равно как и дворцовая охрана, без всякого сопротивления перешли на стороны революционных солдат. Сделали они это, разумеется, не из идейных соображений, а из-за нежелания проливать кровь за безнадежное дело династии Романовых.

На этом деятельность сильнейшей в России системы ПВО закончилась. В начале лета 1917 г. все эти зенитные орудия и их расчеты находились уже на фронте.

«Городничий: (…) Послушайте, Иван Кузьмич, нельзя ли Вам, для общей нашей пользы, всякое письмо, которое прибывает к Вам в почтовую контору, входящее и исходящее, знаете, этак немножко распечатать и прочитать: не содержится ли в нем какого-нибудь донесения или просто переписки. Если же нет, то можно опять запечатать; впрочем, можно даже и так отдать письмо, распечатанное.

Почтмейстер: Знаю, знаю… Этому не учите, это я делаю не то чтоб из предосторожности, а больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете. Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо с наслажденьем прочтешь – так описываются разные пассажи… а назидательность какая… лучше, чем в “Московских ведомостях”!»

Увы, незаконной перлюстрацией любил заниматься не только гоголевский почтмейстер Иван Кузьмич Шпекин, но и все почти цари, начиная от Александра I и до Николая II включительно. Мало того, на копиях перехваченных чужих писем императоры размашисто оставляли свои «ценные замечания».

Министр иностранных дел В.Н. Ламздорф был поражен некомпетентностью пометок Николая II. Так, на перлюстрации одной из телеграмм, пришедшей из Берлина в адрес германского посла в России Радолина и содержащей несколько рекомендаций, царь сделал помету: «Детски глупые советы!» Ламздорф пишет по этому поводу: «Я не особенно понимаю, почему глупые? Сознаюсь, что я, наоборот, восхищен той тщательной заботливостью и высоким благоразумием, с которыми Берлин направляет первые шаги своего нового посла в области, которая ему еще не достаточно знакома. Совсем неплохо было бы и нам последовать такому примеру».

Но были на перлюстрациях пометы Николая II и другого типа. Ламздорф пишет: «В пакете с возвращенными бумагами имеется телеграмма от Капниста, на которой нашим августейшим повелителем сделаны озорные пометы в духе тех, которые иногда делал покойный государь Александр III в адрес Михаила Горчакова».

Самое забавное, что наши самодержцы вели себя подобно «голубому воришке» Саше Альхену. Помните Ильфа и Петрова: «Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог. Он крал, и ему было стыдно. Крал он постоянно и постоянно стыдился». Наши же цари постоянно читали чужие письма и тоже стыдились, и занимались этим в глубочайшей тайне. Мало того, они регулярно издавали законы о запрещении перлюстрации и грозили строгими карами нарушителям.

Еще в 1698 г. при учреждении Сибирской почты было предписано: «Отнюдь ничьей грамотки не распечатывать и не смотреть».

Конкретнее это подтверждалось Высочайшим повелением Екатерины Великой от 1782 г.: «Дабы должное к почтам доверие не токмо сохраняемо, но и далее распространяемо было и вследствие того, чтобы никакая власть или начальство или кто бы то ни был, не дерзали открывать писем на почтах, пересылаемых внутри империи или же их удерживать».

Своеобразным стремлением отмежеваться от произвола времен правления Павла I стало Высочайшее повеление Александра I от 12 апреля 1801 г., коим подтверждалось, «чтобы корреспонденция, производившаяся между частными лицами, была неприкосновенна и вообще изъята от всякого осмотра и открытия».

3 июля 1827 г. Николай I еще раз подтвердил правило о неприкосновенности корреспонденции, указав, чтобы «казенные места и лица, управляющие разными частями, отнюдь не делали требований об удержании чьей-либо корреспонденции или неприятии таковой от находящихся под присмотром или арестом». В случаях же особой важности надлежало испрашивать на изъятие писем, посылок и денежных переводов Высочайшее повеление.

В начале царствования Александра II незамедлительно была подтверждена верность тому же принципу. Доклад главноначальствующего над почтовым департаментом Ф.И. Прянишникова «Об охране неприкосновенности письменных сношений» от 30 июня 1859 г. венчает резолюция Александра II: «…руководствоваться и впредь правилами о неприкосновенности частной корреспонденции». Соответственно, одобрение получила и декларированная в докладе практика не только отказа «в выдаче с почты частных писем в посторонние руки, но и доставление каких-либо относительно этой корреспонденции сведений», т. е. тайна переписки дополнялась обязательством сохранения и тайны почтовых связей. Исключения, как и раньше, допускались «только для корреспонденции банкротов, (…) и для корреспонденции политических преступников». И опять верховная власть резервировала за собой право «законного» вторжения в частную переписку: «Обнаружение же письменных сношений других лиц дозволялось единственно в случаях особенной важности и не иначе как с Высочайшего разрешения».

Уже в 1863 г. такое изъятие было сделано в отношении лиц, находившихся под надзором полиции. В августе 1863 г. министр внутренних дел П.А. Валуев разослал начальникам губерний, определенных для высылки политически неблагонадежных лиц под надзор полиции, циркуляр, уведомлявший о распоряжении главноначальствующего над Почтовым департаментом местным почтовым конторам, чтобы они «доставляли по возможности полицейским начальствам те сведения, в которых начальства сии могли нуждаться». Министр предписывал сообщить имена сосланных почтмейстерам, прибавив, что сведения могут быть затребованы только на определенные имена.

После введения в действие Судебных уставов 20 ноября 1864 г. выемка корреспонденции лиц, против которых было начато уголовное преследование, допускалась с разрешения окружного суда.

В поведении русских монархов был известный резон. В докладе управлявшего Почтовым департаментом А.Н. Голицына от 30 ноября 1841 г. Николаю I: «Перлюстрация имеет… целью доводить до сведения Вашего Императорского Величества о злоупотреблениях, совершаемых в разных частях государственного управления, как подчиненными, так и начальственными лицами, о полезном или вредном влиянии распоряжений министров; о хороших или дурных качествах чиновников, находящихся в составе разных ведомств… тайна перлюстрации есть исключительная принадлежность Царствующего. Она освещает Императору предметы там, где формы законов потемняют, а страсти и пристрастия совершенно затмевают истину. Ни во что не вмешиваясь, она все открывает. Никем не видимая, на все смотрит; чрез нее Государь узнает сокровенные чувства подданных и нужды их; слышит и вопль невинного и замыслы злодея»[101].

Но перлюстрацию надо вести скрытно. Об этом еще 28 декабря 1813 г. министр внутренних дел О.П. Козодавлев писал в секретном отношении управляющему московским почтамтом: «Из внутренней переписки… подлежат перлюстрации письма только тех лиц, о коих до сего были особые предписания от предместников моих и от меня, или впредь будут».

Министр вновь напоминал о сугубой секретности перлюстрации. «Надобно, – писал он, – чтобы никто не боялся сообщать через почту мысли свои откровенным образом, дабы в противном случае почта не лишилась доверия, а правительство сего верного средства к узнанию тайны». Для этого предлагалось все задержанные письма, копии и выписки, а также «рапорты по оным», когда надобность в них исчезнет, уничтожать «так, чтобы и следов сих дел не оставалось»[102]. Не будем забывать, что XIX век – это время эпистолярного жанра. Образованные люди в день писали по нескольку писем. И если бы они узнали, что их письма читают, то стали бы писать осторожнее и лишили бы власти ценного источника информации. Естественно, письма стали бы пересылаться с оказией – со знакомыми, с купцами и т. д. А это, помимо исчезновения информации, ударяло власти по карману – в XIX веке расходы на почтовую корреспонденцию были весьма велики.

Николаю II нравилось слыть цивилизованным монархом. Он охотно подписывал всякие конфекции о правах человека. Ратифицировала Россия и конфекцию о тайне частной переписки. Мало того, в России закон охранял неприкосновенность переписки. Устав уголовного судопроизводства (ст. 368 и ст. 1035) допускал выемку корреспонденции лиц, против которых было возбуждено уголовное преследование, но только с разрешения окружного суда. Жандармы должны были получить разрешение Министерства юстиции. Во всех остальных случаях Уложение о наказаниях грозило нарушителю ссылкой или тюремным заключением.

На самом же деле перлюстрация частных писем приняла при Николае II огромные масштабы. Полбеды, если бы жандармы, нарушающие закон, стремились незаконными способами поймать уголовников или революционеров, вскрывая письма подозреваемых людей. На самом же деле главной целью перлюстрации было выяснение умонастроений, деловых отношений или личной жизни законопослушных подданных империи. Это хорошо сформулировал министр внутренних дел И.Н. Дурново в докладе Николаю II от 5 января 1895 г.: «…извлечение из частной корреспонденции таких сведений о государственных событиях, таких заявлений общественного мнения относительно хода дел в империи и такой оценки действий правительственных лиц, какие официальным путем почти никогда не могли быть высказываемыми».

Политика Николая II в деле незаконной слежки за подданными принципиально противоречила большевистской теории классовой борьбы, согласно которой эксплуататоры во главе с царем боролись с трудовым народом. На самом же деле народ от перлюстрации фактически не страдал – тут из тысячи писем выбирались единицы. На порядок выше была вероятность вскрытия письма молодого офицера или чиновника к барышне. Зато читалась вся без исключения корреспонденция членов императорской фамилии, министров, директоров департаментов, генерал-губернаторов и т. п. Не подлежали просмотру только письма самого Николая II и министра внутренних дел. Шеф жандармов Н.Д. Селивестров, отправляя с нарочным в Лондон очень важное письмо, просил своего адресата прислать ему ответ с дипкурьером Министерства иностранных дел, так как его корреспонденция перлюстрируется.

После убийства министра внутренних дел Д.С. Сипягина, назначенный на его место В.К. Плеве обнаружил в своем новом письменном столе копии не только своих писем, но и писем жены.

В свою очередь, после убийства Плеве директор Департамента полиции А.А. Лопухин нашел в кабинете покойного пакет своих собственных писем. Большинство их было перлюстрировано, но имелось и два оригинала, которые так и не дошли до адресата. Лопухин предположил, что Плеве задержал эти письма, «по всей вероятности, потому, что в них я, как потом оказалось, безошибочно и в отношении сущности и характера, и в отношении срока доказывал близость революции и неизбежность свержения самодержавия».

Объем перлюстрации неуклонно возрастал. В 1882 г. было вскрыто 38 тыс. писем и сделано 3600 выписок. В 1900 г. выписок было 5431, в 1904 г. – 8642, в 1905 г. – 10 182, в 1907 г. – 14 221. Все выписки направляли в Департамент полиции, где с ними знакомились чиновники Особого отдела.

Часть выписок в Особом отделе перепечатывалась на машинке и в большом конверте отправлялась Николаю II. Причем между Особым отделом и царем существовал специальный канал связи. Один из чиновников отдела посещал придворного, жившего во дворце и пользовавшегося правом входить к царю без доклада. В отдельных случаях царю предоставлялись фотокопии писем. Так, например, снимались фотокопии с писем брата царя великого князя Михаила Александровича и дочери предводителя дворянства одной из южных губерний. Влюбленные пользовались детски наивным шифром, и жандармы к фотокопии прикладывали дешифровку. По распоряжению свыше, нетрудно догадаться от кого, перлюстраторы подделали письмо девушки с такими выражениями, что Михаил разорвал с ней отношения.

Перлюстрация была одним из любимых занятий Николая. Если дней 8–10 он не получал конверта с выписками, то следовал запрос – почему ничего не присылается. По свидетельству цензора С. Майского, когда Николай II получал хорошо знакомый по внешнему виду пакет, он сразу бросал все дела и принимался за чтение выписок.

Насколько Николай II интересовался деятельностью Особого отдела, видно из того, что он однажды собственноручно отобрал три золотых и серебряных с бриллиантами и гербами портсигара в качестве царских подарков и передал их секретному чиновнику для раздачи сослуживцам как поощрение за полезную деятельность.

За время существования «черных кабинетов» в России была создана целая технология перлюстрации писем. Так, наши перлюстраторы практиковали три способа производства поддельных печатей. В старину печать отливалась из свинца по форме, снятой гипсом с негатива печати, сделанного из воска. Этот способ был сложен из-за четырехкратного переснимания оттиска (негатива – воском, позитива – гипсом, вновь негатива – свинцом и, наконец, снова позитива уже на самом письме – сургучом), да к тому же давал недостаточно резкие отпечатки.

В середине XIX века один из чиновников Министерства иностранных дел изобрел способ производства поддельных печатей из серебряного порошка с амальгамой. Этот способ подделки печатей был прост и быстр, а печати получались резкие. Но имелся один очень существенный недостаток – такие печати были очень хрупкими и ломались от малейшего неосторожного прикосновения.

И вот в начале XX века другой секретный чиновник МИДа России изобрел остроумнейший способ производства идеальных печатей из твердого металла. Резкость получаемого оттиска была безукоризненна, сама печать – долговечна, а время, необходимое для ее изготовления, исчислялось минутами. Талантливый чиновник, изобретший этот способ производства печатей, а кроме того, аппарат для вскрытия писем паром, по докладу министра Столыпина царю был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени «за полезные и применимые на деле открытия».

Поначалу копия с перлюстрированных писем снималась вручную, но позже стали использовать фотографию. Фотографии снимались при освещении лентой магния, выделявшего при горении массу дыма, а так как окна должны были быть закрыты ставнями, чтобы не обращать внимания на себя даже служащих почтамта, то атмосфера в конце каждой такой операции в фотографической комнате становилась невыносимой. Поставить же мощные электрические лампы у чиновников ума не хватало.

А.М. Унковский в своих «Записках» приводил рассказ губернатора Батурина о его службе в Третьем отделении вместе с чиновником Поповым. Самим Николаем I им якобы было поручено «найти средство заклеивать конверты так, чтобы не было узнано, что они были распечатаны. (…) Попов додумался, стал пробовать уриной распечатывать и пошел в гору».

Салтыков-Щедрин тоже проехался по технологии перлюстрации. Так, его персонаж князь де ля Клюква сообщал: «Прежде, когда письма запечатывались простым сургучом, конверты не заклеивались по швам, это [то есть вскрытие. – А.Ш.] было, конечно, легко. Достаточно было тоненькой деревянной спички, чтоб навертеть на нее письмо и вынуть его из конверта». А агент французской полиции Шенапан разъяснял, как незаметно открыть клееные конверты: «Берем письмо, приближаем его к кипящей воде и держим над паром конверт тою его стороною, на которой имеются заклеенные швы, до тех пор, пока клей не распустится».

К 1880 г. в империи имелось 7 перлюстрационных пунктов: в Петербурге, Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Тифлисе, Варшаве. Позже такие пункты открылись и в других городах империи – в Вильно, Риге, Томске, Нижнем Новгороде, Казани. Но действовали они очень короткое время.

«С перерывом (1905–1909 гг.) работал перлюстрационный пункт в Тифлисе, который был разгромлен в 1905 г., во время революционных событий.

Перлюстрационные пункты создавались на почтамтах при отделах цензуры иностранных газет и журналов и вошли в историю под названием “черных кабинетов”. Общее руководство всей перлюстрационной работой и России осуществлялось через старшего цензора Петербургского почтамта, который именовался исправляющим должность помощника начальника Главного управления почт и телеграфов. Отделы цензуры на местах непосредственно подчинялись ему. Старший цензор, в свою очередь, был в подчинении министра внутренних дел, от которого получал распоряжения и санкции на проведение работ по перлюстрации. Через старшего цензора шла оплата работы перлюстрационных пунктов»[103].

Любопытно, что переписка перлюстрационных пунктов со старшим цензором тщательно конспирировалась. Более 30 лет должность старшего цензора занимал действительный тайный советник Фомин. После ухода в отставку в 1914 г. его заменил тайный советник Мардарьев. В переписке с департаментом они пользовались псевдонимом, и направляемые им письма шли ни имя «Его превосходительства С.В. Соколова», что означало, что переписка предназначается для отдела цензуры.

Подбор сотрудников перлюстрационных пунктов вели весьма строго. Туда охотно брали хорошо зарекомендовавших себя людей, служивших ранее в МИДе, банках, различных департаментах и присутствиях. Многие имели высшее образование. Разумеется, все давали подписку о неразглашении.

Перлюстрационные пункты помимо своей основной функции занимались еще и цензурой.

Большинство наших читателей убеждено, что царская цензура не пропускала исключительно революционные произведения, да еще разве что богохульные и порнографические. Увы, спектр деятельности цензуры был неограничен. Так, например, в Россию не пропускали часы с изображением высочайших особ. Причем если портреты были на циферблате, часы беспрепятственно пропускались, а вот ежели на внешней крышке или, не дай бог, на цепочке в виде жетона, часы немедленно конфисковались.

Запрещались и музыкальные произведения. Так, в мае 1896 г. цензура запретила созданный во Франции по поводу заключения военного союза с Россией «Франко-Русский марш». Дело в том, что там присутствовали мелодии «Марсельезы» и «Боже, царя храни». В ряде случаев цензура отправляла музыкальные сочинения на заключение в «Придворный музыкантский хор».

Летом 1877 г. было запрещено к печати стихотворение Н.А. Щулепникова «Заря Сусанина» на том основании, что хотя оно «не заключает в себе ничего противоцензурного, но, по неудовлетворительности изложения, не соответствует важности предмета».

Осенью 1885 г. были запрещены календари с изображением Александра III и его жены Марии Федоровны. Цензоров возмутило то, что подпись «Цена 5 коп.» была слишком близко к лицам августейшей четы. Пять копеек за царя – «за державу обидно»!

Головной болью для жандармов стало употребление прилагательного «царский» в названиях продуктов питания и мануфактурных изделиях. Так, производство дрожжей «Царских» разрешалось разными производителями в 1891 и 1892 гг., а в 1894 и 1895 гг. запрещалось. Пиво «Царское» запрещалось дважды – в 1894 и 1895 гг., чай «Императорский» запрещался в 1895 г. дважды.

В конце концов в 1896 г. вообще запретили использование прилагательного «царский».

Запреты коснулись и других прилагательных, которые, по мнению жандармов, могли быть связаны с царем. Так, петербургскому купцу А.В. Кузнецову в феврале 1896 г. запретили пускать в продажу новую марку шампанского – «Коронационное», а кондитеру А.В. Сегессеру запретили выпуск нового сорта конфет с названием «Коронационные».

Были у цензуры и проблемы посерьезнее. В немецком городе Готе с 1763 по 1845 г. издавался «Готский Альманах» («Готский календарь»). Это было самое серьезное и респектабельное издание родословных монархов Европы и владетельных князей. Альманах представлял собой увесистый том (за 1863 г. – 1066 страниц, а в 1892 г. – 1304 страницы) и издавался на французском и русском языках.

В книге «При дворе последнего Российского императора» начальник канцелярии Министерства Императорского двора при Государе Николае II Александровиче генерал-лейтенант Александр Александрович Мосолов писал: «Как-то раз Фредерикс по возвращении из Царского Села сказал мне, что императрица весьма недовольна тем, что в “Готском Альманахе” под рубрикой “Россия” значится “династия Гольштейн-Готторп-Романовых”. Она требует, чтобы упразднили первые два имени под угрозой запрещения ввоза “Альманаха” в Россию.

Я давно знал этот вопрос. “Готский Альманах” ежегодно присылал нам корректурные листы, касающиеся России. Мы вносили все перемены, случившиеся за год. При этом я неизменно лично вычеркивал слова “Гольштейн-Готторп”. Все исправления редакция аккуратно вносила в новое издание, а на вычеркнутое наименование династии внимания не обращала.

Как-то я сделал по этом поводу письменный запрос. Мне ответили, что, по мнению редакции “Альманаха”, наименование династии исторически точно (император Павел – сын герцога Петра Гольштейн-Готторпского) и изменено быть не может. Министр, которому я доложил об этом, приказал запретить ввоз “Готского Альманаха” в Россию.

Такая мера мне показалась прямо чудовищной. Я умолял графа доложить дело государю и добиться отмены решения царицы.

Министр взял мою всеподданнейшую записку, но доложил ее не императору, а Александре Федоровне, которая приказала явиться мне с этим докладом. Разговор на аудиенции был такой:

– Неужели вы не можете найти способа заставить эту упрямую редакцию вычеркнуть эти два слова? – спросила меня государыня.

– Я им писал и письменно получил отказ.

– А если я вам разрешу уведомить их, что вы обращаетесь к ним по моему приказанию?

– Это значило бы, ваше величество, рисковать получением в ответ цитат из исторических актов, подтверждающих правильность их наименования династии. И, пожалуй, они предадут гласности всю переписку.

– Тогда запретите ввоз этого издания в Россию.

– Это тем более невозможно, так как вызовет общеевропейский скандал. Самый аристократический, легитимистический “Альманах” запрещен для ввоза в Россию. Конечно, доищутся этих двух слов, вызвавших запрещение; пойдут пересуды по всей столице и за границей. Альманах будет тайно ввозиться в Россию дипломатами и даст пищу для обсуждения деликатного династического вопроса, совершенно широкой публике нашей неизвестного. Поверьте, ваше величество, годами печатают этот заголовок, и никто на него не обращает внимания. Лучше его игнорировать, чем подымать шум. Но, быть может, великая княгиня Виктория Федоровна, как принцесса Саксен-Кобург-Готская, найдет ход в редакцию и уговорит снять эти слова?

Тут мой доклад оборвался, и императрица не возобновляла разговора на эту тему с Фредериксом».

Мосолов был прав, срамиться не стоило, тем более что в официальном титуле Николая II значилось: «Герцог Шлезвиг-Голштинский, Сторманский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая».

Но оставим «богомольную важную дуру, слишком чопорную цензуру», над которой измывался поэт, и вернемся к перлюстрации писем.

Почти все историки царской охранки дают нам описания «секретной части» цензуры Петербургского отделения. «Войти в “черный кабинет” можно было только через кабинет-канцелярию старшего цензора. Причем сам вход в “черный кабинет” был замаскирован большим желтым шкафом. В этот шкаф входили сотрудники и оказывались в комнате, где находился перлюстрационный кабинет и куда по особому лифту-подъемнику поднималась отобранная почтовыми чиновниками для просмотра корреспонденция…

Как же была организована работа в “черных кабинетах”?

Отбор писем для вскрытия шел по двум спискам, которые были у работников (вспомогательных) почтового ведомства. Первый список Особого отдела Департамента полиции содержал фамилии и адреса лиц, письма которых подлежали просмотру. Кроме того, перлюстрировались письма, “освещавшие” деятельность съездов противоправительственных организаций, конференций, их подготовку, проведение, деятельность основного партийного состава и членов организаций.

Второй список представлялся министром внутренних дел. По этому списку шел просмотр и снятие копий с писем общественных и политических деятелей, редакторов газет, профессоров, преподавателей высшей школы, членов Государственного Совета и Государственной думы, членов семьи Романовых. Перлюстрации порой подвергались письма великих князей, в частности письма вел. кн. Михаила Александровича, жаловалась на вскрытие писем вдовствующая императрица Мария Федоровна. Не подлежали перлюстрации только письма самого министра внутренних дел, пока он находился на этом посту, и императора…

Самый большой поток писем шел через Петербургский почтамт. Ежедневно здесь вскрывалось от 2000 до 3000 писем. Выписок и копий делалось значительно меньше – 20–30. Конверты отпаривались, отмачивались в ванночках, вскрывались особыми косточками или длинными иглами.

Письма задерживались в “черном кабинете” недолго – час-два. Письма с интересными сведениями откладывались для снятия копий. Просмотренные письма запечатывались, а с обратной стороны, в одном из уголков, делалась точка – условный знак (мушка), чтобы это письмо не подвергалось вторичной перлюстрации. Если письма были написаны химическими чернилами или зашифрованы сложным шифром, то и в этом случае в подлиннике отправлялись в Департамент полиции и задерживались на более длительный срок. Иногда задерживались до распоряжения Департамента наиболее интересные письма, несущие ценную информацию. Копии или выписки из писем делались в 2-х экземплярах. Один экземпляр по списку Департамента полиции отправлялся директору Департамента полиции, а второй и оба экземпляра по списку МВД шли министру. И уже от министра они порой шли в Департамент или задерживались у министра. Как правило, перлюстрация, которая производилась по просьбе министра, в Департаменте не подвергалась той тщательной разработке, как письма революционных деятелей.

На местах, в других городах перлюстрировалась только та корреспонденция, которая шла из этого города или в город, но не транзитная. Копии делались также в 2-х экземплярах, 1 экземпляр направлялся в Петербург на имя “Соколова”…

Каждое письмо при перлюстрации получало свой номер. Простые и химические письма регистрировались отдельно: простые получали просто номер, к химическим прибавлялась буква “х”. Фамилии, упоминаемые в письмах, заносились в карточный алфавит. Именные карточки составлялись на автора письма, получателя, на все имена и фамилии, упоминаемые в письме. Так подробно расписывались только письма революционных деятелей. Что касается писем государственных и общественных деятелей, то они проходили такую обработку лишь в случаях, когда была соответствующая резолюция министра. Они, как правило, не регистрировались, подшивались в отдельные дела, которые формировались по хронологии»[104].

Поскольку перлюстрация – дело уголовно наказуемое, жандармы полученные из писем сведения обычно шифровали как «полученные агентурным путем». А автора писем, которые перлюстрировались, называли «автором агентурных сведений». Поэтому в переписке Департамента полиции часто авторами агентурных сведений являются лица, которые никаких контактов с полицией и жандармерией не имели, но тем не менее их сведения использовались правительством.

«Современные историки и исследователи иногда, имея в своем распоряжении такой документ, приходят в недоумение, а порой даже обвиняют автора письма в сотрудничестве с полицией. Приведу пример такой ошибки. В конце 30-х годов в Орловском областном архиве было обнаружено донесение начальника Орловского ГЖУ в Департамент полиции, в котором указывалось, что “автором агентурных сведений за № 1291 является Вольнов Иван Егорович… он же Иван Воробьев”.

Эта фраза явилась основанием к тому, что в советское время Вольнова довольно долго подозревали в сотрудничестве с полицией. В действительности за указанным номером было зарегистрировано письмо И.Е. Вольнова с о. Капри к родным, где он описывал свою жизнь, встречи с М. Горьким, их дружеские отношения. Письмо было перехвачено в Департаменте полиции. С него были сняты копии, одна из которых послана в Орловское ГЖУ для разработки, установки автора (Вольнов в письме подписался “Иван Воробьев”). Так как письмо было получено агентурным путем, автор его был назван “автором агентурных сведений”. Вследствие этой ошибки имя И.Е. Вольнова, крестьянского писателя, революционера, очень долго замалчивалось, а произведения его не переиздавались, и только в 1961 г., в результате внимательной, кропотливой работы архивистов ЦГАОРа СССР истина была восстановлена»[105].

Перлюстрация была для наших самодержцев палкой о двух концах. С одной стороны, у них возникала иллюзия полной осведомленности о настроениях своих подданных. Ну а с другой, они становились марионетками руководителей охранки. Там уже давно научились подделывать письма и занимались этим как в интересах службы, так и в своих собственных интересах.

«Многие были асами-виртуозами по подделке подчерка. Например, что подобную работу проводил Зверев, привезенный Зубатовым из Москвы, и что Зверев “в этом деле положительно дошел до виртуозности”.

Восстановление писем совершалось с необыкновенной точностью: бралось во внимание качество бумаги, ее размер, глянец, водяные знаки, чернила, умышленно сделанные точки и другие особенности письма»[106].

Благо они хорошо знали роман Александра Дюма «Граф Монте-Кристо» и активно использовали подделки для свержения неугодных сановников. Так, «заведующий Особым отделом С.В. Зубатов вступил в сговор с влиятельнейшим князем В.П. Мещерским, мечтавшим стать министром внутренних дел, сфабриковал фальшивое письмо, компрометировавшее Плеве, которое он якобы перехватил на почте, и направил прямо через Главноуправляющего императорской канцелярии А.С. Танеева Николаю II. Однако А.С. Танеев был в дружеских отношениях с Плеве, которого поддержал при назначении на должность министра внутренних дел России. Не докладывая царю, А.С. Танеев передал это письмо Плеве, чтобы тот сам разбирался со своим подчиненным. Тот, не долго думая, отправил С.В. Зубатова в ссылку под гласный контроль полиции. Вот как в царской России, используя службу перлюстрации почты, снимали неугодных конкурентов.

При этом Николаю II не докладывали истинных причин происходящих событий, и он спокойно без серьезного разбирательства воспринимал смещение с руководящих постов ключевых фигур в своем государстве, полагаясь только на верность своего ближайшего окружения.

Ну а кто бы в царской России стал заниматься экспертизой почерка человека и его письма? В те годы понятие экспертизы было туманным. Только в 1912 году в Киеве и в 1914 году в Одессе были открытые кабинеты научно-судебной экспертизы. В российском законодательстве тех лет экспертиза рассматривалась как разновидность осмотра или освидетельствования. Даже в статье 325 Устава не упомянуты термины “эксперт” и “экспертиза”, поэтому сфабриковать можно было всё! Даже Николай II не мог быть уверенным, что ему представляют подлинный документ.

Всё зависело от преданности заведующего Особого отдела Департамента полиции! А её иногда покупали за большие деньги»[107].

Кстати, экспертиза почерка – вопрос более чем сложный. Так, у нас в 30-х годах XX века виднейшие советские криптографы заявили, что «Диплом», отправленный Пушкину, написан князем П.В. Долгоруковым. Позже другие криптологи опровергли это заявление. Так до сих пор авторство «Диплома» точно не установлено.

Следует отметить, что Николай II всячески поощрял развитие науки и техники в благородном деле слежки за подданными. В 1905 г. он на ряде железных дорог санкционировал подключение к телеграфным линиям подслушивающих аппаратов, установленных в жандармских управлениях. В 1913 г. в Таврическом дворце в зале заседаний и в комнатах отдыха депутатов впервые в России были установлены подслушивающие устройства с автоматической записью на граммофонные пластинки. К этому времени охранка прослушивала тысячи абонентов в Петербурге, Москве, Ялте и других городах империи.

С появлением звукозаписывающей техники охранка попала в сложное положение. По существующим правилам почтовые посылки не подлежали цензурному рассмотрению. Что касается багажа отдельных лиц, то вначале было решено, что цензуру лент и записей должна осуществлять таможня. Но это была настолько большая, сложная и требующая специальных знаний и времени работа, что таможня очень скоро отказалась.

Любопытен циркуляр, выпущенный в ноябре 1913 г. товарищем министра внутренних дел генерал-лейтенантом Джунковским: «За последнее время повсеместно наблюдается значительное увеличение числа кинематографических театров, которые в большинстве случаев остаются по тем или иным условиям без надлежащего надзора со стороны чинов полиции. Между тем такого рода театры, в коих, наряду с демонстрированием кинематографических картин, допускаются для привлечения публики обычно разного рода другие развлечения, нередко даже с злободневными прибавлениями, требуют особливого и тщательного надзора со стороны чинов полиции… Если по местным условиям или же ввиду малочисленности состава полиции установить соответствующий надзор за деятельностью кинематографических театров представляется затруднительным – не допускать в этих театрах, в соответствии со ст. 138 Т. XIV Уст. пред. прест., других, кроме кинематографических, представлений»[108].

Любопытно, что жандармы не только подвергали цензуре содержимое фильмов и определяли время их окончания, но и указывали, какие из них крутить на второй неделе поста, какие – на четвертой, а какие только по праздникам.

Естественно, что значительная часть умных корреспондентов знала о перлюстрации своих писем. Хорошо известно, в какое бешенство пришел Пушкин в мае 1834 г., узнав о перлюстрации своих писем к жене. Он писал Жуковскому: «Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их царю».

Перлюстрация писем в России подвергалась осмеянию и внутри империи, и за границей. Так, в изданной в Париже в 1854 г. книге Лакруа «Les Mystиres de la Russie» говорилось: «Почтовая тайна есть чистейшая фикция. Никакая печать не священна для русской полиции. И это признается [полициею] громко, гласно, как самая простая вещь. Частные люди, даже знать, иногда прямо боятся получать письма, иначе как по почте, именно оттого, что почта, по крайней мере, прочитывает и цензурует письма, а если получишь через посыльного, то там вдруг окажется что-нибудь неблагонадежное! Даже слуги великой княгини Елены Павловны убоялись как-то принять письмо, посланное ей англичанином Рексом не по почте, а через лакея».

Ну а в «Правде о России» князь Петр Долгоруков утверждал, что «в России одни дураки пишут истину по почте».

Ивана Грозного можно бояться, а «голубой воришка» Саша Альхен достоин лишь презрения и осмеяния.

Пушкин с 1820 г. и до конца жизни находился под надзором полиции. И даже после смерти поэта разбираться в его бумагах «в помощь» Жуковскому царь послал жандармского генерал-майора Дубельта. Даже гроб с телом Пушкина из Петербурга в Святогорский монастырь был отправлен в сопровождении жандарма. В силу российской бюрократичности официально надзор за А.С. Пушкиным был прекращен в 1875 г.! Верно, это не опечатка.

Ну а реально охранка дольше всех следила за Львом Николаевичем Толстым.

24 ноября 1861 г. из Москвы в имение Толстого Ясную Поляну выехал студент Московского университета Алексей Соколов, состоящий под надзором полиции «ввиду прикосновенности к изданию и распространению запрещенных сочинений» (дело о прокламациях в «Великорусе», изданных Обручевым). Начальник 2-го округа корпуса жандармов Перьфильев предписал находившемуся в Тульской губернии штаб-офицеру Муратову установить за Соколовым «негласное наблюдение». С этого и началась 39-я часть дела «о революционном духе народа в России и о распространении по сему случаю возмутительных воззваний», посвященная специально Л.Н. Толстому.

Первые «агентурные» сведения о Толстом гласили, что в Ясной Поляне учреждены школы, в которых занимаются несколько студентов, «кои подвергались каким-либо случаям», и что сам граф, «человек умный и весьма замечательный в своих либеральных направлениях, очень усердно занимается распространением грамотности между крестьянами». Кроме того, в донесениях говорилось, что «у Толстого на собрании всех преподавателей была сказана речь, в которой много заимствовано из Великоруса», что «в Ясной Поляне поселился некто Елагин» и что там был литератор Якушкин, который, проезжая через Тульскую губернию, распространял воззвания.

На основании этих донесений управляющий Третьим отделением генерал Потапов, сделал ряд строжайших предписаний о секретном расследовании, которое не дало результатов. Речь «возмутительного содержания» так и не обнаружили, да и вообще выяснилось, что о ней даже «нет никаких слухов». Елагин через Тульскую губернию хотя и проезжал, но в Крапивенский уезд не заглядывал. Якушкин, оказалось, в Ясной Поляне был, но всего два дня, а относительно распространения им воззваний, по выражению полковника Муратова, «ничего особенного не слышно».

Московские жандармы решили прояснить ситуацию в Ясной Поляне с помощью секретного сотрудника – временно обязанного князя Долгорукого дворового человека Михайло Шипова, который «объявил желание следить за действиями графа Льва Николаевича Толстого и узнать отношение его к студентам университета, жившим у него под разными предлогами».

Рекомендованный Третьему отделению самим московским генерал-губернатором Тучковым, Шипов явился в январе 1862 г., имея «конфиденциальное письмо» от генерала Потапова к жандармскому штаб-офицеру по Московской губернии, полковнику Воейкову, которому заявил, что «имеет намерение сблизиться с лицами, занимающимися тайными литографиями и печатанием разных запрещенных сочинений» и в этих видах думает «объясниться с знакомым ему литографщиком и предложить нанять ему отдельную комнату, в которую поставит станок для означенной цели…».

Полковнику Воейкову «прожект» пришелся по душе, но для осуществления его Шипов спросил «для устройства сего… денег от 30 до 50 р». Полковник, не считая себя в праве «делать такие расходы», предложил агенту «сначала хорошенько удостовериться в справедливости начинаемого им дела», после чего обещал дать «на необходимые расходы».

Шипов, вполне уверенный «в справедливости» своих замыслов, не захотел ждать и предложил свои услуги местной полиции. Московский обер-полицмейстер граф Крейц направил его в распоряжение пристава городской части Шляхтина, занимавшегося розысками. К тому времени Шляхтин уже установил, что «граф Толстой, проживая в Москве, имел постоянные сношения со студентами, и у него весьма часто бывал студент Осфальд, который был впоследствии замешан в деле распространения “Великорусов”». Шляхтин, зная, что «граф Толстой сам много пишет», и полагая, что «может быть, он был редактором этого сочинения», приказал Шипову следить за Толстым даже и в том случае, если он будет проживать в Ясной Поляне, хотя последняя и находилась вне ведения столичной полиции.

Шипов под фамилией Зимин 17 февраля 1862 г. прибыл в Тулу, но вместо сбора информации ударился в загул. Пропив все деньги, Шипов 22 мая отправился в Москву, где оправдывался тем, что и Лев Николаевич 12 мая уехал в Москву. Но Толстой не остался в столице, а уехал в Тверь, а оттуда пароходом в Самару в степи – лечиться кумысом.

Шипова же в Москве арестовали. Чтобы отвертеться от обвинений в растрате казенных денег и срыве задания, агент начал фантазировать. Шипов заявил чиновнику особых поручений при генерал-губернаторе подполковнику Шеншину, что проживал в Туле три месяца и часто бывал в Ясной Поляне, где узнал, что «при графе находится более 20 студентов разных университетов и без всяких видов… На четвертой неделе прошедшего Великого поста привезены были к нему в имение из Москвы камни для литографии, шрифты, краска для печатания каких-то запрещённых книг, но, не знаю вследствие каких причин, печатание не состоялось, и все к оному принадлежности отправлены в другое имение, принадлежащее ему в Курской губернии, но потом предположено, чтобы раньше августа месяца работы не начинать… В числе показанных мною учителях находится ещё курьер, должность его состоит в частных поездках по трактам к Харькову и к Москве, также у его сиятельства часто бывают продавцы разного товара из Стародубенских слобод, которые у него иногда ночуют и живут по 1 и по 2 дня. Кроме ж всех сказанных, приёму бывает очень лично даже ближним соседям и знакомым. Также мне известно, что в августе месяце настоящего года предполагается у его сиятельства печатание какого-то манифеста по случаю тысячелетия России, и оный манифест был у них на просмот-рении и отправлен для чего-то за границу, но куда – мне неизвестно… К тому ж в доме его сиятельства из кабинета в канцелярии устроены потайные двери и лестницы, и вообще дом в ночное время всегда оберегается большим караулом… К этому имею присовокупить, что мной от господина подполковника Дмитрия Семеновича Шеншина с 1 февраля по настоящее время получено в разное время на расходы триста пятнадцать руб. серебром, о ста руб. из оных представлен отчет в феврале месяце. А в остальных тоже обязуюсь дать полный добросовестный отчет, если же вашему благородию угодно будет отложить до августа месяца вышеупомянутое дело, то обязуюсь содействовать к его наискорейшему открытию»[109].

Третье отделение стало разбираться в показаниях Шипова и решило произвести по его доносам особое расследование. Через неделю, 2 июля, жандармский полковник Дурново получил от шефа князя В.А. Долгорукова предписание, в котором, помимо прочего, говорилось: «Находя по настоящим обстоятельствам сведения эти важными и признавая необходимым удостовериться, в какой степени оные справедливы, я предписываю Вашему высокоблагородию отправиться в Тульскую и потом, если окажется нужным, в Курскую губернии и сделать надлежащее дознание по сему предмету».

И вот три тройки с жандармами под командованием Дурново прикатили в Ясную Поляну. Лев Николаевич, как мы уже знаем, в это время пил кумыс в самарских степях.

Жандармы приказали всем оставаться на местах. «Они искали типографские и литографические станки для перепечатывания прокламаций Герцена, которые Толстой “презирал и не имел терпения дочесть от скуки”. Обыск продолжался два дня, представляя собой “целое нашествие” – почтовые тройки с колокольчиками, подводы, исправник, становые, сотские, понятые, жандармы. В доме были раскрыты ящики столов, шкафов, комодов, сундуков, шкатулки. В конюшне ломом были подняты полы, в прудах сетью пытались выловить типографский станок, но вместо него попадались караси да раки. Школу перевернули “вверх дном”. Учителя-студенты были помещены во флигель. Жандармы тщательно простукали стены дома. Никаких тайн в нем не оказалось, потому что разбитная горничная Дуняша Орехова успела вовремя выбросить в крапиву толстовский портфель, в котором, возможно, хранились письма и фотографии Герцена, являвшегося persona nоn grata для царя. Отложенные при обыске документы были изъяты из жандармской папки все той же предусмотрительной Дуняшей»[110].

Вернувшись в Петербург, полковник Дурново предоставил шефу информацию об обыске. Он доложил, что в Ясной Поляне проживают только девять молодых людей, причем «все они имели свидетельство на жительство», ни у кого из них «предосудительного не оказалось». Лишь у студента Фон-Боля, управляющего имением, обнаружили выписку из журнала «Колокол».

В школах также, «кроме общеупотребительных учебных материалов и книг, ничего не найдено». Также «в доме графа Толстого, устроенном весьма просто, не оказалось ни потайных дверей и лестниц, ни литографских камней и телеграфа». В бумагах Толстого нашлось лишь несколько писем 1856 г. от Ивана Тургенева, по которым «можно было судить, что он находился в коротких отношениях с Герценом. Кроме того, при просмотре корреспонденции выяснилось, что в одном из собственноручных писем (от 25 января 1862 г., к Сердобольскому) Толстой жаловался на жившего у него студента Соколова, осуждая его за то, что любит заниматься литографией, слушает бредни Герцена, но делом не занимается».

В заключение Дурново пишет, что «с посторонними граф Толстой держит себя очень гордо и вообще восстановил против себя помещиков, так как, будучи прежде посредником, он оказывал особое пристрастие в пользу крестьян», обращение с которыми у графа «чрезвычайно просто, а с мальчиками, учащимися в школах, даже дружеское».

Третье отделение не решилось даже полностью доложить содержание рапорта полковника Дурново. Князь Долгоруков просто пометил: «Выписку из этого донесения я отправил государю императору 17 июля».

Возвратившись в Ясную Поляну, Толстой очень болезненно воспринял обыск и о нанесенном ему невыносимом оскорблении оповестил фрейлину А.А. Толстую: «Дела этого оставить я никак не хочу и не могу. Вся моя деятельность, в которой я нашел счастье и успокоенье, испорчена. Тетенька больна так, что не встает. Народ смотрит на меня уже не как на честного человека, – мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который только по плутоватости увернулся… Выхода мне нет другого, как получить такое же удовлетворение, как и оскорбление (поправить дело уже невозможно), или экспатриироваться, на что я твердо решился. К Герцену я не поеду; Герцен сам по себе, я сам по себе. Я и прятаться не стану. Я громко объявлю, что продаю именья, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой впереди, что меня и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, – и уеду».

Толстой отправил письмо Александру II: «Ваше Величество. 6 июня жандармский штаб-офицер в сопровождении земских властей приехал во время моего отсутствия в моё имение. В доме моем жили во время вакации мои гости: студенты, сельские учителя мирового участка, которым я управлял, моя тётка и сестра моя. Жандармский офицер объявил учителям, что они арестованы, потребовал их вещи и бумаги. Обыск продолжался два дня, обысканы были: школа, подвалы и кладовая, ничего подозрительного, по словам жандармского офицера, не было найдено.

Кроме оскорбления, нанесённого моим гостям, найдено было нужным нанести то же оскорбление мне, моей тётке и моей сестре. Жандармский офицер пошёл обыскивать мой кабинет, в то время спальню моей сестры. На вопрос о том, на каком основании он поступает таким образом, жандармский офицер объявил словесно, что он действует по высочайшему повелению. Присутствие сопровождавших жандармских солдат и чиновников подтверждало его слова. Чиновники явились в спальню сестры, не оставили ни одной переписки, ни одного дневника непрочитанными и, уезжая, объявили моим гостям и семейству, что они свободны и что ничего подозрительного не было найдено. Следовательно, они были и наши судьи, и от них зависело объявить нас подозрительными и несвободными. Жандармский офицер прибавил, однако, что отъезд его ещё не должен окончательно успокаивать нас, он сказал: “каждый день мы можем приехать”.

Я считаю недостойным уверять Ваше Величество в незаслуженности нанесённого мне оскорбления. Все моё прошедшее, мои связи, моя открытая для всех деятельность по службе и народному образованию и, наконец, журнал, в котором выражены все мои задушевные убеждения, могли бы без употребления мер, разрушающих счастие и спокойствие людей, доказать каждому интересующемуся мною, что я не мог быть заговорщиком, составителем прокламаций, убийцей или поджигателем. Кроме оскорбления, подозрения в преступлении, кроме посрамления во мнении общества и того чувства вечной угрозы, под которой я присуждён жить и действовать, – посещение это совсем уронило меня во мнении народа, которым я дорожил, которого заслуживал годами и которое мне было необходимо по избранной мною деятельности основанию народных школ.

По свойственному человеку чувству я ищу, кого бы обвинить во всем случившемся со мной. Себя я не могу обвинить: я чувствую себя более правым, чем когда бы то ни было, ложного доносчика я не знаю, чиновников, судивших и оскорблявших меня, я тоже не могу обвинять: они повторяли несколько раз, что это делается не по их воле, а по высочайшему повелению.

Для того, чтобы быть всегда правым столь же в отношении моего правительства и особы Вашего Величества, я не могу и не хочу этому верить. Я думаю, что не может быть волею Вашего Величества, чтобы безвинные были наказываемы и чтобы правые постоянно жили под страхом оскорбления и наказания.

Для того, чтобы знать, кого упрекать во всем случившемся со мной, я решаюсь обратиться прямо к Вашему Величеству. Я прошу только о том, чтобы с имени Вашего Величества была снята возможность укоризны в несправедливости и чтобы были ежели не наказаны, то обличены виновные в злоупотреблении этого имени.

Вашего Величества верноподданный граф Лев Толстой.

22 августа 1862 года, Москва».

Я умышленно процитировал письмо полностью. Это письмо аристократа, несправедливо обиженного монархом. Но в России была не феодальная монархия западного типа, а нечто вроде Оттоманской империи или, как ее позже называл сам Толстой, «Кокандского ханства».

И это не я придумал. Тот же Павел I четко сформулировал государственное устройство Российской империи: «В России дворянин тот, с кем я говорю, и до тех пор, пока я делаю ему эту честь».

В России до 1917 г. царь мог позволить себе обращаться с аристократами так, как король в Англии или Франции не рисковал вести себя с лавочником.

Случай с Львом Толстым – не исключение.

Столыпина убили на глазах Николая II, но он не только не пожелал проститься на похоронах со своим премьером, а в самый день похорон плясал на балу в Симферополе. Императрица Александра Федоровна изволила поворачиваться спиной, когда к ней обращался следующий премьер В.Н. Коковцов. Александр III мог взять за шиворот министра, пригрозившего отставкой.

С министрами-холопами в расшитых золотом кафтанах оба Александра и Николай ничем не рисковали. А вот многие аристократы не терпели хамства, и безобидные светские болтуны становились врагами престола. Вспомним, что Петр Кропоткин и Петр Долгоруков были князьями Рюриковичами, не чета беспородным Романовым, которых тот же Долгоруков именовал Гольштейн-монгольской династией.

По поводу письма Толстого III Отделение представило всеподданнейший доклад, в котором имело глупость выставить причиной нанесенного Толстому «оскорбления» проживание у него студентов, занимавшихся преподаванием в школах «без ведома местного начальства». Дело кончилось тем, что в сентябре 1862 г. Толстому передали через тульского губернатора, что обыск в Ясной Поляне был вызван «разными неблагоприятными сведениями» и что «Его Величеству благоугодно, чтобы принятая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий».

Толстой и так был склонен к критике правительства, но действия Департамента полиции окончательно рассорили его с самодержавием.

В 1896 г. Толстой в связи с арестом в Туле его последовательницы женщины-врача написал министру юстиции Н.В. Муравьеву письмо, где говорилось о «неразумности, бесполезности, жестокости мер, принимаемых правительством против лиц, которые распространяют его запрещённые сочинения», и просил «все меры наказания, устрашения или пресечения зла направить против того, кто считается виновником его». «Я заявляю вперед, – писал Толстой далее, – что буду не переставая, до самой смерти делать то, что правительство считает злом, а что я считаю священной перед Богом обязанностью».

В 1909 г. Толстой писал А.М. Бодянскому: «Ничто бы так вполне не удовлетворило меня и не дало бы мне такой радости, как именно то, чтобы меня посадили в тюрьму – вонючую, холодную, голодную».

Однако и Александр III, и Николай II не желали портить отношений с Европой, в первую очередь с Францией, и не рисковали трогать Льва Николаевича. Зато сотни тысяч рублей за полвека были истрачены на слежку за писателем.

Об операциях охранки против Льва Николаевича можно написать многотомное исследование. Я же ограничусь несколькими примерами.

18 сентября 1901 г. начальник Московского охранного отделения С.В. Зубатов отправил донесение начальнику Особого отдела Департамента полиции Л.А. Ратаеву:

«Вследствие письма от 17-го сентября за № 3057, имею честь уведомить Ваше Высокородие, что относительно встречи, устроенной Льву Толстому в г. Харькове, филеры сообщают следующее:

6 сентября Максим Мовшев Ливанский (кличка по Екатеринославску “Горбач”) в 6 час. вечера вышел из дому с неизвестной дамой (вероятно, с квартирной хозяйкой), с коей отправился на вокзал, где в это время собралось человек 50–60: студентов университетов, ветеринаров, технологов и часть штатских, которые ожидали поезда из Курска, пришедшего в 6 час. 50 мин. веч[ера]. В этом поезде находился граф Лев Толстой, ехавший в Крым, которого публика приветствовала криками: “Ура… да здравствует Лев Николаевич”, махая в это время фуражками и бросая их верх, при чем Толстой раскланивался из вагона с публикой; эта сцена продолжалась до самого отхода поезда, после чего толпа разошлась в разные стороны. Некоторые студенты входили в вагон, занимаемый Толстым и по выходе объясняли что-то публике. Перед приходом поезда собравшаяся публика делала какую-то подписку между собою на листе бумаги, передавая таковой один другому для росписи.

В манифестировавшей публике, из числа лиц, известных наблюдению, находились: Владимир Иванович Черныхов (кличка “Искрометный”), прапорщик запаса Даниил Григорьев Струшенко (“Пэснэ”) и студент, кличка “Петровский”. Полиции в это время на вокзале не было, а жандармы, видимо, ничего не предпринимали»[111].

В сентябре 1882 г. до Департамента полиции дошли сведения, что Лев Николаевич собирается из Ясной Поляны переехать в Москву. И вот из Петербурга в Москву летит циркуляр Департамента полиции за № 1202, предписывающий в случае приезда графа Толстого в Москву установить за ним наблюдение, «чтобы он не распространял здесь своего учения».

На основании этого циркуляра «пристав 1-го участка Хамовнической части Москвы Давыдов уже 4 октября 1882 года сообщал в Охранку, что Толстой приобрел “во вверенном ему участке собственный дом, куда и прибыл на жительство”. К рапорту пристав прилагал первую поднадзорную ведомость.

В апреле 1886 года Департаментом полиции “из совершенно негласных источников” были получены сведения, что в доме графа Толстого, проживающего в Москве, якобы имеется типография, где он печатает свои запрещенные сочинения. Действительно в этот период Россия была наводнена запрещенными гектографическими произведениями Льва Толстого. Директор Департамента полиции П. Дурново незамедлительно направил московскому обер-полицмейстеру А. Козлову секретное предписание, в котором требовал проверить “самым секретным образом, в какой мере изложенное известие заслуживает вероятия”. Генерал Козлов сообщил ему, что заявления о тайной типографии в доме графа Толстого поступали несколько раз, “но путем негласного наблюдения и секретных разведок известия эти не подтвердились”»[112].

И вот Департамент полиции летом 1886 г. отправляет в Ясную Поляну очередного шпиона, Федора Павловича Симона, недоучившегося студента Петербургского лесного института.

Симон заявился в Ясную Поляну вместе со своей невестой Зиной. Цель командировки агента – обнаружить тайную типографию в имении Толстого. Для начала Симон знакомится с сыном писателя гимназистом Ильей Львовичем. В конце концов Симону удалось познакомиться со Львом Николаевичем и втереться к нему в доверие. К нему быстро привыкли и принимали, по словам Ильи Львовича, «просто и ласково, как своего человека». Толстой быстро подружился с Симоном. Они вместе косили траву, рубили дрова, пахали землю. В Ясной Поляне Симон виделся и общался с друзьями и единомышленниками Льва Николаевича, которые гостили там. Был среди них и художник Н.Н. Ге, посетивший в начале августа Ясную Поляну и проживший там более месяца.

Осенью 1886 г. Симон уехал, а через год отправил Льву Николаевичу письмо, где признавался в слежке за писателем.

Любопытно, что после смерти Толстого жандармы стали следить за его женой. Нет, нет, я не шучу!

20 ноября 1910 г. директор Департамента полиции Н.П. Зуев отправил начальнику Московского охранного отделения П.П. Заварзину шифрованную телеграмму: «Господин Товарищ Министра (П.Г. Курлов) приказал вам немедленно командировать двух опытных толковых сотрудников в Ясную Поляну, где они должны посетить могилу Толстого и имение Черткова и выяснить характер сборищ, происходящих в Ясной Поляне и у Черткова. О последующем выяснении быстро доносить».

21 ноября полковник Заварзин отвечал Зуеву: «Исполнено. Сведения могут быть дней через пять». А 24 ноября Заварзин уже отправил эти «сведения» при следующем «совершенно секретном» докладе Зуеву: «Вследствие телеграммы вашей от 20 сего ноября за № 1334 имею честь представить при сем сведения о характере сборищ, происходящих в Ясной Поляне и у Черткова. Ввиду несомненного интереса, который представляет записка в изложении сотрудника “Блондинки”».

«Блондинка» была вхожа в дом Толстого, знакома с Софьей Андреевной и Александрой Львовной. «Блондинка» состояла в приятельских отношениях со всем окружением писателя, включая доктора Маковецкого, В.Г. Черткова и др.

«Блондинка» оказалась журналистом, сотрудником «Русского слова», а раньше «Киевской мысли» Иваном Яковлевичем Дриллихом. Начальник Московского охранного отделения полковник П.П. Заварзин лично завербовал Дриллиха и присвоил ему псевдоним «Блондинка».

Слежку за Владимиром Галактионовичем Короленко жандармы вели с 1876 г. сорок лет. Но в отличие от Толстого отношения Короленко с полицией закончились не со смертью писателя, а с упразднением Департамента полиции в 1917 г.

Короленко родился в 1853 г. в Житомире. Учился сначала в частном пансионе, потом поступил в житомирскую гимназию, откуда после перевода отца перешел в Ровенскую реальную гимназию. По окончании курса поступил в 1873 г. в Петербургский технологический институт; в 1873 г. перешел в московскую Петровскую земледельческую и лесную академию. В 1876 г. Короленко за участие в народнических студенческих кружках исключили из академии и выслали в Кронштадт под надзор полиции. Там он занимался репетиторством, был корректором в типографии, перепробовал ряд рабочих профессий.

По окончании срока ссылки Короленко возвратился в Петербург и в 1877 г. поступил в Горный институт. Тогда же Владимир Галактионович начинает свою литературная деятельность. В июле 1879 г. в петербургском журнале «Слово» публикуется первая новелла писателя «Эпизоды из жизни “искателя”».

О дальнейших взаимоотношениях Владимира Галактионовича с инакомыслящими повествует доклад судебного отдела Департамента полиции особому совещанию 24 мая 1882 г.:

«“В мае 1879 г. были получены сведения, что проживающие в С.-Петербурге отставной штаб-капитан Владимир Лесевич, студент медико-хирургической академии Николай Лашкарев, действительный студент Владимир Литошенко, мещанин Николай Липовский и дворяне – братья Илларион, Владимир и Юлиан Короленко в сообществе с главными революционными деятелями принимали участие по отпечатанию и распространению революционных изданий вольной типографии. Кроме того, имелось указание, что братья Короленко предполагали убить одного из секретных агентов, но не успели привести этого в исполнение вследствие принятых мер к охранению последнего от грозившей ему опасности. Между тем, по неимению юридических данных, все эти лица не могли быть привлечены не только к ответственности по суду, но даже к предварительному дознанию. Ввиду сего, с. – петербургский временный генерал-губернатор признал необходимым удалить этих лиц из столицы, и Владимир Короленко, в том же мае месяце, был выслан под надзор полиции в Вятскую губернию. В январе 1880 г. Короленко самовольно отлучился с места жительства, за что был предназначен (на основании высочайшего повеления 8 августа 1880 г.) к высылке в Восточную Сибирь; но сделанное об этом распоряжение отменено главным начальником верховной распорядительной комиссии и заменено высылкою Короленко в Пермскую губернию. Находясь в Перми, Короленко отказался в 1881 г. от принятия присяги на верность подданства государю императору. При этом, порицая распоряжения административной власти относительно высылки его в Вятскую губернию и Восточную Сибирь, добавил, что законным властям дано опасное право – право произвола и что жизнь доказала массою ужасающих фактов, насколько это право злоупотребляется. Произвол порождает разлад между законным требованием и требованием совести. Почему руководствуясь в данном случае указаниями совести, он заявляет отказ от принятия присяги в существующей форме. Ввиду сего, в июле месяце 1881 г. Короленко выслан в Восточную Сибирь и с 24 ноября поселен под надзор полиции в Амчинской слободе Якутского округа, с пособием в размере 72 р. в год”…

В Якутск В.Г. Короленко был привезен 24 ноября 1881 г., а 29 ноября того же года отправлен в Амчинскую слободу. 24 мая 1882 г. имело о нем суждение, по докладу судебного отдела Департамента полиции, особое совещание, образованное согласно ст. 34-й положения о государственной охране, и постановило оставить его под надзором полиции на 3 года, считая срок с 9 сентября 1881 г. В начале 1884 г. якутский губернатор, сообщая об одобрительном поведении Короленко, ходатайствовал о применении к нему п. 3 ст. XIX манифеста 15 мая 1883 г., и Департамента полиции 21 февраля 1884 г., в докладе особому совещанию, представлял “освободить Короленко от надзора полиции в том случае, если он примет верноподданническую присягу”. Особое совещание, однако, не согласилось с этим представлением и постановило “изъять Короленко от действия манифеста 15 мая 1883 г.”.

По истечении срока главного надзора полиции, 9 сентября 1884 г., сделано было распоряжение о воспрещении В.Г. Короленко жительства в местностях усиленной охраны»[113], в том числе в обеих столицах.

В январе 1885 г. Короленко прибывает в Нижний Новгород. В феврале 1885 г. его арестовали «по подозрению в преступной переписке с привлеченною к дознанию о государственном преступлении Юлией Поносовой, но ввиду того, что автором письма по исследованию оказался Владимир Бурцев, Короленко из-под стражи освобожден 11 февраля 1885 г.»[114].

24 октября 1885 г. Короленко через начальника Нижегородского губернского жандармского управления генерал-майора Познанского снова попросил разрешения выехать в Петербург по причине болезни мужа его сестры. Познанский в своей шифрованной телеграмме отмечал, что «Короленко ведет себя хорошо». Однако просьба Короленко не была удовлетворена.

В 1886 г. в Департаменте полиции стало известно, что у арестованного в феврале Бориса Оржиха было отобрано рекомендательное письмо на имя Короленко. С этих пор Владимир Галактионович попал под негласный контроль нижегородской полиции. Начальник Нижегородского губернского жандармского управления в том же 1886 году доносил, что Короленко «очень подозрителен в политическом отношении, но так умен, хитер и осторожен, что изобличить его в чем-то очень трудно. Квартира Короленко в Нижнем Новгороде служит как бы станцией для всех ссыльных, возвращающихся из Сибири, и сборным местом для неблагонадежных лиц, проживающих в Нижнем Новгороде»[115].

5 декабря 1886 г. Короленко прислал из Нижнего Новгорода директору Департамента полиции прошение следующего содержания: «В начале 1879 года я был выслан административно из С.-Петербурга, без объяснения причин, с отдачей под надзор полиции. В 1884 году окончился срок моей ссылки, и с тех пор вот уже два года я живу в Нижнем Новгороде, причем, хотя я и не подвергаюсь надзору, но мне воспрещено жительство в местах усиленной охраны и в столицах»[116].

В июле 1887 г. Короленко разрешили жительство в Москве, но Петербург для него был по-прежнему закрыт.

В конце 1889 г. Александр III, прочитав один из очерков Короленко, потребовал предоставить о нем сведения. 22 декабря того же года статский секретарь И.Н. Дурново составил для императора доклад, на котором Александр написал: «По всему этому видно, что личность Короленко весьма неблагонадежная, а не без таланта».

Соответственно, слежка за Короленко продолжалась.

В апреле 1892 г. в Департаменте полиции были получены сведения, что Короленко «в числе других неблагонадежных лиц был командирован в некоторые местности Нижегородской губернии, постигнутые неурожаем, для собрания сведений по продовольственному вопросу». Нижегородскому губернатору тогда сообщалось, что «возложение каких-либо обязанностей в столь щекотливом деле на лиц недостаточно благонадежных в политическом отношении представляется едва ли желательным и удобным».

В ноябре 1892 г. в Департамент полиции из Москвы поступили агентурные сведения, что «для октябрьской книжки журнала “Русская Мысль” была доставлена писателем Короленко статья о холере, озаглавленная: “По России”, которая, по цензурным условиям, не могла быть помещена в журнале»[117].

В конце концов полиции удалось пресечь злодейскую попытку революционеров предупредить население о страшной эпидемии.

В 1893 г. Короленко разрешили отправиться в поездку в США. Однако по сему поводу директор Департамента полиции генерал Н.И. Петров отправил письмо русскому консулу в Чикаго А.Е. Оларовскому: «Милостивый государь Александр Епиктетович. Сотрудничающий в нескольких повременных изданиях известный литератор Владимир Галактионов Короленко выезжает на днях, с паспортом, выданным нижегородским губернатором, на выставку в Чикаго. названный писатель, по имеющимся в виду Департамента полиции сведениям, отличаясь противоправительственным образом мыслей, хотя и не принимает главного в поисках членов преступных обществ, тем не менее, относится весьма сочувственно к успехам деятельности революционеров в России… В виду изложенного имею честь покорнейше просить вас, милостивый государь, не отказать принять меры по учреждению за деятельностью и сношениями Короленко в Америке негласного наблюдения и о всем, заслуживающем внимания, а равно о времени выезда не оставить меня уведомлением»[118].

Я умышленно даю длинные цитаты, дабы читатель оценил бардак в системах управления России. Едет в США писатель, не имеющий отношения к революционерам, но где-то кому-то сочувствующий. И посему глава русской дипломатической миссии должен устраивать за ним слежку.

Параллельно Петров направил указание секретному агенту Департамента полиции в США Владимиру Николаевичу Сергееву, где также требовал вести наблюдение за Короленко. Начиная с 19 августа 1893 г. Сергеев буквально по часам «освещал» своему начальству пребывание писателя в США.

После посещения Чикаго, 3 (15) сентября 1893 г. Короленко отправился в Нью-Йорк. Там за ним по поручению русского консула Ф. Ганзена было учреждено наблюдение сыскным агентством Пинкертона. О пребывании писателя в Нью-Йорке Ганзен писал 8 (20) сентября 1893 г. директору Департамента полиции Петрову: «Не успел я снестись с нашим консулом [в Чикаго. – А.Ш.], как Короленко прибыл в Нью-Йорк. Узнал я об этом в день его приезда, 3 (15) сентября, и сейчас же было установлено за ним наблюдение. Для этого я, конечно, мог воспользоваться только услугами детективов, подлинное донесение которых у сего прилагается»[119].

Вот выдержки из отчета агента Пинкертона о наблюдениях за Короленко, переведенного на русский язык старшим помощником делопроизводителя Департамента полиции А. Миллером:

«Сообщение нью-йоркского сыскного агентства Пинкертона, на имя управляющего консульством Г. Ганзена.

“Милостивый государь, наши агенты доносят следующее:

15 сент. 93 г. агенты H. W. B. и J. W. K. вышли в 4 ч. 30 м. из агентства и отправились к дому № 207 на 18 ул., – местопребывание Короленко, которого агент H. W. B. должен был указать агенту J. W. K.

Войдя в дом, агент H. W. B. встретил женщину лет 47, 5 ф. ростом, с бледножелтым цветом лица, светлыми глазами и седыми волосами, одетую в светлое коленкоровое платье. На вопрос агента, дома ли г. Короленко, женщина осведомилась об имени и роде занятий вошедшего. Агент сказал, что фамилия его Bruce и что он репортер. Тогда женщина сообщила, что г. Короленко очень занят укладкой вещей, так как ночью уезжает и что в 6 час. пополудни за его багажом приедет специальный фургон. Войдя в соседнюю комнату, женщина через несколько минут вернулась, сказав, что г. Короленко занят и не может принять “репортера”. Тогда последний заявил, что редакция приславшей его газеты крайне заинтересована иметь сведения о г. Короленко”»[120].

4 (16) сентября 1893 г. Короленко выехал на французском пароходе «La Gascogne» в Россию, через Францию и Австрию. 19 сентября русский консул в Тульче Чембидаки послал Азиатскому департаменту секретную телеграмму: «Прибыл сегодня сюда Короленко. Заведующий агентурою в Румынии и Болгарии подполковник Будзилович».

О, сколько хлопот доставил Владимир Галактионович бедным русским консулам!

22 сентября подполковник Будзилович доносил, что «В.Г. Короленко 22 сентября прибыл в Тульчу, откуда на другой же день с своей женою и врачом В. Ивановским отправились в Сарык, вблизи Тульчи, посетили там женский и мужской монастыри и через несколько дней намерены отправиться в Россию».

12 октября Будзилович сообщал, что «супруги Короленко 9 октября выехали из Тульчи на русском пароходе в Россию, причем их провожали до парохода: В. Ивановский, известный Ткач (Ткачев), эмигрант Фрунза и аптекарь Д. Милинеско».

На следующий день, 10 октября, чета Короленко прибыла в Одессу. Там Владимир Галактионович дал помощнику начальника жандармского управления расписку в том, что ему объявлено распоряжение Департамента полиции явиться в департамент, не заезжая в Нижний Новгород.

14 октября Короленко выехал из Одессы и через Киев 20 октября прибыл в Петербург, где был принят вице-директором Департамента полиции С.Э. Зволянским.

Писатель должен был дать отчет о всех своих действиях и контактах за границей. В свою очередь Короленко пожаловался Зволянскому «о крайне грубых приемах наблюдения за ним со стороны жандармского управления в Нижнем Новгороде, доходящих до нарушения его домашнего покоя, что вынуждало его даже несколько раз объясняться с генералом Познанским, объяснявшим ему эти случаи невежеством и неразвитием жандармских нижних чинов»[121].

5 и 6 ноября 1893 г. Департамент полиции разослал циркулярные распоряжения о разрешении Короленко повсеместного жительства в империи, а 8 ноября через нижегородского губернатора было послано извещение об этом лично писателю.

7 января 1896 г. Короленко уехал из Нижнего Новгорода на постоянное жительство в Петербург. Местное нижегородское общество устроило ему торжественные проводы, которые так описаны в донесении Департаменту полиции нижегородского охранного отделения:

«4 сего января, в зале всесословного клуба, в Н. Новгороде был устроен по подписке, по 4 рубля, обед на 150 персон, в честь писателя-беллетриста Владимира Галактионовича Короленко, выехавшего отсюда в С.-Петербург. На обеде этом было 138 человек, и когда большинство гостей собралось, то в качестве депутатов отправились к Короленко присяжный поверенный Н. Фрелих и С. Баршев, с которыми первый и приехал в клуб, где были устроены ему собравшимися на обед шумные овации.

Обед начался после пяти часов вечера. Короленко занял место за столом между нижегородским предводителем дворянства А.В. Баженовым и членом городской управы Н.А. Фрелихом. В конце обеда, при подаче шампанского, было произнесено много приветственных речей по адресу В.Г. Короленко»[122].

Оценим диапазон интересов царской полиции: сколько было людей на банкете, кто где сидел, когда подали шампанское, и прочая, и прочая.

26 апреля 1897 г. петербургский градоначальник уведомил Департамент полиции, что В.Г. Короленко с супругой 22 апреля отбыли за границу.

22 мая заведующий агентурой в Румынии и Болгарии полковник Будзилович доносил, что «8 сего мая в Тульчу, к эмигранту Василию Ивановскому, прибыл Владимир Короленко с семьей, состоящею из жены, четырех детей и второй сестры Ивановского, имя коей пока не установлено».

И так до самого 1917 г. за Короленко следили в Петербурге, Полтаве, Чернигове, по всей империи, и, само собой, дипломаты и сексоты шпионили за писателем в Старом и Новом Свете.

Преследуя литераторов, Департамент полиции сам создавал оппозицию режиму, делая из безобидных любителей поёрничать и пусть даже салонных фрондёров обличителей самодержавия. Впрочем, в этом есть свой резон – жандармы создавали сами себе работу, как дорожные строители, асфальтируя дорогу в дождь, гарантируют себе работу на следующий год на том же участке.

Возьмем дело писателя-сатирика Александра Валентиновича Амфитеатрова. Он родился в 1862 г. в Калуге. Его отец Валентин Николаевич, протоиерей, был настоятелем Архангельского собора Московского Кремля, мать – Елизавета Ивановна (в девичестве Чупрова), дворянка, сестра профессора А. Чупрова. В 1881 г. Александр окончил 8-ю московскую гимназию, а в 1885 г. – юридический факультет Московского университета.

Первые стихи Амфитеатрова были опубликованы в мае 1878 г. в журнале «Пчела». В 1882–1887 гг. он сотрудничал в юмористическом журнале «Будильник». Позже печатался в «Новом времени».

В 1899 г. Амфитеатров поссорился с редактором «Нового времени» А.С. Сувориным. По версии Амфитеатрова причиной конфликта стало то, что Суворин «выпросил» у министра внутренних дел циркуляр от 17 марта, которым запрещалась полемика газет с «Новым временем» по вопросу о волнениях учащихся.

Суворин же в письме Амфитеатрову от 29 марта 1899 г. объяснял его уход желанием «стать во главе новой газеты, которая хочет воспользоваться моментом и отнять у “Нового времени” занятое им положение». «Но не проще ли было бы, – писал далее Суворин, – если бы вы прямо сказали, что условия, вам предложенные, лучше тех, которые вы имеете у меня, что самостоятельность соблазнительна и проч. ‹…› Выругать хозяина, которому задолжал, обидеть хозяина смертельно, которому обязан, чтобы перейти к другому, – это русская черта, одна из самых худших»[123].

И правда, уже в конце 1899 г., всего через месяц после ухода Амфитеатрова из «Нового времени», стала выходить новая газета «Россия», основанная А.В. Амфитеатровым и В.М. Дорошевичем. «В первый год существования этой газеты я был ее фактическим редактором», – писал позже Амфитеатров. Это подтверждал и В.А. Гиляровский, ставший московским корреспондентом газеты: «Редактором-издателем числился Г.П. Сазонов, в газетном мире лицо совершенно неизвестное. Но знали ‹…› что фактический редактор и заведующий всем делом А.В. Амфитеатров»[124].

А откуда было взять деньги? Московские купцы во главе с С.И. Мамонтовым сложились и дали 180 тыс. рублей на основание газеты «Россия». Ее куратором стал банкир М.О. Альберт, зять Мамонтова. Позже он вложил в газету еще 120 тыс. рублей из своего кармана.

Газета «Россия» не была революционной, она даже не имела «либерального направления». Тогда ее именовали «газетой для улицы», а сейчас назвали бы «бульварной». А как добиться популярности у населения? В первую очередь остроумными фельетонами. Вспомним Чехова, Аверченко, Тэффи и десятки других писателей – они начинали с остроумных фельетонов.

И вот почти три года в газете «Россия» почти ежедневно появлялись фельетоны Амфитеатрова, Дорошевича, Гиляровского и др.

13 января 1902 г. в газете появился фельетон «Господа Обмановы». О чем там речь? Да о провинциальном дворянском роде Обмановых и их родовой усадьбе Большие Головотяпы. Никаких обличений существующего строя, призывов к его насильственному свержению и т. д.

Я приведу самые злые и «непрозрачные» фразы из фельетона.

«Когда Алексей Алексеевич Обманов, честь честью отпетый и помянутый, успокоился в фамильной часовенке при родовой своей церкви в селе Большие Головотяпы, Обмановка тож, впечатления и толки в уезде были пестры и бесконечны. Обесхозяилось самое крупное имение в губернии, остался без предводителя дворянства огромный уезд.

‹…›

Но чувствовали очень про себя, не решаясь и конфузясь высказать свои мысли вслух. Ибо – хотя Алексея Алексеевича втайне почти все не любили, но и почти все конфузились, что его не любят, и удивлялись, что не любят.

‹…›

Сын Алексея Алексеевича, новый и единственный владелец и вотчинник Больших Головотяпов, Никандр Алексеевич Обманов, в просторечии Ника-милуша, был смущен более всех.

Это был маленький, миловидный, застенчивый молодой человек с робкими, красивыми движениями, с глазами то ясно доверчивыми, то грустно обиженными, как у серны в зверинце.

‹…›

Целомудрие Алексея Алексеевича было тем поразительнее и из ряду вон, что до него оно отнюдь не могло считаться в числе фамильных обмановских добродетелей. Наоборот. Уезд и по сей час еще вспоминает, как во времена оны налетел в Большие Головотяпы дедушка Алексея Алексеевича, Никандр Памфилович, – бравый майор в отставке с громовым голосом, с страшными усищами и глазами навыкате, с зубодробительным кулаком, высланный из Петербурга за похищение из театрального училища юной кордебалетной феи. Первым делом этого достойного деятеля было так основательно усовершенствовать человеческую породу в своих тогда еще крепостных владениях, что и до сих пор еще в Обмановке не редкость встретить бравых пучеглазых стариков с усами как лес дремучий, и насмешливая кличка народная всех их зовет “майорами”. Помнят и наследника Майорова, красавца Алексея Никандровича. Этот был совсем не в родителя: танцовщиц не похищал, крепостных пород не усовершенствовал, а, явившись в Большие Головотяпы как раз в эпоху эмансипации, оказался одним из самых деятельных и либеральных мировых посредников. Имел грустные голубые глаза, говорил мужикам “вы” и развивал уездных львиц, читая им вслух “Что делать?”. Считался красным и даже чуть ли не корреспондентом в “Колоколе”. Но при всех своих цивильных добродетелях обладал непостижимою слабостью – вовлекать в амуры соседних девиц, предобродушно – и, кажется, всегда от искреннего сердца – обещая каждой из них непременно на ней жениться. Умер двоеженцем – и не под судом только потому, что умер.

И вот после таких предков, – вдруг Алексей Алексеевич! Алексей Алексеевич, о котором вдова его Марина Филипповна, по природе весьма ревнивая, но в течение всего супружества ни однажды не имевшая повода к ревности, до сих пор слезно причитает:

– Бонне глазом не моргнул! Горничной девки не ущипнул!

Картины голые, которые от покойника папеньки в дому остались, поснимать велел и на чердак вынести.

Так выжил Алексей Алексеевич в добродетели сам и сына в добродетели выдержал»[125].

Разумеется, историк, читая фельетон с карандашом, найдет шпильки в адрес личной жизни августейшей фамилии.

Но позвольте, здесь и не пахнет ни политикой, ни революцией.

Но в Департаменте полиции не дремали, действуя практически по Вольтеру – «Если революционеров нет, их следует выдумать». Надо же как-то обосновать быстрый рост бюджета спецслужб.

Да, кто-то узнал в фельетоне четырех последних самодержцев, но таких было немного. А вот сама полиция начала кричать об оскорблении «царских величеств». Газету «Россия» навсегда закрыли. Амфитеатрова сослали в Минусинск, а затем в Вологду. Теперь вся империя узнала, кто такие «Господа Обмановы», а фельетон распространялся самиздатом.

Одно дело, когда в газете есть какие-то двусмысленные намеки, а другое дело, когда руководство Департамента полиции расставляет все точки над «i». Волей-неволей и революционеры, и монархисты, не говоря уж о простых обывателях, стремились прочитать фельетон.

Кстати, опубликуй газета подобное во Франции, Англии, Швеции, Швейцарии и т. д., что тогда, что сейчас, ни один бы суд не вынес обвинительного приговора, даже если речь шла бы о штрафе.

Амфитеатров в ссылке оказался в компании политических ссыльных (А. Богданов, Н. Бердяев, А. Ремизов, Б. Савинков и др.). В 1903 г., принимая «во внимание к заслугам его престарелого отца», он был освобожден, а в январе – феврале 1904 г. получил разрешение выехать на Дальний Восток в качестве военного корреспондента. Но вот 27 апреля в газете «Русь» публикуется статья Амфитеатрова «Листки». За это его лишили права литературной деятельности, и в июле 1904 г. Александр Валентинович уезжает за границу. В Париже он уже свободно пишет политические фельетоны.

С 1906 г. по 1916 г. Амфитеатров жил в Италии, где близко общался с Германом Лопатиным, часто встречался и переписывался с Горьким, что дало повод журналисту эмигранту Владимиру Поссе назвать Горького и Амфитеатрова «Герценом и Огаревым русской эмиграции».

Из вынужденной эмиграции Амфитеатров вернулся лишь в 1916 г. Но петроградский «климат» оказался слишком вреден для писателя, и его в феврале 1917 г. выслали в Иркутск за непочтительное отношение к министру внутренних дел А.Д. Протопопову в статье «Этюды» в газете «Русская Воля» за 22 января 1917 г.

Через три недели Амфитеатров был встречен толпой поклонников в Петрограде, а Протопопов уже сидел в одиночной камере Петропавловской крепости.

Подобно Толстому и Короленко всю свою сознательную жизнь Максим Горький провел под надзором полиции, пока она не прекратила своего существования. Первый раз двадцатилетний Алексей Пешков был арестован в 1889 г. и посажен в нижегородскую тюрьму за посещение кружка Н.Е. Федосеева. В этом кружке собиралось человек 10, обсуждали марксистскую литературу. Никаких революций или терактов делать никто не собирался. Пешкова быстро выпустили, но с этого момента он попал под постоянный надзор полиции.

12 марта 1910 г. директор Департамента полиции Зволянский отправил депешу начальнику Нижегородского губернского жандармского управления: «Известный вам Алексей Пешков, он же Горький, и нижегородский житель, сотрудник журнала “Жизнь”, приятель Горького, некий Петров (Скиталец) приобрели здесь мимеограф[126] для печатания воззваний к сормовским рабочим…

Сведения о мимеографе получены от совершенно секретного агентурного источника, а потому с ними надлежит обращаться с особой осторожностью и при предстоящей ликвидации дело обставить так [чтобы получилось впечателние], что оно возникло исключительно на основании местных данных, а не указаний из Петербурга»[127].

11 января 1901 г. в Нижнем Новгороде в двухэтажном особняке, в котором жил Горький, начали обыск. (Писатель с семьей, собственно, занимали 2-й этаж, а на 1-м этаже жила прислуга и находилась кухня.) Вот как описал обыск Марджанишвили, зашедший к Алексею Максимовичу уже после прихода жандармов: «Я поздоровался с Горьким, и он мне сказал, указывая на жандармского полковника, возившегося у его письменного стола: “Видите красоты неприкосновенности жилища? ” А.М. был спокоен, но сердит, а жандарм как-то подло вежлив, он как раз в это время вытаскивал какое-то письмо из конверта и, искоса взглянув на меня, обратился к Горькому: “Вы позволите?” А.М. буркнул: “Чего спрашиваете? Все равно без разрешения моего прочитаете”, – и вышел в столовую, где ему приготовлен был завтрак. Долго, нудно тянулся тщательный обыск».

Далее Марджанишвили отмечает, что Горький привез с собою из Петербурга «часть реликвий после расстрела рабочих», но старый слуга М.Ф. Андреевой, у которой находился Горький, будучи в Риге, «успел бросить в топившуюся печь все реликвии и в том числе красное знамя, кажется, Выборгского района».

В Музее-квартире Горького мне показали тайник в столе, специально сделанном для писателя, но что он там сохранил в ходе обыска, неизвестно.

Так или иначе, но никакого мимеографа у Горького не нашли. Ну а сам Алексей Максимович вновь оказался в нижегородском остроге, а затем был выслан «под особый надзор полиции» в Арзамас. Там здоровье писателя резко ухудшилось – легочный туберкулез, и жандармы в ноябре 1901 г. разрешили ему отправиться в Крым.

Тогда прямого поезда Арзамас – Симферополь не было, и Горькому пришлось ехать через Москву. Ну а там на площади Курского вокзала собралась большая толпа поклонников и знакомых. И тогда руководство Департамента полиции предприняло лихую спецоперацию. Пассажирский поезд с Горьким был остановлен недалеко от Курского вокзала на станции Москва-Сортировочная. Писателя силой вытащили из вагона и повели на другой путь, где уже стоял вагон с паровозом. И вот «спецрейсом» Горького доставили в Подольск, а там посадили на скорый поезд, идущий в Симферополь.

11 января 1905 г. Горький был заключен в Петропавловскую крепость по обвинению в составлении воззвания о ниспровержении существующего строя. Под давлением общественного мнения правительство вынуждено было освободить Горького.

13 марта 1914 г. Горький отправился на отдых в Финляндию в местечко Мустамяки Выборгской губернии. И туда уже 15 марта прибыл специальный филер Андрей Сидоров, представивший отчет начальнику Финляндского жандармского управления полковнику О.М. Еремину, ну а тот отправил свое донесение в Департамент полиции.

Летом 1914 г. Горький снял дачу в деревне Кирьявала. И вот 7 июня 1914 г. полковник Еремин запрашивает Департамент полиции, нужно ли устанавливать за дачей постоянное наружное наблюдение? Ответ: Не надо, но чтобы филеры регулярно посещали район дачи и следили за всеми «выездами Пешкова».

Ну и далее до февраля 1917 г. Горький и на родине, и «за бугром» находился под бдительным наблюдением «рыцарей империи».

Много страдал от произвола полиции и Маяковский. Это сейчас любимец нынешней власти Солженицын утверждал, что «при царе была свобода».

Ну а Маяковский, 12-летний мальчик, запомнил другое. В 1905 г. в Тифлисе (Тбилиси) черносотенцы устроили шествие, в начале которого несли портреты царя. При этом они требовали от всех прохожих снимать шапки. Толпа гимназистов отказалась это делать. Тогда их атаковали казаки, пустив в ход нагайки, а затем и огнестрельное оружие.

Замечу, что Маяковский не одинок. Аркадий Аверченко писал о губернаторе, который, проезжая в пролетке по городу, требовал, чтобы все гимназисты отдавали ему честь. А зазевавшихся, даже из младших, отправлял под арест.

Ну а Горький писал о самарском архиерее: «Наиболее славен был такой подвиг его: во время поездки по епархии, в непогожий день, у него сломалась карета около какой-то маленькой, заброшенной деревеньки, и он должен был зайти в избу крестьянина. Там, на полке, около божницы, он увидал гипсовую голову Зевса, разумеется, это поразило его. Из расспросов и осмотра других изб оказалось, что изображение владыки олимпийцев, а также и статуэтка богини Венеры есть и еще у нескольких крестьян, но никто из них не хотел сказать – откуда они взяли идолов. Этого оказалось достаточно, чтоб возбудить уголовное дело о секте самарских язычников, которые поклонялись богам Древнего Рима. Идолопоклонников посадили в тюрьму, где они и пробыли до поры, пока следствие не установило, что ими убит и ограблен некий торговец гипсовыми изделиями Солдатской слободы в Вятке; убив торговца, эти люди дружески разделили между собой его товар, и – только».

Уроки казацкого и полицейского произвола не прошли даром для юного Володи. Он начинает интересоваться марксистской литературой.

В июле 1906 г. семья Маяковских переехала в Москву.

13 февраля 1908 г. в доме Кондратьева Сущевской части, на квартире Седых, охранкой была арестована тайная типография. 19 февраля на Большой Якиманке, в доме № 22 (Панюшева), в квартире № 168, полиция захватила типографию МК РСДРП.

29 марта 1908 г. в помещении типографии агентами полиции был схвачен зашедший туда Маяковский. У 14-летнего гимназиста оказались прокламации РСДРП. В то же день в квартире, где проживал Маяковский, был произведен обыск. Однако полицейские так ничего и не нашли. Сестра Маяковского проявила находчивость и во время обыска, «пока полицейские были заняты в первых комнатах, сестра Оля прошла в крайнюю комнату, которая была в это время свободна. Там находилась нелегальная литература. Оля собрала ее и, перевязав, спустила в рыхлый снег на соседнюю крышу», – вспоминала старшая сестра Маяковского Людмила.

Сам же Владимир Владимирович оказался в тюрьме. Следователи «шили» парню статью 102 Уголовного уложения, грозившую каторжными работами до 8 лет. Получив свидетельство о несовершеннолетии и не добившись от Маяковского признания себя виновным, следователь 9 апреля выносит постановление: «Приняв во внимание состояние здоровья обвиняемого, а также, что ему в настоящее время 14 лет и что показание его заслуживает доверия, признал возможным ограничиться в отношении его одной из менее строгих мер пресечения способов уклониться от следствия и суда, а потому на основании 2 п[араграфа] 416 и 421 ст[атей] Уст[ава] угол[овного] судопроизводства постановил: означенного Маяковского отдать под особый надзор полиции по месту его жительства»[128].

Впервые Маяковский появляется в дневниках наружного наблюдения 4 июня 1908 г. под кличкой «Кленовый». С 5 августа 1908 г. на Маяковского завели индивидуальный дневник наружного наблюдения. На первой странице дневника было написано: «“Высокий”, он же “Кленовый”».

В начале февраля 1909 г. Маяковский был арестован. Основание – знакомство с Пелагеей Федоровной Евсеенко, которая, в свою очередь, водила знакомство с группой эсеров, занимавшихся экспроприацией. 28 февраля 1909 г. Маяковского отпустили, поскольку у жандармов на него просто не оказалось ни улик, ни показаний других лиц.

В мае 1909 г. из московской Новинской тюрьмы (сейчас на этом месте стоит знаменитый по событиям 1993 г. Белый дом) бежали 4 политкаторжанина. А 2 июля в квартиру одного из организаторов побега эсера И.И. Морчадзе зашел Маяковский и нарвался на засаду жандармов. По сему задержавший Маяковского поручик Якубовский доносил: «Спрошенный Маяковский объяснил, что он пришел к проживающей в кв. № 9 дочери надворного советника Елене Алексеевне Тихомировой рисовать тарелочки, а также получить какую-либо другую работу по рисовальной части. О чем и составил сей протокол».

«У меня же в засаде попал и известный поэт Владимир Маяковский, – вспоминал Морчадзе. – Во время составления протокола, когда Владимиру Маяковскому пристав задал вопрос, кто он такой и почему пришел сюда, Маяковский ответил ему каламбуром:

– Я, Владимир Маяковский, пришел сюда по рисовальной части, отчего я, пристав Мещанской части, нахожу, что Владимир Маяковский виноват отчасти, а посему надо разорвать его на части.

Общий хохот…»[129].

Меньше чем через два часа полиция явилась на квартиру Маяковских, предъявив ордер на обыск. К огорчению жандармов обыск оказался безрезультатным – никакой крамольной литературы и улик, относящихся к побегу политкаторжан, обнаружено не было. Но Маяковского все же арестовали.

На следующий день после ареста его вызвали на допрос. На вопрос по существу дела Маяковский ответил: «2 июля сего года около 1 часа 20 мин. дня я пришел к Елене Алексеевне Тихомировой просить работы по рисованию, так как я знал, что там могу найти работу. О побеге из Московской женской тюрьмы заключенных я знаю из газет, других сведений о побеге я не имею. Из заключенных в Московской женской тюрьме я никого не знаю».

Любопытно постановление московского градоначальника генерал-майора Адрианова: «получив сведения, дающие основание признать дворянина Владимира Маяковского вредным для общественного порядка и спокойствия, руководствуясь § 21 высочайше утвержденного в 31 день августа 1881 года Положения об усиленной охране, постановил: означенного Маяковского впредь до выяснения обстоятельств дела заключить под стражу при [пропуск] с содержанием согласно ст[атьи] 1043 Уст[ава] угол[овного] судопр[оизводства]. Настоящее постановление, на основании 431 ст[атьи] того же устава».

Как видим, в 1909 г. человек мог оказаться в тюрьме, если жандарм счел его «вредным для общественного порядка и спокойствия».

«Сидеть не хотел. Скандалил. Переводили из части в часть – Басманная, Мещанская, Мясницкая и т. д. – и, наконец, Бутырки. Одиночка № 103», – писал Маяковский в автобиографии.

За возмущение (то есть хулиганство) Маяковского отправили в Центральную пересыльную тюрьму, в знаменитую «Бутырку».

24 августа 1909 г. Маяковский подал прошение в Охранное отделение об освобождении:

«В Московское Охранное отделение

Содержащегося при Центральной пересылочной тюрьме

политического заключенного дворянина

Владимира Владимировича Маяковского

Прошение

Ввиду того, что у Охранного отделения нет и, конечно, не может быть никаких фактов, ни даже улик, указывающих на мою прикосновенность к деяниям, приписываемым мне Охранным отделением, что в моей полной неприкосновенности к приписываемому мне легко убедиться, проверивши факты, которые были приведены мною при допросе как доказательство моей невиновности, – покорнейше прошу вас рассмотреть мое дело и отпустить меня на свободу».

5 сентября пришел ответ из Охранного отделения на имя начальника тюрьмы, из которого следовало, что просьба Маяковского отклонена.

7 ноября 1909 г. Департамент полиции известил московского градоначальника:

«Секретно.

По рассмотрении особым совещанием, образованным согласно ст[атье] 34 Положения о государственной охране, обстоятельств дела о содержащихся под стражей в Московской губернской тюрьме, Московской центральной пересыльной тюрьме и Пречистенском и Мясницком полицейских домах нижепоименованных десяти лиц, изобличенных в содействии побегу в ночь на 1 июля 1909 г. 13 каторжанок из Московской женской тюрьмы, г. министр внутренних дел постановил:

‹…›

Признавая необходимым выяснить, какими именно данными подтверждается приписываемая дворянину Владимиру Владимирову Маяковскому и отставному штабс-капитану Николаю Николаеву Гепферту преступная в политическом отношении деятельность, затребовать дополнительные о Маяковском и Николае Гепферте сведения».

Одиссея Маяковского закончилась письмом Департамета полиции в Бутырку от 8 января 1910 г.: «…г. министр внутренних дел 28 декабря 1909 года постановил переписку о Маяковском, в порядке, указанном ст[атьей] 34 Положения об охране, прекратить. Об изложенном Отделение просит объявить Владимиру Маяковскому, освободив его немедленно из-под стражи».

Так в чем вина шестнадцатилетнего парня? В том, что он был знаком с какими-то социал-революционерами, а потом с эсерами. Ни один суд в Западной Европе не приговорил бы Маяковского за все его «грехи» и к 15 суткам ареста. А сколько казенных денег было истрачено на слежку, содержание в тюрьме, да на одну бумагу из пухлых папок дел на Маяковского!

1 ноября 1913 г. Московское охранное отделение приказало полицейскому надзирателю 2-го участка Пятницкой части установить негласное наблюдение за Есениным Сергеем Александровичем, крестьянином 18 лет. Есенин в это время работал в типографии помощником корректора (подчитчиком), за что получил у полицейских кличку «Набор».

Вот, к примеру, донесение филера от 2 ноября 1913 г.: «В 7 час. 20 мин. вышел из дому. Отправился на работу в Типографию Сытина с Валовой ул.

В 12 час. 30 мин. дня вышел с работы, пошел домой на обед. Пробыл 1 час 10 мин., вышел, вернулся на работу.

В 6 час. 10 мин. вечер, вышел с работы Типографии Сытина, вернулся домой. В 7 час. вечера вышел из дому, пошел в Колониальную и Мясную лавку Крылова в своем доме, пробыл 10 мин., вышел, вернулся домой.

В 9 час. 10 мин. веч. вышел из дому, пошел вторично в упомянутую лавку, где торгует отец, пробыл 20 мин., то есть до 9 час. 30 мин. веч., и вместе с отцом вернулся домой.

Грязнов, Веремчук, Угаров II»[130].

В 1895 г. за участие в деятельности Орловского студенческого землячества в Москве под надзор полиции попал 24-летний Леонид Николаевич Андреев. Любопытно, что в 1897 г. Андреев становится помощником присяжного поверенного и часто выступает в суде в качестве защитника.

10 февраля 1905 г. Андреева арестовали и препроводили в одиночную камеру в Таганской тюрьме. Повод – предоставление своей квартиры для собраний рабочих. 25 февраля за Андреева вносит большой залог Савва Морозов, и писателя освобождают. 17 ноября 1905 г. он уезжает в Петербург, а оттуда в Германию. Далее Андреев живет в Финляндии.

14 марта 1901 г. в Петербурге на площади у Казанского собора состоялась массовая студенческая демонстрация, основным требованием которой была отмена указа об отправлении на солдатскую службу неблагонадежных студентов. Полицейские и казаки разогнали демонстрацию, при этом не обошлось без жертв. В тот же день, 14 марта, Константин Бальмонт выступил на литературном вечере в зале городской думы и прочитал стихотворение «Маленький султан». Там есть такие строки:

Стихотворение имело успех. Оно пошло по рукам, Ленин хотел его напечатать в газете «Искра».

По постановлению «особого совещания» Бальмонта выслали из Петербурга и на три года лишили права проживания в столичных и университетских городах. Несколько месяцев он прожил у своих друзей в усадьбе Волконских Сабынино Курской губернии (ныне Белгородской области), а в марте 1902 г. выехал в Париж, затем жил в Англии, Бельгии, опять во Франции.

В 1905 г. Бальмонт вернулся в Россию и даже принимал какое-то участие в декабрьских 1905 г. беспорядках в Москве. Опасаясь полицейской расправы, Бальмонт в новогоднюю (1906 г.) ночь уехал в Париж.

В 1906 г. Бальмонт пишет стихотворение «Наш царь» об императоре Николае II:

А стихотворение «Николаю Последнему» заканчивалось словами: «Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой».

Надо ли говорить, что негласный надзор за Бальмонтом продолжался и за границей.

В Россию он вернулся лишь 5 мая 1913 г. и тут же чуть было не попал за решетку за стихи в сборнике «Злые чары», которые были опубликованы еще в 1906 г.

Перечень поэтов и писателей, арестованных или просто состоявших под надзором, можно продолжать еще долго. Но, как уже говорилось, среди них не было ни одного бомбиста, ни одного революционера. Кто-то что-то написал неположенное, кто-то что-то сказал, не с тем дружил…

С 1917 по 1991 г. происходила героизация революционного подполья России. Ну а пришедшие в 1991 г. к власти «либералы» решили взять реванш и попросту переписали историю, меняя знаки с плюса на минус и наоборот.

Имеет место и попытка реабилитации царской охранки. Кое-кто, как, например, историк В.С. Брачев, делает это осторожно: «Люди среди них были разные. Разными были и причины, приведшие их в “Охранку”. Разным было и отношение к делу. Но не о том сейчас речь. Важнее уяснить другое: в отличие от революционеров, эти “провокаторы”, среди которых было немало настоящих мастеров своего дела, не расшатывали, а укрепляли государство, работали не против, а за него. И за это им многое, особенно теперь, с позиции сегодняшнего дня, может и должно проститься»[131].

Ну а другие открыто называют руководство Департамента полиции «рыцарями империи» и т. п.

Увы, реальных рыцарей в охранке попросту не было. Чуть ли не половина «рыцарей империи» – это ренегаты-революционеры, предавшие своих товарищей. Этнических русских среди «рыцарей империи» мало, в основном евреи и поляки. Правда, среди жандармов попадались и бывшие гвардейские и армейские офицеры, выкинутые оттуда за мерзкие деяния. Разные там корнеты Отлетаевы. Замечу, что среди революционеров было на порядок больше офицеров. Причем они шли в революцию по своим убеждениям, а не потому, что их взашей выгнали из армии.

Взамен реальных жандармов нам подают персонажей типа Фандорина. Нет, я не собираюсь хулить произведения Акунина, многие из них я с удовольствием читал во время отдыха. Но, увы, в Интернете начались поиски прототипа Фандорина. Особенно усердствуют интернетовские дамочки. Ах, как им хочется найти «рыцаря без страха и упрека» в жандармском мундире. В худшем случае они готовы считать Фандорина собирательным образом.

Увы, сколько бы ни собирали Рачковского с Азефом, Жученко со Столыпиным, Курлова с Герасимовым и т. д., Эраст Фандорин все равно не получился.

Попробуем подвести некоторые итоги. В царствование Николая II в России была создана грандиозная система охраны царя на суше, море и в воздухе, равной которой не было в истории человечества, по крайней мере до 1991 г.

Какова же была ее эффективность? В узком смысле система работала безукоризненно. С 1894 по 1917 г. все покушения на царя были пресечены на стадии планирования, или революционеры сами отказались от них. Ни разу жизнь царя или его жены и детей не подвергалась ни малейшей опасности.

Однако в широком смысле охрана царя сыграла негативную роль в истории России. Она легла тяжелой ношей на бюджет империи. Пока еще ни одни историк не посчитал, во что обходилось России содержание семейства Романовых и его охрана. По моей грубой оценке эта сумма соизмерялась с затратами на Черноморский флот в 1894–1910 гг.

И это не всё. Царская охранка, получив огромные средства и полную безнаказанность, стала играть в свои игры. Хвост начал вертеть собакой. Руководители Департамента полиции, используя агентов-провокаторов, стали создавать свои подпольные типографии, а затем успешно их ликвидировать. Начались взаимные разборки с убийством министров и конкурентов в жандармских мундирах. Само собой, не обошлось и без финансовых афер, особенно в этом преуспело руководство зарубежной агентуры. Оно же устроило и ряд несанкционированных правительством внешнеполитических авантюр.

К сожалению, современные авторы работ по террору утопают в деталях и обходят молчанием морально-политический эффект террора. Формально действия охраны Николая II опровергли аксиому Наполеона: «можно прийти к власти на штыках, но сидеть на них нельзя». Однако на достаточно длительном отрезке времени успешные действия охраны против террористов, посягающих на непопулярных деятелей, лишь ухудшают ситуацию в стране и ведут к большому кровопролитию, а то и к гражданской войне, как это произошло в России в 1917–1920 гг.

Теракты против популярных деятелей приносят огромные дивиденды их партиям и бедствия для противников. Так, убийство президента Кеннеди в 1963 г. превратило его из не самого мудрого политика, да еще весьма неразборчивого в средствах, равно как и в личной жизни, в кумира всей Америки, да и всего мира. Покушение на Кирова вызвало гнев советского народа и дало возможность Сталину жестоко расправиться со всеми неугодными руководителями страны.

В свою очередь, после выстрела Веры Засулич в петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова симпатии общества, включая царских сановников, были на стороне террористки, а не раненого генерала.

Неплохо, чтобы спецслужбы обращали внимание и на анекдоты. Так, после выстрела Засулич рассказывали, что городовой, разгоняя любопытную публику – «Кого убили?», отвечал: «Кого надо – того и убили!»

Как известно, суд присяжных оправдал Веру Засулич. После оглашения приговора весь зал разразился овациями, причем публика была заранее подобранная: там не было студентов, но зато были генералы, сановники и богатые купцы. Канцлер империи светлейший князь Александр Горчаков бил в ладоши и кричал «Браво!»

А в конце 1916 г. царь Николай II даже не рискнул судить убийц Григория Распутина. «Ах, он пожалел своих дальних родственников!» Напротив, Николай II, равно как его отец и дед, весьма сурово наказывал свою ближайшую родню за самые незначительные проступки. Попробовали бы великий князь Дмитрий Павлович и князь Феликс Юсупов убить, к примеру, генерала Алексеева или князя Львова, схлопотали бы грандиозный процесс.

Увы, формула великого корсиканца еще раз подтвердилась в 1917 г. – на штыках сидеть опасно даже при самой большой и хорошо организованной охране.

На мой взгляд, именно качественный состав офицеров Департамента полиции, равно как и офицеров гвардии привел Россию к кровавой Гражданской войне. Давайте перейдем от слов к цифрам.

Где эти знаменитые планы Столыпина, рассчитанные на двадцать лет? А может, у царя были планы модернизации России? Я с карандашом изучал переписку Николая II с женой, единственным человеком, которому он безраздельно доверял. Да, там были планы послевоенного переустройства. Но они сводились к двум пунктам. Начать массовое железнодорожное строительство: «Таким образом, найдется работа для наших запасных, когда они вернутся с войны, и это задержит их возвращение в свои деревни, где скоро начнется недовольство – надо предупредить истории и волнения, заранее придумав им занятие, а за деньги они будут рады работать… Согласна ли ты с этим? Мы с тобой уже думали об этом, помнишь?»[132].

И: «По окончании войны тебе надо будет произвести расправу»[133]. Имеется в виду над врагами «нашего Друга».

И всё…

Риторический вопрос: могла ли Российская империя существовать в таком виде в 30–40-х годах XX века во главе с больным гемофилией царем Алексеем II?

Охранка лишь загнала внутрь все болезни империи. У руководства Департамента полиции и гвардейских офицеров в конце XIX века был шанс изменить ход истории и дать возможность России обойтись без страшной Гражданской войны. С самого начала многие министры и генералы говорили, что Николай II не способен управлять страной в столь сложный период. Он, без сомнения, был бы хорошим правителем, скажем, Баварии с 1815 по 1848 г., или любого другого небольшого центральноевропейского государства.

Но России в конце XIX века нужны были кардинальные реформы, которые мог провести лишь монарх типа Петра I или Екатерины II, либо диктатор, подобный диктаторам XX века.

Вспомним, как ликовал Петербург в июле 1762 г. и в марте 1801 г. В первые же часы повсеместно было раскуплено шампанское. Гвардейских офицеров встречали криками «Ура!», чопорные барышни, забыв всякий стыд, лезли к ним целоваться. А у офицеров, не побоявшихся испачкать перчатки ради будущего России, впереди были Чесма, Очаков, Крым, Эйлау, Бородино и Париж. Рассматривать варианты развития России в случае прихода к власти в 1898–1903 гг. царя-реформатора или «Робеспьера на коне» я предоставляю любителям фэнтези. Но крах самых дорогих и самых могущественных в мире охранных структур обязаны изучать политики, генералы и руководители спецслужб.

Правитель должен быть патриотом России и ставить интересы своей страны несоизмеримо выше интересов семьи и своего клана. Он должен вести страну от успеха к успеху. Тогда и современники, и потомки простят ему всё – и роскошные дворцы, и бессудные расправы над конкурентами, и сексуальную невоздержанность, и прочая, и прочая… Примеров в российской истории хоть отбавляй – Петр I, Екатерина II, князь Потемкин, фельдмаршал Кутузов и т. д.

Не умеешь править – уходи. Задержишься на престоле – плакать народ по тебе не будет, как не плакал по Петру III, Анне Леопольдовне, Павлу I и т. д. Сильная политическая полиция хороша только при любимом народом вожде, а при неудачнике полиция может лишь заменить дворцовый переворот («цветную революцию») на кровавую гражданскую войну.

Агафонов В.К. Заграничная агентура. М., 1918.

Адамов Б.А. Дипломатия Ватикана в начальную эпоху империализма. 1877–1900. М. – Л.: Госоцэкгиз, 1931.

Алданов М. Азеф. Париж, 1931.

Борисов А. Особый отдел империи. История заграничной агентуры российских спецслужб. СПб.: Издательский дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). СПб.: Стомма, 2001.

Витте С.Ю. Избранные воспоминания. 1849–1911 гг. М.: Мысль, 1991.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. М.: Товарищество русских художников, 1991.

Гиляровский В.А. Избранное. М.: Московский рабочий, 1960.

Григорьев С.И. Придворная цензура и образ верховной власти. СПб.: Алетейя, 2007.

Григулевич И.Р. Папство. Век XX. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003.

Дворец и парк Гатчина в документах, письмах, воспоминаниях. 1881–1917. СПб.: Союз-Дизайн, 2008.

Джунковский В.Ф. Воспоминания. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1997.

Дневник А.С. Суворина. М. – Пг.: изд. Л.Д. Френкеля, 1923.

Дневники императора Николая II / Под ред. К.Ф. Шацилло. М.: Орбита, 1991.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Вторая четверть XIX – начало XX в. Взрослый мир императорских резиденций. М.: Центрполиграф, 2010.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М.: Центрполиграф, 2010.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых. М.: Центрполиграф, 2011.

Зимин И.В. Царская работа. XIX – начало XX в. Повседневная жизнь Российского императорского двора. М.: Центрполиграф, 2011.

Извольский А.П. Воспоминания. Пг. – М., 1924.

Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Материалы научной конференции.

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М.: Мысль, 1979.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. М.: Наука, 1992.

Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. 2-е изд. М., 1968.

Литвинова Е.М. Царская семья в Крыму. Симферополь: Рубин-Плюс; Амазонка-Крым, 2011.

Лонге Ж. и Зильбер Г. Террористы и охранка. М.: Прометей, 1924.

Лурье Ф. Полицейские и провокаторы. СПб.: Час Пик, 1992.

Люксембург Р. Шаг за шагом. М., 1926.

Мельников Р.М. Крейсер «Варяг». Л.: Судостроение, 1975.

Мосолов А.А. При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900–1916. М.: Центрполиграф, 2006.

Никольская Б. Конец Азефа. Л., 1926.

1 марта 1881 года: Казнь императора Александра II. Документы и воспоминания / Сост. В.Е. Кельнер. Ленинград: Лениздат, 1991.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). М.: РОССПЭН, 2013.

Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894–1914 гг. Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878–1918. М., 2007.

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. М.: Алгоритм, 2005.

Прайсман Л.Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. М.: РОССПЭН, 2001.

Русская сатира XIX – начала XX века. М. – Л.: Государственное издательство художественной литературы. 1960.

Рууд Ч.А., Степанов С.А. Фонтанка, 16. Политический сыск при царях. М.: Мысль, 1993.

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб.: Petronivs, 2008.

Сборник договоров России с другими государствами. (1856–1917). М.: Государственное издательство политической литературы, 1952.

Сборник статей, материалов и документов: Был ли Сталин агентом охранки? / Ред. – сост. Ю. Фельштинский. М.: Терра – Книжный клуб, 1999.

Троицкий Н.А. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866–1882 гг. М.: Мысль, 1978.

Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг. М.: Мысль, 1979.

Троцкий Л.Д. Сталин / Под ред. Ю. Фельштинского. М.: Терра, 1990.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). Кипв, 2010.

Шаповал А. В изгнании. М.: Госиздат, 1927.

Широкорад А.Б. Николай II. Ростов-на-Дону: Феникс, 2013.

Широкорад А.Б. Тайная история России. М.: Вече, 2007.

Щеголев П.Е. Охранники, агенты, палачи. М.: Просвет, 1992.

http://az.lib.ru/a/amfiteatrow_a_w/text_0050.shtml

http://baryshnikovphotography.com/bertewor/%D0%A2%D1%80%D0%B5%D1%82%D1%8C%D0%B5%D0%B8%D1%8E%D0%BD%D1%8C%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9_%D0%BF%D0%B5%D1%80%D0%B5%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%BE%D1%82

http://funeral-spb.narod.ru/necropols/literat/tombs/zasulich/zasulich.html

http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/stalin_3.txt

http://litrus.net/book/read/1069?p=1

http://magazines.russ.ru/neva/2013/1/ch18.html

http://modernlib.ru/books/neizvesten_avtor/sbornik_statey_materialov_i_dokumentov_bil_li_stalin_agentom_ohranki/read_1/

http://stalinism.ru/elektronnaya-biblioteka/velikiy-obolgannyiy-vozhd-lozh-i-pravda-o-staline.html

http://statehistory.ru/books/TSarskaya-rabota-XIX-nachalo-XX-v/45

http://statehistory.ru/books/-P-Kostenko_Na-Orle-v-TSusime-Vospominaniya-uchastnika-russko-yaponskoy-voyny-na-more-v-1904–1905-gg-/15

http://www.monarhist.ru/news2005/news_2005_06_27.htm

http://www.pravda.ru/politics/authority/kremlin/21–04–2011/1074298-stalin-0/

http://www.proza.ru/2009/07/20/606

http://www.runivers.ru/doc/historical-journal/article/?JOURNAL=&ID=459560

http://www.tinlib.ru/istorija/padenie_carskogo_rezhima_tom_5/p5.php

http://www.torturesru.com/dle/historical/462-obyski-v-yasnoy-polyane.html

http://www.tsarselo.ru/content/0/yenciklopedija-carskogo-sela/stroitelstvo-carskogo-sela-gorodskoe-hozjaistvo/i-v-zimin-gorodskaja-mifologija-vechnaja-legenda-carskoselskoe-metro.html#.UsQqivsV_-o

http://www.xliby.ru/istorija/istorija_syska_v_rossii_kn_1/p41.php

http://xreferat.ru/35/7505–2-ohota-na-carya-shest-pokusheniiy-na-zhizn-aleksandra-ii.html

http://зачётка. рф/book/6490/277869/%D0%9B%D0%90%D0%9D%D0%94%D0%95%D0%97%D0%95%D0%9D-%D0%93%D0%90%D0%A0%D0%A2%D0%98%D0%9D%D0%93.html

Всё, что осталось от кареты великого князя Сергея Александровича после взрыва бомбы террориста 4 февраля 1904 г.

Флигель Александровского дворца, где жил Николай II. Фото А. Широкорада

Руины Нижней дачи императора Николая II. Фото А. Широкорада

Одна из крепостей-казарм царской охраны на берегу Финского залива. Фото А. Широкорада

Ливадия. Старый Большой императорский дворец. Северный фасад

Ливадия. Малый дворец. (Дворец наследника). Фрагмент фасада

Новый Большой Ливадийский дворец. Восточный фасад. Фото А. Широкорада

Массандровский дворец в Крыму. Фото А. Широкорада

Император Николай II с охотничьими трофеями – «тетеревями»

Император Николай II с императрицей Александрой Федоровной на охоте в Беловежской Пуще

Внутреннее убранство яхты «Штандарт»

Салон на яхте «Штандарт»

Каюта на яхте «Штандарт»

Яхта «Штандарт» в Ялте

Императорская семья на яхте «Штандарт» в Финских шхерах. 1906 г.

Императорская яхта «Полярная Звезда» на Малом рейде Кронштадта. 1900-е гг.

Император Николай II, английский король Эдуард VIII и вдовствующая императрица Мария Федоровна на палубе яхты «Полярная Звезда». Ревель, 1908 г.

Императорская яхта «Александрия». 1910-е гг.

Николай II. Катание на байдаре

Председатель Совета Министров, статс-секретарь П.А. Столыпин

П.А. Столыпин на яхте «Штандарт» в Риге в июле 1910 г.

Место взрыва у Варшавского вокзала и остаток кареты убитого министра Плеве. 28 июля 1904 г.

Дом купца Новикова в Ялте, сожженный по приказу градоначальника Думбадзе

Вера Ивановна Засулич

Секретная сотрудница Московского охранного отделения Зинаида Жученко-Гернгросс

Суперагент Евно Фишелевич Азеф

Агент охранки Мордка Багров

Автор у последнего сохранившегося памятника Софье Перовской в последнем ее музее. Совхоз им. Софьи Перовской. Большой Севастополь

Памятник революционерам, замученным в Шлиссербургской каторжной тюрьме в 1884–1906 гг.

Священник Гапон с петербургским градоначальником И.А. Фуллоном среди членов собрания Русских фабрично-заводских рабочих. 1905 г.

Владимир Маяковский в тюрьме

Князь В.П. Мещерский о процессе над В. Засулич 1878 г. // Материалы сайта: http://funeral-spb.narod.ru/necropols/literat/tombs/zasulich/zasulich.html

Город Белев – центр удельного княжества в XIV–XVII вв. Иван Грозный в 1558 г. отправил в заточение в Вологду последнего белевского удельного князя Ивана Ивановича.

Дневник событий с 1 марта по 1 сентября 1881 года. СПб., 1882 // 1 марта 1881 года: Казнь императора Александра II. Документы и воспоминания / Сост. В.Е. Кельнер. Л.: Лениздат, 1991. С. 32.

Там же. С. 34.

Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг. М.: Мысль, 1979. С. 34.

Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг. М.: Мысль, 1979. С. 41.

Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. 1866–1895 гг. М.: Мысль, 1979. С. 42.

ЦГИА СССР. Ф. 1093. Оп. 1. Д. 87. Л. 2.

1 марта 1881 года: Казнь императора Александра II. Документы и воспоминания / Сост. В.Е. Кельнер. С. 189.

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб.: Petronivs, 2008. С. 66.

«Скотный двор» – сатирический роман Дж. Оруэлла.

Дворец и парк Гатчина в документах, письмах, воспоминаниях. 1881–1917. СПб.: Союз-Дизайн, 2008. С. 122.

Янченко И.К. Охрана Гатчинского дворца при Александре III // Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Материалы научной конференции. СПб., 2006. С. 265.

Дворец и парк Гатчина в документах, письмах, воспоминаниях. 1881–1917. С. 122–125.

Янченко И.К. Охрана Гатчинского дворца при Александре III // Император Александр III и императрица Мария Федоровна. Материалы научной конференции. С. 265.

Дворец и парк Гатчина в документах, письмах, воспоминаниях. 1881–1917. С. 148.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых. М.: Центрполиграф, 2011. С. 340.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. М.: Товарищество русских художников, 1991. С. 37.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых. С. 341–348.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. М.: Центрполиграф, 2010. С. 259–260.

Морозов Ф. Проект века – царское метро // Чудеса и приключения. Март. 2000.

Материалы сайта: http://www.tsarselo.ru/content/0/yenciklopedija-carskogo-sela/stroitelstvo-carskogo-sela-gorodskoe-hozjaistvo/i-v-zimin-gorodskaja-mifologija-vechnaja-legenda-carskoselskoe-metro.html#.UsQqivsV_-o

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. С. 325–326.

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. М.: Алгоритм, 2005. С. 140.

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. М.: Алгоритм, 2005. С. 140–141.

Там же. С. 546.

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М.: Мысль, 1979. С. 279.

Литвинова Е.М. Царская семья в Крыму. Симферополь: Рубин-Плюс; Амазонка-Крым, 2011. С. 113–114.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011. С. 116.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011. С. 408–409.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011. С. 409.

Цит. по: Литвинова Е.М. Царская семья в Крыму. С. 162.

В главе используется рукопись, любезно предоставленная автору майором ГРУ в отставке К.Ф. Ипатьевым.

Зимин И.В. Повседневная жизнь Российского императорского двора. Детский мир императорских резиденций. Быт монархов и их окружение. С. 237.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. С. 683.

Саблин Н. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». СПб., 2008. С. 180.

Сборник договоров России с другими государствами (1856–1917). М.: Государственное издательство политической литературы. 1952. № 63. С. 402–403.

Мосолов А.А. При дворе последнего царя. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1900–1916. М.: Центрполиграф, 2006.

Литвинова Е.М. Царская семья в Крыму. С. 176.

Литвинова Е.М. Царская семья в Крыму. С. 181.

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. М.: Наука, 1992. С. 54.

Царь в дневнике точно отмечал время своего прибытия и убытия.

Дневники императора Николая II / Под ред. К.Ф. Шацилло. М.: Орбита, 1991. С. 417–418.

Там же. С. 455.

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. М.: Алгоритм, 2005. С. 98–99.

Дмитрий и Мария – дети опального великого князя Павла Александровича. За вступление в повторный брак против воли Николая II он был выслан из империи, а дети были отняты.

Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 201–202.

Мельников Р.М. Крейсер «Варяг». Л.: Судостроение, 1975. С. 143.

Зимин И.В. Царская работа. XIX – начало XX века. Повседневная жизнь Российского императорского двора. М.: Центрполиграф, 2011 // Материалы сайта: http://statehistory.ru/books/TSarskaya-rabota-XIX-nachalo-XX-v/45

Вильгельм II. Мемуары. События и люди. 1878–1918 / Вильгельм II; пер. с нем. Д.В. Триуса / Предисл. А.В. Луначарского. Переписка Вильгельма II с Николаем II. 1894–1914 / Предисл. М.Н. Покровского. М., 2007. С. 381.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. С. 124–125.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. С. 127.

Китайские повстанцы, выступавшие за изгнание всех иностранцев из Поднебесной империи. На их знаменах были изображены больше кулаки, за что европейцы назвали их «боксерами».

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). Кипв, 2010. С. 162.

Джунковский В.Ф. Воспоминания. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1997. Т. 2. С. 165.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 151–152.

Агафонов В.К. Заграничная агентура. М., 1918. С. 5–6.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). СПб.: Стомма, 2001. С. 24–25.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). СПб.: Стомма, 2001. С. 25–26, 27.

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Под ред. С.В. Мироненко. С. 605.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). С. 35.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). СПб.: Стомма, 2001. С. 48.

Агафонов В.К. Заграничная агентура. С. 55–56.

Агафонов В.К. Заграничная агентура. С. 58–59.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). С. 55.

Цит. по: Адамов Б.А. Дипломатия Ватикана в начальную эпоху империализма. 1877–1900. М. – Л.: Госоцэкгиз, 1931. С. 107.

Люксембург Р. Шаг за шагом. М., 1926. С. 49.

Григулевич И.Р. Папство. Век XX. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2003. С. 67.

Извольский А.П. Воспоминания. Пг. – М., 1924. С. 31.

На «Орле» в Цусиме. Воспоминания участника Русско-японской войны на море в 1904–1905 гг. // Материалы сайта: http://statehistory.ru/books/V-P-Kostenko_Na-Orle-v-TSusime-Vospominaniya-uchastnika-russko-yaponskoy-voyny-na-more-v-1904-1905-gg-/15

Историки и публицисты подметили ряд роковых совпадений в истории династии Романовых. Все началось в Ипатьевом монастыре, а закончилось в Ипатьевском доме и т. д. А я добавлю: Распутиным началось, Распутиным и кончилось.

Цит. по: Никольская Б. Конец Азефа. Л., 1926. С. 70.

Цит. по: Алданов М. Азеф. Париж, 1931. С. 162.

Прайсман Л.Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. М.: РОССПЭН, 2001. С. 21–22.

Государственный архив РФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 902. Л. 45–46.

Лонге Ж., Зильбер Г. Террористы и охранка. М.: Прометей, 1924. С. 110.

Ратаев Л. История предательства Евно Азефа // Провокатор. Л., 1991. С. 155.

Цит. по: Алданов М. Азеф. С. 163.

Витте С.Ю. Избранные воспоминания. 1849–1911 гг. М.: Мысль, 1991. С. 626–627.

Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. I. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1997. С. 494.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. С. 109.

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. С. 110–111.

Щеголев П.Е. Падение царского режима. Т. 5 //Материалы сайта: http://www.tinlib.ru/istorija/padenie_carskogo_rezhima_tom_5/p5.php

Коковцов В.Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Т. 2. С. 158.

Малиновский относился к «голодной шляхте». В Польше в начале XX века шляхтичем считал себя каждый пятый.

Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 78–81.

ГА РФ. Ф. 102.00. 1912. Д. 5. Ч. 46. Л. Б. Л. 198–199.

Сборник статей, материалов и документов: Был ли Сталин агентом охранки? / Ред. – сост. Ю. Фельштинский. М.: Терра – Книжный клуб, 1999.Материалы сайта: http://lib.ru/HISTORY/FELSHTINSKY/stalin_3.txt

Джунковский В.Ф. Воспоминания. Т. 2. С. 81–82.

Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. 2-е изд. М., 1968. С. 289.

Троцкий Л.Д. Сталин / Под ред. Ю. Фельштинского. М.: Терра, 1990. Т. 2. С. 148.

Там же. С. 159.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). М.: РОССПЭН, 2013. С. 252–253.

Каптелов Б., Перегудова З. Был ли Сталин агентом Охранки? // Родина. 1989. № 5. С. 66–69; Перегудова З.И. Был ли Сталин агентом Охранки? // Общая газета. 1997, 9—15 октября. № 40 (219). С. 15.

Полыхаев И. Великий оболганный вождь. Ложь и правда о Сталине // Материалы сайта: http://stalinism.ru/elektronnaya-biblioteka/velikiy-obolgannyiy-vozhd-lozh-i-pravda-o-staline.html

Нечаев А. Сталин был агентом царской Охранки // Известия. 1997, 19 сентября. № 178(25 031). С.2.

Там же.

Полыхаев И. Великий оболганный вождь. Ложь и правда о Сталине // Материалы сайта: http://stalinism.ru/elektronnaya-biblioteka/velikiy-obolgannyiy-vozhd-lozh-i-pravda-o-staline.html

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). С. 257–264.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). СПб.: Стомма, 2001. С. 142.

Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 1467. Оп. 1. Д. 1002. Л. 118.

ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 1002. Л. 110 об.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). М.: РОССПЭН, 2013. С. 291.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). М.: РОССПЭН, 2013. С. 292–295.

Перегудова З.И. Политический сыск России (1880–1917). М.: РОССПЭН, 2013. С. 296–297.

ГА РФ. Ф. 102. Оп. 265. Д. 1249. Л. 2об.

Клепов А. Перлюстрация, сыск и терроризм // Материалы сайта: http://www.proza.ru/2009/07/20/606

ГА РФ. Ф. 102. 2 д-во. 1912. Д. 74. Л. А. Л. 55.

Материалы сайта: http://www.torturesru.com/dle/historical/462-obyski-v-yasnoy-polyane.html

Никитина Н.А. Повседневная жизнь Льва Толстого в Ясной Поляне // Материалы сайта: http://litrus.net/book/read/1069?p=1

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С 42–43.

Чисников В. Федя Протасов – агент Охранки?! Загадка пьесы Л.Н. Толстого «Живой труп» // Материалы сайта: http://magazines.russ.ru/neva/2013/1/ch18.html

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 526–528.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 529.

Там же.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 530.

Там же. С. 534.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 536–537.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 543.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 543.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С 546.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 554.

Дневник А.С. Суворина. М. – Пг.: изд. Л.Д. Френкеля, 1923. С. 189–190.

Гиляровский В.А. Избранное. М.: Московский рабочий, 1960. Т. 2. С. 251.

Русская сатира XIX – начала XX века. М. – Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1960. С. 337–341.

Мимеограф – ротатор, машина трафаретной печати, предназначенная для оперативного размножения документации малыми и средними тиражами.

Русская сатира XIX – начала ХХ века. С. 40, 41.

ГИАМО. Ф. 32, 1908 г. Д. 545. Л. 38–39.

Морчадзе И.И. Организация побега 13 политкаторжанок в 1909 г. // «Каторга и ссылка», 1929 г. № 7. С. 97.

Фiлерська служба в Росiйськiй iмперiп (друга половина XIX ст. – 1917 р.). С. 457–458.

Брачев В.С. Заграничная агентура Департамента полиции (1883–1917). С. 184.

Платонов О.А. Николай II в секретной переписке. С. 471.

Там же. С. 373.