джокер: как можно быстрее, умоляю

рубль: место и время желаемого контакта?

джокер: на ваше усмотрение

машину он ставит возле клуба, стоянка охраняемая, и камеры там

выступает каждый вечер, днем приваты бывают, охрана никакая, камеры на входе и еще где-то в коридорах, не знаю точно

рубль: способ контакта?

джокер: на ваше усмотрение

только быстрее!!!

рубль: аванс пятьдесят процентов, начало реализации по подтверждению платежа

джокер: я переведу деньги и сразу уеду

рубль: это очень упростит дело

Тьфу ты, дьявол, опять забыла телефон отключить!

– Федь, я попозже перезвоню, ладно?

– Ага, как же! – возмутились в трубке. – Сперва попозже, потом завтра, потом еще что-нибудь, – голос дяди Федора звучал по-детски обиженно. – Ты должна с ней поговорить!

Это было до того не похоже на всегда добродушного Федьку, что Арина даже растерялась. Чтобы он – и вдруг «должна»?!

– Федь, давай все-таки не сейчас, а?

– Ну а когда? – вопросил тот почти жалобно. – Наши аргументы она вдребезги разнесла, на тебя одна надежда. Когда ты дома появишься?!

– Скоро-скоро, Федь, вот честное-пречестное слово! – Арина вложила в голос безмятежную уверенность, которой вовсе не испытывала.

И с тяжелым вздохом повернулась к ожидавшему ее красавцу-мужчине, окидывая рассеянным взглядом окружающую роскошь. Пухлые кожаные диваны – цвета не то слоновой кости, не то застиранной простыни, тяжелые бархатные шторы, бронзовые светильники, низкий стол темного стекла. В закутке возле двери деликатно прикрыт шторой еще один столик, поменьше, но повыше. На нем пристроен уставленный будущим обедом поднос, похоже, серебряный. На массивном блюде – четыре шашлыка, из-под которых наивно высовываются уже довольно понурые кудерьки киндзы, укропа и петрушки. Стеклянная чаша полна фруктов. В низеньком темного дерева поставце – несколько бутылок с затейливыми этикетками и два бокала. В общем, шик, блеск, красота! Единственное, чего не хватало в этой нарочитой роскоши – уюта. Или, быть может, гармонии. Как будто не живой интерьер, а экспозиция в мебельном магазине, выстроенная равнодушным дизайнером, собравшим с бору по сосенке – зато богато! – все подряд, не задумываясь, лишь бы пошикарнее. Вульгарная «роскошь» вдруг показалась Арине жалкой.

И непритязательная униформа официанта, в которую красавец-мужчина был облачен – темные брюки, белая рубашка, бордовый жилет – совсем не подходила к хищному разлету бровей на матово-смуглом, почти неприлично красивом лице.

Сейчас, впрочем, от этой красоты мало что осталось.

Слепяще белую рубашку усеивали неряшливые бурые пятна, смуглая кожа посерела, даже волосы как будто потускнели.

Да и от лица, в общем, осталась лишь половина – левая.

Правая же, залитая уже темными, застывшими, как и лужица мясного сока под шашлыками, потеками выглядела не частью лица, а произведением гримера из малобюджетного триллера.

На месте правого глаза запеклась округлая, по форме глазницы, тьма, из центра которой угрожающе торчала узкая, черненой стали полоса, издевательски поблескивавшая изящными завитками навершия.

– Тьфу, пропасть! – вполголоса выругался торчавший у двери Молодцов, опер, может, не столь обаятельный, как всеобщий приятель Мишкин, но въедливый и дотошный. – Вроде всякого навидался, а даже меня озноб пробирает. Ну ладно застрелить, ну задушить, отравить, сковородкой по кумполу приласкать – но чтоб вот так…

– Скажи лучше спасибо, Иван Сергеич, что он свежий, – бросила, не оборачиваясь, склонившаяся над телом красавца-стриптизера худенькая большеглазая Ярослава Мирская, которую частенько принимали за старшеклассницу, и уж никак не за судмедэксперта с десятилетним стажем. – И лежит не в вонючем подвале, где на тебя крысы сверху падают, и не за промерзлыми гаражами, где собственных пальцев не чувствуешь. Тепло, светло, убили недавно, даже личинок еще нет.

– Так-то да, – без воодушевления согласился Молодцов. Только мне все равно не по себе. Сковородкой, оно как-то привычнее. Экие тут у них страсти-то бушуют. А, Арина Марковна?

– Полагаешь, тут убийство в припадке ревности? – задумчиво отозвалась она. Дотошный-то Молодцов дотошный, но с интуицией, с пресловутым «чутьем» у него не очень.

– Ну а что еще? – Молодцов повел крепким плечом.

– Поглядим, Иван Сергеич, – слегка усмехнулась она, потащив из кармана опять закурлыкавшую трубку.

На этот раз звонила мама.

– Деточка, с Майкой совсем беда. Повлияй на нее, она только тебя и слушает.

Вот, значит, почему Федька так странно разговаривал. С маминой подачи. Арина чуть отвернулась, чтобы не видеть привычных, но категорически неаппетитных манипуляций, которые Ярослава производила с уцелевшим глазом жертвы.

– Душенька, что ты молчишь? – прокурлыкала трубка чуть менее нежно. – Ты меня вообще слушаешь?

– Мам, я сейчас не могу разговаривать.

– Что там у тебя за дела?! – в голосе матери сквозь привычное журчание прорезались возмущенные нотки. – Нельзя же во имя работы пренебрегать своими близкими! Все-таки дядя Федор – твой родной брат! И Майка тебе не чужая. Девочка школу посещать отказывается, так же нельзя! Приезжай и поговори с ней! Ты ведь для нее главный авторитет. Вот и повлияй. Тем более, что рабочий день закончился. Или у тебя свидание? Ну так отложи, ничего страшного, больше ценить станут. Дома ты теперь не ночуешь, так хоть один вечер пожертвуй семье. Папа может за тобой подъехать, чтоб в транспорте не давиться. Ты сейчас где?

– В стриптиз-клубе, – честно сообщила Арина, чувствуя себя немного виноватой. Майка в своем репертуаре. Семь лет девчонке, давешней осенью в первый класс пошла, и на тебе! Не потому ли она забастовку устроила, что по Арине соскучилась? С нее бы сталось.

– Шуточки у тебя! Все-таки не с подружкой разговариваешь! Чтоб через час была дома! – обиженно заявила мать и отключилась.

Кажется, реплику про стриптиз-клуб она восприняла как издевку. Хотя Арина чистую правду сказала. Трупы – такая штука, что могут где угодно найтись: хоть на свалке, хоть в таких вот роскошных местах. Не говоря уж о том, что рамки «рабочего дня», к которым иногда апеллирует мама, преступникам не указ. И убивают отнюдь не только бомжей за фанфурик «боярышника», но и, страшно сказать, генеральных директоров мега-холдингов. Или, как сейчас, красавцев-стриптизеров, причем прямо на рабочем, так сказать, месте. В приватном кабинете клуба, именуемого незамысловато, но доходчиво – «Сладкое место». М-да. Кому сладкое, а кому – место упокоения. Кто же тебя так, бедолага? И за что? Или… не за что, а почему? Ладно, в процессе выяснится.

Наклонившись над распростертым на кожаном диване телом, она поморщилась. Ребра, по которым недели две назад так старательно пинал неизвестный нападавший, еще болели.

– Убили мальчика прямо здесь, тело не перемещали, – улыбаясь, сообщила Ярослава. – Смерть практически мгновенная, удар, видимо, неожиданный, следов борьбы ноль целых ноль десятых, ни царапин не видно, ни под ногтями чего-нибудь. Соскобы я беру, конечно, но ничего не будет, не рассчитывай. Не дрался мальчик ни с кем. Да и мышцы все расслаблены. Вон лицо спокойное какое. Ну… то что от него осталось.

– Расслаблены? – переспросила Арина. – А правая рука?

– Гм… С этой стороны я еще не глядела, – согласилась Мирская. – Ну-ка, ну-ка, мальчик, покажи нам, что у тебя в кулачке… Да что ж ты упираешься… Есть!

На разжатой ладони трупа лежал ажурный, причудливо изогнутый лепесток. На первый взгляд золотой – или как пишут в протоколах «желтого металла», только тут металл был слегка розоватый – с крошечным камушком почти на краю – словно росинка задержалась.

– Розовое золото и бриллиант?

– Насчет золота пожалуй, а на бриллиант не похоже, – поморщилась Ярослава. – Дай-ка пробирку.

Арина подала, эксперт провела «росинкой» по стеклу, продемонстрировала отсутствие следа:

– Видишь? Фианит, наверное. Или натуральный циркон, но он чаще цветной. Но вещица симпатичная, я такую форму никогда не видела.

– И ты тем не менее настаиваешь, что наш покойник не сопротивлялся? – Арина скептически хмыкнула.

Мирская засмеялась:

– Ты что, решила, что серьгу покойный сорвал с убийцы в процессе борьбы? Да ну, брось! Ты погляди, тут не какая-нибудь открытая швенза или пусет, с которого заглушка может и слететь, тут нормальная защелка.

– Пусеты – это у нас кто? – уточнила Арина.

– Ты, Вершина, прямо как будто не из девочек, – засмеялась Ярослава. – Таких простых вещей не знаешь. Пусеты – это у нас крепление серег-гвоздиков. Швензы, соответственно, те, что в виде дужек. Бывают открытые, вроде полупетли, бывают закрытые с разного рода замочками. Здесь простой английский замочек, на усилие. Если бы защелка расстегнулась и вылетела от рывка, кровь наверняка была бы, причем видная невооруженным глазом. На ухе, знаешь ли, даже микроскопическая царапина душевно так кровоточит. Не, я, конечно, все пробы возьму, – она сноровисто упаковала находку в пакетик, – но не думаю.

– Тогда откуда она тут? – нахмурилась Арина.

– Это уж тебе выяснять, дорогая. Но не сорвана во время борьбы – это точно.

– Ладно, допустим, борьбы не было. Но как?! – недоумевала Арина. – Вот скажи мне, как можно воткнуть человеку в глаз этакую дурынду, чтоб он даже не попытался защититься. Руками закрыться или что. Да хотя бы уклониться. Тут ведь еще поди попади так точно. Глазница-то не такая большая, а вокруг кость.

– Ой, да мало ли! – Мирская небрежно махнула узкой ладошкой в резиновой перчатке. – Ну представь такую картину. Девушка с ним заигрывает – обстановка-то как раз для этого предусмотрена…

– Ага, и, заигрывая, начинает размахивать этой штукой… – перебила ее Арина. – Что это, кстати, такое? На шашлычный шампур похоже.

– Шампур и есть, – подал голос, присевший возле столика с подносом криминалист. – Тут на блюде еще четыре таких же.

Арина мысленно ругнула себя за невнимательность. Да, блюдо повернуто так, что узорчатых наверший с ее места не видно, но все равно – должна была присмотреться. Следователь она или где?

– Ну о кей, – сердито согласилась она. – Гостья вгрызается в шашлык и, видимо, озверев от вкуснотени, начинает размахивать опустевшим шампуром.

– Да нет, зачем так грубо, – засмеялась Ярослава. – Скорее всего, все было гораздо проще. Давай, говорит, садись, красавчик, отдохни, а я тебе плечи помассирую. Заходит сзади, гладит его, он закрывает глаза – и бемц! Ну или, чтоб уж точно не дернулся, она закрывает ему глаза своей ладошкой, между пальчиками ставит острие шампура и бьет по навершию второй ладошкой.

– То есть это не аффект, не порыв страсти? Ревности там, ненависти…

– Ну почему же… – Мирская нахмурилась. – Мог быть и порыв. Строго говоря, мы ж не знаем, действительно ли присутствовало намерение убить. Удар точный, бесспорно. Но убийце могло просто повезти. Помнишь, ты дело вела о ссоре двух соседок? Когда одна другую ткнула кулаком в живот, забыв в пылу скандала, что в кулаке кухонный ножик. И угодила точнехонько в печень, ребро даже не царапнуло. Сама знаешь, такое сплошь и рядом. Везение, так сказать.

– Да уж. Только, Слав, – возразила Арина, – одно дело лицом к лицу стоять и ударить внизу, там не то что защититься, там можно и не заметить. Тут-то замах нужен был. Прямо перед лицом жертвы. А он тут такой спокойный сидит.

– Верно говоришь, Арина Марковна, – согласилась та. – Отмахнуться или закрыться в подобной ситуации – чистый рефлекс. А мальчик не защищался. Так что порыв страсти все-таки маловероятен. Описанный мой вариант «закрой глазки», да еще если с ладошкой в качестве направляющей – это уж точно не в аффекте. Кстати… – несколько секунд она, нахмурившись, вглядывалась в кровавое месиво на месте правого глаза жертвы. – Глаз-то у него в момент удара и вправду закрыт был. Шампур через веко прошел. Это, правда, еще ни о чем не говорит, мигательный рефлекс еще никто не отменял, но все же.

– А почему тогда второй открыт? – пробасил подпиравший дверь Молодцов.

– Ой, Иван Сергеевич, рефлексы – штука разнообразная, – весело сообщила Мирская. – Какие в момент смерти сработают, не угадаешь. Спасибо, хоть сфинктеры не расслабились, вполне дышать можно. Хотя про сфинктеры – это больше к удавленникам, но тоже всякое бывает.

Ну да, дышать вполне можно, мысленно согласилась Арина, борясь с желанием хотя бы ненадолго выйти из роскошного кабинета. Эх ты, одернула она сама себя, а еще следователь! Можно подумать, трупов мало в жизни видела!

Дело, впрочем, было не в мертвом теле. От заполнившего комнату шашлычного аромата, густо приправленного запахом крови и прочих, как это называют медики, биологических жидкостей, хотелось немедленно перестать дышать вообще. Хуже, чем «гнилушки», ей-богу! Все, в ближайшие пять лет – ни одного шашлыка! И вообще никакого мяса! Капуста и морковка – наше все! Угу, язвительно шепнул внутренний голос, а потом найдется труп на овощебазе и придется переходить на питание одним воздухом? Внутренний голос был прав. Арина незаметно нажала точку над верхней губой – это помогало забыть о запахах, хотя и ненадолго.

– Все-таки предумышленное… – задумчиво повторила она. – То есть с заранее обдуманным намерением… Погоди-ка… если ладошка в качестве направляющей и железка между пальцами… – она нахмурилась. – Хочешь сказать, что она могла при этом порезаться?

Судмедэксперт мотнула головой:

– Не, не хочу. То есть могла-то могла, но постороннюю кровь я тебе из этой каши не вычленю, ее там, если и есть, следовые количества. И почему, собственно, непременно – она?

Арина пожала плечами:

– Ну, во-первых, наверное, потому что он – стриптизер, а здесь – кабинет для приватных танцев. А во-вторых, ты сама такой вариант предложила.

– А, ну да, – припомнила та. – Но это вовсе не значит, что вариант единственный. Наверняка тут только одно: нападения наш красавец не ожидал. Для гарантии я бы еще кровь на адреналин проверила. Если мальчик в последнюю секунду понял, что происходит, то испугаться успел, а среагировать – уже нет. Тогда в крови будет повышенное содержание адреналина. Или не будет. Если мальчик задремал или был под кайфом. Или, например, в обмороке.

– С чего бы такому здоровяку в обморок хлопаться? – автоматически удивилась Арина.

– Ну это он снаружи здоровяк, – отмахнулась эксперт. – Вот положим на стол, поглядим, что у него внутри, тогда скажу. Особенно, что там в желудке имеется, а то знаю я эту публику: сидят на диетах, а после в обмороках по пять раз на дню валяются. Ну и на токсикологию надо посмотреть. Не только на запрещенные вещества, наружных признаков употребления я не вижу, и вообще, по-моему, мальчик чистый. На предмет наркоты то есть. Но мало ли чем человека вырубить можно. Может, он и впрямь без сознания был.

– Типа клофелин в алкоголе?

– Клофелин, барбитураты и так далее по длинному-длинному списку. Есть куча препаратов, которые в сочетании с алкоголем дают поистине сногсшибательный эффект, – деловито подтвердила Мирская, не прерывая осмотра. – Хотя если у жертвы не было оснований ждать подвоха, можно и без препаратов обойтись. Самое простое – в рамках той же легенды «милый, я тебе плечи помассирую» – нажать на сонную артерию. Ну или на обе, для гарантии. Правда, надо знать, куда, но знания не то чтобы сверхсекретные, гугл всем в помощь. Показать нужные точки?

– Спасибо, я в курсе, – буркнула Арина.

– Ну в курсе так в курсе, – миролюбиво согласилась Ярослава. – Интересный ты, душа моя, человек: как серьги устроены, не знаешь, а где сонную артерию пережимать, ты в курсе. О! Глянь! – она оживилась. – Вот тут волосок… Артем, щелкни покрупнее… и пакетик дай… Каштановый, натуральный, с рыжинкой, средней длины… Хм… А вот на жилетке еще один, блондинистый, подлиннее. О! И брюнетка наличествует! Для разнообразия коротко стриженая и, по-моему, крашеная. А вот и еще, совсем маленький, тоже блондинистый, но, на первый беглый взгляд, не той фактуры что тот, который подлиннее. М-да… Женщин вокруг нашего красавца крутилось… м-м… не одна – точно.

– Тоже мне, открыла Америку! – довольно сердито парировала Арина. – Женщин вокруг него, ясный пень, косяки ходили. Привлекать дамский пол – вообще-то его профессия была. А он, судя по всему, был в ней неплохим специалистом. Лучше подскажи – давно его? – и, ожидая привычного «ну как я тебе сразу скажу», добавила. – Приблизительно.

Мирская прихмурилась, подбирая формулировки:

– В районе часа дня, ну плюс-минус полчаса. Думаю, так. И привходящие обстоятельства моим наблюдениям соответствуют. Молодцов говорит, у него – не у нашего Иван Сергеича, а у этого мальчика – на двенадцать тридцать приватный танец был заказан. Вот примерно тогда. До, во время, после… Хотя раз он одет, и одежда не нарушена, скорее до или сразу после начала танца.

– Может, он после исполнения стриптиза одеться успел? – Арина и сама понимала, что возражение хлипкое, но так, в диалоге, ей легче было представить картину происшедшего.

– Теоретически возможно, – согласилась Ярослава и после секундной паузы усмехнулась. – Но я почему-то сомневаюсь. Вряд ли дама, заказавшая персональный стриптиз, дожидалась, пока исполнитель оденется. Но ты следователь, тебе решать.

– Слав, – спохватилась вдруг Арина. – А крови-то много было? В смысле на убийцу попало?

– Ну, знаешь, – та повела плечом, – глаз – не артерия, фонтана не дает. Брызги были, конечно, но если удар был нанесен из-за спины, а в этом я почти уверена, тогда убийца твой чистенький ушел. Руки только должен был запачкать. Вокруг, кстати, ничего не вижу, обо что их вытирали бы. Но это мелочи. Носового платка довольно, а его и с собой нетрудно унести, а после выкинуть и руки окончательно отмыть. Ну и остальную одежду осмотреть и все подозрительное выбросить. Так что на изобличающие следы крови особенно не рассчитывай.

Арина взглянула на часы – время настало уже вполне вечернее, не зря мамуля обижалась:

– А почему нас так поздно вызвали? Иван Сергеич, а? И где, кстати, Мишкин?

– Персонал опрашивает, – доложил Молодцов. – Нам позвонили, когда тело обнаружили, а это случилось отнюдь не сразу. Да и позвонили тоже не в тот же момент, суетиться чего-то начали – да все как обычно. Пока кто-то сообразил, что не вредно было бы в соответствующие органы сообщить, еще какое-то время прошло. Стас уточнит, но они тут как безголовые куры всполошились, никто якобы ничего толком не помнит.

– Ладно, постарайтесь отфильтровать свидетелей: кто и в самом деле ничего не помнит, а кто «якобы», – распорядилась она. – Артем Валерьевич, что у нас с пальцами? – обратилась она к возившемуся в углу криминалисту, которого чаще всего называли, сокращая отчество, Лерычем.

– С пальцами у нас, Вершина, не так чтоб очень, – буркнул тот. – Здешняя уборщица, похоже, отличается избыточным рвением и все подряд хлоркой протирает. Ну или какой-то новомодной дрянью. Не густо, в общем.

– Ну так и это неплохо, а? – предположила Арина, еще не понимая причин зверевского недовольства. – Легче свежие отсортировывать будет?

Криминалист пренебрежительно хмыкнул:

– Было бы что отсортировывать. Я тут вашими с Мирской предположениями аж заслушался, прямо жалко разочаровывать.

– То есть?

– Ну если я не полный лох в своем деле, – Лерыч саркастически усмехнулся, – то пока что ни одной дамочки мне не попалось. Мужские следы есть, на мой взгляд, два разных комплекта.

– Мужские? – переспросила Арина. – Ну один понятно кто – вот этот, который сейчас к Ярославе на стол поедет, а кто еще? Он что, приватный танец для мужика изображал?

Криминалист загоготал.

В дверь сунулась голова молодцовского напарника, улыбчивого обаятельного Мишкина:

– Арина Марковна, ты с управляющим сама поговоришь или мне?

Не успела Арина следом за Стасом пройти и двух шагов в сторону нужного кабинета, как перед ними откуда ни возьмись возникла невысокая симпатичная брюнетка в таком же бордовом, как официантские жилеты, пиджачке. Бейджик над нагрудным кармашком извещал окружающих, что Светлана – менеджер. Арина мысленно хмыкнула. Управляющего так и называют управляющим, а эта – явно невеликая сошка – носит звучное звание менеджер. Хотя означают эти слова одно и то же.

– Вы… вы ведь следователь? – девушка шмыгнула носом, как сердитый кролик.

И глаза, автоматически отметила Арина, хоть и свежеподкрашенные, были красны, тоже как у кролика. Явно только что плакала. Может, у нее с убитым красавцем роман был? Или она по нему так, издали вздыхала? Что вздыхала – к гадалке не ходи. Ладно, управляющий немного подождет.

– Вы хотели что-то сообщить? – она улыбнулась заплаканной Светлане как можно дружелюбнее.

– Да! Я… я знаю, кто… кто Фи… Фили… – не договорив, девушка задышала часто-часто – ну точно кролик, только уже не сердитый, а испуганный. Ну или нервный просто.

Мишкин с Ариной переглянулись. Стас показал глазами вправо, где за приоткрытой дверью виднелось какое-то служебное помещение.

– Пойдемте, Светлана, – ласково предложила Арина. – Там никто не помешает.

Девушка пошла послушно, как кукла.

Комнатка оказалась маленькой и захламленной. Под потолком негромко гудела трубка «дневного» света. Справа возвышался металлический стеллаж, часть которого занимали мягкие синие мешки (должно быть, приготовленные для прачечной – из одной горловины свисал рубашечный рукав), а на остальном пространстве грудилось то, что, вероятно, когда-то относилось к реквизиту: усыпанная блестками босоножка с покривившимся каблуком, уныло обвисший страусовый веер, грязная ковбойская шляпа, ярко-желтая корзинка, надломленный бильярдный кий… К левой стене притулился узкий стол, в углу за ним громоздилась пирамида барных стульев, похожая на сильно облезлую новогоднюю елку.

Посреди всего этого великолепия красовались два «офисных» креслица. Пошатав их слегка, Мишкин гостеприимно повел рукой:

– Прошу, дамы. Безопасно.

Плюхнувшись в кресло, Светлана опять шмыгнула носом, на этот раз – зло, почти яростно:

– Это Лялька! Точно она! Больше некому!

– Так… – Арина успокаивающе положила ладонь на обшлаг бордового пиджачка. – Давайте по порядку. Кто такая Лялька?

– Да никто! – Светлана пренебрежительно поджала пухлые губки. – Официантка наша. Метр в кепке, а туда же, строит из себя принцессу голландскую! Никто ей не хорош! Типа она вся из себя такая несравненная, что пипец котенку! – она так и сказала, «пипец котенку», Арина едва сдержала смешок. – Типа у нее с Фи… с Фил… типа любовь у них… – девушка опять задышала часто-часто, словно собиралась зарыдать, но справилась с собой, только глазами сверкнула бешено – ну да, гнев способен победить не только печаль, но даже страх и вообще почти любую эмоцию. – Вообще нос задирать начала. Нужна она ему, подумаешь!

– Погодите, Светлана, – остановила ее Арина. – Так у этой Ляли действительно был с погибшим роман, или она все придумала?

– Ну… что-то там вроде было… – неохотно признала та. – Но так, ничего особенного. Да вы сами подумайте! – она прижала к пышной груди сжатые кулачки. – С ним бы кто угодно… такие важные приходили на него посмотреть… ну не только посмотреть, конечно… ну вы понимаете? И зачем ему это недоразумение? Может, жалко ему ее стало… он такой до-обрый… б-б-бы-ыл… понимаете?

– Пока не очень, – довольно сухо констатировала Арина.

Светлана поглядела на нее с неодобрительным удивлением – дескать, какой же ты следователь, если очевидных вещей не понимаешь: Даже шмыганье вдруг прекратилось.

– Так я же вам говорю – ему ее жалко стало, ну он ее и приласкал. А она сразу возомнила себе! Чуть ли не замуж за него собралась, представляете? – девушка презрительно фыркнула.

– И зачем же ей убивать своего жениха? Ну… теоретического жениха, – Арина улыбнулась самым краешком губ – чтоб не спугнуть непрошенную свидетельницу. Хотя уже ясно было: из этой ревнивой девицы такая же свидетельница, как из акулы балерина. Погоди… Ревнивой… Пожалуй, это может быть интересно…

– Да какой он ей жених! – снова фыркнула девушка. – Как вы не понимаете? Все же очевидно. Лялька, конечно, тупая, как слон, но до нее наконец дошло, что она для него никто, или, может, ему надоело, что она на него вешается, сказал, чтоб отстала, вот она и решила отомстить. Ну ведь ясно же! Знаете, как в кино? Так не доставайся же ты никому!

– Света, раз уж вы все так хорошо знаете, расскажите поподробнее про сегодняшний день, – как можно миролюбивее попросила Арина. – Вы девушка наблюдательная, наверняка что-то видели. Или кого-то.

Почему-то предложение не вызвало у Светланы восторга:

– Ой, ну я… я плохо помню… перепуталось все, а вам же точно надо?

– Хотелось бы поточнее, – подтвердила Арина, теряясь в догадках. Кто перед ней: недалекая и пристрастная свидетельница или уже первая подозреваемая? Первая не в смысле самая вероятная, а хронологически. Тоже, впрочем, не слишком далекая. Мотив у нее явно имелся – вот только что сама изложила. Да только мотив – тьфу, их у любого можно найти. Вот пусть расскажет о своих передвижениях сегодня днем, тогда можно будет хоть какие-то выводы делать.

– Не помню я… – набычилась Светлана. – Я, наверное, переволновалась очень. Это же такой стресс, представляете? Мне надо сесть, подумать… и тогда я вам все-все-все расскажу!

М-да. Сейчас эту… свидетельницу дожимать бесполезно, только запутает все. Ладно, пусть с ней Мишкин поработает, авось что и выйдет. Арина вздохнула:

– Понятно. Что ж, Светлана, спасибо, вы нам очень помогли. Мы с вами попозже еще раз побеседуем, хорошо? И вы все совсем подробно расскажете. Договорились?

Шмыгнув носом, Светлана яростно плеснула в лицо водой. Ледяной до озноба, на горячую для служебного туалета хозяева поскупились, летом еще ничего, а зимой из крана прямо Ледовитый океан течет. Но сейчас так даже и лучше. В зеркале, правда, все равно отражалась какая-то кошмарная рожа: перекошенная, в пятнах, с воспаленными глазами и красным набрякшим носом, форменная блузка спереди вся мокрая, как будто корова жевала. Ренат Ильич, если увидит, взбучку закатит. Хотя нет, не закатит. Клиентов-то сейчас нет, не перед кем приличные фейсы демонстрировать. Клуб закрыли сразу, как Ренат Ильич позвонил в полицию. Сперва закрылся у себя в кабинете, а после сказал Галине, чтоб звонила и сказала, что Фи… что Фили… что Филиппа…

Ну вот, опять захлюпала!

Она так о нем мечтала!

И вот теперь его нет! Совсем! Это было невероятно, немыслимо, и все-таки… все-таки его – нет. И с этим как-то придется жить.

Лучше бы не стало этой… Вот кого Светлана убила бы – с удовольствием. С наслаждением. Вцепилась бы в горло и давила, давила, давила… пока последняя искра не потухла бы в мерзких прозрачных глазищах… Что Филипп в ней нашел? А теперь… его – нет, а тварь – вот она, живехонька.

За Светланой почти что никто никогда не ухаживал. Только еще дома, в школе – соседский Севка пытался. Она была в шоке, когда узнала, что Филипп на самом деле тоже Сева. Потихоньку в гримерку пробралась и в паспорт подсмотрела. Филипп – и вдруг Сева! Он же был… как из сказки. Как из кино… А соседский Севка с его прыщами на подбородке, вечно немытой головой и грязными кроссовками… Ей тогда, впрочем, было лестно – Севка слыл не то чтобы совсем уж крутым, но ничего так, пацаны окрестные его признавали, а девчонки, едва заметив, завидовать принялись. Но мама, конечно, Севку шугала: не для такого, мол, я ягодку растила! Тогда Светлана злилась ужасно – у всех девчонок уже есть кавалеры, а у нее мать единственного отпинала – а после думала, что мать-то, наверное, права была. Кем бы Светлана сейчас была, если бы с Севкой осталась? Мать писала, что Севка после армии моментально «присел» – напился, накуролесил, подрался с кем не надо было, да еще и повредил что-то своему противнику, да еще вроде бы в карманах у него что-то «не то» нашли. Сейчас-то вышел уже, но надолго ли?

Впрочем, что там Севка, то дело давнее, у самой Светланы дела немногим лучше. Мама-то уверена, что дочка тут институт заканчивает, а Светка… разве можно правду сказать? Что в институт – точнее, в университет, теперь институтов, считай, и нету, это мама их так по старинке зовет – пролетела, как фанера над Парижем. Интересно, почему так говорят? Разве фанера летает? И почему именно над Парижем? Да уж, Парижа ей не видать, как своих ушей. Максимум – Турция раз в год. И то потому, что с этой работой повезло. И место хорошее, и должность приличная, не то чтобы официантка или, боже упаси, уборщица. И мужчины тут бывают очень даже… солидные. Сперва она даже надеялась на что-то. Мало ли. Вдруг один из клиентов обратит внимание на симпатичную менеджершу, а потом… Золушку ведь принц выбрал!

Впрочем, разобралась она быстро. Если дядька приходит поглядеть, как девки голыми попами трясут, на него рассчитывать нечего. Значит, просто у законной жены попа стала… не очень, свежего мясца захотелось. Только… вот именно что «мясца». По-другому на здешних телок никто и не смотрит. Ну в любовницы иногда еще взять могут – и то ненадолго. В баньке там пару раз попариться – и адье! Мясцо, в общем. Как бифштекс. Съел и забыл. А если не съел, так ведь не мечтаешь о нем – чего мечтать, когда бифштексы на каждом углу: не тот, так этот, какая разница.

Филипп казался ангелом-спасителем. Или – оказался? Прекрасный, как картинка из дорогого журнала, и при том – свой. Нос не задирал. Хотя мог бы. А он – нет, со всеми как с ровней. Добрый. Когда Ренат Ильич на Светлану как-то наорал – ужасно несправедливо, ну откуда она могла знать, что эта фифа, закатившая скандал в гардеробе, такая важная птица, аж из областной администрации! – чуть не уволить грозился, потом штрафом ограничился. По деньгам не слишком страшно выходило, но обидно – ужас. Она тогда даже зал бросила, ушла в подсобку – не дай бог при клиентах слезу пустить. А Филипп за каким-то реквизитом туда заглянул. Слезы вытер, фляжку с коньяком откуда-то достал – хлебни, сказал, и не горюй, с кем не бывает. Все пройдет.

Вот после этого все и изменилось…

О нет, она, конечно, не была в него влюблена – еще чего, в него были влюблены все окрестные дамы от пятнадцати до семидесяти! Или до восьмидесяти, что ли? Она его – боготворила. А потом божество… рухнуло. Разлетелось на мелкие неопрятные осколки – фу, пакость какая, совок, веник… Только сердце болело. Так болело!

Следовательша с острыми, насквозь смотрящими глазами, все пыталась вопросики всякие задавать, наверное, ей, следовательше, казалось, что ужасно хитрые. Какая глупость! Что бы она понимала! Да где ей…

Они ведь даже никогда не… Господи!

Однажды Светлана его подловила. Он очень поздно закончил работать и прилег в гримерке, а она прокралась туда и села подле кушетки. Просто сидела и смотрела в его сонное лицо – безмятежное, прекрасное, как у ангела! Как у… падшего ангела.

Он, должно быть, почувствовал ее – нет, не ее, просто чье-то – присутствие, не открывая глаз, даже, кажется, не проснувшись толком, протянул руку, запустил пальцы в волосы, скользнул к шее… и прошептал… Лялька!

Почему она не убила его – тогда?!

А теперь его нет, и некому сказать никакие, даже самые главные слова…

Кабинет управляющего был куда меньше и куда скромнее, нежели апартаменты для приватных танцев: ни тебе диванов цвета слоновой кости, ни стеклянных столов – так себе, обычное офисное помещение. Точно и не в стриптиз клубе, а в какой-нибудь страховой компании средней руки. Владелец кабинета звался Ренатом Ильичом Садыковым, хотя ничего татарского, кроме имени и фамилии, в нем не было. Сивый блондинчик с типично среднерусским носом картошкой и белесыми бровками над глубоко посаженными светлыми глазами, окруженными сеточкой морщинок. Среднего роста крепыш с неожиданно широким разворотом плеч. Атласно поблескивающий лилово-коричневый костюм, впрочем, сидел на нем идеально, а взгляд неопределенного цвета глазок был неожиданно острым, даже злым.

– Паразит! – Ренат Ильич экспрессивно хлопнул себя по колену. – Даже и тут нагадил, чтоб его на том свете черти в муравейник задницей сажали! Мы же так всех клиентов растеряем!

– Ну так убили-то не клиента… – осторожно перебила Арина.

– Еще не хватало! И так уже… – он передернул плечами, словно отбиваясь от наседающих неприятностей. – Не клиента… К нам отдохнуть приходят, расслабиться, а тут… Паразит он!

Гнев управляющего был понятен, но, пожалуй, чересчур пылок. Похоже, покойный и при жизни доставлял немало неприятностей…

– Ренат Ильич, у Филиппа были враги? Как он вообще ладил с… – Арина на мгновение замялась. – С коллективом? Соперники, завистники были? Конфликты какие-то?

Она нарушала сейчас основополагающее правило допроса – нельзя задавать несколько вопросов одновременно, это позволяет отвечающему ускользнуть в наиболее для себя удобную сторону. Но для начала хотелось хотя бы понять, какая именно сторона для управляющего более, а какая менее удобна. В конце концов, пропущенный вопрос можно и после повторить.

– Конфликты?! – Ренат Ильич вполне ожидаемо зацепился за последний из вопросов. – Да я его сам убил бы! Ох, простите, я не имел в виду… – он было смутился, но тут же вернулся к прежней раздраженной интонации. – Филипп просто зажрался, понимаете? Никакого терпения уже не хватало! Да и… – он вдруг замолк, принявшись перекладывать лежавшие на столе бумаги, мобильник, еще какие-то мелочи.

– Да и… что именно? – поторопила Арина.

– Вожжа ему под хвост попала, вот что! – брошенный на стол карандаш подпрыгнул, покатился, свалился на пол, но Ренат Ильич этого, похоже, даже не заметил. – Он же как сыр в масле катался, и на тебе – не могу, говорит, надоело. Уходить он собрался, вот что!

– Уходить? – она изобразила лицом удивление: мол, кто ж добровольно откажется от сладкой жизни?

– Ну да! – он встряхнул головой так же экспрессивно, как перед этим бил себя по колену. – Уволиться решил! А мне что делать? Кого на его место поставить? Мужчин-то не хватает!

– И давно он надумал… уйти?

– Да вот практически только что!

Интересно… Стриптизер собрался увольняться, и его тут же убивают… Совпадение?

– Причину какую-нибудь назвал? Может, нашлось место, где больше платят?

– Да нет таких мест! – управляющий всплеснул ладонями, неожиданно крупными, впору какому-нибудь грузчику, правда, не по-грузчицки ухоженными. – Ему платили, как… ну я не знаю… по высшему разряду, в общем. И это не считая чаевых, которых он собирал и вовсе немерено. Он же… Вот вы говорите «соперники». Какие, к черту, соперники? Девочек, чтоб крутиться у пилона, ну или без оного, найти не фокус. А вот мальчиков… – Ренат Ильич протяжно вздохнул.

– Что, такая нехватка мужчин в вашем бизнесе? – сочувственно вставила Арина.

– Да не то слово! – он энергично рубанул ладонью воздух. – Желающие-то приходят, но это ж слезы, а не кандидаты. Подготовка ведь нужна соответствующая, одной физической формы недостаточно, то есть какого-нибудь хоккеиста или там лыжника нам и даром не надо. Специфика другая… Ну а в танцах мальчики вообще на вес золота. Так что профессиональный танцор найдет себе место более… как бы это… более почтенное?

– Менее двусмысленное? – усмехнувшись, подсказала Арина.

– Вот, точно! У нас, конечно, денег побольше, чем у эстрадных звезд на подтанцовке. Но многим ведь статус важен. Так что подготовленный танцор охотнее пойдет в какой-нибудь никому не известный «Экспериментальный мимический театр», чем к нам… Разве что очень уж денег хочет, а в модели по росту не берут, там рост важен. При том еще не факт, что кандидат даже с балетной подготовкой нам подойдет, стриптиз работать – это не Спартака танцевать, совсем другая специфика. Ну и с гимнастами-акробатами та же петрушка. Только этих еще и томный взгляд выдавать пока обучишь, все проклянешь. Поэтому за любого мало-мальски подходящего будешь держаться, в попу дуть, прогулы прощать, гонорары поднимать и персональную гримерку обеспечивать. У нас в клубе дюжина танцовщиц посменно работают. Кто похуже, кто получше, две прямо… ух, какие! И всем, кроме этих двоих, я хоть завтра замену найду. А Филипп один был. Понимаете? Один! Какие конкуренты, что вы! Вот вы случайно возле моего кабинета очереди из претендентов не видели? Вот и я не видел. А вы говорите – соперники…

– Кто же теперь у вас будет вместо него? – не то чтобы Арина так уж надеялась, но если уж исключать мотив профессиональной ревности, то железобетонно.

– А! – управляющий безнадежно махнул рукой. – Есть пара-тройка кандидатов, но это так, сугубо временные варианты. По разным причинам. Когда Филипп сказал, что увольняется, я начал, конечно, замену подыскивать, но пока – увы… – он развел руками.

Арина еще раз поразилась размеру его ладоней: прямо экскаваторные ковши, а не ладони. Впрочем, какая разница! Вот если бы Филиппа задушили, тогда это, вероятно, имело бы значение, а так…

– Значит, завистников у него не было, – подытожила она. – По крайней мере в вашем коллективе. Тогда… клиентки, может быть, недовольные?

– Настолько, чтоб убить? – он поджал губы, сложив из них что-то вроде куриной гузки. – Вы что? К нам же не на аркане притаскивают, все сами приходят. Не нравится – не ходи, не смотри. Да и не было у него недовольных. Бабы его обожали. У него ж иногда по три-четыре приватных танца в день бывало. Не всегда, конечно, но случалось. Это не считая выступления в общем зале.

– Но предположим, какая-то из клиенток обожала его… настолько… – уточнила Арина. – Ну влюбилась, а он на ее призывы не ответил, расстроилась и решила: так не доставайся же ты никому! – она поймала себя на том, что нечаянно повторила реплику заплаканной Светланы. Ну да, при убийстве такого красавца мотив «месть обиженной женщины» исключать было, конечно, нельзя, а уж кто там обижен, богатая клиентка или бедная официантка, дело десятое.

– Ах, вот вы о каких недовольных… Да ну, что за испанские страсти! – отмахнулся Ренат Ильич. – Это вас история Тарзана смущает, того, который на певице женился? Ну так я вам скажу: все в жизни бывает, только так редко, то можно считать никогда. Опять же у нас не Москва, тут приличия строже блюдут. Да и Филипп, положа руку на сердце, не Тарзан… был. Поклонниц у него, конечно, хватало, но он же не эстрадная звезда. Кто такой стриптизер? Да тот же официант, только блестяшек побольше. Обслуга, по сути. А клиентки все, сами понимаете, дамочки не из простых, для них статус важен.

– Статус статусом, а сердцу, знаете ли, не прикажешь, – возразила Арина. – Неужели со всеми клиентками были исключительно… как бы это… рабочие отношения? Ничего сверх?

– Свечку я, конечно, не держал… – он сделал многозначительную паузу, завершившуюся однако скептической гримасой. – Но сами подумайте: мужчины, которые пользуются услугами проституток, в этих самых проституток не влюбляются же. И не надо мне про фильм «Красотка», это еще более развесистая клюква, чем «Телохранитель», который, говорят, на реальной истории основан. Не бывает такого. Не. Бы. Ва. Ет. Не влюбляются приличные мужики в проституток Ну и наоборот тоже верно. Наемный персонал он и есть наемный персонал. В телохранителях хоть какая, а романтика. Воины, защитники и все такое. А тут танцор, пусть и высшего класса, но по сути-то лакей. Кто же влюбляется в жиголо? Хотя одна, помню, действительно Филиппу пару-тройку раз сцены устраивала. Было дело. Такие, знаете ли, чуть не семейные, – он скомкал неуместный смешок.

– Как ее найти, эту скандалистку? – потребовала Арина. – И вообще. Вы мне списочек клиенток подготовьте…

Ренат Ильич как будто растерялся:

– Да откуда же я… это вам надо у Филиппа в блокноте смотреть. Он всех записывал. Ну или не всех, а перспективных или наоборот проблемных. Блокнотик наверняка в гримерке лежит. Смешной такой, розовенький, девчоночий прямо.

– Блокнотик мы посмотрим, – перебила она. – А списочек вы мне все-таки составьте. Наверняка кто-то картой расплачивался, а кого-то вы просто можете знать в лицо – дамочки-то все действительно не из простых, а тусовочный круг не так чтоб необъятно широк. Как вы правильно заметили, у нас тут хоть и миллионный мегаполис, однако ж не Москва. Естественно, меня интересуют в первую очередь клиентки, так сказать, неодноразовые. Особенно проблемные. Сами сделаете или мне судебное постановление оформлять? На изъятие всей вашей документации, – она выделила голосом слово «всей».

Управляющий предсказуемо погрустнел:

– Не надо постановления. Что смогу – сделаю. Я понимаю. Но и вы меня поймите…

– Я вас пойму, вы меня поймете, вот и будет нам всем благоденствие, – Арина скупо, одними уголками губ, обозначила улыбку. – Может, сразу вспомните, как зовут ту, особо страстную, любительницу семейных сцен?

Он покачал головой:

– Смотреть надо. Так с ходу и не назову никого. А любительница сцен… да не любительница она, ну сорвалась, так с кем не бывает, может, выпила лишку. Обычная клиентка. Вот тетку ее я очень хорошо помню, – добавил он после неожиданной паузы, как будто что-то для себя решил. – Имя у нее такое смешное было – Калерия Стефановна. Не Степановна, а Стефановна, – он подчеркнул первый слог. – Божий одуванчик. Вот она была поклонница из поклонниц. Каждую неделю заявлялась, а то и чаще.

– Была? – Арина вздернула бровь, обозначая удивление. – То есть сейчас не заявляется?

– Да где уж там, – хихикнул Ренат Ильич. – Ей теперь ангелы на небесах приватные танцы исполняют. Померла недавно наша старушка. Ну то есть не то чтобы прям старушка была, бодрая такая, элегантная, личико ухоженное, больше сорока пяти и не дашь. Но в возрасте была, в возрасте. Вот она с Филиппом, в общем, миловалась, но, знаете, этак… снисходительно. Ну подарки дорогие делала, это было, однако ж… без фанатизма, в общем.

– Кстати, о фанатизме. На Филиппа только женщины приходили любоваться? Или и мужчин припомните?

Управляющий ответил сразу же:

– Нет. Не подумайте, что я какой-нибудь гомофоб, но у них свои места, к нам такие не ходят.

– Ну не ходят так не ходят. Подытожим. Вы утверждаете, что романов с клиентками у Филиппа не было. И конфликтов особенных – тоже. И в коллективе – никаких проблем. Так?

Ренат Ильич кивнул. Арина решила прояснить вопрос, так и оставшийся без ответа:

– Раз у вашей звезды все было настолько замечательно, чего ж ему не хватало, что он увольняться надумал?

– Да говорю же, вожжа под хвост попала! – устало повторил управляющий. – Надоело ему, видите ли, голым задом перед публикой вертеть и быть «чего изволите». Тошно, противно и вообще. Вроде как остепениться надумал.

Арине внезапно подумалось, что…

– Ренат Ильич, если у него не было романов, и к вам подобная публика не ходит, но все же… у него вообще как с ориентацией было?

Он расхохотался:

– Ой, нет, что вы! Вообще-то из геев чуть не лучшие такого рода танцовщики получаются, это правда. Но это не про Филиппа. Он… Да у него любовь-морковь же… была… ну вроде того.

– То есть роман у него все-таки был? – Арина тут же вспомнила Светланину истерику по поводу некоей Ляли.

– Ну… не то чтобы… – заюлил управляющий, – я, знаете, за своими работниками не подглядываю, точно не скажу… но, говорят, да.

Все ты, хитрый лис. знаешь, только рассказывать почему-то не желаешь, подумала Арина и изобразила строгое-престрогое лицо. Управляющий вздохнул:

– С Лялей.

Как и ожидалось, усмехнулась Арина – мысленно, разумеется. А вслух строго уточнила:

– Что за Ляля? Вы ее знаете? Поподробнее давайте.

Тот пожал плечами:

– Знаю, конечно. Официантка наша. Ее около года назад повар наш привел. Сказал, хорошая девочка, мы и взяли, официантки всегда нужны. Аккуратная, честная, с клиентами общаться умеет – приветлива, но без фамильярности. Грех жаловаться. Потом она с Филиппом закрутила.

– А повар как к этому отнесся?

– Эльдар? – удивился управляющий. – А почему… А! В смысле, он же ее сюда рекомендовал, значит, какие-то отношения были, вы об этом? Знаете, я вот даже и не скажу… Может, он Лялю просто по-приятельски к нам пристроил, а может… ну знаете, прошла любовь, завяли помидоры? – он хихикнул. – Мне-то без разницы, главное, повар он отличный.

– Понятно, – Арина кивнула, подумав, что надо бы про этого Эльдара поподробнее местный персонал расспросить, не забыть бы Мишкину об этом сказать, хотя, если там что и есть, он, небось, и сам уже выяснил. – То есть никаких отелловских страстей не наблюдалось. В самом деле, почему бы девушке не влюбиться в такого красавца, как этот ваш Филипп.

Управляющий хитро усмехнулся:

– Строго говоря, инициатива, насколько мне известно, как раз от Филиппа исходила. Ну а Ляля, понятное дело, не устояла. Да и кто бы устоял? От него бабы сразу на сопли исходить начинали… – он мечтательно закатил глаза к потолку, но вдруг опять раздраженно хлопнул себя по колену. – Паразит, одно слово – паразит. Так меня подставил!

– Вы могли бы сейчас эту Лялю сюда пригласить? – перебила Арина, которой душевные терзания господина управляющего уже поднадоели. – Можно вашим кабинетом воспользоваться?

Он неопределенно повел плечом:

– Сейчас попробуем… Сегодня я ее вроде не видел, хотя тут все на свете позабудешь с такими делами… – он ткнул в кнопки селектора. – Галюша, Ляля сегодня работает? Как ее… – в динамике что-то проквакало. – Да, точно, Валерия Резвун, вечно забываю, помню, что смешная какая-то фамилия. Где она? – и уже повернувшись к Арине сообщил. – Не ее смена. Номер телефона вам Галюша продиктует.

Арина кивнула:

– И сами вы, когда она на работу явится, тоже передайте ей, что нам нужно побеседовать, пусть позвонит, – она передала управляющему белый прямоугольничек визитки. Ренат Ильич вздохнул с таким облегчением, что ей стало смешно. – А теперь расскажите мне о клиентке, заказавшей приватный танец, во время которого Филиппа, собственно, и убили.

По лицу управляющего пробежала легкая тень.

– А вы думаете… это она его?

– Я пока ничего не думаю, – сухо отрезала Арина. – Следствие обязано отработать все версии. Итак, что за дама?

– Боюсь, что… Ну то есть я не знаю. Заказ был сделан по телефону, расплатилась дама наличными, сразу как пришла.

– До того как? Это нормально?

– Да, вполне, многие предпочитают платить вперед. И нам так спокойнее, конечно.

Спокойнее, говоришь, саркастически подумала Арина. Показалось, или этот господин и впрямь что-то засуетился?

– Ладно, не знаете и не знаете, спросим у вашего персонала, может, кто-то ее узнал. Камеры наблюдения у вас есть? – спросила она, изобразив полнейшее равнодушие.

– Ну а как же! – оживился Ренат Ильич. – На входе, в общем зале… возле кухни есть, с нее как раз видно тот коридор, который в приват-зону идет.

– Как насчет в кабинетах? Камеры то есть.

– Что вы, как можно! – оскорбился управляющий. – Мы чтим конфиденциальность клиентов.

Ну да, ну да. Камера возле кухни, просматривающая ведущий к вип-кабинетам коридор, приватность, конечно же, не нарушает. Правда, с юридической точки зрения управляющий прав: видео из коридора и видео из кабинета – это, как сказали бы в Одессе, две большие разницы. При хорошем адвокате из коридорной записи даже на бракоразводном процессе толку не выжмешь. И для вездесущих папарацци тут мало интересного, ибо лакомая клубничка по понятным причинам отсутствует. Если, конечно, кто-то из вип-клиентов не упьется до такой степени, чтоб голышом по коридору скакать. Хотя случаи разные бывают, и в качестве орудия шантажа даже вполне невинная запись может сыграть очень даже серьезную роль. Эка тебя занесло, одернула Арина сама себя. Если бы мотивом убийства был шантаж, так ведь господину стриптизеру никакие видеодокументы не требуются. Он сам по себе компромат. Собственно, про камеры в кабинетах она спросила для очистки совести, ни на что не рассчитывая. Это было бы чересчур прекрасно: получить видео убийства – вот ваш злодей, ну или как в данном случае злодейка, берите тепленькую.

– Что ж, если рассказать про эту таинственную даму вы ничего не можете, давайте на нее хотя бы посмотрим. Мимо входных камер она же проходила? И камера возле кухни, что глядит на коридор, ведущий в святая святых, должна была ее зафиксировать, правильно? – Арина лучезарно улыбнулась. – Вот и посмотрим.

– Света вас проводит.

Заплаканная Света, возникшая возле двери как по мановению волшебной палочки, мрачно кивнула.

Дед был хирургом.

Все знали, что если он тянет вполголоса уныло-безнадежную «По диким степям Забайкалья», значит тяжелых пациентов мало, и даже у тех, кто казался безнадежным, после операции наблюдается «положительная динамика». Маленький Ренат думал, что положительная – это от «положить», и не мог понять, что в этом хорошего: ведь если человека надо положить (от деда нередко можно было слышать «не совсем наш профиль, но очень просили, я его к себе и положил»), значит, он болен? Впрочем, годам уже к пяти Ренат научился понимать: если кого-то надо «положить», значит, дела его не очень, но если «положили» к деду, все будет хорошо, а если «положительная динамика», значит, все будет хорошо уже совсем скоро.

Зато мурлыканье залихватской «Полным-полна моя коробушка» сопровождалось подергиванием кустистой брови и поджатым углом рта – это означало, что дед недоволен: не то собой, не то низкой сопротивляемостью пациента, не то неожиданной силой болезни, не то непонятными послеоперационными осложнениями.

Деда звали Илья Ренатович, и он стал Ренат Ильич. Отца у него не было. Мама, если он спрашивал, пожимала плечом, иногда бросая равнодушное «и так бывает», бабушка только губы поджимала.

Бабуля не работала ни дня в жизни. Дед в своей клинике очень уставал, и «о нем нужно было заботиться». Это «заботиться» было ничуть не легче какой-нибудь работы: Ренат никогда не видел, чтобы бабушка хотя бы просто сидела, хотя бы пять минут. То возилась на кухне – если дед напевал «Коробушку», уговорить его поесть было почти невозможно, но бабушка вечно изобретала что-нибудь «эдакое», и он все-таки ел – то стирала, то гладила, то шила. Она даже ботинки умела чинить! Хотя ботинки обычно носили на угол, где в маленькой будочке сидел усатый Исидор Гаврилыч. Иногда он «болел» (так со вздохом говорила бабушка, а Ренат, став постарше, узнал от соседей, что эта «болезнь» называется «запой»), и если ботинки или сандалии нужны были срочно, бабушка довольно споро чинила их сама, ловко орудуя кривыми «хирургическими» иглами. Мама ходила на какую-то непонятную службу, выбранную по принципу «поближе к дому». За такую же непонятную зарплату. Кормил всех дед.

Он умер прямо на операции. Точнее, едва ее окончив. Операция была длинная, сложная, и Ренат, стоя на кладбище, слышал то тут, то там шепотки: «Если б сразу, вполне спасли бы, а он держался, все сам сделал, сказал «шейте», отошел на два шага и упал. Валентина Федотовна когда подскочила, он уж мертвый был…» Валентиной Федотовной звали санитарку оперблока. На похоронах она долго смотрела на Рената и хмурилась, как будто не узнавала. Потом слабо покачала головой и пошла куда-то в сторону.

Он даже сразу не понял, что жизнь изменилась моментально и бесповоротно. Учеба (последний класс, борьба за «золотой» аттестат), первые в жизни свидания и прочие юношеские увлечения. Не было времени ощутить дедово отсутствие – тот и раньше почти не бывал дома. Раньше – почти, теперь – совсем. Бабушка по-прежнему хлопотала по дому, правда, «эдаких» блюд уже не изобретала, и время от времени застывала посреди коридора, словно пытаясь что-то припомнить. Им платили какую-то пенсию «по утрате кормильца», мать по-прежнему ходила на свою службу «поближе к дому». Чтобы хватало на жизнь, продавали дедовы книги и разные, как он называл, бебехи: малахитового дельфина в серебряной коронке – почетный знак какого-то там общества, платиновые запонки – подарок британских коллег, и прочее в этом роде.

«Золотого» аттестата не получилось, хотя четверок было всего три. Но поступать пришлось на общих основаниях. В медицинский, разумеется. У Рената ни на мгновение не возникало ни малейших сомнений на этот счет. Нельзя же усомниться в том, что при ходьбе мы переставляем ноги попеременно. Мы же не начинаем вдруг прыгать на одной ножке, тем более не переворачиваемся вниз головой, чтобы начать ходить на руках. Есть естественный порядок вещей. Волга впадает в Каспийское море, зимой холодно, рыбы живут в воде. Он поступает в медицинский.

На собеседовании справа от председателя комиссии сидела смуглая худая брюнетка в строгом синем костюме. Ренат узнал ее сразу: Алевтина Борисовна Митина, бывшая начмед, а теперь, наверное, уже главврач дедовской клиники, сто раз бывавшая у них дома. Но тут, чуть тронув узенькие очочки в тонкой черной оправе и приподняв идеально выведенную бровь, спросила, как у незнакомого: «Садыков? Не родственник профессору Садыкову?» И добавила через секунду, поджав узкие губы: «Покойному». Ренат тогда неопределенно мотнул головой. Почему-то ему стало стыдно. Как будто он вдруг оказался перед досточтимой комиссией… без штанов, к примеру. Никогда в жизни – ни до, ни после – ему не бывало так стыдно.

Именно в этот момент он впервые отчетливо осознал, что деда больше нет. Точнее, не так. Осознал, что дед всегда был его… тылом. Вроде и не делал ничего особенного, но само его существование означало: все надежно, все незыблемо. А теперь его нет. И о Ренате никто и никогда больше не позаботится. И не то чтобы ему требовалась какая-то там забота – молодому здоровому умному симпатичому парню! – но ощущать это было почти жутко.

Конкурс в тот год – как впрочем, почти всегда – был какой-то сумасшедший, и для поступления Ренату не хватило полбалла.

Мать вышла на пенсию и через год вдруг умерла: вечером легла, а утром не проснулась. Просто остановилось сердце, на которое она никогда вроде бы не жаловалась. Легкая смерть, шептались на похоронах соседки, всем бы такую. Бабушка пережила ее на полгода.

И Ренат остался один. Теперь уж – совсем один. От дедовых богатств (да и сколько их было-то!) к тому моменту оставалась только квартира. Квартиру он поменял – и принялся жить самостоятельно.

В общем, могло быть хуже, усмехался он иногда. Не спился, не убили, работа в итоге вполне приличная – хотя бы в смысле доходов. Да и интересная, если честно. Это странно, но руководить стриптиз-клубом Ренату Ильичу нравилось. Нравилось решать возникающие проблемы, нравилось «договариваться», примиряя зачастую непримиримых противников. Когда все шло как по маслу, а проблемы (совсем-то без них не бывает) были не серьезнее разбитого унитаза, он, вспоминая деда, мурлыкал под нос «По диким степям Забайкалья».

Сейчас – опять, черт побери! – было самое время напевать «Ой, полным-полна моя коробушка!»

Нет, глазастая девчонка-следователь и прочие представители правоохранительных органов ему не опасны, конечно. Они даже проблем не слишком много создают. Но вот все в куче… Черт бы побрал этого Филиппа с его моральными устоями и змеиным языком! Что он тогда нес – вспомнить гадко!

Ладно. Он справится, конечно. Не впервой. Ренат Ильич вытащил из сейфа початую бутылку «Хеннесси», плеснул в чайный стакан – много, почти половину – понюхал… и выплеснул янтарную жидкость в корзину для бумаг. Сунул туда же несколько бумажных полотенец, примял, усмехнулся – кучеряво живем, мусорки коньяком споласкиваем. Впрочем, все правильно. Не время. Потом. Если, конечно, будет какое-то «потом»…

Невзрачная серая дверь, за которой скрывалась пультовая, располагалась сразу за гардеробной стойкой. Странное место для пульта наблюдения – прямо на виду, чуть не у входной двери.

В ответ на Аринино недоумение управляющий, который зачем-то отправился вместе с ними (не доверял своей Свете или просто привык все контролировать?), лишь неопределенно пожал плечами:

– Единственное более-менее свободное помещение, не в кухонную же кладовую было всю эту технику засовывать.

Развалившийся в кресле перед мониторами парень – бритоголовый, мрачный, с подвеской-черепом в ухе – вздрогнув, обернулся:

– Здрасьти, Ренат Ильич, я не слышал, как…

Управляющий хмыкнул – не то укоризненно, не то извиняюще – махнул рукой:

– Сиди-сиди, Вадим. Вот следователь, нужно сегодняшние записи с камер посмотреть.

Арина ожидала, что молодой человек с черепом в ухе, пощелкав мышкой, вызовет на центральный монитор требуемый фрагмент, но парень вместо этого вскочил, оказавшись, несмотря на брутально бритую голову и череп в ухе, невысоким, чуть выше Арины, и довольно щуплым. Череп у него был не круглый, а несколько удлиненный, вроде дыньки. В целом – эдакий Кащей Бессмертный в молодости. Футболка – разумеется, черная, тоже скалилась черепами и вроде бы кинжалами.

Оказалось, что записи хранились на дисках.

– Дешевле, – коротко пояснил Вадим. – Диски сейчас практически ничего не стоят, ими ж никто уже не пользуется. Вот, лежат, в смысле стоят, каши не просят. Вам утренние, да? От входа и с кухонной камеры? – ничего не скажешь, соображать мальчик соображал вполне разумно. – Сейчас… – бурчал он себе под нос, копаясь на полке. – Ой, опять тут кто-то лазил, все перепутал. Это ж сегодняшние, вот тут должны быть, я в районе часа дня, как обычно, все перекинул, убрал… Погодите немного.

Когда Вадим метался по заставленной алюминиевыми стеллажами комнатушке, футболка двигалась как будто отдельно от его тощего тела.

Нужный диск, невзирая на все Вадимовы старания и мельтешню, так и не обнаружился.

Сам парень грешил на уборщицу и клялся всеми владыками неба и преисподней, что диск непременно найдется, потому что кому он нафиг нужен? Арина усмехнулась. Попасть в приватный кабинет можно только из коридора, на который смотрит «кухонная» камера. И если убийца не умеет телепортироваться, то на записи он быть должен. Собственно, эта камера должна была запечатлеть всех, кто подходил к кабинету. А значит, и убийцу. И ему – или, точнее, ей – эти записи очень даже нужны. Или все-таки не «ей»? Неопознанной заказчице приватного танца изъять диск с компрометирующей записью было бы затруднительно. И это, видимо, означает, что убийца – кто-то из персонала. Или не означает? Пультовая-то рядом с гардеробом, почти у входа то есть… Уборщица, говорите?

Ренат Ильич, покрутив головой, решил наконец, что его отсутствие ничем неприятным не чревато. Сухо кивнул – всем сразу – и удалился. Арина облегченно вздохнула. Не то чтоб управляющий так уж ей мешал, но без начальственного присмотра разговаривать с персоналом все-таки удобнее.

– Вадим, а кто вообще знает, что ты тут сидишь? В смысле, что камеры именно сюда выведены? Только те, кто здесь работает или еще кто-то мог знать? И насколько вообще сложно сюда проникнуть? Ты дверь запираешь, когда выходишь? То есть, если это все-таки не уборщица напортачила, кто мог сюда зайти?

Он хмыкнул:

– Да ну! Мало ли! Тоже мне – секрет. Дверь чуть не от входа видно, на двери русским по белому написано, что тут находится – это чтоб с туалетом не путали, а то раньше бывало. Так что кто угодно мог знать. Иногда клиенты заходят, просят удалить что-нибудь. Иногда частные сыщики – этим наоборот, ясен перец, хочется какую-нибудь запись добыть. Ну там еще ревнивые мужья или жены, журналисты опять же… Пульт-то на проходе, дверь не всегда закрыта, видно, что тут находится. А если вы про кто мог зайти и спереть… ну… да, невелика сложность. Я ж тут как пришитый не сижу.

– И дверь не запираете? – удивилась Арина. Удивилась не столько тому, что дверь остается открытой – вон у них, бывает, даже следователи, выходя из кабинета, дверь не запирают, а уж тут-то! – сколько тому, как легко Вадим в этом признался. Даже сам словно бы удивился:

– Да на кой ее запирать! Тут же нет ничего ценного. Аппаратура каменного века. Да и тяжелое тут все. Диски? Кому они нужны! Ну кроме частных сыщиков и ревнивых жен. Но сегодня вроде никого такого к нам не появлялось, – он пожал плечами, кинжалы и черепа на футболке колыхнулись.

Аппаратура каменного века, какая прелесть! Арина представила неандертальца в алых отблесках костра из-за спины, вглядывающегося в гранитный монитор, мистическим способом воспроизводящий картинку с входной камеры наблюдения – кто там в гости пожаловал, не из враждебного ли племени? Вырвавшийся смешок замаскировала скептическим хмыканьем:

– Кому-то, значит, понадобились…

– Ай, бросьте! – Вадим крутанул бритой головой так энергично, что закачался болтавшийся в ухе череп. – Говорю же – уборщица, сто пудов. Она у нас… – он покрутил пальцами. – Такая… Видите же, все перепутано, наверняка она по-своему порядок наводила. С нее станется. То вилки из розеток повыдергивает, а то и шнуры системные – типа иначе швабра у нее застревает. Диски могла просто уронить, а после рассовала куда придется. Так что, может, и не пропала запись, наверняка найдется еще.

– Все сегодняшние утренние записи на одном диске?

– Да нет… Каждая камера на своем. Я ж говорю, никуда она не пропала! Потому что вот, от входа-то на месте! И кухонная найдется, я вам сразу и…

– Давайте хоть входную посмотрим, – перебила Арина.

Дама, заказавшая приватный танец на странное время двенадцать тридцать, вошла в клуб без трех минут назначенное время. Чуть выше среднего роста, несмотря на просторное пальто видно, что стройная, подвижная. Нестарая – походка легкая, упругая, наводящая на мысль не то о подиуме, не то о балетном зале. Темное пальто, голову и плечи скрывает гигантский мягкий шарф. В дверь впорхнула так, что лица не видно, хотя…

– Стоп, – скомандовала Арина.

Похоже, это был единственный кадр, где можно было видеть лицо. Правда, вполоборота. Плюс гигантские темные очки. Да, вряд ли с этого кадра будет много толку. Ну да, яркий крупный рот виден очень хорошо, но нарисовать помадой любую форму – пара пустяков, так что и губы могут в реальности быть совсем другими. А кроме них из-за шарфа и очков ничего не разглядишь. Кусочек носа только. Маловато для опознания.

Спустя четыре с половиной минуты дама прошествовала в обратном направлении – все в том же пальто, шарфе и темных очках в пол-лица.

– Вадик, я… Ой, а чего это вы тут? – в дверь просочилась щупленькая остроносенькая девица, судя по бордовой жилетке с бейджиком, одна из официанток. Вадим сделал ей страшные глаза, вали, мол, не до тебя, но девушку это не остановило. – Ой, а вы следователь, да? Вы Филькиного убийцу на камерах смотрите? Ой, а я эту тетку знаю! – она наклонилась к монитору, на котором висел стоп-кадр: окутанная шарфом дама в гигантских очках.

– Она тут раньше бывала? – осторожно, боясь спугнуть столь важную свидетельницу, спросила Арина.

– Ну да, – девица равнодушно кивнула. – Рот, правда, у нее поменьше, но шарф такой же, нежный такой, темно-зеленый, очень красивый, и заматывает она его так же, и очки такие, ну и вообще. Это та, которая в Филиппа как кошка втрескалась, проходу ему не давала. Сядет у самой сцены и пялится. Хоть из пушки над ней стреляй, не услышит.

Золото, а не свидетельница! Хотя… бывают такие, которые готовы что угодно сказать, лишь бы в центре внимания оказаться – глядите, какая я информированная персона! Эта… что там у нее на бейджике? Альбина? Вот уж менее подходящего имени не придумаешь… эта Альбина вроде не из тех, кто на ходу сочиняет, но все же…

– А приватные танцы она заказывала? – уточнила Арина.

Остроносенькая нахмурилась:

– Вроде да… Или нет? Чего-то я даже и не знаю. Если заказывала, то редко. Это ж какие деньжищи!

Честное слово, она так и сказала – деньжищи. Да, похоже, не выдумывает ради привлечения внимания, а говорит о том, что ей действительно известно. Вон как сказала «не знаю» – легко, равнодушно. Теперь остается понять, что в ее рассказе факты, а что – личные домыслы. То есть что она видела собственными глазами, а что – выводы, которые она из увиденного сделала.

– Почему вы думаете, что она была в Филиппа влюблена?

– Ну так пялилась же! – воскликнула та.

– Вообще-то сюда именно за этим и приходят, разве нет? – Арина недоверчиво приподняла бровь – слегка, чтобы не отпугнуть, а наоборот, побудить к выкладыванию еще каких-нибудь «доказательств».

Но Альбина несколько сникла:

– Это да. Они все на Фильку как ненормальные пялились.

– Вы его не любили? Филиппа?

– Почему это? А, типа почему я не рыдаю, как Светка? Ну так не всем же от него на сопли исходить. Не, он нормальный парень был, хоть и красавчик. Простой такой, как валенок. Вот, говорил, заработаю, в деревню уеду, дом построю, сад разведу. В деревню! С ума сойти! Представляете, его бабы глазами прям поедом едят, бешеные бабки за приват платят, а он в это время про гусей каких-нибудь думает. Умора.

– Да, забавно, – согласилась Арина. – Ну так что насчет вот именно этой дамы, про которую вы решили, что она влюблена? Она как-то по особенному пялилась?

Остроносенькая нахмурилась и вдруг торжествующе заявила:

– А еще я их однажды в коридоре видела! Она такая вся в соплях, типа истерика, а он ее вроде утешает, типа ну не надо, ну успокойся, а у самого на морде написано, ну когда ты типа уже свалишь. Конечно, она в Филю втюрилась!

– И кто она такая? – без особой надежды поинтересовалась Арина.

– Почем я знаю? – девица дернула плечиками. – Вон у Светки спросите, может, она знает. А может, Филя эту тетку в блокнотик свой записал. Он вроде всех записывал. Такой блокнотик у него смешной.

И эта туда же – про смешной блокнотик.

Когда следовательница ушла, в пультовую опять заглянула Альбинка, изобразившая на лице вопрос: ну как? Он ответил сложенными в колечко пальцами – окей – и махнул рукой – не до тебя, мол. Кажется, Альбинка ему симпатизировала. А может, просто дружелюбие проявляла. Ему было все равно, хоть так, хоть эдак. Зачем ему Альбинка? Мальчиковое тельце, невнятная физиономия. Как в том анекдоте про лилипутов: мы так скоро до мышей доразмножаемся. Не то чтобы он задумывался о продолжении рода – зачем ему дети? – но девушка должна производить впечатление. Кто-то мог бы на это сказать: да ты на себя посмотри, какая тебе еще штучная девочка, не по носу табак! Что б они понимали!

Да, его никто не замечал. Сидит там, в боковом кабинетике какой-то скучный невзрачный хмырь, жмет на какие-то скучные, никому не понятные кнопочки – зачем сидит, зачем пялится в окошки мониторов? Правду сказать, в мониторы Вадик глядел не так уж часто и, что называется, вполглаза. Разве что когда в пультовую кто-нибудь заглядывал – тогда делал сосредоточенное лицо, хмурился, клавиши нажимал. Изображал занятость. Чтобы не приставали – с разговорами и прочей фигней в этом духе. Хотя и так не приставали. Кому придет в голову заводить беседу с таким как он – блеклым, несмотря на бритую голову и серьгу в ухе, невзрачным. Взглянешь – и тут же забудешь.

Ему же это, страшно сказать, нравилось. Сейчас нравилось.

В юности – пусть даже по календарю эта самая юность была не так уж давно, зато по ощущениям… сейчас он чувствовал себя таким взрослым и умным, что с тех самых юных времен прошли, казалось, не годы – десятилетия. Тогда он мечтал – как любой, наверное, пацан – быть круче Сталлоне и Шварценнеггера вместе взятых. Чтобы окружающие, едва взглянув, ахали и складывались в восхищенные (или испуганные, смотря по обстоятельствам) штабеля. Собственное отражение в зеркале казалось чужим и едва ли не бесило, так что в зеркало он старался лишний раз не смотреть. И еще бесило собственное имя. Ну что это такое – Вадик? Да и Вадим немногим лучше. Совсем даже, честно признаться, не лучше. И фамилия тоже дурацкая. Ладно бы Орлов или хотя бы Воронин, а то – Чижов! Чижик-пыжик, где ты был? Именно так его дразнили в школе, сочиняя вместо классического «на Фонтанке водку пил» всякие другие продолжения. Как будто соревновались: кто придумает самое неаппетитное! Он мечтал поменять имя – и фамилию заодно! – когда это государство посчитает его достаточно взрослым. Почему нельзя сразу? Он даже нарисовал календарь и принялся вычеркивать в нем дни, остающиеся до вожделенного Освобождения. Придумывал – какое имя выбрать? С удовольствием придумывал, почти с наслаждением. Так долго этим занимался, что постепенно игра в Освобождение успела изрядно наскучить. И вообще расхотелось что-то менять. Ну Вадик, ну Чижов, и что? Не Пупкин же, не Дураков, не Евстихий какой-нибудь. Имя как имя, такое же незаметное, как он сам.

Он был незаметным. Никому и в голову не приходило, что в его руках – в дурацких, никому не нужных темноватых кадрах с камер слежения – власть. Он никогда этим не пользовался. Ну… почти никогда. Если очередной муж – ну или жена, или еще кто – изъявлял готовность заплатить за компромат, почему бы не пойти человеку навстречу? Улучшить слегка свои не слишком шикарные материальные обстоятельства, но главное – почувствовать себя хозяином положения. Хочу – уступлю просителю (если просьба окажется достаточно униженной), хочу – сделаю каменное лицо. Вот такой я честный и неподкупный, а вы тут хоть какие громы и молнии на меня мечите. Попытка дачи взятки должностному лицу при исполнении им своих обязанностей карается… Он очень хорошо научился делать «неподкупное» лицо. Так что даже самые высокомерные быстренько прекращали попытки его купить или запугать (тот, кто пугает, и сам чего-то боится, всегда можно встречные угрозы в ход пустить – с тем же каменно-туповатым солдафонским лицом), и принимались – просить. Ему нравилось, когда у него – просят. Нравилось даже больше, чем получать мзду (иногда и немалую) за свою… сговорчивость.

Но это так, пустяки. Повседневная рутина. Убийство – совсем другое дело. Когда Вадик об этом думал, где-то внутри живота появлялась приятная щекотка.

Филипп никогда не был ему симпатичен. Подумаешь, красавчик какой! Вот за что его, скажите, природа так наградила?

Мертвый Филипп – это было гораздо приятнее. Собственно, о мертвом Филиппе можно было бы и вовсе забыть. Но именно мертвый, он открывал сумасшедшие возможности… И далеко не только денежные… Если только все правильно сделать. Ничего, Вадик всегда быстро соображал. И сейчас все посчитал моментально. Следовательница эта пусть хоть на ушах стоит, а если доказательств нет – извините-подвиньтесь. Все отлично, никакой опасности. Зато получить можно… ох, много! Весь мир и пару коньков в придачу! Хотя коньки-то ему как раз и не нужны.

– Вот тут, – заплаканная Светлана, погремев громадной связкой ключей, открыла наконец дверь.

– Гримерка заперта была, когда тело обнаружили? – поинтересовалась Арина, помедлив на пороге.

– Нет, это Ренат Ильич велел закрыть, – шмыгнув изрядно покрасневшим носиком, отозвалась Света. – Ну на всякий случай. Филипп, – она опять шмыгнула, – запирал только когда домой уходил. Да у нас никто не запирает, у нас ничего никогда не пропадало.

Надо же, какие они тут все порядочные… прямо институт благородных девиц, а не стрип-клуб.

– Я… я пойду? – тихонько попросила Света. – Мне… мне работать надо.

Работать, как же! Еще немножко поплакать – наверняка. А может, и придумать, чего бы еще наговорить про незнакомую пока Арине Лялю.

– Останьтесь, пожалуйста, – довольно сухо распорядилась Арина. – Вы можете еще понадобиться.

Вообще-то она думала использовать Светлану в качестве одной из понятых, но не только. Пусть пока на глазах побудет, истерики – дело бесполезное. Арине почему-то совсем не было жалко эту девицу с кроличьими глазами и распухшим носом и хотелось слегка привести ее в чувство. Пусть посидит, авось еще что-нибудь скажет. Вряд ли полезное, но – любопытно.

Молча кивнув, Света скользнула в дверь и пристроилась в уголке.

Взглянув наконец внутрь гримерки, Арина вздрогнула. Ох ты ж, мои калоши с сапогами, как говорила иногда бабушка, обнаружив, что переложила сахару в тесто для куличей.

Сладкого и в гримерке наблюдался явный переизбыток. С покрывавших большую часть стен постеров и фотографий соблазнительно улыбался Филипп. То озорной, то высокомерный, то нежный, но везде – ослепительный. Да уж, понятно почему от него дамы с ума сходили. Не потому что красавец. Точнее, далеко не только потому. Ох, как далеко. И понятна фраза управляющего: а кто бы устоял? Перед таким, пожалуй, устоишь.

Но обвешать все вокруг собственными изображениями? Арина поежилась, представив, что со стен кабинета на нее таращится ее собственная многократно повторенная физиономия. Ужас. Или у тех, кто работает на сцене, другое восприятие себя? Или это ради пиара устроено? Сюда, небось, поклонницы пачками шастали. Вон у эстрадных звезд, судя по телерепортажам, на стенах такие же иконостасы. И не факт, что сами звезды получают от этого удовольствие. Ох, врет реклама насчет «имидж ничто». Для кого-то он очень даже все.

Целую стену занимала блестящая никелированная стойка с разнообразными костюмами: от алых шелковых шаровар с парчовым кафтаном и длиннющим атласным поясом до кожано-металлической «гладиаторской» сбруи. Самые «примитивные» одежки, вроде полицейского мундира и медицинского халата скромно грудились в углу.

– А где его телефон? – сообразила вдруг Арина, бегло осмотрев заставленный многочисленными баночками и флаконами туалетный столик и забитый еще большим количеством подобных же баночек шкафчик под ним.

– Может, тиснул кто-то под шумок? – предположил щелкавший фотоаппаратом криминалист.

– Ну да! – фыркнул в ответ Мишкин. – Лопатник с кучей налички оставил, часы глянь какие, в две моих годовых зарплаты, небось, какая-нибудь поклонница преподнесла, – часы и впрямь были, мягко говоря, не дешевые. – Ладно еще банковские карты проигнорировать, но оставить наличку и стырить телефон? Он что, бриллиантовый был?

Арина повернулась к притулившейся в уголке Светлане:

– Вы не знаете, какой у него телефон был?

Ответила та на удивление спокойно:

– Да обычный айфон. Даже не последней модели.

– Проверяем все карманы, – распорядилась Арина, приступившая к осмотру гримерного столика. – Мало ли куда он его мог засунуть. И блокнот, блокнот ищем. Там наверняка будет какая-то дельная информация.

– Угу, – подал голос Мишкин, – имя, фамилия и отчество убийцы, вместе с адресом.

– Насчет адреса не гарантирую, – парировала она, – но, если этот товарищ, как сказал управляющий, действительно записывал более-менее всех своих клиенток, нужное нам имя там вполне может присутствовать. Кто на двенадцать тридцать записан? Ага, Марь Иванна Пупкина! Если она и не убийца, то как минимум ценнейший свидетель. А ну-ка, Марь Иванна, выкладывайте все как на духу…

По комнате пробежал смешок. На шутку отозвался даже серьезный Молодцов:

– Хорошо бы… – и, обведя глазами скопище соблазнительно улыбающихся Филиппов на стене, хмыкнул. – Давай, Стас, не отлынивай. Красивые картинки – дело хорошее, но вряд ли нам от этих портретов будет какой-то толк. А вот записи клиентской базы, это да, это информация нужная.

– Да ни при чем тут клиентки! – воскликнула вдруг сидевшая в уголке Светлана. Даже с места вскочила. – Зачем клиентке его убивать? Я же вам сказала, кто! А вы… – она опять шмыгнула носом, жалобно, как ребенок, которому не дали обещанную за хорошее поведение конфету: я все сделал, посуду помыл, мусор вынес, а вы…

– Света, мы понимаем важность ваших показаний, – терпеливо объяснила Арина. – Но мы должны все проверить, понимаете? Так полагается. И если ваша информация подтвердится…

– Какого вам еще подтверждения надо? – сердито буркнула та, усаживаясь на место и угрюмо глядя в пол. Потом вдруг вскинулась и торжествующе воскликнула: – Вы же ее сережку там нашли!

Арина недовольно вскинула бровь:

– Откуда вы знаете про сережку?

– Подумаешь! Все знают! – фыркнула Светлана.

Понятые, мысленно вздохнула Арина. Их, конечно, предупреждают, чтобы не болтали лишнего, но все равно же болтают – как же не обсудить столь горячую тему как произошедшее прямо под боком убийство. А сережка приметная… Ладно, теперь хоть не надо будет опрашивать персонал в поисках хозяйки. Вряд ли, правда, это имеет отношение к собственно убийству. Хотя это еще как посмотреть: ведь, похоже, эту самую Лялю кто-то пытается подставить. И если не убийца, то кто? И чем настойчивее Света старалась утопить явно ненавистную ей Лялю, тем сильнее Арина убеждалась: реальные события выглядели совсем по-другому. Проще говоря, врет эта Светлана, как сивый мерин… Точнее, как сивая кобыла, поскольку девочка все-таки. Интересно, почему и мерин, и кобыла – один врет, другая бредит – оба сивые?

Вряд ли Светлана догадывалась о не слишком лестных для себя Арининых мыслях, но смотрела почти враждебно. Мол, про сережку все знают, и, значит, каких вам еще доказательств!

– Если у погибшего с Лялей был роман, наличие на месте происшествия ее серьги мало что доказывает, понимаете? – вкрадчиво пояснила Арина, специально заменив «место преступления» на «место происшествия». – Хорошо бы еще что-нибудь, – все так же вкрадчиво продолжала она. – Записи с камер наблюдения, показания свидетелей…

– Так я же свидетель, я говорю, что это она! А! – Светлана опять вскочила со своего стульчика. – Вам, небось, сказали, что сегодня не ее смена была, а вы и поверили? А что, если я дам показания, что я ее видела? – вид у девушки был уже не унылый, а почти торжествующий.

– Но ведь вы ее не видели? – ласково улыбнулась Арина.

– А вот и видела!

Арине вспомнилось, как маленькая Майка – года три, что ли, ей тогда было, а Арина приехала в отпуск – вернувшись с прогулки, сперва рассказывала о скачущих по собачьей площадке пуделях, овчарках и прочих догах, а после вдруг начала описывать псину «с глазами, как блюдца» – как все от нее разбегались, а собака была совсем не страшная, только большая. Во-от такая – поднявшись на цыпочки, Майка показывала собачий рост почти на уровне Арининой головы. И на все уговоры – подумай, может, она была тебе по пояс? – категорически настаивала на своем. В тех же, кстати, выражениях: а вот и большая! Но это – ребенок, которому только что прочитали андерсеновское «Огниво», а Светлана-то – взрослая девица!

– Вот как? – Арина посмотрела на нее «специальным» взглядом: точно над переносицей, вроде и в упор, но в то же время не глаза в глаза, такой взгляд неплохо выбивает допрашиваемого из колеи. – Сначала вы нам об этом не сказали.

Смутиться Светлана смутилась, но от своей версии событий не отказалась:

– Ну… я сперва не сообразила, что это важно. Перенервничала, потому что… ну вы что, не понимаете, что ли? А потом вспомнила! Ну вот вспомнила и все… – девушка замялась.

– Если вы, Света, что-то или кого-то видели, это, безусловно, очень важно, – Арина успокаивающе покивала, пряча ненужную сейчас скептическую усмешку. – Вот расскажите все Станиславу Борисовичу, а после ко мне придете, там уж официально показания снимем. Стас, побеседуешь с девушкой? – Арина бросила быстрый взгляд в сторону Мишкина, тот понимающе ухмыльнулся и еле заметно подмигнул. Ему тоже было ясно, что насчет «видела» Светлана почти наверняка врет, как, возможно, и насчет всего остального. Неизвестную же Лялю подставляет, как это пишут в протоколах, по причине сильной личной неприязни. В то же время ревность как мотив тоже нельзя со счетов сбрасывать, может, эта Светлана не только со зла на Лялю наговаривает, а от себя подозрения отводит. Так что, врет она или нет, показания все равно снять надо. Но сперва – закончить осмотр гримерки.

Толк от «картинной галереи» все-таки был – блокнотик в итоге обнаружился за одним из портретов.

Телефон же убитого как в воду канул.

Вскрывала красавца-мужчину Ярослава:

– Нет, ну ты погляди, какая красота! – восклицала она, поддев кончиком скальпеля уже взрезанную кожу. – Не то что у некоторых. У большинства, точнее. Как подойду к столу, глядеть тошно: даже у молодых шкурка вялая, рыхлая, под ней все дряблое, вместо мышц кисель, жиром не то что подкожка, а все нутро заросло.

– Можно подумать, к тебе на стол одни толстяки попадают, – подала реплику Арина.

– Ой, я тебя умоляю. Жертвы диет еще хуже. Жира у них, положим, нет, но ведь и мышц не найдешь. Отличная на эту тему есть восточная поговорка: худая корова – еще не газель. А я, как специалист, которому открыт весь ваш внутренний мир, скажу: фигуру делают мышцы. Если мышечный корпус в тонусе, даже десять-пятнадцать кило лишнего жира дела не портят. Но они будут в листиках салата калории высчитывать, а чтоб пройти хоть пару остановок пешком – ни-ни-ни, как можно, корона упадет. Ладно, пусть никто не думает, что когда-нибудь может оказаться на секционном столе. На то, как он будет выглядеть в глазах танатолога, среднему нормальному гражданину не то чтобы плевать, ему это вообще в голову не приходит. Но это ж его собственное тело! Разве можно с ним так варварски обращаться, чуть не специально разрушать? Тьфу! – сама она, при «жокейском» росте, щеголяла фигурой топ-модели, не жалея времени и сил на спортзал и бассейн. – А тут прямо душа радуется! Ну разве не прелесть? Мускул крепенький, как на учебном манекене, кожа плотная… Сердце, печень, легкие – все чистенькое, никаких тебе тайных болячек, прямо на зависть здоровый экземпляр, м-м-м… Да ты посмотри!

– Слав, ты как будто на рынке мясо для шашлыка выбираешь, ей-богу!

– Да ладно! – Ярослава смешно сморщила точеный носик.

Арина слушала подобные монологи уже не впервые, поэтому слегка соскучилась:

– По делу будет что-нибудь, или я тут чисто для того, чтоб тебе было перед кем восторги изливать?

– Фу! – та сморщила обиженную рожицу. – В кои-то веки привезли персонажа, которого даже вскрывать приятно, а ты все сразу обламываешь. Черствая ты, Вершина, никакого в тебе понимания и сопереживания.

– Слав, я сопереживаю. Но вот ему, – она повела плечом в сторону секционного стола, – немножечко больше. Ибо кто ему еще посопереживает, если даже судебный медик на его тело, как на кусок наглядного пособия, смотрит?

– Да ладно! – Мирская заговорщицки ухмыльнулась. – Ему наоборот должно быть приятно, что им даже после смерти восхищаются. Глядит его душенька сверху и радуется. Ой, не сверли меня укоризненным взором! По делу тебе? А, собственно, по делу-то немного. В целом никаких сюрпризов. Смерть наступила от проникающего ранения в мозг, нанесенного… ну, собственно, что извлекли, тем и нанесено, – она мотнула головой в сторону эмалированного лотка, в котором покоился недавно извлеченный окровавленный шампур. – Если ты ждешь детективных откровений про то, как сперва ударили одним орудием, а после рану сокрыли вторым ударом, то даже и не думай. Тут все однозначно. Хотя с направлением удара по-прежнему ясности нет. Точнее, с местоположением убийцы. Мальчик в момент нанесения раны сидел, угол вхождения довольно высокий, поэтому я склоняюсь к тому, что кто-то зашел сзади, со стороны диванной спинки, но это не сто процентов. Если покойный сидел, к примеру, слегка нагнувшись, а на диванную спинку откинулся уже под действием этого самого удара, тогда убийца мог и спереди стоять. Хотя мне эта картинка как-то сильно меньше нравится. Сзади как-то правдоподобнее. И бить сподручнее и риск измазаться куда меньше. Можно с манекеном еще попробовать поработать…

– Потом, – отмахнулась Арина. – Может быть…

– Если захочешь, – прыснув, подхватила Ярослава цитату из любимого обеими «Здравствуйте, я ваша тетя!». – Ладно, сама скажешь. Что еще пока? Травить его, похоже, не травили. Токсикологи сами тебе все, конечно, скажут, но по состоянию кожных покровов, слизистых, ну и внутренних органов, естественно, тут все хорошо. В смысле, чистенько, без посторонней химии. Мне вот знаешь, что интересно?

– Почему он не сопротивлялся?

– А вот не угадала! – Мирская показала Арине розовенький чистый язычок. – Это ты сама разберешься. А интересно мне, как этот красавец, работая в столь злачном заведении, ухитрялся избегать выпивки и тому подобных соблазнов? Я даже не про классическую наркоту, но таблеток-то нынче всяких – миллион.

– А он избегал? – переспросила Арина, понимая, впрочем, что если Ярослава говорит, значит, так оно и было.

Та мечтательно вздохнула:

– На печень погляди! Мне бы такую…

– Угу, – хмыкнула Арина, зловеще добавив. – И пожарить.

Ярослава изобразила лицом оскорбленное непонимание – как принцесса, которую настойчиво приглашает на танец пьяный охранник:

– Ну знаешь! Еще на меня шикаешь за неуместный юмор, – и, не выдержав, захихикала.

Арина вернула ее к делу:

– Ты говорила про нажатие на сонные артерии…

– Ну есть тут следочки по сторонам шеи. Слабенькие, но есть. Я зафиксировала. Впрочем, тоже не показатель, они могли и от каких-нибудь секс-игрищ остаться. Но недавних, следочки свежие, незадолго до смерти полученные. В комплекте к ним наличествуют также старые – ну относительно момента смерти старые – следы связывания на запястьях, то есть игрищ мальчик не чурался. Но в целом удивительно здоровый труп.

– И что мне с того толку? – Арина разочарованно махнула рукой. – И Артем с одежды никаких микроследов не наскреб. Ну не считая тех волосков и каких-то волокон с дивана. Но их еще с чем сравнивать-то? Ни с кем наш покойник в близком контакте не был. Пусто, короче говоря, по всем направлениям. Я-то надеялась, хоть ты что-то полезное скажешь. А выходит, и тут ничего.

– Так-таки и ничего? – обиделась Мирская. – Следочки на шее, пусть и сомнительные, раз. Серьга в кулаке – причем, заметь, без следов крови, как я и предсказывала. То есть серьгу из уха не случайно выдернули, а аккуратно вынули. И, весьма возможно, в кулачок жертве уже после смерти вложили. Это два. Содержимое желудка опять же. Почему тебя это не интересует? Очень, знаешь, показательное содержимое: брокколи, то ли тушеная, то ли запеченная, таких тонкостей я тебе уже не определю, с сыром, сдобренная некоторым количеством свежей зелени. И при том, заметь, ни грамма алкоголя. То есть подсыпать-подлить ему что-то в бокал было бы затруднительно. Это три. Тем более что ел он часа за полтора до смерти, то есть до того как поперся в кабинет для приватных танцев. Это уже четыре. А ты говоришь, ничего.

– То есть версия о том, что его предварительно чем-то усыпили, не прокатывает? – Арина с надеждой поглядела на эксперта.

Эксперт пожала плечами:

– Ну, положим, снотворное можно и в стакан воды подлить-подсыпать. Ну или дать вдохнуть что-нибудь.

– Или уколоть что-нибудь?

Мирская покачала головой:

– Следов укола я не обнаружила.

– И на голове? – Арина понимала, что хватается за соломинку, и Ярослава сейчас имеет полное право обидеться, но все-таки спросила.

– Ты решила усомниться в моем профессионализме? – почти фыркнула та. – Разумеется, под волосами я тоже смотрела. Могу его наголо обрить, чтобы ты убедилась. Что? – увидев, как Арина замотала головой, она картинно вскинула брови. – Не нужно? Как же это? Я ведь могла что-то и пропустить… – сказала она весьма саркастически.

– Ну Слав!

– Да ладно, я тебя понимаю. Ты должна была спросить. Укол в волосистой части головы действительно трудно заметить. Но поверь, там ничего нет, я его шевелюру практически по волоску перебрала. И в любом случае, последнее слово за токсикологами. Кровь я им уже отправила. И образец мочи, кстати, тоже заодно с содержимым желудка – для полного комплекту. Но я бы на твоем месте не слишком надеялась. На мой взгляд, мальчик чистый.

– Какие уж тут надежды! – Арина, вздохнув, покачала головой. – Зато поглядела на вскрытие образцового трупа. А то в самом деле все больше вялая бессильная плоть, да еще, как правило, и не слишком свежая.

– Во-от! – Мирская воздела обтянутый перчаткой указательный палец. – Поневоле начнешь думать, что человечество деградирует. Так что на общем фоне такой вот здоровый труп – прямо подарок. И, кстати, – остановила она Арину уже на пороге, – один из волосков, что мы с жилетки убитого сняли, точнее, этот не с жилетки, а с рукава рубашки, так вот волосок мужской. Тот, что самый маленький. Светло-русый, если что. Это тебе четыре. Или уже пять?

– Ну спасибо и на том, – Арина изобразила в сторону Мирской благодарственный поклон.

Подарок, размышляла она, выходя из судмедбюро на вольный воздух. Какое милое слово. С учетом контекста. В каком-нибудь кинотриллере у Ярославы нашелся бы сумасшедший поклонник. Убивал бы исключительно здоровых, тренированных и красивых людей – специально чтоб порадовать обожаемую женщину…

– Вершина, ты все-таки начальству-то не забывай докладываться, а? – укоризненно, но вполне добродушно заметил полковник Пахомов, именуемый за глаза ППШ, как пистолет-пулемет Шпагина.

– Простите, Пал Шайдарович! Забегалась, – Арина молитвенно прижала руки к груди. – Докладывать-то пока нечего.

– Чего там? Я про стриптизера. Убийство из ревности или чаевые не поделили? Или, боже упаси, наркота замешана? Меня больше последнее интересует.

– Чаевые и прочие финансы вряд ли, наркота гарантированно не при делах, а насчет ревности пока не уверена. Не исключено. Или ради сокрытия чего-либо… Клиентура-то у мальчика была непростая. Управляющий тамошний должен подогнать список самых регулярных клиенток. Ну и личные, в смысле рабочие записи покойного надо изучить, вот сейчас как раз собиралась.

– Ладно, иди работай, – он уткнулся в одну из заполнявших его рабочий стол бумаг.

Арина отправилась к себе, намереваясь перед изучением стриптизерова блокнотика наскоро пробежаться по интернету. Не то чтобы рассчитывая найти там что-то ценное, но нынче же время соцсетей, чем не источник информации? Светлана с кроличьими глазами там точно должна быть. А может, и не только она.

К сожалению, Калерия Стефановна Райская – недавно почившая в бозе Филиппова поклонница – в соцсетях отсутствовала. Не то по возрасту, не то из-за отсутствия интереса. Имени ее племянницы (якобы влюбленной в Филиппа как кошка) Арина не знала, так что это «знакомство» пришлось на время отложить.

На Светочкиной же страничке не продохнуть было от портретов Филиппа. Время от времени рядом мелькала и сама хозяйка аккаунта. Парные снимки сопровождались скромно-многозначительными подписями: «мы перед работой» и прочее в этом духе. Ну да, усмехнулась Арина: ключевое слово – «мы». И ведь не придерешься. Приносит ли пользу интернет-общение или вовсе наоборот, можно спорить. Но оно, безусловно – несравненный инструмент по созданию впечатления. Пишешь «мы», в смысле – да вообще без всякого скрытого смысла, просто «я» и «еще кто-то», одновременно оказавшиеся в одной точке пространства – а у читающего создается впечатление некоей общности. Раз двое на фото и подпись «мы», значит, отношения? Нейролингвистическое программирование во всей красе.

Как в том старом анекдоте про старика на приеме у сексопатолога: при чем тут возраст, мой сосед рассказывает, что он, в свои восемьдесят, может каждый день!.. гм?.. покажите язык… горло… не вижу, что мешало бы вам рассказывать то же самое и даже больше. Рассказывать!

Кроме портретов покойного красавца, наличествовали туманные статусы, многозначительные философические как бы афоризмы, бесконечные намеки на непонятно что и прочие элементы игры «смотрите, какая я вся из себя интересная! и жизнь у меня всем на зависть!»

Почти каждая фотография сопровождалась каким-нибудь бессмысленно-вдохновенным призывом вроде: если любишь, жми лайк. Или: сделаем мир прекраснее, репост! Вовсе безответными призывы не оставались, лайки (а кое-где и репосты) наличествовали: то пять, а то аж целых тринадцать!

Имелись на страничке и неизбежные, как ноябрьский дождь, котики, но максимум пространства занимал все же Филипп. Все снимки – Арина усмехнулась – были сделаны в интерьерах клуба. Только один из относительно свежих – на, так сказать, пленэре: Светлана и Филипп фехтовали шашлычными шампурами, за их спинами кудрявилась какая-то невнятная зелень. Не то дубовая роща, не то липовая аллея. Снимок – она вгляделась в дату поста – был сделан чуть больше полугода назад, в конце прошлого лета. Шампуры были простенькие, дешевенькие – совсем не та красотень, что в вип-кабинете – а позы «фехтующих» выглядели нарочитыми, искусственными.

В общем, со Светой все было ясно. Девушка изо всех сил старалась продемонстрировать всему интернет-сообществу, что она – объект внимания «потрясающего парня, ммм, так бы и съела» (по формулировке одной из комментаторш). Демонстрация, в общем, у нее вполне удалась. Особо настырные комментаторши, намекающие (а то и прямо требующие) чего-нибудь «более интимного», получали холодную отповедь в духе «может, вам еще и содержимое унитаза показать?» Многим, как заметила Арина, это внушало уважение, одна девица регулярно сокрушалась: «Как у тебя получается не переходить границу? Я вот удержаться не могу. Научи?» Учись, высокомерно ответствовала Света.

Интересно, подумала Арина, каково это – жить в пространстве между грезой и реальностью. Мечтать о близком – руку протянуть! – красавце, получать завистливые реплики, как если бы красавец и в самом деле был «твоим» и… все время помнить, что красавец – недоступен, как полюс холода. Эдак и до психушки доиграться недолго.

Ай, ладно! Пусть Света сама разгребает созданные собственными наманикюренными ручками проблемы.

Арина решительно щелкнула мышкой, сворачивая окно браузера, и положила перед собой пакет с «главным вещдоком». Ну, главный он или не главный, в процессе выяснится, но пока выглядит перспективно. В смысле потенциального источника информации – уж точно.

Хотя и смешной, правы были и управляющий, и та остроносенькая девица.

Блокнотик был маленький, но пухлый. Обложка мягкая, кожаная, вовсе даже не «розовенькая», как определил управляющий, а бледно-лавандовая, да еще и с искрой. Такой действительно больше подошел бы романтической девочке, а не здоровенному мужику. Хотя черт их, этих танцоров знает. А может, книжка – подарок одной из клиенток. Тогда она отражает вкусы клиентки, а не Филиппа. Почему он им все-таки пользовался? Или клиентка особо почетная – типа память. Либо, что еще вероятнее – а почему, собственно, нет? Вещь, хотя и избыточно гламурная, но сразу видно – весьма недешевая. Даже бумага какая-то особенная, тоже очень красивая: бледно-персиковая, тонкая, чуть не прозрачная – но плотная, так что записи и не просвечивали – и как будто мраморная. Чистого места оставалось не больше трети блокнотика.

Некоей «Лер» было отведено аж три странички. Даты следовали друг за другом плотной чередой, кое-где перемежаясь непонятными значками – то звездочками, то восклицательными. Один из значков был похож на силуэт автомобиля, другой напоминал банный веник. Вокруг «Лер» изначально, видимо была нарисована затейливая рамочка, теперь скрытая под кривоватым черным прямоугольником – кое-где из-под него выглядывали лепестки и завитки первой, цветной рамки. Под нижней черной полосой, прямо поверх записанных там дат, было нарисовано две розы. Довольно похоже, кстати, нарисовано. «Лер» – это, надо полагать, та старушка, что недавно умерла, догадалась Арина.

Если бы все это происходило в детективе, усмехнулась она, старушка… как ее… а! Калерия Стефановна Райская, вполне детективное имечко… и смерть ее была бы, разумеется, никоим образом не естественной, а наоборот – подстроенной кем-то из жадных наследников, коих тоже, разумеется, должно было бы обнаружиться не меньше дюжины. Угу, усмехнулась она, причем парочка – неопознанных, не виданных с младенчества из-за каких-то невероятных семейных конфликтов… но тишком пристроившихся к старушке под видом… горничных, к примеру. И папаша Пуаро (или кто-нибудь из его современных коллег) на протяжении десяти серий копался бы в сплетениях мотивов и возможностей. А в финале жадные наследники остались бы ни с чем, потому что хитрая бабуля предусмотрительно отписала все свое движимое и недвижимое, например, собачьему приюту.

Больницы Арина не любила всю жизнь. Собственно, не именно больницы, а медицинские учреждения вообще: поликлиники, амбулатории и прочие… лаборатории. Везде ей чудился запах смерти. Или не запах. Как будто, пройдя коридором какой-нибудь поликлиники, можно было… увеличить собственную смертность. Не то чтобы приблизить кончину, но – при прочих равных – снизить шансы на выигрыш против какого-нибудь злобного микроба. Или – еще вероятнее – против естественных (как, увы, утверждают ученые, и отнюдь не только британские) механизмов, так сказать, угасания.

Единственным исключением из этой странной идиосинкразии было бюро судебно-медицинской экспертизы – в просторечии морг – то есть именно то место, где смерть как раз таки царила.

Больница, где завершила свой жизненный путь – кажется, так полагается говорить? – Калерия Стефановна Райская, занимала скучное восьмиэтажное здание. Кажется, кирпичное. Или это отделочная плитка была «под кирпич»? Уже метров с десяти грязновато-рыжие прямоугольники сливались, а стоило отойти подальше, весь корпус (сзади к нему прилагались еще два, технических, двухэтажных) выглядел как поставленный на попа кирпич. Даже ряды окошек этого впечатления не ослабляли. Унылое, в общем, строение. И гигантский стеклянный вход (из четырех дверей открыта была одна) радостнее его не делал. И полы «под мрамор» тоже. Вдоль стены тянулась череда слепленных воедино пластиковых «кресел». В большинстве своем – занятых. Люди ждали не то врачей, не то «приема», не то свидания с кем-то, кто уже находился в недрах «кирпича». Подле рыжеволосой бабули в синем байковом халате, усеянном гигантскими ромашками, сидел бритоголовый мужик в едва не лопавшейся на квадратных плечах кожанке. Он все наклонял голову, как будто хотел не только слышать, но и видеть, что говорит ему бабуля. Та улыбалась и время от времени гладила его по бритой голове.

Прямо возле стеклянных дверей выпирала на «мраморные» полы стойка гардероба, за ней – справочное окошко и еще какие-то окошки и двери. Дальше виднелись лифты.

– Куды без бахил? Стой, говорю! – следом за Ариной затопотала неопределенного возраста фигура в синем халате.

Спорить с фигурой Арина не стала, купила в автомате возле гардероба пакетик с бахилами (эх, надзора на вас нет, бахилы в больницах должны быть бесплатно! да и черт с вами!), натянула на сапоги синие чехлы, моментально почувствовав себя очень глупо. Человек, обутый в синие полиэтиленовые чехлы, не может не чувствовать себя глупо.

Напротив лифтов красовалась схема расположения отделений. Сами лифты показались Арине… странными. Табличка возле левых трех предупреждала, что они «до пятого», правые могли – теоретически – доставить на верхние три этажа. Отделение кардиологии – последний, так сказать, приют Калерии, чтоб ее, Стефановны – располагалось на четвертом. Главврач – на восьмом. Она задумалась: ехать к главврачу или к завотделением?

Первым пришел один из левых лифтов. Перст судьбы, не иначе.

Разверзшиеся двери выплюнули Арину прямо к дверям кабинета завотделением кардиологии. Табличка смущенно прикрывалась листом бумаги, приклеенным сразу под «заведующий отделением». Никитенко Лариса Игоревна. Гм. Ио – ну да, понятно, исполняющая обязанности. И, судя по состоянию бумаги, та была приклеена явно не вчера. Вот и отлично, а то как бы не пришлось предыдущего заведующего искать. Впрочем, госпожа Райская умерла совсем недавно.

Внезапно распахнувшаяся дверь едва не шарахнула Арине по лбу, выпустив в коридор маленькую седенькую старушку, беспрерывно кивавшую и махавшую сухонькой ладошкой в сторону кабинета и бормотавшую:

– Ой, спасибо, деточка, дай тебе боженька мужа хорошего и деток здоровеньких…

Хозяйка кабинета походила максимум на участкового терапевта или, быть может, на учительницу младших классов, но никак не на завотделением. Молодое, не старше тридцати, узкое лицо, прозрачно-серые глазищи в рамке пушистых ресниц, толстенная золотая коса, перекинутая через левое плечо. Наверное, если бы через правое, писать мешала бы, подумала Арина. И да, исполняющая обязанности…

Представившись по всей форме и обозначив причину своего появления, она вдруг почувствовала, что уткнулась в стену.

– Вы, надеюсь, в курсе, что действие врачебной тайны не заканчивается со смертью пациента? – довольно холодно произнесла златовласая хозяйка кабинета.

– Лариса Игоревна! – Арина даже руки перед грудью сложила для убедительности. – Если бы дело было в ваших, ну в смысле медицинских секретах, я пришла бы с ордером, изъяла бы, по соответствующему постановлению, историю болезни. Но меня не особенно интересует история болезни Райской, разве что в общих чертах, и к вашему заведению у меня никаких претензий не имеется.

– Что же вы, в таком случае, хотели? – поморщилась златовласка.

– Поговорить, Лариса Игоревна.

– Со мной? – та скептически вздернула каштановую бровь.

– И с вами, и с вашими сотрудниками. С теми, кто госпожу Райскую запомнил.

Златовласка пробормотала что-то, нажав клавишу селектора, и, подняв на Арину свои хрустально-серые глазищи, довольно сурово осведомилась:

– Вы с палатным врачом хотели побеседовать?

Арина пожала плечами: мол, вам виднее.

Явившаяся на зов облаченная в бирюзовый халат дама была мало не вдвое старше и более чем вдвое крупнее своей, хоть и временной, начальницы.

– Галина Леонидовна, – сухо кивнула златовласка, – тут следователь к вам… к нам…

– Опять родственники! – всплеснула руками бирюзовая дама. – Да что же это! Жалуются и жалуются!

– Нет-нет, – успокоила ее Арина. – К вашему лечебному учреждению ни у кого никаких претензий. Просто тут в связи с одним из текущих дел возникли некоторые вопросы. Вы можете мне про Райскую рассказать? Без всяких врачебных тайн, просто по-человечески. Какая она была?

– Приятная дамочка, – сообщила Галина Леонидовна, плюхаясь в кресло слева от стола начальницы. – Ну с фанабериями, а кто без них? В персональной палате лежала, ну а что, если может себе позволить? Вы не подумайте, у нас внимание ко всем…

– Да я не думаю ничего такого, – ободряюще улыбнулась Арина. – Вы рассказывайте.

– Ну санитарок загоняла, да. Плинтуса типа недомытые. Хотя у нас чисто, она просто придиралась.

– Ничего-ничего… Посетители у нее часто бывали?

– Ну… бывали, – согласилась бирюзовая дама. – Племянница чуть не каждый день бегала. Но Калерия ее, по-моему, не больно жаловала. Ну подружки ее какие-то прискакивали, то цветочки, то пироженки таскали. И… дня за три… – в глазах дамы почему-то появилось мечтательное выражение.

– Ну-ну… – поторопила Арина.

– Молодой человек к ней приходил, – сообщила Галина Леонидовна и вдруг вздохнула. – Красивый – умереть не встать! Ну вот как я прям не знаю, даже в кино такого не увидишь, честное слово!

– Я в курсе, – улыбнулась Арина. Значит, незадолго до смерти старой Райской ее посещал ныне покойный Филипп. Важно это? Нет? – посомневавшись секунду-другую по поводу того, что опознание не по форме, она показала Галине Леонидовне одну из позаимствованных в гримерке фотографий, на которой загадочно улыбающийся Филипп сидел у барной стойки с бокалом чего-то полосатого, – Вот этот?.

– Точно, он! – Галина Леонидовна еще раз мечтательно вздохнула. – Ну так я ее потом спросила… нет, не подумайте… но для кардиологической динамики все важно, стрессы там, огорчения, и наоборот тоже… – Галина Леонидовна почему-то стала запинаться. Как, впрочем, почти все дамы, которых угораздило попасть под филиппово обаяние.

Деловитым тоном Арина постаралась вернуть ее в повседневность:

– И что Райская?

– Ну я ее спросила, не внучек ли это ее, а она, знаете, глазом на меня эдак зыркнула. У меня, говорит, деточка, никогда никаких детей не было. В смысле, внучку взяться неоткуда. А это, сказала… такое слово какое-то странное… а! – бирюзовая дама просияла лицом. – Мое утешение, она сказала!

– Понятно, – кивнула Арина, вопреки внутреннему ералашу: ничего ей пока не было понятно. Хотя «утешение»… да, что-то в этом было. – Скажите мне… Калерия Стефановна умерла… внезапно?

– Так любая смерть внезапна, – усмехнулась златовласая завотделением. – Но если у вас возникли какие-то сомнения… нет, ничего криминального в этой смерти, безусловно, не было. У Райской действительно были… проблемы с сердечно-сосудистой системой. Если нужно, и если вы предоставите соответствующий документ, мы сможем вам это объяснить подробно. Еще лет пять назад мы ей предлагали, да что там – настаивали на необходимости поставить кардиостимулятор.

– И что, она отказалась? – довольно скептически перебила Арина.

– Почему отказалась. Согласилась. Сказала, что разберется со всякой бытовой мелочью и ляжет на операцию.

– И?

– И так пять лет. И не потому что она хотела обратиться к другим специалистам – сейчас модно лечиться то в Израиле, то в Австрии, то в Штатах. Я, собственно, и не возражала бы. Но Калерия Стефановна ничего такого не планировала. Просто ей месяц за месяцем что-то мешало. То ей на Ибицу позарез захотелось, то осень мрачная выдалась, то еще что. Ну и дотянула. Ее привезли по «скорой». Мы купировали, конечно, что могли и как могли. И она сказала – давайте уже сейчас, что ли, все сделаем, пока я тут, а то я еще сто лет тянуть буду. Но сразу-то нельзя было. Нужно было подготовить ее к операции… И мы… не успели.

– Да не мы не успели! – вклинилась бирюзовая Галина Леонидовна. – А раньше думать надо было!

– Ну… да, – кивнула златовласка и повернулась к Арине. – Если вам нужно отдельное заключение…

Арина помотала головой – не нужно заключения.

И зачем я сюда ходила, подумала она, оглядывая восьмиэтажный «кирпич», обрамленный снизу стеклянными дверями. Ответственность? Скорее уж самоотверженность. Да, другое имя для профессии следователя – самоотверженность. А всякие там скачко и баклушины, которые вроде бы тоже следователи… ладно, пустое!

Надо было возвращаться в следственный комитет, но… она еще раз окинула взглядом уходящий в низкие тучи «кирпич»…

Ляля так и не позвонила, телефон ее не отвечал – может, секретарша номер перепутала? – да и список клиентуры Филиппа управляющий прислать не удосужился. Пора было ему намекнуть, что это уже тянет на создание помех следствию. Не хотел сам – пусть составляет список прямо в ее присутствии. Ну да оно и к лучшему. Возможно, удастся соотнести этот самый список с разноцветными каракулями в блокноте погибшего.

Проще, конечно, было вызвать господина управляющего к себе, в следственный комитет, но проще – не значит лучше. В список подозреваемых Арина его, разумеется, включила, но лишь потому что он находился в нужном месте приблизительно в нужное время. А так – ну какой из него убийца? Тем более подобным способом. Сразу вспомнилось из читанного когда-то Честертона: да я не спорю, он вполне мог убить, кто угодно может в соответствующих обстоятельствах, но он убил бы скучно и незаметно, а вот так вот – театрально, демонстративно, эффектно – никогда. Список гипотетических мотивов Рената Ильича тоже выглядел… скудно. Ни ревности, ни финансовых конфликтов между управляющим и стриптизером не выявилось. Если и были у господина управляющего какие-то тайные махинации, вряд ли стриптизер мог быть в курсе, а если бы вдруг, то убивать гипотетического шантажиста посреди вверенного твоим заботам клуба, рискуя благополучием этого самого клуба, – более чем глупо. Оставался разве что гнев из-за несвоевременного увольнения «звезды». Тоже мне, мотив! Не смешите мои тапки! О своей злости на Филиппа Ренат Ильич рассказывал свободно, явно не предполагая для себя в том никакой угрозы. Какой уж там убийца – максимум свидетель, и даже не так чтобы очень ключевой. А свидетелей лучше допрашивать на «их» территории. В официальном кабинете большинство людей зажимаются, замыкаются, боятся лишнее слово сказать. У себя же, так сказать, дома. наоборот – успокаиваются, расслабляются и даже могут сболтнуть что-нибудь лишнее.

Главное же – Арине хотелось прогуляться. На улице, хотя под ногами и похрустывал кое-где ледок, уже ощутимо пахло весной. И небо – вот нежданный подарок – расчистилось, поднялось, налилось яркой солнечной синевой. Прикажете в такую погоду сидеть в пыльном кабинете, когда до свидетеля минут сорок, максимум час ходьбы?

Ох, хорошо-то как! Воробьи чирикают, как оглашенные, в лужицах солнце отражается…

Посторонившись, чтобы дать дорогу несущемуся навстречу малышу в небесно-синем, прямо под цвет неба, комбинезончике, она вытащила из кармана телефон, оживший когда до «Сладкого места» осталось пройти не больше трех кварталов.

– Арина Марковна, – пробасил в трубке криминалист. – Ты тогда в этом злачном гадюшнике так шустро убежала управляющего допрашивать, я тебе про пальчики-то не все изложил. Ну тогда было навскидку, а сейчас я точно скажу.

– Да, я помню, Артем. Два комплекта, оба с высокой степенью вероятности мужские. Это ты так сказал. И, видимо, готов подтвердить? Один комплект убитого, второй… дай угадаю… управляющего, так?

– Ну… – прогудел в трубке Зверев. – С тобой неинтересно. Как догадалась?

– Да не догадалась, – успокоила его Арина. – Не более чем логичное предположение. По-моему, управляющий – единственный, кроме погибшего, мужик, который в этом кабинете бывал.

– Неинтересно с тобой, – повторил Зверев. – А как же интрига? И зачем я тогда вообще нужен, если ты и сама все знаешь?

– Здрассьти! – фыркнула Арина, ловко уворачиваясь от катящейся прямо на нее детской коляски, размерами вполне сопоставимой с небольшой цыганской кибиткой. Толкала ее девушка настолько миниатюрная, что с обратной стороны казалось, что кибитка едет совершенно самостоятельно. – Как это зачем? – засмеялась Арина, нырнув с тротуара в ближайшую подворотню, где, к счастью, было вполне пусто. – Как это зачем? – повторила она, все еще смеясь – и над собой, и над самобеглой коляской сразу. – А кто мне акт экспертизы напишет?

– Злая ты, – буркнул Лерыч. – Поэтому я тебе самое интересное не скажу.

– Что? Еще одни пальчики нашлись?

– Нашлись. И как ты думаешь, где и чьи?

– Погоди-ка… дай подумать… На блюдах с вкусностями, причем, весьма вероятно, тоже мужские.

– Ты опять? – возмущение Зверева, казалось, выплескивается из телефона искрящейся волной. – Откуда…

– Потому что я следователь, – гордо заявила Арина и добавила уже гораздо мягче. – Не сердись, Артем Валерьич, я ж не собираюсь у тебя хлеб отбивать. Но мой хлеб, в частности, предполагает умение влезть в психологию участников событий, представить, как все было. Хотя бы теоретически.

– И как это помогает тебе угадать, чьи пальчики на блюдах? – недовольно буркнул криминалист.

– Да это так, еще одно предположение, – миролюбиво объяснила Арина. – На блюдах – скорее всего повар. И к делу это, опять же скорее всего, не относится.

Потом Арина не раз вспоминала эту свою фразу. И изо всех сил надеялась, что криминалист ее не запомнил. Очень уж стыдно. Где была твоя хваленая следовательская интуиция, а, госпожа Вершина? А еще хвасталась умением влезать в психологию участников событий, стыд и позор на все джунгли!

– Но вот что мне в самом деле странно, так это поднос, – размеренно продолжал Зверев.

– Чистый, что ли? – предположила Арина.

– Вот-вот, – подтвердил Лерыч, даже не попытавшись возмутиться. – Даже потожировые отсутствуют. Такое впечатление, что спиртом протерли. Или чем-то в этом роде. Я-то, грешным делом, его, поднос этот, чуть не под микроскопом обрабатывал. Ни-че-го. А ведь хотя бы официантка должна была отметиться. Ну или официант. Кто-то же эти шашлыки туда принес.

– Кто-то принес… – задумчиво повторила Арина. – Погоди… Что, совсем чисто? Или пальчики жертвы все-таки есть?

– Нет, догадливая ты наша, даже убитый за этот поднос не хватался. Ну или протер после, хотя не вижу в этом никакого смысла. А почему ты решила, что там его пальцы должны быть?

– Да так… – неопределенно протянула она. – Ты видел, как он одет был?

– Темные брюки, белая рубашка, бордовый жилет, – забубнил Зверев, – ботинки лаковые, аж глядеться можно…

– Униформа тамошних официантов, – торжествующе подытожила Арина.

– Ну и?

Арине стало смешно:

– Знаешь, Артемушка, почему в немецкой порнухе настолько часто фигурируют сантехники, что это уже в анекдоты вошло?

– Ты смотрела столько немецкой порнухи? – хихикнул криминалист.

– Я слышала столько анекдотов, – отрезала она. – А сантехники – потому что эта роль позволяет создать ситуацию как бы реальную. Правдоподобную. Человеку же не гольный секс нужен, а внутри некоего сюжета.

– Типа ролевые игры?

– Ну да, – она почему-то кивнула, хотя видеть ее Лерыч, конечно, не мог. Просто рефлекс сработал: подтверждение или согласие сопровождается кивком. Господи, сколько же бессмысленных рефлекторных действий мы производим! – Что-то вроде ролевых игр. Примитивно, но вполне возбуждающе, насколько я понимаю. Властная клиентка и послушный – просто потому что работа такая – официант. Некоторым женщинам такое должно… нравиться.

– То есть ты предполагала, что убитый этот чертов поднос с едой сам принес? – заинтересовался Лерыч.

– Ну так одет-то он был, насколько я понимаю, в соответствии с условиями заказа. Так что, если клиентка важная, то вполне мог и сам. К примеру, заглянул на кухню убедиться, что все в порядке, а там уже готово, мог и захватить… надо бы, кстати, кухонных работников поподробнее допросить, на предмет – кто поднос для приватного кабинета с кухни забрал. А то пока в этом вопросе полный туман, типа никто ничего не помнит. На блюдах-то отпечатки либо повара, как я предполагаю, либо кого-то из его помощников, это к гадалке не ходи.

– Погодь… – перебил ее Зверев, заинтересовавшийся сценарием «ролевых игр». – Кто бы жратву в номер ни принес, на фига ее у двери составлять?

– Да это-то как раз не удивительно, как иначе? Когда клиентка уже на месте, должен появиться официант, она якобы делает заказ, он якобы все приносит, ну дальнейший сценарий ты себе представляешь. Только вся эта прекрасная гипотеза вдребезги разбивается об ужасающий факт, только что тобой открытый.

– Отсутствие следов на подносе?

– Вот-вот. – Арина вздохнула. – И что, кроме пальцев – больше ничего? Ты же вроде там какие-то волоски изымал.

– Волоски у биологов, – сурово отрезал Зверев. – А я изымал на исследование волокна темно-зеленого цвета. С правой руки трупа снял, с тыльной стороны ладони. Буквально две-три ворсинки. Микроскопические.

– И?

– Что – и? Шерсть. Натуральная. Не кашемир, но очень качественная. Подробный состав я тебе расписал.

– Пальто? Костюм?

– Ну уж не бикини, – криминалист вдруг засмеялся. – Хотя, знаешь, я в интернете видел меховой купальник. Лохматый такой. Какой только экзотики нынче не встретишь! Но поскольку на ворсинках нет следов эпителия, вряд ли это волокна от бикини. Все прочее: пальто, платье, ну или костюм – если дамский, то возможно. Для мужского мягковат материал.

– Лерыч, у меня на видеозаписи дамочка кутается в здоровенный шарф, как раз темно-зеленый. И одна из официанток его видела. Настолько темный, что не сразу поймешь, что зеленый.

– Похоже, – задумчиво согласился Зверев. – Так что ищи свою дамочку в зеленом шарфе, убийца она или нет, не скажу, но на месте была.

За поворотом уже виднелась витиеватая, в лиловых тонах вывеска «Сладкое место».

Костюм на управляющем в этот раз был светло-синий. Но тоже блестящий. Фирменный стиль, что ли? Клуб, развлечения, сияние огней и прочее в этом духе – значит, и костюмчик тоже должен блестеть.

По поводу обещанного списка Ренат Ильич пустился в многословные, очень эмоциональные извинения: да ах, да закрутился, да простите, да я сейчас… да-да, давайте сразу с блокнотом Филиппа все сверим.

Арина терпеливо записала все, что он ей продиктовал, пометив, что обведенная рамочкой «Ми» – достопочтенная Людмила Андреевна Карпинская, жена вице-президента банка «Прогресс», а украшенная цветочком «Лю» – известная оппозиционерка, сделавшая себе имя на громкой борьбе за права… Арина каждый раз забывала, чьи именно, не то права пингвинов на свободное переселение из холодной Антарктиды в теплый Краснодарский край, не то права коренных народов Африки на соблюдение национальных традиций в виде каннибализма. Прочие дамы были попроще, но тоже небезызвестные – бизнесменши средней руки и жены бизнесменов, несколько представительниц богемы, три-четыре чиновницы. Мужчин в списке и правда не нарисовалось. И то хлеб, с облегчением вздохнула Арина.

– А теперь, Ренат Ильич, давайте откровенно, – она положила ладонь на свободный кусочек столешницы. – Я не вижу в списке дамы, что заказала тот самый приватный танец на двенадцать тридцать, – ладонь поднялась, словно заранее останавливая возможные возражения. – Вот только не пытайтесь делать вид, что вы не в курсе, кто она. Я ведь ее в убийстве не обвиняю. Пока что, – добавила она после многозначительной паузы. – Но, согласитесь, дама присутствовала в нужном месте в нужное время. Как, собственно, и вы… – эта реплика Рената Ильича явно взволновала, но Арина решила: пусть немного понервничает, откровеннее будет. – Однако вас я, заметьте, опрашиваю как свидетеля, – она успокаивающе улыбнулась. – Вот и к даме этой у меня примерно те же вопросы. Пока, – еще одна легкая улыбка. – Вот побеседуем, дальше видно будет. Но вот беда. Вы, – она сделала еще одну многозначительную паузу, – вы почему-то упорно настаиваете, что личность этой персоны вам неизвестна. При том что вы, безусловно, отлично знаете, кто это. И не отнекивайтесь, я вас умоляю. Дама сия даже официанткам вашим известна. одна из них ее на записи с входной камеры опознала. По имени, правда, не назвала, ибо не в курсе. Опознала как ту, что, как девушка выразилась, втрескалась в Филиппа как кошка, даже сцену ему устраивала. И вы как раз о такой упоминали… Так что уж если ее узнала даже официантка, вам сам бог велел.

– Арина Марковна, я… – Ренат Ильич зачем-то начал подниматься из-за стола, но Арина остановила его жестом:

– Сидите, сидите. И не надо так нервничать. Понятно, что вам не хочется подставлять клиентку. Ну или это вы передо мной такой вид делаете, а клиентку покрываете из каких-то иных соображений. Интересно, из каких? – тут она улыбнулась почти радостно, чувствуя себя кошкой, наконец-то дождавшейся того, чтобы хозяева забыли на столе банку со сметаной. – Допустим даже, что мотивы ваши вполне чисты. Но вы не адвокат и не врач, и права на профессиональную тайну у вас нет. Так что подумайте: не слишком ли странно выглядит ваша лояльность? Мы, напомню, убийство расследуем. А вы меж тем упорно скрываете важную для следствия информацию. Нехорошо… – и после секундной паузы добавила: – Чтобы не сказать подозрительно… – и обворожительно улыбнулась, как бы ставя финальную точку.

Управляющий молчал чуть не три минуты. Арина так же молча ждала. Только улыбалась снисходительно – мол, куда ты, милый, денешься. Некуда тебе деваться, кроме как все подробненько рассказать.

– Марина Леонидовна Райская, – едва слышно, уткнувшись взглядом в столешницу, пробормотал Ренат Ильич. – У них с теткой одна фамилия почему-то, Калерия Стефановна тоже Райская… была. Про Марину Леонидовну я, может, и не знал бы, но она обычно картой расплачивалась, вот и… Правда, в этот раз почему-то наличными. А вы думаете, это она? – в голосе было столько мольбы, что хотелось подать несчастному управляющему милостыньку.

– Ренат Ильич, – укоризненно проговорила Арина.

– Да я ничего, ничего, – засуетился тот. – Я же просто… мне же не все равно. Извините.

Нервничаешь, господин хороший. В меру, но нервничаешь. Не хочешь выгодную клиентку терять? Ну так клиентка специально «на Филиппа» ходила, так что вряд ли она в твоем «Сладком месте» еще появится.

– Вы меня тоже поймите, – заговорил вдруг управляющий. – Она ведь не просто клиентка, понимаете?

– В каком смысле?

– Ну… я вам в прошлый раз не сказал, но Калерия Стефановна была совладелицей клуба.

– Вот как?

– Когда Филипп начал у нас работать, она с владельцем как-то договорилась.

– И кто у нас владелец?

– Да я его сам в глаза никогда не видел, все через представителей, ну и по документам, сами можете поглядеть, он, по-моему, в России уж лет десять как не появлялся.

– Ладно, пусть. Так что там с почившей старушкой, которая, оказывается, совладелица вашего сладкого заведения?

– Так ведь Марина Леонидовна – ее единственная наследница! Другой-то родни нет, Калерия Стефановна сама говорила, что ее младшая сестрица родила незнамо от кого чтоб было кому в старости стакан воды подать, а сама померла до пятидесяти не дожив, и стакан воды не понадобился. По-моему, Калерия Стефановна сестру свою не жаловала. Но Марина Леонидовна ее, выходит, единственная родня. И теперь, значит, она будет хозяйкой! Она-то про это еще не знает, скорее всего, про долю в клубе то есть, но мне-то сейчас каково, поймите!

Арина понимающе покачала головой. Объяснение было хорошим. Да что там, отличное просто объяснение. Никто не хочет ссориться со своим хлебом с маслом. И если таинственная Марина Леонидовна теперь твоя, Ренат Ильич, хозяйка, твое беспокойство очень даже понятно. Непонятно другое: почему, «выдав» свою новую хозяйку, ты не расслабился? Может, ты вовсе не из-за нее нервничаешь? Но чего-то ты опасаешься, друг ситный. Руки не дрожат, веки не дергаются, но намечающаяся меж сивых волосиков лысинка поблескивать начала – с чего это ты, господин хороший, потеть вздумал?

Погоди, Арина… Лысинка? Меж сивых волосиков?

Черт! Черт, черт, черт! Ярослава же сказала, что один из блондинистых волосков – тот, что покороче – мужской! Ай-яй-яй, возмутился ехидный внутренний голос! Как же ты ухитрилась про это в прошлый раз не спросить? Какой из него, видите ли, убийца! Стиль преступления, понимаешь, слишком демонстративный. Стиль стилем, а ведь этот господин и диск с записью наблюдения из того коридора мог запросто свистнуть. Типа: теперь никто не докажет, что я к погибшему подходил. Пальчики-то вообще ничего не доказывают, мало ли за каким чертом управляющий заглядывает в подведомственные помещения – порядок проверяет. То есть нахождение в кабинете его отпечатков вполне закономерно. А волосок – на рубашке покойного. Улика тоже не сказать чтоб очень веская, но все же свидетельствует о каком-никаком близком контакте. Нет, обниматься не обязательно, но стоять, чтоб свой волос на соседа уронить, надо вплотную. И явно в тот самый день – уж наверняка стриптизер костюмы свои в порядке содержал и рубашки ежедневно менял.

– Ренат Ильич, я в прошлый раз один вопрос забыла вам задать, – она сладко улыбнулась. – А вы сами в тот день с Филиппом разговаривали?

Он опять надолго замолчал. Глядел куда-то в угол, перекладывал бессмысленно что-то на столе, вздыхал. Потом махнул рукой:

– А! Донесли все-таки? Ну разговаривал… Как раз перед тем когда… В коридоре я его поймал. Он уже в костюме был, как раз шел в кабинет – не в мой, а в, ну вы понимаете, – проверить, все ли в порядке. А я за ним.

– И? – поторопила Арина.

– Поругались мы, – сердито буркнул Ренат Ильич. – Я на него наорал, он на меня. Но я его не убивал! Чем хотите клянусь!

Как ни странно, Арина готова была ему верить. Волосок свидетельствует всего лишь о более-менее близком контакте – может, они друг друга за грудки хватали. Но убийство? Какой смысл? Какая разница: терять свое сокровище в результате его, сокровища, увольнения или – в результате его смерти? Со злости, в аффекте? По тому же самому принципу – так не доставайся же ты никому? Возможно, но еще менее вероятно. Дядька этот, конечно, скользкий тип – что неудивительно на такой работе, но вполне здравомыслящий: проблем убийство «звезды» создает больше, чем решает. И, главное, не подпустил бы его Филипп к себе так расслабленно, тем паче – в пылу ссоры.

– Ладно, ладно, не клянитесь, – остановила она клятвенные заверения. – Вы сказали «донесли». Вообще-то можете гипотетического предателя у себя в коллективе не искать, никто на вас не настучал, информация о вашем с погибшим… гм… контакте получена не из свидетельских показаний. Но ваша реплика, безусловно, любопытна. Получается, многие слышали, как вы ссорились?

Управляющий вдруг успокоился, сообщив почти деловито:

– Без понятия. Там, в приват-зоне, звукоизоляция, понятное дело, на высшем уровне, но дверь могла и приоткрытой остаться. Я не помню. Или не заметил. Дело-то обычное. Ну то есть когда мы ссорились. Так что если кто-то в коридоре был, вполне мог слышать. Я не знаю.

– И кто мог быть в этом коридоре? – уже не вкрадчиво, а вполне деловито осведомилась Арина.

– Да откуда ж мне знать? – всплеснул руками Ренат Ильич. – Лишнего там, конечно, не шастают, но зайти вполне можно, дверей с кодовыми замками нету. Танцовщицы вряд ли, гримерки с другой стороны, а вот с кухни вполне мог кто-то заглянуть. Ну или официантки. Хотя, говорят, из зала вроде никто не отлучался, но кто их знает, вы сами выясняйте.

– Выясним, – она кивнула и зачем-то спросила. – Кстати, Ренат Ильич, а кто будет похоронами заниматься? – на самом деле Арине было наплевать, кто возьмется проводить в последний путь красавца-стриптизера, но это могло пролить свет на… черт его знает на что, но хоть на что-нибудь. Прояснить, так сказать, права и обязанности сторон. – То есть когда наши эксперты скажут, что готовы тело выдать, – уточнила она, мягко улыбнувшись. – Кому именно – выдать? Родни-то у Филиппа, насколько я понимаю, нет?

– Нет, по-моему, – нахмурился, припоминая, управляющий. – А насчет похорон мы тут, конечно, готовы… Да… Я вам в прошлый раз сказал, что у Ляли с Филиппом роман был? Ну так мы с ней на следующий день разговаривали, она как раз спрашивала, когда тело отдадут. Я ей, конечно, сказал, что мы поможем с похоронами, но она, кажется, не очень слушала. Вроде как ей все равно: и где прощание будет, и катафалк, и венки, и поминки… я ведь даже готов клуб на день закрыть! Думал, она хоть спасибо скажет, а она только в стену смотрит и кивает. Только когда я предложил кремацию – все-таки изрядно дешевле вышло бы – как будто проснулась. Губы дрожат, глаза… ох, век бы такого не видать. Вы что, говорит, пока живой был – душенька и лапочка, а как умер – готовы как бомжа какого-то сжечь? Если вам, говорит, на его похороны денег жалко, я найду, но чтоб похоронить уж по-человечески, чтоб на могилку можно было прийти, а не… она вообще как не в себе была. Плакать не плакала, а… ей-богу, глядеть жалко было.

– Сейчас-то она где? В день убийства она не работала, вы сказали, а потом? Когда ее смена?

– Ну да, в тот день она не работала, – подтвердил управляющий. – А на следующий, я ж говорю, такая была… точно не в себе. Бледная, мрачная, остановится на полдороге и стоит, непонятно куда смотрит. Заказы путала! – возмутился он. – Вот уж чего с ней никогда раньше не бывало. Ну я ж тоже не из камня, понимаю, у девушки трагедия, любовь и все такое. Какая из нее в таком состоянии работница? Так я ее домой отправил, велел отдохнуть.

Еще одна нервная девица! Правда, у этой вроде оснований побольше. Как бы там рыдающая Света ни старалась создать впечатление, что Ляля была для Филиппа не более чем минутной прихотью, весь остальной коллектив (а Мишкин расспрашивать умеет как мало кто!) твердо убежден, что роман там был более чем серьезный, дело к свадьбе шло. Так что девушку Лялю, безусловно, жаль: готовиться к счастливой свадьбе, а получить похороны… у кого там это было: где стол был яств, там гроб стоит? У Державина, что ли? В общем, понять, что Ляле сейчас ни до чего и ни до кого, можно. И посочувствовать можно. Вот только как в таких условиях следователю работать прикажете? Арина вздохнула:

– Вы ей хотя бы передали, чтобы со мной связалась?

– Передал, – бодро заявил Ренат Ильич, но тут же осекся. – Кажется. Или… Ну простите, может, и запамятовал.

– Сейчас-то с ней можно поговорить? Где она вообще?

– Да она, видать, приболела, – довольно равнодушно сообщил Ренат Ильич. – Или, может, горюет. Так больше тут и не появлялась.

– И вы не забеспокоились? – не то чтобы Арина опасалась, что неизвестная ей Ляля наложит на себя руки, но с другой стороны… овдоветь в предвкушении свадьбы – то еще переживание… а девчонка молодая, и совсем сейчас одна. А этот… управляющий! даже пальцем не шевельнул. Может, девочка уже до сердечного приступа дорыдалась!

– А чего беспокоиться? – Ренат Ильич как будто удивился. – Будет долго гулять – уволю и вся недолга, на ее место найти кого не проблема. Но я ж не зверь какой, понимаю. Пусть отдохнет немного.

Красавец, нечего сказать! Официантку сменить – не проблема, больше его ничего не интересует.

– И звонить ей не пробовали? – без особой надежды поинтересовалась Арина.

– Да набрал как-то, хотел сочувствие выразит, спросить, сколько времени ей нужно, чтобы в себя прийти, Так она трубку не взяла, я больше и не стал, чего я буду какой-то официантке названивать?

– Но неужели вы не встревожились? – Арина удивлялась совершенно искренне: истерик, конечно, никому не нужно, но вот так вот плевать, где человек и что с ним… – Может, с ней случилось что?

– Да ладно вам! – отмахнулся Ренат Ильич. – Что с ней может случиться?

– Где она живет? – потребовала Арина.

– Откуда ж мне знать! – возмутился управляющий. – Она ж из области приехала. Где-то снимает вроде.

– Дайте мне ее номер. Тот, что мне выдала ваша секретарша, не отвечает.

Ренат Ильич углубился в недра собственного телефона:

– Та-ак… где же… а, вот! Записывайте!

Номер, однако, Ренат Ильич продиктовал тот же, что у Арины уже был, и он по-прежнему не отвечал.

Интересно, думала Арина, шагая по недавно отремонтированному коридору следственного комитета, почему, в самом-то деле, управляющего никто не «сдал»? Мишкин весь персонал опросил – а уж он-то спрашивать умеет – и никто ни словечком не обмолвился о ссоре, имевшей место быть буквально перед самым убийством! Что, так вот прямо никто ничего не видел и не слышал? Или боятся увольнения? Или так уж убеждены, что Ренат Ильич ни при чем? Стас, помнится, несколько удивленно заметил: на редкость благодушная в коллективе атмосфера. Ничего похожего на осиное гнездо. Пожалуй, этот Садыков и впрямь неплохой управляющий, раз персонал у него так мирно сосуществует. Конфликты наличествуют, как без них, но все больше по мелочи и ненадолго. Никаких тебе бесчисленных взаимных обвинений. Вот разве что бухгалтерша – приходящая, кстати, на полставки работает – уверена, что Филиппа убил непременно Вадик из пультовой. Без особых, впрочем, доводов: да вы, говорит, на него посмотрите! Он же сатанист голимый! Весь черепами разукрашен! Нет, ни про какие конфликты между Филиппом и Вадиком ей неизвестно, но при чем тут конфликты? Этот Вадик сидит там у себя в норе и в игрушки играет. А от компьютерных игрушек агрессия развивается, разве вы не знаете? Настрелялся до помрачения рассудка и захотел по-настоящему. Завтра еще кого-нибудь убьет, вот увидите!

Все бухгалтершины страхи Мишкин Арине пересказал, но головой помотал – не трать времени, не свидетель. Да и Света, по правде сказать, тоже, все ее яростные откровения гроша ломаного не стоят. Лялю она на дух не переносит, вот и пытается подставить, но знать толком ничего не знает. Саму же ее подозревать – тоже дохлый номер: с утра официанты малым составом работают, менеджер при них и вовсе всего один, так что Света из зала не отлучалась.

Арина поморщилась – ароматы недавнего ремонта еще витали в воздухе – потерла нос, борясь с подступающим чихом. Но рефлекс все-таки победил. И, что хуже всего, отогнал мелькнувшую в сознании мысль, оставив лишь неуловимое ощущение: что-то такое важное Ренат Ильич сказал… Но вот что? Черт бы побрал этих ремонтников с их химикатами! Она остановилась у дверей своего кабинета, медленно вытянула из кармана связку ключей, еще медленнее их перебрала, нащупывая нужный, ткнула в замочную скважину… что же это было? Что-то подозрительное? В смысле заставляющее подозревать невинного с виду управляющего?..

Нет, пожалуй, нет. Сам Ренат Ильич скорее всего ни при чем. Ну… на девяносто пять процентов. Сперва действительно нервничал, но после прояснения вопроса о ссоре с Филиппом моментально успокоился. Значит, ничего больше у него «за душой» и не было. То есть – не убивал. И можно было бы отставить господина Садыкова уже на самую дальнюю полку, если бы не то смутное, но очень определенное ощущение: во время беседы прозвучало что-то важное. Очень важное. Меланхолически орудуя ключом в замочной скважине, Арина по словечку, по интонации перебирала весь разговор с управляющим – может, какая-то из реплик вспыхнет победным огоньком: вот оно? Но увы…

Внутри кабинета залился трелью телефон. Ну да, надо уже зайти, а то стою тут, как идиотка. Думать сидя в собственном кресле не в пример удобнее.

Черт, да почему же это ключ в последнее время так застревает?! Ну давай же, не упрямься, уговаривала она упрямый механизм. Замок, что ли, попросить поменять?

Телефон замолк как раз тогда, когда Арина наконец справилась с дверью.

Вот так всегда! Она вообще расстраивалась, когда не успевала взять трубку, догнать отходящий автобус или, к примеру, когда узнавала об интересной выставке уже после завершения ее работы. Вроде все это пустяки: тот, кто не дождался, пока она возьмет трубку, перезвонит, а если нет – значит, не так уж это было нужно, следующий автобус придет через пять минут или можно и на такси поехать, а пропущенную выставку всегда можно найти в интернете и, скорее всего, даже в интерактиве. Но мало ли что говорит логика – каждое «опоздание к раздаче» затапливало сердце ощущением глупой до обидности потери. И, что было хуже всего, потери безвозвратной.

Телефон, впрочем, тут же принялся трезвонить снова – да кто бы сомневался, и нечего расстраиваться по пустякам.

– Вершина! – рявкнула она, так резко сорвав трубку с настольного аппарата, что тот едва не грохнулся на пол.

– Вы следователь? – робко уточнил нежный мелодичный голосок.

– Следователь Вершина, Арина Марковна, – все так же сурово отрекомендовалась она. – С кем имею честь?

– Мне Ренат Ильич передал, что вы со мной хотели…

– Вы Ляля? – перебила Арина и через секунду вспомнила фамилию. – Резвун?

– Да, – прошептали в трубке. – Я… Мы… Я…

– Вот что, Ляля, – прервала Арина бессмысленные беканья и меканья, постаравшись, однако, изгнать из голоса металлические «официальные» интонации. – Насколько я понимаю, вы знали Филиппа ближе всех?

– Да… – прошелестело в трубке уже почти неслышно, и Арине показалось, что до нее донесся сдавленный всхлип. Господи, ну точно, еще одна плакса! Ненавижу!.. Что это я нынче, одернула она сама себя, вскипаю на пустом месте? Рычать на свидетелей можно лишь с какой-то осознанной целью – припугнуть несговорчивого, приструнить развязного, окоротить наглого – но не просто же так! Непродуктивно это. Непрофессионально.

– Ляля, вы можете ко мне подъехать? – осведомилась она почти нежно. – Не по телефону же нам разговаривать.

– К вам? – девушка словно бы удивилась.

– Ну да, в следственный комитет, – терпеливо пояснила Арина. – Поговорить-то нам действительно нужно.

– А! – в трубке облегченно вздохнули. Надо же, подумала Арина, чего там девчонка себе напридумывала: что я тащу ее в пыточный подвал? Или, что немногим легче, в морг, на опознание. – Ну да, конечно, я понимаю, – голос Ляли все еще слегка дрожал. – Могу, если надо. А когда?

– Чем скорее, тем лучше.

– Ну… мне Ренат Ильич разрешил пока… а сейчас можно?

Беда с этими нервными девицами: то пугаются не пойми чего, то торопятся вперед паровоза. Потом вдруг начинают рыдать, потом опять пугаются… лыко да мочало, начинай сначала.

– Давайте, жду, пропуск на какую фамилию выписывать? На Резвун? Полные имя-отчество продиктуйте. – Галюша, секретарша управляющего сообщила все необходимые данные, но Арине хотелось перевести девушку в менее вздыхательное и более разумное состояние. – Адрес знаете?

Приехала Ляля быстро, чуть не за полчаса, но допрос, по правде говоря, не задался.

Арина вообще не очень понимала, как беседовать с такими ангелоподобными созданиями, а уж если у создания красные пятна на бледных до зелени щеках и синяки вокруг глаз – интересно, она теперь вообще по ночам не спит, что ли? – да и сами глаза то и дело на мокром месте… и как с ней прикажете разговаривать?

– Ляля, вам знаком этот предмет? – Арина положила на стол пакетик с сережкой.

– Конечно, – Ляля кивнула. – Это моя сережка.

И замолчала. Как будто ее собственная серьга на столе у следователя – это совершенно нормально. Ну да, в самом деле, а что такого?

– Вы не догадываетесь, как она ко мне попала? – терпеливо продолжала Арина.

– Не знаю… – протянула девушка. – Я думала…

И опять замолчала.

– Что вы думали?

– Ну… это нехорошо, наверное, – Ляля опустила глаза. – Я думала, ее Светка стащила.

– И часто она ваши вещи таскала?

Ляля помотала головой:

– Раньше нет. Рубашку форменную испортила, наверное, чтоб меня за прогул уволили, хорошо, у меня с собой запасная была. В туфли горчицы насыпала. Вот я и думала, что сережку тоже она стащила. Чтоб мне назло.

Забавно, подумала Арина. Ладно там кольцо или цепочку, но серьгу?

– Вы что, на работе серьги снимаете?

– Да нет, – равнодушно ответила Ляля. – Мы живем рядом. Со Светкой то есть. Так многие девочки снимают. Можно зайти как будто за солью или за кофе, никто и не…

Да, Арина с такой практикой сталкивалась не раз: и хозяевам квартир удобнее, если жилички вместе работают, и тем комфортнее. Надо уточнить, когда сережка пропала. И, кстати, почему только одна – какие у девушки Ляли на этот счет предположения?

– Разве не логичнее стащить сразу обе?

Ляля слабо улыбнулась:

– Она не парная. Иначе я раньше заметила бы… А когда одна… Вот я на Светку и… А выходит, зря я на нее думала, – она опять уткнулась глазами в стол, словно ей было стыдно за свои подозрения. – Вы ведь эту сережку у… – девушка сглотнула, как будто собиралась заплакать, но справилась с собой. – Раз сережка у Филиппа была, значит, он ее нашел… наверное, хотел мне передать…

– Нашел? Где он мог ее найти?

– Ну… – девушка слегка покраснела, словно вопрос ее смутил.

– У себя дома? – догадалась Арина.

– Ну… наверное.

– Вы у него… часто бывали? – она сперва хотела спросить «вы у него жили?», но смягчила вопрос.

Вздохнув, Ляля пожала узкими плечиками:

– По-разному.

Очень содержательно.

– Ляля, а что вас смущает? Даже если бы вы у Филиппа жили, что тут особенного? Ренат Ильич сказал, что у вас роман был, – про предыдущего приятеля Ляли, повара Эльдара, что привел ее в клуб, Арина решила не спрашивать. Может, они вообще были всего лишь приятелями. И если даже там тоже имелась какая-нибудь любовь-морковь, и тот убил соперника из ревности… и что? О поваре можно и после спросить, для начала нужно определиться, какие отношения связывали девушку с убитым.

– Роман?! – она словно возмутилась. – Что вы! Роман – это… ну это совсем не то. А мы… мы пожениться собирались, – она подняла худенькую ладошку, демонстрируя колечко (скромное, но вполне убедительное), в центре которого посверкивал камушек, тоже скромный, но тоже вполне… убедительный – неужели бриллиант? хотя, быть может, и фианит, как в серьге. – Заявление подали, – судорожно сглотнув, Ляля прижала к губам платок, Арина же сделала пометку в блокноте: уточнить в ЗАГСе наличие заявления, почти не сомневаясь, впрочем, что девушка говорит правду. – Филипп хотел, чтоб все как полагается было. Ребенка хотел. Говорят, мужчины пугаются… ну когда о детях разговор заходит… а он…

– Погодите, – догадалась Арина. – Вы что, беременны?

Шмыгнув носом, Ляля нервно кивнула:

– Пятнадцать недель. Наверное… – она как будто опять смутилась. – Он потому и уволиться хотел, чтоб сразу в деревню уехать, чтоб я… доносила на свежем воздухе, а не… – она многие фразы не договаривала до конца. То ли от непрерывно подступающих слез, то ли мысли разбегались.

И ведь не поторопишь – извольте радоваться, она еще и беременная, не дай бог в обморок грохнется, вон, бледная как утопленница. Да, жалко девчонку… Не ври, Арина, прошелестел в голове ехидный шепоток, ничего тебе ее не жалко, ты терпеть не можешь ангелоподобных созданий. Арине стало стыдно – шепоток был прав – но вместо человеческого сочувствия в голове крутилось: да ладно, поплачет и успокоится, наверняка найдется кто-нибудь, чтоб утешить, вокруг таких нежных ромашек всегда навалом благородных джентльменов, готовых обогреть беспомощную крошку и решить все ее проблемы. Тот же повар наверняка спит и видит, как будет Лялю утешать… Это было ужасно несправедливо, хуже того – это было категорически непрофессионально, но Арина ничего не могла с собой поделать. Уж если допрос не задался, то он не задался.

– Ляля, как вы думаете, кто мог Филиппа убить?

Тот же ехидный шепоток прошелестел в голове: эта сейчас скажет, что Светлана. Но прозрачные глаза явственно повлажнели, девушка замотала головой так, что Арина заметила три-четыре разлетевшиеся в стороны искорки – слезинки.

– Н-не знаю… Он со всеми ладил. Все думают, что раз такие танцы исполняет, значит… ну я не знаю… как будто грязный. А он совсем не такой был! В деревню хотел уехать, – повторила Ляля, словно цепляясь за это «уехать в деревню», как за кусочек бывшей прекрасной жизни, той, что в один момент стала грудой бессмысленных осколков, – дом построить… Добрый был. Когда у нашего охранника дочка заболела, мы деньги собирали, и Филипп отдал все, что на машину копил, представляете? Ему потом старуха машину подарила, а то он на такой развалюхе ездил, что стыдно…

– Старуха – клиентка?

– Ну да, – этот кивок разлетающимися слезинками не сопровождался. – У нее еще имя такое старинное… Калерия Стефановна, вот. Каждую неделю приходила, а то и не по одному разу… Она да племянница ее – самые частые были клиентки. Еще банкирша и из театра такая дамочка, но те пореже… А племянница старухина просто ненормальная, – внезапно выпалила девушка.

– В каком смысле?

– Вы что, не понимаете? – у Ляли презрительно дрогнула верхняя губа. – Ну… женщины, когда стриптиз смотрят, им кажется, что это их персонально соблазняют. Если приватный танец, то вообще… Типа этот мальчик в меня влюблен и все такое. Не все, конечно, но…

Ее манера не договаривать фразу – дескать, домысливайте, как хотите – начала Арину понемногу раздражать. Она поймала себя на том, что чуть ли не боится эту небесную Лялю. Собственно, не саму ее, а боится слово ей сказать построже – вдруг разрыдается. Да еще, может, и жаловаться пойдет. На жестокое обращение со стороны следователя. На жалобщицу Ляля не была похожа ничуть, но мысли в Арининой голове неслись именно такие: злые, несправедливые, раздраженные. Ну-ка возьми себя в руки, насмешливо скомандовал ехидный шепоток внутри. Сама в истеричку превращаешься, а на девочку ни за что злишься. Поставь себя на ее место: приезжая, квартиру снимает в каких-то курмышах, работа официантки – не курорт, только-только жизнь начала налаживаться – любовь, грядущая свадьба – и все в хлам. Как ни странно, совет внутреннего голоса сработал: безграничного сочувствия к Ляле Арина не ощутила, но и раздражаться перестала.

Ну девочка, ну глупенькая, ну приятно ей думать, что она ничем не хуже богатых успешных дамочек, что приходили любоваться на ее Филиппа. Даже лучше, раз уж он ее выбрал. Свысока на этих дамочек смотрит? Да ради бога! Если ей от таких мыслей легче – да пусть!

– Некоторые просто нос задирают, – продолжала Ляля, – раз на меня такими глазами смотрят, значит, я королева. А это ж профессиональный взгляд, часть номера и все. Но некоторым прямо башню напрочь сносит. Банкирша сперва такая же была, в последнее время поуспокоилась. А старухина племянница вцепилась в него, как пиявка. Истерики закатывала: милый, хороший, скажи мне что-нибудь ласковое. Климакс у нее, что ли?

Арина еще немного порасспрашивала девушку о чем попало – о клиентках, об атмосфере в коллективе, об отношениях с начальством – и отпустила ее.

И только через полчаса после ухода Ляли хлопнула себя по лбу – не спросила, где та живет. И телефон Лялин, как на грех, опять не отвечал. Что, если убийца Филиппа и ее решит ликвидировать?

Девушка действительно выглядела слегка напуганной, но, может, она всегда так себя ведет? Бывают такие, что вздрагивают от любого шороха. И Ляля, кажется, как раз из них. Арина, похоже, и сама от нее слегка заразилась – или, если вспомнить лекции по судебной психиатрии, вовлеклась.

Здраво рассуждая, опасаться за девушку нет никаких оснований. Строго говоря, ей могло бы что-то угрожать, если стриптизера убила одна из поклонниц. Та же, к примеру, «сумасшедшая племянница». Из ревности. Но угрожать могло не сейчас! Раньше, когда Филипп был жив. Теперь-то, когда объект раздора ликвидирован, ее зачем убивать?

Разве что… Арина помотала головой: что это сегодня мозг работать не желает? Ляле ведь может грозить опасность вовсе не потому что некая поклонница оказалась чрезмерно ревнива – вплоть до убийства. Опасность может грозить просто потому что Ляля что-то знает об этой самой… поклоннице. Если вообще речь идет о поклоннице…

Впрочем, ладно. Девушку, конечно, надо отыскать и присмотреть за ней, но вряд ли придуманная Ариной опасность действительно существует.

И да, кстати: не пора ли еще раз побеседовать со Светланой? Да не в клубе, а официально вызвать. И нажать – пусть объясняется: зачем наворотила столько вранья?

Но главное – страстная племянница скончавшейся недавно старухи. Та, что, если верить тощенькой Альбине, явилась в стрип-клуб аккурат перед убийством. И удалилась четыре с половиной минуты спустя после появления. А что? Времени как раз хватило бы… Как ее бишь – Райская Марина Леонидовна? Если, конечно, она еще не успела скрыться…

Ляля зачем-то свернула в попавшийся по пути парк, где в голых ветвях мелькали желтые синицы и серые белки, а из-под неровных, как будто обгрызенных сугробов кое-где виднелись проплешины бледной мерзлой земли. Как же такую копать? Наверное, могильщикам нужно будет приплачивать – за промерзлую землю? Или нет? Денег было не очень много, но на похороны точно должно хватить. Банковские карты полицейские изъяли вместе с бумажником, но она знала, где Филипп хранит наличку. Он ничего от нее не скрывал. Говорил, глупо скрывать, если у нас теперь все общее. Все. Все, кроме будущего.

Филиппа было жалко ужасно.

Филиппа. Она так и не привыкла называть его Севой. Да он и не настаивал. Глупейшее имя – Сева. Он был для нее – Филипп.

Был.

Ужасное слово. Его произносят только пергаментные, с хрюкающими суставами, еле-еле шевелящиеся старики. У них все – было. Ничего – есть. Тем более, ничего – будет. Только – было. Лето – было. Жизнь – была. Любимый – был… Был.

Стариков Ляля почти ненавидела. То есть те, которых показывают в кино – чистенькие, бодрые, румяные, улыбчивые – ей нравились. Только таких, кажется, в реальной жизни вообще не существовало. Потому что старость, конечно же, не может быть… привлекательной. Детдомовская директриса в служебной квартире – первый этаж, отдельный вход, но все равно рядом – поселила свою мать. В глубоком склерозе, слюнявая и вонючая, она ничего уже не соображала, и с нее ни на минуту нельзя было спускать глаз – двигалась старуха шустро, как молодая. Воспитанникам приходилось дежурить при ней по очереди, это называлось «развитие социализации» и, если повезет, засчитывалось как «навыки ухода за больными», даже с выдачей соответствующего дипломчика. Ляле, можно сказать, повезло, вдобавок к аттестату о среднем образовании она получила и эту комическую бумажонку. Нет, правда, смешно: санитарка с дипломом. Ну, с другой стороны, хоть что-то.

По телевизору, как ни глянь, показывают «нанайских мальчиков» – как их продюсер в детдоме нашел, и как у них жизнь переменилась, и как все замечательно стало. Брехня все это. И не потому что «мальчики» уже изрядно потасканные и выглядят… не очень, и не так уж все у них шоколадно. И живы, гм, не все. Нет, не потому. А просто – брехня. Детдом не отпускает, хоть наизнанку вывернись. И, наверное, не отпустит никогда. Кое-кто губу высокомерно морщит: можно-де вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки не выведешь – ни-ког-да. Кто-нибудь когда-нибудь задумывался, как и что чувствует та самая «девушка из деревни»?

Когда детдом наконец остался позади, оказалось, что хваленые «огни большого города» (ну не в своем же поселке на десять тысяч населения было оставаться!) светят не так чтобы приветливо. Без проблем принимали почти на любую стройку – учеником маляра-штукатура и тому подобное. Даже жилье выделяли – койку в шестиместной комнате общежития: умывальник в одном конце коридора, кухня в другом, душ двумя этажами ниже. Даже в детдоме комфорта было на порядок больше. Ляля устроилась – спасибо «навыкам социализации», что бы это ни значило – в интернат для хроников. Что-то среднее между домом престарелых и психушкой. Там неплохо платили и выделяли комнату – да, там же, в двух шагах от «хроников», но отдельную! И даже с собственным душем! Душ был абсолютно необходим, потому что пациенты… благоухали. Их неистребимым сладковато-гнилым запахом пропитывались вся одежда и даже кожа. Казалось, еще немного, и она сама станет такой же, как «эти»: шамкающей, полуслепой, вонючей… безнадежно старой! Как будто старость – что-то вроде гриппа.

Она продержалась, наверное, около полугода, когда в интернате появился Эльдар – он навещал не то двоюродного деда, не то троюродного дядю, не то… Ай, какая разница! Через неделю Леля уже работала в «Сладком месте». Ну официанткой, ну клиенты бывают… всякие. Но по сравнению с интернатом это был сущий рай. Она готова была Эльдара отблагодарить – но он только уголком рта дернул: оставь, мне из признательности не надобно, если впрямь что почувствуешь – тогда другое дело. Эльдар до сих пор, кажется, готов был распахнуть ей свои объятья. И при том ничего-ничегошеньки никогда не требовал! Хотя ведь мог бы, наверное… Но – видел, что не нужен ей, и – отступил в сторону. Только иногда Ляля ловила его долгий темный тягучий – безмерно тяжелый – взгляд. Так глядят, наверное, только собаки… Собаки, замученные верностью – и собственной звериной силой – до того, что не могут вцепиться в глотку истязателю… не дай бог – подать этот чертов повод…

Ляля вздрогнула: кусты справа от дорожки шевелились, постукивали странным жестяным звуком. Нет-нет, за ними никого не было, невозможно спрятаться за прозрачными зимними ветками. Никого там нет!

Сейчас – нет. А минуту назад?

Неужели кто-то за ней следит? Следовательница отправила за ней «хвост»? Зачем? Но тогда – кто? Эльдар не стал бы – зачем ему? Ведь она вправду готова была его тогда отблагодарить – единственным доступным ей (как говорили девочки, единственным, что нам по карману) способом – он сам не захотел.

Потом появился Филипп. Точнее, он не появился, а… проявился. Почему-то обратил на нее внимание. Она так и не поняла – почему. Сперва не верилось, но постепенно, Ляля, хоть и сторожилась, не уловила – как – появилось «мы». Так странно…

Недаром она не любила стариков.

Если б не та проклятая старуха, все было бы по-другому. Они с Филиппом тихонько поженились бы, накопили бы денег на квартиру, потом на квартиру побольше… Все шло бы как шло. И ей сейчас не пришлось бы вздрагивать от каждого шороха, не пришлось бы думать сразу о тысяче вещей. Обо всем думал бы Филипп.

Было бы это лучше?

Спокойнее – это точно. А сейчас до спокойствия – как до Китая на четвереньках.

Ничего. Она справится. У нее есть… маленький. То есть его пока вроде бы и нет, но он же есть! Так странно, так удивительно… Кажется, впервые в жизни у нее есть что-то по-настоящему свое…

Если бы можно было сейчас – ну хоть ненадолго – отключиться. Никого не видеть, не слышать, забиться в уголок и… поплакать, что ли? Так ведь и этого не дают! Лезут, предлагают помощь, делают вид, что сочувствуют. Сочувствуют они! Ну или готовы сочувствовать…

Когда договаривались снимать жилье, казалось, что вместе – это очень удобно. Уж как минимум трешка на троих выходит гораздо дешевле, чем однокомнатная лично для себя. Ну и удобно, да. Вместе на работу ездить, есть, если что, у кого соли-кофе-сахару перехватить. А потом как-то… что менять, если скоро и так все переменится.

Теперь все это мешало, конечно. Оглянись: не следит ли кто-то, как ты выходишь из квартиры, не дожидается ли кто-то у окна, как ты войдешь в подъезд, не подслушивает ли, как ты набираешь номер… или бьешься в подушку, потому что нет уже номера, который ты можешь вдруг набрать – не потому что надо, а потому что захотелось… Да, больше некому звонить посреди ночи, это точно… Зато подслушивать – этой публики сколько угодно.

Впрочем, у нее-то как раз есть уголок, куда можно забиться. Это не слишком удобно и даже, быть может, небезопасно, но если станет совсем невмоготу, то ничего, можно. А может, и не понадобится, может, не станет никто в дверь стучать. Даже скорее всего. Некому будет. Светка в соседнем подъезде снимает, от этой квартиры у нее ключей нет, и открыть ей некому. Вика уехала родных навестить, Леська второй месяц как к парню своему переселилась, в квартире появляется только по какой-нибудь надобности вроде забытой «особенной» юбочки…

Правду говорят: всем на тебя плевать, всякого беспокоят лишь свои собственные… юбочки. Нет, любопытства никто не отменял, но даже любопытничать людям… надоедает. Они подсматривают и подслушивают по привычке лишь. Не вникая и не запоминая.

Ну да, те, кому от тебя что-то нужно, не так равнодушны. Но и с этим вполне можно справиться. Длинные тяжелые – выжидающие – взгляды Эльдара не опасны. Совсем не опасны. Ну да, ему наверняка хочется Лялю вернуть, взять, присвоить, а темперамент такой, что даже намек на объяснение в любви выглядит угрозой… Но это пустяки, с ним справиться легче легкого. В первый раз, что ли? Эльдарчик гордый, он навязываться ни за что не станет. И ничего дурного Ляле никогда не сделает. Будет молчать и смотреть издали.

Вот тот невнятный типчик из пультовой… она вечно забывала его имя – Вадик, что ли? Он – Ляля нутром это чувствовала – действительно может быть опасен. Тихий, вежливый… странный. Иногда даже страшный, хотя это смешно, конечно. Возомнил себя вершителем судеб и строит невесть что. Да кто он такой, чтобы ей указывать! Ну да, она всего лишь официантка, но он-то вовсе не пойми что. Смешно, когда такая тля пытается изображать Властелина Галактики. Но в его блеклых глазах куда больше угрозы, чем в жарком взгляде Эльдара. И защитить ее теперь некому…

– Наши плюшки и румяны и пышны! – напевала Арина на мотив «наша служба и опасна и трудна», осторожно пристраивая куртку на крючок. Вешалка была симпатичная, но узкая, шаткая, при неаккуратном обращении так и норовила завалиться, а одежных шкафов, как у Евы в приемной, в следовательских кабинетах не предусматривалось. – Наши плюшки и румяны и пышны… м-м… и в рабочем расписании важны: если, сидя в кабинете, целый день ты поесть не сможешь… То, хоть голову об сейф расколошмать, никого тебе вовеки не поймать, и допросы ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла! – дальше не сочинялось, потому что рифма к «расколошмать» просилась однозначная и, конечно, совершенно не годилась. – Без плюшек жить нельзя на свете, нет! – напела она на мотив знаменитой арии из «Сильвы» и расхохоталась.

До появления вызванной на половину второго госпожи Райской – что удивительно, даже и не пытавшейся затеряться среди необъятных просторов России или скрыться за ее границами – оставалось вполне достаточно времени, чтобы выпить чаю – нет, не кофе, а именно чаю – спокойно, сосредоточенно, обдумывая схему предстоящего допроса. Эта самая Райская, судя по всему, та еще штучка. Вот возьмет и вообще не явится! Впрочем, плюшки уж точно ничем не виноваты, цыкнула она на начавшее внезапно портиться настроение. Не явится – попрошу оперов, под руки приведут.

Пакет с плюшками посреди стола царапал своей неуместностью. Почти неприлично жизнерадостное поблескивание их румяных – даже на вид ясно, что хрустящих! – бочков и запах – боже мой! Ваниль, корица, чуть подгоревший на донцах сахар… В холодноватом неуютном кабинете – как Арина ни старалась, тут все равно было неуютно – под тускло подмигивающими трубками дневного света, пропахшем бумажной пылью и чем-то неуловимо, но однозначно официальном эта кучка рыжих, лаково блестящих «солнышек» была все равно что рождественская елка в операционной. Ну например. Или сковородка с яичницей посреди оперной сцены… Да, есть хотелось – ужасно.

От теплого, щедрого, почти домашнего ванильного духа кабинетные запахи как будто попятились, разбежались по углам. И вообще знакомая наизусть комната словно бы превратилась во что-то совсем другое.

Или дело было вовсе не в плюшках?..

Арина медленно обвела комнату глазами: уставленные папками и справочниками стеллажи подпирают стену, из-за шторы выглядывает стеклянный бок электрического чайника, из-под стола виднеются провода, выходящие из системного блока, на столе, возле монитора, разные необязательные бумажки. Нужные все – в притулившемся в углу сейфе. Все как всегда.

И все-таки, пока она бегала за плюшками, в кабинете действительно что-то изменилось. Но – что? Все на местах, ничего лишнего. Кроме плюшек с их сногсшибательным запахом, конечно. Давай-ка, дорогая, усмехнулась она сама себе, все-таки чайку выпьем. Авось и паранойя пройдет.

Она щелкнула кнопкой чайника так осторожно, словно опасалась, что привычный стеклянный «бочонок» вместо привычного умиротворяющего бульканья разразится вдруг грохотом, разлетится осколками… Или из сейфа вывалится здоровенный букетище… Нет, не букетище… апельсины… запрыгают мячиками по серому линолеуму…

Ау, Вершина, ты чего? Ладно – взрывающийся ни с того ни с сего чайник. Глупо, но можно понять. Но какой букетище, какие апельсины? С какого…

Она замерла, тупо глядя в стену справа от сейфа – как будто там, как «мене, текел, фарес» должны были появиться огненные буквы, объясняющие… ну ладно, пусть не огненные, но непременно объясняющие хоть что-то. Никаких букв на стене, разумеется, не появилось, но минутная заминка помогла сосредоточиться. И успокоиться.

Нет, это не паранойя, уф. Можно выдохнуть. Или вдохнуть. Между привычным кабинетным амбре и веселым плюшечным духом как будто пробивался еще какой-то запах. Вот почему в голову пришли «букет» и «апельсины»! Нет, аромат был не цветочным и не цитрусовым, но как будто и тем и другим сразу. Очень слабый, почти неощутимый – но он был!

Пока ее не было, в кабинет кто-то заходил.

Но какой смысл?

Ничего ценного тут Арина не держала, дела честно запирала в сейф, да и вещдоки – те, что еще не отправились по экспертам – тоже. На виду ничего никогда не валялось, разве что-то совсем гигантское, которое ни в один угол не задвинешь, вроде обломка бетонной балки – была однажды такая «улика» по делу о преступной халатности с летальным исходом. Но таких у нее сейчас не имелось. А имелось у нее…

Чайник щелкнул, веселенькая синенькая подсветка погасла. Сунув пакет с плюшками с глаз подальше – не до чая – Арина повыдвигала ящики стола. Ни цветов, ни апельсинов, ни более обыденных неожиданностей не обнаружилось. Блок листочков для записей, чистые блокноты, пачка бумаги А4, несколько прозрачных файловых папок, клей, шпагат, ручки с карандашами и прочая канцелярско-кабинетная мозаика. Никто ничего в ящики не подбрасывал. И не брал тоже. Уж будто из этих ящиков имеет смысл что-то тащить, ругнула она себя и кинулась к сейфу.

Папки с делами, пакетик с Лялиной сережкой, обойма от «макарова» (ох, давным-давно надо в хранилище отдать), кухонный нож (и это тоже, дело о ссоре двух соседок сто лет как завершено) и прочий аналогичный хлам. Вроде все…

Пр-роклятье!

Если бы сейф был покрупнее, она залезла бы туда с головой – чтоб удобнее было копаться.

Да что толку копаться, когда и так ясно – нет стриптизерова блокнотика.

Что за…

Дубликаты всех ключей, в том числе и сейфовых, есть у Евы. Вот только смысла в этом… никакого.

Трубку с внутреннего телефона Арина сорвала так резко, что едва не своротила на пол сам аппарат:

– Ева, ты ко мне в кабинет недавно не заходила? Может, искала что-то?

– Да на кой мне? – лениво отозвалась секретарша, но тут же забеспокоилась. – А что такое? Арин? Пропало что-то? Важное?

– Да нет, ничего, – успокоила ее Арина. – Так, помстилось.

– Ну еще бы! – радостно подхватила Ева. – Ты тут скоро сама в привидение местной локализации превратишься. Отдыхать надо, чтоб не мерещилось ничего. Уф, напугала ты меня. Заходи, чайку погоняем, у меня пирожные есть.

Арина почти с ненавистью покосилась на торчащий из-под стола пакет с плюшками, но ответила вполне безразлично:

– Попозже, Евочка, у меня сейчас свидетель придет.

– Допросишь – позвони, чтоб я свежего заварила, потом и сама подходи, – распорядилась Ева.

– Ага, – Арина кивнула, как будто собеседница могла ее видеть, и бережно, как хрустальную, опустила трубку на аппарат…

Если Ева не врет, то в сейф лазила не она.

Но зачем бы ей врать? В смысле: зачем Еве мог понадобиться блокнотик убитого стриптизера?

Или – не Еве? Утащить из приемной нужный ключ можно и без ее ведома.

Без ее-то без ее, но – Арине вспомнился какой-то старый фильм – чужие здесь не ходят. Тут, знаете ли, следственный комитет, а не угловая рюмочная, не проходной двор, короче. Невозможно зайти с улицы и из сейфа в кабинете следователя – из запертого, между прочим, сейфа! – вытащить вещдок. Значит, это кто-то из «своих»? Ну, условно своих: от уборщицы до дежурных на входе.

Что же там такое было, в этом чертовом блокноте? Она же вроде весь его очень вдумчиво проштудировала, еще и пометок, комментарии управляющего выслушав, наделала.

Ну, Вершина, ты балда! Ты где пометки свои рисовала?

Второпях она едва не уронила занимавший всю левую стену стеллаж. Тот дрогнул под напором, но, к счастью, устоял. Копии же блокнотных страничек благополучно покоились в его нижнем ящике, под сменными туфлями и пакетиком запасных колготок. Арина облегченно выдохнула: значит, можно будет проштудировать все еще раз. Да хоть десять раз кряду – только бы найти упущенное!

Кто шляпу спер, тот и тетку пришил, мелькнула в голове знаменитая реплика из «Пигмалиона». Кто блокнот спер, тот и… что? Тот и… убийца?

Думать об этом – помня, что «чужие здесь не ходят» – было страшновато. Оно, конечно, следственный комитет – помещение вполне многолюдное, но в то же время – и не так чтобы толпы здесь шлялись…

Но – кому-то ведь понадобился этот проклятый блокнот!

Или, может, вовсе никому?

Может, сама его куда-то переложила – ну ведь бывает же такое! – и забыла? А как же посторонний запах и неприятное ощущение чужого присутствия? Все-таки паранойя?

Времени на то чтоб хотя бы пролистать копии блокнотных страничек оставалось чуть меньше, чем нисколько. Даже подумать и попытаться вспомнить все перемещения блокнота и то было уже некогда. Стук в дверь явственно возвещал, что госпожа Райская, похоже, все-таки решилась явиться на беседу.

Печально понюхав одуряюще пахнущий пакет с плюшками – попила чайку, да? – Арина решительно сунула его за тумбочку с сейфом.

Адвокат госпожи Райской именовался Владиленом Евгеньевичем, фамилию же при столь пышных имени-отчестве носил вполне обыкновенную – Марков – и находился, как это называют англичане, «с неправильной стороны пятидесяти». Не так уж, впрочем, далеко… находился. Кругленькое, но не рыхлое тело вольно облегал дорогой жемчужно-серый костюм, свободный узел шелкового галстука – наверняка ручной работы, подумалось Арине – позволял расстегнуть две верхних пуговки бледно-фисташковой льняной рубахи. Рубаха-парень, вспомнился ей Король-Леонов из «Обыкновенного чуда». Непрерывно посмеивающийся, простецкий – корона набекрень – в общем, добродушный такой толстячок. Вот только глаза заставляли забыть о самом существовании добродушия: «Рюмку водки, плаху и палача. Водку мне, остальное ему». У Владилена Евгеньевича взгляд был не такой стеклянно-мертвый, как у леоновского Короля, но глубоко посаженные серо-стальные глазки-гвоздики тоже смотрели не слишком приятно. Не в упор ни в коем случае – вскользь, вскользь, но так остро и бесцеремонно, что уж лучше бы в упор. Арине показалось, что господин адвокат не только моментально подсчитал стоимость каждой надетой на ней вещи, но и составил список содержимого сейфа за ее спиной. Тьфу ты, пропасть! Ты следователь, а не дама в вип-ложе на оперной премьере, озабоченная сравнением бриллиантов собственных и «прочих». А сейф заперт, и даже если у этого господина в глазу рентген-аппарат, черта с два он способен прочитать хотя бы заголовки на папках, лежащих стопкой, не говоря уж об их содержимом.

Прогоняя наваждение, она посвободнее откинулась на стуле и легко, непринужденно улыбнулась. Но не адвокатским глазкам-гвоздикам, а самой Райской. Ее же вызвали на допрос, разве нет?

Марина Леонидовна пристроилась на самом краешке стула. В такой напряженной позе, словно готова была немедленно кинуться бежать сломя голову. Ноги скрестила, руки на колене сцепила, плечи свела – что это ее так скрутило? Чует кошка, чье мясо съела или просто, как многие, опасается любых контактов с правоохранительными органами? Или, как в одном из детективов Агаты Кристи нервничает из-за того, что не успела напудрить носик?

Впрочем, с носиком у свидетельницы все было в порядке. Да и со всем прочим – тоже. Да что там – вполне симпатичная женщина, мысленно усмехнулась Арина, вспомнив отзывы о «сумасшедшей». Нос несколько великоват и подбородок не так чтоб изящный, но в целом – весьма приятное впечатление. Ухоженная – идеально, можно сказать, ухоженная – элегантная дама. Руки гладкие, ладони узкие, колец, пожалуй, многовато, да каких – тяжелых, вычурных… Впрочем, кольца – дело вкуса. Немного полновата, но ее это не портит. И, хоть говорят, что возраст женщины выражается в килограммах, не старит. Ну и гигантский шарф – или это называется палантин? – наброшен так умело, что полноватость не только не бросается в глаза, а почитай что практически незаметна. В общем, выглядит дамочка лет на тридцать пять, хотя на самом деле – Арина заглянула в записи, сделанные в процессе поиска Райской – ей на десяток больше. Что там Ляля говорила – климакс? Возможно. И все-таки, несмотря на явную напряженность, общее впечатление женщина производила приятное. На видеозаписи она вроде бы выглядела стройнее – но там на ней было широкое пальто, а сейчас облегающий строгий костюм, так что впечатление, скорее всего, кажущееся. Форма губ немного другая, но в целом… да, остроносенькая официанточка, похоже, была права, в тот роковой полдень «Сладкое место» осчастливила своим присутствием именно госпожа Райская. Или кто-то очень на нее похожий… Что ж, с этим, пожалуй, вполне можно работать, подытожила Арина мгновенные свои наблюдения.

И повторила мысленно, как мантру: адвокат? – подумаешь, адвокат, так, обслуживающий персонал, пусть хоть из кожи тут вылезет, а я просто буду работать.

Самовнушение, как ни странно, помогло. Но приступить к допросу она не успела.

– Мы уважаем вашу работу, – широко улыбнувшись, начал Владилен Евгеньевич.

Глядел он, однако, вопреки подчеркнутой учтивости слов, куда-то мимо Арины. Точно она была чем-то мелким, незначительным, вроде мошки, вьющейся возле лампы – и не мешает, но – смотреть еще на нее? Много чести! Впрочем, после истории с Кащеевым – вот уж кто заставлял чувствовать собственную ничтожность одним своим присутствием! – у Арины к подобным уничижительным взглядам развился самый настоящий иммунитет. Она легко, самым краешком губ, обозначила снисходительную улыбку: ты меня уважаешь, я тебя уважаю… может быть… но давай уже к делу.

– …и уважаем ваше время, – даже не запнувшись, продолжал адвокат. – Поэтому давайте его сэкономим. Моя клиентка готова поделиться любой необходимой следствию информацией, но исключительно по доброй воле. Она просто свидетельница, не более чем. Вот…

Он с точно рассчитанной небрежностью положил на стол тускло-красную книжечку – загранпаспорт. Рядом легла копия страницы с пограничными отметками. Даже заверенная нотариально – вот как господин, как бишь его, Марков подготовился. Марина Леонидовна Райская покинула пределы России за неделю до убийства Филиппа, вернулась через день после оного.

– Я планировала отдохнуть недели две, но когда узнала, вернулась, конечно… – тихо пояснила она.

Обидно, подумала Арина. Очень, очень обидно, если уж правду говорить. Она-то уже нацелилась… И тут на тебе: у главной подозреваемой – алиби. Хотя, с другой стороны, алиби, да еще такое убедительное, отчасти наводит на подозрения. Как в прошлый раз, когда одна из подозреваемых, якобы загоравшая в момент убийства на египетских пляжах, оказалась вовсе в другом месте. Правда, из подозреваемых в обвиняемые она так и не превратилась, но все-таки…

– Откуда, кстати, узнали о случившемся? – с улыбкой спросила она.

Райская пожала плечами:

– В интернете прочитала. И сразу позвонила Ренату Ильичу, он подтвердил, и я… какой уж тут отдых! – узкая, хотя и чуть пухловатая, идеально ухоженная ладонь, отягощенная сложными кольцами (их хотелось назвать перстнями), подчеркивая сказанное, сделала красивый, убедительный взмах.

– Вы его так любили? – осторожно предположила Арина.

– Любила?!! – голос неудавшейся подозреваемой сорвался. – Да я…

– Марина Леонидовна… – вкрадчиво прошелестел адвокат, ободряюще кладя руку на обшлаг ее костюма. – Вам совсем не нужно…

– Ничего-ничего, я скажу, – она выдернула свою руку из-под адвокатской. – В этом ничего такого… Мне стыдиться нечего! Любила?!! Я его ненавидела!

– Марина Леонидовна, – повторил господин Марков погромче и построже.

Но та опять не послушалась:

– Да, ненавидела, – она зло сверкнула идеально накрашенными глазами. – Думаете, алкоголики любят свою водку? Они ее ненавидят. А что толку? Знаете разницу между пьяницей и алкоголиком? Пьяница пьет, когда захочет, а алкоголик и хочет – пьет, и не хочет – все равно пьет. Вот я таким алкоголиком и была. А вы говорите – любила. Да, я хотела, я мечтала, чтобы он пропал! Чтоб он в тартарары какие-нибудь провалился! Он мне всю душу вымотал! Только знаете… – она вдруг как будто успокоилась, расслабилась: стиснутые руки легли на колено вольно, плечи расправились, спина распрямилась. – Все это на самом деле не имеет никакого значения. Да, я мечтала, чтоб он куда-нибудь провалился. Пусть бы на него сосулька свалилась или машина сбила. Или грабитель какой-нибудь по голове дал. И мне совсем не стыдно, что я желала ему смерти. Да, ненавидела и мечтала, но вряд ли стала бы убивать его собственноручно, – она саркастически усмехнулась. – Не настолько я с ума сошла… То есть сошла, конечно, но – не настолько, нет… Только вот уж плакать-то точно не стану. Кто бы его ни… кто бы это ни совершил, я на его стороне.

Вот вам и горячая поклонница. Куда уж горячее. И – умна. Что есть, то есть. И это печально, ибо в свете железобетонного, нотариально заверенного алиби всю схему допроса надо менять. Прямо вот на ходу.

– Вы с тетушкой вашей из-за Филиппа не ссорились?

– Ссорились? – Райскую предположение явно изумило. – С какой стати? Наоборот… Она… – женщина как будто смутилась. – Калерия подсмеивалась надо мной. Я старалась не показывать, конечно, но она замечала, она вообще была очень наблюдательная. Тетя была сложным человеком. И, как бы это сказать, довольно саркастичным. На всех свысока смотрела. И на Филиппа тоже: просто красивый мальчик, который, как она выражалась, неплохо и довольно умело скрашивает ее преклонные годы. Все повторяла, чем я хуже Елизаветы Второй? У той тоже с возрастом любовники все моложе и моложе становились. Только… – она вдруг осеклась. – При чем тут моя тетя? Она же умерла. И я не хочу об этом говорить.

Поздно, душенька, мысленно усмехнулась Арина, ты уже достаточно сказала. Темперамент – отличная вещь, очень полезная в некоторых случаях. Что же это адвокат-то твой тебя больше не останавливает? Вот и ладушки, продолжим.

– Марина Леонидовна, вы ведь хорошо его знали. Может быть, у вас все же есть какие-то предположения? Кто мог его убить?

Райская дернула плечом:

– Я же сказала, в данном случае я на стороне того, кто его убил, он сделал… правильно. Когда Филиппа… не стало, дышать стало легче.

– И все-таки… – повторила Арина. – Кто бы мог?

– Да кто угодно! Он же не только на меня так действовал. Любая из его баб могла терпение потерять. Да хоть эта, невеста его. Невеста! Тьфу, официанточка, взглянуть не на что! А туда же! Может, ей надоело его с другими делить, вот и… Как там ее – Леля? Оля? Галя?

Арине вспомнилось, что говорил управляющий о планах своей «звезды». Похоже, как раз самому Филиппу надоело делить себя между «официанточкой» и другими. Сообщать об этом Райской она, однако, не стала, уточнив довольно сухо:

– Ляля ее зовут. И что бы вы ни думали, у нее-то как раз не было причин для недовольства, не то что для убийства. Да и в клубе ее в тот день не было, выходной у нее был.

– Не было, как же! – красиво обведенные губы сложились в презрительную гримасу. – Она наврет, недорого возьмет. Вы спросите… – Марина Леонидовна вдруг осеклась и замолчала. Точно надеялась, что Арина ее обмолвки не заметит.

Но Арина, конечно же, заметила:

– Кого спросить и о чем? Вам кто-то что-то говорил?

Но женщина уже замкнулась наглухо:

– Да не помню я. Вроде бы я что-то такое слышала. Там, в клубе, кто-то из обслуги… Они вечно болтают всякое.

– Может, если мы с вами съездим в клуб, и вы на них взглянете, ваша память прояснится? – нежно улыбаясь, предложила Арина.

– Делать мне больше нечего, как на официанток любоваться, – возмутилась Райская. – Сказала же, не помню. Они все на одно лицо. И вообще я не обязана! – она опять продемонстрировала тот самый темперамент, из-за которого, видимо, клубный персонал и называл ее «сумасшедшей». – Это ваша работа, вы их и допрашивайте, – и она выпрямилась на стуле, поджав губы и словно демонстрируя: разговор окончен.

– Марина Леонидовна, – остановила ее Арина. – Вы этот шарф часто носите?

– Это палантин, – презрительно сообщила та. – И – да, часто. Мне его Калерия подарила, это ручная работа. И мне он очень нравится.

– Вы позволите взять пробу? – Арина протянула руку, словно собиралась сделать предложенное прямо сию минуту, собственноручно. – Для экспертизы.

– Что?! – взвилась Райская. – Вы думаете, я позволю… Да вы за год столько не заработаете, сколько он стоит!

– Ну-ну, – примирительно улыбнулась Арина. – Мы вовсе не собираемся ничего портить. Если вы именно этого опасаетесь, – с улыбкой добавила она. – Для экспертизы будет достаточно буквально нескольких волосков… – она прижала к уху телефон, в котором длинные гудки уже сменились зверевским баритоном. – Артем Валерьевич, ты далеко сейчас? Можешь ко мне зайти? Волокна на исследования возьмешь.

Уже подписывая Райской пропуск на выход, Арина все еще ломала голову: правда ли та что-то слышала про Лялю? Или так, со злости брякнула? Потому что с чего бы этой холеной госпоже понадобилось беседовать – да еще на столь болезненную тему – с официантками, которые для нее «все на одно лицо»? Неужели и впрямь что-то случайно услыхала? Или, что вероятнее, историю про «кто-то в день убийства видел Лялю в клубе» она только что выдумала? Просто чтоб досадить более успешной сопернице. Выдумала – и тут же испугалась. Не девочка пятилетняя все же, про ответственность за дачу ложных показаний наверняка в курсе. Хоть и вспыльчивая, но очень, очень неглупая… Странно только: сперва зажатая сидела, как свернутая пружина, а потом как-то расслабилась. Может, ждала какого-то вопроса – опасного вопроса! – который так и не прозвучал? Но что это за вопрос?

За очередным поворотом открылся недлинный бульварчик, и Марина плюхнулась на первую же лавочку – ноги отказывались идти дальше. Не то от усталости – она редко ходила пешком, да почти что никогда – не то от того, что идти было некуда.

После теткиной смерти она к нотариусу не пошла – не потому что не знала, к какому, а как будто… сглазить боялась. Вдруг, если она начнет разбираться с делами по очереди, все поломается? Как там рекомендуют гуру деловых тренингов: решайте дела не в порядке срочности, а в порядке важности, так, кажется? Или наоборот? Нет, все-таки в порядке важности. Хотя, конечно, если сломанный ноготь не подпилить немедленно, можно нечаянно порвать колготки (а запасных именно в этот момент с собой не будет, и купить будет негде, так всегда!) или, боже упаси, важные бумаги – и тогда все запланированное может полететь к чертям из-за сущей ерунды. Или сломанный ноготь – это как раз «важное» (по возможным последствиям) дело? В общем, поди еще разбери: какие из дел срочные, какие – важные.

Как бы там ни было, нотариуса она решила посетить потом – когда все окончательно завершится. Ах, если бы она сходила к нему сразу! Все завершится, как же! Теперь оказывается, что это самое «все» не только не завершилось, а наоборот – запуталось так, что непонятно, что делать дальше.

Какая уж там новая свободная – прекрасная! – жизнь! Все так плохо, что свались ей сейчас на голову шальная сосулька, наверное, в последний момент только вздохнула бы с облегчением.

Впрочем, откуда на бульваре сосульки? Они падают с нависающих крыш или с балконов, а тут – кусты боярышника да липы с березами. Куда же это она забрела? Место казалось смутно знакомым…

Да, если пройти немного дальше и два раза свернуть – или три? ай, неважно! – по левую руку будет крыльцо. Там, за темными, зеркально промытыми стеклами, за узорной плиткой ярко освещенного холла – темноватый, очень уютный зал: мягкие кожаные кресла, тяжелые низкие столы, и в глубине – небольшой подиум, где красивые мальчики и девочки блестят идеальными телами.

Вот уж нет, туда она точно не пойдет!

Как это она сюда забрела? Подсознание, что ли, шутки шутит?

Сверху сыпалось что-то невнятное – не то ранний дождь – на календаре-то уже весна, а поглядишь, и не подумаешь – не то снежная крупа. Мелкая, колючая.

Лавочка была жесткая, влажная. Кожаный плащ с легчайшей, но очень теплой подкладкой – теткин подарок – отлично защищал от холода и сырости. Но от неуюта он защитить не мог. И от мыслей, разрывающих голову, тем более.

Вполне можно было зайти в какое-нибудь кафе – вон одно, чуть подальше другое – если уж так необходимо подумать. Сесть за столик – за самый маленький, чтобы никто гарантированно не подсел – взять дежурную чашку кофе… И, быть может, бокал коньяку? Кофе с коньяком неплохо помогает сконцентрироваться. Как будто сама смесь ароматов собирает разбегающиеся мысли.

Но она продолжала сидеть на жесткой мокрой лавке с дурацкими чугунными завитушками по бокам. Холодно, мокро, неудобно… отвратительно. Так же, как и внутри. В уютном полумраке теплого кафе она, глядишь, начала бы успокаиваться – а что толку? Или наоборот: безнадежное отчаяние скрутило бы до полной невозможности дышать? Ветер, гадкая ледяная крупа и неудобная лавка как будто отвлекали от черной бездны. Нет уж, никаких кафе. Чем хуже, тем лучше.

Нотариус – довольно молодой, тетка не любила «старперов» – глядел на нее равнодушно. Сквозь профессионально вежливую маску пробивалось что-то вроде брезгливой жалости. Или насмешки? Ах, да какая разница, как он смотрел, главное – что он сказал. Точнее – чего не сказал! В первый момент она даже не поняла – как это? Что за… Он повторил. Медленно, размеренно, как будто несмышленому младенцу объяснял. Или идиотке, у которой в мозгу полторы извилины. Вроде бывшей однокурсницы, на общажной кухне не позволявшей убавлять газ под кастрюлей с бульоном: чем сильнее, дескать, бурлит, тем быстрее курица сварится, очевидно же! Марина над ней еще подсмеивалась потихоньку. А выходит, она и есть та самая идиотка! Все рассчитала, все распланировала… прибавила огонь под кастрюлей до максимума – пусть бурлит, так быстрее сварится! Господи! Но как можно было догадаться? Как можно было усомниться в том, что казалось даже не очевидным – единственно возможным. При том, что вращение Солнца вокруг Земли кажется именно что очевидным…

Тетка ей помогала, конечно, время от времени – но не так чтоб именно помогала, скорее подарки делала. От широты душевной. Черт бы ее побрал, эту широту! Тогда Марина об этом не задумывалась. Помощь ей не требовалась – она же самостоятельная, вполне успешная женщина, прекрасно справляющаяся с любыми проблемами.

Сейчас проблем вдруг стало столько и, главное, такого масштаба, что хоть голову сломай, не поймешь, за какую хвататься. Никакой адвокат не поможет. Хуже того. Адвокат – это еще одна проблема. Хороший адвокат, дорогой. От тетки, чтоб ей на том свете икалось, в «наследство» достался. Ко всему прочему оказалось, что он был еще и не единственным теткиным адвокатом. Ну да, с ее богатством она могла и десяток себе позволить. Впрочем, чего теперь проклятия воссылать? Кому?

Теткина смерть не оказалась ключом к той самой прекрасной и свободной жизни. Нет, Марина вовсе не считала дни, дожидаясь от нее наследства – но если уж Калерия все равно умерла, почему бы этим не воспользоваться? Воспользовалась… дура.

И что теперь делать? Как исправить то, что исправить невозможно? Кто это сказал: фарш назад не провернешь? Вся ее жизнь в один краткий миг (пусть даже не совсем краткий) превратилась в… фарш.

И главное, смерть Филиппа так и не принесла облегчения. А ведь она была уверена! Как она молила – прямо как булгаковская Маргарита – дай жить, дышать, отпусти!

И вот его не стало. Дышать действительно стало легче. Только – как будто незачем. Вокруг толпились скучные дела, скучные люди, скучные… скучное все! Хотя, может, это и есть – жизнь? Она ведь, в сущности и состоит из написать отчет по проекту, сдать в химчистку любимую дубленку, выбрать в турагентстве курорт посимпатичнее, заплатить штраф за неправильную парковку, пополнить холодильник, в конце-то концов! Кстати, да, штраф заплатить надо… Машины уже нет, а штраф так и висит… А курорты ей теперь так и так не светят, даже турецкие…

На соседней лавочке сидела пара: не то влюбленные, не то два приятеля, с нынешней модой унисекс не разберешь, кто мальчик, а кто девочка. Тот, что сидел дальше – его лицо Марина видела – был совершенно определенно мальчик. Ну или парень. Хотя в высовывающейся из-под черного вязаного колпачка мочке уха и болталась какая-то серьга, но вполне сурового вида. Не то череп, не то оскаленная волчья морда. Его собеседник сидел вполоборота, так что ей была видна только спина: узкие плечи под темно зеленой курткой, капюшон, снизу темные джинсы и кроссовки.

Впрочем, на воркование влюбленных беседа не походила. До Марины доносились лишь обрывки реплик, но интонации… Нет, влюбленные даже в ссоре говорят по-другому. Больше похоже на деловой или рабочий конфликт. Может, эти двое ведут один проект, и не могут совместить свои представления о конечном результате? Причем проект, скорее всего, связан с обработкой изображений. Может, они рекламный ролик делают?

Впрочем, какая ей-то разница!

– Там отлично видно, кто заходит в кабинет, – тот, что сидел к Марине лицом, говорил добродушно, расслабленно, вот только взгляд у него был какой-то очень уж высокомерный. – Заказчица, как же! – он презрительно хмыкнул.

Узкие плечи под зеленой курткой шевельнулись:

– Ну хорошо, хорошо, пусть. Но ты же понимаешь, что мне нужно время! – голос был хрипловатый, ломкий, как у подростка.

– Короче, я сказал. Повторять не буду, уши у тебя есть. Решай быстрее. Хотя… – он осклабился. – Выбора-то у тебя все равно нет. Я ж не идиот, я ее так заныкал, что хоть все вверх дном переверни, не найдешь. Так что давай быстрее все прокручивай, я долго ждать не буду. Ты же хочешь хорошей жизни и совсем не хочешь всякого другого… – тут он почему-то сложил пальцы квадратиком, в телефоне этот знак почему-то именовался «решетка». – А за просто так нигде ничего не бывает. Тебе все ясно?

Капюшон зеленой куртки качнулся – визави парня с серьгой кивнул.

Парень с серьгой лениво поднялся и, небрежно махнув рукой, зашагал прямо к Марине.

То есть он зашагал просто в ее сторону, конечно, но она почему-то испугалась и отвернулась. По низко свисающей ветке березы прямо за ее лавочкой скакала синица. Хватала высохшую сережку, дергала, едва не валилась с ветки – сережка не поддавалась – подпрыгивала, опять дергала, бросала неподдающуюся добычу, клевала что-то на ветке – должно быть, почку – и снова принималась воевать с сережкой.

Шаги прохрустели по ледяной крошке совсем близко – Марина даже заметила краем глаза темную штанину и высокий «военный» ботинок. Мелькнул и скрылся. Прошел. Облегченно вздохнув, она оглянулась на соседнюю лавочку – того, в зеленой куртке с капюшоном, уже не было.

И все это было… странно.

Горькое безнадежное отчаяние, безжалостно давившее все – и мысли, и силы – как будто отступило. Как странно. Да, странно: как будто тумблер какой-то внутри повернули. Марина встряхнула головой – словно из-под воды вынырнула. И долго ты собираешься тут рассиживаться? Чего дожидаешься? Небесного гласа? За тебя никто ничего не сделает. У тебя есть проблемы – так давай их решать. Для начала хотя бы попытайся понять, что именно из… проблем сейчас доступно твоим возможностям. Но пора уже что-то делать! Время все расставит по местам – это не про тебя. Время…

Тот, в зеленой куртке говорил, что ему нужно время… А что если… Когда парень в вязаном колпачке с ней поравнялся, Марина почему-то отвернулась. Но пока он сидел, она хорошо видела его лицо. И, кажется, видела его не в первый раз! Да нет, не может быть! Это было бы уже какое-то невероятное совпадение!

С другой стороны, почему это оно такое уж невероятное?

Может, не зря ноги привели ее именно сюда?

И если она правильно поняла, о чем эти двое беседовали – конечно, ни о каком не рекламном ролике! – тогда… тогда… Там, за зеркальными стеклами, за витыми светильниками холла и кожаными креслами… что-то там еще было. Именно там, совсем недавно, когда она, сама не зная зачем, туда забрела. Бессмысленно, конечно, ведь Филиппа уже не было. Но что-то там было… воспоминание прошло в голове, как в глубине омута двигается тень большой сонной рыбины – такая же темная, как окружающая вода, но все же заметная… Что-то там было…

Ведь она не соврала этой, как ее, следовательше! Кто-то же, в самом-то деле, говорил же… Кто же это был? Марина, чувствуя себя в знакомом месте неожиданно неловко, стояла в углу между залом и коридором, а кто-то из обслуги сказал… Нет, не вспомнить!

Вязаный колпачок виднелся уже в конце аллеи.

Резко поднявшись, Марина зашагала следом. Почему-то она была уверена, что совершенно точно знает, куда именно он направляется.

Если это действительно так… это же все меняет. Нет, даже не так. Это меняет все!

– Всю жизнь мечтал жить на двадцать пятом этаже… или даже на сорок третьем, – мечтательно протянул Мишкин, любуясь видом, расстилавшимся под окнами квартиры убитого стриптизера. По паспорту красавец значился Всеволодом Иванцовым (интересно, подумала Арина, его в детстве Севой или Володей окликали), но все в группе продолжали называть его Филиппом.

– Угу, – буркнула Арина, задумчиво взирая в недра здоровенного, на полстены, гардероба. – Стоишь у окна и думаешь: почему люди не летают, как птицы? А потом вдруг отключается лифт, и вопрос о птицах приобретает практически жизненно важное значение.

– Недооцениваешь ты оперов, Арина Марковна! – продолжал балагурить Стас. – Подумаешь, лифт отключен! Мы и ножками пройдемся, чай, не баре!

– На двадцать пятый этаж? – скептически хмыкнула она: мишкинский треп отвлекал, так что смутное беспокойство – что-то с этим стриптизерским гардеробом было не то – никак не желало превращаться в конкретную мысль. – Или, скажем, на сорок третий? Как раз пока до квартиры доползешь, пора будет спускаться, чтоб на работу не опоздать.

– Обижаете вы нас, госпожа следователь! – Мишкин шмыгнул носом, изображая обиженного пацана в духе «дядь, чего тебе, жалко, что ли?». – Давайте я сейчас выйду, спущусь, а после поднимусь – без лифта – а вы засекайте время.

– Ты бы лучше вышел с понятыми вопрос решил, – недовольно проворчала Арина.

– Да ой! – он махнул рукой. – Вопрос с понятыми я решил сразу, как мы сюда заявились. Всего-то три этажа и пришлось обойти. Только они попросили попозже их позвать, когда протокол надо будет подписывать. Не наркопритон же обыскиваем, а?

Задумывалась-то система понятых толково, привычно мелькнуло у Арины в голове. Очень правильно, чтоб за каждым следственным действием наблюдали независимые свидетели – дабы у тех представителей правоохранительных органов, которые не совсем ангелы, не возникло соблазна чего-нибудь в этих самых действиях нахимичить. Не шали, за тобой наблюдают! На практике же все получалось совсем не столь распрекрасно. Даже если не учитывать того, что в понятые вполне могут попасть люди, заинтересованные в результатах – а где ж взять других в непосредственной близости от места преступления? Соседи, сослуживцы – никто же не может гарантировать, что кто-то из этих «близких» в процессе следствия не превратится плавно из абстрактного постороннего в ключевого свидетеля, а то и в основного подозреваемого. А самое главное – людей, да, вот этих самых «посторонних и независимых», было жалко. Мы-то, думала она, тут по долгу службы колотимся, а за что же ни в чем не повинные граждане должны несколько часов своего драгоценного времени терять? В награду (к этому слову так и просились саркастические кавычки) за наличие гражданской ответственности – если согласились на мольбы опера, отправленного на поиск понятых? Встречались, конечно, и такие, для кого участие в процессе – пусть даже в виде тупого многочасового сидения на стульчике у стеночки – становилось желанным развлечением посреди однообразных будней. Бабульки-пенсионерки, домохозяйки и тому подобные персонажи. Но таких было немного. Почему-то даже у бабулек (а тем более, у дедулек) и домохозяек, как правило, тоже находилось миллион более важных дел. Поэтому за присутствием понятых «от и до» следили только на действительно серьезных мероприятиях, вроде обыска у «больших» людей или упомянутой Стасом отработки наркопритона (если посолиднее) – вот уж там-то ни на буквочку от уголовно-процессуального кодекса отступить было невозможно. Хотя бы потому, что после налетит радостно-хищная орда адвокатов и все добытые с боем доказательства, которых и так вечно не хватает, моментально окажутся, что называется, негодными. Но сейчас, при осмотре квартиры даже не подозреваемого, а всего лишь жертвы, на несколько вольное обращение с процессуальными нормами можно было и глаза закрыть. Собственно, так бывало чаще всего. К счастью. Иначе и вовсе работать стало бы невозможно.

– А парень-то, похоже, не один тут жил…

Арина потрясла головой. Так вот что за диссонанс уловила она в содержимом гардероба – размер висевших сбоку джинсов. Классического, то есть универсально мальчиково-девочкового фасона, но кроме фасона есть еще и размер! Может, втиснуться в эти джинсы узкобедрый Филипп еще и сумел бы, но вот длина… Эти штанцы ему едва коленки бы закрыли.

Да и веселенькие кухонные полотенчики с ромашками и цыплятами наводили на те же мысли.

Она заглянула в ванную, откуда и подал свою реплику Ненашев – криминалист, подменявший иногда Зверева. Да, по поводу полотенчиков и даже одежды толкования могли быть разные – может, джинсы были коротки не из-за роста владельца или владелицы, а по прихоти модного дизайнера, а на полотенчиковые узоры убитому вовсе было плевать. Но вот эти вот шампуни, бальзамы, лосьоны, пенка для умывания и главное – радостно бирюзовый, явно девичий бритвенный станок в фарфоровом стакане посреди стеклянной полочки – все это недвусмысленно сообщало о регулярном присутствии в доме особы женского пола. Тем паче, что с бирюзовым станком соседствовал «опасный» золинген – не новый, но в очень, очень хорошем состоянии. То есть брились в квартире как минимум двое. Равно как и косметикой пользовались. Собственно, ничего удивительного: у мальчика же любовь наличествовала, настолько мощная и неодолимая, что он весьма денежную работу бросить решил. Жила ли тут Ляля со смешной фамилией Резвун постоянно – бог весть, но гащивала, как минимум, вполне основательно, это ясно. Хотя ясность – штука обманчивая, пусть сперва эксперты свое слово скажут.

– Павел Викторович, давай все на пальцы, – распорядилась Арина, сердясь на себя за избыточную, совсем не обязательную сухость. – Особенно вот эти дамские причиндалы. У юноши, конечно, невеста имелась, но, в то же время, и профессия была специфическая, так что леший знает, чьи следы тут обнаружатся. Может, и полезное что-то будет…

– Что, все обрабатывать? – недовольно скривился Ненашев. – Может, с носителями изъять?

– Пал Викторыч, ну что ты как маленький? А в лаборатории следы с носителей сами собой снимутся? И сколько носителей ты изымать собрался? Может, сразу КамАЗ подогнать?

– Ну, может, генетику делать придется, – протянул тот, – потожировые там, может, скрытые какие обнаружатся…

– Ох, – Арина подумала, что с Ненашевым иногда бывает трудно. Как, впрочем, и с любым из нас, поэтому… да, давайте жить дружно и стараться не раздувать конфликты на ровном месте. – Ну давай по мелочи. Вон зубные щетки изымем. Черт его знает, которая чья.

Щеток из фарфорового стакана с толстомордым круглоглазым котенком на боку торчало целых пять. Причем одной из них, судя по состоянию щетины, чистили раковину.

– А вот и телефончик нашего красавца, – сообщил Мишкин, осматривавший стеллаж возле гардероба. – Глянь, Арина Марковна, изымаем?

Ответить она не успела.

Из прихожей донесся скрежет дверного замка.

– Вы дверь запирали? – почему-то шепотом спросила Арина у насторожившегося Мишкина.

Тот пожал плечами:

– Да нет. Зачем? Там Молодцов в прихожей…

Арина мотнула головой в сторону входа – пойдем, мол, поглядим, что за гостей принесло…

Но неизвестный, ковырявшийся в замке, видимо, понял, что дверь не заперта – и ринулся прочь. Негромкий топот по лестнице показался Арине оглушительным.

Прихожая была уже пуста. За распахнутой дверью, после короткого коридорчика, где располагалось еще три квартиры, открывался лифтовый холл – квадратный, просторный, с большим окном и застенчиво притулившейся в уголке трубой мусоропровода. Слева от лифтов дверь с выбитым стеклом вела на лестницу. Выглянув, Арина успела заметить спину Молодцова, уже заворачивавшего на нижний лестничный марш…

Вернулся тот минут через сорок. Покрасневший, запыхавшийся, и слова не столько произносил, сколько выдыхал с присвистом:

– Сбежал…

– Кто сбежал? – хором выдохнули все: и Арина, и Мишкин, и даже Ненашев.

– Да черт… его… знает!.. Пацан… какой-то… Хлипкий… такой, курточка… ка… капюшон.

– Описать или узнать сможешь? – без особой надежды спросила Арина.

– Да я его только со спины видел, – Молодцов расстроенно махнул рукой.

– Так может, не пацан, а девушка? – не унималась она. – Раз хлипкий.

Опер пожал плечами:

– Фиг их нынешних разберет. Может, и девчонка. Хотя по лестнице летел, как мальчишка.

– Как он от тебя ушел? – вклинился в разговор Стас. – Ты ж сразу за ним рванул. Олимпийский чемпион, что ли, по бегу вверх и вниз?

– Какое там! – отмахнулся все еще не отдышавшийся Молодцов. – Невезуха просто: на семнадцатом, что ли, этаже как раз мамаша с коляской из лифта выкатилась. Ну он сразу туда – и фьюить! А я не успел, коляска как раз на пути встала. Пока соседний лифт пришел, пока я спускался, этого гаврика и след простыл. Я уж казню себя, что по лестнице не побежал.

– Семнадцать этажей наперегонки с лифтом? – скептически хмыкнула Арина. – Пусть даже и вниз. Брось, Иван Сергеич. Просто не повезло.

Выходя из подъезда Арина чуть приотстала от оперов – телефон в кармане заиграл вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь», что означало вызов от Зверева. Она улыбнулась – ну хоть в чем-то сегодня удача.

– Неужели уже сравнил волокна? – восхитилась она, забыв даже поздороваться.

– Так чего тянуть? – хмыкнули в трубке. – Если бы совпадение намечалось, я по всем позициям прогнал бы, а так мне и микроскопа хватило.

– Неужели не? – уточнила Арина голосом настолько же убитым, насколько полминуты назад он был радостным.

– Абсолютно, – равнодушно подтвердил Зверев. – Нет, ну то есть и там шерсть, и тут шерсть, а не то чтобы там капрон какой-нибудь, а тут наоборот вискоза. И даже цвет более-менее похожий. Но те ворсинки, что я в стрип-клубе изъял, совершенно другой структуры. Кручение, мерсеризация… а! чего я тебя грузить буду. Главное – нет, это не тот шарф. Хотя когда я на него взглянул, мне и самому показалось… Но – нет. Извини.

Да что ж за день такой! Сперва упущенный шанс поймать… ну да, неизвестно кого, но наверняка же в квартиру убитого не случайный визитер явился! А мы его упустили! А теперь вот и еще одна ниточка оборвалась. Причем в буквальном смысле – ниточка. Арина была заранее уверена в результатах сравнения волокон из стрип-клуба и из шарфа Райской. Вот тебе и уверенность. Обидно: такая подходящая была кандидатура на роль убийцы… Да еще и алиби у нее…

Значит, главным остается вопрос – кто же была та дама, что заказала приватный танец на время убийства? И ведь остроносенькая Альбина с такой уверенностью опознала на записи Райскую… Да и управляющий, похоже, был с этим согласен. И черт бы с ним, с алиби, его и подстроить можно. Но шарф-то! Если сама Райская напялила ради убийства другой шарф – причем очень похожий на свой собственный – то зачем?!! Какой смысл устраивать себе железобетонное алиби, и приходить практически без маскировки?

Получается, кто-то под нее замаскировался? Зачем? Чтобы подставить, вероятно? Ну да. А еще кто-то сунул в руку трупу Лялину сережку – чтобы подставить уже Лялю.

Какая жалость, что у менеджера Светланы алиби не просто железное, а прямо-таки железобетонное: с одиннадцати до почти двух она не отлучалась из общего зала – даже в туалет не выходила – что подтверждают официанты утренней смены, охранник и кассирша. Впрочем, в роли убийцы Арина эту несчастную влюбленную девицу и так не представляла: вряд ли Филипп при ней разваливался бы вольготно на диване, прикрыв глаза. Вот при какой-нибудь клиентке – не исключено. При Ляле – и вовсе. Но Ляли в тот день вообще в клубе не было. Да и с мотивом у нее… не очень. У девушки имелся жених – весьма, надо сказать, завидный – и радужные перспективы будущего счастья, и предположить, что она все это собственноручно уничтожила? Она что, сумасшедшая? Интересно, как беременность на мозги влияет?

Продолжения следует…