Андрей смотрел на жену, крепко сжимая ручку двери.

Дашка увидела, как побелели костяшки его пальцев.

— Нет. Привет. Степка еще не пришел.

— А ты чего здесь? Кормить меня будешь?

Ему хотелось крикнуть — взгляни на меня! Хотелось тронуть прокуренными, запыленными губами кудряшку у ее виска, наткнуться на знакомую тяжесть груди. Хотелось пройтись по этому желанному телу сапогами, затоптать следы не его объятий, заорать и двинуть кулаком в дверь, плюнуть в душу, как плюет сейчас она, не желая понимать, чего стоит ему этот бодрый тон и встреча с ее равнодушными глазами.

Он сам виноват. Он понимал это раньше, понимал каждый день, каждый миг их новой жизни, их новой эры, которую сам обозначил.

— Хочешь, ударь меня, — сказал он ей тогда, когда она уже сидела на чемоданах и собиралась поставить точку.

— Хочешь, я умру, — сказал он ей тогда, когда она не ударила, но и точку поставить не смогла.

Даша уже не плакала и уже не обжигала ледяным спокойствием. Она сидела, сложа руки на коленях, вот как сейчас. Ее лицо было красным от слез, губы прыгали. Она была похожа на ребенка, которого не забрали из детского сада, который не знает дороги домой и фамилию свою с перепугу забыл, и реветь уже нету сил, и остается только смириться с тем, что он никому не нужен.

— Ты нужна мне, — сказал Андрей тогда.

— Я не верю, — она подняла на него воспаленные глаза, — я никогда больше не поверю тебе, неужели ты не понимаешь?

Вот именно, он не понимал. Он изменил ей, изменил не впервые, но впервые она узнала об этом. Андрей даже не думал никогда, что случится, если вдруг Даша обнаружит в его жизни другую женщину. Это ведь и не женщина была вовсе, и не в жизни, а только в постели. Какая-то случайная, пятиминутная знакомая, какой-то ресторан, важная встреча, после — койко-место в дешевом отеле. Дашка узнала и собрала чемоданы, Андрей недоумевал и раскаивался. Он спал с другой не потому, что жена была для него плохой и негодной, не от того, что разлюбил, и не от скуки. Это было развлечением. Инстинктом, если хотите. И Дашка сказала — «Кобель!». Не крикнула, не прошептала с бессильной яростью, а просто констатировала факт: кобель, он и в Африке кобель. Но Андрей и не думал обидеть ее. Он вообще тогда мало думал.

— Я докажу тебе! Я поклянусь, чем хочешь! — вырывались у него глупые, пошлые фразы. Но отчаяние в голосе заставило Дашку протянуть руку и погладить Андрея по волосам.

— Как же больно, Андрюша.

— Так не будет! Я хочу, чтобы ты была счастлива! Я сделаю тебя счастливой!

Она покачала головой. Она говорила, что не сможет саму себя обмануть и жить рядом с человеком, который предал ее, тоже не сможет. Для него это было развлечением, для нее стало предательством. Весь мир зиждется на том, что каждый из нас воспринимает его по-своему.

— Представляешь, во что превратится наша жизнь? Твои слова для меня всегда будут иметь подтекст, я стану искать в твоих глазах ложь, и все твои поступки переворачивать с ног на голову. Я не смогу.

— Сможешь. Мы сможем, если будем вместе.

— Нет. Я ухожу, я все решила. Вернусь в свой город, а Степке скажем, что пора познакомиться с бабушкой.

Это был удар ниже пояса. Андрей вдруг до конца осмыслил размеры катастрофы, словно прямо на него несся огромный огненный шар. Андрей забыл о Дашке.

— Сына я не отдам, — сказал он спустя мгновение, играя желваками.

И эта фраза решила все. Уже не было их, любящих и любимых, виноватых и виновных, запутавшихся. Осталась только боль. И Дашке потом еще долго вспоминались чьи-то слова, о том, что земля — это ледяная пустыня, а люди — дикобразы, и от холода, от ветра они прижимаются друг к другу, пытаясь согреться и обогреть. И ранят друг друга своими большими колючками. Больно ранят.

Она тогда сразу поняла, что Андрей пойдет до последнего, деньги и сила на его стороне. Дашка поняла, что он готов лишить ее сына, как минуту назад готова была на это она. И опустился железный занавес.

А сейчас они оказались рядом, близко-близко. Дашка видела тяжелое мужское запястье, пальцы, желтые от табака. Навечно въевшийся запах бензина, с тех времен еще, когда Андрей проводил за баранкой по четырнадцать часов в сутки, щекотал ей сейчас ноздри. Дашка почувствовала, как уголки ее губ тянутся вверх. Память тянула их. Этот бензиновый аромат Даша терпеть не могла, и тащила Андрея под душ, и терла до красноты его могучую спину, шею, заставляла отмачивать руки в мыльной воде. А потом, когда она забеременела, бензин стал ей дорог, словно любимые духи. Однажды Андрей после поездки привычно потопал в ванную, но жена налетела на него, словно коршун, и вжалась всеми ребрами в его потное, уставшее тело. Ноздри ее бешено трепетали от наслаждения.

— Ты что, малыш? — удивился Андрей.

— Какой кайф, какой кайф, — бормотала Дашка, по-собачьи обнюхивая его.

Сейчас она вспомнила выражение его лица — беспокойное, с примесью оторопи и отчаяния. Он не знал, что и думать.

— Погоди, в психушку пока звонить рановато, — засмеялась Дашка, — беременность таких осложнений не дает.

После, вдоволь позабавившись над ее новой причудой, Андрей долго катал жену по городу, предупредив, что это в последний раз и что бензин и всякие такие штучки для нее вредны.

— Но сейчас так и быть, я тебе доставлю удовольствие, — потешался он, — токсикоманка ты моя, ненаглядная.

Было ли это? Было ли это так — весело, солнечно? Или память приукрашивает все, отбросив обиды и ссоры, горькие слова, черные мысли, предчувствия.

— Я такой голодный, — мечтательно произнес Андрей.

Дашка вздрогнула, посмотрела ему в лицо. Родные черты не принесли успокоения и не добавили решительности. Сколько раз она целовала этот рот… Наверное, столько же, сколько он произносил слова любви… Сколько раз эти руки обнимали ее… Должно быть, столько же, сколько она держалась за них… Сколько раз этот человек — уверенный, смелый, замученный — заставлял ее хохотать от счастья и плакать от боли… Столько же, сколько она…

Даша видела, что ему тяжело. Он постарел, и неприятные, длинные пряди с проседью висели на ушах, и сильно морщился лоб, и в натужной улыбке кривились потрескавшиеся, бескровные губы.

— Пойдем, я покормлю тебя.

Она поднялась и прошла мимо него в коридор. Андрей пошел следом, ошалело улыбаясь. Он и не рассчитывал на ответ, и уж тем более не ожидал предложения, высказанного миролюбиво, даже ласково. Может, у него воображение разыгралось? Ну, не могла Дашка ТАК на него смотреть, ТАК с ним разговаривать. Во всяком случае, уже целую вечность он не слышал ничего подобного. Только если рядом был Степка, жена общалась с Андреем по-человечески. А наедине, кстати, они и не оставались давным-давно.

Дашка чувствовала, как по спине сползают капельки пота. Ей вдруг показалось, что сейчас Андрей тронет ее за плечо, уверенно развернет к себе и… Дальше многоточие, таящее страх и надежду одновременно. Она почти бегом пересекла холл, вошла на кухню и загремела посудой. Вчерашний борщ, вчерашние котлеты — Андрей непременно поймет, почему она не готовила сегодня. Он знает обо всем, вдруг отчетливо поняла она. Но почему ее это должно волновать? И почему он, такой справедливый, такой бескомпромиссный, не спрашивал ни о чем раньше? Наверное, до сих пор он уверен, что она завела любовника в отместку ему. Пусть так.

— Поешь со мной.

— Я на диете.

— У тебя великолепная фигура, к чему эти заморочки?

Как жадно он смотрел на нее! Ее тело помнило этот взгляд, и все в ней отозвалось мучительной, знакомой тоской по его ласкам. Мелькнула безумная мысль. В последний раз. Испытать. Насладиться. Вновь окунуться в бешеный круговорот его рук, в водопад его поцелуев.

— Дашка, — прошептал Андрей, оказавшись вдруг рядом. В его глазах плескалась нежность.

Даша резко развернулась, поставила тарелку с борщом на стол.

— Приятного аппетита.

Андрей провел рукой по лицу, словно сгоняя наваждение. Показалось, примерещилось. Господи, ну зачем он мучает ее, зачем он держит возле себя женщину, которой уже не нужен?! Приятного аппетита. Комок в горле мешает исполнить ваше пожелание, мэм.

— Не уходи, нам надо поговорить, — вздохнул он, ненавидя себя за этот искательный голос и понимая, что разговор — только повод.

Дашка стояла боком к нему, и он видел, как побледнел ее профиль. Ему стало вдруг так жаль ее, словно он обидел беспомощную кроху, взвалив на нее непомерный груз, а после отругав за несвоевременную доставку. Андрей понял, что Даша догадалась, почему он решил поговорить. Именно — почему, ни о чем и зачем. Он хотел видеть ее рядом, чувствовать ее — напряженную, несправедливо обиженную, очень уставшую от борьбы с самой с собой и их бестолковой любовью. Господи, да разве бывает любовь толковая?! Он же видит, как страшит ее все это — их неожиданная встреча в собственном доме, его настойчивость и готовность биться о стены, о те стены, которые уже давно превратились в руины. Андрей ощущал ее страхи, будто свои, но остановиться не мог. И разговор действительно был важным. И надежда — оставалась еще надежда.

Дашка знала, что он смотрит на нее. Он, чей взгляд она искала и ждала так долго. Ей не хотелось объяснений, ее пугали слова, жесты, знакомые ужимки и гримасы. Она бы сейчас бежала далеко-далеко, сверкая пятками. Она бы сейчас пустилась в побег даже без этих проклятых денег, без Кирилла, без сына. Да, даже без Степки, так страшил взгляд его отца! И она поняла, что нет ничего мучительнее, чем страх обрести надежду. Она уже привыкла, находя — терять, и все последние месяцы казались ей игрой в прятки с неосязаемой невеличкой по имени Надежда. Дашка не знала, кто водил, но сейчас она не могла себе позволить открыться, и снова пряталась, пряталась, пряталась… Та же — фантом, привидение, — являлась в одном только обличье, говорила голосом Андрея и заставляла слушать ее и верить ей. Дашка из последних сил затыкала уши, чтобы не сойти с ума от этих сладостных песен, красивых обещаний, уговоров, упреков, от этой бесконечной лжи.

Она запуталась, а надежда все не уходила.

Дашка решилась и уже начала действовать, а надежда заглядывала в лицо и ободряюще кивала. Мол, ничего, это ерунда, пустяки, Главное-то — вот, у тебя перед носом, так что завязывай глупостями заниматься! Бросайся ему на шею, бей его, кричи, целуй любимые губы, обнимай его так горячо, чтобы вам обоим никогда-никогда больше не пришлось мерзнуть. Ну что же ты стоишь?!

Так уже было, вспомнила Дашка то, о чем не вспоминала давно. Видимо, подсознание все-таки зацепилось за это.

Они жили в общаге, в одной комнате, хотя Дашка отдавала половину зарплаты Фиме за жилье. Андрея не волновал этот факт ни в малейшей степени. Равно как и заработок Дашки, который доставался ей тяжело и болезненно. О ее работе Андрей спрашивал редко, да еще издевательским тоном, словно нарочно пытался вывести ее из себя и заставить изменить свою жизнь. Он не понимал, что для нее унижением была не работа, а признание в том, что эта работа — унизительна. Ему некогда было вникать в ее запутанные отношения с окружающим миром и с самою собой. Он учился в университете и пытался сделать профессиональную карьеру адвоката. Ему приходили длинные письма от невесты, на полях она — талантливая художница, по его словам, — рисовала их будущую совместную жизнь. Дашка через широкое плечо любимого смотрела на изображения обнимающихся человечков, на барышню с детской коляской, на дом с трубой, из которой валил дым, а в окне виднелась довольная физиономия, очень похожая на Андрея. Браво автору картины! Андрею льстила любовь уже далекой девушки, и он зачитывал иногда ее письма вслух, дрожащим от гордости и самолюбования голосом. Потом он как бы спохватывался и говорил Дашке:

— Это все в прошлом, малыш. Просто воспринимай ее письмо, как книгу, ладно? Если тебе неинтересно, я не буду читать.

Ну да, не будет вслух, а про себя станет зачитываться еще больше. Дашино малодушие не позволяло хлопнуть дверью или честно сказать, что все это ей противно, что это обижает ее, что чужие письма читать неприлично, в конце концов. Андрей, прекрасно понимая ее чувства, прибавлял томления в голосе, с выражением читал строчку за строчкой. Он будто испытывал Дашку на прочность, словно она была самолетом или новой моделью автомобиля.

Она лишь смутно улавливала его желание унизить ее. Даже сам Андрей не мог точно описать чувства, которые владели им тогда. Была ли это любовь заласканного в детстве, привыкшего к обожанию ребенка? Был ли это рассчитанный ход взрослого мужчины, подсознательно стремившегося подстегнуть Дашку к действию? Ему просто невмоготу было видеть, как терпеливо сносит она все удары, не увертывается, не пытается дать отпор, лишь притворяется равнодушной к боли и страданиям. Ее игра в циничную, все понимающую и допускающую женщину, Андрею казалась слишком жестокой. И он тоже стал жестоким к Дашке.

Иногда, просыпаясь рядом с ней, он внимательно рассматривал ее спокойное лицо — веснушки, тень от ресниц на персиковых щечках, выщипанные в тонкую линию брови, вздернутый нос. Его не томило желание, он не задыхался от нежности, ему просто становилось легко на душе оттого, что эта девочка сладко посапывает и, судя по ровному дыханию, ее сны радостны и безмятежны. В выходные и праздники он часто задавался вопросом, что они будут делать. После завтрака, после любви — неторопливой, но жадной, — после утренних пререканий и примирений, чем заняться двум страшно одиноким людям? Дашка обожала сериалы и ток-шоу, Андрей называл телевизор «черной дырой» и нецензурно ругался, когда она в рассрочку купила его. Дашка не желала учиться, шарахалась от компьютера, Андрей с энтузиазмом просиживал за конспектами, был жаден до любых знаний, мог провести весь день с книжкой в руках или перед экраном компа. У Дашки не было подруг, кроме Фимы, Андрей же в любой компании становился своим, правда, трудно и долго сходился с людьми, но не боялся этого. Он был совой, Дашка — жаворонком. Он рос единственным ребенком в обеспеченной семье, привык подчинять и капризничать, ему нравилось работать над собой и увлекать остальных каким-нибудь делом, он умел радоваться неожиданному снегу в октябре, он умел быстро принимать решение и никогда не жалеть о нем. Он не понимал таких людей, каковой казалась ему Дашка — сбегающих от проблем, смирившихся с обстоятельствами, сильных в своей слабости, правых в своих ошибках. Вся его жизнь была наперекор и вопреки чему-то. Его любили — он отвергал, его баловали — он сбегал из дома и жил в придуманных лишениях, ему врали — он говорил правду.

И вот — он мучился, не представляя, как проведут очередные выходные они с Дашкой. И все приходило само собой — шуршание листьев под ногами, беспричинный смех, сплетенные пальцы, неожиданно яркое солнце. Дашка вырывалась и уходила вперед, а он смотрел, как она шагает по лужам, и капли грязной воды оставляют следы на ее колготках, и тонкие ноги в старых, больших сапогах ужасно похожи на карандаши в стакане. Она никогда не задумывалась об одежде, Андрей, напротив, одевался со вкусом и любил покрутиться перед зеркалом, без лишнего, впрочем, самолюбования. Просто ему нравилось хорошо выглядеть. Нравилось ловить взгляды молоденьких девушек, чувствовать силу своих упругих мышц, нравилось, как сидят на крепких бедрах модные брюки, как обтягивает мощную грудь мягкий новый свитер или открытая майка. Гордость, пожалуй, была основной чертой его характера. Андрей имел все основания гордиться собой, так он считал тогда. В неполные тридцать лет он многого добился и добился сам, без чужой помощи. Работать Андрюша Комолов начал рано — в шестом классе он организовал мойку машин во дворе и, несмотря на насмешки и грубые вмешательства взрослых соседей, сумел раскрутиться. Правда, очень скоро пришли злые дядьки-милиционеры и наподдавали юным «бизнесменам» по самое не балуй. По тем временам задумка Андрея была неслыханной наглостью, но все-таки она успела принести ему некоторый доход. На вырученные деньги он уехал в Литву к бабушке, оставив родителям внушительную записку на трех альбомных страницах. В постскриптуме Андрей просил их не волноваться и обещал вести себя прилично — бабушку не обижать, в футбол на кухне не гонять, ребят в поход на Кавказ не агитировать, и главное — сразу же купить обратный билет в качестве доказательства своей преданности. Комоловы привычно поахали, вставили письмо в рамку и стали звонить в Литву. Андрей тем временем добирался туда на электричках и автобусах, в советское время с путешествиями по России-матушке было проще.

После литовских каникул он защищал свою независимость еще упорней — благосостояние родителей не давало ему покоя и превращалось в комплекс. Он разносил газеты, работал грузчиком на рынке, продавал ворованные с городских клумб цветы. Закончив школу, Андрей поступил в местный институт на юридический. Наверное, потому, что его папа мечтал видеть сына профессиональным спортсменом, а мама пророчила мальчика в педагоги. Задатки были и для того, и для другого, вот Андрей и выбрал третье. Он противоречил не только окружающим, но и самому себе. Ему не хотелось быть похожим на родителей, которые все оценивали рублями, однако деньги стали и для него основной целью. Деньги, и все, что они давали. Он гордился прежде всего тем, что сумел выжить в столице и не затеряться среди неудачников, а вполне перспективно продвигаться по служебной лестнице и вполне успешно заканчивать второе высшее образование. Он приходил в восторг оттого, что сделал дорогой ремонт в общежитской комнате, что может позволить себе покупать продукты в супермаркетах или пригласить девушку в ресторан. Он не съезжал из общежития только из-за лени, было некогда подыскивать съемную квартиру рядом с университетом, договариваться с хозяевами, перевозить вещи.

Противоречивость его натуры выражалась не только в отношении к благам этой жизни. В то время он вообще был в разладе со всем миром и самим собой. С одной стороны — молодой, подающий надежды адвокат, с другой — неприкаянный мальчик, загнавший в глубины души романтические порывы и страстное желание быть понятым.

— Ты не понимаешь! — исступленно кричал он Дашке, когда она удивлялась, к чему ему второй диплом по профессии, которая, в принципе, ему не по душе.

Она просто чувствовала, что ему тошно и горько, как бы он ни хорохорился. Ему было трудно отказаться от адвокатуры, не приносившей морального удовлетворения, но дающей благосостояние и надежду на красивое будущее. Он сам себя не понимал, и в этом была его беда, но не вина. Оба — и Даша, и Андрей — в то время слишком озадачивались своими отношениями с миром, чтобы обратить внимание на собственные вселенные, где царил хаос.

Если бы кому-то пришла в голову идея подсмотреть за ними, стало бы ясно, что любовь, заполнившая их сердца, оказалась ненужной. Она выглядела подкидышем, которого Дашка приняла со свойственной ей обреченностью, Андрей же — наоборот — отвергал, панически страшась любой зависимости. Его пугала собственная уязвимость, когда Дашка вдруг задерживалась на работе или плакала беззвучно в подушку от того, что нет писем от отца. Андрей хотел, чтобы она была счастлива, но только с ним, и — одновременно — отталкивал ее, чтобы уберечь собственную независимость. Но любовь уже захватила их сердца и упрямо швыряла навстречу друг другу, и острые углы их характеров, и горькие несовпадения их мировоззрений, и различие их судеб — все натыкалось на беспредельную силу притяжения и разбивалось вдрызг, в мелкую крошку, от которой оставались лишь неглубокие порезы. Эти ранки Дашка предпочитала зализывать в одиночестве, Андрею было легче забыться в объятиях случайной знакомой. Он не считал это предательством, изменой, но скрывал свои похождения от Даши. Она догадывалась, она просила — «скажи мне правду!». И он, такой прямодушный всегда, такой откровенный, отвечал:

— Я люблю тебя.

С таким видом, что Дашка возненавидела эти слова. Он будто одаривал ее шубой с царского плеча.

Два года — тысячу немыслимых, сумасшедших, счастливых мгновений — любовь не позволяла им оторваться друг от друга, а они губили ее каждым словом и жестом. Естественная потребность быть понятым и остаться при этом свободным превратилась в навязчивую идею, пока Андрей не попытался быть честным с самим собой. Он знал, что жить с Дашкой невыносимо, слишком разными они были. Он понимал, что без нее жизнь приобретет другие цвета и оттенки. Он не чувствовал в себе ни сил, ни желания менять палитру. Он хотел только одного, и это пришло не внезапно, не вдруг, так было всегда — просыпаться рядом с ней, думать о том, как вместе провести день, кричать на нее, целовать ее, не понимать ее и доказывать ей — именно ей! только ей — свою правоту. Даша была из другого мира, и только содрав в кровь коленки, набив тысячу шишек, сорвав до хрипа голос, Андрей нашел, дозвался ее. Неужели ради того, чтобы сказать, как она ему не нужна?

Он пытался понять ее разумом, и только когда прислушался к сердцу, стало легче. И все, против чего восставало его существо — Дашкина беззаботность, умение ничего не делать и получать от этого удовольствие, нежелание приспосабливаться, какая-то дикая, необузданная неуправляемая жажда жизни, истеричность, нерешительность, кофе в огромных количествах, сто пятая серия «Санта-Барбары», замызганные джинсы с мятой футболкой навыпуск, — все это уместилось в душе Андрея, не оставив ни единого свободного уголка.

— Вам со Степкой надо уехать, — сказал Андрей, собравшись с духом и приготовившись отлеживаться под столом, когда Дашка начнет орать.

Но, вероятно, сегодняшний день был диковинным во всем. Она не повернулась к нему, она не повысила голоса, не сделала страшные глаза.

— Куда? — услышал Андрей спокойный вопрос жены.

— Я договорился с Лешкой, — машинально ответил он и отложил ложку. — Что с тобой?

— У?

Она обернулась и смотрела на него сосредоточенно, словно школьница на учителя. С готовностью продолжить рассказ с любого места и без запинки ответить на дополнительные вопросы. У него накопилась их куча, но он мечтал засунуть эту кучу подальше, забыть о ней и молча прижать к себе эту дурочку с умными глазами.

— Чего ты мычишь? Я спросил, что с тобой происходит. Ты какая-то не такая…

— А какая я? Разве ты меня знаешь? — с искренним любопытством воскликнула она.

Ему следовало покаянно опустить голову и зардеться стыдливым румянцем. Ему следовало пойти и утопиться, потому что жить с таким чувством вины невозможно. Ему давно пора было забыть, что у него есть жена — любимая, обиженная им женщина. А он все помнил, черт подери, он помнил! Ее нетерпеливые губы, ее холодные пальцы, ее шумное дыхание у себя на груди. Он, как последний балбес, надеялся воскресить эти воспоминания не только в своей черепной коробке.

— Я тебя люблю.

— А я тебе не верю.

Они стояли друг против друга — каждый со своей правдой и своей виной.

— Почему нам надо уезжать? Что случилось? — отдышавшись, спросила она.

— Ты можешь нормально со мной поговорить? — Андрей устало провел рукой по лицу. — Просто поговорить, как два разумных человека.

— А ты уверен, что разумен?

— Давай без издевок! — почти взмолился он.

— Я не умею иначе, — усмехнулась она, предлагая ему свои правила игры.

Ей казалось, что принять их — невероятное для него дело, она надеялась, что разговор не состоится, уплыв в сторону взаимных обид и пустых препирательств. Удавалось же ей так долго избегать этого разговора!

— А ты постарайся, Даш, — серьезным тоном произнес Андрей, — ради того, что у нас было, попытайся сейчас хотя бы выслушать меня спокойно.

— Я уже слушаю. Но ты не ответил на мой вопрос. Мы со Степкой должны уехать из дома, потому что какие-то ублюдки опять решили, что ты им встал поперек дороги?

У нее получилось — на секунду он поверил, что сейчас важно объяснить причины, рассказать, что произошло на фирме и в его отношениях с Мишкой. Глаза в глаза, и Андрей понял, что она просто боится и оттягивает момент.

— Доверься мне, я знаю, что для вас со Степкой лучше.

Обычно так и было, он говорил, — она доверяла, он делал, — и она убеждалась, что ему можно доверять и дальше.

— Как можно довериться человеку, который предал? — спросила она сейчас, уже не притворяясь заинтересованной в ответе и не ожидая его, просто выплеснула в пространство то, что волновало больше всего на свете. Как? Как?!

Даша прислонилась к подоконнику, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться.

— Ты такую ерунду говоришь, Андрей.

— Зато твои речи просто брызжут интеллектом! Разве нельзя доверять отцу своего ребенка?! Думаешь, я желаю Степке зла?

— Так ведь и я ему добра желаю! Я не могу быть спокойной за своего сына, пока…

— За нашего сына!!!

— Пока его папенька отмывает денежки и рискует не только своим членом, но и…

— Даша!

— Что, «Даша»?! — передразнила она, всплеснув руками, и заходила по своей огромной кухне, задевая стулья. — Я говорила тебе тысячу раз, что никакие деньги не стоят спокойствия и здоровья мальчика! Я просила, я умоляла тебя бросить весь этот большой бизнес к чертовой бабушке и заняться разведением кроликов! Благо места предостаточно, — она небрежно махнула рукой за окно.

— Но ты ведь и сам большой! Тебе и без сопливых скользко, так ты выражался? Не лезь не в свое дело, глупая женщина!

— Дашка, я никогда так не говорил! — опешил Андрей.

— Это подразумевалось, — отрезала она, — просто ты давно перестал называть вещи своими именами, и мне приходилось только догадываться, что ты имеешь в виду…

Самое время спрятаться под стол и там переждать, пока не сорвутся ее голосовые связки.

— Нет! Ты не понимаешь! — все-таки перекричал ее Андрей. — Твои догадки и близко не лежали с реальностью. Зачем ты все додумывала за меня? Зачем перефразировала мои слова? Это же как игра в шахматы с самим собой!

— Не знаю. Я не играю в шахматы, это ты такой умный!

Все, дальше без тормозов. Самоуничижения, оскорбления, намеки и недомолвки. И снова не разобрать по полочкам, не привести в порядок чувства и предчувствия, настоящее и будущее. Потому что прошлое слишком недалеко и слишком болезненно.

Андрей схватил ее за руку, когда Дашка в сотый раз пролетала от двери к окну.

— Пусти, дурак, больно! Пусти, синяк будет!

— Я поставлю, я и залижу!

— И не надейся! Я ненавижу тебя, кобель проклятый! Пусти сейчас же! У меня же кость лопнет!

— Дурочка! Она треснет, если что, а не лопнет. Я люблю тебя.

— И поэтому выламываешь мне руки?

— Ты же выламываешь мне душу, и я терплю…

Залаял Рик, но оба даже не насторожились, не вскинули головы, продолжая глядеть друг на друга в упор.

— Разве у тебя есть душа? — мечтая провалиться сквозь землю, уже произнесла Дашка.

Андрей с тяжелым вздохом опустился на стул.

— Нет, конечно, у меня ничего нет. Ни души, ни сердца, я давно превратился в робота.

— Вот именно! — ударила она, сама уже лежа в нокауте.

— И нет мне прощения.

— Точно.

Было слышно, как в кране ворчит вода. Во дворе продолжал заливаться радостным лаем пес. Шипело и шкваркало что-то на сковородке.

Дашка выключила газ, наложила в тарелку подгоревшие слегка котлеты, ломтики помидоров и огурцов, посыпала зеленью и поставила перед Андреем. Она вдруг почувствовала невероятный голод и села за стол напротив мужа.

Он молча достал ей вилку. Потом соскреб петрушку и лук почти со всех котлет. Дашка полила их кетчупом.

— Между прочим, там много витаминов, — с полным ртом пробурчала она, намекая на зелень, которую он щедро пожертвовал ей.

— Я не могу есть траву, — в миллионный раз заявил Андрей.

Она закатила глаза.

— Ну, и глупо.

Нанизав огурец на вилку, он протянул ей, и Дашка сосредоточенно захрустела.

— Опять недосолила.

— Андрей, дай мне развод!

— Бери.

— И Степку.

Он закашлялся и долго не мог остановиться, дрожа всем телом.

Она не спеша обошла стол, похлопала мужа по спине и, задержав ладонь, прошептала ему в ухо:

— Ну, пожалуйста…

— Спасибо, — без издевки произнес он, откашливаясь. В глазах его стояли слезы.

— Андрей.

— Даша.

— Это невыносимо! — пожаловалась она кому-то.

— Ты сядь, поешь. Я не отпущу тебя.

— Ты ведешь себя, как ребенок! — проглатывая котлету, сообщила Дашка. — Ты — эгоист! Мне нельзя здесь оставаться, я с ума сойду…

— Давай уедем.

— Я хочу уехать одна! То есть со Степкой.

— А я? — глядя в пол, спросил Андрей.

Дашка снова вскочила, отбросив вилку. Та, жалобно звякнув, откатилась на край стола, задела тонкий бокал, на боку которого моментально появилась широкая трещина.

— Не склеить, — сказала Даша, сама не зная, что имеет в виду. Бокал? Жизнь? Любовь?

Ответы ищут в конце задачника, но им еще предстояло перевернуть добрый десяток страниц, прежде чем добраться туда.

— Ты не любишь меня? — спросил он.

— Нет, — покачала она головой, глядя в его глаза честным взглядом.

Если она сумела убедить саму себя, почему бы и его не убедить в этом.

— Значит, хочешь уйти? Хочешь развестись, да? Но я не смогу без вас, ты понимаешь! Я не хочу без вас!

— Меня ты потерял давным-давно, а Степку тебе терять не придется в любом случае. Я же не настаиваю, чтобы ты прекратил с ним всякие отношения. Вы будете встречаться, переписы… то есть перезваниваться…

— Раз в неделю по выходным я стану водить его в цирк и в кино, — подхватил Андрей деревянным голосом, — стану замечать, как сильно он вырос, как он похож на меня, на тебя, как ему не хватает нас.

Дашка решительно выбросила бокал в мусорное ведро.

— Нельзя жить вместе только ради сына!

— А ради чего льзя?

Она наткнулась на его воспаленные глаза, которые смотрели на нее с жадностью, ожидая, видимо, что она ответит. Увы…

— Не молчи, — попросил Андрей, — скажи мне, ради чего ты осталась бы? Ведь можно еще что-то сделать.

Она молча покачала головой из стороны в сторону, закурила и присела на стул, зябко кутаясь в кофту. И по тому, как она молчала, и по тому, что она не ушла, и по тому, что ее глаза избегали его взгляда, Андрей вдруг понял — любовь жива. Но любовь не всесильна, добавил кто-то внутри него тоненьким голоском.

— Даш, выходи за меня замуж.

Она поморщилась:

— Не устраивай спектакль! Я замужем и хочу, наоборот, развестись.

— Я знаю. — Он тоже достал сигареты, и задумчиво теребя пачку, продолжил: — Ты устала от меня, и я дам тебе развод.

Он перехватил ее недоверчивый взгляд, мимолетно обрадовавшись, что в нем не было ни торжества, ни тем более — долгожданного счастья.

— Дам тебе развод, — повторил он с напором, — а потом снова женюсь на тебе.

— Зачем? — прыснула она помимо воли. У него был такой сосредоточенно-серьезный вид, будто он действительно собирался все это проделать. Мало того — проделал бы с удовольствием!

— Я люблю тебя.

Дашка протестующе выставила вперед ладонь.

— Я не спрашиваю, почему. Я спрашиваю — зачем??

— Затем, что тебе нужен мужчина. Сильный, умный, понимающий мужчина, который будет оберегать тебя и твоего сына. Ты такая хрупкая, беззащитная…

— Что?! — Брови Дашки возмущенно взметнулись вверх. — Я — беззащитная? Мне нужен мужчина? Ты слишком много на себя берешь, Комолов! Я умею постоять за себя, и, если хочешь знать…

— Дашка, ты не так меня поняла! — простонал он.

Она не слышала.

— Если хочешь знать, у меня есть мужчина! Так что можешь не беспокоиться, благотворитель хренов! Есть кому меня защищать и заботиться обо мне!

Андрей оторвал ладони от лица и посмотрел на Дашку в упор. От злости ее щеки покрылись красными пятнами, в глазах блестели слезы.

— Что ты говоришь?

— Что слышишь!

— У тебя есть любовник?

— Не любовник, — усмехнулась она, — любимый…

Андрей знал, что она лучше соврет, чем признает свою неправоту. Андрею хорошо было известно, как умеет Дашка изворачиваться и юлить, как правдоподобно играет. Но сейчас он не мог понять этого, чувствуя только боль и опустошенность от ее слов.

— Ты врешь, — только и сумел выговорить он.

— Ладно, хватит! — Даша резко поднялась. — Ты сам сказал, что нам со Степкой надо уехать, вот так мы и поступим.

— Вместе с мужчиной, которого ты выдаешь за любимого? Знаешь, как это называется, милая?

Нападение — лучшая защита, а еще — хороший способ не сойти с ума от потока слов, который выливает она на него, словно ушат грязи.

— Хватит! Я иду собираться.

— Действительно, хватит! ИДИ! Я так понимаю, вы со своим любимым сумеете еще настрогать кучу детей, так что не мучай Степку, пусть остается со мной. Мальчику не нужна мать-проститутка!

Она остановилась у самой двери, слова Андрея безжалостно ударили в спину. А кто сказал, что он станет жалеть ее?

— Я не проститутка, — не оборачиваясь, сказала Даша. — И сына тебе не оставлю! — словно спохватившись, добавила она.

Сейчас ей было плевать, что весь план разваливается к чертовой бабушке. Андрей оказался рядом, сжал ее плечо жесткими пальцами.

— Мне надоело твое вранье! Ты постоянно лжешь, врешь, что не любишь меня, врешь про этого мужика!

— А ты? — Она повернулась к нему лицом, перекошенным от ярости. — Разве не ты первым начал мне врать?

— Ты так и не простила? Ты не можешь забыть этой ерунды и портишь из-за нее жизнь? Ты позволяешь из-за такой мелочи превратить нашу семью в инвалида?

— Это не мелочь! И наша семья не инвалид, она просто фантом! Ничего уже не изменишь, Андрей, ты сам по себе, я сама по себе, и только Степка нас связывает…

Зазвонил мобильный, и Дашка вздрогнула от неожиданности и, не в силах сразу остановить свою пламенную речь, захлебнулась словами.

— Ты не ответишь? — поднял брови Андрей.

Ее рука несколько раз коснулась телефона, который висел на поясе. Наконец Дашка решилась снять трубку. Она поднесла ее к уху, еще не вполне осознав, что должен означать этот звонок. Лишь кольнуло смутное воспоминание.

— Даш, это я, — услышала она нетерпеливый голос Кирилла.

Вот теперь она вспомнила, и ужас затопил душу. Пока она здесь устраивает поминки семейной жизни, время не стоит на месте, и Степка, должно быть, уже рядом с Кириллом, и они оба ждут только ее. А она — эгоистка, паникерша и лгунья — все еще не в силах поставить точку.

Дашка виновато пролепетала:

— Да, да, это я. Как дела?

— Хреново, — прокричал Кирилл так громко, что она вздрогнула и покосилась на мужа.

Андрей смотрел на нее, насмешливо кривя губы.

— Подожди, я перезвоню тебе.

Кирилл продолжал орать что-то, но она отключила мобильник и выбежала из кухни. Вслед полетело издевательское:

— Ноги не переломай!!!

Отдышавшись, вытирая слезы с лица, Дашка села около телефона и набрала номер любовника. Короткие гудки были похожи на весеннюю капель. Только не такие веселые.

Дашка несколько раз нажала на рычаг и стала звонить Кириллу на мобильный. Ей ответили, что абонент недоступен. Ничего страшного не случилось, просто нужно позвонить позже. Подумаешь, дела идут хреново, Кирилл всегда был пессимистом, так что верить на слово ему нельзя. Но Дашка почему-то уже впустила в душу беспокойство и страх, сидеть на месте было невыносимо. Она несколько раз прошлась по холлу, пнула пуфик, пощелкала выключателем.

В голову настойчиво лезли глупые мысли о том, что Кирилл успел поругаться со Степкой, обидел его чем-то, а может быть, просто не сумел доступно все объяснить. Надо было самой договариваться с сыном. Но кто бы тогда забрал деньги? Да и кто бы сейчас выкрикивал мужу правду обо всем и выслушивал его обвинения?

Дашка ругала себя последними словами, опять уселась у аппарата и дрожащими пальцами тыкала в кнопки, не переставая мысленно обвинять саму себя.

— Ну, как? У тебя сегодня свидание, я правильно понимаю? — вышел в коридор Андрей.

— Отвали! — воспользовалась моментом Дашка и что есть мочи заорала, срывая на муже злость. — Я ненавижу тебя, понял? Я тебя видеть не могу, понял? Убирайся отсюда! Ты — машина для деланья денег, вот ты кто! И такой отец не нужен моему мальчику! Он ненавидит тебя, так же как я. Ты нам никто!

Она не помнила, как оказалась рядом с Андреем. Внезапно ладонь обожгла боль. На лице мужа Дашка увидела красную отметину.

— Ты в порядке? — В его голосе слышалось настоящее беспокойство.

— Еще парочка пощечин, и я окончательно приду в себя, — соврала Дашка.

— Пожалуйста, — он с готовностью подставил другую щеку, — бей.

— Не хочу руки пачкать, — она отвернулась, всхлипнула в последний раз, успокаиваясь.

— Что случилось, Даш?

— Это случилось не сейчас. Я действительно начинаю тебя ненавидеть, это очень тяжело, Андрей. Я прошу, отпусти меня!

— Дай нам последний шанс, — прошептал он.

Она молчала.

— Пожалуйста, Дашка, попробуй! Давай сейчас вместе поедем за Степкой, потом сходим в какой-нибудь уютный ресторанчик… Помнишь, бар на Дмитровской, там обалденное мороженое, и езды всего минут тридцать.

Она молчала.

— Подождешь, пока я переоденусь?

Андрей метнулся на второй этаж, а Дашка снова подняла телефонную трубку. Но домашний номер Кирилла был все еще занят, а мобильный по-прежнему недоступен.

Она постаралась убедить себя, что это ничего не значит. Быть может, они со Степкой торчат в пробке и не могут найти общий язык, поэтому Кир и сказал, что все хреново. Да мало ли, что он имел в виду! В любом случае ей надо взять себя в руки, достать сумочку с деньгами и попытаться незаметно свалить из дома. Просто Джеймс Бонд какой-то!

Она тихо поднялась в комнату сына.

Андрей стоял там, спиной к двери и что-то разглядывал, время от времени тяжело вздыхая. Дашка замерла, вжавшись пальцами в дверную ручку.

— Заходи, — предложил Андрей, не оборачиваясь.

Она увидела, что он держит в руках фотографию сына. Степка обнимал Рика и заливисто хохотал в объектив. На этом снимке он был очень похож на Дашку — те же большие светло-карие глазенки, тот же курносый нос, та же тяжесть густых темных волос.

— У нас замечательный сын, правда? — улыбнулся Андрей. — Кстати, тебе не кажется, что уроки в школе уже давно закончились? Когда он обычно приходит?

Дашка побоялась солгать и ответила:

— Около двух.

Настенные часы показывали половину четвертого.

— Не понял, — растерянно произнес Андрей, — и ты не волнуешься даже? Ребенок где-то шляется уже полтора часа, а тебе и дела нет?

— Он не шляется, — стараясь говорить спокойно, парировала она, — наверняка сидит у приятелей, играет в «Цивилизацию»…

Андрей возмущенно хлопнул ладонью по столу.

— У него есть компьютер дома! Почему не играть здесь?

— Перестань, — поморщилась она, — в компании всегда веселее.

— Нет, я не понимаю твоего спокойствия! Ты же говоришь, что обычно он приходит в два. Могла бы позвонить его друзьям, убедиться, что со Степкой все в порядке. Эгоистка! Думаешь только о своем хахале!

Что он несет?! Еще несколько минут назад Андрей не хотел верить в существование этого самого хахаля, а теперь готов обвинить жену во всех смертных грехах. Но она тоже хороша! Даже не беспокоится о сыне, даже не вспомнила… Стоп, разве Андрей за все это время хоть раз вспомнил о нем? Вот-вот, самому не до этого было.

— Ладно, извини, я чего-то… Давай вместе позвоним.

— Куда? — дернулась Даша.

— Ну, Степкиным друзьям. Я знаю, он дружит с каким-то Колей, а еще с близнецами Юшиными. Он рассказывал, какой у них дома потрясающий зверинец — пара кошек, собаки, морская свинка, словом, полный набор… Чего ты стоишь?

— А что я должна делать?

— Где у тебя записная книжка?

Дашка в панике пожала плечами. Мол, потеряла, наверное. Мол, спросишь тоже, я и не звоню никому.

— А на память знаешь?

Она сощурилась, поскребла затылок, изображая мучительные размышления. Потом покачала головой.

— Не понял, — уже с нажимом повторил Андрей, — как же так? Степка давно должен быть дома.

— Почему? — искренне удивилась она. — Зачем ему быть дома, если тут никого нет? У тебя своя жизнь, у меня своя…

— Ты, значит, совсем не занимаешься мальчиком?

— Господи, ты знаешь мои взгляды на воспитание. Свобода — вот все, что нужно ребенку. Свобода и уважение.

Это был давний спор, так и неразрешенный, но со временем немного потерявший актуальность. Жизнь сама расставляла все по местам, и Степка рос, несмотря на различие взглядов его родителей, не обращая внимания на противоречия в своем собственном воспитании. Он был просто мальчишкой, в семье которого не все в порядке. Несладко ему приходилось.

Они — его родители, взрослые с детскими комплексами — редко задумывались о том, как Степка воспринимает их жизнь. Им было трудно разобраться с собственными переживаниями, и потом — лицом к лицу — лица не увидать. Они ничего не знали о сыне.

— Так что же делать? — вздохнул Андрей.

— Ничего. Наиграется и придет, не в первый раз… Успокойся, вспомни себя в его возрасте.

Дашка говорила машинально, перед глазами у нее стоял сын — маленький, беззащитный, ничего не понимающий. Сумел ли Кирилл объяснить ему все? Нет, даже если сумел, Степке сейчас тяжело, наверное, так тяжело ему еще не было. Но будет, и на это обрекает его она — родная мать. Она уже сознательно обманула его и решила отнять у Степки отца. Она имеет на это полное право, но разве ей легче от этого?

Раздался телефонный звонок, и Дашка вприпрыжку со всеми своими сомнениями кинулась на первый этаж.

Муж бросился следом и опередил ее, взяв трубку в своей комнате.

— Алло! — рявкнул он, не сомневаясь, что сейчас мужской голос попросит Дарью. И тогда Андрей рявкнет еще громче и еще решительнее.

Было слышно тяжелое Дашкино дыхание на параллельной линии.

— Вам кого? — Андрей едва сдерживался.

— А Степу можно? — пискнули на том конце провода.

В этот момент Дашка едва устояла на ногах, представив, какой допрос учинит сейчас мальчишке Андрей. И точно, она услышала суровой голос мужа, который выведывал у звонившего, когда закончились уроки и куда отправился Степан после. Мальчик отвечал без запинки, словно на уроке. Оказывается, они вместе двинулись по домам, договорившись вечером поиграть в теннис на спортивной площадке около школы.

— Ты точно знаешь, что он пошел домой? — словно сквозь туман, донесся до Дашки вопрос Андрея.

— Да. Он еще очень есть хотел, мы все деньги сегодня проиграли…

В другое время Андрей, конечно, выяснил бы, какого черта его сын играет в азартные игры. Но сейчас просто повесил трубку, забыв попрощаться с мальчиком.

Дашка мысленно заметалась. То ли оставить все, как задумала, то ли убежать сейчас, пока ее не обнаружил Андрей и снова не начал разговор по душам. Первоначальный план раньше казался ей простым и гениальным — Степку забирает Кирилл, Дашка делает вид, что исчезновение сына для нее полная неожиданность, некоторое время страдает вместе с мужем, а потом присоединяется к любовнику. И на деньги Комолова они живут долго и счастливо в каком-нибудь тихом городке.

Сейчас она не представляла, как посмотреть в глаза Андрею. Его шаги гулко раздавались в холле, у Дашки совсем не оставалось времени на размышления.

— Ты все слышала?

Андрей был бледен и полон решимости действовать.

Дашка молча кивнула.

— Ты должна уехать к Лешке. Я думаю, Степку похитили.

— Что?! — Ей даже не пришлось притворяться, просто от его тона стало действительно жутко.

— Иди собирай вещи, я отвезу тебя в аэропорт. Твой загранпаспорт в порядке?

Ей неожиданно вспомнились их частые поездки за границу — темные, долгие вечера в Париже, утренний туман над Лондоном, уютные домики Праги. Оба они не знали ни английского, ни других языков, наверное, поэтому чудилось, что вокруг — ни единой души. Только здания — похожие на средневековые замки, только машины — почти бесшумные, только узкие переулки и маленькие кафе, в которых чужие разговоры казались журчанием ручья, щебетом птиц, влажным шепотом листвы.

— Даш!

— Я никуда не поеду, я останусь с тобой, это и мой сын тоже!

— У тебя истерика, малыш, — он прижал ее к себе, — не надо, не надо, успокойся. Поверь мне, пожалуйста, со Степкой все будет хорошо. Давай я тебе кофейку сварю, ладно?

Она кивнула автоматически.

— А ты пока складывай чемоданы.

На этот раз она помотала головой из стороны в сторону.

— Ну, хорошо, я потом помогу тебе. Пошли на кухню.

Дашку трясло. Она и не предполагала, что это настолько невыносимо — смотреть на человека, которому ты причиняешь боль. Андрей держался молодцом, но она видела, чего это ему стоило. И только она могла сейчас сделать его счастливым — хватило бы одной фразы. Но Дашка молчала.

После нескольких неудачных попыток сварить кофе Андрей чертыхнулся, протер влажной тряпкой заляпанные брюки и достал баночку растворимого «Нескафе».

— Маленький, мне нужно уехать, — сказал он, поставив перед ней чашку, — ты понимаешь? А тебе нельзя оставаться одной. Давай я отвезу тебя в аэропорт.

Он говорил с ней, словно с ребенком. Ладони у нее взмокли от стыда, она боялась взять в руки чашку.

— Пей, и пойдем собираться.

— Нет, Андрюша.

Он отвернул к окну перекошенное от бессильной ярости лицо. Сосчитал мысленно до десяти. Вроде бы взял себя в руки.

— Ты будешь мешать мне, пойми!

— Я знаю, — всхлипнула она, — я всегда тебе мешала…

— Дура! — Андрей сжал кулаки. — Ну какая же ты дура! Я ведь не это имею в виду, я буду переживать за тебя, каждую секунду дергаться и думать, как ты здесь… Мне нужна сейчас ясная голова! Я должен быть спокоен за тебя, чтобы вытащить Степку.

— Я никуда не поеду.

Андрей внимательно посмотрел на нее и снова выругался. Каким же тупым надо быть, чтобы сейчас орать на нее! Трудно представить, каково ей, а он еще подливает масла в огонь, учитель хренов. Отругав самого себя последними словами, он предложил:

— Давай я ребят пришлю.

— Я не хочу никого видеть.

— Хорошо, а как насчет Фимы?

— Я же сказала! — Голос ее сорвался до визга, и Андрею стало по-настоящему страшно.

Он просто обязан сейчас успокоить ее, иначе это бог знает чем может кончиться. Внезапно зазвонил Дашкин мобильный.

— Дай я поговорю, это могут быть они…

Но она уже поднесла трубу к уху, прекрасно зная, кто это звонит.

— Дашка! Ты где? — услышала она всполошенный голос Кирилла.

— Дома. Как у тебя дела?

Она чувствовала напряженный, вопросительный взгляд мужа. Ей казалось, что пол уплывает из-под ног, но откуда-то взялись силы сказать, прикрыв ладонью трубку:

— Андрюш, это Фима, она что-то грустная… Дай нам поговорить.

Он вышел из кухни, на сомнения не оставалось ни сил, ни желания. Только смутный вопрос всплыл в голове внезапно: как Дашка могла утешать грустную Фиму, если сама едва не бьется в истерике? Андрей отмахнулся от вопроса, закурил и стал мерить холл крупными шагами.

Тем временем Даша кричала в трубку злым шепотом:

— Где ты был? Я звоню тебе с трех часов, что там у вас?

— Полный облом, Даш. Пацана я так и не встретил, у него…

— Как?! Как это не встретил? Кирилл, что ты такое говоришь? — Она вскочила, опрокинув стул, уже не шептала, а кричала во весь голос. — А где же он?! Где Степка?

— Я не знаю, — растерянно ответил Кирилл, — я ждал его, но он, оказывается, сегодня раньше ушел. Мы разминулись. Я думал, что он дома, с тобой.

— Тут его нет, — беззвучно произнесла она и положила телефон на подоконник.

Андрей, прибежавший на ее крик, стоял в дверях кухни и ошалело вращал глазами.

— Ты сказала все Фиме? Даш, отвечай, чего ты молчишь? Ты меня слышишь? Что случилось-то, чего эта старая крыса тебе наговорила? Мне она никогда не нравилась, выдра крашеная. Дашка, не молчи, ну давай, покричи на меня, как ты любишь! Ну, скажи, что я — кобель, козел, придумай новую породу какую-нибудь…

Он продолжал говорить глупости еще долго, а Дашка все молчала, тупо глядя прямо перед собой. В одну секунду для нее все перевернулось с ног на голову. Вот она, расплата, получай! Ты решила уйти от судьбы? Но, оказывается, просто бежала по кругу! Ты думала, что вправе приносить страдания любимому? Тогда испытай то же самое, пусть и у тебя не будет сына!

Даша выбежала из кухни и помчалась к себе в комнату. Скинув халат, она натянула джинсы, свитер и снова понеслась вниз. Стала искать в недрах обувной полки кеды. И тут зазвонил телефон. Она опрокинула на себя кучу обуви, споткнулась о Степкин ботинок, набила шишку собственной шпилькой и, кряхтя, добежала до аппарата.

Несколько секунд она могла только загнанно дышать в трубку.

На том конце провода кто-то угрожающе дышал. Дашка выпалила скороговоркой:

— Алло! Говорите! Вы по поводу Степки? Ну, говорите же!!!

Только гудки. Волоча за собой ушибленную ногу, она вернулась к обуви.

Они ее нарочно мучают, эти сволочи. Проверяют, дошла ли до кондиции, готова ли принять все их условия. Она все понимает, все.

И на все готова, черт подери!

Телефон зазвонил снова.

Что им сказать?! Как объяснить этим гадам?!

А что, если звонит Степка? Вдруг ему разрешили позвонить?!

Последняя мысль настигла ее уже на бегу. Черт подери этого размашистого архитектора, который спланировал им огромный, гулкий холл. Будто задумывалось бегать здесь стометровки.

Дашка затормозила пятками, подлетая к телефону, и схватила трубку. Та едва не выскользнула из потных пальцев.

— Алло? Алло? Говорите!

Все так же натужно молчали на том конце провода.

Господи, она не видела сына целых два дня! Не видела и не знала, что с ним! А эти ублюдки на том конце провода…

Дашка топнула ногой:

— Да что же вы молчите!!!

— Даш, это ты, что ли? — услышала она нерешительный голос Кирилла. — Я тебя не узнал, у тебя какой-то голос странный. Я думал, что вы домработницу наняли, может…

Дашка прислонилась к стене, оттирая пот со лба, отдышалась.

— Ты куда пропала, чего молчишь?

— А что тебе сказать?

— Ты как вообще? Твой муж не слишком буйствовал?

Даша мрачно усмехнулась:

— А что, ты напугался? Я-то привыкла давно, мы все-таки столько лет прожили, его буйства меня не страшат. А вот тебе, наверное, пришлось трудно.

— Даш, я понимаю, ты решила, что я струсил, но я не струсил, — зачастил Кирилл и, набираясь уверенности оттого, что Дашка продолжает внимательно слушать его, продолжал: — Я просто посчитал недостойным возиться с ним, с этой обезьяной невоспитанной. Ты же видела, как он налетел. Думает, что пистолетом можно все решить.

— А что? Нельзя?

— Даш, у тебя ехидный какой-то тон. Ты издеваешься? Ты думаешь, что я не защитил тебя и, значит, можно теперь надо мной издеваться?

— Господи, да ничего я не думаю, — вздохнула она.

И разговор этот утомлял, и голос был уже не противен, а совершенно безразличен ей. Только хотелось понять, какого хрена она потратила на этого слизняка несколько месяцев своей жизни? Что она приняла в нем за шарм, мужественность, сексуальность — неужели только его внешний павлиний вид так поразил ее воображение? Дашка никогда не отличалась особой фантазией, и сейчас ей казалось невозможным, что она приукрасила действительность до такой степени.

— Даш, что со Степкой? — осторожно спросил Кирилл.

— Не твое дело! — отрезала она и поднесла палец к рычажку, но передумала, не нажала. Все-таки хотелось узнать, что надо слизняку. Суслику, вот как. Что, на самом деле, ему было нужно?

— Чего ты орешь? — знакомым увещевательным тоном произнес он. — Я ведь не железный, я переживаю. Как ты там? Ты одна?

— Ты что, хочешь приехать?

— Даш, прекрати эти насмешки. Ты можешь нормально говорить?

— О чем?

Кирилл помолчал, будто собираясь с мыслями.

— О нашем будущем. У меня есть новый план, я все продумал.

— Интересно послушать, — пробормотала Дашка, слегка ошарашенная. Она не ожидала, что после встречи с Комоловым ее любовник сохранит способность думать. Тем более о совместном будущем с ней.

— Ты точно можешь говорить?

— Кирилл, не тяни резину, все равно говорить будешь ты, а не я. Так что выкладывай!

— Мы можем уехать прямо сейчас. А Степку потом найдут, и мы его выкрадем снова. Ты, главное, не перебивай меня…

Дашка и не собиралась.

— Так вот, я подумал, раз вашего сына сейчас похитили, то и потом Комолов не удивится его исчезновению и станет искать Степку у своих конкурентов.

— Откуда ты знаешь, что Степка у конкурентов Андрея? — насторожилась она.

Кирилл самодовольно усмехнулся и поведал о своих умозаключениях. Мол, элементарно, Ватсон. Где еще может быть сынок удачливого и рискованного бизнесмена, если не загулял с друзьями и не решил сбежать из дома. Он ведь не решил? И судя по обрывочным Дашкиным рассказам, не похож на безответственного хулигана, который может просто так не являться домой двое суток подряд.

— Ты все правильно рассчитал, Кирилл, — медленно произнесла она.

— Ага, — горделиво согласился тот, — так, значит, сейчас Степка у каких-нибудь воротил, и твой муженек там же будет искать его в следующий раз. Если хочешь, мы можем уехать отсюда по раздельности. Ты встретишь сына, а я пока устроюсь на новом месте. Потом ты приедешь ко мне, и мы обмозгуем, как его выкрасть. Ну что?

— Хороший план, — протянула она без эмоций.

— Ты вроде не рада…

— Очень рада, что ты! — непонятно зачем продолжала она этот дикий разговор.

— Значит, договорились? Ты сможешь взять деньги и приехать утром ко мне?

Ну, конечно, ради этой фразы все и затевалось. Деньги. Большие деньги. Дашке стало противно до спазмов в желудке. Если бы Кирилл оказался рядом, ее, наверное, стошнило бы прямо ему на ботинки. На его лакированные, дорогие ботинки. Ну зачем ему деньги, если он и так позволяет покупать себе дорогую обувь, содержит домработницу, ходит по ресторанам?

В который раз ее пинают мордой в грязную лужу!

Ты не нужна никому — миллионы вариаций на эту тему выслушала она. А теперь опять? Три месяца сплошного вранья.

— Иди ты в жопу, суслик, — сказала она и повесила трубку.

Ей надо было услышать все это от него, — человека, с которым она собиралась начать новую жизнь, с которым обманывала саму себя. Нельзя же лгать вечно.

Телефон затрезвонил снова.

— Даш, ты чего?! Ты меня не так поняла!

Вдруг позвонит Андрей, подумалось ей, когда она вешала трубку. Или похитители захотят что-то выяснить. Или разрешат позвонить Степке. Нет, не подойти к телефону нельзя.

Дашка догадалась включить определитель. И снова пошла обуваться.

В дверь постучали.

— Дарья Максимовна, можно?

— Заходи.

Кажется, крокодила звали Сережей. А второго — помоложе, что маячил у него за спиной и имел совершенно растерянный вид, — Димка.

— Дарья Максимовна, нам очень неудобно, но у нас в термосе кофе закончился, а дежурить еще всю ночь…

— Ехали бы вы домой, ребята, — безнадежно махнула рукой Дашка.

— Нельзя.

Они потоптались у входа.

— Так можно у вас кофе попить? Чуть-чуть…

Дашка прыснула.

— Если будете с сахаром, тогда руки мойте без мыла! — услышала она собственную шутку.

Они оценили и расслабленно засмеялись. Прошли и еще немного потоптались в прихожей, разуваясь. Вежливо поинтересовались, не звонил ли ей кто. Дашка окончательно развеселилась, представив, как докладывает охранникам мужа, что звонил ее любовник. Неугомонный фантазер. Любитель больших денег.

— Нет, никто не звонил, — серьезно ответила она.

— А вы куда собрались? — осторожно полюбопытствовал Димка, маясь от смущения и неловкости.

Хватило все-таки смелости, блин! Дашка уж думала, что они забыли о своих прямых обязанностях. Крокодилы и есть.

— С Риком погуляю.

— Да он уж нагулялся, Дарья Максимовна, — поспешно заявил Сергей, — давайте его лучше в дом возьмем. А вы с нами чайку попьете. Ты иди, Дим, ставь чайник, бутербродов каких-нибудь сообрази. Вы не против, он в холодильнике пошарит?

— Пусть шарит, — отмахнулась она, понимая, что пока они не напьются кофе, уйти из дома невозможно. С другой стороны, это шанс. Крокодилы устроятся за столом, а быть может, даже ванну захотят принять или просто вздремнут, разморенные от бутербродов и чая. Точно, надо предложить им чай, а не кофе.

— Дим, у нас кофе закончился, — крикнула в могучую спину Дашка, — завари чайку.

— Бу сде, Дарья Максимовна, — откликнулся он.

— Пойдемте, позовем Рика, — предложил Сергей, снова напяливая кроссовки.

Даша попыталась остановить его, заверяя, что с собакой вполне справится одна, но охранник, набычившись, двинулся за ней следом.

Хорошо, что Рик будет в доме, мелькнуло радостно у нее в голове.

Значит, крокодилы за столом, пес под столом, а хозяйка — фьють…

Все складывается удачно.

Конечно, Андрея она не догонит. Но сидеть в четырех стенах невыносимо. Она просто побродит по окрестностям. Вдруг Степку вовсе не похитили, бывает и такое, Андрей тоже человек и может ошибаться, а их сын сейчас играет где-нибудь в казаков-разбойников. Не важно, что два часа ночи. И что там говорил Кирилл об ответственности? Степке двенадцать лет, и он вполне мог забыть, что значит это слово. Заигрался…

Она усыпит бдительность охраны, наденет кеды и сама отыщет сына.

Прекрасный план.

Рик ворвался в дом первым и сразу поскакал в сторону кухни. За ним быстро прошел Сергей, а Дашка остановилась в раздумье у зеркала. Нет, сейчас еще не время.

В кухне Димка разливал заварку по чашкам.

— Ну как, нашел? — шепотом спросил Сережа.

Тот кивнул.

— Полчашки этой дребедени, чай и три ложки сахара, чтобы не горчило, все верно?

Димка снова кивнул.

В приоткрытую дверь донеслись Дашкины шаги.

— Вот, я тут похозяйничал, — извинительным тоном сообщил Димка, когда она вошла, — прошу к столу. Это ведь ваша чашка, Дарья Максимовна?

— Да я из любой могу, — любезно ответила она, устраиваясь за столом, — ты мне чай сделал?

— Да, вы же сказали, что кофе нет.

Дашка вдруг чуть не взвыла от злости на саму себя. Идиотка, такой шанс упустила! Всего-то и делов было, что подсыпать им в чай волшебного средства от бессонницы. Через несколько минут мальчики бы дрыхли без задних ног, предоставив хозяйке полную свободу передвижений. Вот она лопухнулась!

— Ребята, а вы руки помыли? — глупо улыбаясь, спросила Дашка.

Они кивнули.

— А… э… принесите мне журнал из холла, пожалуйста. Всю стопку не надо, найдите второй номер. Э… за девяносто девятый год. Там… э… очень интересная статья, про… э… художника одного.

Они переглянулись.

Дашка могла поспорить, что в их глазах мелькнуло подозрение. Нет, в сумасшедший дом ее сдавать не собирались, но вот о темных мыслях хозяйки крокодилы, кажется, догадывались. Плевать.

Димка неспешно вышел. Теперь второй.

— Сергей, вы ничего не слышите?

— Что?

— Наверху.

Тот поднял голову, разглядывая потолок.

— Ничего.

— В моей спальне кто-то есть.

— Успокойтесь, Дарья Максимовна, ну что вы…

— Там кто-то есть, — округлив глаза, истерично выкрикнула она, — я оставила открытым окно, и теперь в него кто-то лезет!

Сергей вскочил со стула.

— Я налью вам валерьянки.

— Не надо! Там воры! Убийцы! Закройте окно!

Он вылетел из кухни со скоростью метеора, выкрикнув на бегу Димке, чтобы тот бросил журналы и занялся хозяйкой. Хозяйка просунула голову в дверь, когда Сергей исчез из виду, и спокойно произнесла:

— Мне очень нужен этот журнал! Очень!

Дима снова зарылся в стопку.

Даша лихорадочно застучала дверцами полок. Где же была эта бутылочка с чудесной настойкой? Кажется, вот. От бессонницы она принимала несколько капель, но ведь мужики здоровей и крепче. Не раздумывая больше, Дашка наполовину опустошила их чашки с чаем и вылила туда остатки коктейля из трав. Спокойной ночи, малыши.

Через секунды послышалось, как Сергей скатывается с лестницы.

— Ну, что там? — спросил Димка.

— Ничего, померещилось, наверное. Может, правда, валерьянки ей дать?

Дашка прислонила ухо к двери.

— А ты знаешь, как она подействует вместе с этим?

С чем, интересно, застыла хозяйка дома в недоумении. Но долго размышлять ей не дали.

— Дарья Максимовна, я нашел, — радостно заорал Дима, влетая на кухню с журналом за девяносто девятый год.

— Спасибо, — потирая ушибленный лоб, отскочила от двери Даша.

Крокодилы сделали вид, что ничего необычного не произошло.

— Ну, что, чайку попьем?

Все трое чинно уселись за стол. Через полчаса их не мог разбудить даже Рик, скорбно воющий от одиночества.

Кошмарную сцену, которую Дашка устроила после этого, вспоминать было стыдно. Поэтому она и не вспоминала, но в голове сами собой всплывали резкие, обидные слова, которыми Даша закидывала Андрея.

Она сидела на кухне, тупо уставясь в окно, где в мягком свете фонарей бились душные июньские сумерки.

Она сидела и слушала, не в силах остановить память.

Хватит командовать, кажется, так ответила мужу Дашка, когда он приказал ей взять себя в руки.

Хватит строить из себя героя, кажется, так продолжила она.

Ты — просто самоуверенный эгоист, кажется, это было первым оскорблением в бесконечном ряду остальных. И самым невинным, самым мягким.

Не обращая внимания на Никиту, забывая, что теряет драгоценное время, Дашка высказала все, что за последние месяцы накопилось в ней. И если раньше она тщательно взвешивала каждое слово, боясь ранить Андрея, теперь ни любовь, ни совесть, ни справедливость не могли ее остановить.

Она говорила, что он сам себя загнал в угол, что, делая деньги, он забыл о семье, о собственном достоинстве, о любимых машинах и только просиживал штаны в своем кабинете, наслаждаясь властью и растущим благополучием. Подавись ты этим благополучием, орала она. Все это, орала она, не стоит и тысячной доли того, что мы потеряли. У тебя были золотые руки и голова на плечах, орала она, а осталась только напыщенность богатого индюка. И со Степкой ничего бы не случилось, орала она, если бы не твой проклятый бизнес, не твоя проклятая циничность, не твое проклятое самолюбование.

Она надрывалась, ей не хватало голоса и слов, и сумбур ее горьких, выстраданных мыслей тяжело наваливался на Андрея, сталкивая в пропасть.

И он смиренно летел туда, в свою вину. Даже не пытаясь сопротивляться, зацепиться за край, взять последнее слово. Он сидел, пришибленный, пригвожденный ее приговором, и только мысли о сыне оставались единственным светлым пятном на его совести.

О сыне он никогда не забывал.

Это она напрасно, это она ошибается! И, черт возьми, он докажет ей! А потом упадет в пропасть, раз другого выбора нет.

Казалось, что Дашка не остановится никогда… Но силы покинули ее, предательски задрожали губы, и вместо горечи слов остались только тяжелые, тихие рыдания, рвущие душу.

Андрей завел мотор.

Никита закурил.

Никто не утешал ее, свернувшуюся калачиком на заднем сиденье автомобиля, одинокую, обиженную, растерянную.

Потом они обыскали весь парк — молча и сосредоточенно. Звонили каждые пять минут охранникам, которые маялись у пустого дома. Степки нигде не было.

Нет, не так — он был где-то…

Потом они поехали к ближайшей станции метро. Дашка едва сдержала возглас удивления, увидев, как Андрей достает из бумажника фотографию Степки. Рядом, за прозрачной пленкой, было и ее фото.

Муж носит бумажник в нагрудном кармане. Хранит там фотографии жены и сына. Это нормально, это вполне естественно.

И Дашка удивилась своему удивлению.

Степку в метро никто не видел. Или никто не запомнил. И тогда они бросили машину, спустились в подземку, на каждой остановке выходили и приставали к людям.

Никогда еще Даша не смотрела на незнакомого человека с такой надеждой.

А потом, как Дашка ни сопротивлялась, они отвезли ее домой. Они не верили ей — ни Никита, ни Андрей, — и Дашка плевать хотела на это. Она вдруг решила, что Степка мог испугаться охранников, залезть в дом тайком и спрятаться в своей комнате. Может быть, он просто не узнал служащих отца, может быть, просто не хотел поднимать шум.

Она не стала делиться своими предположениями с мужчинами. Было заметно, что поиски они считают бессмысленной потерей времени и стараются как можно быстрей избавиться от Дашки и начать действовать по своему какому-то таинственному плану. «Разрабатывать твоих клиентов» — так сказал Андрею Соловьев. Тот задумчиво кивнул, а Дашка сделала вид, что ничего не поняла.

Но она понимала. Ей было ясно — они решили, что она спутала Степку с другим мальчиком, ошиблась, обозналась, сошла с ума… Блин, лишь бы не зарыдать снова! Она перепутала, и, исколесив город на земле и под землей, они только потеряли время. А Степка все еще томится у похитителей.

Она не могла и не хотела переубеждать этих болванов. Она даже не заикнулась о Кирилле, не стала рассказывать, что вычислила его наверняка, ехала именно к нему. Пусть вычисляют врагов Комолова, пусть! А она тихонько проберется в комнату к сыну, найдет его на подоконнике за шторой — он всегда там прятался! — и крепко-накрепко прижмет к груди. Он будет вырываться, этот несносный, ее любимый мальчишка. Он станет вопить возмущенно: «Мам, я не маленький!» Но в глубине его глаз Дашка увидит, что он рад. Все обошлось, он дома, и родные руки держат его за плечи. Они вместе поплачут, а потом посмеются над его страхами и над тем, как он не узнал охранников, как прятался за шторой, как бежал по городу от собственной мамы. Она так и скажет ему: «Балбес! Ты не узнал родную мать!» «Балбеса» Степка удостаивался в крайнем случае, если изображал гимнаста на заброшенных стройках или прыгал через высокий костер в своих широченных штанах. Балбес делал вид, что не понимает — не штаны матери жалко!

…Сумерки вплывали на кухню неторопливо, но настойчиво, а Дашка все сидела, не включая свет, представляя то, чего не было, вспоминая то, что было.

Степка не прятался за шторкой на подоконнике. Не в шкафу, не под кроватью, не в ванной, не на антресолях, куда обычно залезал маленьким и, подкараулив кого-нибудь из родителей, с визгом прыгал на плечи. Пятилетний бутуз. Дырка вместо передних зубов, короткий ежик вместо прически, измазанные вареньем шорты вместо модных брюк. Крепкие щеки, крепкие пальцы, крепкие нервы. Миллион вопросов.

Был ребенок — сладкий, курносый неваляшка с хитрющими глазами, с упрямой мордахой, перемазанной веснушками и родинками. Было счастье взахлеб и ежесекундная тревога — одновременно. Дашка как-то сказала соседке, прогуливающейся рядом с ней по парку:

— Может быть, у меня послеродовая депрессия затянулась. Все беспокоюсь, прямо дрожу за него. Пройдет, наверное…

Пожилая женщина засмеялась:

— Нет, милочка, это не пройдет. Это навсегда.

Навсегда — с каждым днем отчетливей понимала Дашка. Навсегда — а Степка тем временем рос. И потом было ощущение, будто кто-то запер двери в любимую, родную комнату, где все так знакомо и уютно.

Должно быть, начинался подростковый возраст. Степке самому с собой было трудно, а тут еще родители… Не хотелось замечать, что он все понимает. Она старалась, — видит Бог, как она старалась! — чтобы сын ни о чем не догадался. Но его глаза преследовали ее. В них не было ни капли осуждения или обиды, только ожидание беды. Как перед грозой. Как перед слезами. Как будто вот-вот хлынут рыдания. Степка часто и растерянно моргал, прогоняя эти недетские слезы.

Так получилось — они делали вид, что ничего не происходит, они пытались скрыть очевидное, а он в свою очередь старался не показать, что это напрасно.

Притворство стало в их доме привычным. И это ожидание близкой, страшной молнии, удар которой мог сокрушить все, что осталось.

Степка все понимал…

Они упустили этот момент из виду. То время, когда их сын уверенной поступью вышел из детской, безжалостно бросив игрушки, и стал искать дорогу в гостиную, чтобы по праву занять свое место среди взрослых людей.

Они сделали все, чтобы эта дорога открылась ему раньше, открылась со всеми своими извилинами, рытвинами, колдобинами. Это они — его родители — подтолкнули Степку к лицемерию. И он научился делать хорошую мину при очень плохой игре.

Дверь им открыл вихрастый, смуглый парнишка в широченных штанах и майке со зверской мордой лидера какой-то молодежной группы.

— Я тебя убью! — просипел Комолов.

Степка смущенно улыбнулся и, кажется, что-то собирался ответить, но в этот момент за его спиной появилась хозяйка квартиры.

Из ее груди вырвался отчаянный стон.

— А тебя посажу, — спокойно пояснил Андрей и трясущейся рукой придвинул к себе Степана.

Тот уютно засопел в отцовское плечо.

— Суки какие… — пробормотала творческая личность по имени Фима Сосенкова.

— Может, войдем? — предложил Никита и ощутимо пихнул Комолова в бок. — Надо уж разобраться.

Фима попыталась вытолкнуть их на площадку, но силы были неравны. Спустя мгновение она сидела на полу в прихожей, бессильно матерясь.

— Ну, и в чем смысл спектакля, мадам? — изысканно обратился к ней Соловьев, захлопнув дверь.

— Где она? Где твоя женушка распрекрасная? Небось в дурку уже попала? — завизжала неожиданным фальцетом туша, распластанная на полу, и лягнула Андрея. — У! Ненавижу!

Тот пожал плечами и брезгливо отодвинулся, глядя на Степкину макушку.

— Мы пойдем. Кит, слышь? Я ее потом посажу, ладно? Там Дашка извелась уже.

— Нет, я не понимаю! — почти спокойно сказал Соловьев. — Это что, новое слово в преступном мире, что ли? Страсти-мордасти просто. Степан, ты чего там молчишь?

— Не трогай его, — оборвал Комолов, — я его сам прибью.

Фима, забытая всеми, переползла в комнату, откуда немедленно донесся подозрительный какой-то грохот.

— По ходу, застрелилась, — размечтался Андрей.

— Пап, да она же…

— Заткнись, ага?

— Ладно, товарищи Комоловы, я тут сам. — Никита шагнул в комнату. — Раз вам ни фига не интересно…

— Я ее просто посажу, — повторил Андрей.

— Пап, а мама с тобой, да? Вы помирились, да?

— Я же сказал, заткнуться! — рявкнул он.

— Нервы… — прокомментировал Никита и сообщил, что хозяйка пребывает в глубоком обмороке.

— Выкрутилась, значит, — понял Андрей и, встряхнув Степку, так что тот едва не вывалился из штанов, заорал: — Ну, живо, по порядку!

— Чего?!

— Рассказывай!

— То заткнуться, то рассказывать, — обиделся тот.

Комолов зажмурился, считая до десяти. Но сбился уже на раз.

— Чего ты тут делал?!

— Я? Где? Здесь?

Никита протиснулся между ними.

— Андрюха, у тебя стресс! Ты это… иди с Дашкой посиди…

— Сидеть будут другие! Господи, почему она баба?! Где ты это чмо оставил, а? Ну, суслика… Я хоть ему морду набью! И посажу тоже, за компанию.

На площадке происходило какое-то движение. Что-то громыхнуло — основательно, сотрясая весь подъезд. Никита сграбастал Степку, подальше от греха. То бишь от отца родного. И приоткрыл дверь.

— А вот и суслик, — обрадовался он.

Степка сдавленно хрюкнул. На ступеньках лежал тридцатипятилетний детина, обморочно хватая ртом воздух.

Андрей попытался пробиться к нему.

— Стой, погоди, успеешь, — затараторил Соловьев, захлопывая дверь обратно, — ты лучше мадам допроси. Плесни ей водички или там еще чего.

Комолов пригвоздил его убийственным взглядом.

— Ладно, тогда что? — Никита огляделся. — Чего тут торчать? Ты как вообще, пришел в себя? А ты, Степан Андреевич?

Степан Андреевич пробормотал, что ни фига не врубается, но чувствует себя нормально. Андрей же Борисович продолжал налево-направо стрелять глазами.

— Она что, так ненавидела Дашку? — предположил Никита, устав от напряженного переглядывания.

— Не знаю! И знать не хочу! Посажу, и все!

— Вы про тетю Фиму? — пискнул нерешительно Степка.

— Нет, что ты! Мы про Деву Марию речь ведем, — успокоил его отец, почесывая кулаки друг об друга. — Если ты сию секунду не объяснишь, какого черта здесь делал…

В подъезде снова подозрительно и оживленно зашумели.

— Пусти, я тебе говорю, скотина! — раздался Дашкин голос.

— Нет, ты сначала пообещай! Он же меня убьет, твой придурок!

Придурок, оттолкнув Никиту, оказался на площадке, где валялся Кирилл, вцепившись обеими руками в Дашкины джинсы.

— Андрей! Вы… Степка здесь? Степа!

Тот бочком протиснулся мимо отца.

— Мам, ну чего ты? Мам, ну не реви, а? Мам, ну, я не думал, мам…

Андрей отвесил-таки ему подзатыльник и рывком поднял Кирилла с пола.

— Вали отсюда, ага?

Дважды повторять не пришлось.

— Господа присяжные заседатели, — окликнул Никита, — лед, как говорится, тронулся. Серафима, как там бишь ее по батюшке, готова давать показания.

— Где эта сука? — завопила Дашка в ухо Степану, у которого от ее объятий хрустели позвонки.

— Пардон, сударыня, ошибочка вышла.

И Соловьев, захлопнув дверь перед ее носом, протрубил из квартиры:

— Я к вам попозже заеду. Расскажу последние подробности.

Андрей пнул дверь ногой и пожелал другу счастливо оставаться.

В машине Дашка все тискала и тискала Степана, а он смущенно отводил заплаканные глаза и мямлил чего-то себе под нос.

— Ты не гундось, — бросая в зеркало яростные взгляды, сказал Андрей, — все равно получишь. Ты на мать глянь! Засранец малолетний! Инквизитор, черти тебя дери!

— Андрюша, он похудел, да? Степ, ты так похудел! И вырос, по-моему, да?

— Ага, возмудел он и похужал! — огрызался Комолов, не желая разделять восторгов жены.

— Пап, ну чего? Я же не знал, пап.

— Степ, ну не слушай его, все прошло, все хорошо, и ладно. Плевать! Тебе срочно надо постричься, смотри, как зарос! И не слушай его! Забыли, и все! Как будто не было!

Андрей резко остановил машину и повернулся к семье.

— Не слушай, значит?! Даш, ты в своем уме? Парень сбегает из дома…

— Я не сбегал!

— Твоя подружка его держит в заложниках…

— Она не держала!

— Он у нас, по-моему, кретин настоящий! — выпалил Андрей, глядя Дашке в глаза.

Там, в глазах, вскипало море счастливых слез.

— Он весь в тебя, Андрюша.