Пелл, которого в Пубире знали как Пятнистого, мрачно грыз палочки сухого острого мяса, поглядывая из окна на серое море, спокойное и гладкое, похожее на сталь. Оно и есть сталь, если подумать. Появись у Пелла желание сделать шаг в проем, и когда он долетит до воды, разобьется в лепешку — слишком высоко.

Внизу медленно проплывали торговые лодки. Ветра почти не было, и перегруженные корыта ползли с неспешностью умирающей черепахи. Они огибали здания прошлой эпохи, выраставшие прямо из залива: Паука, Хлебный рынок, Семнадцать маяков и конечно же Перст, сердце Ночного клана, довлеющий над всей портовой частью древней столицы Единого королевства.

Вид бесспорно завораживающий, особенно если находиться на верхних этажах. Но сейчас Пелл с удовольствием бы променял вынужденную обзорную площадку на стол возле одного из вонючих городских каналов, кувшин белого пива и котелок раковой похлебки.

Он раздраженно потер щеки, покрытые бледно-голубыми пятнами. Раньше на лице красовалась татуировка каторжника, полученная за разбой на западных трактах Савьята, сейчас худо-бедно сведенная. Почти два года он горбатился, добывая серебро в шахтах Гиблого пояса. Кроме татуировки в награду за свои преступления бандит получил цепи на ноги, ночные колодки и жестокий бич надсмотрщика. Не самая сладкая жизнь, и Пелл обязательно издох бы там, если бы Ночной Клан его не вытащил.

— Дурной сегодня день.

Пелл скосил глаза, на мгновение перестав жевать и задумываясь над словами приятеля. Клот — такой же плечистый громила с перебитым носом, как и он сам, но с рисунком на лице, которым гордился, — апатично развалился на подоконнике, подбрасывая на грязной ладони монету. Старую марку со сточенным краем, таким острым, что ею можно орудовать, точно бритвой. Пускай золото и мягкий металл, но Пелл знал много тех, кому Клот изуродовал лица этой штукой.

Люди опасаются кинжалов и мечей, но совершенно беспечно относятся к безделушкам, которые в опытных руках могут превратиться в саму смерть.

— С чего дурной? — сунув очередной кусок мяса за щеку, не слишком четко произнес Пятнистый. — Шестеро тебе напели?

Бородач пожал плечами.

— Сон приснился. Будто бы я как баран.

— Баран?!

— Ну… будто бы, — неуверенно протянул Клот. — И меня того…

Возникла пауза.

— Зарезали, что ли? — не выдержал Пелл через долгую минуту, не дождавшись ответа.

— Не… Спалили. Вроде. Как.

Пятнистый вздохнул:

— Завязывал бы ты с мутской пыльцой. Не доведет тебя эта дрянь до добра. То ты час стеклянными глазами смотришь в стенку, то орешь по утрам так, что всех баб в борделе пугаешь, то теперь эти твои сны.

— Да не… просто дурной день.

Спорить с Клотом бесполезно. Особенно когда после порошка, поутру, он ведет себя точно деревенский дурачок.

Золотая марка подлетела, сделала несколько оборотов, сверкнула на мгновение в солнечном луче, слепя левый глаз, плашмя упала на ладонь. Пелл старался не смотреть на нее — она слишком притягивала взгляд блеском, а золото, чего уж скрывать, бывший каторжник любил. Деньги у него не задерживались, он без сожаления спускал их на выпивку, еду, шлюх и красивые вещи.

— Старый кретин что-то слишком нас маринует, — внезапно сказал Клот. — Я сильно удивился, что он выбрался из логова, где трясся над своей задницей. Говорили, он давно сдох и за него правят Золотые.

— Он убьет тебя за такие слова, — предупредил Пятнистый.

— Не… Я баран. Меня спалят.

Пеллу захотелось от души вмазать прямо по роже напарника, так, чтобы костяшки на кулаке закровили, но он сдержался. Толку никакого, а проблем возникнет выше крыши. Клот не из тех, кто не даст сдачи, и дело мгновенно дойдет до ножей, с плачевным результатом для одного из них.

— Шаутт дери такую девку. — Пелл явственно различил в голосе Клота похоть. — Когда-нибудь я прижму ее в тесном углу.

Это заявление прозвучало настолько внезапно, что Пятнистый вообще не понял, о чем сейчас идет речь.

— Ты о ком?

— О бабе в синем платье. Шарлотта.

— При-е-ха-ли. Слушай, есть куда более легкий способ умереть. Мой знакомый торговец из Билгама может продать тебе алую тихоню. Засунешь паука себе в штаны и отделаешься меньшими мучениями.

— Ерунда.

Пятнистый щелкнул пальцами перед носом приятеля:

— Приди в себя. Шарлотта сойка. Как Шрев. Как Лавиани, та, что убила детей Борга. Помнишь ее глаза? Она сгубила на севере несколько десятков человек, которых отправили за ней в погоню. А может, и Шрева с его командой. От них ни слуху ни духу уже больше года, как говорят. Шарлотта и другие, кого мы иногда видим в Персте. Сойка. Сой-ка. Это не податливая девка из кварталов Слоновьих Бивней, что ломается лишь для виду. Не шлюхи с поддельными татуировками, развлекающие заезжих моряков, которые потом хвалятся, что их ублажила одна из убийц Ночного Клана. Она настоящая и выпотрошит тебя, точно скотину, а из твоей кожи сошьет себе новую красивую юбку.

Клот сунул монету в карман:

— Она на меня запала, друг, вот увидишь. Все время делает намеки, подмигивает, улыбается, прижимается. Будет моей, клянусь Шестерыми.

Пелл сокрушенно покачал головой. Напарник порой выдавал желаемое за действительное. Буквально на прошлой неделе Клот уверял, что выиграл гору марок на собачьих боях и устроил конфликт с лавами, контролировавшими ставки. Убил двоих, прежде чем понял, что ему почудилось.

Даже пытался извиняться с глупой рожей.

Проклятый порошок жестоко шутит с тем, кто подсаживается на него.

— Походу ты даже не подозреваешь, что тебя ждет.

— Подозреваю. Блаженство. Ага. Ага.

— Блаженство, шаутт тебя задери! Я буду молить Шестерых оказаться в этот момент как можно дальше от тебя. Чего мне только не хватает, так это взбешенной сойки.

— Ты вечно нервничаешь по ерунде, Пятнистый.

Ерунда — это слабый дождик ночью, когда спишь под крышей. Отсутствие плаща на меху в середине жаркого лета. Или даже пропущенный завтрак во время сытного обеда. Озверевшая сойка — это не ерунда. Подобные вещи Пелл считал очень большой проблемой. А что он понял за жизнь — от любых проблем стоит держаться как можно дальше, иначе они утянут тебя за собой в могилу.

— Предупреди меня, — попросил Пятнистый.

— А? — Клоту не понравилось пятно на штанине, и он ковырял его ногтем, пытаясь счистить.

— Предупреди, когда сунешь нос в любимый порошок и решишься цапануть ее за зад. Я постараюсь успеть убежать на другой край Пубира.

В ответ раздалось ржание, словно Пелл отпустил лучшую шутку за год, хотя он совсем не шутил.

Где-то в нутре Перста ударили в огромный гонг, и нарастающий гул пронесся по пустынным коридорам, надавил на уши мягкими ладонями и выскочил в окно. Оба каторжника не сговариваясь встали, подхватили прислоненные к стене тяжелые арбалеты, а Клот взял еще и мешок, лежавший под лавкой. Под тем успело расползтись небольшое темное пятно.

Пройдя несколько залов, залитых солнечным светом, они остановились возле дверей, которые как раз открывались и из помещения выходили люди в объемных бесформенных мантиях и масках быков, свиней и козлов. Оба подручных Борга посторонились, пропуская их, опустили глаза.

Золотые. Сердца Ночного Клана. Люди, обладавшие властью. Деньгами. Влиянием, которое Пеллу и не снилось. Иногда он мечтал достичь такого же положения.

Никто (кроме Борга и некоторых соек) не знал, кто они. Благородные? Мастеровые? Трактирщики? Солдаты? Моряки? Мужчины? Женщины?

Скоро они спустятся вниз, сядут в ожидающие их закрытые лодки и уплывут к Хлебному рынку. Там, среди складов, подвалов и древних переходов, они сбросят мантии и снимут маски, смешаются с толпой, станут прежними. Такими, какими их знают другие люди.

И уже к вечеру кто-нибудь из них нальет тебе в таверне пива, проедет мимо на лошади или наорет на стражников, щеголяя новой капитанской кирасой. Пубир — город возможностей. В том числе и для тех, кто связал свою судьбу с Ночным Кланом. И здесь никогда нельзя ошибаться, задирая «нищего», который внезапно может приказать таким, как Пелл и Клот, принести на блюде голову своего обидчика.

Когда Золотые ушли, охрана забрала у мордоворотов арбалеты и ножи. Затем появился унылый тип с тоненькими усиками и жидкой бороденкой, поманив каторжников за собой. Шел он, чуть припадая на левую ногу, напоминая раненую птицу, и Пеллу оставалось только гадать, с чего Борг столько лет держит при себе этого дохляка, разрешая подтирать собственную задницу?

Какой толк от парня, имени которого никто не мог запомнить?

Зал, в который их привели, выглядел неуютно, в грязно-зеленых тонах, под самым потолком узкие окошки. Свет проникал сюда, проходил сквозь линзы, отражался от зеркал, и создавалось впечатление, что архитектор прошлой эпохи разместил свое творение на дне морском. Эффект усиливали статуи огромных мраморных уин, пытавшихся вырваться из стен, дотянуться перепончатыми руками до проходящих мимо людей.

Пелл всегда чувствовал себя неуютно в этом месте. Его дальние предки покинули Летос, но до сих пор уины в семье считались существами темными, злыми и опасными. Их изображения (не говоря уже о скульптурах) не приветствовались разумными людьми. Ни к чему привлекать внимание детей асторэ, особенно когда кто-то из твоих близких выходит в море.

Борга они не видели больше года, со времен мрачных событий, о которых не принято рассуждать вслух. Но находились те, кто болтал — именно поэтому Пелл знал, что Лавиани сбесилась, перебила до фига народу и свалила незнамо куда. С того дня глава Ночного Клана сделал все, чтобы сберечь свою жизнь: устроил за предательницей настоящую охоту, отправив сотни людей, а также несколько соек во главе со Шревом. А сам залег на дно, спрятался в какой-то надежной берлоге.

Говорили, что каждую ночь Борг проводит в новом убежище, что плачет от страха и вздрагивает от каждого шороха. Но Пелл очень сомневался в подобных россказнях. Борг не из трусливых. Ведь трусость и разумная предосторожность — вещи довольно разные. Как бы то ни было, теперь он вернулся в Перст.

Недоброжелатели часто называли Борга недомерком, толстяком, карликом, старой развалиной, но правда заключалась в том, что эти прозвища ему не соответствовали. Он был высок и удивительно крепок для своих семи десятков. В его узловатых руках с большими широкими ладонями до сих пор хватало силы, чтобы ломать кости.

И все же Пелл заметил, что Борг сдал за то время, что он его не видел. Крупное лошадиное лицо осунулось, волос на голове поубавилось, и он стал совершенно по-стариковски двигать челюстью, словно жевал еду.

Борг макал остро отточенное перо в тяжелую серебряную чернильницу, что-то быстро вписывая мелким убористым почерком в толстую книгу с ярко-красным кожаным переплетом. Пелл не умел читать и писать, но любил рассматривать буквы, особенно в тот момент, когда кто-то их создавал, и, не удержавшись, посмотрел на красивые темные завитушки, высыхающие на бледно-желтой бумаге.

Может быть, Борг и сдал, но взгляд у него оставался таким же пронзительным, как и прежде, и Пелл тут же проклял себя за излишнее любопытство.

— Что, Пятнистый? Внезапно познал грамоту? — Голос у Борга был глубокий и гулкий, обладавший словно бы волшебной силой, прижимавшей к земле любого, кто попадал под его власть. И Пелл не являлся исключением. Он не боялся большинства живущих в Пубире, но Борга опасался куда сильнее, чем соек.

— Нет, хозяин. Простите. Просто… красиво получается.

— Красиво… — задумчиво протянул Борг и посмотрел на личного слугу.

Хромой тут же ответил, угадав вопрос:

— Он не выучился читать. Ручаюсь.

Борг подул на страницу, не спуская глаз с каторжника, затем резким движением закрыл книгу. Пятнистый вздрогнул.

— Хорошо. Не люблю, знаешь ли, когда заглядывают в мои бумаги.

— Хозяин, я… — попытался оправдаться тот, но его остановили:

— Хватит! К делу. Как прошло?

Клот приподнял мешок:

— Господин Ру сильно извиняется.

— Неужели? — Борга ничуть не впечатлили извинения. Обычное дело. Перед ним все извинялись, затем падали на колени, прося прощения. Не всем это помогало, но Ру как раз из тех счастливчиков, кого не приканчивают без нужды, даже в назидание остальным. В конце концов, он был курицей, что несет золотые яйца, а резать подобных куриц могут себе позволить исключительно сумасшедшие. — И как решил выкрутиться этот прохвост?

— Мол, очень много выпил и не ведал, что творил. Плакал. Заламывал руки. Говорил, Вэйрэн его попутал. Я сперва…

— Мы сделали так, как вы велели, хозяин, — встрял Пелл, опасаясь, что Клот разоткровенничается и, не дай Шестеро, заявит, что едва не убил господина Ру, несмотря на приказ его не трогать. Пятнистому пришлось буквально вырывать из рук приятеля почти придушенного торговца. — Донесли до него ваше неудовольствие. Он сказал, что сторонники асторэ его запугали, смутили, окрутили и он сам не помнит, почему решил предоставить им убежище и спрятать от стражников.

— Вы разобрались с ними?

Клот шмыгнул носом.

— Говорят, Вэйрэн наделяет их своей силой. Волшебством. Что они могут становиться невидимыми. Когда мы пришли, они исчезли.

— Надо полагать, растворились в воздухе, пока вы торчали у дверей да стращали Ру, идиоты.

— Их поймали к утру, хозяин. Люди кварталов услышали вашу просьбу. С беглецами всё решили…

— Хорошо, Пятнистый. Но в Пубире есть и другие.

— Их ищут, хозяин. Ру очень помог в описании тех, кто приходил к нему на прошлой неделе. Все они даворцы.

— Эта зараза распространяется слишком стремительно, — проворчал старик, раздраженно хлопнув широкой, точно лопата, ладонью по столешнице. — А я не потерплю в городе, что отдал себя в наши руки, иной веры, кроме веры в Шестерых. Чем Ру решил загладить свою вину?

Клот передал мешок помощнику главы Ночного Клана, тот развязал веревку, заглянул и сообщил с некоторым удивлением в голосе:

— Мясной гриб, хозяин.

Огромные грибы, больше похожие на шматки окровавленной плоти, собирали на самом юге Соланки. Они были довольно редки, быстро портились, и приготовить этот деликатес мог далеко не каждый. Малейшая ошибка — и кухня на долгие недели начинала смердеть, точно в ней разместили пяток утопленников, которые вдосталь пролежали на дне Барабанного канала. Но если все сделать правильно — мясной гриб становился желанным блюдом на столе у любого богатея, разумеется, если тот умел его достать и имелся повар, способный создать из этого отталкивающего нечто отменный деликатес.

Борг обожал такое блюдо, и Ру очень вовремя преподнес продукт, который стоил целую кучу золотых марок.

— Так просто он не отделается. — Несмотря на слова, старик выглядел довольным. — Но он ведь понимает, что этого мало, чтобы я забыл о его глупости?

— Просил передать на словах, хозяин, — промолвил Пелл. — В квартале Каштановой Росы, в особняке, что окнами выходит на Восемь балконов королей, поклоняются Вэйрэну и говорят, что Шестеро недолго пребудут в храмах. Этот дом принадлежит…

— Я знаю, чей он! — хмуро ответил Борг, сцепив пальцы.

Между бровей у него пролегла глубокая складка, думал глава Ночного Клана никуда не спеша, затем налил себе вина из пузатого графина, темно-зеленого и, как видно, тяжелого. Выпил, наконец приняв решение:

— Отправляйтесь к причалу Матерей и ждите.

Клот было открыл рот, чтобы поинтересоваться «чего ждать?», но Пелл, зная, как Борг не любит вопросы, на которые не собирается отвечать, опередил товарища, сказав:

— Сделаем в лучшем виде, хозяин.

Их отпустили легким кивком, и Пятнистый поспешил из неуютного зала, молясь Шестерым, чтобы напарник последовал за ним.

Они в молчании покинули помещение, забрали у охраны свое оружие.

— Какого шаутта? — внезапно пробурчал Клот, когда Пятнистый уже начал думать, что тот позабыл все слова. — Я надеялся, что могу наконец-то заняться своими делами.

— У нас нет своих дел. Только дела Борга. Он за это нам и платит. Хочешь снова заниматься грабежом на лесных трактах? Довольно паршивое занятие.

— Паршивее, чем залезть в дом, принадлежащий Гвинту? Он же проклят!

— Волшебник мертв уже тысячу лет, — напомнил Пелл, хотя в затылок словно холодом подуло. Он подозревал, что эта история выйдет им боком.

— Поди разбери этих волшебников. Может, и мертв. А может, и нет. Они же не люди. Такие же гнусные твари, как шаутты или асторэ, вновь вернувшиеся в наш мир. А даже если мертв — дом-то нет. Сам знаешь, какие слухи о нем ходят в Пубире. Ведь Борг же не отправит нас туда?

Отправит. Если сочтет нужным. И хрен они возразят, коли не желают кормить рыб.

— Поглядим, что он придумает.

— Хозяин — соображает, — с уважением крякнул Клот и всю дорогу вниз, спускаясь сотнями ступеней, беспечно насвистывал, быстро выкинув проблему из головы. По мнению Пелла — слишком уж быстро.

В рассветном свете, нежно-коралловом и удивительно мягком, Перст казался вырубленным из розовой пушистой пены. Он высился над гаванью совершенно нереальный, словно впитал в себя каждый луч молодого солнца.

Лодка приближалась к нему стремительно, гребцы налегали на весла, будто за ними гнался сам Скованный. Клот опять захрапел, и Пятнистый, не спавший с прошлого утра, завидовал приятелю. Шарлотта сидела на корме, хмурилась после разговора со Шревом, который провела наедине, и оставалось только предполагать, что он ей рассказал. Сегу, в длинном темном плаще с огромным капюшоном, практически не поднимал головы, молчал, и его лица нельзя было разглядеть. Впрочем, Пелл и не пытался. Больно надо лезть к сойке.

Зато Шрева рассмотреть можно было во всех подробностях. Этот-то и не думал прятаться. За всю жизнь бандит видел главу соек три или четыре раза, однако успел запомнить, как тот выглядит. Теперь же он… изменился.

Его кожа стала ярко-алой, бугристой, оплавленной, в застывших жгутах рубцов и плохо заживающей.

Создавалось впечатление, что его сунули головой в камин или же… кто-то попросту содрал с Шрева лицо, и теперь на прежнем месте, израненном и изуродованном, пыталось вырасти новое.

Но не очень-то и успешно.

Справа еще вышло более-менее сносно, а вот левая сторона — без слез не взглянешь. Вместо глаза белое бельмо, ссохшееся и больше похожее на изюм. Нижнее веко оттянуто вниз и все время слезится. От уха осталось одно воспоминание, на его месте какой-то бугорок, да и волос на этой части головы нет — лишь розовая запекшаяся корка. Губа обезображена, искривлена и открывает несколько зубов, отчего создается впечатление, что Шрев постоянно жутко улыбается — скалится, точно череп.

Мерзкое зрелище.

Пятнистый лучше бы согласился провести в колодках еще пару лет, чем получить такой подарочек. Неужели это Лавиани так отделала Шрева? С нее станется.

Пятнистый не понимал, почему Шарлотта приказала им с Клотом плыть вместе с сойками. Зачем они в Персте? Сейчас оба громилы бесполезны, и подобные сопровождающие людям с татуировками на спинах абсолютно не нужны.

Был какой-то подвох. Но какой?

Под ложечкой снова засосало, и стало тревожно от неизвестности. Пятнистый страшно не любил находиться поблизости от соек. Он был исполнительным человеком, делал темную работу и никогда не лез туда, где водилась большая рыба. Теперь же выходило, что он попал сразу между трех акул, а проклятый Клот дрыхнет и даже в ус не дует.

У него были и другие вопросы. Что случилось со Шревом? Где тот пропадал? Почему он вернулся в Пубир, но не пришел к Боргу? И почему они едут к нему сейчас? И как это все связано со сторонниками Вэйрэна?

Они миновали Перст, и Пятнистый удивленно выпрямился — их путь лежал не туда.

— Ты нервничаешь, — сказал Шрев.

Голос-то у него совсем не изменился, в отличие от лица.

— Да, — признал бандит, не видя смысла юлить.

— А твой приятель — нет.

— Ну… — Пелл помедлил, вспоминая сложное слово, которое как-то произнесла Нэ. — У него отсутствует чувство самосохранения.

Он мог поклясться, что Шрев понимающе усмехнулся.

— Расскажи мне о старухе. — Этот вопрос заставил бандита вздрогнуть, и он суеверно подумал: неужели сойка может читать его мысли?! — О Нэ. Шарлотта сказала, что в последние годы ты частый гость у нее.

— Верно, — признал Пятнистый. — Борг, точнее, его помощник передавал для нее записки. Она писала ответы. Мы просто мотались в ее башню и носили почту. Легкая работа.

— Часто вы к ней ходите?

— Когда как. Иногда раз в месяц, иногда каждую неделю. Все зависит от желаний Борга.

— У нее есть помощник, мальчишка.

— Да. Вир. Высокий парень. Ничего о нем не знаю. Почти с ним не говорил. Болтали, что Нэ взяла его с улицы и спрятала под своим крылышком. А до этого он промышлял в Сонных кварталах с бандой мелюзги. Обчищал карманы дуралеев.

Шрев кивнул и больше вопросов не задавал.

Лодка между тем приблизилась к Хлебному рынку, высадив пассажиров на причале Матерей, и Шрев скрыл лицо под капюшоном. Шарлотта уверенно вошла в мрачный зев: квадратный коридор с множеством ответвлений, ведущих к складам, торговым рядам, залам и магазинам. Здесь был мир купцов, двенадцать этажей цен, товаров, отчаянного торга, состояний, долгов, обмана, ценностей и контрабанды, пропитанные запахом специй, пряностей, духов и непонятных порошков, мяса, рыбы, овощей и даже сдохших крыс.

Здесь можно без труда найти вещь, которую нельзя купить нигде в другой части обитаемого мира. Любую редкость. Включая исподнее прежнего герцога, мэлга или даже, чем шаутт не шутит, — самого Скованного. Только деньги плати.

На Хлебном рынке легко затеряться, запутаться среди лестниц, каморок, складских помещений и торговых рядов. Легко заблудиться. Легко найти нечто совершенно новое — изящную лестницу, медную колонну, чудесный альков или таинственный бассейн с перламутровой водой, хотя, казалось, ты был здесь сотню раз и знаешь каждый поворот. Легко разбогатеть. И так же легко все потерять. В том числе и жизнь.

Здесь люди жили годами. Десятилетиями. Поколениями. Передавая лавки и магазины по наследству. Создавая семьи. Рождаясь и умирая. Город в городе. Мир галдящих сорок, мудрых воронов, беспечных попугаев и опасных, прячущихся в тенях сов.

Пелл не любил тут бывать. Толчея днем была бесконечной, и от духоты часто начинала болеть голова, а пустых коридоров, в которые можно свернуть с оживленных «улиц», он здраво опасался.

Нет, не потому, что местные крысы всегда зарились на имущество чужаков. Отнюдь. Пятнистый сам кого угодно скрутит в бараний рог. Просто слова о том, что тут легко заблудиться, — не пустой звук. Бывали случаи, пропавших, заплутавших в лабиринте, провалившихся в колодцы и застрявших в узких проходах случайно находили через несколько лет.

Он как-то стал свидетелем, когда работники вытаскивали кости одного такого несчастного дуралея, и не желал разделять его судьбу. Вот уж дудки.

Шарлотта же, ничуть не опасаясь, сразу ушла направо, уводя их в неприветливые, темные коридоры, едва освещенные маленькими лампадками, за которыми обычно следили местные мальчишки, но, как всегда присуще мальчишкам, делали это из рук вон плохо. Пелл не заметил момента, когда исчез Сегу — кажется, он вообще не пошел внутрь, оставшись возле лодки. Или затерялся где-то в торговых рядах, до того, как они подошли к лампадам?

— Эта… — протянул Клот и почесал спину. — А куда мы премся?

— Заткнись, — посоветовал ему напарник.

— Да я не жрал со вчерашнего дня, — попытался оправдаться тот, покосился на Шрева и все-таки замолчал. Дошло, что сойке уж точно не до страданий его нутра.

Они поднялись на этаж, прошли, выдерживая кинжальные удары ледяных сквозняков, спустились по какой-то вонявшей мочой лестнице, через пять арок, увитых каменными розами, через драные тряпки, висевшие в проходе вместо занавеси, вновь вышли в многолюдные места, оказались в толчее и заскочили в лавку, торговавшую перьями, чернилами, бумагой и прочей, на взгляд Пятнистого, не очень нужной для жизни ерундой.

Смуглая женщина в мутском платье, складчатом, украшенном яркими цветными пятнами, водила пальцем по строчкам толстенной учетной книги и лишь на мгновение отвлеклась от чтения, бросив на гостей быстрый оценивающий взгляд.

Увидела Шарлотту и вновь занялась чтением. Люди, вошедшие в ее лавку, словно бы здесь и не появлялись.

Сойка провела их в подсобку, где среди нераспакованных тюков с товаром высился заваленный свитками стеллаж. За ним оказалось еще одно помещение, даже не помещение — ниша, в которой едва мог развернуться один человек. Ни Пелл, ни Клот не успели удивиться, когда Шрев оттеснил Шарлотту в сторону, нажал на скрытую пружину и отодвинул фрагмент стены.

Лицо облизал сквозняк, словно шакал-падальщик смердящий сыростью, старым затхлым погребом и крысиным пометом.

— Там темно, — сказала убийца и кивнула на стену. — Возьмите фонарь и смотрите под ноги.

Три ступеньки и круглый коридор, мягко уходящий вниз, во мрак. По нему было легко идти, даже человеку габаритов Пятнистого. Знавал он и куда более узкие проходы и низкие потолки. Впрочем, сейчас его больше беспокоило то, что ему открыли какой-то секретный путь, о которым он знать не должен. Мысли в голову лезли самые дурные.

— Не нервничай, — внезапно произнес Шрев, даже не обернувшись. — Вас ведут не на заклание.

— Заклание? — не понял Клот, но его проигнорировали.

— Ты умеешь читать мысли? — мрачно спросил Пятнистый.

— Просто хорошо понимаю людей. Некоторых из них. — В словах сойки проскользнула насмешка.

Были еще ступеньки. Немного. Пять. Коридор. Затем десять. Коридор. Двенадцать. Двадцать. Но все время они неуклонно спускались сквозь затхлую влажную вонь, и Пелл подумал о том, что, хоть он и потерял ориентацию в пространстве, выходило, сейчас они где-то на самом «дне» Хлебного рынка, так как по всем прикидкам опустились ниже этажа, который теперь считался первым, поскольку все, что под ним, поглотило море.

Коридор закончился дверью, ведущей в пропасть. Сперва Пятнистый решил, что перед ним колодец (внизу громко плескалась вода и едко пахло горькой солью), но затем поднес фонарь поближе и увидел вертикальную шахту, уводящую вверх. Никаких скоб, чтобы подняться, не было.

— Отойди, — предупредила Шарлотта. — Руку оторвет.

Он поспешно шагнул назад, и через несколько секунд сверху опустилась круглая платформа, закрыв собой колодец. Клот вытаращился на нее, пытаясь понять, как она двигается.

— Это что же? — пробормотал громила. — Магия, что ли?

— Магии давно нет, — буркнул Пелл, но заметил, что уродливое лицо Шрева, снявшего капюшон, исказила кривая ухмылка.

— Ты — со мной, — сказала сойка Клоту, ступая на круг, который, вопреки всем ожиданиям, не провалился под ней и не увлек женщину за собой в колодец.

Тот тут же осклабился, подмигнул товарищу, словно говоря: «Понял? Я был прав! Она ко мне неравнодушна!» — встал рядом, и они унеслись куда-то вверх.

Пятнистый понял, что им со Шревом предстоит подниматься следующими.

— Куда эта дорога? — На ответ надежды не было.

— В одну из секретных нор Борга. Ты служишь ему?

Почему-то этот невинный вопрос от сойки показался бандиту очень важным, и пришлось постараться подобрать верные слова:

— Я исполняю его приказы, но служу Ночному Клану. Все мы служим ему. Ведь так?

— В той или иной степени, — склонил голову Шрев, и сейчас он не казался Пятнистому страшным, грозным, опасным.

Скорее ироничным, чуть усталым и донельзя любезным. Впрочем, Пелл не заблуждался, понимая, насколько быстро перед ним появится такое же чудовище, как Лавиани. Стоит лишь нарушить правила или разочаровать его.

— И тебе нравится такая жизнь? Быть на побегушках, выбивать зубы у недовольных?

— Мне много не надо, — пожал плечами бывший каторжник. — Я одет, сыт, и на мне нет колодок. Хорошая жизнь.

Сверху опустился круг, и Шрев шагнул первым, сказав:

— Поторопись.

Когда они начали подниматься, то скорость с каждой секундой стала возрастать, стены вокруг замелькали, а уши на мгновение заложило. Пятнистый подумал, что толкни он сейчас сойку на стену, та его обдерет до костей.

Дурацкий механизм. Или магия.

Опасный.

Ощущения от такого движения оказались не из приятных, и он радовался, когда все закончилось.

Они вышли в зал с ребристым потолком, острым и каким-то несуразным. Из стрельчатых окошек лился солнечный свет, и получалось, что они где-то под самой крышей Хлебного рынка, а может, на ней, в одной из отвесных башенок, которые доселе считались недоступными… уже много веков.

— Интересно, шаутт меня забери! — Клот разглядывал скелет огромного животного с крыльями, установленный на темном базальтовом постаменте, Шарлотта же разговаривала в дальнем конце помещения с людьми, в которых Пятнистый узнал наемников из личной охраны Борга.

— Это ж кошка, что ли? — Товарищ коснулся толстенной почерневшей кости на лапе. — Похожа на кошку. Клычищи-то какие! А крылья-то ей на хрена?

Пелл с интересом изучил неведомую тварь. Подобных он никогда не видел, и вряд ли их кто-то вообще встречал в последнюю тысячу лет. И слава Шестерым, человека она бы сожрала с легкостью.

— Какой только дряни не было до Катаклизма, — сказал бандит. — Хорошо, что все они сдохли.

— Кто они? — не понял Клот.

— Великие волшебники.

— Это великий волшебник?! — вытаращился тот.

Пелл лишь покачал головой, сожалея, что башка напарника с каждым днем все меньше и меньше соображает. Еще месяц приема порошка, и Клот будет напоминать кабачок — у того примерно столько же мыслей, эмоций и рассудка, как у подсевшего на мутскую дрянь.

Громко лязгнул замок на двери, появился давешний тощий хромой субъект, оглядел пришедших, недоверчиво уставился на Шрева, сказав:

— Проходите. Он ждет.

Пятнистый думал, что они останутся в зале, но Шарлотта решительным жестом, который исключал разные трактовки, заставила идти следом. Охранники попытались их разоружить, но сойка с иронией рассмеялась:

— Серьезно?! Когда с Боргом будут две сойки?

— Таковы правила, — несколько неуверенно произнес наемник.

— Правила здесь устанавливаю я. Или же ты хочешь поговорить со Шревом? Так только скажи.

Никому из охраны этого точно не хотелось, и, пожав плечами, громилы отступили в сторону, открыв дорогу.

Комната, в которую они попали, на удивление выглядела простой и скромной. Кровать в углу, небольшой стол с кувшином воды, решетчатое окно, грязно-лиловые каменные стены. Даже удивительно: после прежнего просторного зала попасть в такую… обыденность.

Борг сидел на кровати, в расстегнутой длинной рубахе, с голыми ногами, и сразу становилось понятно, что он спал и этот визит стал для него полной неожиданностью. Глава Ночного Клана смотрел на пришедших с плохо скрываемым раздражением.

Пятнистый прижался спиной к дверному косяку, желая стать как можно незаметнее, что при его росте и внешности в таком маленьком помещении оказалось невыполнимой задачей.

«Какого шаутта мы тут делаем?!» — в очередной раз подумал он.

Борг несколько секунд смотрел на невозмутимое лицо Шрева, затем хрипло спросил:

— Мертва?

— Нет, — последовал спокойный ответ.

Лошадиное лицо Борга налилось кровью:

— Нет, значит, — веско сказал он и шевельнул пальцем.

Хромой помощник подал ему штаны с широкими помочами, и старик оделся, еще больше помрачнев:

— Тогда какой той стороны ты вернулся назад?!

— Не стоит повышать голос, — мягко попросил Шрев, и у Пятнистого от его тона мурашки пробежали по телу. Он очень, просто очень захотел оказаться как можно дальше отсюда.

— Не стоит?! — мгновенно взорвался Борг. — Это была простая работа! Ты сам сказал! Ты взял троих соек и бесконечное количество других людей и ушел на север. И вот теперь, спустя месяцы, возвращаешься с пустыми руками?! Ты заставляешь думать, что бесполезен для Ночного Клана! Сегодня же собирайся и сваливай из Пубира! Найди мне ее!

— Лавиани сейчас не важна.

Борг подавился словами, словно не веря своим ушам, вдохнул, выдохнул несколько раз и спросил свистящим шепотом:

— А что же тогда важно?

— Вэйрэн. Его вера, его последователи, его сила и все, что он может принести Пубиру.

— С этим я могу справиться и без твоего присутствия. Пубир не отвернется от старых богов. Он не придет в этот город, пока я жив.

— В этом-то и проблема, — печально вздохнул глава соек, переглянувшись с Шарлоттой. — Ты стал слишком много решать. Золотые задавлены тобой и делают так, как скажешь. Признаюсь, в этом часть моей вины — я слишком сильно напугал их когда-то, и они превратились в бесполезных кукол. А с ними и Ночной Клан стал похож на жирных успешных торговцев. Нас все чаще игнорируют, все чаще перестают воспринимать серьезно. Свои же люди в других герцогствах. Сойки сбиваются с ног, чтобы решать проблемы и латать дыры, из-за твоей политики мы теряем уважение. Путь торгашей — это дорога в никуда. Я говорил с Золотыми…

— За моей спиной?!

— …и они согласны с тем, что тебе пора на покой.

Борг свирепо уставился на Шрева, сказал с тихой угрозой:

— Ты забываешься, мальчик.

— Мальчик? То время утекло, старик. Я уже не ребенок, которого нашла Лавиани и учила вместе со своим отпрыском. Но я помню те славные дни. Поэтому слезь с трона и живи, ни в чем не нуждаясь. К тебе будут относиться с уважением.

— Уважение?! — Борг словно выплюнул это слово. — А если не слезу? Что сделаешь? А?

Возникла тяжелая пауза, и Пелл был готов поклясться, что если бы сейчас мимо них пролетела муха, то это был бы самый громкий звук во вселенной.

— Ничего, — нехорошо ухмыльнулся глава Ночного Клана. — Никто из вас. Ни Клеро, ни Краз… никто ничего не сможет мне сделать. Вы не Лавиани.

— Да, — признал Шрев. — К сожалению, мы не Лавиани. В ней был изъян, в нас нет. И поэтому мы не можем причинить тебе вред. Но он-то, в отличие от нас, на это способен.

Шарлотта щелкнула пальцами, и через мгновение в ответ щелкнула тетива арбалета. Звук был, словно кто-то воткнул нож в сырую доску.

Пятнистый, открыв рот, смотрел на болт, по летки засевший в груди Борга. На светлой рубашке быстро расползалось темное пятно.

— Хо-хо! — сказал Клот, счастливо улыбаясь и опуская разряженное оружие. — Это было легко!

Пелл же, осознав, что произошло, закрыл глаза, понимая: напарник только что шагнул в пропасть и увлек его за собой.

Рот был полон слюны, и Лавиани, не отрывая взгляда от своей цели, сплюнула, не преминув сказать:

— Рыба полосатая!

Гнездо, находящееся на высоком каменистом карнизе, манило ее, как только может манить золото жадин. До сумасшествия. До тряски. До навязчивой идеи.

Она знала, что там, в гнезде, ее ждут птичьи яйца. Можно сказать, рыдают несуществующими слезами, тоскуя без внимания сойки. И Лавиани, как человек сердобольный, собиралась выполнить их слезную мольбу и вытащить из гнезда.

Только-только светало, все вокруг было неярким, тусклым, словно засыпанным желтовато-серой пылью. Этот оттенок давала пустыня, и, стоя на самом гребне высокого бархана, сойка видела, как пока еще не злое солнце лениво швыряло спицы-лучи из-за горизонта.

До Мандариновых утесов оставалась пара часов, но туаре устали, и пришлось остановиться под защитой единственного на много лиг каменного утеса, даровавшего путникам благословенную тень.

— Рыба полосатая! — вновь пробормотала Лавиани, думая о том, как ее достало это проклятущее путешествие через мертвую Феннефат.

А на материке еще кто-то смеет жаловаться на Летос! Сойка с уверенностью могла сказать, что родной Нимад, место тихое, безопасное и невероятно приятное для любого, кто хоть когда-либо оказывался в Карифе и отходил на лигу от стен Эльвата.

Эта пустыня, жара, песок, твари из пылевой бури, даираты, пересохшие колодцы, призраки, воющие звездными ночами, и ядовитые гадины порядком ей приелись. Она с радостью бы отправила их всех на ту сторону, будь у нее подобные возможности.

Ну что уж тут мечтать о том, что никогда не осуществится. Следовало опираться на более приземленные цели. На мечты, которые она могла бы реализовать вот прямо сейчас.

Птичьи яйца. Да. Именно они занимали ее с тех самых минут, когда их маленький караван из двух лохматых туаре прошел мимо и сойка заметила гнездо.

И теперь, когда стоянка для дневного отдыха подготовлена, она могла добраться до еды, если постараться.

Если очень-очень постараться. И… использовать способности.

Разум шептал ей, что трата татуировки ради такой малости нерациональна, что это глупое ребячество, но… плевать Лавиани хотела на разум. Пускай рисунки только-только вернулись к ней на лопатку после той кровавой ночи, когда возвратился Тэо, ей до смерти хотелось птичьих яиц, которых она не ела со времен, как прибыла за Шерон в столицу Карифа.

Примерившись еще раз, женщина прикинула путь и сожгла одну из своих бабочек, прыгнув с гребня бархана вперед и вверх, вытянувшись в струну. Пролетев расстояние, непреодолимое для обычного человека, она уцепилась пальцами за небольшой выступ, подтянулась и сразу же закинула ногу, прижимаясь к шершавой поверхности.

Она опасно балансировала там, где большинство бы уже загремели вниз и не собрали костей. Лезть оставалось примерно три ярда, и Лавиани с осторожностью преодолела этот путь, едва не опустив руку на маленького янтарного скорпиона, сидевшего возле расщелины. Сбросила его резким щелчком, оказавшись быстрее проворного хвоста с жалом, уже собиравшегося ткнуть незваную гостью.

— Тоже мне охранничек, — пробормотала она и склонилась над гнездом.

Три яйца. Чуть меньше куриных, пестрые и странно вытянутые. Лавиани подумала, что, должно быть, здесь обитают птицы, плевать хотевшие на жару и палящие солнечные лучи.

Она не собиралась рисковать, убирать добытое в сумку, чтобы полакомиться в лагере. Разбить их во время спуска, а потом прыжка на гребень бархана сойка не желала и потому, держась за скалу лишь одной рукой да ногами, выпила все три яйца, одно за другим, радуясь, что успела до того момента, как те превратились в птенцов.

Спуститься обратно было делом техники, хотя она и ободрала предплечья об острые каменные ребра и в раздражении зашипела на себя за неловкость. Прыгнула, извернулась в воздухе и ловко приземлилась на склон, не обращая внимания на загудевшие ноги. Песок мягко дрогнул и потек из-под подошв ботинок.

Ей хотелось петь, что для Лавиани было само по себе странным выражением хорошего настроения, и сойке пришлось задуматься над этим. А затем глупо хихикнуть.

— Что, забери меня тьма, происходит? — изумилась она своему поведению и расхохоталась пуще прежнего.

Уморительно смешно!

Соображала сойка всегда быстро и легко сложила два и два, придя к осознанию печального результата. В следующую минуту она избавлялась от столь дорого доставшихся птичьих яиц, а после в несколько глотков осушила флягу и распрощалась с только что выпитой водой.

Затем сидела на гребне бархана, мрачная, но все еще периодически разбираемая совершенно неадекватным хохотом, ощущая, что возникшее в желудке внезапное онемение исчезает точно так же, как появилось.

— Проклятые птахи! — зло сплюнула она. — Проклятые карифские птахи! Я уже всем сердцем ненавижу это герцогство и всех, кто в нем обитает.

Бархан под ней мягко вздохнул, словно живое существо.

— Да вы издеваетесь, что ли?! — задала Лавиани вопрос Шестерым, которые вряд ли могли ее слышать.

Между тем наклонная поверхность пришла в движение, и находившаяся на самом верху сойка уже через несколько секунд очутилась гораздо ниже.

— Рыба полосатая! — крикнула она в пространство и бросилась параллельно склону, желая забраться обратно и не оказаться погребенной под песком.

Тот жадно хватал женщину за ноги, они утопали в нем, точно в вязком болоте, пришлось бежать едва ли не на четвереньках, словно обезьяна. Поняв, что уже не успеет, что ее вот-вот перемелет этой огромной массой, в которой каждая песчинка, точно наждак, сдерет плоть с костей, и Тэо с Шерон никогда в жизни не выкопают их из-под этого завала, — она потратила еще одну способность. Бабочка исчезла, и ускорившаяся сойка переместилась на каменистую площадку, избежав опасной осыпи.

Лавиани тут же натянула на лицо обмотанный вокруг шеи клетчатый платок и, закрыв глаза, пережидала, когда осядет повисшая в воздухе проклятущая охряная пыль. Внезапно ее сильно и требовательно дернули за лодыжку. Так сильно, что она едва не потеряла равновесие и не грохнулась оземь. Извернулась, выдергивая ногу из хвата, и пнула не глядя, здраво полагая, что никто из ее спутников не позволил бы с ней подобную шутку.

В плотной желтой дымке она увидела несколько поднимающихся изможденных фигур. Еще больше их копошилось в бархане, на том месте, где песок сполз, обнажив то, что скрывалось под ним.

— Проклятье, Шерон! Проклятье! Опять! — выругалась сойка, отступая от мертвых, пока еще сонных и мало понимающих, что рядом с ними дармовое мясо.

Они походили на ящериц, застигнутых порывом ледяного ветра, застывших, а теперь, когда выглянуло солнце, начавших оттаивать.

Ей хватило одного взгляда, чтобы сообразить — эти пролежали здесь довольно давно и отправились на ту сторону не во время последнего ирифи. Гораздо раньше. Право, умей она сопереживать незнакомцам, обязательно бы сделала это. Караван погиб всего лишь в одном переходе от обжитых земель, руку протяни — и вот уже берег моря.

Но им не повезло, как не повезет Лавиани через пару минут, когда они поднимутся на ноги.

Она без суеты отступила назад, обнажив нож, оценивая, как все пойдет. Если ее прижмут к утесу, обойдя с флангов — быть беде. Да и те, что копошились на вершине бархана, попадают ей на голову, точно переспелые финики. В лагерь она возвращаться не собиралась — еще чего! Привести следом за собой толпу прожорливых покойников это просто верх возможной глупости. Неизвестно, сколько Шерон понадобится времени, чтобы их утихомирить. Тэо спит уже который день, Бланка почти беспомощна, что бы там ни мнила о себе эта благородная леди. А ездовые звери… если они потеряют туаре, то оставшийся путь придется преодолевать пешком.

И тот самый злосчастный ночной переход растянется на трое суток…

Так что у убийцы Ночного Клана возникла вполне здравая, на ее взгляд, идея.

В двухстах ярдах отсюда был обрыв в каньон — и падать вниз довольно далеко. Не настолько, чтобы убить покойника, но вполне достаточно, чтобы обезопасить лагерь и эти твари не вернулись обратно. На ее счастье, мертвые пока не научились лазать по отвесным стенам.

— Вы, ребята, не особо проворны. — Лавиани оценивающе посмотрела на ближайших, уже почуявших ее. — Но со всей сворой я точно не справлюсь. А вот покидать вас вниз поодиночке вполне смогу.

Что с ними будет потом и кто на них наткнется в не самый приятный для себя день — ей было плевать. Право, Лавиани не из тех людей, кто думает о незнакомцах, шастающих по Феннефат. Раз сунулся в это мертвое место, будь готов встретиться с… мертвыми. На ее взгляд, совершенно логичный итог для любого дурака, пожелавшего покинуть безопасный дом и отправившегося искать себе приключений на задницу.

Она сложила губы, тихо свистнула, привлекая к себе внимание тех, кто еще не заметил, не почувствовал ее. Мертвые двинулись в сторону человека, и шли они лениво, не так проворно, как другие, оживленные силой Шерон.

Тем лучше для Лавиани.

Все еще размышляя о проклятых птичьих яйцах, едва ее не убивших, сойка отправилась к обрыву, то и дело оглядываясь — идут ли за ней?

Конечно же шли.

Темно-коричневая толпа высохших, точно изюм, тел в цветастых пыльных тряпках, звякая оружием, ковыляла, как увечные нищие Рионы. Разве что деревянными кружками не трясли, требуя мелочь во благо Шестерых. Песок на бархане за их спинами снова пришел в движение, и появилась вытянутая голова на длинной шее.

— Рыба полосатая, Шерон! — сквозь зубы пробормотала Лавиани.

Она без проблем могла спихнуть вниз человека, даже если он больше и тяжелее ее, но как сбросить целого туаре?! Чтобы справиться с тварью такого размера, потребуется катапульта, а Лавиани, стоит признаться, не захватила ее с собой, убегая из Эльвата. Не имела такой привычки, таскать в кармане осадное орудие.

Один из мертвецов внезапно оторвался от бредущей группы, ускорился, скаля желтые зубы, и кинулся на нее. Сойка встретила его хладнокровным тычком раскрытой ладони в грудь, отталкивая от себя, а затем быстрым ударом ножа. Несмотря на всю свою остроту, оружие, выкованное кузнецом прошлого, не смогло перерубить шею. Пришлось постараться, чтобы рассечь позвонки.

Покойник упал на четвереньки, его башка болталась на уцелевшем фрагменте мышц, стуча по плечу.

— Никакого уважения к пожилой безобидной женщине, — проворчала сойка, напоследок поддав покойника ногой, вымещая на нем дурное настроение.

К этому моменту туаре уже полностью выбрался из бархана, однако, на ее счастье, остался на месте, не заинтересовавшись человеком.

Пока не заинтересовавшись.

Зато песок продолжал подозрительное движение и, кажется, собирался выплюнуть на свет весь торговый караван, погребенный ирифи.

До обрыва оставалось совсем немного, она уже видела его ребристый край и сожалела, что вокруг лишь низкие колючие кусты. Будь у нее палка, скидывать этих тварей вниз стало бы сущим удовольствием. А так Лавиани придется быть осторожной, не попадаться под их зубы и желательно растянуть вереницу жаждущих ее плоти, чтобы разбираться с каждым поодиночке.

В этот момент мертвецы повалились на землю, точно сговорились между собой.

Сойка хмыкнула, глядя на них и на туаре, постепенно сползающего по склону бархана к каменистому утесу. Никто не подавал признаков жизни или… не-жизни. Все еще ожидая какого-нибудь подвоха, ибо мир ими полон, как та сторона шауттами, она осталась на месте, выжидая.

Шерон появилась из-за камней, присела над одним из погибших караванщиков, печально покачала головой, а затем направилась к Лавиани.

— Извини, — сказала она. — Не знала, что ты здесь будешь.

— Ты снова потеряла контроль? В тот раз, во время вьюги, были волки. А теперь уже кое-кто поинтереснее.

— Я пытаюсь учиться, как ты и настаивала, — возразила девушка. — Сегодня решила проверить одну из схем в книге, но когда поняла, что тебя нет в лагере… Вот, успела прежде, чем что-то серьезное действительно случилось. С той зимней ночи я постоянно настороже и больше не допускала таких ошибок. Зачем ты сюда пришла?

Лавиани почувствовала горечь во рту и, испытывая все то же раздражение, буркнула:

— Желала полакомиться птичьими яйцами, но они оказались… не слишком съедобными.

— Оперение у птицы ярко-красное? — прищурилась Шерон.

— Тьма ее знает. Не видела. А что?

— У герцога Карифа большая библиотека, и пока я скучала у него в гостях, читала. В том числе и о тех, кто населяет Феннефат. Здесь немало таких, чье мясо смертельно ядовито. Как и яйца. Ты точно хорошо себя чувствуешь?

Сойка лишь отмахнулась.

— Меня не убьет какая-то курица! Девочка, скажи лучше, а ты видела свои волосы?

Она протянула руку и коснулась белой пряди, появившейся в темно-русых волосах указывающей. Настолько белой, что та искрилась, словно жила серебра, выброшенная на поверхность земли. Или молния, появившаяся в сумеречном небе.

— Заметила, когда рассвело. Это то, о чем пишет Дакрас. Люди, касающиеся дара некромантии, меняются. Их глаза и волосы светлеют.

— Ты не особо опечалена.

— Внешние изменения — это малая цена за те способности, что помогли нам выжить в даирате. Идем в лагерь, смотри, солнце поднялось над горизонтом.

Женщины направились обратно, огибая тела погибших. Лавиани мысленно дала себе обещание, что чуть позже, когда ее никто не будет видеть, она вернется и пороется в их смердящих карманах. А может быть, и седельных сумках дохлых туаре, чем шаутт не шутит.

Она до сих пор жалела, что не успела осмотреть всех мертвецов каравана госпожи Ай Шуль, так как спутники слишком торопились убраться из гиблого места после недельного буйства ирифи. Атам, Лавиани в этом уверена, нашлось бы много ценных вещей, которые пригодятся в долгом путешествии, надо было только немного отрыть песок. Но в итоге они уходили в спешке.

Из всего каравана выжили лишь туаре, Лавиани и Шерон взяли двоих, погрузив на них еду, небольшой шатер (вот его как раз пришлось откапывать) и воду, а остальных сердобольная Шерон отпустила на все четыре стороны, перерезав путы, связывающие их ноги.

— Получается, некроманты выглядят похожими друг на друга? — полюбопытствовала сойка.

— Так говорится в книге. «Белые, как соль, выступившая на поверхности мертвых земель». И там нет ни слова о том, о чем предупреждал меня Мильвио — что магия некроманта может пожрать личность. Сломать ее. Перековать. Сделать иной. Вот этого я боюсь. Что дар совершит нечто угодное ему, а не мне. И «я» прежняя навсегда исчезну. Забуду, какой была, и стану считать правильными вещи, которые раньше казались мне совсем неверными. Или отвратительными.

Лавиани равнодушно хмыкнула:

— Изменения — часть жизни.

— Ты же понимаешь, о чем я?

— Понимаю… Ждешь утешения? Я не очень-то на это способна. Так что утешать не буду. Твоя сила в знаниях, именно ради этого я и моталась через половину мира, чтобы добыть тебе книгу. Изучи ее. И научись.

— Это довольно непросто.

— Без учителя? Возможно. Только выбора у тебя нет, девочка. Все мы учимся, и всем тяжело. Некроманту, убийце и даже какому-нибудь сапожнику. Это труд и работа. Работа и труд. Учись. Я сделала для тебя все, что могла. И сделаю больше, если случится то, чего ты страшишься.

Повисло молчание, но наконец Шерон спросила:

— Убьешь меня, если сойду с ума?

— Убью, — кивнула Лавиани. — Примерно это же я когда-то обещала Тэо. Это то, что я умею делать хорошо. Но, возможно, если ты разберешься с книгой, мне не придется поступать так, как я не хочу.

— Ценю твою честность. — Девушка склонила голову. — Значит, мы договорились.

Тихо застучали камушки, катящиеся из-под чьих-то сапог, и сойка, положив руку на нож, повернулась в сторону пришедшего.

Высокий бритоголовый мужчина с аккуратной бородкой, в карифской одежде, при сабле, у него была смуглая кожа уроженца этих мест, привыкшего ходить по пустыне, знавшего ее, а глаза казались темными и… пустыми.

Мертвыми.

Он стоял и смотрел на них, не шевелясь, и Лавиани, сплюнув (сегодня это уже стало для нее привычкой), мрачно изрекла:

— Я все понимаю, но почему он до сих пор не завонял на такой-то жаре?

Шерон скользнула взглядом по Ярелу, человеку, который так желал убить указывающую, но в итоге стал верным молчаливым слугой, повинуясь ее желаниям.

— Потому что это неудобно и непрактично. Особенно если можно избежать без усилий.

— Ты планируешь избавиться от него? — За все время пути сойка ни разу не спрашивала о планах спутницы касательно карифца и теперь сочла, что время пришло.

Ярел был точно ручной пес, впрочем, отличаясь от собаки тем, что не имел привязанности, эмоций и желаний. Никаких желаний, кроме тех, что были у его хозяйки. Он послушно исполнял любые приказы: носил тяжелые вещи, ставил шатер, разжигал огонь, охранял их лагерь.

— В свое время.

— И оно настанет?..

— Довольно скоро. Он удобен. Никто из нас не делает лишнюю работу, сохраняет силы. Вот. Видишь. Это именно то, о чем я говорила.

— А? — не поняла сойка, с трудом оторвав взгляд от лица воина, на котором не было никаких эмоций.

— «Он удобен». Шерон из Нимада никогда бы не сказала таких слов о мертвом. Не стала бы использовать его. Сочла подобное кощунством. Преступлением перед законами Шестерых.

— Твоя Дакрас пишет, что один из Шестерых сам был… ну или была некромантом, — проворчала Лавиани. — Уверена, уж эти-то волшебники смотрели на мир сквозь пальцы, иначе бы никакого Катаклизма не случилось. Ладно. Надеюсь, сегодня мы все же дождемся ночи и наконец-то доберемся до берега Лунного залива. Это треклятое путешествие от Эльвата длится слишком долго даже для такого терпеливого существа, как я.

Бланка встречала их возле шатра, настороженно повернув голову с плотной повязкой, скрывавшей пустые глазницы. Ставшая грязной от желтой пыли сумка, с которой она не расставалась, была перекинута через грудь, лямка врезалась в плечо.

Сперва она услышала их шаги, затем женщины вошли в ее круг «зрения».

— Что там произошло? — с тревогой спросила госпожа Эрбет.

Лавиани пробурчала нечто невнятное, сочтя, что подобного объяснения вполне достаточно, и пошла искать фляги с водой.

— Небольшое недоразумение. Мертвые ожили.

«Взгляд» Бланки метнулся к Ярелу.

— Каким ты его видишь? — внезапно поинтересовалась Шерон. — Какой он?

Та вновь села на расстеленный в тени утеса ковер, убрала волосы, упавшие на щеки, произнесла, пробуя каждое слово на вкус:

— Его можно спутать с предметом. Плотные нити. Но, если приглядеться, за ними — белое мерцание. Одна часть пряжи от него идет к тебе, оплетает твою левую руку. Ты как кукловод, а другие… куда уходят другие, я не вижу, слишком далеко отсюда, и я не рискую расширять свои… хм… горизонты. Но подозреваю, что заканчиваются они на той стороне.

— Той стороне? — эхом спросила Шерон.

— Я так чувствую. Вот здесь. — Женщина приложила ладонь к своему телу. — В желудке, словно холодком дует. Как в башне мертвых, где мы прятались.

Шерон вспомнила, как Бланка, сама того не желая, пробила брешь на ту сторону. Тьма, расползающаяся среди костей, пожирающая тьму ночную, и медные волосы, которые вырывала из своей головы благородная, чтобы неким образом сшить реальность, вернуть ее в изначальное состояние.

Лавиани еще во время бури, оставшись с Шерон наедине среди старых саркофагов, вновь потребовала забрать у спутницы «эту гадкую штуку» и спрятать куда подальше.

— Сейчас не время, — сказала тогда указывающая.

— Ты еще пожалеешь об этом, — посулила сойка. — Она ведь до сих пор не знает, что это такое. Но ты-то! Мерзкая вещь, часть доспеха Вэйрэна, дрянь, из-за которой началась Война Гнева. Ну ты помнишь, да? Великие волшебники перемерли, магия ушла, Катаклизм, Единое королевство и куча покойников. А потом Тэо получил метку из-за нее, и шаутты вернулись. Нет? Послушай меня, я предлагаю разумный выход из крайне дурной ситуации. Ведь когда мы доберемся до побережья и отправимся в Риону, то поплывем через Лунный залив, а потом и через Жемчужное море. Очень долгий путь. И очень далекое дно где-то там, под нами. Пучина, куда не опускаются даже уины, не говоря уже о рыбацких сетях. Никто ее никогда не достанет. Не лучше ли Ариле навсегда упокоиться среди медуз да крабов?

Указывающая на мгновение задумалась и ответила:

— Скованный…

— Вот! — Лавиани ткнула пальцем в мрачный потолок, прислушиваясь к тому, как уже третий день за стенами даирата безумствует дикий ветер. — Вот именно! Хранил! И дохранился! Арила ее нашла. Потом Тион пошел мстить и…

— Тион уже пытался спрятать ее. Помнишь?

— Ну в умственных способностях Тиона я сомневаюсь, — проворчала сойка, и выражение ее лица говорило, что она-то поумнее всяких великих волшебников. — Такие вещи следует прятать не в земле, на которой потом появятся новые города, а на дне.

— Полагаю, их бесполезно прятать, — возразила ей Шерон. — Они, как бы это сказать, всплывают. Ты покинула Летос слишком рано, а я прожила на берегу моря всю жизнь. Во время шторма оно выбрасывает на берег и более тяжелые и странные предметы, чем маленькая статуэтка. Возможно, это случится не сразу, а через сто лет или тысячу, но случится. Уверена. В конце концов, эту вещь создали шаутты.

— Тем больше поводов от нее избавиться раз и навсегда. К тому же тысяча лет — отличная цифра, как по мне. Нас уже не станет, пусть другие ломают голову, что делать.

— Мильвио так не поступил. Хотя ты говорила с ним, убеждала. Помнишь?

Лавиани скривилась.

— Фламинго еще более упертый, чем ты. Что взять с южанина? Теперь он далеко, а Бланка — вот она. Руку протяни. И меня подобное соседство очень беспокоит.

— Почему ты не доверяешь ей?

К своему удивлению, сойка задумалась, прежде чем ответить, хотя сначала хотела просто отмахнуться «потому что нет», без всяких лишних объяснений. Лавиани вообще не очень любила объяснять, а сегодня она уже наговорила на неделю вперед:

— Хм… мое мнение не изменилось, пусть слепая и дралась на нашей стороне. Я ведь пару дней назад уже говорила, что люди, подобные ей, преследуют только свои интересы, и мы просто выгодные спутники. Пока. Появится возможность сбежать вместе со статуэткой, полагаю, она сразу же ею воспользуется. Ну… — Лавиани ухмыльнулась. — Я бы поступила именно так. Но пока ей некуда бежать, особенно если благородная не хочет остаться в пустыне, где солнце высушит ее мозг прямо через черепушку. Меня беспокоят ее умения. Или неумения. Она не врет, когда говорит, что не знает, как управляться с этими самыми нитями. Делает все по наитию, а хуже наития ничего нет. Это все равно что дать факел безумцу, впихнуть его на склад с черным горючим маслом да надеяться на удачу. Повезет ему или нет? Лелеять свою надежду можно до бесконечности, но, скорее всего, — не повезет. Потому что факел, черное масло и безумец — крайне взрывоопасное сочетание. Бланка хуже безумца.

Сойка потянула носом воздух, пахнущий холодом, тлением и костяной пылью.

— Чуть что, — последовал резкий щелчок пальцами, — и ирифи за окном. А ирифи — сулла. И с ними еще какая-нибудь напасть. Так что ты следи за ней сама. Посади на цепь, привяжи к своей лодыжке, но глаз не спускай, иначе в шатре станет тесно от каких-нибудь шауттов. А справляться с демонами тяжеловато для моего возраста.

С того разговора прошло уже полторы недели, в одиночку они добирались до перевала гораздо дольше, чем если бы шли вместе с караваном Ай Шуль, погибшим под стенами древнего кладбища. Но «факел» не «поджег» «масло». И теперь Бланка, слишком загорелая и сильно похудевшая, сидела перед Шерон, никого не отправив во тьму.

— Спасибо, — внезапно сказала госпожа Эрбет, глядя в сторону. — Я так и не поблагодарила тебя.

— За что?

— Ты почувствовала, что я умираю, и спасла меня.

— Я была вместе с Лавиани.

Бланка помолчала и произнесла с тихим смешком:

— Придется и ее поблагодарить, раз так. Полагаю, она будет довольна.

Шерон, вопреки желанию, негромко рассмеялась. Села рядом. Они были два совершенно непохожих человека. Разные внешне, разные по происхождению и воспитанию. Но в последнее время часто беседовали друг с другом, и помощь госпожи Эрбет в переводе книги старой тзамас оказалась неизмеримо ценна.

— Пожалуйста. Но ты вряд ли мне что-то должна. Тогда ты выручала Мильвио.

Рыжеволосая скупо кивнула.

— Когда нити стали рваться, тьма расползалась… и почти пожрала его. Я не знаю где. Далеко. На севере. Или западе. Там… Я соткала мост для него, а вокруг исчезали нити. Сотни. Тысячи. Умирал целый город.

По спине Шерон пробежали мурашки. Хотела бы она знать, что случилось. Хотела бы быть уверена, что с Мильвио все в порядке.

Руки у служанки были проворные и ловкие. Старательные. Они втирали в длинные черные волосы Яс аргановое масло — и те отяжелели, тянули голову назад и пахли так, как нравилось.

Ему нравилось.

Но он уже давно не зарывался в них лицом, не говорил, что она луна его сердца. Слишком давно.

Думая об этом, Яс ощутила разочарование. Раздражение. Печаль. И злость. Всего понемногу. Эмоции накатывали волнами и отступали. Обжигая, охлаждая, терзая и утешая. Прилив ее жизни, этого часа, бесконечный и капризный.

Служанка зацепила один из волосков и случайно дернула. Не так уж и больно, особенно если сравнивать с невидимыми ранами на сердце, но неожиданно и… не вовремя. Яс зашипела сквозь зубы, бросила взгляд в зеркало и увидела, что женщина за ней вздрогнула, опустила голову и плечи, едва не зажмурилась, но нашла в себе силы произнести:

— Простите, ваша светлость.

— Посмотри на меня.

Служанка сделала то, что было велено, и их глаза встретились через отражение.

— Твое имя?

— Мара, ваша светлость. Я служу в Женском Углу двенадцать лет.

— Если ты будешь и дальше столь невнимательна, Мара, я расстроюсь. Будь добра закончить работу.

И служанка продолжила, опуская ладони в глубокую миску из желто-зеленого оникса, набирая в них ароматное масло и перенося его на великолепные волосы госпожи, которыми та не без причины гордилась. И которые нравились не только ее солнцу, но и названым сестрам.

«Я расстроюсь».

Про себя Яс усмехнулась, хотя смуглое прекрасное лицо осталось бесстрастным, словно отлитое из бронзы. Отец всегда говорил ей, что страшные угрозы — удел глупцов.

«Я вырву тебе язык». «Разорву собаками». «Отрублю каждый палец». «Выпотрошу». «Высеку». И так далее. Слова, что сотрясают воздух. Они бессмысленны. И не требуются умному человеку. Он не должен принижать себя, наступая босыми ногами в свиное дерьмо. Нет. Это ниже достоинства тех, кто не касается земли.

Людей благородных.

«Я расстроюсь» вполне достаточно. Эта фраза оставляет провинившемуся бесконечный простор для воображения. Разумеется, воображение у некоторых примитивно и неуклюже, ну и что с того? Не дело Яс объяснять слугам простые вещи.

— Ваша светлость предпочитает свою обычную прическу?

Она скосила глаза вверх, на цветной стеклянный потолок, оценивая положение солнца.

— Да.

Служанка кликнула помощниц, и те начали долгую работу. Брали из ларца жамалак — длинные нити из черного шелка, с кисточкой и черной жемчужиной на конце, заплетали волосы в косички и, когда те достигали середины, вплетали нити, а затем с их помощью закрепляли туго перевитые пряди, оставляя лишь маленький хвостик.

В Дагеваре сорок косичек позволялись лишь девочкам да девушкам. Замужние женщины носили две косы. Кариф, извечный противник Дагевара, следовал иным традициям. Здесь благородная замужняя карифка, подарившая наследника, имела право на сорок. Яс, как и возродительница Женского Угла, величайшая герцогиня Ясмин, Любимейшая из Четырех, Та-что-даровала-воду и Сплотила Нацию, гордо носила шестьдесят кос.

Такая прическа занимала время. Требовала сил и терпения. Была предметом зависти всех женщин дворца. Ее сестер. Даже Карии. И это не отобрали у нее даже после того, как случилось то, что случилось. Никто не посмел.

Ибо она мать наследника. Того, кто придет следующим, заменит своего великого отца. И отобрать подобное право у женщины не осмелится даже муж.

Шестьдесят. Ее знамя. Ее гордость. Ее сила. Ее превосходство над всеми.

Потому что мать любимейшего сына — это всегда мать. Какую бы провинность она ни совершила.

Явную или мнимую.

Когда все было закончено, Яс встала, позволив вытереть с плеч, спины и груди масло, а затем одеть себя. Щелкнула пальцами, отпуская служанок. Те, кланяясь, покинули залу едва ли не ползком. Придирчиво оглядев себя, она осталась довольна увиденным. Простая одежда Карифа шла ей, делала еще прекраснее. Рубаха из тонкого черного шелка и широкие штаны. Идеально. Кария предпочитает вычурные платья, и, видят Шестеро, они ей идут. Мэриэтт, дай ей волю, влезет в доспех, и, приходится признать, кольчуга делает ее желанной для герцога ничуть не меньше шелка, текущего по масляному телу.

Каждая из тех, кого выбрал правитель и назвал своей луной и звездами, хороша в чем-то своем.

Но лишь Яс плоть от плоти Карифа. Его песок. Его ночь. Его соль и благовония. Финики, сладость, яд и оазис.

Она пошла вдоль бассейна, слушая, как вода стекает в него по желобам, как журчит, как звенит смех девушек. Когда проходила мимо, те замолкали. Опускали глаза, но Яс знала, украдкой они провожают ее взглядами, а потому держала спину прямо, а подбородок вздернутым.

Многие из них злорадствовали. Как же иначе? Герцог отвернулся от любимейшей из жен. Перестал видеть ее. Перестал звать на свое ложе. Перестал слушать советы. Отдалил от себя. Забыл. Лучше и не придумаешь. Не пройдет и нескольких месяцев, как Яс, эту невысокую суку, скорпионью гадину, вышлют из Эльвата куда-нибудь на юг, в крепость Бартах аль-Зами, например. А может, и в один из оазисов Дремотного Зноя. Как можно дальше от дворца.

Дни власти Яс миновали.

Никто из них больше не разговаривал с ней. Отворачивался. Не замечал. Не жаждал ее внимания, не ловил взгляд или тень улыбки. Ее слишком быстро списали со счетов.

Даже слуги, пусть и исполнительные, как прежде, шептались или позволяли себе слишком уж дерзкие взгляды. Словно время герцогини прошло.

Словно она никто.

Яс старательно всех запоминала. На будущее. Чтобы сторицей вернуть им пренебрежение, ответить в тот момент, когда муж ее вспомнит, простит и вернет свою благосклонность.

Лишь двое остались с ней такими же, как прежде. Кария и Мэриэтт. Они единственные, кто осмеливался приходить в ее покои, не страшась гнева и недовольства мужа. Ибо сестрами они были настоящими, пускай в них и текла разная кровь. Яс — Кариф. Кария — Лоскутное королевство. Мэриэтт — Алагория.

Они оставались единым целым. Семьей. Заботившимися о благе их солнца. Какие бы различия между ними ни были.

Каждая принимала отведенную ей во дворце роль, и каждая старалась в меру своих сил во благо их герцогства, их мужа и их общего будущего. Но чтобы продолжить это будущее, ей следует восстановить свое влияние, вернуть доверие его светлости, вновь стать первой из первых, луной его сердца.

Она покинула Женский Угол через маленькие двери, украшенные резьбой из слоновой кости. С другой стороны стояла охрана в парадных доспехах, с глефами, при мечах, пропускавшая внутрь лишь тех, кому было должно там находиться. Чуть дальше, прямо на полу, поджав под себя ногу, в простом бледно-желтом халате, подвязанном обычной веревкой, в мягкой обуви и коротких штанах, из которых торчали лодыжки, ждал Тир.

Он был каким-то ее родичем. Очень далеким, таким далеким, что общая прапрабабка была скорее легендой, чем реальной правдой. Но в семьях на севере Карифа в традиции заботиться о тех, в ком течет твоя кровь, пускай она и разбавлена так, как чан с водой разбавляет каплю вина.

Тир был старше Яс, его виски и бородку покрыло легким снегом, смуглая кожа на лице стала сухой, тонкой, натянувшейся на скулах и подбородке. Он являлся ее личным слугой, доверенным, поверенным, глазами, ушами, когда надо — языком, а когда — кинжалом. Герцогиня доверяла ему, насколько вообще можно доверять слуге и родичу. Чуть больше, чем другим, но в пределах разумного, ибо доверие вещь крайне опасная, а во дворце часто даже смертельная.

Да что там во дворце!

В Эльвате.

В Карифе.

Увидев госпожу, он неспешно поднялся. Такой же невысокий, как она, но крепко сбитый, плечистый, с жилистыми могучими предплечьями, говорящими о недюжинной силе. Поклонился и, не ожидая приказания, пошел близко, в двух шагах от нее. Еще через несколько мгновений к Яс присоединились двенадцать служанок, которых она заставила ждать. И почти сразу же — эскорт из пятнадцати воинов в алых шальварах, бирюзовых безрукавках и тюрбанах. Солдаты третьей роты охраняли и сопровождали жен герцога, когда те перемещались по огромному дворцу или же выходили в город.

В молчании процессия шла коридорами, множа шаги, и встречавшиеся им на пути спешили отойти в сторону, поклониться или вовсе скрыться с глаз побыстрее.

Яс была в немилости, пускай и неофициально, и многие из тех, кто знал ее, старались находиться рядом как можно меньше, чтобы и самим не подцепить опасное проклятье.

Она ни на кого не смотрела, никому не отвечала на приветствия, гордо держа голову, расправив плечи и до боли стиснув губы.

Хорошая мина при не самых лучших обстоятельствах.

Яс принадлежал целый этаж. И она его ненавидела. Сюда, через слуг, герцог переселил ее из прежних апартаментов. Просто пришел толстый евнух и принес новость, поставил перед фактом, словно одну из многочисленных шлюх большого гарема, что теперь Яс живет в другой части дворца, пока не поступит иное распоряжение от его светлости.

Вот так просто.

И конечно же она подчинилась. Не могла иначе.

Ей не на что было жаловаться. Герцог позволил жене слуг, большинство привилегий, и новое место жительства оставалось… дворцом. Большего и желать нельзя. Весь возможный комфорт, которым не побрезговал бы никто из правителей нынешнего мира. Было лишь одно «но» — ее новое, она надеялась, что временное, жилище располагалось слишком далеко от покоев его светлости. Дальше не придумаешь. В крыле Скарабеев, уже восстановленном и отстроенном после печально известных событий.

Стража заняла свое место у дверей, служанки получили должные распоряжения, и две самые сметливые, те, кого она одаривала больше других, те, кого считала самыми верными, остались стеречь покой госпожи, чтобы никто не побеспокоил ее в эти минуты.

— Новости? — Яс легла на кушетку, спихнув с нее несколько книг, которые изучала.

В основном о некромантии и старых легендах, связанных с волшебством. Все, что нашли для нее в библиотеке мужа.

Тир чуть поклонился, опустив глаза.

— Неутешительные, моя госпожа. Соколы летят в разные стороны. И от нас, и к нам, и вести на их лапах все больше черные. Ирифи, какого не помнят старики, прошел через всю страну. Поглотил караваны, убил людей, засыпал города, уничтожил тропы и дороги, сожрал посевы и осушил колодцы, превратил некоторые оазисы в грязные лужи. Проследовал с востока на запад, и пока чиновники его светлости лишь подсчитывают потери и убытки.

— Как это касается наших дел?

— Соколы летят в разные стороны, моя госпожа, — задумчиво повторил Тир. — Беглянок продолжают искать. В основном на западном побережье, но и на границе с Дагеваром тоже их ждут. Но ирифи… Ирифи пронесся через Феннефат, а отряд Ярела шел путем старых колодцев. Да будут благосклонны к ним Шестеро, но я склонен предполагать худшее. Что они погибли. Все.

— Худшее, что они не привезли Шерон из Нимада обратно! — не сдержавшись, прошипела Яс, и ее антрацитовые глаза зло сверкнули. Впрочем, почти сразу же она расслабилась и вновь откинулась на подушки. — Будем ждать известий. Возможно, нам повезет.

Тир провел языком по губам, произнес все тем же ровным тоном:

— Неутешительные новости в том, моя госпожа, что их нашли. Прилетела новая птица. Их нашли. В Зевуте. И Ярел, или кто-то очень похожий на него, теперь с ними.

Яс прищурилась, и ее красивое лицо потеряло безмятежность. На скулах, несмотря на бронзовую кожу, проступили пятна гнева, но голос остался спокойным:

— Это точная информация?

Тир развел руками:

— Никогда не поручишься, если не увидишь собственными глазами. У Бати была хорошая сеть шпионов, но с его смертью мы потеряли многие нити, и я маленький человек. Могу тянуть лишь за парочку, концы которых вы мне передали. Все остальное сосредоточено в руках Достойных, а может, и Ближайших.

— Пригласи Заги Эль-Шельха, — быстро промолвила женщина. — Он обязан мне должностью и знает это. Мой несравненный супруг дал толстяку изумрудный халат и два павлиньих пера, но после моих советов. Приглашаю его на ужин. Распорядись.

— Все сделаю, ваша светлость. Возвращаясь к Зевуту. Их попытались остановить, но наемники, люди опытные, не смогли это сделать. Сообщение странное, у беглецов был какой-то зверь, может гиена, часть тел наших людей сильно порвана. Также высказывается предположение, что они сбежали на корабле.

— Полагаю, в Дагевар. — Вести были столь плохи, что Яс ощутила внезапную тошноту и полную беспомощность. — О новостях уже известно?

Тир чуть склонил голову:

— Я плачу человеку, что принимает птиц, но он не может скрывать такое. Его светлость знает несколько часов как. И ее светлость, госпожа Кария, тоже.

Яс коснулась пальцем губ, думая, сможет ли та дать мужу правильный совет.

— Птица уже улетела с приказами.

— Ты их знаешь?

— Простите, госпожа, но я не всесилен.

Повисла тяжелая тишина, пока женщина размышляла, покачивая ногой и рассматривая серебряную вышивку на мягкой туфельке с загнутым носком. Сокол будет лететь через всю страну, и это займет время.

— Эль-Кульфинда ближайший к Зевуту крупный порт и почти рядом с границей Дагевара.

— Да.

— Значит, сообщение отправили туда. Если там сейчас есть военные корабли, то их отправят на поиск и перехват. Хорошо. — И Яс повторила уже более уверенно: — Хорошо. Шансы еще не потеряны. Вот что ты сделаешь. Найди надежных людей, близко к Эль-Кульфинда. Составь бумагу, приложи мою печать. Когда корабли вернутся, если их возьмут, они должны проследить, чтобы с Шерон из Нимада ничего не случилось. И моя печать поможет остановить тех, кто думает иначе.

— Госпожа? — Тир позволил себе вопрос, спрятав руки в рукавах халата.

— Она нарушила слово и нанесла оскорбление моему мужу. Это так. Но даже столь серьезный проступок, проступок, заслуживающий казни, не стоит ее жизни. Я продолжаю считать, что некромант — ценное приобретение. Для Карифа, для моей семьи и власти.

Тир негромко кашлянул, но ничего не сказал, только поклонился.

— Ты можешь прокомментировать.

— Госпожа мудра, но опасно держать рядом то, что нельзя контролировать.

— Указывающая умна. Она умеет слушать доводы, а мы не с того начали благодаря Бати. Он все обострил, сделал ее узницей. Следовало изначально поступать иначе. Надо найти разумные доводы, точки соприкосновения, взаимную выгоду. Я верю во второй шанс. Всегда есть варианты. Но их не останется, если человек уже мертв. И да. Хорошо бы, чтобы ее спутницы тоже остались целы, мне нужны рычаги давления. Постараемся ее убедить.

Тир снова поклонился, делал он это легко и с видимым удовольствием, а Яс подумала, что уговаривать ей придется не только девку из Летоса, но и мужа. И его убедить будет ой как сложно. Если только Кария согласится помочь…

— Что-то еще, моя госпожа?

— Все остальное менее важно. — Она отпустила его жестом руки. — Хотя… Выяснили, что она забрала из коллекции?

Последовал кивок:

— Смотрителям удалось восстановить разрушенное. Экспонаты раскидало в разные стороны, но, судя по всему, забрали эти женщины немногое. И совершенно на первый взгляд не ценное. Немного золотых безделиц и старый серебряный браслет.

— Он может быть важен.

— Советники его светлости считают точно так же. Но в каталогах коллекции побрякушка записана как старая вещь неизвестного происхождения. Никто не помнит, как она попала во дворец и при каких обстоятельствах. Это едва ли не один из первых экспонатов, и он был задолго до того, как династия вообще стала собирать древние вещи. Так что никаких предположений.

— Хорошо. Ступай.

Женщина долго смотрела в одну точку, думая, что слухи, что шепчут во дворце, далеки от истины. Мол, его светлость очень опечален смертью своего самого верного и мудрого подданного. Что не может спать и есть из-за смерти любимого друга и наставника.

Яс видела мужа, когда ему принесли весть о смерти Бати. Азима Эш-Тали отнюдь нельзя было назвать печальным, огорченным, скорбящим.

О нет. Гриф Карифа пребывал в ярости. Глубокой, темной, всесокрушающей. Зато, что Бати не рассчитал силы, бездумно влез в драку, умер, был сожран проклятой уиной, выловленной из бассейна сетью и изрубленной на куски. И что самое главное — позволил указывающей сбежать.

Она ушла, плюнув в протянутую руку дружбы, посмеявшись, опозорив, показав слабость правителя. Жалкая женщина, посмевшая бросить вызов владетелю и остаться безнаказанной.

И Яс тоже была в этом виновата. Именно она первой узнала о Шерон. Именно она убедила мужа, что указывающая может стать полезной. И не ошиблась, когда та помогла освободить от чудовищ ночи крыло Скарабея. Яс посоветовала возвысить некроманта перед всеми, показать противникам семьи, сколь опасный человек теперь служит Карифу. И в итоге проиграла.

А сейчас расплачивается за свои советы и чужие ошибки.

Проклятый Бати, чтоб скорпионы выели его глаза! Считал себя самым умным, хитрым, опасным. Впрочем, он и был опасен. Яс несколько раз наблюдала его поединки и знала, что каждое утро, облачившись в одну лишь юбку и вооружившись парой коротких палок, он сражался против двух или трех солдат из роты Ярела и ни разу не потерпел поражения. Он участвовал и в военных походах, пограничных стычках, где был представителем и прежнего и нынешнего герцога. О нем шла слава великого воина, опытного бойца, способного выйти победителем из самого сложного поединка. Говорили, что однажды советник герцога победил человека с татуировкой золотого карпа.

И пожалуйста. Этот чванливый поклонник Мири вместо того, чтобы поднять тревогу и всю гвардию, самолично решил остановить женщин, и в результате его прикончили. А еще несколько стражников, подоспевших на шум схватки. И…

Яс зло сжала кулаки. Так ее еще никогда не подводили!

Она не ждала гостей, никто не спешил наносить ей визиты, лишь сестры. Но сегодня был праздник, на который Яс не пригласили, и вряд ли они придут, оставаясь подле мужа. Так что герцогиня была удивлена, когда служанка, кланяясь, прошептала, что почтенный Ульфи ал-Хамади молит о встрече. Не веря своим ушам, Яс приподнялась на локте и кивнула, прося впустить его.

Личный, доверенный слуга герцога.

Он был маленьким, даже ниже Яс, и чалма на его голове возвышалась огромной горой, собранной из темно-синей ткани. Цвет его глаз напоминал бутылочное стекло, что крайне редко встречалось у уроженца Карифа. Они притягивали к себе внимание, оставались быстры, и от них не укрывалось ничто происходящее во дворце.

— Моя госпожа. — Ульфи поклонился столь низко, что едва не коснулся чалмой пола. — Мой господин отправил меня к вам с посланием.

Сердце Яс замерло, показалось, что от нервного напряжения ее вот-вот стошнит. Наконец-то герцог «заметил» ее. «Вспомнил». От слов, которые будут сказаны, может зависеть буквально все. Прощение, воссоединение, восстановление в правах, наказание, ссылка в далекий оазис, забвение и… даже смерть.

Если ей прикажут принять яд, она это сделает, как хорошая жена, дабы не позорить ни себя, ни его. Да и какой смысл жить, если солнце больше на тебя не смотрит?

— Я рабыня моего мужа и с радостью услышу все, что он желает сказать мне. — Она очень надеялась, что голос не подвел, но, даже если и подвел, на лице ал-Хамади ничто не дрогнуло.

Он был умудренным придворным и знал простое правило: только глупец даст понять, что заметил слабость влиятельного человека. Ибо это кривая дорога, ведущая отнюдь не к благам и процветанию.

Отнюдь не к ним.

— Он передает свои пожелания здоровья и надеется, что ваш… — Последовала пауза, весьма незначительная, но вместе с тем довольно показательная. — Отдых проходит хорошо.

— Передайте его светлости, что я благодарна за внимание и заботу. Очень надеюсь, что смогу и сама поблагодарить его, как только он найдет время для нашей встречи.

Поклон был низкий, и Яс не смогла понять по лицу личного слуги его светлости хоть что-то. К добру весь этот разговор или к худу.

— Мой господин просит вас, ваша светлость, об услуге.

— Все что угодно, — тут же отозвалась она. — Ему лишь стоит сказать.

— И он говорит. — Слуга быстро глянул на нее из-под тяжелых век, не преминув снова согнуть спину. — Люди Храма прибыли в Эльват и ищут встречи с его светлостью. Он бы хотел, чтобы вы, моя госпожа, были его глазами, ушами и языком. Чтобы встретили их.

Прощена! Ей хотелось плакать от радости. Кричать. Ликовать. Бегать по комнате и визжать, словно неразумное дитя. Прощена! И вопрос времени, когда она вернется назад. Когда будет с ним!

— Встретила? А дальше?

— Он не дал особых распоряжений, полагаясь на ваш разум и опыт.

Яс позволила себе легкую улыбку:

— Передайте моему благословенному супругу, что я выполню его волю. Назначьте мутцам встречу. Пригласите их в малый павильон, например…

Ульфи осторожно кашлянул в кулак, обратив на себя внимание.

— Да?

— Они уже здесь, ваша светлость. За дверьми. Ждут аудиенции.

Она спрыгнула с кушетки, потянулась, сказав равнодушно, словно ничуть не удивлена:

— Тем лучше для нас. Ты останешься?

— Его светлость предельно ясно донес до меня, что не видит причин не доверять вашему разуму. Он сказал, что вы его уста в этой встрече. С вашего позволения, я вернусь к нему незамедлительно.

Эта внезапная воля, полностью отпущенные вожжи могли означать все что угодно. Что ей доверяют. Что ее проверяют. Что ее подставляют. Бесконечное множество вариантов. И ей никогда не угадать, лишь отдаться на волю Шестерых и мужа.

— Когда я увижу сына? — Она сделала все, чтобы голос не звучал жалобно, просяще или тем паче несчастно.

Ульфи с сожалением покачал головой:

— Простите, ваша светлость, мне это неизвестно. Но с ним все в порядке. Мальчик здоров, о нем заботятся.

Он ушел, оставив ее в тяжелых раздумьях.

Туман пожрал мир, тяжелым плащом лег на плечи, окутав их холодом и бусинками влаги, выступившей на коже, одежде, волосах. Его можно было потрогать, столь вязким он казался, и стоило лишь пошевелить рукой, как белая пелена приходила в движение, колеблясь завихрениями, тревожно и угрожающе.

Он давил, давил странной болью на виски, лизал их с издевкой, неприятно и тошнотворно, запускал ледяные пальцы за шиворот, корябал спину, щекотал шею. Хотелось сбросить его, но это было невозможно, ибо белесая пелена была вездесуща.

Туман сжирал почти все звуки: шум ветра, стук сердца и даже грохот Брюллендефоссена. Водопад едва звучал, словно он был маленькой мышью, засунутой в горшок, который сверху накрыли подушкой.

А еще было холодно. Так холодно, что изо рта вырывался пар, вот-вот грозящий прямо в воздухе превратиться в кристаллики инея. Ненадежная нить под ногами, сотканная из солнечной пряжи, мягко мерцающей, стоило лишь коснуться ее, едва не резала стопу и дрожала, как напуганный щенок, отвечая на каждое движение Тэо.

Он шел осторожно, выверяя шаги, опасаясь, что ветер налетит в любой момент, ударит в спину и сбросит в пропасть, к водопаду, а после ниже, на самые острые камни.

Во рту пересохло, рука, держащая большой стальной веер, подрагивала, и путь вперед, над ничто, казался настолько бесконечным, что, когда из тумана появились два величественных гиганта, не ожидавший этого акробат ощутимо вздрогнул. Близнецы, башни Калав-им-тарк, возвышались над всем миром. Острыми ребрами, каменными шипами, с единственным светлым окном-бойницей, к которой вилась нить.

Они выглядели грозно, страшно, совершенно нереально, как из мрачной сказки. Из прошлого. Эпохи великих волшебников, той, еще до Катаклизма, когда Тион пришел к оплоту шауттов и спас Арилу и Нейси. Не такие, какими их запомнил Тэо, выступая на свадьбе горного герцога. Твердыни больше не были разрушены, не являлись обломками костей прежних времен.

Словно их отстроили заново. И сделали это так здорово, что создавалось впечатление — башни не сложили, а вылили из камня. Черного, отшлифованного в зеркало, без всякого намека на стыки.

Калав-им-тарк дышали холодом, ужасом, тьмой. Тэо смотрел на них, как в разверзнутую могилу, на ту сторону. Слишком близко.

Очень близко.

Оставалось сделать лишь несколько шагов до окна, из которого лился мертвенный свет, но акробат колебался, и чем дольше он стоял на одном месте, балансируя на пляшущей нити, тем страшнее ему становилось.

Он не должен был находиться здесь. Ему незачем идти туда. Не с кем там говорить. Нечего делать. Тэо сделал глубокий вдох и, хмурясь, посмотрел, как пар изо рта превращается в кристаллики инея, повисающие в воздухе, точно наткнувшиеся на что-то.

В окне появился силуэт, и циркач, узнав его, крепче сжал рукоятку тяжелого стального веера.

Хенрин. Фокусник. Его друг. Тот, кто стал вместилищем для шаутта, и теперь за спиной демона появились другие. Лица молодые и старые. Красивые и уродливые. Мужские и женские. В одежде благородных, нищих, солдат, жрецов Шестерых, мастеровых. Так много, что он не мог их запомнить, но всех их объединяло одно — зеркальные глаза.

Хенрин резко взмахнул рукой, серебристое копье рухнуло со шпиля башни, оставив ослепительную полосу в небе, сжигая туман, разрывая его клочками, а вместе с ним и нить, по которой шел Тэо.

И Тэо рухнул, выронив веер, ослепший от удара молнии, полетел к земле, к пробудившемуся реву, мимо вала черной, как ночь, крови, наполнившей водопад. Он мог бы коснуться ее рукой, чувствовал тяжелый металлический запах, ощущал, как мелкие капельки остаются на щеках, и за секунду до падения в озеро, наполненное всей кровью мира, кровью тех, кто ушел, и тех, кто еще жив… проснулся.

Его сердце колотилось, словно в детстве, перед первым важным выступлением, и несколько минут акробат лежал не шевелясь, прислушиваясь к скрипу и стонам дерева, хлопанью ткани, плеску воды. Низкая темная комната, пахнущая сыростью, едкой смолой, влажной соломой, плесенью, соленым вяленым мясом, парами крепкой настойки, едва ощутимо — дымом от мутского порошка и сильно — застарелым потом.

Ему потребовалось время, чтобы понять, что ощущение качки возникло потому, что он на корабле, в маленькой каюте, а точнее, узком чулане (Тэо не знал, как правильно назвать это помещение).

Хмурясь, он остался лежать на жесткой лавке. Все случившееся в последние дни вспоминалось смутно, словно после тяжелой болезни, когда валяешься в бреду, путая его с реальностью.

С ним уже такое было однажды. В прошлой жизни. В дни, когда Тэо познакомился с Лавиани и на его плече появился водоворот. Он тоже болел, потерял сознание, а очнулся в похожем месте — трюме какой-то посудины, отправившись в Нимад.

Акробат осторожно сел, гадая, продолжение ли это сна с башнями Калав-им-тарк или же все реально? Посмотрел на левую руку, закатал рукав рубашки, убедился, что кожа прозрачна, видны мышцы и искорки текут по сосудам.

Затем он снял перчатку, удовлетворенно кивнул, изучая запястье, исполосованное тонкими розовыми шрамами, складывающимися в мелкую сеточку. Пальцы стали суше и, казалось, чуть длиннее, ногти отросли, были плотными, темно-лиловыми, цвета спелой сливы, и выглядели острыми.

Да. Все как когда он очнулся в маленьком бассейне, под корнями древних деревьев в Шой-ри-Тэйране.

Грустно улыбнувшись, Тэо надел перчатку. Еще раз осмотрел каморку, которая приютила его. Две деревянные полки с соломенными матрасами, над ними повешены гамаки из плотной ткани. Пустое ведро. В низком потолке маленькое окошко, квадратная дырочка, не больше ладони, из которой сочился бледный свет.

Только теперь он увидел, что лежанка напротив занята. Положив под голову матерчатую сумку, там спала рыжеволосая женщина. Тени изрезали ее лицо, проходя по носу, скулам, оставляя хорошо видимым бледный лоб, медные завитки засаленных локонов и пустые глазницы, темными провалами уставившиеся на Тэо.

Он сжал зубы, так, что заныли челюсти, ощущая и жалость, и печаль, и… отвращение. Последняя эмоция к тому, кто посмел это сделать.

Акробат не очень хорошо знал Бланку. Видел мельком на плоту, когда они с преследователями устроили гонки по великому Бренну. А после встретил уже в компании своих друзей, во время песчаной бури, среди костей умерших в прошлые эпохи.

Внезапно Бланка, все так же оставаясь лежать, спросила:

— Долго ты будешь на меня глазеть?

Двигались лишь ее губы.

— Как ты поняла?

— Хм… Возможно, это то, что называют магией. — Кривая усмешка.

— У тебя красивый голос.

— Вот этого я не ожидала от уличного циркача. Я многое слышала о тебе, Тэо Пружина. Ты чувствуешь ее?

Мрак в пустых израненных глазницах, казалось, сгустился еще больше, и акробат покосился на сумку женщины, не став врать.

— Каждое мгновение.

Рыжеволосая вновь положила голову на «подушку».

— В чем-то мы похожи с тобой, акробат. Мне надо отдохнуть, а пока ты рядом, я не могу сомкнуть глаз.

Из-за ее травмы слова прозвучали несколько зловеще. Еще несколько мгновений Тэо смотрел в пустые глазницы и медленно поднялся, сгорбившись, чтобы не касаться макушкой низкого потолка.

— Куда мы плывем?

— Хм? — Она поджала губы. — Есть ли какая-то разница? Раньше я тоже хотела знать очень многое. Что думают те, что думают эти? Какие последствия будут, если я сделаю так или так? Много суеты, Пружина. Ты замечал, что в нашей жизни очень много лишней суеты? Последнюю пару лет я предпочитаю… плыть по течению и не думать о мелочах, если только они не являются помехой. Наслаждайся путешествием, пока можешь. Пока тебя везет корабль и ты не топаешь на своих двоих под дождем, по холоду или жаре, волоча за собой едва ковыляющую калеку.

— Ты не калека.

— Полагаю, что за свою жизнь ты насмотрелся на большое количество цирковых уродов и знаешь, о чем говоришь. Что же, благодарю тебя за добрые слова. — В ее тоне не было и намека на благодарность. Лишь холод.

Он желал узнать, чем успел ее обидеть, но, быстро поразмыслив, решил не докучать, во всяком случае, первое время. Отодвинул занавесь, прищурился, привыкая к полумраку, но все равно едва не наступил на крысу. Пробрался мимо мешков и ящиков к короткой лестнице и оказался на палубе.

Свежий ветер, крепкий и удивительно холодный… непривычно холодный после месяцев в Карифе, приветливо налетел на него с запада, дохнул морем. Тэо искренне рассмеялся, приветствуя его, словно старого товарища. На воде было небольшое волнение, корабль шел споро, чуть накренившись на левый борт, спешил за уходящим солнцем. Выйдя на палубу, легко поймав правильный баланс, так, что встал точно заправский матрос, совершенно не обращая внимания на легкую качку, акробат осмотрелся.

Грязная палуба, мотки толстых канатов вдоль бортов. Парус поднят, четверо карифцев заняты работой, еще один — как видно капитан — жилистый, с седыми клочками волос над ушами, держал штурвал. Двое, проигнорировав тесноту и затхлость трюма, спали на носу, завернувшись в полосатые одеяла, и летящие брызги их нисколько не смущали.

Шерон сидела на корме, в высокой надстройке, над которой была натянута парусина в качестве полога или крыши. Увидев его, она улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.

Сейчас, при свете дня, пускай и подходящего к концу, Тэо увидел то, что не мог разглядеть в даирате, до момента, пока весь мир не подернулся пеленой сонного тумана.

Серебристая прядь появилась в густых темно-русых волосах указывающей, словно полоска лунного света скользнула по ночному лесу, стоило облакам разойтись. Скулы стали острее, щеки запали. Если раньше она только немного напоминала Арилу, то теперь сходство со статуэткой виделось ему гораздо сильнее. Разве что локоны намного короче, а так — две родные сестры почти одного возраста.

Интересно, что бы сказал на это Мильвио?

Но улыбалась она как и прежде. Крепко обняла его, затем отстранилась, внимательно глядя в светло-ореховые, казавшиеся золотистыми глаза.

— Тебе лучше.

— Да. — Он тоже улыбался, радуясь, что видит ее. — А где Лавиани?

Шерон указала на плетеную корзину на самой вершине мачты:

— С утра там сидит, и ее настроение не самое лучшее для беседы.

— Кто расстроил нашего таувина? — Он сел прямо на палубу, подобрав под себя ноги.

— Команда. Это контрабандисты, и они сочли, что могут переиграть условия.

Тэо покачал головой. Лавиани подобное никогда не нравилось.

— Все живы?

— Да. Если не считать нескольких зубов, потерянных одним из матросов. И… — Она помешкала.

— И?.. — Акробат с иронией приподнял брови.

— Сломанной руки, кажется. Но теперь у нас всепрощающая любовь друг к другу.

— Хм… такая любовь не будет вечной.

— Я это понимаю. Но она поговорила с капитаном и, кажется, сказала что-то про Пубир… — Шерон в глубокой задумчивости провела рукой по своей шее. — Я не очень понимаю язык, на котором они общались. Очень примитивный, но, как видно, доходчивый. Теперь они все ей кланяются, как и мне. Но Лавиани это не воодушевляет, и она ждет, когда те наберутся храбрости.

— А они наберутся?

— Люди умеют удивлять.

Тэо посмотрел на нее, слыша горечь в словах. Прежняя Шерон вряд ли бы такое сказала или же… вряд ли сказала это так.

— У меня тысяча вопросов. Мы ждали тебя так долго, и я потеряла всякую надежду увидеться в этой жизни.

— Прости. — Он почувствовал внезапную печаль. — Мой сон был скоротечен, а в мире прошло столько дней. Если бы я только мог прийти раньше.

— Не за что извиняться. Твоя болезнь… — Она покосилась на его руку и понизила голос: — Я… мы с Лавиани видели, куда все зашло. Метка на лопатке продолжает быть опасной?

— Нет.

На мгновение девушка прикрыла глаза и облегченно выдохнула:

— Тогда что это? Почему она прозрачная? Твои пальцы, ногти. Что с тобой происходит?

Он подпер подбородок левой рукой в перчатке и задумался. Море волновалось, ветер крепчал, Пружина смотрел на серо-синюю воду, на чуть подернутые розовым облака, и Шерон не торопила его, давая собраться с мыслями.

— Я многого не знаю, — наконец начал он, взъерошил волосы и как-то беспомощно улыбнулся. — Шестеро! Я вообще ничего не знаю и могу лишь догадываться да подставлять фрагменты картинок, которые видел во сне. Понимаешь, насколько мои слова могут быть далеки от истины?

— Утраченное всегда нелегко восстановить. Наша эпоха, лишь бледная тень минувших — тому подтверждение.

— Мильвио… — Акробат, словно все еще не веря, что это правда, произнес другое, куда более известное имя, — Войс. Мы расстались, когда я только узнал о том, кто он такой, ты же была с ним после много месяцев. Вы обсуждали прошлое?

— Конечно. О том, что было на Талорисе, о Тионе и Ариле. О войне. — Ее голос сел. — О тех, кто пал и как все изменилось. Но Мильвио часто повторял, что помнит не все и не точно. Что картинка с годами блекнет, а он прожил дольше всех. Однажды он сказал, что давно забыл, как звучал голос Тиона. Не поручится, какого цвета были волосы у Нейси, как смеялась Арила. Он забыл многое из того, что, по его же словам, забывать нельзя, ибо это преступление перед потомками. Я только сейчас поняла, что почти не говорила с ним о природе волшебства, о вас, асторэ, об эйвах, гигантах, искари, мэлгах. Он пытался спасти меня от моей силы, защитить и предостеречь.

— Он не с вами.

Шерон тяжело вздохнула:

— Давно уже нет. Я расскажу тебе обо всем, что случилось, когда ты закончишь свою историю.

Тэо кивнул, соглашаясь, и откашлялся:

— Асторэ… Ты же знаешь миф? Когда-то они научили людей магии, а те обманом заманили их на ту сторону, где асторэ переродились, стали демонами, шауттами. Существами иного мира и иных желаний, но сохранили ненависть к людям за предательство. Немногие из асторэ — кто смог защититься от сил, что меняли саму суть живого, — смогли вырваться назад. Приспособились. Стали походить на людей, ничем не отличаясь от нас.

Тэо покосился на нее и неохотно поправился:

— От вас.

— Перестань, — твердо сказала ему Шерон. — Ты куда больше человек, чем многие из тех, кто смеет заикаться, что они люди. Так и меня можно назвать чудовищем. Ты же видел, что я умею. Не мог не видеть.

Он согласно опустил веки, помня сквозь мутную дрему мертвого карифца, что нес его на руках, и продолжил:

— Вернувшихся в наш мир асторэ ждала война, когда друг против друга выступили Шестеро со своими учениками, великими волшебниками, и — Вэйрэн с его сторонниками. Быть может, у него бы все получилось, но шаутты сковали Темному Наезднику доспехи из металла той стороны. Говорят, они свели его с ума, превратили в нечто ужасное. Вэйрэн пал, Шестеро ушли, асторэ погибли.

— Не все…

— Да. Уцелел кто-то из моих предков. Кто не поддержал восстание. Они прятались, пытались вернуть свою настоящую магию, а их находили и убивали таувины. И так продолжалось до Войны Гнева, когда последние из асторэ выбрали, с кем они. Ни Тион, ни Скованный не могли одержать верх в той бойне. Они лишь теряли соратников и все больше поджигали мир. И тогда мой народ предложил помощь… — Тэо взял лежавшую у ног девушки пузатую флягу, ощущая, насколько ему хочется пить, и долго не отрывался от горлышка, чувствуя чуть затхловатый привкус воды, пускай и щедро сдобренной лимонным соком, простоявшей в корабельных бочках.

— И он ее принял. Освоил, а затем воспользовался запретной для людей магией и поверг Скованного. А потом случился Катаклизм.

— Потому что Скованный принял помощь шауттов. — Тэо вытер губы рукавом, закрутил крышку. — Он отчаялся настолько, что призвал демонов, но все равно проиграл. И вот потом произошел Катаклизм. Тион знал о риске, знал, что после использования волшебства умрет. Он отказался от магии, изгнал ее из мира, но в итоге это его не спасло и лишь дало небольшую отсрочку. Хм… всегда думал, как это — изгнать магию? Что он сделал? Как все случилось?

— Мильвио спрашивал, но Тион не открыл ему тайну. Великий волшебник считал, что они и так достаточно навредили миру.

— Однажды Лавиани сказала, что Тион сделал свою работу из рук вон плохо, если магия не только не исчезла, но и возвращается. Пусть не такая, как в прошлом. — Акробат распрямил пальцы, глядя на перчатку, затем медленно сжал их в кулак и вновь расслабил, положив руку на колено. — Итогом стало то, что последние асторэ сначала забыли свои умения… а потом и кто они такие. Стали жить как обычные люди. Кто лучше, кто хуже. Но иногда в них просыпалась та сила, что утрачена, и появлялись пустые. Они делались однозначно непохожими на людей: кровожадные монстры, уничтожавшие города и деревни силой, которую не могли контролировать. Силой той стороны. Их считали слугами шауттов, хотя это не так. Я думаю, что асторэ теряли привычный облик и становились такими, какими были изначально. — Он перевел взгляд на свою руку, скрытую рубашкой и перчаткой. — Подобными этому.

— Но ты не пустой.

— Не пустой. Я могу контролировать это, не сойду с ума, не уничтожу в безумии целый город. Нет ни одного описания асторэ. В последний раз их видели тысячи лет назад, и Шестеро позаботились, чтобы люди забыли, как выглядят бывшие властители нашего мира. — Он с кривой улыбкой, совершенно безрадостной, снова сжал левый кулак. — Так что это, возможно, наш шанс увидеть, какими были настоящие асторэ. Хотя, признаюсь тебе честно, я не хотел бы становиться полупрозрачным существом, и если пальцы, кисть и предплечье — все, чем придется пожертвовать, буду благодарить Шестерых.

Еще одна кривая улыбка, словно он счел забавным, что асторэ так говорит о тех, кто уничтожил его народ.

— Что произошло в Шой-ри-Тэйране? Чему научил тебя лес? Что рассказал эйв?

Солнце показалось из-за облаков, залив палубу закатным светом, и его глаза сверкнули золотом, став совсем светлыми.

— Я спал. Грезил. Плыл в бассейне под корнями. Кутался в перину из мха и лишайника, слушал стрекот цикад. — Теперь он улыбался легко и искренне, словно говорил о доме, о фамильном гнезде, надежном, уютном и всегда готовом принять, распахнуть двери, защитить. С теплым очагом, сытной едой на столе, мягкой постелью и всем тем, что было так понятно Шерон в ее далеком Нимаде. — Знания для каждого асторэ стали доступны мне. Понимание, как выжить с этой силой и как ею управлять. Но сон вышел очень коротким, и я получил гораздо меньше, чем рассчитывал Мильвио.

— Что случилось?

По тому, как акробат отвел глаза и нахмурился, было видно, что он не хочет отвечать. Но все же сказал, когда молчание стало невыносимым:

— Эйв хотел прогнать тебя, почувствовав, кто ты.

— Я помню.

— Он сказал, что убьет тебя, если ты воспользуешься магией.

Она мгновенно похолодела и прошептала хриплым шепотом, голосом, которого сама не узнала и испугалась:

— И я воспользовалась.

Там, ночью, в древнем лесу, среди развалин, у могилы Тиона, когда тени метались, вспыхивали редкие огни, кричали люди, лилась кровь, кипели страх и ненависть, боль и отчаяние. Она, загнанная в угол, подняла мертвых и заставила их сражаться на своей стороне, чтобы спасти себя и тех, кто был ей дорог.

— Но осталась жива. Он не тронул тебя и лишь унес меня в то утро, а затем я уснул.

— Эйв больше не появлялся.

Тэо долго смотрел ей в глаза, сказав:

— Он умер из-за твоей магии.

Шерон перестала дышать. Она помнила прекрасное существо с темно-зеленой шкурой, ветвистыми рогами и ярко-алыми глазами. Помнила его глубокий, низкий голос, от которого мурашки бежали по всему телу и хотелось плакать и смеяться одновременно. Помнила чудо, легенду, миф, создание из прошлой эпохи, считавшееся давно сгинувшим.

И вот теперь его больше нет. Шерон не жалела, что поступила так, иначе бы погибла она и ее друзья, но все равно ей было невыносимо больно. Эйв не заслуживал гибели.

— Мне так жаль…

— И все же твоей вины в этом нет. Ты не знала, и… эйв, даже после случившегося, не наказал тебя. Он понимал.

Она подумала, что Мильвио, скорее всего, тоже догадывался о последствиях, но ничего не сказал ей, не желая пробуждать чувство вины.

— Когда я проснулся, рядом лежали лишь кости эйва, а в лесу властвовала глубокая осень. Тогда я понял, что прошло много времени. Кристаллы вокруг того дерева погасли, твоя магия выжгла их, они потускнели, стали хрупкими, и в город пришли шаутты.

Указывающая вздрогнула и стиснула зубы.

— Я видел двоих, тени среди теней, и ушел как можно скорее.

— Мы написали тебе письмо, оставили перед входом в гробницу Тиона. Лавиани ругалась, что это глупо, — ты не умеешь читать. Но гораздо проще найти того, кто прочтет тебе слова, чем остаться без всякого шанса на поиск друзей.

— Шли дожди. Был снег. Потом опять дожди. Сезон сменялся сезоном, и чернила стерлись. Но я нашел письмо, точнее, то, что от него осталось.

— Тогда как же ты нас отыскал?!

— Арила. Теперь я чувствую ее, где бы ни находился, стоит лишь закрыть глаза. — Сказав это, он сомкнул веки и ткнул указательным пальцем правой руки в ладонь левой. — Здесь. Точно иголка колет. Не больно, но вполне ощутимо. Она принадлежит и этому миру и другому. Той стороне. В ней столько магии, столько силы, спящей и непонятной, что мне даже страшно предположить, какие вещи можно сделать с ее помощью. Хорошие или плохие…

— И ты можешь это сделать?

Теперь Тэо выглядел уставшим:

— Не знаю. Я могу слышать лютню, но играть на ней… А уж играть хорошо… Струны зазвучат, но что это будет за музыка и кому она понравится? Скажу откровенно, я предпочитаю не заниматься тем, чего не умею… В общем, я шел по следу. Дальше и дальше на юг, и иголка колола все сильнее. Я немного опоздал и пришел в Эльват, когда вы уже покинули его, а герцог объявил вас врагами. На Верблюжьем рынке я услышал, что один из отрядов солдат отправляется прямо через пустыню, к морю. Собирали караванщиков, всех опытных и знающих, кто был способен провести солдат неизвестным тропами. Мне тоже требовалось в ту сторону, это было именно то направление, которое мне указывала перчатка Вэйрэна.

— И тебя взяли? — удивилась она.

Он рассмеялся:

— Нет. Но я умею заводить друзей, и у меня были деньги. Те, что вы оставили мне и что я заработал выступлениями, пока путешествовал через Алагорию, Аринию, Дагевар и Кариф. Буду честен, сперва я отдал все сбережения почтенному Фетушу, погонщику третьего туаре в нашем караване, а после уже завел друзей и получил право чистить зверю шкуру, смазывать маслом его лапы, кормить, поить и гонять факелом паразитов. В караване было много людей, которые занимались черной работой, а работы я никогда не страшился. Некоторых смущало, что я чужеземец, даже приходили гвардейцы и задавали вопросы, но… — Акробат обезоруживающе улыбнулся. — Люди каравана очень похожи на цирковых. Не слишком доброжелательно присматриваются к чужаку, однако если тот ведет себя правильно, его принимают. Жаль, что ирифи их не пощадил, там было много достойных.

Они помолчали, думая каждый о своем.

Шерон заметила, что сойка сверху наблюдает за ними, но не спешит спускаться, сидит, словно птица в своем гнезде, недовольная каждым, кто проходит под ее деревом.

— Ты очень помог нам в даирате, когда спас Лавиани с помощью магии асторэ… Какая она?

— Грубая, — подумав, ответил он. — Очень грубая. Возможно, у асторэ была и иная, но я проснулся слишком рано. Вообще, мне начинает казаться, что я должен был спать несколько десятилетий, судя по тому, как мелькало время. И ты знаешь, не очень жалею, что не получилось правильно. Иначе мы вряд ли когда-нибудь встретились. В итоге я обрел лишь молот, то, чем можно убивать, но не созидать. Мне так кажется. И у этой магии есть последствия, как ты уже успела увидеть.

— Из твоего предплечья сочится кровь, и ее столько, что даже наша ворчунья испугалась. А потом ты спишь, восстанавливаясь.

— Ничто не дается даром. Лавиани теряет татуировки и с ними силы, я утрачиваю дни жизни во сне, ты испытываешь безумный голод. В сказках все иначе. — Тэо тяжело вздохнул. — Великие волшебники движением брови возводят дворцы, награждают героев и наказывают убийц.

— На то они и великие волшебники. — И, чуть подумав, добавила: — Из сказки.

Рассвет был лишь бледным подобием себя. Бесплотным призраком. Умирающим отражением света в морозном воздухе. Он пробудился болезненным стариком, мучимым съедающей его лихорадкой, надсадным кашлем и свистом в легких.

Слабая, едва уловимая глазом бледно-желтая полоса над самой линией горизонта почти мгновенно потускнела, и мир стал серым: бесконечная снежная равнина, далекие отроги гор, плоское небо, деревья, растянувшиеся вдоль замерзшей реки, село с десятком низких бедных домишек и погост, запорошенный и совершенно неприветливый. Такой, каким только может быть кладбище после двух дней пурги.

Эйрисл потер рукавицей русую щетину на подбородке и повернулся к Тиону:

— Хреновые времена, старина.

Тот промолчал. Что уж тут говорить после холодной ночевки прямо на снегу, под яростно мерцающими звездами, когда не спишь, а дремлешь и хочется сесть прямо в костер, чтобы хоть немного согреться.

Нечего говорить. Эйрисл понимал, что друг пребывает в мрачном настроении уже пару дней, и ранняя побудка ничуть не улучшила положение дел.

Услышав шаги, они вместе посмотрели на подошедшего широкоплечего человека в тяжелом меховом плаще.

— Люди готовы, лейтенант, — сказал первый десятник, Говерт, по глаза заросший бородой мышиного цвета.

— Лось? — Он знал ответ.

— Пока нет вестей.

Эйрисл нахмурился, покосился на Тиона, словно тот его осуждал. Затем перевел взгляд на село. Над крышами — ни дымка. Будто все вымерло. Вполне возможно, что так и было. Месяцы на северных границах Фихшейза наступили суровые.

— Пусть Роган со своими зайдет со стороны огородов. Выступаем.

Эйрисл стянул рукавицы, оставшись в шерстяных перчатках, запрыгнул в высокое седло, и Тион, все еще недовольный тем, как начался день, фыркнул и попытался укусить коня Говерта. Тридцать шесть человек легкой кавалерии Четвертой роты из пограничного Третьего полка фихшейзской армии медленно выехали из леса, пустив жеребцов шагом.

Выглядели они совсем не как армия. Далеки от блеска столичных полков Велата с их прекрасными породистыми скакунами, дорогой упряжью, блестящими латами, яркими плюмажами, парадными мундирами и оружием, украшенным таким количеством золота, что поднять его можно лишь с большим трудом.

Никаких знаков различия, кроме шерстяных армейских плащей серого цвета, потемневших, грязных и потрепанных. Воины не носили тяжелых доспехов, лишь некоторые надевали под меховые куртки кольчуги, а шлемам предпочитали лохматые шапки. Куда теплее и удобнее. Каждый был одет во что горазд, скорее напоминая иррегулярный отряд, чем тех, кто служит его светлости под присягой и на постоянном жалованье. Весь третий полк славился небрежным отношением к своему внешнему виду, впрочем, известен он был и делами иного рода. Стойкостью на Гнилом поле, во время весенней кампании против Ириасты в Сорокалетней войне, а также подавлением крестьянского бунта у Трехногого перевала в провинциях побережья.

Вооружение примерно такое же. Каждый сам выбирал, что ему удобнее. Меч, секира, короткое копье с широким наконечником, легкая пика. Но у всех были луки. Хороших стрелков в отряде Эйрисла имелось достаточно, и они не раз и не два выигрывали состязания между ротами Третьего полка.

Алагория, может, и славилась тяжелой конницей, но зато в Фихшейзе были лучшие конные лучники. И даже карифцы это признавали.

Кони Четвертой, как и их хозяева, не отличались особой статью. В основном это были звери варенской породы, мышастого цвета со светлыми гривами и хвостами. Лохматые, крепкие и очень выносливые. Пускай не такие стремительные, как лошади гонцов, не говоря уже о тех, что за сотни марок покупали себе благородные, дабы состязаться в скачках на древнем ипподроме Велата, но зато способные много часов, не снижая скорости, везти на себе и всадника и внушительный груз, если это требовалось. Они отличались неприхотливостью, могли питаться подножным кормом, двигаться по бездорожью, горным тропам и снегу. И когда тяжелой кавалерии требовался отдых, эти лохматые коньки вполне себе ровно продолжали путь дальше.

Лейтенант еще раз изучил мертвое село, цеплявшееся плетнями, амбарами и курятниками за серое одеяло рассвета. Неприветливое зрелище. Никакого намека, что в домах теплится хоть какая-то жизнь.

Эйрисл кивнул, и, подчиняясь его молчаливому приказу, отряд начал действовать. Десятка Рогана сразу же взяла рысью к реке и плетням, блокируя этот путь отступления. Пять солдат Смолистого — к кладбищу, возле которого проходила заметенная за ночь дорога, рассредоточиваясь. Оставшиеся вступили в маленькое поселение. Несколько человек покинули седла, быстро проверяя дома, постройки, заглядывая в колодцы, погреба и на чердаки.

Это заняло не так много времени, просветлело лишь едва-едва, когда вернулся рыжий Алет, оттянул шерстяной шарф, закрывавший лицо:

— Везде пусто, командир. Ни людей, ни собак, ни скотины. Следы замело, так что не могу сказать точно, но по меньшей мере дня два здесь никого. Дома промерзли, печи остыли. Однако это не нападение. Крови нет, двери целы, внутри ничего не перевернуто и не разбито. Жители забрали самое ценное и ушли от греха подальше.

— В Балк, полагаю, как и многие другие, — нахмурился Говерт. — Пятая деревня за неделю опустела. Люди бегут от того, что идет из Горного герцогства. А ведь их даже война не пугала.

Эйрисл покрутил шеей, чувствуя, что свитер из грубой шерсти скребет кожу. Его не покидало неприятное чувство. Слабая боль в области висков, а еще холодок, словно онемение, прямо под языком.

— Здесь Приграничный пояс, и живущие ко многому привыкли, в том числе и к войнам. Но вот к слухам, что идут вместе с беженцами, привыкнуть оченьтяжело. Крестьяне напуганы.

Говерт буркнул:

— Никто не знает, где правда, а где вымысел. Мы не встречали этих созданий, командир. Хотя все о них только и говорят.

— И радуйся тому, что не встречали. Шауттов никто из нас тоже не видел, но ты же не станешь сомневаться, что они существуют?

— Шаутты это одно. А вот странные черные создания с горящими синим светом глазами, пожирающие плоть и уничтожающие всех, кто не может защититься? Плюющиеся магией? Захватившие несколько крепостей и замков в соседнем герцогстве? Скалзь, наполненный ими? А также другие города Горного герцогства? — Говерт нахмурился. — Все может быть, лейтенант.

Тион всхрапнул и едва ли не заплясал на месте, так что Эйрислу пришлось натянуть поводья.

— Да что с тобой сегодня такое?

— Кони нервничают с вечера. — Рыжий Алет сделал жест, призывая Шестерых на защиту. — Жаль, у нас нет собак. Они чуют зло.

Эйрисл вновь покосился на снежное поле, начинавшееся сразу за пустыми курятниками. Чувство боли усилилось. Отвел взгляд. Стало легче. Снова посмотрел, и слюна во рту внезапно стала кислой.

— Одолжи-ка мне свою пику, солдат.

Он взял протянутое ему оружие правой рукой, держа за середину древка, чуть наклонив узкий шилообразный наконечник вниз, и пустил Тиона шагом в сторону поля.

Десятка Говерта, пускай и не понимая, что задумал командир, не стояла сбившись в кучу. Рассредоточились вдоль границы поля и, оставаясь в седлах, взялись за луки, внимательно следя за происходящим. Причем трое из них заставили коней отойти чуть назад и повернулись в сторону опустевших домов, на случай если разведчики что-то пропустили.

Снега намело много, по лошадиные пястья, Тион шел неохотно и осторожно, громко нюхая воздух и напрягая уши. Эйрисл ткнул кавалерийской пикой вниз, почувствовал, как наконечник врезался в промерзлую землю. Несколько ярдов, и он опять проделал то же самое движение. С тем же результатом.

Теперь во рту словно лимон раздавили. И в этот момент Тион резко встал и больше не пожелал сделать ни шагу.

— Ладно, — нахмурился командир Четвертой роты. — Тогда поступим…

Он не успел сказать, так как под конем разлилось бледно-голубое свечение. Оно запульсировало в такт ударов сердца. Раз. Другой. Третий.

Крик сержанта, предупреждающий об опасности, прозвучал в миг, когда синий свет под снегом полыхнул и что-то черное поднялось из-под него.

Тион встал на дыбы, ударил выбиравшееся из снежной «берлоги» существо передними ногами. Затем рухнул на него всем весом, зло заржал, крутанулся вокруг своей оси, сильно вбивая копыта в поверженного противника, а потом прыгнул, словно заяц, в сторону, так, что Эйрисл, несмотря на все навыки опытного наездника, едва удержался в седле.

Конь пошел боком, тараща глаза, скалясь, хрипя. Лейтенант с силой ткнул пикой в человекоподобное создание, которое вставало на ноги, не чувствуя страшных ран, оставленных на нем жеребцом. Наконечник с трудом вошел вплоть, а затем древко сломалось.

Все вокруг полыхнуло синим, и на солдата надвинулись тени…

Земля выглядела так, словно из низких лилово-полосатых туч выпал черный снег. Он покрывал все, покуда хватало взгляда: чуть холмистую равнину и редкие рощи искореженных деревьев с грубой темно-коричневой корой, такой шершавой, что проведи по ней пальцами — и точно сдерешь всю кожу. Запрудил едва звенящие ручьи, пробивающие себе путь через опавшую листву и многочисленные коряги.

Но стоило оказаться рядом с черными полями, наклониться, и становилось ясно, что никакой это не снег, а маленькие черные кристаллы: восьмигранные, вытянутые, суженные к концам, отполированные до зеркального блеска. Они хрустели под ботинками, почти не ломаясь. Мрачное зрелище, пока в сплошной облачности не появлялась небольшая прореха. Тогда по земле скользил луч бледного холодного солнца, и все начинало искриться, словно бриллиантовое колье на шее герцогини.

Приходилось опускать глаза, лишь бы не ослепнуть от вспышек.

— Дрянное место, — высказала свой вердикт Лавиани.

Она проделала в середине клетчатого одеяла дыру, просунула туда голову, получив нечто вроде накидки, которую не преминула перевязать веревкой. Одеяло немного пованивало сырым трюмом да крысиным пометом, но сойку это мало смущало. Тэо знал, что и холод она переносит куда легче, чем они, потому наряд был скорее данью сезону, чем острой необходимостью.

Акробат раздобыл себе куртку в капитанском сундуке. С оторванным правым рукавом и редкими пуговицами. Она оказалась тесной в плечах, и Лавиани распорола ее ножом, сделав ловкие надрезы, точно собиралась превратить в бахрому, но в самый последний момент остановилась.

Шерон досталась длинная, ниже бедер, жилетка из старой свалявшейся и сильно пожелтевшей овчины, на фоне темной равнины казавшейся ослепительно-белой. Запах от шерсти шел такой же неприятный, как и от одеяла Лавиани, зато было тепло, особенно когда из-за холмов прилетал свежий, ничем не сдерживаемый ветер.

— Я читала о таком. — Девушка подняла на ладони несколько острых кристалликов, осторожно повернула, чтобы не порезаться. — В Пустыни земля покрыта ими на лиги. Будто бы во время Катаклизма взорвалась гора и раскидала из своего огненного нутра эти камни. Они падали и резали плоть, убивая тысячи живых существ.

— Тогда была не Пустынь, а часть Единого королевства.

— Нет, Лавиани. Пустынь существовала всегда, еще со времен Вэйрэна. Замки Белого огня, земли некромантов, мэлги. Таувины сражались там с тех пор, как основали их орден.

Услышав о таувинах, Лавиани презрительно скривилась.

— Ну, может быть. Я не слишком-то сильна в истории. Но это никак не отменяет моих слов, что место дрянное. Твои покойники дотащили нас до берега, и теперь мы ползем в глубь равнин. Моряки, когда оказываются на суше, ведут себя точно заправские идиоты. Я бы на их месте двигалась вдоль побережья, постепенно поднимаясь к северу, пусть путь в несколько раз дольше, зато безопаснее. Но они топают напрямик.

— А с ними Бланка.

— Сдалась она вам, рыба полосатая. Твоя вера в человечество слишком сильна. Люди по сути своей неблагодарные сволочи и следуют лишь собственной выгоде.

— Тогда какая выгода у тебя? — улыбнулась девушка.

Ее улыбка странно сочеталась с белыми глазами, она так и не сняла браслет, понимая, что если сделает это, то ослабнет. Помнила, как опасен дар и как ее сжигала лихорадка.

— У меня? Так я самый честный, добрый и невероятно бескорыстный человек в нашем безумном жадном мире. Мне ничего не надо, я следую заветам Шестерых и помогаю любому ближнему, даже если он умалишенный. Вроде вас с Тэо.

Шерон сунула озябшие ладони себе под мышки:

— Мы нагоняем их?

— Следов мало, но направление верное. Они где-то там. За теми холмами.

Холмы безучастными угольными неровностями виднелись на горизонте.

Пожалуй, настал первый день, когда Дэйт больше не чувствовал боли.

Ребра перестали напоминать о себе каждую минуту, стоило ему лишь забыться, сделать вдох чуть глубже, чем следовало. Или во сне, когда он поворачивался с бока на бок и почти мгновенно просыпался — из-за ощущения, что кто-то ударил в грудь булавой.

Кости срослись, больше не докучали постоянным нудным и мучительным нытьем.

Отеки сошли с лица еще раньше, заплывшие глаза открылись, он снова мог видеть мир не через узкие щелочки, а синяки, иссиня-черные, стали сперва коричневыми, затем бледно-желтыми и почти полностью исчезли, остался лишь один, под левым глазом.

Нос зажил, кровоподтеки исчезли. Пальцы левой руки наконец-то могли сжиматься в полной мере и, не роняя, крепко удерживать предметы. Дэйт перестал страдать от простреливающих спазмов в предплечье.

Почки достаточно пришли в норму, чтобы не причинять постоянных неудобств, особенно на холоде, и лишь отсутствие пары зубов справа несколько тяготило его. Во всем остальном он перестал ощущать себя стариком, развалиной, мясницкой колодой. Бесполезным существом, о котором приходилось заботиться ежечасно: одевать, раздевать, мыть, смазывать раны, кормить и добывать птицу для бульона в местах пустынных и опасных.

Тусклый зимний свет мягкой кошачьей лапой трогал грязную полупрозрачную тряпку, висевшую на маленьком окошке, таком маленьком, что в него едва можно было бы просунуть голову. В очаге догорал огонь, но нагретые за ночь камни печи все так же щедро одаривали тесную комнатку теплом, а масляная лампа на грубом дощатом столе мягко и слабо мерцала сердцем светлячка.

Дэйт осторожно сел на жесткой лежанке и откинул несколько тяжелых коровьих шкур, служивших ему одеялом. От постели пахло потом и прелым сеном, а в комнате витал аромат сытного гуляша и вяленых яблок.

Протянув руку, Дэйт взял за ручку глиняный кувшин с широким горлышком, с краю отбитым, так, что можно было поранить губы, если быть невнимательным, и напился воды. В горле после долгого сна пересохло, и язык словно бы прилип к нёбу.

Что ему снилось? Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Талорис? Полет на д’эр вин’еме? Кровавый бой на мосту в пещерах или синее пламя во дворце герцога и тени, убивающие солдат?

Беда в том, что ему давно не снился родной край. Лица дочерей. Детство. Хоть что-то светлое.

Дверь маленького лесного домика распахнулась, пропуская человека, принесшего снег на войлочных сапогах, а вместе с ним и стылый дух зимы. Он посмотрел на проснувшегося Дэйта, едва поклонился:

— Утречка доброго, милорд.

За ним появилась женщина, внимательно изучила Дэйта, тоже кивнула, но ничего не сказала, была немой. Оставляя снег на половицах, подхватила тряпку, сняла котелок с углей, поставила на стол. Показала бывшему начальнику охраны герцога, что ему надо поесть, пока не остыло.

— Уходим мы, милорд. Ваш друг только что приехал.

Люди, которые заботились о нем несколько недель, а может быть, и месяцев, здесь, среди глухого леса, вытаскивая с той стороны. Он хотел бы им что-то дать в благодарность, но был нищ, точно бродячий артист. Даже одежда была не его, чего уж говорить о деньгах?

Они как будто прочитали его мысли. Женщина, которую звали Свит, улыбнулась, а ее муж, Кестор, произнес:

— Не беспокойтесь, милорд. Ваш друг был очень щедр. Нет нужды в еще одной плате. Нам пора возвращаться в деревню, к родственникам.

— Спасибо за все.

Они снова поклонились, принимая столь простую благодарность с достоинством людей, которые знали, что хорошо выполнили дело, которое им поручили, а затем вышли. Свит, прежде чем навсегда исчезнуть из жизни Дэйта, еще раз ткнула пальцем в котелок.

Он посидел с десяток секунд, слушая, как скрипит снег и отдаляется звук шагов.

Новый гость объявился лишь через час, когда уже полностью рассвело. Едва некто поднялся на крыльцо, воин протянул руку к лежащему на столе уже взведенному арбалету. Времена нынче опасные, а по лесу мог шастать кто угодно.

Мильвио вошел порывистым шагом, захлопнул дверь, опустил засов и потянул носом воздух, уловив аромат гуляша. Несмотря на холод, шапку треттинец не носил, на вьющиеся волосы был накинут капюшон теплой куртки. Он обстучал ботинки от снега, стянул рукавицы, затем перчатки, бросив быстрый взгляд на арбалет, чуть улыбнувшись.

— Рад видеть тебя в добром здравии, сиор, — как всегда певуче произнес он. — Признаться, в какой-то момент я опасался, что мы больше не сможем поговорить, так плохо ты выглядел.

— И я рад. — Дэйт улыбнулся, точно медведь. Его борода еще сильнее отросла, стала косматой и вся словно бы обсыпана солью из-за редкой седины. — Полагаю, именно тебя мне стоит благодарить за все это? За жизнь.

— Право, сиор, я сам не знаю, кого благодарить за то, что мы уцелели.

Он расстегнул перевязь, удерживавшую бастард за спиной, прислонил узкий меч к стене, скинул куртку, под которой оказался темно-зеленый шерстяной свитер грубой вязки.

Дэйт, предусмотрительно державший котелок рядом с огнем, чтобы тот оставался горячим, сам встал и наполнил миску густым, ароматным, жирным варевом. Снял с темного каравая полотенце, отрезал кинжалом широкий ломоть.

Треттинец не стал отказываться, было видно, как он голоден. Его лицо обветрилось за время пути, на щеке появилось несколько глубоких, совсем недавно заживших царапин. Он ел, стуча деревянной ложкой об миску, и Дэйт терпеливо ждал. Знал, что разговор выйдет долгим, а торопиться ему некуда — лишние минуты не сыграют никакой роли в череде дней, когда он маялся от неизвестности.

Мильвио отодвинул опустевшую посуду, сказав:

— Твое терпение, сиор, достойно легенд. Какие новости ты знаешь?

— Смутные. Неточные. То, что доходило в лесные хутора, а после приносил Кестор. Где ты их нашел, кстати?

Треттинец легко пожал плечами:

— Я человек дороги. Бываю везде, знаком со многими. Они хорошие люди, и им можно доверять. Ну и самое главное — были близко.

— И пока они меня штопали и ставили на ноги, что делал ты?

Глаза Мильвио стали серьезными:

— Носился с ветром по всему Пограничью. И с этой стороны горного хребта, и с той. Слушал, говорил, отправлял письма и думал, как отправиться в Кариф.

— Кариф? — Дэйт удивился, услышав об этом герцогстве. — Зачем в такую даль?

Южанин вздохнул:

— Я дал кое-кому обещание вернуться и уже давно нарушил все сроки.

Воин несколько долгих секунд размышлял, затем сделал предположение:

— Женщина?

Он никогда не спрашивал де Ровери о семье, о том, кто его ждет и кем он был, прежде чем стать наемником в отряде арбалетчиков, дружить с белыми львами и отправиться на Талорис. На вопрос Мильвио лишь улыбнулся со все той же грустью и направил беседу в прежнее русло:

— Что ты слышал, сиор?

— Что на моей родине беда. Что война завершена, но Фихшейз и Ириаста даже не думают захватывать наши земли. Наоборот, укрепляют свои границы. Говорят, Скалзя больше нет. Говорят, что герцог да Монтаг мертв, как и все его близкие. Эрего теперь правитель, и многие присягнули ему, ибо он асторэ, и больше это не тайна. Что шаутты ходят меж людей, не трогая тех, кто верует в Вэйрэна. Что преследуют сторонников Шестерых и дороги забиты беженцами. А еще твердят о том, что магия возвратилась в наш мир вместе со странными существами, что сеют страх и смерть. Расскажи мне, друг, что из этого правда? А лучше начни с того, как я оказался здесь, за десятки лиг от Скалзя? Не представляю, что надо было сделать, чтобы вытащить меня из задницы, в которую я угодил.

— О. Когда ты оставил меня в том саду, явился наследник его светлости с телохранителями и той, кого ты знаешь как Рукавичку. Мы обменялись любезностями и неплохо провели время. В итоге телохранителей пришлось убить, наследник… полагаю, тоже мертв. — Мильвио увидел, как вздрогнул Дэйт, и поспешил добавить: — Я к этому непричастен. А женщина, что смутила умы слишком многих, оказалась шауттом, и довольно сильным. Ее убить не удалось.

— Если ты полагаешь, что я хоть что-то понял… — Воин нахмурился.

— Нет. Конечно же нет. — Мильвио прикрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — История эта длинная и теряется в веках, если не в тысячелетиях. В тайнах далекого прошлого я могу лишь вылавливать крупицы истины да перекидывать между ними шаткие мостики. Она началась задолго до Скованного и Войны Гнева. Быть может, во время Битвы Теней или с появлением Шестерых. Но нынешняя часть произошла на Талорисе несколько лет назад. Сейчас это не важно, я опущу подробности, с твоего позволения, пока окончательно все не узнаю. Остановимся на самом ближайшем прошлом, точнее, уже настоящем. Я некоторое количество лет разыскиваю асторэ в нашем мире…

— И многих нашел? — недоверчиво усмехнулся собеседник.

— Достаточно, чтобы знать, где настоящий асторэ, а где ложный, — последовал серьезный ответ, и в ярко-зеленых глазах не появилось и намека на шутку.

Он рассказал Дэйту о том, как всех обманул шаутт и что случилось в саду замка. Слушая эту историю, близкий друг герцога все крепче сжимал кулаки и, не выдержав, с ожесточением произнес:

— Проклятая тварь! Это целиком моя вина. Я первый, кто разговаривал с ней. Встретил во дворце, провел к герцогу. Должен был понять! Почувствовать!

Он помнил Рукавичку. Робкую. Вежливую. И в то же время решительную. Верующую в своего Вэйрэна. Помнил, как она смело призналась, что асторэ. Помнил, как спасла его в ночь, когда пришли демоны. Спасла всех их: семью герцога, солдат, слуг. Весь город. Все это оказалось ложью, обманом. Игрой. За обликом красивой слепой женщины, принесшей в его страну новую веру, которую принимали сперва по приказу его светлости, затем из страха перед шауттами, а после — ради истины, скрывалась тьма. И он, Дэйт, открыл ворота этой тьме, впустил ее к своим друзьям, близким, в свою страну.

— Должен? — удивился Мильвио. — Демоны лживы. Они умели обманывать даже великих волшебников. Люди всегда остаются людьми, а те хотят верить в лучшее, в то, что им обещают, и вто, что дарует надежду. Эта Рукавичка подарила надежду. Герцогу и герцогине — что защитит их уцелевшего сына. Людям — что сохранит мир в стране и не допустит в нее шауттов. Все хотели поверить в лучшее и поверили. Обычное дело.

— И все же моим долгом было защищать их, — глухо произнес Дэйт, испытывая злость, горечь и опустошение. — Я не справился, и теперь мне с этим жить. Мальчик и вправду мертв?

— Не могу с определенностью подтвердить или опровергнуть.

Треттинец произносил каждое слово так, словно укладывал его на весы, проверяя, надежно ли оно.

— Мне хватит твоего мнения.

— Его тело дышит, ест, спит. Но… сомневаюсь, что это личность Эрего да Монтага. Шаутт проделал большую работу, он занимался с мальчишкой, как я понимаю, много месяцев, обманывая, что пробуждает талант асторэ, а на самом деле… ты знаешь, как действует насекомое-наездник?

Дэйта явственно передернуло:

— Да. Откладывает свои яйца в гусеницу, к примеру. Считаешь, что с мальчишкой сделали то же самое?

— Его не пожирают изнутри, если ты об этом. Но существует некто, кому требовалась оболочка, и ее надлежало подготовить, чтобы она смогла выдержать силу той стороны.

— И кто этот некто? Вэйрэн?

Треттинец пожал плечами, отчего Дэйт ощутил внезапное разочарование, отметив про себя, что его странный друг знает далеко не все, как бы этого ни хотелось.

— Могу лишь с уверенностью утверждать, что этот некто веками ждал своего часа на Талорисе и освободился, когда к нему пришел некромант.

У Дэйта было множество вопросов, в том числе и о ребенке, которого они привезли с Талориса, но он пока решил выяснить судьбу Эрего:

— А обратить козни шаутта назад можно? Если, к примеру, вновь придет некромант, Эрего исцелится?

Для него пока «некромант» был такой же сказкой, как совсем недавно — полет на крылатом льве. Нечто нереальное.

— Сожалею, сиор. Та сторона не имеет такого свойства — быть снисходительной к людям. Она убивает нас, использует и меняет. Демоны не те, кто дает шанс и оставляет калитку открытой. Эрего больше нет. Есть нечто иное. А может быть, и вообще ничего нет, лишь кукла, управляемая лунными людьми. Знаю точно одно — через эту куклу течет сила той стороны. Поток, завязывающийся в нити, которые расползаются по твоей стране, захватывая, оплетая всех, кто поверил в Вэйрэна. Он меняет их, подчиняет, дарует запретную магию, превращает в чудовищ.

— Это и есть другие, о которых ты мне говорил когда-то?

— Да. Они.

— С ними можно справиться?

— Они умны и сильнее обычного человека, к тому же обладают магией той стороны. Примитивной, но мощной и действенной. Чем-то похожи на мэлгов, но каждый стоит нескольких воинов этого проклятого племени, а то и целого десятка. Я столкнулся с парой и выжил лишь чудом. Это основа чьей-то армии, сиор. С каждым днем их больше. Целый Скалзь стал… другим. И в прочих областях Горного герцогства они появляются ежедневно, стягиваются к границам, переходят уже в соседние герцогства.

— Чего они хотят?

Треттинец развел руками:

— Желания солдат дело второстепенное. Вопрос должен звучать так: чего желает их командир? Для чего он готовит свою армию? Куда ее пошлет?

— Вэйрэн ненавидел людей за то, что Шестеро сделали с асторэ.

— Верно. Ненавидел. Так говорят. — Мильвио откинулся на спинку стула и легко покачался туда-сюда. — Но в прошлые времена считалось, что он боролся все же не с людьми, а с властью Шестерых. Желал вернуть магию, отобранную у его народа. Отомстить, разумеется, но не всему человечеству. Во всяком случае, пока доспех, подаренный шауттами, не свел его с ума. Весь вопрос — Вэйрэн ли сейчас это или некто, кто скрывается за его именем?

— Кто же?

— Никто. Шаутты, демоны. Они тысячелетиями сидели на той стороне, лишь изредка вырываясь к нам. Наш мир, наша реальность для них лакомый кусок, и они жаждут его в силу той магии, что когда-то создала их.

— Ты уверен?

— Нет, — признался Мильвио. — Я, как и ты, могу только строить предположения.

— Хорошо. Но что ты знаешь?

— Знаю, как можно сопротивляться случившемуся.

— Воевать с демонами? — уточнил Дэйт.

— Да. И это тоже.

Они долго смотрели друг другу в глаза, и становилось понятно, что южанин не собирался делиться никакими подробностями.

— Хорошо, — снова сказал бывший начальник охраны герцога. — Что случилось после, в саду?

— Шаутт сбежал, к моему большому сожалению. Я постарался убить Эрего… Да. Попытался и не скрываю этого, но мир вокруг меня словно стал рушиться. Начал наполняться тенями, я остался на маленьком островке, который с каждой секундой становился все меньше и меньше. По сути, — Мильвио поморщился, словно от дурного воспоминания, — я уже много лет не попадал в столь безнадежные ситуации. До мальчишки не дотянуться, шаутт где-то за спиной, один из телохранителей на моих глазах превращается в нечто крайне отталкивающее, Да еще и привычный мир тает.

— И как ты выбрался? — Дэйт бы не удивился, если бы треттинец сказал ему, что отрастил крылья или призвал на помощь эйвов.

— Благодаря магии, разумеется. Кто-то взял и сшил разрыв между реальностями, проложил для меня дорогу, и я прошел по граням той стороны, едва успевая опережать тени.

— Кто-то? — нахмурился его собеседник. — Хоть какая-то определенность у тебя есть? Хоть в чем-то?!

— Увы, сиор. С магией в нынешнюю эпоху все очень неопределенно. Но обещаю, я найду этого неизвестного и задам ему вопросы. — Глаза у Мильвио стали неожиданно жесткими, что не увязывалось с дружелюбной улыбкой. — Находить я умею. Нашел же тебя в охваченном безумием дворце. Признаюсь, солдаты не больно-то желали отпускать пленника без серьезных аргументов.

— Полагаю, таким аргументом стал твой меч.

— О, Фэнико разрешил множество споров, мой друг. Не отрицаю. Но в тот раз помогло то, что появился один из других и охране стало не до меня. Пришлось тащить тебя на закорках до двора. Взял ближайшую лошадь и… — Пожатие плечами. — Рассказывать о том, как я вырвался? Этих приключений хватило бы на целую книгу, сиор. Город умирал, корчился в агонии, выплевывал паникующих, ничего не понимающих, молящихся, сражающихся друг с другом людей. Хаос. Пожары. Трупы на улицах и площадях. Мертвых оказалось столько, что на целую минуту они запрудили горную реку и остановили течение. А еще другие, которые не трогали никого, кто верил в Вэйрэна, и убивали всех, кто поддерживал Шестерых.

— Но тебе удалось выбраться.

— Почти. Появились шаутты, и они искали меня.

— С чего бы… — проворчал Дэйт, но это отнюдь не было вопросом. Такого человека, как Мильвио, демоны могли искать. Особенно после того, как он раскрыл личность Рукавички.

— Лошадь убили, так что, несколько провозившись, пришлось снова нести тебя.

— Это начинает походить на славную традицию. Сперва в пещерах, затем в Скалзе.

Треттинец рассмеялся и закончил краткий рассказ:

— Затем был долгий путь к границе вместе с беженцами. Даже не путь. Бегство. Через перевалы и снег. Ну а после я привез тебя сюда и оставил. И вот мы снова говорим.

— Что происходит в моей стране сейчас?

Лицо Мильвио стало грустным:

— Ах, сиор. Если быть честным, то такой страны на данный момент больше не существует. Распалась. Сторонники Вэйрэна и Шестерых убивают друг друга. Делают это открыто и с удовольствием. Многие благородные объявили, что больше не признают власти да Монтагов. Бароны заперлись в замках и горных крепостях. Удерживают свои долины, не желая пускать туда чужаков. Заключаются и рушатся союзы. Все горит. Много крови, и непонятно, где друзья, а где враги. Армии нет. Кто разбежался, кто подался в грабители и мародеры. Герцог да Монтаг убит собственным сыном за предательство веры и за то, что заключил сделку с шауттами. Новый правитель, Эрего да Монтаг, собирает верных людей и нелюдей, чтобы привести власть Вэйрэна в каждый дом и огнем выжечь тех, кто против.

Дэйт снова скрипнул зубами.

— Беженцы идут потоком в соседние герцогства. Говорят о новой войне. Куда более страшной, чем прежняя. С шаутами, мэлгами, асторэ и всеми возможными существами. И реальными, и выдуманными. Зараза веры в Вэйрэна распространяется по континенту. Говорят, даже в Пубир она пришла, но Ночной Клан выжигает ее ростки. Пока выжигает. Шаутты идут по миру. Слухи приходят из всех герцогств. И в некоторых семьях правителей уже раздумывают, а не принять ли им власть Темного Наездника, чтобы защититься от демонов.

— Все будет так же, как и здесь.

— Верно, сиор. Также. Больше армии, больше других, больше влияния. Поэтому лично я планирую не сидеть, а действовать.

— Как?

— Следует собирать тех, кто сможет мне помочь. Сила должна противостоять силе. Требуются люди, оружие. Нельзя выйти против врага с голыми руками и надеяться, что победишь. Такое хорошо лишь в сказках. Сперва я отправлюсь к герцогу Треттини. А ты? Что будешь делать ты, сиор?

Дэйт сказал:

— Вернусь в Горное герцогство. Это мой дом, и я должен быть там.

— Чтобы погибнуть? — негромко спросил южанин. — Для этого не стоит проделывать столь длинный путь до твоего родового поместья, мой друг. Достаточно выйти на мороз голышом. Результат будет такой же, но с экономией времени и сил. Ты не представляешь, что творится за горами. Беззаконие и смерть. В некоторых провинциях начался голод, о нескольких городах говорят, что их захватили шаутты и мэлги лопаются от сожранной человечины.

Дэйт выслушал эти слова спокойно, без обиды, и негромко ответил:

— Это моя страна.

— Страны больше нет, сиор. Вы не вернете своего сюзерена, он мертв. А Эрего… убить в одиночку не получится. Но даже если удастся, вы просто разрушите оболочку, шаутты найдут новую, подготовив ее точно так же, как это проделали с мальчишкой.

— Месть — это не главное. Там осталась моя семья. Дочери.

Мильвио мягко откашлялся и, сунув руку за пазуху, извлек белый прямоугольный конверт и покрутил его в руках:

— Я позволил себе предпринять некоторые действия, не спрашивая твоего позволения. Взял твое кольцо, нашел нужных людей, отправил их к твоим дочерям.

Дэйт посмотрел на указательный палец левой руки, на котором носил простое серебряное колечко с гербовым знаком. Его пропажу он заметил давно, но даже не стал думать, что с ним случилось. Теперь выяснил.

— Я не говорил тебе, где они.

— Не говорил, — согласился треттинец. — Пришлось искать. Заверил их письмом, что ты в порядке. И хорошие люди вывезли их в Алагорию. Я назову тебе адрес в Пьине, один вельможа должен мне и пристроил их у себя. Здесь их сообщение тебе.

Конверт пересек стол. Дэйт взял его внезапно липкими пальцами, поколебался. Ему очень хотелось прочесть, но он решил оставить письмо на более подходящее время. Так что сказал:

— И снова я твой должник.

— Ну, тогда сделай одолжение. Не возвращайся в Горное герцогство. Если хочешь увидеть дочерей, отправляйся через море, на восток. Север с каждым днем все более опасен для людей. А алагорцы крепкий народ — там будет безопасно до самого последнего дня.

Воин, сцепив пальцы, напряженно думал.

— Что-то о герцогине да Монтаг слышно?

— Нет. Она была в Шаруде, где теперь горит синий огонь. Сомневаюсь, что она жива. Сомневаюсь, что вообще кто-то жив в столице.

— Мой родич. Барон да Мере. Он был в Скалзе, в замке, схвачен, как и я. Что-то о нем известно?

Мильвио с сожалением покачал головой:

— Полагаю, с ним произошли не самые приятные вещи. Та сторона расползалась по крепости очень быстро. Кроме меня и тебя оттуда успел выбежать лишь дневной гарнизон внешнего двора. Да и то они почти сразу же вступили в бой с шауттом.

— Я обещал позаботиться о его детях и моей сестре.

Треттинец прикрыл глаза на мгновение:

— Слово есть слово. Ближайший крупный город отсюда — Балк. Там у меня знакомые, расскажешь, что надо сделать, и они помогут. Если кто-то из твоей семьи уцелел.

— Тоже хочешь вывести их в Алагорию?

— Как возможность.

— Сомневаюсь, что это получится. Они хранители Драбатских Врат. И не оставят землю предков.

— Подумаем. С этим домом пора прощаться. До Балка доберемся вместе, а дальше наши пути разойдутся, сиор. Меня ждут на юге. Тебе же дорога на восток. Ты готов?

— Да.

Мильвио вышел на улицу, принес тяжелый тюк, бросил его на пол так, что в нем лязгнуло.

— Здесь одежда обычного путника. Кольчуга и секира. Собирайся. Я буду ждать в лесу. Следует послушать птиц.

Удивления Дэйт не выказал. Странный спутник вполне мог разговаривать и с птицами, если говорил с белым львом. Конечно же бывшего начальника охраны герцога терзало любопытство. Ему хотелось знать о своем знакомом хоть что-то конкретное, но расспрашивать без толку. Захочет — сам расскажет. А не захочет… Что же. Дэйт вполне довольствуется тем, что Мильвио помог ему несколько раз. Но все же окликнул его на самом пороге:

— А асторэ? Что с ними?

Зеленоглазый мечник непонимающе приподнял брови.

— Ты сказал, что искал асторэ и находил их. Настоящих, а не таких, как шаутт. Что с ними…

Южанин помолчал, словно раздумывая, следует ли ему вообще отвечать. Было в его позе нечто странное, даже надломленное. Словно перед Дэйтом стоял не молодой человек, а старик, на плечи которого возложили непосильный груз.

— Никто из них не выжил.

Лавиани развязала веревку на поясе и стянула через голову опостылевшее, но вполне хорошо послужившее одеяло. Рубашка липла к спине, было жарко, как в тигле, и из ярко-охряной, кое-где ядовито-желтой голой земли, из-под камней, из трещин, разломов, невидимых щелей и из-под каждой кочки тоже — то и дело совершенно неожиданно вырывались клубы пара.

Белого, сизого, даже оранжевого. Разумеется, горячего. А иногда обжигающего, настолько кипящего, бьющего под давлением так сильно, что попади под его струю — и вареное мясо тут же слезет с костей. Пар клубился, поднимался, бурлил вокруг них, словно облака, но едкие, пахнущие то тухлыми яйцами, то серой, то чем-то совсем незнакомым.

Они шли, буквально увязая в пару, как муха вязнет в липкой паутине, радуясь, когда налетавший ветер резал его на слои, пытаясь пробить.

— Вот и твой вулкан, рыба полосатая, — буркнула Лавиани.

Шерон, старавшаяся дышать неглубоко, вопросительно посмотрела на нее.

— Черные кристаллы на побережье. Ты говорила, что взорвалась гора. Вот где-то здесь она и взорвалась. Чуешь ее дух? Так воняют бродячие вулканы Соланки, уж я-то их запах хорошо помню.

— Отсюда до моря довольно далеко, — засомневался Тэо.

— Ну так и гора не кучка коровьего навоза. Уж если метнет взрывом — так на лиги.

— Что здесь случилось? — Бланке приходилось идти еще более осторожно, чем прежде. Она слышала, как кипит вода в лужицах, иногда чувствовала горячее смрадное дыхание на своем лице и тепло земли через подошву ботинок.

— Катаклизм, — услышала женщина голос акробата. — А может, гнев Шестерых упавший на Аркус, поддержавший Вэйрэна. Магия исказила землю.

— И заставляет ее вонять, словно отрыжка пьянчуги. — Лавиани сунула руку под рубашку, почесала саднящую спину. — Что?

— Мертвый недалеко от нас. — Шерон смотрела куда-то вправо, за кратеры с бурлящими лужицами, расположившиеся на земле, точно оспины на лице.

— Мне поискать его или он сам придет, чтобы я не утруждалась? — Сойка на всякий случай положила ладонь на рукоять фальчиона.

Указывающая чуть прищурила глаза, и Лавиани махнула рукой:

— Шутка не удалась. Ладно. Идем поглядим.

Человек лежал на боку, поджав под себя ноги. Лавиани, перевернув его, узнала контрабандиста, с которым торговалась на берегу.

— Его убили? — спросил Тэо, не спеша приближаться к телу.

— Нет, рыба полосатая. Пар ударил вон оттуда и обварил его… Сварил заживо. Дурная смерть.

— Любая смерть дурна, — негромко произнесла Шерон.

— Кто я такая, чтобы спорить с той, кто может ее подчинять своим желаниям, — пробормотала Лавиани, присаживаясь на корточки перед телом и запустив руку мертвецу под рубаху.

— Что ты делаешь? — нахмурился акробат, наблюдая, как женщина неспешно и обстоятельно проверяет каждый из карманов.

— Сорок марок, попрыгун. Сорок, дери их шаутты, увесистых монет, которые я заплатила этим прощелыгам за проезд. Как по мне, так они не выполнили условий сделки, и я имею полное право вернуть деньги назад. Хотелось бы, конечно, с процентами, словно ринийский ростовщик, но придется довольствоваться тем, что есть. И не надо этих твоих неодобрительных взглядов. Ты не один из Шестерых.

— Да я ничего не говорю.

— Вот и не говори. — Она поднялась на ноги и, немного подумав, вытерла ладони о скатанное в валик одеяло, прикрепленное к ремню. — Проклятье! У него нет моего золота. Ну, ничего. Где один покойничек, там рядом и второй. А коли мы нашли второго, так и за третьим дело не заржавеет. Следы свежие, они опережают нас часа на два, не больше.

Они покинули дымящуюся местность с бурлящими грязевыми лужами, спускаясь все ниже и ниже, словно бы по слабо наклоненному столу. Земля все равно оставалась теплой и продолжала дышать жаром. Мягко и тяжело, словно задремавший больной, пытавшийся справиться с лихорадкой.

— Странная местность, — сказала Шерон.

— Это последствия, — глухо произнес Тэо. — Последствия выбора Вэйрэна и гнева Шестерых.

Все было перемолото. Разбито. Перемешано. Вмято. Оплавлено. Разорвано. Перетянуто и раскидано. Словно кто-то огромный, куда больше гиганта, которого они встретили, лупил огненным молотом без всякого разума, и следы этих ударов лежали перед путниками.

Вся местность оказалась усеяна воронками, в самую маленькую из которых мог легко поместиться двухэтажный дом. Даже спустя века земля оставалась оплавлена и кое-где блестела матовым темным стеклом, на котором не задерживались ни пыль, ни песок и не росли никакие растения. Один из ударов угодил в высокую скалу, под углом срезал ее вершину, как нож срезает кусок ветчины, и эта часть съехала вниз, рухнула в долину, перегородив ее, споря размерами с замком.

Им пришлось больше часа идти до нее, а затем искать путь, чтобы миновать преграду. Там, где «нож» коснулся камня, поверхность стала идеально ровной и зеркальной. Тэо провел по ней рукой и сказал:

— Более скользкая, чем лед. По ней можно было бы катиться, не лежи она на боку.

За скалой начиналось и вовсе не вообразимое. Долина вздыбилась и лопнула, как гнойник, зияя колоссальным кратером, разбросавшим по округе черные граненые кристаллы, но не такие, как на побережье, а большие.

Очень большие.

Тут все обладало размерами, словно бы желающими поспорить с самим понятием «огромный».

— Это как? Это вообще как, рыба полосатая? — мрачно спросила сойка, глядя в сторону кратера.

Из него потоком поднималась ярко-изумрудная вода и терялась в небе, исчезая без следа. Водопад наоборот.

Тэо, потянув носом воздух, сказал осипшим голосом:

— Магия асторэ.

— Да ну? — Лавиани не испытывала никакого почтения. — А эти камни? Да. Вон те. Величиной с вола, что притворяются воробушками и порхают туда-сюда, все время меняя направление? Тоже асторэ постарались?

— Не знаю. Это остатки магии очень древней, она едва ощущается.

— Едва ощущается… зато отлично просматривается. Слушайте, следы ведут туда, прямо через это безумие и… я в растерянности. Кажется, у меня получилось нанять придурков, полностью лишившихся разума. Что их туда гонит? Вот через это все? Да еще с такой скоростью? Они уже много часов не отдыхают, потому мы никак не можем их догнать. Я бы на месте ублюдков развернулась и задала стрекача. Как можно дальше от такого.

— Или кто гонит, — произнесла Бланка, доселе молчавшая и дышавшая тяжело.

— У тебя есть предположения? — повернулась к ней Шерон.

— Статуэтка. Я чувствую ее все это время, и сейчас она не такая, как раньше. Словно ей надо туда.

— Куда?

— Туда. — Женщина мотнула головой вперед. — Люди идут, куда она хочет, а думают, что хотят они. Но принимает решение за них кто-то другой. Поэтому моряки и не сворачивают, спешат напрямик.

— С нами такого эффекта не было.

Госпожа Эрбет растянула губы в холодной улыбке:

— А мы так похожи на обычных людей? Вы — точно необычные. А я… не знаю, что я такое. Или же здесь, рядом с Аркусом, другие правила. Могу поручиться, что она заставляет их идти вперед, спешить. Тащит на невидимом поводке, словно псарь нерадивую собаку.

— Собаку? — Лавиани сморщила нос. — Скорее уж тупую овцу на заклание. Вот только хотела бы я знать, кто мясник. И еще… в очередной раз предлагаю забыть об Ариле и отправиться обратно. Уверена, наш новый высокий друг без проблем пропустит через свои земли. Забудем это путешествие как странный глупый сон. Что? Нет? Ну и дураки. Возможно, она тащит и вас — всех троих, а вы просто не замечаете этого… Подумайте о таком варианте.

Множество тонких, с нитку, ручьев, теплых и пахнущих горячим металлом, сливались в более крупные, а затем незаметно для глаз превратились в реку с рыжеватой водой. Она лентой петляла через очередную долину, край которой скрывала слабая сизая дымка. Там, за ней, угадывалось нечто, имеющее форму, но расстояние оказалось слишком большим, чтобы Тэо мог разобрать в этих призраках хоть какие-то знакомые детали.

Река стала настолько широкой, что частенько приходилось держаться скалистых отвесных отрогов, цепляя их плечами, перелезать через лежащие на заросшей тропе камни и идти очень медленно, что порядком раздражало Лавиани. Она не позволяла им остановиться, велела есть холодное мясо на ходу, желая как можно скорее покинуть это место.

— Нечего нам делать на развалинах Аркуса.

— Сомневаюсь, что мы идем через места, где был древний город, — возразил ей Тэо.

— Да ну? А чего тогда тут все так перепахано? Точнее, перерыто, словно позабавились безумные кроты с огненным дыханием? Город перемололо, камня на камне не осталось, сами же мне говорили.

— Мы не успеем. — Шерон не стала спорить, был здесь город или нет. — Идем целый день, лучше остановиться до наступления темноты.

Лавиани скрипнула зубами, упрямо не желая признавать правоту слов указывающей.

— Ты могла облегчить нам жизнь. Прямо там, на берегу, — наконец произнесла она.

— Да? — небрежно спросила указывающая.

— Отчего ты не послала за ними с десяток твоих слуг? Все было бы гораздо проще.

— Возможно, просто не пришло в голову.

— Только не тебе. Вот я об этом как-то не подумала, хотя столь рациональное решение лежало прямо перед нами. Перед тобой. Так в чем же дело?

Бланка, слушая их разговор, лишь поджала губы, явно не одобряя сойку, но та была не из тех, кто отступал.

— Не хотела использовать мертвых, — не стала отрицать Шерон.

— Шаутт меня дери! Ты некромант! У тебя в крови использовать мертвых! Чем эти покойники из-под воды, что доволокли нас до берега, отличаются от того же Ярела?!

— Ярел это заслужил. А они нет.

— Рыба полосатая, девочка! Этим покойникам сотни лет. Ты беспокоишься о мертвых, которых давно никто не помнит.

— Я помню! И я не стану использовать их по любому своему капризу.

— Капризу?! — возмутилась сойка. — Этот, как ты называешь его, «каприз» стоил нам нескольких дней погони, потери сил и совершенно неизвестно, к чему он нас приведет. Если думать рационально…

— Нет, — отрезала Шерон холодным тоном. — Это опасно. В первую очередь для меня. Мильвио предупреждал о таком. Нельзя использовать силы смерти бездумно, иначе изменишься слишком сильно. Ты не представляешь, как они ненавидят меня, как желают, чтобы я перестала их мучить, подарила покой. Это постоянное напряжение, ожидание, что не справишься, что они бросятся на тебя или на тех, кто рядом с тобой, стоит лишь допустить малейшую ошибку. Я не желаю такого. И не поступлю так без очень большой необходимости.

Лавиани уже открыла рот, чтобы привести следующие аргументы, но заметила, как Тэо качает головой, и махнула рукой.

— Ладно. Чего уж теперь жалеть. Вот. Здесь остановимся.

Ночь они провели во влажном, покрытом галькой коротком распадке между скалами и рекой.

Сойка растолкала их еще до рассвета, пребывая в дурном настроении.

Шли осторожно, пока небо бледнело, затем розовело, а после колебалось, не зная, что выбрать — голубой или серый. С севера наползали низкие облака, грозящие привести за собой стада туч, куда более многочисленные, чем овцы безымянного гиганта, оставшегося далеко позади.

День обещал быть не менее трудным, чем прежние.

Все так же вдоль берега широкой реки, вольготно растекшейся по безымянной долине, появившейся после войны прошлого. Несколько часов они молчали, ничего не говоря друг-другу, слушали лишь шум немного ускорившейся воды в русле, свое дыхание, да стук камешков, то и дело выкатывающихся из-под подошв.

Тэо, ведший Бланку, негромко сказал себе под нос:

— Хм.

Лавиани оглянулась через плечо, хмурясь, но и не подумала спрашивать, к чему это «хм» относится. Много чести.

— Хм… — вновь раздалось за спиной, а затем шаги смолкли, когда он остановился, и вместе с ним остановилась Бланка, радуясь этой недолгой паузе.

И опять она проигнорировала его, слыша через некоторое время, как двое продолжили путь. А затем резко замерла, крутанулась и сказала со злостью, хотя удивления в ее голосе было ничуть не меньше:

— А ну, перестань со мной играть, мальчик! Оставь эти цирковые фокусы! Что ты сделал?!

Шерон переводила недоумевающий взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.

Тэо негромко и чуть смущенно кашлянул в кулак:

— Там, в Шой-ри-Тэйране я видел много снов. Обычных. А еще тех, что показывали прошлое. И тех, что учили или пытались это сделать. Эйв умер слишком рано, чтобы я понял все, но иногда сны возвращаются фрагментами картинок. И внезапно я начинаю понимать, вот как сегодня.

— Что. Ты. Сделал.

Он очень осторожно улыбнулся уголком рта:

— Скажи мне сама.

Лавиани смерила его холодным взглядом, повела плечами, словно внезапно ее покрыли мурашки, и произнесла тоном совершенно недружелюбным:

— Я перестала тебя чувствовать. Внезапно. Резко. Не так, когда ты уходишь от меня далеко. А разом. И это довольно болезненное ощущение, словно дали в зубы, Попрыгун. Тебя нет. Асторэ нет. Нет больше ненависти и раздражения из-за твоего присутствия. Ни малейшего.

— Значит, получилось. Ты больше не чувствуешь мою метку.

— Мы уже когда-то говорили об этом! — фыркнула та. — Я чувствовала не метку, а твою кровь асторэ.

— Нет. Ты ошибаешься, — мягко ответил он. — Таувины находили и убивали асторэ столетиями. И многим из нас пришлось забыть себя, стать людьми, скрыться, отказавшись от магии. Магия — это метка той стороны. Без нее нас гораздо тяжелее найти таким, как ты. Поэтому не нашли Арилу и она жила среди волшебников. Была рядом с Нэко, а та, прежде чем погибнуть у Мокрого Камня, являлась одним из сильнейших таувинов своего поколения. Нэко ничего не почувствовала.

— Ага, — скучным тоном протянула Лавиани, которую тяжело было сбить с намеченного. — Или она не сочла нужным прикончить Арилу, как я не сочла нужным избавить свет от Тэо Пружины. Кроме меня должны же быть в мире добрые люди?

— И все же это так. Арила пробудилась, когда коснулась перчатки Вэйрэна, как это случилось со мной. Проснулась старая кровь, пелена, защищавшая нас от рыцарей света, пала.

— И теперь ты ее восстановил. Ну, очень умно, чего уж тут, рыба полосатая. Вдруг сейчас на тропинке мы встретим еще одного таувина.

— Мне надо было проверить. — Он пожал широкими плечами. — Если не сделать что-то сразу, то сны забываются. Ну теперь ты будешь куда меньше раздражаться.

— Не жди от меня такого, — посулила та.

Шерон подошла к акробату и закатала рукав его рубашки, увидев красный смазанный развод на полупрозрачной коже предплечья.

— Малая потеря. — Он осторожно высвободил руку из холодных пальцев девушки. — Всего несколько капель не отправят меня в сон. И это того стоило.

— Как скажешь. — Шерон сунула руку за пазуху жилета из овечьей шерсти, извлекла тонкую булавку, сделанную из рыбьей косточки, и, стараясь не уколоть друга, воткнула ее в воротник рубашки акробата. — Не потеряй. Раз Лавиани больше не чувствует тебя, хоть я буду знать, где ты находишься.

— Опять книга старой ведьмы? — Сойка скривилась. — Для меня тоже такая есть?

Шерон молча сунула руку под жилет, но остановилась, увидев жест убийцы Ночного Клана.

— Даже не думай! Вот в чем я не нуждаюсь, так это в твоей опеке, девочка. Не желаю цеплять на себя поводки.

— Это удобно.

— Не для меня.

— Но…

— Еще раз — нет. Если ты можешь найти косточку, то и другие смогут. И не надо спрашивать кто. Шаутт его знает. Великий волшебник, асторэ, таувин… кто там еще? Один из Шестерых. Не желаю, и все тут.

— Ладно. Бланка?

Рыжая склонила голову:

— Я больше не хочу теряться. Будь любезна.

Лавиани, хмурясь, смотрела, как госпожа Эрбет получила на свою одежду рыбью косточку.

— Человеческая-то небось была бы лучше, а? Ладно… давайте перебирать ногами. Я плохой следопыт, а на гальке так и вовсе ничего не вижу. Сегодня я планирую покончить со всей этой утомительной беготней.

То, что впереди обрыв, им подсказала река. И шум. Первая внезапно ускорилась, был заметен наклон долины, не слишком-то уж и резкий, а второй — нарастал. Скалы вздымались перед ними едва ли не вертикально, свободное пространство нашлось лишь там, где падала вода, и Лавиани, изучив тропу, повела их в тенистое холодное ущелье, уходящее вправо.

Не ущелье. Каньон, выточенный в породе протекающим на дне ручьем, сейчас полноводным из-за прошедших дождей.

Сойка коснулась пальцем грязи, в которой отпечатались следы ботинок.

— Свежие.

Спутники прошли не больше двух сотен ярдов, когда впереди возник свет — и они очутились на пологом склоне, водопад теперь был слева и не рокотал, а лишь приглушенно ворчал, сбрасывая желто-оранжевые, пахнущие горячим металлом воды вниз. Перепад высоты в том месте оказался не самым большим, ярдов десять, и вода низвергалась в огромное ржавое озеро, растекающееся внизу и уходящее за горизонт, куда-то на запад, к мглистым горным кряжам.

Но никто из друзей не смотрел ни на водопад, ни на озеро. Их внимание привлекло кое-что другое, и они хранили потрясенное тяжелое молчание, не спуская глаз с открывшегося перед ними зрелища.

Бланка из-за затягивающейся тишины, давящей на нее, тревожной, нервно переступила с ноги на ногу и спросила шепотом, словно опасаясь разрушить нечто хрупкое и очень важное:

— Что случилось?

— Город, — односложно произнесла Лавиани.

— Аркус, — Тэо не находил слов, — какой же он… Никогда не видел ничего подобного.

Однажды цирк Пружины, путешествуя из Велата в Шаруд, встал у великого ледника, бронированным голубым полозом слезшего с гор в плодородные долины юга, разрезая землю тяжелым телом. Он отвесной стеной возвышался над миром, проигрывая лишь вершинам, что рождали его, и обрывался тупой головой в воду, что тоже когда-то была его телом. И тогда акробат увидел, как синяя глыба оторвалась от ледника, подняв волну. Сперва не очень-то и большую, но с каждым мгновением, что она ползла, набирая ход, росла, поднимаясь… все выше, выше… пока, возле самого берега, сверкнув ослепительно-белым гребнем, не вскинулась на чудовищную высоту, обрушившись на все, до чего могла дотянуться.

Аркус — был этой самой волной. Но во сто крат более высокой и в тысячу крат белее. Даже в свете тусклого зимнего солнца на его белизну было больно смотреть, словно и не было между ним и людьми, что пришли к его стенам, разделяющих их тысячелетий.

— Словно это город гигантов, — наконец выдавила Лавиани. — Слишком все… большое.

Тэо был с ней абсолютно согласен. К примеру, алагорцы славились своими укреплениями: стены Алой крепости Пьины считались неприступными, поднимаясь отвесно вверх, сложенные из красного камня, на закате бордового, точно запекшаяся кровь. Цитадель ни разу никому не удалось захватить. А за сотни лет пытались многие. Дагевар, Нейкская марка, бароны Лоскутного королевства, Накун, Ириаста, Фихшейз и Треттини. Акробат помнил это величайшее строение времен Единого королевства, построенное таувинами на перекрестке путей, чтобы укрепление защищало побережье от набегов мэлгов и даже шауттов.

Но Алая крепость Эпохи Процветания была ничем по сравнению с белым городом Эпохи Света. Эпохи, когда Шестеро ходили меж людей, Битвы на бледных равнинах Даула не случилось, Вэйрэн не пал, а Мальт и Моратан все еще были живы. Стены, словно выточенные из слоновой кости, поднимались на высоту триста ярдов, а башни, что стерегли их, еще выше, довлели над любым, кто осмелился бы пойти на штурм, еще на сто ярдов.

— Гиганты его строили вместе с людьми, — ответила Шерон, ощущая в животе странный холодок. — А еще использовалось волшебство. Очень много волшебства. Это был великий город, до тех пор пока он не соблазнился речами асторэ, возжелавшего справедливости, мести и возвращения магии.

Они находились выше стен, на горах, которых не было, когда уже стоял Аркус, а потому видели все. Город, квартал за кварталом, улица за улицей, проспект за проспектом начинался и… не кончался. Уходил за горизонт, сливаясь, превращаясь в неровное снежное поле.

Самый большой из городов, что когда-либо видел Тэо. Больше Пубира, Рионы, Ринии и… даже Талориса.

Бесконечный и совершенно пустой.

Всеми забытый.

Мертвый.

Дома возвышались, словно муравейники над лесными полянами. Самые низкие в четыре этажа. Остальные выше. Гораздо выше, чем сейчас строят. Над домами нависали башни. Столбы слоновой кости, уходящие к облакам, касающиеся их шпилями. До самой большой отсюда было несколько лиг, но все равно ее чудовищные размеры заставляли трепетать от восхищения и ужаса.

— Как… — Шерон сглотнула, чувствуя, что горло сжимается помимо воли. — Как же они такое строили? Даже с помощью волшебства?

— Шестеро еще оставались в нашем мире, — глухо-произнес Тэо, рассматривая странное переплетение камня между собой, выступы, тяжи, острые грани. — Они учили и создавали. А уйдя, забрали с собой слишком много знаний. Такое не повторил никто из великих волшебников.

— Повторил, — возразила Шерон. — Мильвио говорил, что повторил. Города Савьята, Давора и Соланки были не менее прекрасны. Пирамиды Первых Королей в Элби. Да много чего еще, стертое Катаклизмом.

— Три тысячи лет прошло. А башни и стены Аркуса стоят. Даже не покосились, не накренились, не рухнули.

— Жаль, я не могу видеть, — вздохнула Бланка, и в ее голосе прозвучала настоящая печаль.

— Меня больше интересует вот это. — Лавиани ткнула пальцем в очень приметную вещь, которая конечно же не укрылась от внимания ее товарищей. — Как вам такое?

«Это» больше всего походило на то, как если бы ребенок на белом листе начертил линию черным грифелем.

Огромный ребенок на огромном листе огромным грифелем. И бумагой здесь стал сам Аркус.

Широкая, в четверть лиги, полоса начиналась на соседней вершине, спускалась в долину и рассекала город с юго-востока на северо-запад. Там, где она пролегала, не было никаких зданий, лишь черная обугленная поверхность, желоб, словно бы оставшийся от брюха проползшего здесь объевшегося человечины дракона.

— Магия, — негромко произнесла Шерон.

— Магия, — противным голосом передразнила Лавиани. — Да уж я понимаю, что не простой пожар. Вот он какой, гнев Шестерых?

Указывающая внимательно посмотрела на нее:

— Ты кажешься разочарованной.

— О! Конечно, грандиозно выглядит, не спорю. В наши времена подобное устрашило бы любой город, любую армию. Рыба полосатая! Да герцоги, зная о таком, должны были бы трястись у себя в спальнях да мазать мимо ночных горшков. Но в то время… ты глянь. Разрушения есть, хотя по сравнению с размерами города — капля в море. Такое впечатление, что Шестеро просто хотели напугать жителей.

— Четверть лиги в ширину, а в длину… в длину, может, и все десять. Это тысячи погибших.

— И десятки тысяч уцелевших. — Сойка не дала себя сбить с толку. — Довольно слабо для гнева на врагов, поддержавших Вэйрэна. Скорее предупреждение.

Тэо посмотрел на путь, который им предстоял, мысленно прокладывая дорогу среди камней покатого склона, и произнес несколько отвлеченно:

— От тех времен остались одни сказки. Но в них говорится, что жители оставили Аркус еще до того, как случилась Битва на бледных равнинах Даула. Оставили все, кто мог и желал. Ушли далеко на север, там, где потом возник Летос. А остальные встали под знамена Темного Наездника, вместе с асторэ, гигантами и другими.

— Какими другими? — не поняла Лавиани, но Тэо покачал головой, не представляя существ из той эпохи.

Мир забыл слишком многое, чтобы быть уверенным хоть в чем-то, особенно если речь идет о столь стародавних временах.

— Ты сможешь найти их?

Сойка поняла, что он спрашивает о беглецах.

— Я не следопыт, — в который раз повторила женщина. — Пока — они старательно оставляли отпечатки своих башмаков, но что будет в городе — я не знаю.

Лавиани повела рукой, словно желая охватить все пространство:

— Здесь можно прятаться даже от шауттов. Залезть на вершину какой-нибудь башни, и тебя в жизни никто не найдет. Но мне-то зачем стараться? Вроде и ты, и наша леди прекрасно ощущаете статуэтку. Вы и ищите.

— Они там, — сказала Бланка, продолжая видеть, как во мраке то и дело вспыхивает серая искорка. — Я чувствую ее. Там.

Ее палец указал куда-то на северо-восток, за ряды зданий, циклопические нагромождения камня и пронзающих небо алебастровых стрел.

— Как же я обожаю нашу веселую странную компанию, рыба полосатая! — проворчала Лавиани и первая начала спускаться вниз.

Город, насчитывающий три тысячи лет, ждал тех, кто войдет в него. Первых людей в новой эпохе.

«Ну или вторых, — поправил себя Тэо. — Моряки уже пришли».

Стены возвышались над ними, закрыв собой солнце, и акробат с трудом представлял, как он с друзьями выглядит, если бы кто-то смотрел на них сверху. Очень-очень маленькими.

В арке ворот, толстенные густо-зеленые створки которых до сих пор держались на массивных петлях, властвовала исключительно темень. Сама же арка тоже поражала воображение своими размерами, и акробат внезапно понял, для чего проем такого размера.

Чтобы в город спокойно входили гиганты.

Толщина стен внушала трепет. Им пришлось пройти почти сто пятьдесят шагов по темному коридору, нет, туннелю, влажно пахнущему плесенью и старым заброшенным погребом.

Сердце Шерон глухо билось от встречи с неизвестным. Так она не волновалась даже в Талорисе, когда шла за Найли. А потом указывающая сделала шаг и вышла на свет, оказавшись в самом древнем городе материка.

Городе, который помнил Шестерых и Вэйрэна.

Дэйт не собирался подслушивать. У него и мыслей таких не было.

Устав после целого дня пути и всего пережитого на равнине, с трудом съел тарелку рыбной похлебки и, прожевав колбасу, показавшуюся совершенно безвкусной, сопровождаемый немногословным Говертом, зашел в пустую, плохо протопленную казарму привратной стражи Балка. Несколько лежанок, груда теплых одеял, тусклый свет от масляной лампы, раздававший его со скупой экономностью нищенки.

— Можешь отдыхать здесь, — сказал десятник. — Смена не вернется раньше трех утра. Успеешь выспаться.

Не прощаясь, плотно закрыл за собой дверь, но, спасибо Шестерым, хоть засов не стал запирать. Дэйт так и не понял, кто они сейчас: гости, союзники или все еще подозрительные личности? Кажется, всего понемногу.

Он выбрал самую дальнюю лежанку, едва видимую во мраке, стянув из стопки верхнее одеяло, подумал, что печка остывает. Но ему было все равно. Дэйт с трудом снял теплые сапоги, те со стуком упали на дощатый пол. Раздеться он уже не смог. Рухнул на пахнущий прелым сеном матрас, укрылся с головой.

И… не заснул.

Сон долго не шел. Дэйт смежил веки, но перед глазами продолжали чередоваться картинки. Лицо Рукавички. Очень красивое, хоть и бледное. Он внезапно понял, насколько она привлекательна и… сколь отвратительна. Кем была женщина, чье тело занял шаутт? Какая у нее судьба? За что Шестеро отвернулись от нее, позволив демону воспользоваться чужой оболочкой?

Затем лицо Рукавички таяло, превращалось в лицо жены. Дэйт видел ее такой, какой запомнил в последний раз, прежде чем она умерла от зимней лихорадки. Не веселой, смеющейся, легконогой, с волосами, насыщенными ароматом солнца и ледникового ветра, а измученной, мечущейся в бреду, пахнущей потом, уже не узнающей ни его, ни дочерей.

Дочери… дочери копии их матери, лишь глаза его — серо-зеленые. Он сбежал от них, ушел на службу к герцогу, только бы не видеть в родных лицах ее. Словно был виноват в той смерти, хотя виновных не было.

Сейчас Дэйт понимал, не врал себе, что отец из него вышел плохой. Он всегда отыскивал повод не приезжать, отдав их на воспитание другим. В последний раз они виделись три года назад и…

Дэйт ощутил острый укол совести и стыда.

Постарался отогнать неприятные мысли и вспомнил кровавый дождь. Вихрь. Ужас, который пришел, лишь когда все кончилось. Стоны раненых. Белое лицо Эйрисла. Усмешку Катрин. Алый снег и упавшего на колени Мильвио.

Он все-таки уснул, провалился во мрак куда более густой, чем мрак пещеры, в которой они сражались, и проснулся от скрипа стула. Сонно приподнял голову и увидел южанина. Тот сидел за столом, закрыв лицо руками. Дэйт подумал, что сейчас совершенно неуместно дать ему знать, что он здесь. Возможно, треттинец хотел побыть один. Поэтому он вновь накрылся одеялом, нырнул в дрему, где Рукавичка убивала Эрего, швыряя рубиновые капли в распахнутые рты всех жаждущих новой веры, и проснулся от все время меняющегося старческого голоса:

— Здравствуй, Вихрь.

— Здравствуй, Четвертая.

Они стояли обнявшись в свете масляной лампы, затем Катрин отступила, села на второй стул и пристально вгляделась в лицо Мильвио.

— Совсем. Чуть. Ну, может, лет на пять ты стал старше с тех пор, как мы виделись. А это было уже давно. Ты помнишь когда?

— Не смогу с уверенностью сказать… Катрин? Интересный выбор имени.

— Нэ. Мое имя давно уже — Нэ.

— Забавно.

Они смотрели друг на друга через стол, он взял ее руки в свои, внимательно изучил морщины.

— Ты изменилась.

— Годы не властны лишь над тобой. Рыжий, как всегда, позаботился о своем лучшем друге. Но ты знаешь, я еще на многое способна. До сих пор могу огреть тебя палкой, как во времена, когда учила тебя фехтовать.

Смех его был тих и грустен.

— Я увидел птицу и понял, что ты близко, — наконец сказал Мильвио. — Давно ты не покидала Пубир.

— Этот город… Я тепло относилась к нему, еще в те времена, когда он знал лучшие дни. Хорошие были времена.

— Хорошие, — согласился он. — Полагал, что ты, как Вил Серебряный Гнев, уйдешь в мир Трех Солнц и Двадцати Лун.

— Те тропы утеряны до моего рождения. — Она кашлянула. — Нашел кого-нибудь из старого народа? Помню, ты горел этой идеей.

— Я встретил нескольких, — неохотно ответил он. — Их тяжело распознать, пока не появляется водоворот, а до этого сила часто скрыта. Лишь одного я смог разглядеть задолго до пробуждения. Но… все закончилось неудачно. Те, кто поверили и пошли за мной, не вернулись из-под крон.

— Жаль. — Дэйт ощутил, как она разочарована. — Очень жаль. Смешно… я — и жалею о них. Как интересно насмехается надо мной судьба, не находишь?

— Мы все меняемся с годами. Ненависть уходит.

— Уходит? Сомневаюсь. Скорее тлеет где-то здесь…

Воин не видел жеста. Не смотрел. Накрылся одеялом с головой, кляня себя за то, что оказался в таком положении.

— …Мой учитель вбил в меня ненависть к ним с первым рисунком. С иглой, впивающейся в кожу. Со звоном колокольчика. Они всегда были врагами, и теперь мы ищем их и пытаемся сделать… кем, Вихрь? Друзьями?

— Порой они больше люди, чем мы с тобой. Ты так это и не поняла?

Последовал тяжелый вздох.

— Непросто старухе менять взгляд на уже прошедшую жизнь, парень. Жить во время упадка, помнить прошлое, забывать тех, кто сражался рядом, канул на ту сторону и… прощать. Но, видят Шестеро, я пытаюсь. Пытаюсь ломать себя и то, кем я являюсь. Тысячелетия ненависти от рыцаря к рыцарю. Это сложно преодолеть.

— Рыцарей больше нет. — Его голос стал жестким. — Ты последняя. У тебя ведь не получилось? За столько-то лет.

Она хмыкнула и сказала с некоторой ноткой гордости:

— Возможно, что удалось.

Мильвио не стал расспрашивать, а Дэйт и вовсе не понял, о чем они.

— «Возможно». — В его голосе слышалась усталость. — Мы столько лет готовились к тому, что пришло, но все равно остались без оружия. Ты ведь тоже пыталась искать асторэ.

— Я? — удивилась та. — Я слишком стара, чтобы, как ты, мотаться по трактам и странам. Птицы были моими глазами. Но мне не удалось найти никого. Лишь недавно повезло, но и тут ошиблась. Он умеет читать, и апельсины не кажутся ему отвратительными. Я наткнулась на белое пламя.

Смеялась она сдавленным, кашляющим смехом. Неприятным, дребезжащим и каким-то болезненным.

— Еще одна насмешка судьбы.

— Кто он?

— Лейтенант.

— Ты серьезно?

— Его предки с Летоса, проклятая кровь порой просыпается в самый неподходящий момент. Ты удивлен?

— Тем, что ты его не убила? Время лечит, но я помню, как ты ненавидишь тзамас. Ваши ордена всегда были по разные стороны. Не знаю, сколько лет длится вражда.

— С тех пор, как уцелевшие из Шестерых ушли, оставив мир на других. Уже никто не помнит причин конфликта, но мы старательно следовали тропой крови из века в век. Сотни погибших с каждой из сторон. И вот, что теперь? Одни все забыли, другие же… другие же устали от вражды. Лейтенанту ничего не грозит, Вихрь. Он милый мальчик, хоть и несколько серьезный для своего возраста.

— И все же ты не любишь тзамас. Несмотря на все свои слова.

Ее голос стал резким и чуть вибрирующим, словно старуха с трудом сдерживала дурное настроение:

— У тебя короткая память, Вихрь! Ты забыл, как они гнали вас через половину континента, от даиратов чуть ли не до крепости Кама? Вас, лучших учеников Мелистата? Тогда вы говорили, что они куда менее опасны, чем шаутты. Смеялись и собирались преподать им такой же урок, как они получили за двести пятьдесят лет до нашего рождения. Помнишь, что было потом? Поражение за поражением. Они всё заражали смертью, не испытывали жалости, забирали мертвых в свои растущие день ото дня армии. И там, у Мокрого Камня — вы почти проиграли. Ты помнишь?

— Помню, — ответил южанин. — Мы были ослаблены, и они тоже. Силы равны. Никто не мог взять верх, но пришла ты. И мы победили. Закатали их в то самое поле, к мертвецам, что больше не вставали. Закат продолжался два дня, и ночь никак не наступала. Так что я помню, Четвертая. Что было и кому мы обязаны победой.

— Тогда ты помнишь и что сделал твой лучший друг и та, которую ты боготворил. Я взяла в плен сильнейших. Самых опасных. Мы должны были их казнить в Пубире, перед дворцом короля, как я обещала ему. Но Рыжий был против.

Она скрипнула зубами, так громко, что этот звук должны были бы услышать даже за пределами небольшой казармы.

— Мы отвезем их на Талорис, к Мелистату, сказал он мне. Плевать я хотел на желания, на кровожадность твоего царька. Не позволю уничтожать знания, пускай и столь отвратительные. Они могут быть полезны. Полезны! — Катрин, которую звали Нэ, буквально выплюнула это слово.

— Ты не можешь не признать, что в итоге он оказался прав, — напомнил ей Мильвио.

— Прав, — с презрением прокаркала старуха. — Даже если бы он вырвал тебе сердце, все равно бы был прав. Ладно… признаю. Указывающие пригодились, но их появление случайность. Он не мог предвидеть, таким даром владела лишь Мири да некоторые асторэ. Рыжий был вечным лжецом и плутом. Скользким, точно обмазанная маслом змеюка. Хотя… змея ядовита, а он не кусал и не травил. Впрочем, ты понял меня. Он повзрослел резко и сразу — лишь после того, как Мелистат убил ее.

— Многие повзрослели тогда, — глухо сказал ей Мильвио. — Наша юность сгорела в тот день. Сразу пришла зрелость, а может, и старость.

— Может, — не стала отрицать собеседница. — Но он всегда лгал. И знал про сестер. Клянусь своими рисунками, Вихрь, — знал тогда, когда не знали даже они. Ему приглянулись красивые глаза в ту роковую ночь, когда он вырвал девиц из Калав-им-тарка, победив шауттов. А дальше… дальше была ложь. Годы лжи, и клубок все запутывался и запутывался. Ты ведь тоже знал, что они обе не умеют читать.

— Узнал, — не стал отрицать тот. — Но не сразу. После бала в крепости Кама. Через несколько лет.

— Как он это проделывал?

— Он был искусным волшебником. Видел их глазами, шептал им в ухо текст, помогал писать письма, управляя рукой. Никто не замечал. Почему ты спрашиваешь об этом только теперь? Спустя столько лет?

— И ты не понял, что сестры — асторэ?

— Я был молод. — В его голосе проскользнула грусть. — Беспечен и не всегда задумывался о том, о чем следовало. Я не понял. И они обе не поняли. Стыдились своей безграмотности. Того, что буквы не складывались в слова. Боялись, что Мелистат выгонит их из школы, лишит права учиться. Но маленький фокус моего друга позволил им ощущать уверенность, а их прекрасная память… их память позволяла запоминать десятки фолиантов, стоило лишь прочитать их вслух.

— Ложь, — мягко почти пропела Нэ. — Вот что было началом нашего конца. Маленькая ложь, которая привела сам знаешь к какому итогу. Рыжий всегда лгал и там, у Мокрого Камня, обманул меня. Он обещал, что они умрут, но тзамас выжили по его воле. Да. Я до сих пор таю обиду на него за тот вечер.

— И ты ушла.

— Да. Ушла. Его ложь, все возрастающая подозрительность Мелистата и просыпающееся безумие. Я ушла за границы замков Белого пламени, туда, где можно без оглядки на интриги драться с шауттами, искари и порождениями той стороны. А когда я вернулась, вы уже все вцепились друг другу в глотку, мир горел и бился в агонии. Знаешь, я почти уверена, что демоны все подстроили. Когда подсунули Рыжему смазливое личико, догадывались, чем все закончится. А то, что происходит сейчас…

— Знаю, — прервал ее Мильвио. — Всего лишь продолжение. Именно поэтому мы и встретились спустя столько лет.

— В тебе все еще живет вина.

— Я виноват в том, что произошло. Если бы не я, она осталась жива. Войны бы не было.

— Сомневаюсь, ну да ладно. Бесполезно спорить о том, что уже случилось и что нельзя изменить. Ты писал о девушке.

— Да. Она тзамас.

— Хм… ты влюблен, — после недолгого молчания промолвила Нэ. Дэйту показалось, что она улыбается и удивлена. — Она красива? Так же как любовь Рыжего?

— Они разные.

— Пусть так. Разные. Сильна?

— Да. Я доверяю ей, как себе.

— Опыт?

— Больше, чем у твоего лейтенанта.

— Его следует взять с собой. Научить. Двое тзамас лучше, чем один. Жаль, нет асторэ. И непонятно, что с моим учеником. А еще я чувствую, что ты был на Талорисе. Твои волосы до сих пор пахнут им. Как и волосы твоего друга. Кстати, он не спит все это время. Ты в курсе?

— Да. Сиор?

Дэйт ругнулся про себя, сел на лежанке, сказав:

— С вами вряд ли уснет хоть кто-то.

Старуха засмеялась:

— Не оправдывается. Мне нравится. Он знает? — В ее голосе послышалась угроза.

Это было бы смешно, если бы не то, что услышал Дэйт.

— Он друг, — мягко напомнил Мильвио.

— Друг. Ну тем хуже для него. Друзья вечно влипают в неприятности из-за других друзей. А у нас с тобой, мой друг, начинается серьезный разговор. Следует многое обсудить до утра. Не могли бы вы поискать себе другое место для ночлега, мастер Дэйт?

Гроза, точно карифский кот, уже несколько дней ходила на мягких лапах вокруг замершего Пубира, то и дело глухо ворча, но не решаясь на что-то серьезное. Она заставляла людей поглядывать на небо, а обезьян — прятаться в развалинах древних крепостей, нервничать и устраивать драки между собой.

Лиловые тучи с набухшими животами, которые на закате золотились от света растерянного солнца, на мгновение появляющегося, прежде чем спрятаться за горами, обещали скорый дождь. Это пугало рыбаков, они не решались отправляться далеко в море, и оттого их улов оставался скудным, кошельки пустыми, а настроение совершенно отвратительным.

Но дождь все никак не приходил. Изредка с неба падали тяжелые вялые капли и все заканчивалось, не успев начаться. Гроза словно бы издевалась над городом, а сильнее всего над купцами, которые здраво опасались встречи с открытым морем, прекрасно зная, что им может подготовить непогода в это время года, когда внезапный дождик превращается в лютый шторм и волны поднимаются, как крепостные стены, а корабли падают в пропасти, чтобы уже из них и не выбраться, порой оказываясь на дне.

Все, кто мог, у кого не было в трюмах скоропортящихся товаров, кто не оказался связан контрактами с банками, Торговыми Союзами или тем паче Ночным Кланом, остались в порту. А потому кораблей здесь было больше, чем сельдей в старом бочонке. Все ждали, когда настанет непогода или же когда она наконец провалит ко всем шауттам, дав возможность отправиться в путь.

Гутер ис Тах, капитан «Даров ветров», невысокий жилистый дагеварец с темными бесстрастными глазами, с бородой кудрявой, совсем не седой (в отличие от тоненьких косиц, торчащих из-под бирюзового платка, ложащихся на уши и щеки), смотрел на нерешительность грозы с неодобрением человека, основную часть жизни проведшего в море. Он не был купцом, но работал на южный союз «Добрых братьев Дагевара», развозя по портам их шелк, пряности и слоновую кость. Сейчас его трюмы были пусты, из Пубира он не вез ничего, кроме документов, а потому мало нервничал из-за вынужденной задержки. Не то что капитаны других судов.

Разумеется, риски были и у него: оплата лишних дней стоянки, дозакупка провизии и воды. Да и команда не прочь «потеряться» в веселых кварталах, чтобы потратить денежки на выпивку и ласковых девиц. А рядом с вином и девками всегда появляются неприятности. К примеру, в Филгаме, два года назад, Гутер ис Тах недосчитался двоих. Одного прирезали в кабацкой драке по совершенно надуманному поводу, а другой так напился, что стал трепать языком и Господин Порта узнал, что «Дары ветров» «забыли» рассказать таможеннику о двух тюках серфо и заплатить налог.

Очень большой.

Преступно большой.

Та болтовня стоила Гутеру множества седых волос, опустевшего сундучка с резервом на взятки, повышенного внимания в будущем, а также запрета возвращаться в этот порт Соланки в течение года.

Могло быть и хуже.

Сейчас почти вся команда сошла на берег и не планировала возвращаться до завтрашнего утра. Гутер с частью матросов, оставшихся охранять корабль, маялся от безделья и удил рыбу.

Рыбалка всегда радовала его. Отвлекала от пустых тревожных мыслей. От того, что надлежало спуститься в маленькую каюту, достать полученные письма, прочитать их, отсортировать, составить ответы и подписать несколько контрактов (часть из которых тяготили его ненужными обязательствами).

Здесь, сидя на бушприте, можно ни о чем таком не думать. Брать из помятого ведра содранные с волнореза мидии, раскалывать раковины рукояткой моряцкого ножа, доставать нежное мясо, нанизывать его на крючок и закидывать в мутную, звонко бьющую о борт воду.

Затем следовало довериться судьбе. Положиться на удачу. Гутер ис Тах часто думал, отчего удачу не считают богом, не чтят точно так же, как Шестерых? Ведь от нее в жизни зависит столь многое: честность нанявшего тебя купца, слепота таможенника, попутный ветер, сила опасных течений или проплывший мимо пиратский бриг.

Гутер слышал отдаленное ворчание грома, смотрел на неуклюжий поплавок, который время от времени резким рывком уходил на дно, в сторону якорной цепи, а после вытаскивал морских собак, а если очень везло, то и плоских, охряных жаборыб. С огромной зубастой пастью, выпученными красноватыми глазами и острыми встопорщенными плавниками.

Выглядели они как мамаша одной крошки из Ума, внезапно вернувшаяся с базара с целой корзинкой змеиных яиц.

Отвратительно выглядели, чего уж скрывать.

Зато вкус этой рыбы был вполне угоден нутру Гутера, особенно если жарить бледное, сочное мясо на кокосовом масле.

Поплавок как раз ушел вниз, когда капитан обратил внимание на четырехвесельный ялик со спущенным парусом, который появился из-за пузатого треттинского ладжатто. Четверо сидели на веслах, один — тощий и высокий, с лысой головой — торчал на носу. Еще один, в капюшоне и одежде неброской, но ладной и, сразу видно, недешевой, больше присущей благородным, из тех, кто не кичится состоянием, но знает себе цену — на корме.

Лысый капитану был знаком. Он несколько раз видел его рядом с Господином Порта и знал, что главный здесь отнюдь не чиновник с герцогской лентой через плечо.

Отнюдь не…

Городская власть, эти важные раздутые индюки, назначенные из столицы волей самого герцога, мало что решала. За серьезными решениями всегда стоял Ночной Клан, а порт — порт, это очень серьезно. И здесь контролировался каждый чих. Начиная от цены за жалкий рыбацкий улов и заканчивая «налогом» с крупнейших Торговых Союзов. Золотые марки текли бесконечным уверенным потоком, оседая в нужных сундуках.

Гутер ис Тах тоже платил положенную дань владельцам Пубира. И не роптал. Он привык принимать негласные правила, умел считать и понимал, в чем проигрывает, а в чем выигрывает. Выигрывал больше, а потому каждый сезон, а то и чаще возвращался в этот город с товаром, который ему доверяли уважаемые купцы. Он не оставался внакладе, даже отдавая часть заработка тем, кто руководит тенями.

— Ферни, — негромко окликнул Гутер, откладывая удочку, продолжая смотреть на лодку. — Ферни, дери тебя все уины!

Его помощник, низкорослый, с кожей цвета старого мореного дерева, топая босыми ногами, подбежал к борту, сразу понял, почему его позвали, сказал негромко:

— Неприятностей быть не должно.

— Ты всех подмазал?

— Как всегда, — уверенно ответил тот. — Клянусь. Все, кто должен был, деньги получили.

— И вместе с тем они плывут именно к нам. Что в тайниках?

— Ничего не найдут.

— Я не спрашиваю тебя, найдут или нет. Я спрашиваю, что там осталось и о чем ты не сказал таможеннику?

— Бутылка экстракта жемчужного моллюска. Почти три сотни марок, но это для клиента в Туресе. Здесь мы продавать не планировали.

Гутер помнил бутылку самого мощного афродизиака в мире. Того, что в ней, довольно, чтобы тридцать разваливающихся стариков превратить в молодых, скачущих, точно козлята, юношей. Хорошая штука и дорогая. Окупит рейс и задержки из-за непогоды.

Но порой следует принимать правильные, пускай и неприятные решения.

— Отправь кого-нибудь посмышленее… Нет. Лучше так. Отправляйся сам, забери бутылку и поднимайся на палубу.

— Но…

— Сядешь на мое место, положишь ее в это ведро, с мидиями. Сиди, уди рыбу и не отсвечивай.

Лодка приближалась, и Гутер встал, вытер пахнущие моллюсками жилистые руки о короткие штаны.

— Если они начнут рыть, не дергайся. А вот если пойдут к тебе, роняй ведро в воду. Только не переигрывай. Это должно выглядеть естественно, без клоунады.

— Может, проще заплатить?

— Дурак. — Капитан уже стоял на палубе. — Время ушло. Ночной Клан принимает плату один раз. А вот наказывает тех, кто пожадничал — многажды. Если я найду крысу, что им нашептала об этой бутылке, протяну под килем и отправлю в объятия уин.

Помощник неспешно, чтобы не привлекать внимания подплывающих (хотя по его лицу было понятно, как он хочет перейти на бег), ушел выполнять поручение капитана. Гутер же сунул пятерню в густую бороду, что означало наивысшую степень раздражения. Но тут же взял себя в руки, и его плоское скуластое лицо не выражало ничего, кроме вежливого любопытства.

Ялик остановился у борта «Даров ветров», и тощий крикнул, обращаясь к нему:

— Позволит ли побратим ветра и волн подняться на палубу?

Еще бы он им не позволил. Это было бы забавное зрелище — не позволить. Гутер ис Тах даже на мгновение представил, какие у них будут лица, когда он их пошлет. А потом конечно же представил, какое лицо будет у него, когда поутру его выловят под пирсами.

В то же время ему польстило это пускай формальное, но вежливое море. Потому что он был «побратимом ветра и волн». Именно так в Дагеваре называли опытнейших мореходов, которые были не чета той спесивой и бездарной рыбешке Карифа. Основных соседей, врагов и конкурентов доставки мутских грузов на западный конец мира.

Поэтому Гутер без слов, пинком ноги столкнул вниз скатанную веревочную лестницу. Мол, добро пожаловать.

Лысый забрался первым, довольно сноровисто для сухопутного, и ему даже не помешал широкий короткий меч, висящий на поясе и то и дело бивший ножнами по бедру. За ним поднялся второй, к которому капитан не присматривался. Поднялся легко и очень ловко, словно обезьяна или моряк.

Остановился на палубе, осмотрелся, снял капюшон, взглянув прямо на Гутера, словно ожидая его реакции. Почти тут же вдалеке заворчал гром. Вполне драматичное совпадение.

Командир «Даров ветров» даже не поморщился. Лицо у незнакомца было изуродовано, особенно левая половина, словно человек упал в костер и там полежал немного или на него дохнули огненным дыханием цирковые заклинатели огня. Довольно жутковатое зрелище, в первую очередь из-за оскаленного уголка рта. Точно череп.

Но дагеварец не первый день жил на свете. В портах и разных странах он повидал множество уродств. Видел калек всех степеней несчастья: рожденных чудовищами; ветеранов военных кампаний, вышедших из битвы без челюстей, носов и ушей; объеденных крысами пьянчуг; обмороженных на дальнем севере; вышедших из ножевой драки в темном переулке с исполосованными лицами; попавших в пасть акулам: заболевших сонной гнилью, плоть с которых отваливалась от костей кусками, и человек даже не замечал, что только что потерял руку; ободранных песком от свирепого порыва ирифи… Да много чего он видел. Так что этому незнакомому благородному еще не так уж сильно и досталось.

Гутер ис Тах не собирался осенять себя знаком Шестерых или морщиться от отвращения.

Он счел нужным поклониться, но без подобострастия. Как человек, не видевший за собой никакого проступка или вины.

— У моего корабля проблемы?

— Не думаю. Мы просто поговорим, — у обожженного оказался неожиданно приятный голос.

— Моя каюта подойдет?

— Лучше останемся на палубе. Я Шрев. Твое имя, почтенный, знаю, — он сел прямо на доски, несмотря на то что их не драили уже неделю, они побелели от соли и сильно пахли дегтем и рыбой. Такие мелочи незваного гостя не смущали, да и одежду тот не боялся испортить.

Лысый, повинуясь его жесту, достал из сумки на поясе небольшую пузатую бутылку из темно-фиолетового стекла. То, как он передал эту бутылку Шреву, не укрылось от Гутера.

Интересно. Очень интересно. Перед кем на цыпочках может быть столь важный человек, как старший среди Ночного Клана в порту? Неужто поговорить приехал сам Золотой? Но ради чего? Сомнительно, что из-за жалкой недоплаты дани на припрятанную бутылку экстракта моллюска. Если бы ради нескольких монет приплывали столь важные люди, то мир бы давно треснул, словно во время Катаклизма.

Тогда кто?

Впрочем, Гутер тут же остановил себя. Какая, к уинам, разница? Плевать, кто перед ним. Лишь бы убрался побыстрее да забыл о существовании «Даров ветров».

— Кто-нибудь! Стаканы нам! — повысив голос, крикнул капитан.

Они молчали, слушая гром и глядя на тучи, что продолжали топтаться на месте, не решаясь пойти на решительный штурм. Один из матросов принес два деревянных стакана. Тот, что с обколотым краем, Гутер оставил себе, произнес без извинений:

— Не люблю стекло и хрусталь. В шторма их жизнь мимолетна.

Шрев понюхал посуду, и его и без того искаженный уголок рта исказился еще сильнее, что означало улыбку:

— Дагеварский кедр. То, как пахнет это дерево, ни с каким другим не спутаешь. Горячий ветер и аромат степных цветов.

— Были в моей стране?

— Был, — признался Шрев. — Жил бы там, если б не Пубир. Озера с фламинго и Виноградные холмы прекрасны.

Он налил Гутеру напиток карамельного цвета.

— Чтобы волна была мягкой, словно перина, а ветер нежным, как кошачий мех. — Представитель Ночного Клана прекрасно знал традиции моряков южного герцогства. Это подкупало. Воспитанный человек. Впрочем, капитан не собирался расслабляться, видел, что прячется в глубине уцелевшего глаза собеседника.

Бездна.

Подобные люди хуже эскадры пиратов, если бы такая существовала. И не стоит к ним поворачиваться спиной.

Гутер, осторожно попробовав, вежливо приподнял брови. Чудесный выдержанный ром, скорее всего мутский, на кокосах и сахарном тростнике, а после доходящий в дубовых бочонках из-под старого треттинского вина. Ром дорогой и редкий, судя по богатому сладковатому вкусу и тому, как он холодит нёбо.

— Достойный дар для моря, — оценил капитан, плеснув малую каплю на борт своего корабля. — Всегда бы приходили такие гости.

— Ты уверен, что был бы рад, если бы такие, как мы, приходили к тебе слишком часто?

Они оба усмехнулись собственным, и в то же время совершенно одинаковым, мыслям. Шрев и дальше следовал традициям Дагевара, показывая, что уважает хозяина. Поговорили о погоде, о ценах на портовые стоянки, об опасностях и блокадах морских путей вокруг Пьины.

Гутер не торопил пришедшего. Тот достал из внутреннего кармана куртки соломку, бросил в стакан, потянул напиток, наконец выпил, зажмурился и сказал с неожиданной откровенностью:

— Теперь пью только так, иначе начинает выливаться. Странное ощущение, когда твой рот не всегда твой. Не спросишь, как мое лицо стало таким?

— А у вас часто такое спрашивают?

Шрев откинул голову назад и расхохотался. Легко и искренне. Веселясь по-настоящему.

— Скажу тебе так, капитан. Они боятся. А ты?

— Скорее мне не любопытно, господин Шрев, — спокойно ответил тот, сдержав себя, чтобы не сунуть пятерню в бороду. — Если у каждого встречного я стал бы расспрашивать о его шрамах, то потратил бы на это всю свою жизнь. А жизнь вещь быстрая и ценная, чтобы так ее растрачивать.

Изуродованный человек кивнул, принимая объяснение, и поинтересовался:

— Ты знаешь Нэ?

Очень просто. «Да». «Нет». Легкая проверка. Он знаком с теми, кто сыпался на подобной ерунде, врал непонятно зачем и все дальше и дальше погружался в омут лжи. Которая приводила на кладбище.

— Полагаю, вы не спросили бы, если не знали ответа.

— И все же хочу услышать от тебя. — В глазу Шрева не было ни тени улыбки.

— Она хороший клиент. Щедрый и ее заказы выполнимы. Без рисков и лишнего обременения. Радость для любого капитана.

— Радость… — пробормотал Шрев. — Когда ты выполнял ее последнее поручение?

И вновь Гутер посчитал в голове все варианты и расклады. Понял, что фраза «рассказывать о работе с клиентами — вредить репутации» подойдет здесь, как собачий хвост подходит овце. Подобное блеянье для людей Ночного Клана ничто. Максимум что вызовет, так это смех. Поэтому он собирался рассказать все возможное, дабы не пойти на дно.

— Осенью. В последний приход «Даров ветра» сюда.

— Что она попросила сделать?

— Отвезти пассажира.

— Высокий молодой парень.

— Да. Сероглазый, с чуть серебристыми волосами. Силен как бык, хоть еще и сопляк. И молчаливый. Хороший.

— Хороший? — Шрев почесал остаток левого уха.

— Вел себя достойно. Не был обузой. Я ценю таких пассажиров. Пускай он и странный.

— Хм?

— Да часами сидел там, где сейчас сидит мой помощник. — Дагеварец махнул рукой в направлении бушприта. — И звенел в колокольчик. Динь-динь. Динь-динь. Иногда о еде забывал. Звенел да смотрел на море. Все бы странные были столь безобидны.

— Вещей с собой он вез много?

— Сумка.

— Куда ты его доставил?

Гутер ис Тах допил ром, подержал его во рту, прежде чем проглотить. Шрев не торопил, наполнил стакан, прищурившись, понаблюдал за приблизившимися тучами. Нападут? Нет?

— В Вьено. Он сошел в Вьено, как мы и условились с Нэ.

— Он говорил, куда собирается дальше?

Капитан пожал плечами:

— Нет у меня привычки болтать с мальчишками. Говорю же — молчаливый парень. Доплыл, сошел, затерялся в толпе. Человек без проблем. Ни драк, ни пьяных выходок. За борт не падал, палубу не облевал, костер в трюме не разжигал, к товару не лез. Все бы были такими.

— Значит, Вьено… — прищурившись протянул Шрев и отдал Гутеру бутылку рома, в которой было еще достаточно, чтобы надраться в веселой компании. — Благодарю тебя за помощь от всего Пубира. Тебе будут рады в нашей гавани.

Он спустился в ялик, и лысый отправился следом, послушный словно собачка.

Гутер провожал его взглядом, ощущая на нёбе мерзкий вкус прекрасного напитка. Очень хотелось уплыть как можно быстрее из гостеприимного Пубира, но проклятая гроза спутала все его планы.

Они бежали больше часа, пытаясь запутать преследователя в этом огромном, бесконечном, мрачном, зловещем оплоте таувинов. В здании, которому не было ни конца ни края и по сравнению с которым дворец герцога Карифа казался сараем.

Бланка дышала точно загнанная лиса. Тяжело, со всхлипами, едва не высовывая язык. Она опиралась обеими ладонями о шершавую стену, сгорбилась, и в полном мраке своим зрением указывающая видела, как дрожат пальцы спутницы.

Со стороны лестничного пролета, откуда-то снизу, раздались едва слышные гортанные крики. Точнее, их эхо. Слишком далеко. Мэлги ищут их, но пока не там, где это следует делать. А может быть, ищут не их, а Лавиани и Тэо.

— Все, — наконец выдохнула Бланка. — Больше не могу.

Шерон внимательно посмотрела на нее.

Да. Не может. Еще немного, и упадет.

Указывающая тоже устала, но с удивлением поняла, что не так сильно, как благородная леди. Все-таки занятия фехтованием с учителем заметно закалили ее.

— Присядь. — Девушка отстегнула тяжелую флягу, оттягивающую пояс, и сунула в пальцы Бланки. — Тебе надо напиться. У нас есть немного времени на отдых.

Несколько секунд госпожа Эрбет держала флягу в руках, словно не зная, что с ней делать. Все еще пыталась отдышаться. Так что Шерон сама открутила крышку и надавила на емкость снизу, чтобы горлышко коснулось губ Бланки.

Та наконец-то начала пить. Осторожно и вдумчиво, будто смаковала вино.

— Спасибо, — сказала она, когда Шерон уже устшш вслушиваться в разлившуюся тишину.

— Ты сумеешь заснуть?

Бланка издала приглушенный смешок.

— А ты? Ты сумеешь?

— Уже почти ночь. Ночи опаснее дня. А ты устала. И я. Нам требуется отдых, иначе мы пропали.

— А если кто-то…

Шерон вскинула руку, прислушиваясь, и слепая замолчала, пытаясь оценить гнетущую, затаившуюся, зловещую тишину.

— А если кто-то найдет нас, пока мы спим?

— Об этом я позабочусь.

Бланка подумала, с видимым трудом поднялась:

— Тогда надо поискать более подходящее место. Рядом с лестницами опасно — все равно что лечь спать на охотничьей тропе хищника.

Подходящее место они нашли через череду мрачных пустых залов, в чьи окна заглядывал неуемный дождь. Там была арка, ведущая в заросший сад. Или двор, превратившийся в сад. Теперь уже не поймешь, что изначально планировал архитектор.

Пять бело-серых, влажно блестящих мраморных беседок торчали из зарослей ежевики и шиповника. Шерон выбрала одну из них, самую дальнюю, пробежав вместе с Бланкой по желтой кирпичной дорожке, чувствуя, как тугие струи бьют по волосам, плечам и спине.

— Здесь будет холодно ночью. Без огня. — Госпожа Эрбет развернула скатанное в тугой валик маленькое одеяло, до этого привязанное к ее сумке.

— Будет, — согласилась Шерон, мокрые волосы, пускай и коротко остриженные, так, как она носила их в Нимаде, все равно липли ко лбу и щекам. — Но вон там проход. И там. И вон там. Мы не зажаты в комнате с одним выходом.

— Дождь шумит. К тому же за ним ничего не видно.

— Это работает в обе стороны. — Шерон села рядом. У нее одеяла не было, оно осталось у Тэо, и Бланка подвинулась, но девушка отказалась. — Я с Летоса. Это не холод для меня. У тебя есть еда?

— Баранина. То, что дала Лавиани.

Она вытащила обрезки мяса, отдала половину спутнице. Они поели, даже не ощущая вкуса, всматриваясь в серую мглу, которая с каждым мгновением становилась все темнее, пока их не накрыла ночь.

Шерон бросила кости. Те поколебались, словно ожидая позволения, и, когда девушка махнула рукой, выкатились под дождь, а затем, разделившись, скрылись среди кустов, направляясь каждая в свою сторону.

— Они предупредят об опасности.

Бланка вздохнула:

— И что тогда?

— Мы постараемся убежать. Снова. — Шерон сама удивлялась своему спокойствию.

— Бегство сейчас самый рациональный вариант, — одобрила госпожа Эрбет. — Не думаю, что я смогу уснуть.

— Ну конечно же сможешь. — Указывающая положила руку ей на плечо, ощущая такты биения сердца, ток крови, пульсацию жизни. — Ты устала. Спи.

Прошлась по верхам, как советовала Дакрас. Чуть уменьшила скорость сердцебиения, постаралась сделать так, чтобы активность мозга снизилась и Бланка не думала ни о чем, что тревожило их обеих.

С первого раза вышло не очень.

Совершенно неловко. Она боялась перестараться, навредить. Не Лавиани, которая знала человеческое тело, словно механизм арбалета. Могла смотреть в больного, «снимая» с него слой за слоем, пока не находила болезнь. Сойка не любила заниматься лечением, больше предпочитала калечить, говоря, что это гораздо легче и менее затратно по силам.

Но и того, что Шерон сделала, хватило.

Бланка протяжно зевнула, прикрыв рот рукавом платья, а через минуту уже свернулась калачиком на одеяле, ее лицо стало безмятежным и спокойным. Шерон укрыла ее другим краем, встала у выхода из беседки, слушая шелест дождя.

Она ощущала игральные кости. Те патрулировали двор, словно пара миниатюрных собак. Указывающая была уверена, что ее питомцы справятся гораздо лучше любого сторожевого пса.

Мыслями она возвратилась на несколько часов назад, когда вокруг них разлетелись синие искры. Затем мир вновь укрыла тьма, наполнившись всеми оттенками свинца, олова, серебра и графита, и девушка внезапно увидела, что на стене шевелится тень.

Она не могла принадлежать никому из них, ибо не было никакого источника света. Шерон крикнула, предупреждая.

Тень взорвалась, темный короткий клинок ударил в голову Лавиани, та ловко пригнулась — и странный оплавленный металл высек из камня над сойкой очередной сноп синих искр.

Сверху, прямо с потолка, соскользнули еще две тени, напоминающие лохматых пауков, двигавшихся со скоростью ящериц.

И тогда Тэо что-то сделал.

Шерон увидела его совершенно иначе, другим существом, непохожим на человека. Высоким, стройным и полупрозрачным. Увидела в миг «вспышки» мрака, словно плащом упавшего на широкие плечи акробата. Мрака густого, непроглядного даже для ее необычного зрения.

Бланка ахнула, отшатнулась, выставляя вперед левую руку с раскрытыми пальцами, словно пытаясь защититься от него, а не от демонов.

А затем та сторона, Шерон это ощущала очень четко, то, что Пружина одновременно находится здесь и тянет колоссальную мощь из другого мира, взорвалась вокруг них необычной магией.

Было больно. Так больно, что она ощущала эту резь даже сейчас, в беседке, слушая дождь. Как будто несколько кинжалов ударили ей в спину, пронзили легкие, задели сердце. Смертельные раны.

Лавиани взвыла, точно ее внезапно окатили кипятком, и ее вой слился с воем шауттов. Один из них лопнул ртутными каплями, двое других оплели асторэ, пытаясь помешать ему, отрезать от той стороны.

Вновь кинжалы поразили Шерон. В почку. В печень. В живот и голени. Она упала на пол, а через секунду Тэо сгреб демонов и растворился в тенях. Лишь вой лунных людей все еще звенел в ушах.

Лавиани крутилась на месте как ужаленная, трясла головой, взмахивала руками, отгоняя невидимых ос. Затем начала срывать с себя одежду.

— Что ты делаешь?! — заорала ей указывающая.

— Жжется! — вопила сойка. — Будь ты проклят, Попрыгун! Как же жжется!

— Ложись! Слышишь?! Ложись! Дай посмотрю! Где?!

— Спина!

Шерон задрала Лавиани рубашку и вытаращилась на татуировку. Бабочки носились вокруг водопада, их контуры светились золотом, полет казался встревоженным, хаотичным, а одна, нарушая правила, переместилась на левую лопатку.

Мгновение указывающая не могла сообразить. Пересчитала. И сказала тихо:

— Их пять. Их пять!

— Да похрен сколько их! Сделай что-нибудь!

Шерон не знала, что надо делать в подобной ситуации со сходящей с ума от боли сойкой. Сделала Бланка, решительно отодвинув указывающую в сторону.

— Нити деформировались. Это можно легко исправить. Сейчас.

Она положила длинные бледные пальцы на спину Лавиани, провела по ней, словно играла на арфе или перебирала пряжу на раме ткацкого станка.

— Вот. Здесь. Так.

Сойка дышала сквозь стиснутые зубы. Затем осторожно села.

— Ненавижу асторэ, — наконец произнесла она. — Куда он провалился?

Вместо ответа до них долетел отдаленный грохот и дрожание пола. Будто упало множество камней.

— Тэо надо найти. — Шерон поняла, что не ощущает костяную булавку, что дала ему. Словно та сгорела.

— Нет. Хватит мне на сегодня его цирковых фокусов.

Они не успели начать спорить, когда топот множества ног, гортанные крики и звон стали сообщили им о том, кто спешил сюда.

После было бегство, скоротечная схватка с одним из отрядов загонщиков, выскочивших на них из смежного коридора. Лавиани прикончила пятерку, а Шерон с разочарованием поняла, что ее способности не действуют на тела этих созданий. Она не может их заставить подчиниться себе.

Преследование продолжалось, мэлги почти наступали им на пятки, и Лавиани мрачно сказала:

— Разделяемся. Я уведу их. Перебью, сколько смогу. Потом найду вас.

И вновь никаких споров. Все трое понимали, что рационально, а что глупо. И вот — итог.

Шерон и Бланка одни. Где-то в Аркусе. Сокрытые ночью, дождем и начавшим сочиться из земли серо-белым туманом.

Она потянулась за границы беседки. За границы двора. Насколько ей хватало сил, но не ощутила ничего. Ничего мертвого. Как и прежде, никакого «материала», которым можно было бы воспользоваться и обратить в свою пользу.

Превратить в оружие.

Это разочаровывало. И в то же время радовало.

У нее оставалась надежда, что Тэо и Лавиани живы.

Дождь продолжал литься с темного неба, разбиваться мелкими капельками о мраморные ступени и бортики. Затоплять заросли, сонно шелестеть и не собирался успокаиваться или хотя бы слабеть. Шерон поплотнее запахнула длинную овечью жилетку, подышала на озябшие пальцы. Перевела взгляд на браслет, мысленно обратившись к нему:

«Ты желал помочь все это время. Твой шанс».

Но тот молчал. А может, никогда и не умел говорить, а Шерон слышала лишь свое воображение? Или свой дар, ставший для нее проклятьем?

Пусть так.

Она потерла холодный металл, стараясь не обращать внимания на то, что он впился глубоко в кожу и из-под него, если надавить чуть сильнее, сочится желтая сукровица.

«Все мы чем-то жертвуем ради важных для нас вещей, — подумала девушка. — Но сейчас мне ни к чему лишняя сила».

Она расстегнула застежку, потянула, стиснув зубы. Браслет отпустил запястье с неохотой, оказывая большое одолжение. Она перевязала рану тряпицей, а затем, достав из сумки пузырек, вылила едкий пахучий раствор прямо на ткань.

Тут же по коже расползся благословенный холод. Вместе с ним, потеряв силу и «опору», указывающая ощутила голод, слабость. Словно бы она потеряла часть себя. Столь важную, что хотелось лишь сожалеть о случившемся.

Но она села рядом со спящей Бланкой на пол и достала книгу Дакрас. Шерон помнила, что на Талорисе уничтожила шаутта, развоплотила его. И теперь хотела знать, как она это сделала.

Возможно, здесь есть ответ. Надо лишь найти его. А сон… чуть позже.

Дождь шумел. Страницы шелестели. Кости беззвучно катились по двору.

Первая эпоха — Эпоха Безвременья

Вторая эпоха — Эпоха Рождения

Третья эпоха — Эпоха Света

Четвертая эпоха — Эпоха Процветания

Пятая эпоха — Эпоха Забвения

Месяц Ворона — первый месяц зимы.

Месяц Мантикоры — второй месяц зимы.

Месяц Снегиря — третий месяц зимы.

Месяц Креста — первый месяц весны.

Месяц Единорога — второй месяц весны.

Месяц Соловья — третий месяц весны.

Месяц Щита — первый месяц лета.

Месяц Тени — второй месяц лета.

Месяц Дракона — третий месяц лета.

Месяц Журавля — первый месяц осени.

Месяц Меча — второй месяц осени.

Месяц Василиска — третий месяц осени.