Наводить порядок в захваченной вандалами Испании в 422 году отправили армию из вестготов и римлян под командованием двух римских полководцев, Кастина и Бонифация.

Кампания чуть не сорвалась с самого начала: Бонифаций рассорился с Кастином и вместе со своими частями ушел в Африку. Оставшийся в Испании Кастин вначале одержал несколько побед, однако в 423 году умер император Гонорий, и на вакантный престол забрался очередной узурпатор, по имени Иоанн.

Кастин поддержал Иоанна, рванулся в Равенну и уже видел себя главнокомандующим армией Италии: должность не только почетная, но и перспективная — в конце концов Иоанн может покушать несвежих грибочков или случайно упасть на меч легионера. Жизнь узурпатора, как показывала практика минувших веков, крайне недолговечна, а ему на смену может прийти человек куда более достойный, опытный и, главное, обладающий поддержкой италийских легионов!

До Испании ли было Кастину, когда при императорском дворе конкуренты за должности, милости и власть начали очередную резню? Иоанн, в свою очередь, послал военачальника Флавия Аэция за подкреплением к гуннам.

Узнав о новых проблемах Рима, король вестготов Теодорих решил, что пришло его время, и попытался расширить земли вестготского королевства до выхода к Средиземному морю! Когда союзники-вестготы внезапно ударили римлянам в тыл, испанскую операцию пришлось свернуть. Последовало тяжелое поражение. Империя, не имея сил наказать предавших ее вестготов, предпочла сделать вид, что предательства просто не было.

Вандалы же, не теряя времени, захватили богатые регионы испанского юга, и прежде всего Бетику. Римская армия в это время подавляла очередное восстание багаудов в Галлии, с трудом сдерживая франков и бургундов. Если от претензий Теодориха империи удалось кое-как отбиться, то вандалов даже не пытались остановить.

С узурпатором Иоанном в 424 году покончили войска, срочно присланные из Константинополя, во главе с романизированным готом Ардавуром и его сыном Аспаром. Иоанна казнили за три дня до возвращения Аэция с 60-тысячным гуннским войском, которое вступило в сражение против Аспара. Узнав о провозглашении нового императора, Аэций покаялся и… был прощен. Гуннское войско богато одарили и отослали прочь, Аэций же был назначем magister militium Галлии.

Восточный император Феодосии II решил возвести на западный престол своего семилетнего двоюродного брата Валентиниана, сына Галлы Плацидии, о жизни которой мы подробно рассказали в книге первой. Мальчика провозгласили императором 23 октября 425 года, регентом при Валентиниане III стала его знаменитая мать, которая вновь обрела титул августы. Во внутренней политике она следовала старинной аксиоме, гласящей, что внутреннее единство империи важнее всего и что только общая солидарность римлян способна обеспечить победу над внешним врагом.

Галла Плацидия искусно поддерживала равновесие между военными и придворными кликами, не позволяя никому из амбициозных полководцев и политиков взять верх. Разумная тактика позволила ей сохранить трон для сына, однако не уберегла империю от новых гражданских войн.

Свары военачальников и придворных, выступления варваров и народные бунты были империи не в новинку. Но теперь, когда армия состояла из варварских наемников, налоговые поступления сильно сократились, а число врагов множилось, равновесие сил внутри и снаружи Западной Римской империи стало призрачным.

Было достаточно бросить на одну из чаш весов небольшой груз и…

Когда в 428 году умер король вандалов Гундерих[1], новым королем стал его незаконнорожденный брат со странным именем Гейзерих (в некоторых источниках Гензерих) — caesar-rix, «цезарь-король». Именно он уничтожил хрупкий баланс и нанес Западной Римской империи смертельный удар.

^{Движение и завоевания вандалов в IV–V веках}

Нового рикса вандалов не интересовали должности и титулы, его нельзя было подкупить. Он не хотел служить империи, он желал диктовать, властвовать и показать всей обитаемой вселенной превосходство и доблесть вандальского народа. Завоевание Африки было самым логичным решением для вандалов и аланов, занявших Испанию: захватив африканские провинции, они получали богатое и стратегически безопасное владение вдалеке от европейских армий римлян и готов.

Об Африке думал еще Аларих, в конце 410 года двинув готское войско к Мессинскому проливу для переправы на Сицилию, откуда было проще перебросить армию на север Африки. Об Африке в 415 году грезил в Барцелоне Валия, преемник Атаульфа. О том, что захват африканских провинций лишает Западную Римскую империю львиной доли доходов, варвары если и не знали точно, то должны были догадываться: может быть, они и не умели читать, но искусством считать деньги владели не хуже цивилизованных римлян.

Когда вандалы в 406 году пересекли Рейн, они не ведали, где находится Испания, и, скорее всего, не подозревали о близости испанского южного побережья к Африке. Союз масштабных предприятий по перекрытию хлебного снабжения важнейших для Рима регионов Европы.

Вот как описывает сорокалетнего Гейзериха историк Иордан в книге об истории готов (Getica): «…был он невысокого роста и хромой из-за падения с лошади, скрытный, немногоречивый, презиравший роскошь, бурный в гневе, жадный до богатства, крайне дальновидный, когда надо было возмутить племена, готовый сеять семена раздора и возбуждать ненависть. Такой-то человек вошел… в империю в Африке; там он долго правил, получив, как говорится, власть от бога».

Забегая вперед, скажем: трижды Римская империя предпринимала крупные военные экспедиции в Северную Африку против вандалов — и трижды терпела неудачи вандалов (хасдингов и силингов), аланов и свевов в 406 году был очень хрупким: даже в 412 году они предпочли жить отдельно и поделили Испанию так, что каждое племя под водительством собственных лидеров поселилось в собственной провинции. Но к 429 году все варвары усвоили, что единственный путь к победе — объединение сил.

Гейзерих подошел к подготовке своего африканского плана основательно. На юге Испании вандалы задержались достаточно надолго, чтобы люди Гейзериха наладили связи с местными судовладельцами. Один из законов императора Феодосия I за попытку учить варваров искусству кораблестроения предписывал сжигать виновника живьем, но в Испании, куда уже не дотягивалась римские судебные органы, грозной кары ничуть не боялись — руки коротки.

В итоге у вандалов появился свой флот, и, овладев основами мореплавания, они даже «отрепетировали» грядущий поход в нападениях на Балеарские острова. Не исключено, что попутно германцы собирали сведения о силах Рима на африканском берегу, об их численности и расположении.

Так союз вандалов, свевов и аланов двинулся из Испании за сокровищами новых земель.

Не известно, сколько времени король вандалов вынашивал этот план и кто именно помогал ему готовить поход в Северную Африку. Некоторые историки полагают Гейзериха военным гением, самостоятельно спланировавшим морской переход и головокружительную операцию по захвату самой процветающей части Западной Римской империи, в сравнении с которой Италия выглядела нищей и разоренной бесчисленными войнами. Кроме прочего, в результате этой кампании Гейзерих отнял у империи крупнейший и важнейший порт Карфаген, создав идеальную базу для пиратских вылазок.

В мае 429 года Гейзерих начал переправу своих людей из порта Тарифа (близ современного Гибралтара) в Африку. Как вандальскому королю удалось провести операцию по десантированию громадного войска, и где именно высадился десант, если у стен Гиппона Регия, где жил святой Августин, вандалы появились лишь через год, в 430 году?

Часть ответов на эти вопросы мы получим, выяснив численность вандальской армии, вместимость транспортных средств и их количество, а также силы вероятного противника вблизи от места высадки. Судя по успеху операции, у Гейзериха были неплохие штабисты и блестяще поставленная разведка. (К тому же его не отвлекали придворные интриги и обязанность угождать императорской семье и фаворитам.)

Общее количество находившихся в Испании вандалов оценивали в 50–70 тысяч человек, из них бойцов должно было насчитываться тысяч 20. Вместимость торговых и прочих судов, захваченных вандалами, не превышала 60–70 человек. Получается, что для одновременной высадки этой армии нужна была тысяча кораблей, но столь крупного флота у Гейзериха не было. Следовательно, флот был небольшим, но каждое из судов (которые, видимо, были реквизированы в испанских портах) совершило по нескольку рейсов.

Форсировать Средиземное море «одним прыжком» можно только в районе Гибралтара. От Тарифы до Танжера всего 62 километра, то есть парусное судно с десантом сумеет обернуться за сутки. Напрашивается вывод: Гейзерих, по всей видимости, собрал небольшой флот и отправил своих бойцов для захвата

плацдарма на ближайшем побережье близ Тингиса (Танжера) — то есть за пределами римской Африки, где профессиональных и многочисленных имперских войск не наблюдалось. Вслед за переправой передовых отрядов между Тарифой и Африкой начал постоянно курсировать сравнительно небольшой флот, перевозивший вооруженных мужчин, обозы с припасами и семьи захватчиков. Через несколько недель Гейзерих исполнил то, что не удалось готам: высадка германцев в Африке успешно состоялась.

Тингис (Танжер) вандалы выбрали не случайно. Этот город, столица римской провинции Мавретания Тингитана (и нынешнего Марокко), не входил в зону ответственности комита Африки. От центра римской Северной Африки ее отделяли 2000 километров и труднопроходимый горный хребет Эр-Риф.

Комит Тингитаны командовал силами в 5–7 тысяч бойцов. Эти подразделения были чем-то вроде полицейских частей и в основном обеспечивали порядок при передвижениях кочевников. Они всего лишь демонстрировали присутствие хоть каких-то римских вооруженных сил и не стали бы помехой для людей Гейзериха, прошедших с боями от Рейна до Испании. Высадке вандальского войска никто не мешал.

Иордан, а вслед за ним Прокопий Кесарийский полагали, что Гейзериха в Африку тайно позвал римский главнокомандующий в Африке, комит Бонифаций, пообещав ему две трети римской Африки. В закрепление договора Бонифаций якобы женился на вандалке Пелагее (это известно из письма святого Августина) и даже помог Гейзериху переправиться через Гибралтар.

Об истинности сведений Иордана свидетельствуют как по следующие события, так и поведение Бонифация. Чем, если не сговором с врагом, объяснить двухлетнее бездействие комита Африки? Ему было хорошо известно, что Мавретанию Тингитану оборонять нечем. То, что Тингис (Танжер) не подчинялся Бонифацию административно, вовсе не причина сидеть сложа руки. Даже если римский военачальник не воспрепятствовал атаке вандалов просто потому, что вначале ничего о ней не знал, отчего он потом медлил целых два года, наблюдая, как Гейзерих бодро продвигается по Африке, и даже дождался захвата варварами Гиппона Регия — крупного центра на побережье Алжира, совсем неподалеку от Карфагена?

Вандалы между тем никуда не спешили. Летом 429 года они двинулись на восток и за год покрыли расстояние около 2 тысяч километров до Гиппона Регия, выйдя на восточную границу Нумидии, которая пролегает примерно между Алжиром на западе и Тунисом на востоке.

Пока они идут, у нас есть время посмотреть, что представляла собой римская Африка, почему десант Гейзериха стал смертельным ударом для Западной Римской империи и что в это время происходило в Равенне, в Риме и Константинополе.

Долго считалось, что одна из главных причин падения Рима — упадок сельского хозяйства под грузом налогов. Люди в отчаянии бросали землю и уходили в города, поскольку фискальный режим делал обработку земли невыгодным занятием. На версию гибели аграрной отрасли ввиду перегруженности налогами работало и то, что Рим пытался прикрепить земледельцев к земле, чтобы они не могли бросать хозяйство.

Но все это относится исключительно к провинциям Запада. Самыми бедными территориями Римской империи в IV веке были Италия, Галлия Бельгика и Нижняя Германия, измученные гражданскими войнами, набегами и налогами. Проведенные в 1950-х годах археологические исследования Ближнего Востока и севера Африки буквально перевернули представления о поздней античности в тех краях.

Оказалось, что этот регион вполне процветал в конце III — начале IV века. Никакого упадка там не наблюдалось вплоть до двойной природной катастрофы VI века, крупнейшей в писаной истории человечества (о ней мы еще расскажем ниже). Напротив! В те времена население региона было куда многочисленнее, чем когда-либо в позднейшие эпохи, и постоянно росло (особенно в Нумидии, Бизацене и Проконсульской Африке). Объем аграрной продукции устойчиво возрастал, при этом сельское хозяйство кормило не только Африку, но и Европу, а зерновой экспорт увеличивался из года в год.

На Западе, в Галлии и Испании, варвары после смерти полководца Флавия Констанция в 421 году получили полную свободу грабежа, а Италия так и не восстановилась после двухлетнего пребывания готов Алариха. Отныне африканские провинции обеспечивали ⅔ потребности Рима в хлебе — и это при том, что в руках империи еще оставались такие житницы, как Сицилия и восточная Галлия.

Высадившись в Африке, вандалы по побережью направились на восток, в ту часть римской Африки, где сейчас располагаются Алжир, Тунис и Ливия. Тогда, в IV веке, это были высокоурбанизированные территории, где за счет сельского хозяйства и торговли процветало около шестисот городов. Финансовые потоки, проходившие через эти города, были таковы, что в этом ныне пустынном крае археологи нашли почти три десятка театров и больше римских триумфальных арок, чем в любой другой имперской провинции! А сколько руин еще не обнаружено…

Главным африканским портом был Карфаген. Тот самый Карфаген, что пять веков соперничал с Римом за господство над западом Средиземного моря. Тот Карфаген, который римляне в Третью Пуническую войну после трехлетней осады вспахали и засеяли солью, чтобы не допустить возрождения вражеской столицы. Но возрожденный при Юлии Цезаре «Новый город» и окружающие его сельские регионы кормили столицу империи и ее немалую армию!

Нам, привыкшим слышать о нищей и голодной Африке, странно читать об Африке как о кормилице Запада. Заметим, однако, что климат севера континента и тогда, и теперь был стабильным, а возможности сельскохозяйственного производства не изменились. Египет и по сей день орошается Нилом, а Магриб — то есть Тунис, Алжир и Марокко — состоит из пустынных земель, перемежающихся оазисами, и там, где выпадает больше 400 мм осадков в год, то есть на равнинах Алжира, в речных долинах Туниса и на западе Марокко, вполне можно выращивать пшеницу. В более засушливых регионах прекрасно растут оливы. Потенциал африканских земель лучше слов проиллюстрируют цифры: в Цезаревы времена Африку обязали отгружать в Рим 50 тысяч тонн зерна в год, а уже через столетие годовой африканский зерновой экспорт вырос до 500 тысяч тонн!

После падения Карфагена в 146 году до н. э. провинцией Африка управляли непосредственно из Рима, поделив территорию на округа. Земля этих округов считалась общественной, и часть ее сдавали в аренду римлянам-переселенцам, среди которых было много армейских ветеранов. Арендную плату брали зерном и другой продукцией. Рим старался облегчать условия аренды, чтобы земли не лежали втуне и чтобы с них платился налог — доход в казну прежде всего!

За время римского владычества в африканских провинциях построили более 19 тысяч километров дорог, что облегчало и управление, и оборону, и торговлю. На этих землях процветали и колонисты и местные жители, включая потомков карфагенян, ливиофиникийцев. Здесь издавна укоренились традиционные приемы ирригации, позволяющие эффективно использовать каждую каплю воды. На склонах холмов террасы удерживали воду и предотвращали эрозию, а системы распределения воды содержались в идеальном порядке. Работали с размахом — ведь многие технологии римляне получили в наследство от Карфагена и с присущей империи хозяйственностью были поставлены на службу Риму!

В IV веке оливковые рощи росли в Триполитании на 150 километров вглубь от побережья. Теперь там пустынные земли, где можно увидеть лишь заброшенные города да надписи вроде той, что сделана в древности в честь восьмидесятилетия человека, который за всю свою жизнь посадил и вырастил 4000 олив.

Не забудем и то, что к IV веку Рим создал мощное сословие крупных судовладельцев-навикуляриев, наделив их массой привилегий, налоговых и юридических. Судовладельцы были объединены в коллегии, и у коллегий были обязанности перед государством. Задачей этих объединений было обеспечение регулярного и стабильного мореплавания по всему Средиземному морю. Члены коллегий два года исполняли госзаказ по перевозкам, затем их сделки освобождались от налогов, а они сами — от общественных повинностей. Более того, когда наставало время обновить флот (никто не отменял износ кораблей, устаревание и аварийность), государство оказывало судовладельцам поддержку. Навикуляриев даже пожаловали всадническим достоинством!

Это была взаимовыгодная сделка. Развитие морского транспорта шло на пользу всей экономике Африки. Господдержка морского транспорта сокращала издержки, и в итоге африканские товары продавались по всему Средиземноморью: амфоры, столовая посуда, ткани, папирус, вина, оливковое масло и другие местные товары знала вся империя. Поэтому в провинциях римской Африки скопились изрядные капиталы.

Африку от кочевых племен юга защищали как традиционными методами римской дипломатии, так и военной силой. Без набегов, конечно, не обходилось, но в целом с кочевниками установились сравнительно мирные отношения. Стороны вели оживленную торговлю, от выгод которой выигрывали все. Такого ожесточения между варварами и римлянами, как на рейнских и дунайских рубежах, в Африке не было, отчего на границах с ливийскими кочевниками держали не более одного легиона плюс какое-то число вспомогательных сил.

Номады на зиму уводили стада на юг и возвращались летом, когда саванны близ Сахары пересыхали. Со временем кочевники стали наниматься на сезонные полевые работы, а товары, произведенные племенами, получили налоговые льготы. Выходило, что римская армия и укрепления были нужны больше для охраны посевов, которые пришельцы могли потравить своими стадами.

Порт Карфаген, плод давних завоеваний Рима, был великолепен. В мире нет и не было ничего подобного! От моря корабли шли по каналу к шестиугольной внешней гавани, а из нее такой же канал вел к круглой внутренней гавани на 200 торговых судов. Посредине внутренней гавани находился созданный еще финикийцами насыпной остров, на котором римляне возвели свой храм.

Со стороны внутренней гавани в центр стотысячного города вел бульвар с колоннадой. Карфаген, который в IV веке по населению превосходили только Рим и Константинополь, был богатейшим культурным и экономическим центром с правильной сетью городских улиц, на которых поддерживался рациональный, цивилизованный порядок. Город славился общественными зданиями: его украшали одеон и амфитеатр, театр и цирк на 70 тысяч мест для колесничных бегов, бани Антонина, дворец наместника, здания судов и городского самоуправления.

Однако следует помнить, что римский Карфаген был возведен буквально с нуля и по планировке практически не имел сходства с Карфагеном финикийским, стертым с лица земли столетия назад. Развалины, которые сейчас показывают туристам в тунисском Картаже, на 99 процентов римские.

Многоязычный и многоцветный Карфаген был домом самых разных религий и культов. Кто только не жил в этом этнически пестром городе, и кто только не посещал его по торговым делам! Это не помешало Карфагену стать крупным центром латинской культуры, Африка была родиной множества латинских авторов. В Цирте родился, например, Марк Корнелий Фронтон, а в Карфагене — Апулей, который мало бывал в Италии и всю жизнь провел учителем риторики в маленьких африканских городках, завершив карьеру профессором в Карфагене. Грамматик Гай Сульпиций Аполлинарий, учитель Авла Геллия, переложивший Плавта и Теренция и откомментировавший Вергилия, тоже преподавал в Карфагене Латинская христианская литература начинается с переводов Библии, которые в Африке начали распространяться рано, еще до святого Иеронима (342–420 гг.). Остроумный карфагенянин Тертуллиан — пожалуй, старейший из дошедших до нас христианских писателей. Рядом с ним жили и творили епископ Карфагена Киприан и Арнобий. В Африке родился и классицист Лактанций, служивший государству в Никомедии и прозванный христианским Цицероном. Наконец, африканцем был сам Августин Гиппонский — блаженный Августин, который первым в европейской культуре ввел «я» в литературное произведение, христианский гений и один из отцов церкви, чьи сочинения для эпохи поздней античности имели то же значение, что труды Цицерона для классической эпохи. Аврелий Августин, завершив образование в Карфагене, решил остаться здесь для преподавательской деятельности…

Блаженный Августин скончается во время осады Гиппона вандалами. А 450 лет спустя сочинение Августина «О Граде Божием» вдохновит одного варварского короля на строительство царства Божия на земле.

В 430 году с прибытием в Африку войск Гейзериха опасность нависла не только над африканскими провинциями, но и над всей Западной империей. Впереди в двух тысячах километров лежали богатейшие Нумидия, Проконсульская Африка и Бизацена.

«Теперь, когда они находились в мирной и спокойной стране, являвшей взору цветущую землю, куда бы ни направлялись их вооруженные толпы, везде, нарушая священные законы, они производили ужасное опустошение, всех повергая в бегство огнем и мечом. И нисколько не пощадили они ни плодоносящих садов, ни того, что случайно скрыли горные пещеры или другие труднодоступные и удаленные места, потому что после перехода они питались этими запасами; и вот они снова и снова свирепствовали с такой жестокостью, что в результате их действий ни одно место не осталось не разоренным… Где случайно ворота во двор у достойного человека они находили запертыми, наперерыв ударами топора прорубали себе вход, чтобы тогда прямо объявить ему: как в лесу топоры разрубают на куски деревья, так и с твоими воротами, — секира и молот разрушили их… Одним, раскрыв им рты колами как рычагами, они лили в глотки зловонную грязь, чтобы те рассказали об имуществе, иным, чтобы допытаться, ревущим, терзали мышцы лиц и голеней; многим морскую воду, другим уксус и растопленное масло и многое другое столь же ужасное, так что тем, у кого рот уже считали наполненным, без жалости добавляли еще. Ни более слабый пол, ни осмотрительность знати, ни почтительность священников не смягчали жестокие души; но даже напротив, там усиливалась бешеная злоба, где они замечали уважение достойных людей…

...Почтенная старость и достойные уважения седины, которые убелили волосы головы подобно белоснежному руну, не снискали себе у чужеземцев никакого снисхождения. Но даже невинных детей, младенцев, насильно отнятых от материнской груди, ярость варваров разбивала о землю; других же, уже держащихся на ногах, они прогоняли прямо от родного порога»[2].

Поведение захватчиков мало отличалось от того, что творилось то в одной, то в другой провинции Западной Римской империи, куда приходили варвары. Но была и существенная разница: в Африке крупным и даже средним землевладельцам, в отличие от их собратьев в европейских провинциях, не удалось договориться с завоевателями. Их земли и имущество беспощадно конфисковали, а их самих в лучшем случае выставляли за порог.

Армия Бонифация, комита Африки, все же встретила вандалов на границах Нумидии и дала бой. Увы, римляне потерпели поражение, и Бонифаций отступил в Гиппон Регий. Этот город был оплотом лидеров ортодоксальной церкви, а епископ Аврелий Августин — их главой. Для Августина Гейзерих был еретиком и орудием дьявола, а уж Августин, один из отцов христианской церкви, хорошо разбирался в еретических воззрениях и деяниях!

Император Валентиниан III послал за гиппонским епископом, чтобы тот возглавил Вселенский собор в Эфесе, намеченный на 431 год. В осажденном городе Августин в ожидании спасения писал о проблемах сотворения мира, громил своим пером еретиков-пелагиан, меж тем вандалы занимались грабежами окрестных земель, а помощь все не шла. Когда посланец императора прибыл в Гиппон Регий, Августина уже не было в живых: он умер через три месяца после начала осады.

Гиппон Регий продержался 14 месяцев.

Наконец, на помощь Гиппону прибыли войска Константинополя. В точности неизвестно, что произошло после соединения сил Бонифация и командующего императорскими войсками Аспара. Скорее всего, силы Аспара были невелики и предназначались лишь для сдерживания вандалов и «демонстрации флага». Бонифацию же, судя по всему, и вовсе не было дела до вандалов, поскольку в 432 году он уже оказался в Италии. Его, мягко говоря, индифферентное отношение к высадке варваров и их продвижению по Африке делает версию сговора с вандалами почти доказанной…

Августин хотел быть похороненным в церкви Святого Стефана, рядом с останками первых христианских мучеников. Когда Гиппон сдался вандалам, несколько африканских епископов вывезли его останки в Кальяри на Сардинии и захоронили их в церкви Святого Сатурнина. Сардинию в VIII веке захватили мусульмане, в 723 году король лангобаров Лиутпранд выкупил мощи Августина и перевез их в Павию, в базилику Святого Петра, где в 1362 году поставили роскошное надгробие (некоторые полагают, что излишне роскошное) — Area di S. Agostino. В 1842 году останки святого Августина с согласия папы вновь перевезли в Алжир. Там они хранятся возле памятника Августину, который на развалинах Гиппона воздвигли французские епископы.

Гейзерих, взяв город в 431 году (его жителей Бонифаций успел эвакуировать), сделал Гиппон своей временной резиденцией и приставил к горлу Рима острый нож. Говорили, что вандалы сожгли город дотла, но сохранили все книги библиотеки и тем самым спасли для потомков наследие Августина.

Бонифаций же отплыл в Равенну — биться за власть.

Аспар завел переговоры с Гейзерихом. Дипломатические труды длились почти два года! Вандал, видимо, понимал уязвимость позиций Константинополя и не шел на уступки. Результат переговоров был признанием слабости империи: вандалы и аланы получали статус федератов, а также часть территории Мавретании и Нумидии, и в том числе города Калама и Ситифис. Империи оставались большая часть Нумидии, Проконсульская Африка и Бизацена.

Похоже, Гейзериха эти богатые провинции не заинтересовали просто за неимением достаточного числа воинов, способных контролировать столь обширные регионы…

В Константинополе хорошо осознавали недостаточность собственных сил и, видимо, сочли успехом даже эти унизительные результаты. Аспар в 434 году был удостоен консульства Запада. Вандальский же король по случаю своей победы приказал освободить одного из пленников, Маркиана (или Марциана). Рассказывали, будто Гейзериху было видение, что Маркиан станет императором, и он заставил пленника поклясться никогда не поднимать оружие против вандалов. Маркиан дал такое обещание.

Завоеванные вандалами земли были не особенно плодородны, однако с их переходом в руки варваров вандальская угроза нависла над стратегически важными для Римской империи главными источниками зерна и оливкового масла и над богатейшим регионом Карфагена.

Почему Рим и Константинополь упустили из виду эту угрозу? Почему не озаботились защитой Карфагена и, следовательно, важных морских путей? По недостатку ли ресурсов? В надежде ли на помощь Константинополя? Так или иначе, но с захвата африканских провинций вандалами началась агония Западной Римской империи, которую уже ничто не могло спасти.

Не будет преувеличением сказать, что сдачей Гиппона Регия в 431 году заканчивается история Западной Римской империи и начинается история варварской, неримской Европы.

После 425 года реальная власть над Западной Римской империей сосредоточилась в руках Галлы Плацидии. Будучи регентом при своем сыне, малолетнем Валентиниане III, она не доверяла своим военачальникам. Решительные командующие армиями опасны для трона, чему примером служит вся римская история. Аэцию мать малолетнего императора доверяла меньше всех. Плацидия помнила, как в 425 году была вынуждена простить ему поддержку узурпатора, потому что за плечами полководца стояло 60 тысяч гуннских мечей.

Аэций был угрозой: слишком популярен, слишком независим, слишком везуч и… слишком тесно связан с варварами. Посему Галла Плацидия старалась сеять рознь между своими полководцами и умело их ссорила, сохраняя таким образом более или менее устойчивое равновесие сил.

За власть в империи спорили три соперника, равные по титулу, — трое командующих армиями: Бонифаций, Феликс и Аэций. Баланс между этой троицей пошатнулся, когда в 429 году Аэций арестовал Феликса, прежнего magister militum, но «последний римлянин» по-прежнему не искал императорских милостей и богатств. Эта независимость наконец принесла ему некоторое доверие Галлы Плацидии, лояльность Константинополя, высший военный титул magister militum и должность младшего командующего центральной полевой армией Италии.

Военная верхушка тонула во взаимных интригах и кознях. В эти годы Аэций, например, сплел интригу, оклеветав Бонифация, и, не дожидаясь результата, отправился отвоевывать Галлию. Императрица, воспользовавшись отсутствием Аэция, призвала ко двору его врага из политических соображений — Бонифаций только что потерпел поражение от вандалов под Гиппоном Регием, значительно утратил авторитет как военачальник и, следовательно, не представлял опасности во главе армии.

Дадим слово Прокопию Кесарийскому, изложившему эту некрасивую историю в книге «Война с вандалами»:

«Когда Бонифаций оказался уже далеко, Аэций оклеветал его. Бонифаций-де хочет захватить власть над Ливией, отняв у нее и у василевса всю эту область. Он говорил Галле Плацидии, что ей самой нетрудно убедиться в этом: если она вызовет Бонифация в Рим, он ни в коем случае к ней не явится. Когда Плацидия это услышала, ей показалось, что Аэций говорит верно, и она так и поступала. Аэций же, предупредив ее, тайно написал Бонифацию, что мать василевса злоумышляет против него и хочет его погубить.

Он утверждал, что есть у него и серьезное доказательство, а именно то, что очень скоро Бонифаций будет без всякой причины отозван в Рим. Вот что гласило письмо. Бонифаций не пренебрег тем, что было в нем написано, и когда вскоре явились к нему посланники, чтобы позвать его к василевсу, он отказался повиноваться василевсу и его матери, никому не сказав о предупреждении Аэция.

Услышав такой ответ, Плацидия стала считать Аэция в высшей степени преданным государю и начала обдумывать, как ей поступить с Бонифацием. Тот же, понимая, что не может противиться василевсу и в то же время, если он вернется в Рим, ему не ждать пощады, стал размышлять, как бы ему заключить, насколько возможно, соглашение с вандалами, которые, как было сказано раньше, поселились в Испании, недалеко от Ливии.

В это время Годигискл уже умер, и власть перешла к его сыновьям, Гонтарису, рожденному от законной его супруги, и Гизериху — его побочному сыну. Первый, однако, был еще мальчиком и не обладал большой мощью, Гизерих же прекрасно знал военное дело и был необыкновенным человеком. И вот Бонифаций, послав в Испанию самых близких своих людей, пришел к соглашению и с тем, и с другим сыном Годигискла с условием полного равенства, т. е. чтобы каждый из них, получив треть Ливии, самостоятельно управлял своими подданными; если же кто пойдет на них войной, они должны были общими силами отражать нападающих. На основании этого договора вандалы, перейдя через переправу в Гадире, прибыли в Ливию; впоследствии на их месте в Испании поселились визиготы.

В Риме друзья Бонифация, зная его характер и видя странность этого поступка, оказались очень удивлены тем, что Бонифаций захотел стать тираном; некоторые из них по приказу Плацидии отправились в Карфаген. Там, встретившись с Бонифацием, они увидели письмо Аэция и, услышав эту историю, со всей поспешностью вернулись в Рим и рассказали Плацидии, почему Бонифаций так поступил по отношению к ней. Она была поражена, но не причинила Аэцию никакого вреда, даже не упрекнула его за поступок, принесший вред царскому дому, поскольку он имел великую силу, а государство в это время было уже в очень тяжелом положении.

Друзьям же Бонифация она рассказала о данном ей Аэцием совете и клятвенно просила их, чтобы они, если возможно, убедили Бонифация вернуться на родину и не допустить, чтобы Римская держава лежала под пятою варваров. Когда Бонифаций узнал об этом, он раскаялся в своем поступке и в своем соглашении с варварами и стал умолять их, давая им тысячу обещаний, уйти из Ливии».

После этого в 432 году Бонифаций с Аэцием сцепились в непримиримой схватке. Они развязали гражданскую войну, и Бонифаций был смертельно ранен в одном из сражений. В итоге Аэций становится главнокомандующим и принимает титул патриция.

Главнокомандующий хорошо ориентировался в придворных раскладах, и его не страшили ледяные ветры вершин власти! После вторжения варваров и их расселения на территории империи начал действовать «римский плавильный котел», то есть интеграция и латинизация пришельцев, которые в конечном счете должны были привести к их романизации. В начале V века процесс переплавки варваров в римлян уже шел вовсю: в обеих частях Римской империи мы наблюдаем частые браки римских аристократов с племенной знатью пришельцев. Вот наиболее выдающиеся примеры таких брачных уз:

391 год — дочь римского военачальника Рихомера, франка по происхождению, становится супругой Валлии, брата Атаульфа;

419 год — римский военачальник Бонифаций женится на Пелагее, сестре вестготского короля Теодориха I, и в этом же году Аэций, женатый первым браком на дочери знатного гота, берет в жены родственницу Теодориха I, и внучку Фритигерна, победителя в битве при Адрианополе;

433 год — жена Аэция умирает, и он женится на овдовевшей по смерти Бонифация Пелагее, сестре Теодориха I;

435 год — восточноримский военачальник Аспар, среди предков которого были аланы и готы, женится на дочери остгота Триария.

Несомненно, в низших сословиях смешанные браки к этому времени уже не были редкостью. Казалось, еще немного, и сбудется мечта Алариха о римско-готской империи, о слиянии римской цивилизации с варварской силой…

Вместо этого начался политический раскол империи: армии федератов не считали себя римскими и, захватывая одну за другой западные провинции, образовывали обособленные королевства. Не было, не нашлось человека или группы людей, которые, подобно Диоклетиану с его сподвижниками, смогли бы воплотить проект такого же масштаба, а император Валентиниан III, сын Флавия Констанция и Галлы Плацидии, оказался одним из самых неудачливых правителей Римской империи.

Римская империя всю первую половину V века пыталась вернуть земли к северу от Луары, захваченные мятежниками-багаудами и франками. Наемная римская армия поредела, а надеяться на помощь вестготов было нельзя: на территории империи и без них хватало вооруженных группировок из пришлых варваров.

Хуже всего оказалось то, что варварам была хорошо известна изнанка придворной жизни Рима. Они знали, что римская элита не считала Аэция, в распоряжении которого были все армии империи, законным правителем. Выражая преданность императорской семье, двор радовался всякому военному успеху варваров лишь потому, что он ухудшал позиции Аэция! Положение империи и страдания ее населения элиту абсолютно не заботили. Где бьются двое, там выигрывает третий: вестготы, осевшие в Аквитании, долго пытались выйти к Средиземному морю и наконец захватили римский порт Нарбону.

Заключив в 434–435 годах мир с африканскими вандалами, пусть плохой и невыгодный, Римская империя получила передышку. Это сделали вовремя: в 436 году против Римской империи в Галлии выступила весьма странная по составу коалиция вестготов (на юго-востоке), бургундов, аланов и франков (на северо-востоке), а также бывших римских солдат во главе с Себастианом, командующим римской армией и зятем покойного Бонифация.

В этой ситуации Аэцию[3] оставалось одно: вновь обратиться к гуннам, которые, как мы помним, в 425 году уже сыграли важную роль в карьере полководца. Гунны вновь помогли: в обмен на часть территорий Паннонии они напали на королевство бургундов и опустошили его. Один из эпизодов этой войны 436 года с бургундами — гибель короля Гунтера — стал сюжетом пролога «Песни о Нибелунгах».

Историк Сальвиан, не склонный к эпической поэзии, в описании этого эпизода ужасается беспробудному пьянству бургундов, которых отрезвило лишь поражение. Тех протрезвевших, кто остался в живых, Аэций расселил близ Женевского озера. К 437 году он сумел разгромить багаудов, восстановив власть империи на северо-западе, а затем римляне умиротворили центральную Галлию. Аэций, кроме того, сумел оттеснить за Рейн франков и алеманов, вернул под контроль империи большую часть Испании. Но ему все это время приходилось учитывать ситуацию в Равенне и, таким образом, воевать на два фронта: против варваров и против императорского двора.

Однако все чудеса изобретательности, которые проявлял полководец в защите интересов империи, были эпизодами безнадежной игры. Едва гас один пожар, тут же вспыхивал другой: в 436 году восстали вестготы. Гунны и тут пришли на помощь — и германцы под их ударами отошли к Бурдигале (Бордо), но только в 437 или 439 году Аэций смог нанести этим «федератам Рима» решительный удар. Во главе гуннских частей он двинулся на Тулузу с севера, а с юга на вестготов шел полководец Литорий, который тоже вел за собой гуннских союзников.

Обе эти «римские» армии выбили вестготов из Нарбонны. Есть вероятность, что в походе Аэция лично участвовали гуннские вожди — братья Аттила и Бледа. Через тринадцать лет Аттила припомнит знакомые дороги, которыми гунны пойдут набегом на Галлию, а пока что войско Литория захватило Тулузу и предсказуемо устроило в городе жуткую резню. Сам Литорий погиб под мечами вестготских подкреплений, и тут к городу подоспело гуннское войско Аэция.

Завязались переговоры, которые от имени Аэция вел его былой соратник, римский аристократ по имени Авит, префект Галлии. Между прочим, в ходе этих переговоров выяснилось, что Аэций не оставляет попыток свергнуть своего тестя — короля вестготов Теодориха. Переворот не получился, зато Авит на пару с Пелагеей, женой Аэция, убедили выступить на стороне римлян одного из братьев вестготского короля и его племянника Рикимера (запомним это имя — вскоре Рикимер станет одним из самых активных могильщиков Западной Римской империи).

Ситуация складывалась к невыгоде Теодориха, и тот в итоге согласился на условия римлян, то есть на условия договора 418 года! К 439 году, через десять лет после начала конфликта, в Галлии воцарился недолгий и непрочный мир. Столько пролилось крови за эти двадцать лет, и все впустую…

Замирение было кратким. «Вдруг поднятое внезапным смятением варварство излило на тебя, Галлия, весь Север: за воинственным ругом в сопровождении гелона следует свирепый гепид; скира побуждает бургундион; вторгаются хун, беллонот, невр, бастарн, торинг, бруктер и франк, которого омывает своей волной заросший камышами Никер; скоро пал Геркинский лес, срубленный секирой на челны, и покрыл Рен (Рейн) судами; и уже наводящие ужас полчища Аттилы разлились по твоим полям, бет…» — выспренне ужасался епископ Клермона Сидоний Аполлинарий.

Если Римской империи — пусть при огромном напряжении — удавалось выигрывать пограничные войны III–IV веков, то вторжения 405–409 годов через Рейн и Дунай показали, что Рим отныне вообще не контролирует события.

Чтобы подстраховаться от сомнительной надежности отрядов федератов, правительство, оглянувшись на пример самообороны Трира в 350-х годах, попыталось справиться с вторжениями извне путем мобилизации местных групп самообороны. Затем в 391 году право использования армии против «бандитов» было даровано всем без исключения. А в 410 году император Гонорий уже инструктирует местные власти Британии самостоятельно организовать оборону против саксов: империя могла помочь острову разве что советами.

Фактически это была ситуация, знакомая нам по 1990-м годам XX века: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить!»

К середине V века, а во многих местах и ранее, по всей империи власть на местах перешла в руки правителей городов, крупных землевладельцев или варварских вождей с дружинами. Независимость свалилась на них неожиданно, когда имперские власти лишились силового превосходства. Крупные поместья давно обзавелись прочными стенами с башнями — предтечами средневековых замков. Магнаты вербовали частные дружины из местного населения или из варваров, снаряжали их и отражали налеты извне. Но теперь эти формирования из инструмента давления на соседей-землевладельцев и селян, а также обороны от случайных банд, превратились в средство выживания во враждебном окружении.

Выстроить систему массовой самообороны не получилось. Варварские предводители не всегда проявляли жестокость или враждебность к римлянам, и крупные землевладельцы все чаще пытались купить мир изъявлением покорности. Раз от центрального правительства больше не было толку, для сохранения статуса и богатства приходилось выбирать меньшее из зол и стараться поладить с чужаками.

Сальвиан Марсельский в середине V века писал:

«Самый цветущий город Галлии [Трир] варвары брали приступом не менее четырех раз… Однако разрушение не было самым главным злом, которое испытал город; избежавшие гибели были подавлены нищетой. Тот, кого миновала смерть, стонал под бременем бедности. Одни, израненные, влачили жалкую жизнь; другие, наполовину обгоревшие, долго чувствовали на себе жестокие последствия ожогов. Одни погибали от холода, другие от наготы; огромное число людей погибло от болезней или от суровых холодов. Таким образом, смерть являлась в тысяче различных видов… Тяжелый запах от гноившихся мертвых тел увеличивал смертность между живыми; смерть дышала смертью.

Но что же вызвало все эти бедствия? Трудно представить, до чего могут дойти подобные люди: несколько знатных, уцелевших во время разорения города, как бы спеша на помощь разоренным, стали хлопотать перед императорами о разрешении на открытие игр в цирке».

Вандалы, в отличие от других германских племен, пошли на полный разрыв с Римской империей. Договоры-то с римлянами они заключали, но исполнять не считали нужным. Если вестготский король Теодорих I с наследниками признавали себя подданными римского императора и старались сохранять хотя бы видимость подчиненности империи, то вандалы полностью отвергли возможность связей с ней, относились к римлянам крайне жестко и подвергали гонениям их веру.

Прогнав римских землевладельцев, Гейзерих отдал имущество и земли своим соплеменникам. Ни о какой «римской трети» не шло и речи: вандалы то официально конфисковывали земли у римских землевладельцев, то просто сгоняли их с обжитых мест, Многие богатые римляне подверглись жестоким репрессиям, погибли или стали рабами. Германские пришельцы жили на доходы от своих «колоний» и «имений» и не платили налогов, в отличие от местных жителей.

Вандалы изгнали из церквей ортодоксальный клир и отдали кафедры своим единоверцам-арианам. Гонение на ортодоксальную церковь было политически недальновидным поступком — новообразованное вандальское государство, сцепившись с церковью, испортило отношения с христианами-подданными, в том числе очень богатыми и влиятельными. Плохие отношения стали, в свою очередь, причиной нескольких гражданских войн, в которых уничтожалось имущество, терялись доходы, а авторитет ортодоксальной церкви, напротив, рос. (Через столетие Юстиниан развязал против вандальского королевства войну под предлогом освобождения ортодоксальных христиан от арианского гнета.)

Гладиаторские представления были запрещены: вандалы ненавидели римскую жажду крови и не одобряли римскую мораль, по которой сострадание считалось слабостью и пороком. Правда, они ничего не имели против крови ортодоксальных христиан и богатых римлян.

Удивительно то, что при всем неприятии вандалами Рима в вандальской системе государственного устройства не было никаких германских черт! В вандальской Африке установилось что-то вроде абсолютной монархии, которая покончила с остатками германского обычного права и германских институтов родового строя. Строго говоря, вандальский король воссоздал — разумеется, с поправками — систему государственного управления, которая существовала в Римской империи.

Монеты вандалов чеканились по римским образцам, латынь оставалась официальным языком (и языком межнационального общения в смешении вандалов, аланов, испанцев и один бог знает кого еще). Римские специалисты — агрономы, инженеры, архитекторы — пошли на службу к новым хозяевам. Но в целом горожане, в отличие от сельских жителей, относились к вандалам не слишком любезно.

Указы Гейзериха и его наследников составлялись на основе римского права и писались на латинском языке. Резиденцию Гейзериха в Карфагене сравнивали с дворцами римских императоров на Палатине. Право наследования королевской власти Гейзерих установил в соответствии с римским наследственным правом. Даже указ 484 года против ортодоксальных христиан канцелярия Гейзериха практически скопировала с закона 412 года императора Гонория против донатистов (приверженцев церковного течения, названного по имени карфагенского епископа Доната).

Удивительные свидетельства оставил нам Прокопий Кесарийский, описывая вандальские развлечения в Африке:

«... Из всех известных нам племен вандалы были самыми изнеженными… С того времени, как они завладели Ливией [Африкой], все вандалы ежедневно пользовались ваннами и самым изысканным столом, всем, что только самого лучшего и вкусного производит земля и море. Все они по большей части носили золотые украшения, одеваясь в мидийское платье, которое теперь называют шелковым, проводя время в театрах, на ипподромах и среди других удовольствий, особенно увлекаясь охотой. Они наслаждались хорошим пением и представлениями мимов; все удовольствия, которые ласкают слух и зрение, были у них весьма распространены. Иначе говоря, все, что у людей в области музыки и зрелищ считается наиболее привлекательным, было у них в ходу. Большинство из них жило в парках, богатых водой и деревьями, часто между собой устраивали они пиры и с большой страстью предавались всем радостям Венеры».

Заметим, что описанное сибаритство, граничащее с разнузданным гедонизмом, вполне сочетается с леденящим кровь рассказом Виктора Витенского о жестокостях вандалов в Африке, приведенным выше. Современные петербургские авторы В. Беньковский и Е. Хаецкая, в 1996 году написавшие роман «Атаульф» о древних германцах и тщательно исследовавшие предмет, замечают:

«Вандалы представляются людьми, падкими на экзотику, на все странное, необычное, красивое. К примеру, великолепной представляется мотивация разграбления Рима: месть за Карфаген! Какое дело, казалось бы, германцам до Карфагена, не говоря уж о том, что бедный Карфаген был разрушен за шестьсот лет до разграбления Рима Гейзерихом. Все равно что мстить республике Татарии за монголо-татарское иго. <…> В реконструкции В. Беньковского "типичный вандал" падок на экзотику, лукав, не столько отважен, сколько хитроумен, склонен к изящному, пронырлив и, в принципе, неудачлив»[4].

Даже сословный состав населения в королевстве вандалов остался прежним. Король и знать не вмешивались в экономическую и повседневную жизнь подданных. Очень скоро германские черты вандалов растворились в латинском море самых процветающих провинций империи. Римское влияние оказалось не под силу одолеть даже самым заклятым врагам государства.

В октябре 439 года в Рим пришло известие, что вандалы взяли Карфаген. Гейзерих приурочил свое нападение ко дню Консульских игр, когда все жители города собирались в цирке. Вандалы вошли в город, не встретив сопротивления, и первым делом запретили кровавые зрелища, при этом не тронув ни театральные пьесы, ни поэтические состязания — им это было любо и близко с сердцу.

Понятно, что, захватив Карфаген, вандалы обзавелись флотом, а морскую практику они постигли еще в последние годы пребывания в Испании Восточный император пробовал побороться с германцами на море, но против римского флота захватчики выставили карфагенский — то есть флот, создание которого профинансировала империя! Теперь западную часть Mare Nostrum контролировали варвары.

Чтобы предупредить высадку неприятеля в испанские и итальянские порты, Валентиниан III приказал привести в порядок оборонительные сооружения городов, пригрозил казнью укрывателям дезертиров и разрешил всему мужскому населению носить оружие. Эти меры не помогли. Гейзерих подготовил набег на Сицилию, захватил ее и ограбил.

Аэций в это время собирал наличные силы. Их у Запада, непрерывно воюющего уже более 30 лет и обедневшего людьми и золотом, было немного. Пришлось снова просить помощи Константинополя. А тем временем угроза ширилась: в Испании в 439 году свевы, которые несколько лет вели мирную жизнь, захватили Мериду в Лузитании, в 440 году пленили комита Цензония (он замещал на Иберийском полуострове Аэция), а в 441 году захватили Севилью, Бетику и Картахену. Оживились и мятежники-багауды, внезапно захватившие Тарраконскую Испанию.

Империя все же напряглась, поскребла по сусекам и направила на Иберийский полуостров наспех собранные войска. В надежде отбить Тарраконскую Испанию римляне повели наступление на багаудов. Полководец Вит с объединенными силами римлян и все тех же вестготов пошел на Картахену и в Бетику — и был разбит свевами.

Испанские доходы уплывали в руки варваров, когда-то мощный поток золота превратился в пересохший ручеек. Раны в теле империи ширились и углублялись, превращаясь в смертельную угрозу. Поделать с этим ничего было нельзя: ресурсов у империи становилось все меньше, наемные армии — все малочисленнее, а варваров оказалось слишком много!

Когда вандалы после набега покинули Сицилию, римляне начали готовить контрудар. На острове стала собираться объединенная армия Востока и Запада. Известно, что в перевозке людей, коней и припасов были заняты 1100 судов. Все было готово к атаке. Предполагалось, что корабли выйдут из гаваней в марте 441 года, как только закончатся зимние шторма, и отправятся на штурм Карфагена.

Сколь глубока историческая ирония! Спустя шестьсот лет после Пунических войн, Рим снова решился идти на Карфаген, только на этот раз захваченный варварами!

Огромный флот так и не вышел в море, а войска вернулись на места постоянного базирования. Более того, в 442 году Рим, не вступая в бой, подписывает договор с Гейзерихом, в котором официально признает его государство в составе отторгнутых от Рима богатейших Карфагена, Бизацены, Нумидии и части Сицилии. (Правда, Западная Римская империя вернула обе Мавретании и часть Нумидии, «дарованные» Гейзериху по договору 435 года.) Кроме того, Рим ради поставок африканского зерна соглашается на «пакт о ненападении», в котором признает Гейзериха своим союзником и другом. А чтобы упрочить эти узы (и в обмен на продолжение африканского экспорта), сына Гейзериха по имени Гунерих в 446 году обручают с Евдокией, дочерью императора Валентиниана III.

Договор был заключен очень вовремя, так как между вандалами и вестготским королевством намечался любопытный военно-политический союз против Рима. В 442 году король Теодорих ввиду этого альянса даже обручил свою дочь с Гунерихом. Такой союз стал бы роковым для обеих частей Римской империи, но теперь этот политический брак был расстроен — не без вмешательства Аэция, распустившего слух о том, что невеста хочет отравить вандальского короля, своего будущего свекра. Не нужную более и даже опасную вестготскую принцессу Гейзерих изуродовал, отрезав ей нос и уши, и отослал к отцу.

Впрочем, причиной грабительского и унизительного договора была вовсе не угроза альянса вандалов с вестготами. У Римской империи теперь не было другого выхода, потому что с востока надвигались гунны Аттилы. Об этом скупо сообщает Проспер Аквитанский: «Когда гунны свирепым грабежом стали опустошать Фракию и Иллирик, возвращается обратно для защиты восточных областей войско, которое находилось на Сицилии».

Ужас перед гуннской империей Аттилы был невероятно велик. Впереди кочевой империи летели кровавые легенды, описывающие гуннов чудовищами, подобными адским созданиям. Внушаемый этими сказками страх действовал на противников не хуже стального оружия, при том что Западная Римская империя была неплохо знакома с дружинами гуннов, время от времени воевавших за плату в составе имперских войск. Множество племен, и в числе них весьма воинственные, бежали от гуннов, не пытаясь вступить в бой.

Конные варвары были грозными воинами. Незнакомые римлянам стремена позволяли всаднику прочно держаться в седле и свободно действовать обеими руками, а стрелы, выпущенные из мощного гуннского композитного лука с обратным выгибом, сохраняли свою смертоносность на расстоянии 150 метров. Гунны были практически неуязвимы, так как дальность их стрельбы не позволяла противнику приблизиться на расстояние удара.

Слухи о гуннах еще за 70 лет до описываемых событий услышал и передал нам Аммиан Марцеллин:

«Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей, или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов. При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть.

<...> Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги — козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях.

<...> Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производя страшное убийство. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не приходилось видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь. Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком»[5].

Римский историк, перемешав быль и небылицы, познакомил нас одним из первых примеров воздействия «связей с общественностью» — оружия массового поражения, которое безо всяких оснований считается изобретением Нового времени. Гунны умело пользовались тем, что их жуткая слава неслась, опережая войско, и подавляла волю их противников к сопротивлению настолько, что они часто даже не решались поднять оружие на свою защиту.

Так была заложена основа западноевропейского политического мифа о «восточной угрозе». Не Аларих, не Атаульф и не Гейзерих, подрубившие корни Римской империи, а именно Аттила стал черной легендой Запада, наводившей ужас на многие поколения и вошедшей в фольклор. В «Песни о Нибелунгах» жена гуннского вождя Ильдико превратилась в Кримхильду, а сам Аттила в Этцеля.

Впрочем, если от фольклора и, чего греха таить, пропаганды в стиле «исторической политики» перейти к фактам, «гуннский миф» развеивается как туман. В 430–440-х годах гунны прямо или косвенно участвуют во внутриполитической борьбе и усобицах Западной империи, но лишь как послушный инструмент, как наемники. Если они и действуют самостоятельно, то в строгом соответствии с «пожеланиями» правительства Равенны и Рима. Аттила изменил всё.

Как мы указывали в книге первой, Римской империей управлял разветвленный бюрократический аппарат, и его первой заботой была развитая налоговая система. Самым важным ее элементом был высокий земельный налог. Система была неэффективной, баснословно коррумпированной, оставляла огромный простор для злоупотреблений — и все же она успешно работала. Самую большую долю государственных расходов поглощала наемная армия (бюрократия по «аппетитам» занимала второе место, с большим отрывом). Собранные деньги и продукты регулярно переправлялись из богатых южных провинций в северные приграничные регионы, а также в Рим и Константинополь.

В конце IV века этой схеме ничто не угрожало, но кризис начала V века привел к тому, что в 430-е годы западная часть империи фактически начала дробиться на независимые королевства, и поступление налогов из множества провинций прекратилось. К тому же новая, уже германская, элита отличалась от своих римских предшественников, мятежных военачальников: те хотели денег, которые давала политическая власть, а германские вожди и короли желали владеть землями, как их соседи, римские аристократы.

Были ли у Запада в 430-х годах собственные армии?

Их почти не было, а войска федератов надежностью не отличались. Гунны как федераты оказались полезнее и эффективнее вестготов. Вспомним, что гуннские мечи стали тем аргументом, который в 426 году вынудил Галлу Плацидию простить Аэция, вначале занявшего сторону узурпатора Иоанна. К гуннам Аэций ушел и через несколько лет, чтобы в 432 году вернуться с войском и принять командование всей армией Западной Римской империи.

Сами гунны вряд ли были многочисленны. Приближавшиеся к границам империи неисчислимые армии Аттилы состояли по большей части из союзных ему племен готов, аланов, скиров, герулов и десятков других народов, включая славян.

Для Равенны гунны были наемниками. Однако Западу, чья казна была пуста, пришлось оплатить услуги гуннов, официально уступив им Паннонию — решение, немыслимое ранее! Поражение бургундскому королевству в 435 году тоже нанесло войско из гуннов, герулов, франков и аланов — конечно, под водительством Аэция. Восстали вестготы в 437–439 годах, и вновь на них идет гуннская армия Аэция.

Аэций вел безнадежную игру: он постоянно поднимал ставки, но, по мере того как империя теряла провинцию за провинцией, бремя, которое ложилось на оставшиеся ее части, становилось невыносимым.

Западная Римская империя попросту надорвалась под этим бременем.

В 432 году вождю гуннов по имени Руа (или Роас) Константинополь платил 350 фунтов, то есть 114 килограммов золота в год. Это была та «иностранная помощь», с помощью которой Рим издавна сеял раздоры между сопредельными королевствами, поддерживая нужных лидеров (сами гунны считали эти суммы данью). Вождю Руа наследовали двое племянников, Аттила и Бледа, с которыми мы познакомились в 439 году при штурме Нарбоны.

В 438 году на правом берегу Дуная у слияния с Моравой, близ города Марга, сошлись представители Восточной Римской империи и гуннов. Оба посольства явились на встречу верхом, и оба отказались спешиваться. Помимо согласования условий выдачи римских пленников и места проведения ярмарок гунны потребовали:

— чтобы Феодосии разорвал договоры со всеми варварами на Дунае;

— чтобы римляне не вступали в союзы с теми народами, которые воюют с гуннами;

— чтобы все гунны, служившие в армиях императора, были изгнаны из пределов империи;

— чтобы империя не смела помогать никакому племени, воюющему с гуннами;

— чтобы в год гуннам выплачивалось не 350 фунтов золота, а 700 фунтов;

— чтобы римляне перестали требовать выдачи пленных с гуннских территорий выдачи не будет.

Послы Феодосия II покорно приняли все пункты этого договора, а для укрепления взаимного доверия выдали двух знатных перебежчиков-гуннов. Как сообщает дипломат и историк Приск Панийский: «Варварам были выданы искавшие убежища у Римлян Унны. В числе их были дети Мамы и Атакама, происходящие из царского рода. В наказание за их бегство Унны, получив их, распяли в Фракийском замке Карее».

Зачем Аттиле понадобились перебежчики, и зачем требование их выдачи он включал практически в каждый «мирный» договор? Историки предполагают, что беглецы, которые были так ему необходимы, — это знатные люди, которые в перспективе могли бы претендовать на лидерство у гуннов. Большинство малозначительных вождей погибли в борьбе за власть или признали власть Аттилы и сошли со сцены. Прочие династические претенденты, в том числе потомки обоих братьев Руа и вероятные претенденты из других «королевских» родов, были, скорее всего, вырезаны вместе с потомками, о чем свидетельствует убийство Бледы.

Некоторым удалось бежать, и они представляли серьезную угрозу для власти Аттилы, так как в рядах гуннов у них оставалось немало скрытых сторонников. Вот их-то и требовал выдать Аттила. Выданных ждала казнь на колу, стандартная мера гуннского «короля», которую переводчик приведенного выше отрывка целомудренно назвал «распятием».

Данные послам инструкции Феодосия II — «мир во что бы то ни стало, мир любой ценой» — объяснить несложно. В 439 году было решено достраивать стены Константинополя так, чтобы они защищали город не только с суши, но и с моря. Но достройка требовала времени, и его следовало выиграть! К тому же Феодосии, вероятно, планировал африканский поход, так как видел

в Гейзерихе угрозу равно для Востока и для Запада. Золота у восточного императора было много, и это золото пустили на покупку драгоценного ресурса — времени.

Правительство Феодосия знало, что покупает не мир, а перемирие. И действительно, под каким-то незначительным предлогом гунны зимой 441 года переправились через Дунай и захватили форты у границы, включая военную базу римлян в Виминации. На все вопросы Константинополя гунны отвечали, что мстят «только за обиды, нанесенные им римлянами; ибо епископ Маргский, перешед в земли их, обыскивал царские кладовые», как писал дипломат и разведчик Приск Панийский, с которым мы вскоре познакомимся поближе.

Епископ испугался, что его выдадут гуннам, и, чтобы погасить конфликт, тайно перебежал к ним сам и в обмен на свою жизнь пообещал сдать город, стоявший на стратегически важном пути. Гунны согласились, дав «слово сделать ему много добра, если он исполнит свое обещание. С обеих сторон даны руки и клятвы в верности. Епископ возвратился в Римскую землю с многочисленною толпою варваров и поставил их в засаду против самого берега реки. Ночью по условленному знаку он поднял варваров, которые и завладели городом с его помощью. Марг был, таким образом, разорен, а могущество варваров возросло после того еще более». О судьбе епископа история ничего не сообщает, но предположительно она была незавидна.

К весне 441 года в Константинополе поняли, что откупиться от гуннов не удалось. Пришлось срочно отзывать подготовленные для карфагенской экспедиции легионы с Сицилии и возвращать на места расположения войска, временно взятые с Балкан для отвоевания Африки. Таким образом, удар гуннов, нанесенный в нужное время, хоть поначалу и не слишком значительный, стал стратегическим ударом по Римской империи, разом по Востоку и по Западу.

Затем гунны в 442 году осадили и взяли город Наисс (современный Ниш), и тут всем стало ясно, что баланс военной мощи серьезно нарушен. Отлично укрепленные Виминации и Наисс гунны захватили с применением осадной техники! Прежде за варварами такого не водилось: гунны были известны традицией побеждать в бою силами конных лучников, а вот умений строить и применять осадные орудия они ранее не проявляли.

Возможно, источником инженерного опыта гуннов была их служба под командованием Аэция, когда они воевали в Галлии с франками в 420-х годах, а в 439 году в составе армий Запада наблюдали за осадой Тулузы. Какими бы ни были истоки военного мастерства гуннов, теперь перед ними лежал свободный путь на Балканы и Пелопоннес.

Передвижения армий поздней античности были небыстрыми. Войска с Сицилии критически запаздывали. После падения Наисса в 442 году пришлось заключать мир на условиях гуннов, а те еще раз удвоили ежегодный платеж, который теперь составлял 1400 фунтов золота в год. Они осознали, что стричь имперскую овцу теперь не составляет ни малейших трудностей.

Римская империя так ослабла, что даже объединенными силами Запада и Востока не могла воевать на два фронта одновременно — с вандалами и с гуннами. Последствия заключенного в 442 году нового договора с вандалами были настоящей катастрофой и для Западной Римской империи в целом.

Подвоз зерна в европейские порты продолжался, но налоговые поступления почти прекратились, потому что Бизацена и Проконсульская Африка были захвачены вандалами, а выплаты из Нумидии и Ситифенской Мавретании уменьшились на 80–90 процентов. Паннония частью лежала под гуннами, в Галлии хозяйничали бургунды и вестготы. Империя лишилась почти двух третей своей налоговой базы, а ее оборонные нужды не уменьшились, но существенно выросли.

Это был финансовый крах Запада. Денег нет, и взять их неоткуда.

Западная империя, две трети доходов тратившая на содержание армии, ответила введением режима жесткой экономии. Имперским чиновникам запретили налоговые откупы, всем без исключений сделали недоступной льготную аренду земель, в том числе церковных, и уничтожили все привилегии и права при начислении податей и сборов.

Землевладельцы начали проявлять нежелание платить налоги, а западному императору оставалось только увещевать их:

«Мы не сомневаемся: всем людям приходит на ум, что нет ничего более важного, чем подготовить многочисленную сильную армию… на случай, если для государства настанут трудные времена. Но из-за различных расходов мы не смогли провести соответствующие приготовления… кои должны явиться залогом всеобщей безопасности… и ни для тех, кто недавно дал присягу, поступив на военную службу, ни даже для закаленной в боях армии тех вспомоществований, что разоренные налогоплательщики выделяют с великим трудом, по-видимому, не хватает, и, судя по всему, из этого источника невозможно получить достаточно поступлений, чтобы одеть и прокормить [солдат]».

Пришлось урезать оборонные расходы и немного сократить армию — вероятно, за счет пограничников-лимитанов, от которых уже было немного толку. Тем не менее, как только римские войска вернулись с Сицилии, Восточная Римская империя заняла жесткую позицию. Выплату дани гуннам прекратили и занялись подготовкой войск, их пополнением и обеспечением. Восточную армию усилили набором малоазиатских разбойников-исавров, лагеря укрепили и отремонтировали, заготовили провизию и амуницию.

Эта внезапная активность объясняется просто. В 444 году в Равенне и Константинополе узнали, что Аттила убил своего старшего брата Бледу и что теперь ему принадлежала безраздельная власть над своим народом. В империи тут же решили, что у гуннов разгорелись внутренние свары, которыми было грех не воспользоваться, и что пришло время ответного удара.

Расчет оказался неверным. В 446–447 годах гунны разгромили две римские армии, а затем взяли и разрушили около ста городов Балкан и Пелопоннеса. Феофан Исповедник перечисляет взятые гуннами крупные города: «…Ратиарию, Нассу, Филиппополь, Аркадиополъ, Константию и множество других городов, и, разбивши полководцев римских, захватил бесчисленное множество пленных и добычи. Одержавши такие победы, он раздвинул свое владычество от одного моря до другого, от Понта до Каллиполя и Систа, покорил себе все города, кроме Адрианополя и Ираклеи, называвшейся прежде Перинфом, и уже приближался к крепости Афире».

Главное последствие этого похода в том, что из разрушенных Аттилой балканских городов навсегда ушла римская жизнь. Рима на Балканах больше не было.

Гунны пошли дальше, до Фермопил и Галлиполи, и теперь угрожали Константинополю.

Неизвестно, насколько успешным воином показал бы себя Аттила в столкновении с римскими войсками того времени, но шантажистом он был непревзойденным, да и в искусстве запугивания ему не было равных. Восточный император вновь уплатил за мир: он обязался немедленно отдать 6000 фунтов золота и каждый год выплачивать Аттиле еще по 2000 фунтов. Также август вновь повторил обязательство не брать на службу подданных Аттилы и не давать им убежище.

Скажем сразу: восточный император не скупился на обещания, но выполнять их не торопился. Он легко переиграл Аттилу. Гунн попросту не осознавал, насколько была богата Восточная Римская империя, и не понимал, что Константинополь откупается мелкими подачками, равными примерно годовому доходу крупного поместья.

Но отчего умное и осторожное правительство императора Феодосия II не снаряжает армию, чтобы выбить степняков с Балкан и Подунавья? Отчего предпочитает откупаться тоннами золота и велит послам терпеть унижения?

С захватом вандалами Римской Африки финансовое положение Западной и Восточной частей империи стало катастрофически неравным. Рим обанкротился, а Константинополь, несмотря на внутренние неурядицы, богател и наливался мощью.

Когда в 395 году н. э. сыновья Феодосия I принялись совместно управлять единой империей, они поделили ее на западную часть, которая отошла Гонорию, и восточную, которая досталась Аркадию. Стратегическое положение обеих частей было неравным. Восточная Римская империя оказалась в менее выгодной и очень уязвимой ситуации. В силу географического положения Восточная империя не обладала стратегической глубиной. Говоря проще, отступать восточным римлянам было некуда и ждать помощи не от кого.

Граница от Кавказа до Евфрата оставалась под ударом старинного врага — Персии, а точнее, агрессивной иранской империи Сасанидов, но подкреплений с Запада, задыхающегося в войнах и конфликтах с варварами, которые укрепились на его территориях, теперь ждать не приходилось. Не лучше была и ситуация на северо-восточной границе: вслед за готами на территории Восточной Римской империи вторглись гунны, а в будущем за ними придут авары, славяне, болгары, мадьяры, печенеги.

Пока Римская империя была единой, она, как мы видели, строила отношения с миром на основе военного превосходства. Дипломатия, будь то в форме убеждения противника, подкупа или интриг с целью посеять рознь между противниками империи, реальными или потенциальными, в деле обеспечения безопасности была второстепенным средством. В эпоху расцвета Рим располагал военными силами, превосходящими возможности всех своих соседей вместе взятых и мог устрашать, а при надобности карать или проводить превентивные рейды для активной защиты своих границ.

В III веке римская армия, даже увязшая в гражданских войнах, была так сильна, что смогла победить и своих объединившихся врагов за Рейном и Дунаем, и — практически одновременно — могучую сасанидскую Персию. В IV веке эффективно сдерживать устремления соседей позволила новая стратегия глубоко эшелонированной обороны: в дополнение к пограничным частям и укреплениям полевые армейские части расположились в местах, откуда их при надобности можно было быстро перебросить в угрожаемые районы.

Но в V веке у Восточной Римской империи уже не было огромной армии. А если бы и была, ее вряд ли отправили бы в бой: сколь-нибудь продолжительные военные действия против Аттилы на Балканах обязательно спровоцировали бы сасанидскую Персию на наступление. Воевать на двух фронтах, не имея большого перевеса в силах, означало неизбежно проиграть. Правительство Феодосия II понимало, что наращивание численности войск не остановит подвижных и многочисленных конных лучников Аттилы (военные специалисты которого, как мы уже видели, к тому же научились правильной осаде крепостей).

Тупик?

Да ничего подобного!

В начале V века в Константинополе понимали, что армии не обязательно воевать, чтобы быть грозной силой. Что золото в сочетании с угрозой применения силы и дипломатией может стать мощным и эффективным орудием внешней политики. Что не следует стирать побежденного врага с лица земли: ведь вчерашний противник завтра может стать ценным союзником.

Столкнувшись с сильными и многочисленными врагами-гуннами, Восточная Римская империя отказалась от стратегии времен подавляющего военного превосходства империи и обратилась к мудрой и коварной дипломатии. Теперь к противнику посылали не войско, а умных, красноречивых и обаятельных переговорщиков. Действительных и вероятных противников подкупали, стравливали между собой, запугивали, а при случае и вербовали в союзники.

Примерно в 422 году Константинополь выплачивал гуннам 350 римских фунтов золота в год. В 437 году эта сумма возросла до 700 фунтов, а затем в 447 году утроилась до 2100 фунтов. В масштабе империи эти суммы были совсем невелики, и их нельзя было сравнить с колоссальными расходами на посылку против гуннов крупного экспедиционного войска, причем без каких-либо гарантий успеха. Золото в этом и в других случаях оказалось эффективнее, да и дешевле железа.

Раскроем наконец секрет успеха Константинополя: Восточная Римская империя унаследовала и тысячу лет поддерживала прекрасно работающую фискальную машину, которая исправно доставляла в казну золото и запасы зерна. Это позволяло сохранять и содержать регулярную армию, систематически обучать новобранцев и даже проводить дорогостоящие тактические учения.

Обученный солдат ценен и дорог. Мощная армия одним своим присутствием сдерживает главного врага — Персию. А золото в казну поступало непрерывно, и мизерные выплаты гуннам практически не наносили империи ущерба.

Так относительная слабость и незащищенность Восточной Римской империи породила «…стратегический метод, позволивший ей отражать волны завоевателей, накатывавшие одна за другой в течение более восьми веков из бескрайних евразийских степей, с Иранского плато, где находилась родина империй, со Средиземноморского побережья и из Месопотамии, подпавшей под владычество ислама в седьмом веке, и, наконец, из стран Запада, заново набравших силу»[6].

Наконец, в 449 году в Константинополе созрела давно напрашивавшаяся техническая идея: там решили отправить к гуннам посольство, чья официальная задача состояла в том, чтобы хоть немного смягчить и умиротворить жадного дикаря. Истинная же цель миссии состояла в организации убийства Аттилы: если гунны лишатся вождя, объединяющего ядра, то мгновенно погрязнут в распрях между претендентами на вакантный степной трон…

О дипломатических отношениях между Аттилой и Константинополем мы знаем довольно много, причем из достоверного первоисточника — записей Приска Панийского, историка и участника множества важных переговоров. Записи эти дошли до нас лишь в отрывках, за которые историки воздают хвалу византийскому императору Константину VII Порфирогенету (родился в 905 году). Этот монарх создал свод трудов античности из 23 книг. Увы, из них сохранились лишь четыре, в том числе отрывки из работ профессионального дипломата Приска Панийского, без которых мы почти ничего не знали бы о бесписьменных гуннах и об Аттиле.

О самом Приске Панийском известно немного. Он родился во Фракии, в городке Пания на северном берегу Мраморного моря, и был ритором и софистом, то есть преподавателем ораторского искусства. Помимо миссии к гуннам в 449 году, он через год или два находится в Риме, где участвует в переговорах с неким франкским риксом, которого дряхлеющая Западная Римская империя поддерживает против его старшего брата, союзника Аттилы.

Приск не говорит о своих задачах при посольстве. Знал ли он о двойном характере миссии 449 года? Официально — нет, а тайно — очень возможно, что да. Ведь хорошо подготовленное посольство должно иметь инструкции для любой ситуации, и тем более для ситуации внезапной смены власти. Но, разумеется, в своих записках он говорит лишь о дипломатической части миссии. Через посольство империя надеялась убедить Аттилу не нарушать мирные договоры, уладить проблему гуннских перебежчиков и отговорить гуннов от создания своего рода санитарного кордона на землях к югу от Дуная шириной в пять дней пути. Жителей этих земель гунны требовали эвакуировать.

Путешествовать по Римской империи было непросто и в мирное время. Для официальных лиц высоких рангов эта задача упрощалась: они могли пользоваться cursus publicus, то есть дорожными станциями, которые содержало государство. Никаких лишних удобств на этих станциях не было, но они предоставляли крышу над головой, очаг, а также возможность купить и приготовить еду, а для животных — корм или выпас. 350 миль от Константинополя посольство преодолело за две недели пути.

Посольский караван был длинным. Римляне ехали верхом или в двуколках. В повозках с грузами везли необходимые вещи, от палаток до письменных принадлежностей и от постелей до мелкой мебели, — все, чего нельзя было достать в пути по опустошенной стране: посуду, запасы одежды и обуви, вино и съестные припасы. Отдельно везли вещи прислуги, рабов и охраны. И, разумеется, послы обязаны были доставить дары Аттиле и его приближенным.

Приск сообщает, что по дороге порой было трудно выбрать место стоянки: города были безлюдны и разрушены, а поля покрыты человеческими костями. Таков был жуткий результат пребывания гуннов на Балканах.

По дороге у стоящей под императорскими орлами армии посольство забрало пятерых из семнадцати перебежчиков, которых следовало доставить Аттиле. Их ждала жуткая смерть — традиционное для гуннов посажение на кол…

Ранее в Константинополе в том же 449 году побывали послы Аттилы Эдикон и Орест. (Запомним эти имена: Эдикон и Орест пропахали глубокий, незаживающий след в истории Римской империи.) По рождению Эдикон был то ли скифом, то ли гунном, одно время он командовал гвардией Аттилы и был отцом Одоакра, с которым мы еще не раз встретимся. Орест, один из главных советников Аттилы, когда-то состоял на римской службе в Паннонии, затем перешел к варварам, сколотил себе состояние… его сын Ромул стал последним из западных императоров.

В Константинополь эти двое явились для передачи предложений Аттилы, оскорбительных и попахивающих шантажом: вся местность к югу от Дуная, вплоть до Ниша, считается гуннской, впредь Феодосии II посылает ко двору гуннов только самых знатных и высокопоставленных лиц, и все перебежчики должны быть выданы. Иначе — война.

Эдикона в Константинополе принимал евнух Хрисафий. Он «… сказал Эдикону, что если он по приезде в Скифию убьет Аттилу, и воротится к римлянам, то будет жить в счастии и иметь великое богатство. Эдикон обещался и сказал, что на такое депо нужно денег немного — только пятьдесят литр золота, для раздачи состоящим под начальством его людям, для того, чтобы они вполне содействовали ему в нападении на Аттилу». Сноситься и передавать деньги условились через переводчика Вигилу.

Именно Эдикон был центральным лицом посольства, а не «официальные лица», которые, якобы сами того не зная, стали его прикрытием. И главной задачей посольства были не переговоры, а убийство гуннского вождя!

Не доверяя Константинополю, Эдикон отстал от посольства и сообщил Аттиле о готовящемся на него покушении. Ничего удивительного, что в гуннском лагере послов приняли неласково. О приеме у Аттилы пришлось просить долго, с унижениями и взятками. Аттила бушевал, требовал немедленного возвращения всех беглецов и отъезда посольства, но затем успокоился и лишь настоял на отъезде только одного Вигилы.

Переводчик ничего не заподозрил. Эдикон уверил его, что исполнит план Хрисафия и что Вигила должен вернуться в Константинополь за деньгами.

Аттила, вероятно, хорошо позабавился. Он распорядился не продавать римлянам ничего, кроме еды и питья, — ни коней, ни других животных, ни рабов, ни выкупать пленников. Когда ставка вождя гуннов снялась с места, посольство потащилось за ним… Приск описывает непогоду, переправу через болота на плотах, а через реку в лодках-долбленках, просяную кашу (больше есть было нечего), бурю, уничтожившую их лагерь, и добросердечную вдову Бледы, приютившую измотанных дипломатов.

Так они шли семь дней, пока не наткнулись на другое посольство — представителей императора Запада Валентиниана III. Те ехали выручать у Аттилы драгоценную церковную утварь, которую присвоил гуннский «министр» по имени Констанций.

Представьте: в деревушке у гиблого болота послы двух императоров, Запада и Востока, Константинополя и Равенны, сидят и ждут проезда Аттилы, потому что по гуннскому этикету им позволено ехать только в хвосте каравана. Какое унижение!

Приск обстоятельно описывает гуннскую столицу, украшенный башнями деревянный дворец на сваях, пристроенную к нему каменную римскую баню, прием у любимой жены Аттилы. Шли дни, длились пиры и разговоры, мастерски описанные Приском, а послам ничего не удавалось добиться.

Впавшее в отчаяние посольство решило уезжать. Аттила, только что узнавший о скором возвращении Вигилы из Константинополя и тайно убедившийся в непричастности послов к заговору, согласился отпустить их и — стандартный гуннский жест вежливости — преподнес им множество подарков. На обратном пути посланники видели казнь римского лазутчика, затем перебежчиков и римских пленников, посаженных на кол, — таково было напутствие Аттилы римским послам в дорогу. Недалеко от Дуная послы встретили Вигилу. Он вез с собой сына, вез прямо в руки Аттилы! Гунны из «посольской охраны» обыскали Вигилу и нашли золото — вдвое больше золота, чем обещали в Константинополе Эдикону. На переводчика надавили, и он признался в заговоре. Слова Вигилы совпали с рассказом Эдикона, и Аттила пощадил сына этого незадачливого заговорщика, отослав того в Константинополь (Вигила остался в цепях) в компании двух своих послов.

Этих послов Аттилы Хрисафий принял в присутствии императора Феодосия II, На шее у одного из гуннов висел мешок, в котором Вигила вез награду за убийство Аттилы. И уж тут гуннские посланцы натешились, всячески высмеивая, унижая и оскорбляя императора. Венцом «переговоров» стало требование выдать Хрисафия Аттиле для наказания. Император выполнил все требования гуннского короля, свалил к ногам послов горы золота и выклянчил (иначе не скажешь) у гуннов жизнь Хрисафия.

Но почему Восточная Римская империя терпела от гуннов такие унижения?

Восточный император Феодосии II и его «мозговой штаб» не стали повторять ошибок императора Гонория, который всю жизнь решительно отказывался от переговоров с варварами. Наивный гунн Аттила не подозревал, что от сказочных богатств Восточной Римской империи ему перепали даже не крохи, а пылинки. Да и что значит минутное унижение императора, если Восточная Римская империя — Византия — простоит целое тысячелетие после распада империи Аттилы?

Ради грядущей тысячи лет блистательной истории можно и потерпеть.

Императору Восточного Рима Феодосию II (жил в 401–450 годах; его также называют Феодосием Малым, то есть младшим) историки отказывают в субъектности. Говорят, будто он мало интересовался государственными делами, предпочитая охотиться и заниматься классической литературой, математикой и естественными науками. Интеллектуал, историк и юрист, он был выдающимся деятелем, хотя принято считать его слабым правителем, а правление «женским», так как якобы его сестра Пульхерия фактически правила за императора примерно с 414 года. Затем в делах приняла участие жена императора, красавица Евдокия. По ее инициативе в 425 году в Константинополе основали высшую школу, лучшее образовательное заведение империи, центр просвещения христианского мира.

«Женское правление»? Слабый император? Это какая-то ошибка. В правление Феодосия II не было ни одной попытки узурпации трона — выдающийся результат, особенно на фоне хаотичного периода переворотов после его смерти! Сильная, искусная дипломатия, реализация грандиозного проекта по строительству неодолимого тройного кольца стен Константинополя и, наконец, свод законов, принятых со времен правления Константина — кодекс Феодосия, принятый в 438 году, — все это говорит о сильном правлении или, по крайней мере, сильном правительстве, на которое мало влияла неизбежная борьба придворных партий. Заметим, кстати, что кодекс Феодосия лег в основу кодексов права варварских королевств: вестготского, бургундского, франкского…

Феодосии II умер в 450 году после падения с коня, не оставив наследника. Империи не приходилось беспокоиться относительно преемственности политики: Пульхерия, умная, осторожная и решительная женщина, фактически сама выбрала будущего императора, заявив, что брат на смертном ложе приказал ей выйти за Маркиана, и вступила с ним в номинальный брак, тут же удостоив военачальника титулом августа.

Хрисафия же приговорили к смерти при очередной чистке, традиционно сопровождавшей смену императоров.

В том же 450 году от гуннов явились посланцы, одновременно в Константинополь и в Равенну. В один и тот же день и час они передали императорам Маркиану и Валентиниану III: «Аттила, мой и твой властитель, говорит, чтобы ты приготовил для него дворец».

Маркиан ответил, что «если Аттила будет оставаться в покое, то он пришлет ему дары, но если будет грозить войною, то он выведет силу, которая не уступит его силе».

Легенда гласит, будто древние скифы поклонялись обнаженному мечу. Меч воина погребали острием вверх. Со временем этот ритуал забыли, но однажды некий гунн увидел, что его конь захромал. Обнаружив рану на конской ноге, он пошел по кровавому следу и нашел торчащий из земли меч. Гунн этот принес свою находку Аттиле, а тот принял меч как дар богов, вручивших ему власть над всеми народами под солнцем.

Этот миф мог бы принадлежать любому племени, живущему набегами. Гунны не составляли исключения из племен с кочевой набеговой экономикой. Воевать их заставляла система хозяйства, вернее, ее отсутствие: по истощении пастбищ приходилось идти на поиски новых земель. Они везде налаживали отношения с оседлыми соседями, обменивая продукты животноводства на зерновые.

Связи с Римской империей носили иной характер: в обмен на деньги гунны предоставляли своих наемных бойцов и на Западе, и на Востоке. Сложно сказать, когда наемничество превратилось в вымогательство. Известно, что «король» Руа, дядя Аттилы, заключил сделку по поставке наемных контингентов для Западной Римской империи и (возможно, с помощью полученных за наемников денег Запада) одновременно подготовил и совершил крупный набег на территории Восточной.

Восточная Римская империя к 450 году стала «данником» гуннов и основным источником огромных денежных потоков — в сотни, а затем в тысячи римских фунтов золота, которые Аттила контролировал единолично.

Пока что гунны разоряли только земли Восточной империи, чумой пройдя по Балканам в 441–442 годах и вновь в 447 году. Запад они до поры не трогали. Более того, империя Аттилы, вобравшая в себя массы германских объединений и росшая за счет поглощения этих масс, одновременно сократила масштабы переселения варваров на территории Римской империи! Тех, кто не вошел на имперские территории после 405–409 годов, поглотила империя гуннов, и поток переселенцев иссяк.

Германские вторжения на территории Запада практически прекратились, а земли Центральной Европы опустели. Вот только вторжения гуннов вынудили империю отказаться от планов отвоевания у вандалов Северной Африки, «римской житницы». Потеря африканских провинций обошлась Западной Римской империи куда дороже разгромленных и впавших в разруху Галлии, Испании и Италии.

Пелопоннес и балканские провинции Восточной Римской империи, разграбленные, униженные и претерпевшие невосполнимый ущерб в первой половине V века, обнищали и лежали в упадке. Восток, однако, в отличие от Запада, не понес территориальных потерь и не допустил образования варварских королевств. Западу же грозила новая беда: его карту собирались перекроить гунны, самая грозная сила эпохи.

Предлогом для вторжения на Запад Аттиле послужило кольцо Гонории, дочери Галлы Плацидии и сестры западного императора Валентиниана III. Ей было отказано в праве вступить в брак, потому что ее муж, кем бы он ни был, смог бы предъявить права на императорский трон: родство с императорской фамилией по браку угрожало появлением очередного узурпатора. Примерно в 449 году был казнен Евгений, управляющий имуществом Гонории и ее тайный любовник. Забеременевшую Гонорию сослали в Константинополь и там выдали замуж за некоего благонадежного сенатора, который не стал бы притязать на трон. Фактически дочь Галлы Плацидии посадили под домашний арест.

Имперская принцесса выказала непокорство и послала к Аттиле доверенного евнуха Гиацинта, который передал вождю гуннов кольцо и письмо с просьбой о вызволении. После этого Гонорию выпроводили из Константинополя, словно горячую картофелину, жгущую руки.

Вероятно, кольцо посланец предъявил Аттиле в качестве подтверждения, что письмо действительно написала Гонория. Но он принял его (или сделал вид, что принял) за предложение брака. В 450 году, после смерти Галлы Плацидии, Аттила потребовал себе в жены ее дочь Гонорию с положенной ей долей отцовского наследства и половиной Западной империи в приданое. Валентиниан III ожидаемо ответил, что Гонория замужем и не может стать женой гунна и что империя — не семейное имущество.

Скорее всего, эта романтическая история с кольцом всего лишь дворцовая сплетня, которой мы отдаем должное из уважения к именитым историкам, не устоявшим перед ее обаянием. Известно, что примерно в то время, когда Аттила якобы получил отказ, он не рассердился, а напротив, был исполнен дружелюбия и мирных намерений, заверив, что у императора нет друга вернее, чем он, а у империи нет союзника надежнее. Так же милостиво он обошелся с константинопольским посольством, прибывшим примерно в то же самое время. Он даже отпустил без выкупа глупого, несчастного Вигилу и вдобавок еще несколько пленников!

Внезапное миролюбие Аттилы объясняется подготовкой набега на территории Западной Римской империи. Для этого ему требовалось обезопасить восточные фланги, прикрыть которые он не мог: ведь ни один гуннский воин не останется стеречь границу и не откажется от выгод набега ради того, чтобы этими выгодами воспользовались другие.

Что за прихоть воевать? Ведь Константинополь унижен, раздавлен и покорно платит столько золота, сколько пожелает Аттила! Воевать с Восточной империей больше незачем, отчего бы не пожинать плоды победы, пребывая в мире?

Причина похода, или лучше сказать — набега, на Запад в том, что, по мнению гуннского лидера, на Востоке больше не оставалось несломленных и непокоренных. Завоевание Запада стало необходимостью, иначе армия вторжения могла обратиться против вождя. Победы Аттилы укрепили его власть на короткий срок, а для удержания поводьев ему требовались новые победы.

Аттила никогда не забывал, что число людей в покоренных им племенах в несколько раз превышает число самих гуннов. Гуннская империя создавалась насильственно, путем инкорпорации племен и народов в результате завоевания либо устрашением. Это непрочное образование раскалывали и противоречия между правящими кругами, и нелады между правителями и подданными, и застарелая вражда между вошедшими в империю народами с их длинной историей племенных войн.

Величайшая сила гуннской империи — способность укреплять свою мощь благодаря быстрому поглощению покоренных племен — была и ее величайшей слабостью. По этому слабому месту римляне с удовольствием били, когда только могли. Поэтому Аттила был вынужден делиться золотом с вождями племенных объединений, покупая их лояльность, а те делились со своими приближенными. Золотом латали течи в корабле кочевого царства.

Миф об Аттиле и даре богов в виде меча имеет реальную основу в том смысле, что его власть порождена военными победами и военным сплочением десятков разнородных племен. Не станет побед, и подданные усомнятся в праве вождя на верховенство.

Пса войны пора было спускать с поводка, пока он не загрыз хозяина. Мир был опасен для Аттилы, поскольку его власть и могущество были порождены войной и существовали только в условиях войны (позднее этот тезис переформулируют в виде «винтовка рождает власть»).

Готовясь к войне, Аттила, чтобы сбить с толку противников, умело напустил туману. Западного императора он убеждал в том, что идет войной на вестготов, осевших в Аквитании Секунде, и просил не вмешиваться. Попытавшись столкнуть вестготов с римлянами, он направил вестготскому королю Теодориху I послание с предложением присоединиться к нападению на империю.

Теодорих, однако, понимал, что для вестготов Аттила куда опаснее Рима. Старый король, вероятно, улыбнулся, одновременно с посланием Аттилы получив другое, от Валентиниана. Западный император приветствовал «храбрейшего из варваров» и убеждал его сопротивляться гунну, который «считает законным и справедливым лишь то, что устраивает его, и хочет подчинить себе весь мир».

«Вот этими и подобными им речами послы Валентиниана сильно растрогали короля Теодорида, и он ответил им: "Ваше желание, о римляне, сбылось: вы сделали Аттилу и нашим врагом! Мы двинемся на него, где бы ни вызвал он нас на бой; и хотя он и возгордился победами над различными племенами, готы тоже знают, как бороться с гордецами", — сообщает Иордан и описывает, как криками одобряют комиты ответ короля, как радостно вторит им народ, как всех охватывает боевой пыл, как все жаждут крови гуннов-врагов.

В итоге король Теодорих, прихватив с собой двух старших сыновей, Торисмунда и Теодориха-младшего, привел к Аэцию огромное войско. Оно составило если не самую крупную, то самую боеспособную часть римской армии, выступившей против Аттилы. Но куда двинутся войска Атттилы, стоящие к югу от Дуная? Налево, в Италию? Направо, в Галлию?

Приск Панийский считает, что Аттила с самого начала хотел завоевать север Галлии: «Поводом к войне Аттилы с франками послужила смерть их владыки и спор за власть между его сыновьями: старшим, который решил взять в союзники Аттилу, и младшим (который привлек на свою сторону) Аэция. Я видел этого юношу, когда он был с посольством в Риме, — юношу, на щеках которого еще не пробивался пушок, а светлые волосы были такими длинными, что струились по плечам. Аэций усыновил его, вместе с императором дал ему множество даров и отправил обратно, пообещав дружбу и союз».

Кто же этот длинноволосый юноша? Гиббон полагает, что в этом отрывке говорится о Хлодионе из дома Меровингов. У салических франков носить длинные волосы в подражание богу Вотану могли только наследники королевского дома. Однако не исключено, это был предшественник Хлодиона по имени Теодемер.

Часть салических франков при вторжении Аттилы в Галлию выступила на стороне гуннов.

Набег Аттилы на запад начался в январе 451 года. Одна гуннская армия отправилась вдоль римского лимеса — по южному берегу Дуная в сторону Рейна, по римской военной дороге, мимо римских крепостей, которые надлежало разрушать. Другая часть гуннского войска отправилась по северному берегу Дуная, сквозь чащобы германских лесов, чтобы заготовить лес для строительства переправы через Рейн и встретиться с «южной» армией в назначенном месте. Пока одни рубили тысячи деревьев, другие встретились с франками. Те только что убили своего молодого короля, которому покровительствовал Аэций, и встали под знамена Аттилы.

Рейд Аттилы в Галлию нигде не встречал сопротивления. Основную переправу на Рейне, примерно у нынешнего Кобленца, держали союзные ему франки, а еще один брод, у Аугста, охраняли бургунды. Для Аттилы, который подошел сюда в марте, двое этих ворот были распахнуты настежь. К этому времени в Галлии под властью римлян остался лишь ее центр с городами Мец, Страсбург, Орлеан, Лион, Вьена, Арль и Лютеция-Париж.

Сюда, в эти римские христианские города, направилось войско Аттилы.

По понятным причинам свидетельств очевидцев похода Аттилы у нас нет: победители были в основном неграмотны, а побежденные — неграмотны и мертвы. Описание деяний гуннов мы находим у святого Григория Турского, который жил веком позднее, но был знаком с источниками, которые до нас не дошли.

Приведем здесь полностью его рассказ, исторически точный и драматичный. Епископ Григорий Турский, человек язвительный и смелый, не лез за словом в карман. Вооруженный лишь крестом и молитвой, он не раз прекословил мечу и не гнул спину даже перед прославленными военачальниками и королями, которые могли смахнуть человека со своего пути как пылинку. "Историю франков", полную нелицеприятных суждений, Григорий писал, не оглядываясь на мнения и желания земных властителей.

План гуннского вождя, видимо, состоял в том, чтобы разбить аквитанских вестготов прежде, чем Аэций с войсками выйдет из Италии. Поэтому Аттила с основной частью войска от Меца пошел на Тулузу и Реймс и, опустошив их, двинулся на Орлеан.

«[Они] дошли до города Меца в Страстную субботу, — пишет преосвященный епископ Григорий. — Они сожгли город дотла, перебили все население своими мечами, а священников казнили перед алтарями. Все здания в городе были сожжены, кроме часовни Святого Стефана Левита, первомученика… Разорив Мец, царь гуннов Аттила опустошил множество городов в Галлии. Подойдя к Орлеану, он осадил его, пытаясь разбить стены своими таранами. В то время епископом Орлеана был Аниан, известный своей ученостью и необычайной святостью…

Громко стеная и плача, люди умоляли Господа помочь им. Когда они закончили молиться, этот пожилой человек велел им посмотреть в третий раз. Вдалеке люди увидели нечто, напоминавшее облако пыли, поднимавшейся с земли. Об увиденном доложили епископу. "Это и есть помощь, посланная Господом", — ответил он. Стены уже качались под ударами стенобитных орудий и были готовы рухнуть, когда прибыли Аэций, король готов Теодорих и его сын Торисмунд. Подойдя к городу со своими армиями, они заставили гуннов отступить, а затем и погнали их прочь».

14 июня Аттила отступил от Орлеана, а в конце июня Аэций настиг его в районе Труа, примерно в 150 километрах к востоку. По легенде, именно с Орлеана началось освобождение Галлии и Запада от гуннов.

Аэций шел на Аттилу во главе дислоцированных в Италии и Галлии соединений римской армии и войск союзных племен, в числе которых были бургунды и вестготы короля Теодориха. Нынешние федераты Рима шли сражаться с федератами бывшими — такова невеселая шутка истории! Аэций вновь оказался на высоте в самый отчаянный момент и, обладая крайне ограниченными ресурсами (да что там, никаких ресурсов у него не было, кроме нескольких соединений да славного имени и умения убеждать), сумел из не слишком лояльных Риму федератов сколотить коалицию, которая спасла Галлию.

В точности неизвестно, где именно разразилась грандиозная битва на Каталаунских полях; скорее всего, это был campus Mauriacus возле города Каталаун (ныне Шалон-сюр-Марн). Сто лет, прошедшие со времени баталии, не пригасили впечатлений и чувств, которые передает Иордан:

«Место это было отлогое; оно как бы вспучивалось, вырастало вершиной холма. Как то, так и другое войско стремилось завладеть им, потому что удобство местности доставляет немалую выгоду; таким образом, правую сторону его занимали гунны со всеми своими [союзниками], левую же — римляне и везеготы со своими вспомогательными отрядами. И они вступают в бой на самой горе за оставшуюся [ничьей] вершину.

Правое крыло держал Теодерид с везеготами, левое — Аэций с римлянами; в середине поставили Сангибана… который предводительствовал аланами; они руководствовались военной осторожностью, чтобы тот, чьему настроению они мало доверяли, был окружен толпой верных людей. Ибо легко принимается необходимость сражаться, когда бегству поставлено препятствие. По-иному было построено гуннское войско. Там в середине помещался Аттила с храбрейшими воинами: при таком расположении обеспечивалась скорее забота о короле, поскольку он, находясь внутри сильнейшей части своего племени, оказывался избавленным от наступающей опасности.

Крылья его войск окружали многочисленные народы и различные племена, подчинявшиеся его власти. Среди них преобладало войско остроготов, под предводительством братьев Валамира, Теодемира и Видемера, более благородных по происхождению, чем сам король, которому они служили, потому что их озаряло могущество рода Амалов[7].

<…> Остальная же, если можно сказать, толпа королей и вождей различных племен ожидала, подобно сателлитам, кивка Аттилы: куда бы только ни повел он глазом, тотчас же всякий из них представал перед ним без малейшего ропота, но в страхе и трепете, или же исполнял то, что ему приказывалось. Один Аттила, будучи королем [этих] королей, возвышался над всеми и пекся обо всех.

Итак, происходила борьба за выгодную, как мы сказали, позицию того места. Аттила направляет своих, чтобы занять вершину горы, но его предупреждают Торисмунд и Аэций, которые, взобравшись на верхушку холма, оказались выше и с легкостью низвергли подошедших гуннов благодаря преимущественному положению на горе…

Если верить старикам, то ручей на упомянутом поле, протекавший в низких берегах, сильно разлился от крови из ран убитых; увеличенный не ливнями, как бывало обычно, но взволновавшийся от необыкновенной жидкости, он от переполнения кровью превратился в целый поток. Те же, которых нанесенная им рана гнала туда в жгучей жажде, тянули струи, смешанные с кровью. Застигнутые несчастным жребием, они глотали, когда пили, кровь, которую сами они — раненые — и пролили.

Там король Теодорид, объезжая войска для их ободрения, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же; он завершил свою жизнь, находясь в возрасте зрелой старости. Некоторые говорят, что был он убит копьем Андагиса, со стороны остроготов, которые тогда подчинялись правлению Аттилы. Это и было тем, о чем вначале сообщили Аттиле гадатели в их предсказании, хотя он и помышлял это об Аэции.

Тут везеготы, отделившись от аланов, напали на гуннские полчища и чуть было не убили Аттилу, если бы он заранее, предусмотрев это, не бежал и не заперся вместе со своими за оградами лагерей, которые он держал окруженными телегами, как валом; хотя и хрупка была эта защита, однако в ней искали спасения жизни те, кому незадолго до того не могло противостоять никакое каменное укрепление…

Так тревожил своих победителей этот воинственнейший король, хотя и окруженный. Сошлись тогда готы и римляне и рассуждали, что сделать с Аттилой, которого они одолели. Решили изнурять его осадой, так как он не имел запаса хлеба, а подвоз задерживался его же стрелками, сидевшими внутри оград лагерей и беспрестанно стрелявшими. Рассказывают, что в таком отчаянном положении названный король не терял высшего самообладания; он соорудил костер из конских седел и собирался броситься в пламя, если бы противник прорвался, чтобы никто не возрадовался его ранению и чтобы господин столь многих племен не попал во власть врагов".

Так пал Теодорих, старый король готов, недруг империи, вынужденный стать ее союзником».

Дальнейшие события приняли странный оборот. Григорий Турский сообщает: «Когда битва закончилась, Аэций сказал Торисмунду: "Теперь быстро отправляйся, иначе твой брат захватит престол твоего отца". Торисмунд послушался его совета, надеясь опередить своего брата и занять до него трон[8]. На тех же основаниях Аэций убедил короля франков покинуть поле боя. Как только они ушли, Аэций собрал всю добычу, лежавшую на поле битвы, и отправился вместе с ней домой».

Аэций не стал преследовать гуннов и распустил свою армию! Искусный политик, он добивался контролируемого баланса сил: лучше два конфликтующих между собой врага, чем одна-единственная противостоящая сила. Гуннам позволили уйти, потому что их уничтожение сделало бы готов единственным противником империи, и в случае конфликта с Тулузским королевством империя оказалась бы вновь под ударом.

Рим не впервые сталкивался с ненадежностью союзников-варваров и старался упредить ее или, по крайней мере, иметь на случай измены «вариант Б». А вот Аттила несказанно удивился поведению своих противников: он уже смирился с поражением, как вдруг увидел, что лагерь вестготов пуст!

Гунны начали отступление. Конные лучники Аттилы, способные на быстрый отход, не понесли больших потерь. Иное дело — его пешие союзники-германцы, чью кровь впитали Каталаунские поля… Германские племена роптали, но пока не смели выступить против могущества Аттилы.

Так был отбит первый натиск Аттилы на Западную Римскую империю.

В западной историографии издавна считалось, что битва на Каталаунских полях спасла христианскую цивилизацию. Авторы находят этот взгляд таким же преувеличением, как и описание гуннов у Аммиана. Христианская цивилизация Запада в V веке еще не существовала. Ее зачатки появятся лишь через триста лет как результат «каролингского возрождения» — культурного движения, к которому сходятся нити всех традиций европейской латинской культуры. Деятели «Академии Карла Великого», кружка ученых, учащихся, любителей и покровителей учености, вооруженные «административным ресурсом» короля франков, сделают все, чтобы церковь стала объединяющей силой в разноплеменной и разноязыкой империи.

Малые религиозные группы, слабо связанные и конфликтующие между собой по вопросам веры и иерархии, — еще не цивилизация.

Сенатор IV–V веков больше не кутался в тогу — она вышла из моды вместе с патриотизмом, долгом и призывами к умеренности. Теперь сенаторы носили длинную льняную тунику-камизу и накидывали на нее летом прозрачную развевающуюся ткань, а зимой шерстяную мантию-далматик, нечто вроде плаща с жестким капюшоном.

Сенаторов теперь было четыре тысячи — две в Риме и две в Константинополе. Все они делились по богатству на три группы, из которых двум низшим к 450 году разрешили не посещать заседания (поскольку они беднели), а высшая группа едва ли когда-нибудь собиралась в полном составе, так как большинство сенаторов жило вне Рима, в своих гигантских поместьях. Помимо тех, кто заседал в куриях, сенаторами также стали называть себя крупные землевладельцы за пределами Италии.

Их богатства были неисчислимы. Олимпиодор утверждает, будто многие римские сенаторы получали до 40 тысяч фунтов золота (около 13 тонн) годового дохода, не считая выручки от продаж продуктов и ремесленных изделий, производимых в их поместьях и мастерских. Получив пост консула, сенатор был обязан устроить общественные развлечения и игры. Не самый родовитый сенатор Симмах, когда его сын получил высокую должность, потратил на пиры и угощения 2000 фунтов золота.

Галльские и итальянские сенаторы, могущественные и богатые, передавали имущество и власть по наследству, в Рим наезжали редко и содержали вооруженную охрану, отряды которой без преувеличения можно назвать частными армиями. Сенаторские владения, словно небольшие королевства, населенные наемниками, рабами, ремесленниками, охранниками, управляющими и прихлебателями, были независимы экономически (а часто и политически) — постепенно нарождался феодальный класс.

Некоторые деревни, расположенные близ этих давно исчезнувших «королевств», и поныне сохраняют в своих названиях имена владельцев: Витри (Виктор), Савиньи (Сабин), Лезиньи (Лициний). О могуществе магнатов говорит то, что еще император Гонорий фактически передал власть на местах в их руки; Аэций, сам будучи крупным земельным магнатом, фактически поставил римскую армию на службу личным интересам и отбил Галлию у варваров, а в 455 году собрание галльских магнатов в Арле избрало императором Авита, выходца из своих рядов.

Сидоний Аполлинарий в своем письме другу описывает Авитак — овернское поместье, которое его жена, дочь императора Авита, получила в приданое. Это сенаторское владение на берегах озера Эйда в Оверни охватывало пять тысяч гектаров полей и пастбищ, а в роскошном и изысканном жилище хозяина, украшенном фресками и мозаиками, имелись портики, римские бани, летние и зимние залы, спальни, приемные, кабинеты, купальни, хозяйственные постройки, мастерские, жилье прислуги… Поместья друзей Сидония не уступали в роскоши и к тому же обладали богатыми библиотеками. И все они — такова черта времени — были окружены высокими стенами и оборонительным валом. Сенаторы Запада находились в неявной, пассивной оппозиции к императору и империи, ничем их не поддерживая. Более того, обладая огромным влиянием при дворе и в бюрократическом аппарате, они, часто подкупом и запугиванием, уклонялись от уплаты земельного налога (gleba senatoria) и исполнения государственных и муниципальных повинностей. Десятилетиями они копили задолженности, взыскать которые империя уже не имела сил. Симмах, сам сенатор, в одном из писем жалуется: «Мы не можем переносить своеволия наших прокураторов, которые не только не уплачивают прежних долгов, но оттягивают уплату взносов даже ближайшего года».

В середине V века сословие магнатов стало в каком-то отношении могущественнее императоров: одни — через своих клиентов, связи и родство — правили государственными учреждениями, а другие по-прежнему оставались в стороне. Но и тех и других никто уже не мог принудить исполнять имперские законы.

Таков был стиль, выдерживаемый знатными римлянами поздней империи: праздность, отчуждение от всего, что пахнет плебейством, и удивительная беззаботность. Они лениво и безмятежно (иные считают — стоически) смотрели, как Римская империя валится в тартарары, утверждая, что ничего, в сущности, не изменилось. Римский консерватизм и римское высокомерие в отношении варваров повелевали им до последнего не признавать нагрянувшей катастрофы.

В 471–475 годах уже знакомый нам Сидоний Аполлинарий, епископ Арверна (ныне Клермон-Ферран), одно время приближенный ко двору короля Теодориха I, помогал в обороне против вестготов. Затем правительство империи отвернулось от него и уступило обороняемые земли варварам-противникам. Сидоний пытался пробудить своих галло-римских друзей от преступного равнодушия. Но и он был заворожен картиной красочного увядания: в своих произведениях он любуется живописной жизнью аристократии в последних теплых лучах заходящего солнца империи, под надвигающейся тенью германцев.

Может быть, такое поведение непреклонно диктовал модный эстетизм или эскапизм, а может, аристократы были уверены, что с варварами можно поладить. Во многом они оказались правы. С падением Запада все магнаты Италии установили прекрасные отношения с германцем Одоакром, а затем с остготским королем Теодорихом Амалом. По тем же причинам земельная аристократия Галлии, полыхающей набегами, войнами и восстаниями, перенесла переход к владычеству франков и бургундов без особого ущерба.

Точно так же местные элиты помельче — куриалы — при любой власти держали население в полном подчинении и даже сами взимали налоги со своих арендаторов.

Эта «осень империи» и растущее могущество местных кланов, равнодушных к судьбе государства, — предвестник грядущего переустройства земель Запада. Британский историк Йэн Моррис суммирует основные стратегии построения государств:

«По существу, есть два основных способа управления государством, которые мы можем назвать "дорогостоящей стратегией" и "дешевой стратегией". Дорогостоящая стратегия предполагает наличие руководителей, которые централизуют власть и нанимают и увольняют подчиненных, которые служат им за жалованье в рядах бюрократии или армии. Выплата жалованья требует больших доходов, но и основная работа чиновников состоит в получении этих доходов посредством налогов, а основная работа армии — обеспечивать принуждение при их сборе. Целью является достижение баланса: масса доходов тратится, но еще больше поступает. Правители и их служащие живут на разницу между этими потоками.

«Дорогостоящие» государства обеспечивали наличие дорог и гаваней, чтобы вышеуказанное было выгодно, а также армии и кодексы законов, чтобы защитить прибыли. Они делали так из простого разумного допущения, что более состоятельные подданные смогут платить больше налогов.

При дешевой стратегии руководителям не нужны крупные налоговые поступления, поскольку они много и не тратят. Свою работу они заставляют делать других людей. Вместо того чтобы платить армии, правители полагаются на представителей местной элиты — которые вполне могут быть их родственниками, — что те будут набирать войска в своих владениях. Правители вознаграждают этих вельмож тем, что делятся с ними награбленным. Правители, которые стабильно побеждают в войнах, создают баланс на невысоком уровне: доходов поступает не очень много, но тратится еще меньше, и вожди и их родня живут на эту разницу»[9]. При поздней Республике и Юлии Цезаре в I веке до н. э. Римская империя принялась выстраивать «дорогостоящее» государство, которое с успехом обеспечивало внутренний мир и удерживало границы от внешних врагов. Оно содержало дороги, гавани и армии, а также разработало кодексы законов, чтобы защитить собственность подданных, которые платили налоги. После кризиса начала V века и, главное, после захвата вандалами в 439 году основных африканских угодий у Рима кончились средства на собственное содержание. Оплачивать существование империи теперь было некому.

Элиты не изменили своего поведения, даже когда государство начало распадаться. Стало невозможно остановить произвол магнатов: с падением доходов империи наемная профессиональная армия рассеялась, и то же произошло с союзными силами.

Как только государство лишилось силовых инструментов, насилие стало преумножаться. Ни у земельных магнатов, ни у варварских вождей не было желания узурпировать государственную власть и право на насилие — они вынуждены были делать это в силу сложившегося положения вещей.

Так началось упрощение политической структуры и начали возникать локальные псевдогосударства, размером от поместий и городов с прилежащими землями до крупных варварских королевств, родившихся в результате компактного расселения варваров. Экономическая локализация, обрыв торговых и иных связей, «окукливание» и падение регионов до натурального хозяйства произошли еще раньше…

Облик Европы стремительно менялся. Эпоха античности уходила в историческое небытие. Нарождался новый, незнакомый и страшноватый мир.

Аттила тем временем не унывал. После разгрома на Каталаунских полях он отправился в северную Италию и весной 452 года захватил и разграбил хорошо укрепленную Аквилею, уничтожил всех ее жителей и сравнял город с землей, да так, что, по словам Гиббона, «следующие поколения с трудом находили следы руин». Расположенную совсем недалеко, но надежно укрытую болотами и толстыми стенами Равенну невозможно было ни взять приступом, ни даже подступиться к ней. Поэтому Аэций, спокойный за судьбу имперской столицы, отошел дальше, собрав свою армию вдоль Виа Эмилия за рекой По. Там он и остался ждать последней авантюры Аттилы.

После трех месяцев бесплодной осады Равенны гунны валом покатились по Италии, опустошая страну. Древними римскими дорогами они отправились на запад, через долину реки По с множеством богатых городов. Один за другим пали перед гуннами Падуя, Мантуя, Виченца, Верона, Брешия, Бергамо… Милан и Павия без сопротивления отдали свои богатства и превозносили милосердие варваров, которые гнали перед собой тысячи пленных, будущих рабов.

Спустя шесть лет пленники, которых считали погибшими, вернулись в Италию. Многие из них обнаружили, что за эти долгие годы их жены потеряли надежду дождаться своих мужей и вновь вышли замуж. «Невольных двоемужниц» было так много, что местный епископ не знал, что делать, и обратился за советом к папе Льву. Тот вынес справедливое решение: женщин, вступивших вторично в брак, наказывать нельзя, но они должны вернуться к «настоящим» мужьям. Тех, кто откажется возвращаться, следует отлучить от церкви.

Аэций не сомневался в том, что вскоре поля Ломбардии покроются костями гуннов, но подстраховался, отправив от имени Валентиниана посольство к восточному императору Маркиану, знаменитому воину. Маркиан пообещал войско: если Аттилу удастся заманить на Цизальпинские поля, армия Восточной Римской империи успеет подойти из Паннонии и отрезать гуннам путь к отступлению.

Италия, эта удивительная и прекрасная страна, тревожила воображение гуннского вождя. Его орды, нагруженные плодами грабежей, рвались домой, однако впереди был Рим, чье имя все еще производило немалое впечатление. Но войско гуннов голодало, и к тому же армию охватил странный мор, косящий людей многими сотнями. Воины гуннской империи пришли издалека, не обладали иммунитетом к местным болезням и переносили их очень плохо.

^{Встреча папы Льва I с Аттилой, гравюра, 1825 г.}

Особенно сильно эти обитатели засушливых степей были подвержены малярии. Придя на территории имперской метрополии, гунны стали пасти своих коней на заливных лугах, которые ввиду частых дождей превратились в рассадники малярийных комаров. Незнаемая болезнь пугает и деморализует войско, в ней можно узреть гнев богов. Еще неизвестно, кто был настоящим спасителем Рима — папа Лев I, который, по легенде, вышел с увещеваниями к вождю гуннов, или малярийный комар.

Пора уходить из Италии, — понял Аттила.

При приближении гуннов Аэций неосторожно упомянул о своем замысле переместить императора из Равенны в безопасную теперь Галлию. Враги главнокомандующего моментально начали распространять сплетни о том, что он хочет удалить императора, чтобы занять его место! Тогда Аэций предложил трусливому внуку Феодосия на время перебраться в Рим, пока он со своей армией будет оборонять Равенну и границу по реке По.

Придворные нашептывали императору и его чиновникам о странной близости Аэция к варварам. Приводили примеры Алариха и Радагайса, якобы подкупивших Стилихона. Болтали об Аквилее, в падении которой винили Аэция. Перечисляли города, которые Аэций якобы договорился сдать гуннам. Тщательно посеяв во дворце панику, недоброжелатели полководца добились даже того, что двор одно время забыл не только о неоспоримых заслугах военачальника, столько раз спасавшего империю, но и об идущей на помощь армии Маркиана!

Галлы Плацидии уже не было в живых, и некому было вразумить Валентиниана. Император из великолепно защищенной Равенны сбежал в открытый всем ветрам Рим, откуда было в случае чего проще удрать в Константинополь. Он больше не доверял Аэцию! Пока полководец готовился к битвам, императорский двор принял беспрецедентное решение — послать к Аттиле «миротворческую миссию» с предложением выкупа, чтобы он ушел из Италии. В посольстве участвовали папа Лев, префект Тригеций и консуляр Авиен.

Неизвестно, сколько золота вручили Аттиле эти миротворцы. Деньги были потрачены впустую: во-первых, когда Аттила объявил о своем намерении идти на Рим, суеверные приближенные напомнили ему, что Аларих после взятия Вечного города прожил совсем недолго. Во-вторых, гунны были наголову разбиты частями, которые Маркиан направил для усиления армии Аэция. В-третьих, пока объединенные силы Востока и Запада изматывали в Италии гуннов, голодных и ослабленных мором, другие войска Восточной Римской империи совершили рейд в земли к северу от Дуная, то есть в сердце владений Аттилы.

Гунн был вынужден заключить какое-то подобие мира, и в 452 году его истощенная голодом и болезнями орда откатилась в Центральную Европу, пусть и с немалой добычей. Одна беда: золото и серебро несъедобны, а купить или реквизировать зерно негде — сельское хозяйство Италии, Далмации и Иллирии погибло.

Гунны ушли, но возрождение Запада и начинавшийся подъем экономики, прерванные нашествиями начала V века, не возобновились. Упадок перешел некую черту, за которой города неизбежно увядали, а виллы на всем Западе в V веке больше не строились. Жизнь в обитаемых пока поместьях и городских зданиях изменилась, прервалось обращение денег и богатств. Элитная торговля и локальные торговые сети никогда полностью не исчезали, но мир вещей и отношений упростился, а разрыв между имущими и неимущими стал невероятно велик — примерно величиной в пропасть между жизнью и выживанием.

В этом упростившемся мире тихо отмирали не нужные более структуры и институты. Зарастали и портились дороги, по которым не маршировали легионы и не ездили торговцы. Были заброшены некоторые акведуки, ранее доставлявшие воду в опустевшие теперь города. С сокращением морской торговли заилились и обмелели порты. Зато оживились пираты, которым больше не угрожали военные флоты империи.

Западная Римская империя угасала. К 452 году оставшиеся у нее полоски итальянских и галльских территорий, по которым гунны прошли огнем и мечом, не могли принести римской казне никаких доходов.

Западу стало нечем платить армии и, стало быть, нечем защищаться.

В этом новом мире церковь внезапно обнаружила, что стала самым крупным землевладельцем и что ее власть над умами и авторитет почти соответствовали ее богатству.

Аттила умер в следующем, 453 году. Одни хронисты пишут «убит», другие рассказывают историю об инсульте, который прикончил пьяного гунна на брачном ложе с новой женой по имени Ильдико. Пышные похороны своего вождя гунны превратили в страшную сказку, которую несколько поколений рассказывали взрослым и детям. Через сто лет ее записал историк Иордан:

«Ночью тайно труп предают земле, накрепко заключив его в [три] гроба — первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. Следующим рассуждением разъясняли они, почему все это подобает могущественнейшему королю: железо — потому что он покорил племена, золото и серебро — потому что он принял орнат[10] обеих империй. Сюда же присоединяют оружие, добытое в битвах с врагами, драгоценные фалеры[11], сияющие многоцветным блеском камней, и всякого рода украшения, каковыми отмечается убранство дворца. Для того же, чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело, отвратительно, таким образом, вознаградив их; мгновенная смерть постигла погребавших так же, как постигла она и погребенного».

Непрочное здание кочевой империи скрепляли лишь гений и харизма Аттилы. Со смертью вождя она почти сразу рухнула. Союзники покинули гуннов, а сыновья Аттилы тут же перессорились. Вскоре гунны утратили контроль над готами и над множеством других народов, известных нам лишь по названиям. Одни откололись от гуннского ядра и образовали собственные политические общности, другие просто разошлись по всему европейскому континенту и растворились в иных этносах.

Смерть Аттилы и распад гуннского государства обрушили баланс сил, благодаря которому в середине V века в Западной Римской империи еще теплилась государственная жизнь. Началась драка племен за территории. В сравнительно небольшом регионе стали соперничать сразу несколько племенных объединений с множеством хорошо вооруженных и опытных бойцов. И в 460-х годах новорожденные королевства начали войну за гегемонию на Дунае.

Войны за наследство гуннской империи давили на римские границы, они причинили массу беспокойства Восточной Римской империи (хотя и отчасти улучшили ее стратегическое положение) и ускорили распад Западной. На имперские земли вновь хлынули потоки переселенцев, наемников, искателей счастья.

Но вернемся на Запад.

По общему мнению, Галла Плацидия «…вырастила и воспитала этого василевса [то есть сына, Валентиниана III] в распущенной неге и роскоши, и поэтому он с детства предавался всяким порокам. Он по большей части общался со знахарями и с теми, кто гадает по звездам; он безумно предавался любовным связям с чужими женами, ведя беззаконный образ жизни, хотя жена его была исключительной красавицей. Поэтому он не только не вернул державе что-либо из того, что было раньше отторгнуто, но и потерял Ливию, да и сам погиб», — огорченно писал Прокопий Кесарийский.

Трусливый и неумный Валентиниан III, даже достигнув совершеннолетия, мало занимался проблемами империи, деля время между удовольствиями и официальными ритуалами. Вероятно, Галла Плацидия, хорошо знавшая характер и способности наследника, была права, не допуская его до государственных дел. Сыну она доверила лишь участие в утомительных и однообразных церемониях, которые поддерживали ореол сакральности владычества августов.

Тридцатилетнему императору хотелось узнать вкус реальной власти, но, когда после смерти восточноримского повелителя Феодосия II он задумал перехватить управление обеими частями империи, скучные и осторожные советники — и в их числе Аэций — доказали, что политические круги Константинополя этого не допустят.

Валентиниан обиделся. Когда Аэций в 442–443 годах отправился отвоевывать Испанию, император фактически начал действовать против него, назначив Цецину Базилия, соперника и врага полководца, префектом Италии, Африки и Иллирии.

В 454 году Галла Плацидия уже четыре года покоилась в могиле, и некому было унять ее сынка, которому невероятно хотелось самостоятельно поуправлять империей… или тем немногим, что от нее оставалось. При дворе отношение Валентиниана к Аэцию не было секретом, и император легко попался на простейшую манипуляцию собственных врагов — евнуха Ираклия и влиятельного патриция, magister militium Запада Петрония Максима. Валентиниан и ранее считал, что Аэций, уже тридцать лет обороняющий империю, слишком удачлив, слишком популярен в армии, слишком влиятелен, и, следовательно, опасен. Консервативная придворная партия, в свою очередь, полагала, что полководец имеет уж слишком тесные связи с гуннами, и кто знает, что он планирует на будущее? Не переворот ли при поддержке, в том числе, и гуннских отрядов, которые составляли главный военный ресурс партии Аэция?

Задаться вопросом, почему на протяжении минувших десятилетий Аэций не проявлял никакого интереса к императорскому пурпуру, тугодумный август не догадался.

В этой обстановке Валентиниан III чувствовал себя все менее уверенно. Он, видимо, насмерть перепугался, когда Аэций предложил обручить дочь императора, Евдокию, со своим сыном Гауденцием. Шутка ли: главнокомандующий желает стать свойственником императора, породниться с ним — то есть войти в число претендентов на трон, как в свое время император Феодосии I, получивший пурпур вследствие брака с дочерью Валентиниана Первого!

Вероятно, Аэцию действительно надоело нянчиться с неумным и бездеятельным императором, и полководец решил пойти к трону кратчайшей тропой. А может, он был так уверен в своем положении, что не понял, какой трагический промах совершает, огласив планы на брак дочери императора. Валентиниану III тут же нашептали, что Аэций готовит его убийство, чтобы захватить престол, и недалекий правитель решил, что с уходом гуннов прославленный военачальник ему впредь не нужен.

21 сентября 454 года император с помощью придворного евнуха Ираклия зарубил «последнего римлянина» мечом во дворце на Палатинском холме. Затем во дворец пригласили влиятельных друзей покойного, которые поддерживали его политику, и среди них префекта претория Боэция. Все они были убиты. Тело Аэция выбросили на Римский форум.

Смерть Аэция потрясла римлян, а более всех ужаснулись варвары, питавшие огромное уважение к полководцу. Прокопий Кесарийский пишет, что, когда Валентиниан спросил некоего римлянина, хорошо ли он сделал, убив Аэция, тот ответил, что этим поступком император левой рукой отрубил себе правую. Византийский историк писал свои произведения спустя почти век и, вероятно, несколько приукрасил степень откровенности, которую мог себе позволить собеседник Валентиниана. Скорее всего, устами своего вымышленного героя историк передает общее мнение римлян и варваров о смерти Аэция.

Убийство не принесло императору ни счастья, ни удачи, ни долголетия. Григорий Турский лаконично сообщает: «Вскоре после этого, когда Валентиниан выступал перед своими войсками с помоста на Марсовом поле[12], телохранитель Аэция Окцила заколол его мечом. Так они оба погибли, каждый в свое время».

Убийство императора организовал сенатор Петроний Максим, враг Аэция. Он принудил вдову Валентиниана, Лицинию Евдоксию, выйти за него замуж, запретив оплакивать мужа, а дочь Валентиниана выдал за своего сына.

На следующий день после убийства императора, 17 марта 455 года, Петроний Максим при поддержке римского сената (и немалых сумм, распределенных между дворцовыми чинами) сам стал императором.

После смерти Валентиниана III город Рим вновь сделался главной резиденцией императоров. Впрочем, ненадолго.

Нам нет нужды приводить здесь череду имен императоров, которые после Валентиниана с удручающей частотой сменялись на троне Запада. Эти люди, за редким исключением, не направляли события, а плыли по течению. Галерею деятелей Западной Римской империи завершают три имени: Рикимер, Майориан и Эгидий.

Самым знатным из них был Рикимер, родич короля франков Хлодиона и свойственник Флавия Аэция, по отцу внук короля свевов Эрманариха, а по матери — короля вестготов Теодориха. Аэций, как нам известно, всячески стремился укрепить связи с варварской знатью ради их интеграции в империю. Продолжая эту политику, он выдал сестру Рикимера замуж за бургундского короля Гундиоха.

Флавий Юлий Валерий Майориан, сын друга и финансового советника Аэция, был одним из офицеров магната-полководца; он пользовался доверием и дружбой убитого Валентинианом военачальника. В 448 году Майориан отличился при защите Тура от багаудов и тогда же познакомился с Рикимером и знатным галлом по имени Эгидий Афраний Сиагрий из числа командиров войска Аэция. В том же году Эгидий вместе с Майорианом принудил к подчинению салических франков во главе с их королем Хлодионом. Эгидий участвовал в битве на Каталаунских полях, а когда в 453 году вестготы двинулись на север от Луары, он в союзе с новыми вассалами-франками вышиб захватчиков на юг.

Три высших офицера и четвертый — их командующий и друг… Могла ли в V веке повториться история тетрархов во главе с Диоклетианом, вызволивших империю из гибельного кризиса? Едва ли. За 150 лет врагов Рима стало больше числом, и они были лучше организованы. Империя же ослабла, ее внутренние экономические связи постиг распад, а на местах правили всесильные землевладельцы в союзе с имперской бюрократией; если угодно, этот процесс можно назвать «федерализацией», а если еще точнее — «феодализацией»…

Армии империи теперь были невелики и почти на сто процентов состояли из варваров. Командовали ими люди, чьи интересы во многом расходились с интересами государства. В длящемся полвека военном хаосе они старались в первую очередь защитить собственные земли и увеличить свои богатства — то есть ухватить наивозможно крупную часть огромного наследства распадавшейся страны.

После смерти Аэция и убийства Валентиниана III Рикимер вместе с армией хотел возвести на императорский трон Майориана, однако на следующий день после убийства императора, 17 марта 455 года, при поддержке римского сената (и немалых сумм, распределенных между дворцовыми чинами) пурпур нацепил Петроний Максим.

Гейзерих-вандал гневался и ярился. По договору 442 года дочь Валентиниана была обещана в жены его сыну Гунериху. Возможно, эта ярость была наигранной, и Гейзерих просто решил, что со смертью Аэция ему больше некого опасаться. Какой смысл договариваться со слабейшим? Вандальский король отказался признавать нового императора Петрония Максима, расторг договор 442 года, по которому империя и без того отдавала ему практически все, и собрал флот для нападения на Рим.

Петроний Максим, услышав о приближении Гейзериха, пытался 31 мая 455 года бежать из города, но был растерзан возмущенными горожанами и погиб, трех месяцев не проносив пурпура. Мы еще в первой книге выяснили, что ремесло узурпатора в позднем Риме сопровождалось огромными профессиональными рисками и долголетию никак не способствовало.

В июне 455 года флот Гейзериха вошел в порт Остия, что в устье Тибра.

Вновь следует оценить степень исторической иронии: Рим взяли карфагенский флот и обитатели Карфагена! Ведь как ни крути, вандалы теперь жили на территории давно сгинувшей финикийской империи и хотя бы «по месту постоянной прописки» могли юридически и фактически именоваться карфагенянами!

Рим никто и не пытался защитить. Навстречу вандалам выслали процессию по главе с римским папой Львом I. По позднейшей легенде, папе удалось усовестить Гейзериха, тот отказался от убийства пленных и пообещал не устраивать резню с поджогами.

Римляне зря боялись варварской иррациональности и «природной жестокости». Вандалы (проявляя вандализм) методично и сосредоточенно грабили город две недели. Организованность и даже некоторая упорядоченность этого действа была такова, что оно производит впечатление не стихийного грабежа, а реализации некоего бизнес-проекта.

С храмов Капитолия сняли позолоченные крыши, выгребли из хранилищ все ценное, опустошили императорские дворцы и богатые дома. Среди похищенного были остатки добычи, которую император Тит вывез из Иерусалимского храма, в том числе Ковчег Завета (куда он подевался впоследствии — неизвестно) и другие сакральные и государственные ценности. Все это организованно и дисциплинированно погрузили на корабли.

К слову об исторической справедливости. Описанным событиям мы обязаны появлением позднейшего термина «вандализм» — это некрасивое словечко вошло в оборот более тысячи трехсот лет спустя, когда его в 1794 году произнес французский аббат Анри Грегуар, описывая бессмысленные ужасы, разрушения и культурные потери эпохи Великой французской революции. Так единственным брошенным в сердцах словом оказалась перечеркнута история целого народа, поскольку дальше «вандализма» смотреть не хочется.

Однако варвары оставили Рим практически целехоньким: город не сравняли с землей, его обитателей не перебили, а почву не просолили, как это сделал ровно 601 год назад Сципион Африканский.

Месть за сожженный римлянами Карфаген свершилась, пусть и была реализована руками германского племени, нежданно-негаданно занявшего земли канувшей в небытие финикийской метрополии.

С собой вандалы увели и продали в рабство тысячи пленных римлян. Епископ Карфагенский выкупил некоторых из них, но участь большинства была тяжкой, а жизнь недолгой. В плен попали даже вдова Валентиниана III с дочерями Евдокией и Галлой (право же, это несчастливое имя).

Евдокию тут же выдали за Гунериха.

Рикимер вновь попытался возвести на трон Майориана, и вновь неудачно: у галло-римлян и вестготов имелось собственное независимое мнение о том, кто должен быть западным императором.

Кочевая империя Аттилы распалась, и почти одновременно с этим событием начался обвал Западной Римской империи. Торисмунд, сын старого короля Теодориха из рода Балтов, который покинул поле битвы с гуннами, чтобы помешать братьям захватить трон и самому стать преемником отца, можно сказать, открыл кампанию. Всего через несколько лет у лидеров племен, шедших за Аттилой, возникли те же проблемы — на территориях обеих рухнувших империй возникали и крепли варварские королевства.

Синхронный распад последнего государства античности и кочевой империи гуннов завязал на территории Европы узел немыслимой сложности. Чтобы разобраться в последовавших событиях, придется разложить их по пунктам.

Торисмунду, поспешившему с Каталаунских полей в Тулузу, удалось оттеснить братьев и захватить корону вестготов. Его политику иногда называют антиримской, но будем справедливы: молодой король всего лишь старался воспользоваться слабостью противника, будь то римляне или другие варвары, и захватывал прилежащие земли, как только представлялась возможность. Он вытеснил аланов (федератов Рима) из области в среднем течении Луары и взял Орлеан. Затем Торисмунд попытался захватить Арль, под которым потерпел поражение его отец, но отказался от этой мысли, то ли поддавшись тонкой дипломатии Авита, префекта претория Галлии, то ли реалистично оценив свои возможности.

Римляне «простили» Торисмунду эти захватнические устремления: конфликт с Тулузским королевством мог бы дорого обойтись слабеющей на глазах империи. К тому же вестготы были слишком ценными союзниками, которых можно было направить на других противников. Торисмунд правил год или два, плодя врагов и отталкивая потенциальных союзников, и в 453 году его убили братья Теодорих-младший и Фридерих. Вестготами стал править Теодорих II, римлянин по воспитанию, связывавший будущее вестготов с империей, — вновь забрезжила надежда на создание римо-готского государства с последующим возрождением имперского величия.

Восстановление федеративных отношений с Римом придало Тулузскому королевству небывалый политический вес. Подставляя плечо Римской империи, Теодорих встал на путь чаемого Аларихом единства варварской силы и римской цивилизованности, которое могло бы покорить мир. Армия вестготов была велика и грозна, сокровищница полна золота, а вестготская знать безоговорочно поддержала курс на Римскую империю: готы, достаточно ознакомившись за минувшие десятилетия с достижениями античной вселенной, были не прочь сами стать римлянами.

Первый шаг в укреплении нового союза был сделан уже в следующем 454 году, когда брат Теодориха II по поручению Рима ринулся в Испанию подавлять очередное восстание багаудов. Однако со смертью Аэция и последующим убийством Валентиниана III строительство готско-римской державы прекратилось.

Тогда же вестготского короля посетил его старый знакомый Марк Мецилий Флавий Авит, некогда обучавший юного Теодориха литературе и римскому праву. Теперь этот соратник Аэция и префект Галлии командовал галльской кавалерией и пехотой. Он убедил короля вестготов признать узурпатора Петрония Максима императором. Когда же в Тулузе узнали, что Петроний убит, а Рим разграблен Гейзерихом, Теодорих II заявил, что он будет другом Рима, если императором станет Авит.

Кандидатуру Авита не согласовали ни с Рикимером, ни с сенатом. Новый император надел пурпур в 455 году, но не пользовался авторитетом в армии и при дворе. Однако его власти хватило, чтобы назначить некоего Ремиста главнокомандующим италийскими войсками, а Рикимера — вторым командующим. Эгидию выпало начальствовать над римскими войсками в Галлии, а Майориана отправили отвоевывать Испанию.

В 456 году Авит с благословения галло-римской земельной аристократии и галльских военных, в сопровождении вестготских войск — через много веков сказали бы «на вестготских штыках» — вошел в Италию. Это был знаменательный момент, ведь военная помощь вестготов Авиту означала отказ от сорока лет политики недопущения влияния варваров на внутренние дела государства. Теперь империя Запада уже не могла контролировать и принуждать к повиновению варваров-федератов, и пришлось принять их в подданство. (К тому же пополнять войска все равно было некем.) Отныне былые захватчики, федераты, иммигранты участвовали в политике империи как равные.

Вандалы организовали морскую блокаду Италии, не допуская в ее порты транспорты с зерном. Сицилия была во власти Гейзериха, лелеявшего планы захвата Сардинии и Корсики. Этим планам помешал Рикимер — весной 456 года он разгромил вандальское войско при сицилийском городе Агридженто, а летом сжег вандальский флот у берегов Корсики.

Какие победы! Какая слава! Вот только одновременно с победами Рикимера голодное римское население взбунтовалось против императора Авита, который якобы снисходительно смотрел на то, как вестготы грабят храмы Рима, вынося оттуда то, что не унесли с собой вандалы. Авит был вынужден бежать в Галлию и униженно просить помощи короля вестготов. Однако вестготы, отправившиеся отвоевывать Испанию, завязли в боях со свевами и спасать неудачливого императора не собирались.

«Крестники Аэция», Эгидий, Рикимер и Майориан, решили действовать. 17 сентября 456 года они в Равенне убили Ремиста и сожгли императорский дворец. Через месяц в Италию вошел Авит с наспех собранной в Галлии армией, но потерпел поражение от армий Рикимера и Майориана.

Свергнутого императора пощадили. Ему оставили жизнь с условием, что Авит станет епископом, то есть никогда не возьмет в руки оружие. Клятву Авит нарушил уже в январе 457 года и стал вновь собирать войско. Майориан преследовал его, нашел и убил.

Галльская знать, этим переворотом отставленная от политического руководства империей, возмутилась, но ничего поделать не могла. Да Теодорих и сам понял всю бессмысленность помощи Риму, в котором с осени 456 года не стало императора и которому уже ничто не могло помочь.

Отныне вестготы ставили исключительно на собственную выгоду. Именно с этой целью они возобновили федеративные отношения и позднее, под лозунгом помощи империи, захватили юг Испании вместе с побережьем Гибралтара, разгромив своих старых врагов свевов.

Идаций сообщает, что Теодорих «…часть своего войска во главе с герцогами направляет в поля Галлеции. Они, используя хитрости и клятвопреступления, как это им было приказано, захватывают Астурику, которую уже раньше они же разграбили под видом выполнения римского приказа, измышляя, что им приказано двинуться против сохранившихся свевов. Со своим обычным коварством они, нарушив мир, убивают многих людей обоего пола, разрушают святые церкви, рушат алтари, уничтожают всякое священное украшение, уносят обнаруженное. Два епископа со всем клиром уводятся в плен. Более слабых уводят в печальный плен. Предав огню оставшиеся пустые дома, они опустошают поля. Город Палентима гибнет от готов, испытав судьбу, подобную судьбе Астурики. Один лагерь Ковиацензе в тридцати милях от Астурики в долгом сражении с готами с Божьей помощью устоял и преградил путь врагам. Многие из готского войска были убиты, а оставшиеся вернулись в Галлию».

В феврале 457 года константинопольский император Лев I Макелла официально назначил Рикимера первым, а Майориана вторым командующим армиями Запада, тем самым признав фактическое положение дел — а что еще оставалось?

Продолжаются стычки с варварами. В прежние времена никто не назвал бы большой победой разгром 900 алеманнов в Беллинцоне, на территории нынешней Швейцарии, но теперь этот бой подается как крупный триумф Рикимера и Майориана. Исходя из принципа «победитель получает все», Рикимер 28 декабря 457 года провозгласил Майориана императором.

Император Майориан постарался упорядочить и ослабить налоговую нагрузку, принял меры к оживлению общественной жизни городов и даже постарался уберечь запущенный и разрушающийся Рим от дальнейшего упадка, пригрозив наказаниями тем, кто станет растаскивать храмы и дворцы на строительные материалы.

Майориана не признали ни Рим, ни Галлия, ни вестготы, ни Испания с Африкой, так что его власть распространялась только на Италию. Это не помешало друзьям летом 458 года разгромить вандалов, которые высадились в Кампании, и даже убить зятя Гейзериха, который возглавлял этот налет. Затем Майориану в 458 году удалось вновь заставить покориться Галлию и Испанию, а осенью — даже гуннов в Паннонии, куда Рикимер с Майорианом отправились вербовать наемников.

В конце 458 года Майориан привел армию, усиленную контингентом варваров, в Галлию. Эгидия он назначил командующим войсками Галлии. Они вместе выгнали из Арелата вестготов, заставив их вернуться к статусу федератов — к статусу 418 года! — и вернули Риму Испанию, а по ходу дела взяли Лион и разгромили бургундов.

У Эгидия тоже все складывается удачно: в том же году на севере Галлии он в союзе с королем салических франков Хильдериком и бретонским королем Риотамом приводит к покорности рипуарских франков. Германия Секунда вновь подчинена Риму! Летом и осенью 458 года Эгидий с союзниками громят бургундов и заставляют отдать империи город Лион в обмен на другие территории, а также признать над собой верховенство Рима.

1 января 459 года Рикимер становится консулом и закладывает в Риме церковь Святой Агаты Готской, в которой его впоследствии похоронят.

В это время Майориан начал подготовку к походу против Гейзериха. Он восстановил флот Равенны и пополнил эскадру, стоявшую в Мизенах, а также набрал новые войска из осколков империи Аттилы.

«Кроме союзников, уже состоявших у него на службе, слух о его щедрости и храбрости привлек под его знамена воинов с берегов Дуная, Борисфена и, быть может, Танаиса. Многие тысячи самых отважных подданных Аттилы — гепидов, остготов, ругиев, бургундов, свевов и аланов собрались на равнинах Лигурии, а от опасности, которой могли угрожать их громадные силы, служила охраной их взаимная вражда.

Они перешли через Альпы среди суровой зимы. Император шел в полном вооружении впереди, измеряя своей длинной тростью глубину льда и снега и весело ободряя жаловавшихся на невыносимый холод скифов обещанием, что они останутся довольны африканской жарой»[13].Неужели главные испытания Западной Римской империи остались позади? Неужто варварские вожди сумели преодолеть глобальный кризис и взять ситуацию под контроль?

Рикимер с подозрением следил за успехами Майориана. Он опасался, что тот, продолжив побеждать, обретет самостоятельность, а значит, будет представлять угрозу. Сам Рикимер, будучи варваром, даже знатным, не имел шансов стать императором, зато понимал, что может получить власть, пусть закулисную, над всей Италией.

Майориан же придерживался древней римской максимы: пока Карфаген враждебен, Рим в опасности. Значит, Карфаген — то есть вандалов — следует принудить к миру! В 460 году Майориан прибыл в Сарагосу, где римляне завязали переговоры с Гейзерихом. Одновременно они скрытно накопили в испанских гаванях в 100 километрах к северу от Гибралтара триста военных кораблей. Эти корабли должны были перевезти в Мавретанию войска Майориана, которые затем двинулись бы вглубь вандальских владений, ударив Гейзериху в тыл. Военачальник Далмации Марцеллин в это время собирался высадить на Сицилии иллирийскую полевую армию и вытеснить оттуда вандалов.

Но Гейзерих ударил первым: у берегов Испании нежданно объявился вандальский флот и, застав римскую эскадру врасплох, уничтожил корабли Майориана.

Ходили слухи, будто несколько влиятельных римских аристократов (не с ведома ли Рикимера?) сообщили о планах Майориана вандальскому королю. Считают, что с этой неудачей был утрачен последний шанс на восстановление Западной Римской империи. Но будем честны: упадок европейских территорий древней империи, на которых правили вчерашние кочевники, уже ничто не могло остановить. Она медленно превращалась в раннесредневековый «третий мир»…

Майориан не сдался! Вместе с готами он летом 460 года разгромил свевов и подчинил Лузитанию. Подчинившихся ему варваров он оттеснил в Галлицию, которая теперь вновь стала римской. Однако с вандалами пришлось заключить эпохально унизительный для Рима договор: все африканские территории, все острова между Африкой и Сицилией и между Африкой и Испанией были признаны принадлежащими вандалам. В ответ на эту любезность вандалы становились федератами Рима, обязанными снабжать империю зерном.

В Италии Майориана возненавидели — то ли за сожженный флот, то ли за позорный мир с вандалами. Когда же сенат провалил законы Майориана против коррупции и о преследуемых государством гражданах, Рикимер всерьез испугался за свое положение. Свержение императора могло повлечь за собой казнь его соратников и друзей, а дружба Майориана с Рикимером была известна всему миру.

Так Рикимер решил предать друга и соратника, объединить его врагов, схватить и свергнуть… 2 августа 461 года они встретились в Тортоне. Вероломный Рикимер арестовал Майориана, сорвал с него диадему и пурпур и после трех дней мучительных пыток 7 августа 461 года обезглавил.

После этого Эгидий отказался подчиняться Рикимеру, а Теодорих II сместил негодного римского командующего и заменил его своей креатурой. Мало того, под предлогом помощи бесцветному Либию Северу, которого Рикимер «назначил следующим императором», Теодорих II в. 462 году захватил Нарбонн, на который давно положил глаз.

После смерти Теодориха II (неясно, насильственной или нет) в 465 году трон занял его младший брат Эйрих. Слабость империи развязала руки варварским королям, и Эйрих вознамерился покорить галльские провинции. «Эрик видел частую смену римских императоров и разрушение империи, поэтому он решил быть независимым и подчинить Галлию», сообщает Иордан о вестготском короле.

Но у Эйриха были мощные соперники: хищное Бургундское королевство и франки, которыми правил Хильдерик I из династии Меровингов.

В последующие годы в Риме один призрачный император сменял другого. Эти люди уже ничем не правили и ни на что не влияли, приходя на краткий срок и столь же быстро исчезая. Удивительно, что их имена не поглотила Лета — тут надо поблагодарить старательность латинских хронистов, привычно записывавших столь малозначительные события, никак не способные повлиять на мировую историю…

В IV веке Римская империя старалась предотвратить политическое объединение варварских племен, и это ей в целом удавалось. Франки, не слишком покорные клиенты империи, то шли на службу в римскую армию (а некоторые даже делали неплохие карьеры), то пытались, не спрашивая дозволения, переселиться на имперские территории. В V веке они перебирались в Северную Галлию целыми родами, неторопливо захватывая земли и устанавливая свои порядки.

Расстояния между завоеванными областями и местами первоначального поселения франков были невелики, и массы варваров неспешно перетекали на новые места жительства, попутно усиливая первых поселенцев. При этом они не порывали связи со своей родиной, Francia Antiqua[14], откуда постоянно черпали материальные и людские ресурсы. (То же самое можно сказать о римской Британии, примерно в те же годы колонизированной множеством саксов, прибывавших морем с германского побережья Северного моря.)

Галльское население, деморализованное и отчаявшееся, не сопротивлялось, а может, не видело в том нужды. Полным ходом шла военная колонизация покинутых римлянами территорий, и шло заполнение образовавшегося там политического вакуума.

После отхода гуннов хаос несколько улегся, но империя уже не мечтала о возврате Северной Галлии. На этих землях шла жестокая борьба за власть, в которой соперничали остатки римской армии, местные полевые командиры, поселенцы и, наконец, войска франков. В этой борьбе — или лучше сказать войне — сгинули римские аристократы-землевладельцы севера Галлии с их богатыми и беззащитными виллами, а римская система землевладения, в отличие от других регионов, потерпела быстрый крах.

Правда, часть севера Галлии номинально все еще была владением империи. Здесь оплотом римской власти стал Эгидий. Былой соратник Аэция, друг казненного Майориана и последний главнокомандующий войсками в Галлии (magister militum per Gallias) в 462 году отказался подчиняться Рикимеру, не признал марионеточного императора Севера (собственно, его не признал никто из командующих римскими армиями) и начал проводить в Северной Галлии собственную политику союзов с соседями-варварами. Тем самым он вынудил Рикимера предпринять срочные действия против бывшего друга и соратника. Войско императора восстановило контроль над Галлией к югу от Луары, и Рикимер, чтобы связать Эгидия и не позволить ему войти в Италию, отдал варварским королевствам Нарбон и Лион.

Григорий Турский называет Эгидия в своей «Истории франков» rex Romanorum, но этот титул вряд ли был официальным. «Римский король» много лет оборонялся от вестготов, в одиночку или в союзе с франками. Так было, например, в 463 году под Орлеаном, когда группа франков под предводительством Хильдерика Меровинга вместе с войском Эгидия отбила нападение вестготов.

^{Перстень-печатка с изображением короля Хильдерика, найденный в 1653 году в одной из гробниц г. Турне}

Совершенно неясно, кто такой Хильдерик, легендарный основатель династии Меровингов, как он пришел к власти и откуда в обнаруженной в 1653 году могиле предводителя небольшой группы салических франков взялись поражающие воображение богатства. Его генеалогия — сплошная загадка. Он называет своим отцом Меровея, который, вероятно, был сыном жены Хлодиона («Кое-кто считает, что Меровей произошел от семени Хлодиона», — пишет Григорий Турский, а стало быть, общее мнение было иным), а по франкской легенде отцом Хильдерика было некое морское божество.

Полулегендарные сведения, приведенные Григорием Турским, говорят о том, что Хильдерик был изгнан из племени за предосудительный интерес к женам соратников, пробыл некоторое время в гуннском плену и в начале 460-х годов вернулся в Галлию. По-видимому, Хильдерик уже тогда начал действовать на римской стороне границы, продавая услуги тому, кто больше заплатит.

Осенью 464 года Эгидий умер (от яда или от чумы, хотя «чумой» тогда называли любую опасную инфекцию), и командование римскими отрядами в Северной Галлии принял комит Павел. В 469 году эти «последние римляне Галлии» и франки вновь сражаются с вестготами, а затем с саксами, которые вторглись в Бретань и осадили город Анжер.

В бою с саксами погиб Павел. Его преемником стал сын Эгидия Сиагрий, который в момент смерти отца был еще, вероятно, юн и не мог возглавить войско. Сиагрию удалось захватить Суассон и двадцать лет удерживать север Галлии, долины Сены и Соммы, то есть нынешнюю Пикардию, отбиваясь от вестготов на юге и от франков на востоке.

Ну, а Хильдерик во главе группы франков в союзе с остатками римского населения и римской армии Эгидия (а затем его преемника Павла) отражал набеги англосаксов на северные побережья Галлии. К 470 году Хильдерик, уже женатый на тюрингской принцессе Базине, от которой у него в 466 году родился сын Хлодвиг (Кловис), захватил старую римскую провинцию Бельгику Секунду. Своей столицей он сделал город Турне, центр германской работорговли.

Как выглядели франкские вожди и знатные люди? Сидоний Аполлинарий в одном из писем 469 года оставил нам красочное описание Сигисмера, сына неназванного франкского короля, который в сопровождении большой свиты посетил бургундского короля в Лионе:

«Впереди него шла лошадь в праздничной сбруе; другие лошади, нагруженные блестящими драгоценностями, шли впереди него и за ним. Но прекраснейшим зрелищем являлся сам молодой, принц, выступавший среди своих слуг в багряном плаще и сияющей золотом белой шелковой тунике, причем его тщательно расчесанные волосы, его розовые щеки и белая кожа соответствовали: краскам богатого одеяния. Что же касается reguli и свиты, его сопровождавших, то они способны нагнать страх даже в мирное время. Их ноги покрыты до щиколоток шнуровкой обуви из меха; колени, икры и бедра обнажены; на них тесно прилегающая пестрая одежда; высоко подобранная, она едва достигает голых колен; рукава покрывают только верхнюю часть рук. Их зеленые плащи обшиты темно-красной каймой. Их мечи свисают на ремнях с плеч, прижатые к талии, охваченной кожаным поясом, украшенным гвоздями. Такое оснащение украшает и защищает их одновременно. В правой руке они держат пики с крючьями и метательные топоры; левая рука защищена щитом; блеск щитов — по краям они белые, а середина их золотистая — свидетельствует как о богатстве, так и о пристрастиях их владельцев»[15].

Примерно в это же время, то есть в начале 470-х годов, франкские правители начали конфискацию владений сохранившейся на севере Галлии сенаторской аристократии. Земли Германии Секунды, области Рейна и Мозеля, Мааса и Шельды, в том числе Кельн и Трир, римские землевладельцы покинули еще в 410-420-х годах.

Ремесленникам, крестьянам, арендаторам, мелким торговцам и прочему люду бежать было некуда. На них пали все тяготы военного хаоса и варваризации.

Трудно сказать, какая часть Галлии еще находилась в составе империи в 460-х годах. Земли вестготов и бургундов номинально оставались имперскими. С северными территориями такой ясности нет. Рейнская армия Эгидия и Сиагрия образовала полунезависимое объединение западнее Парижа, беженцы-римляне из

Британии объединились с армориканцами и создали на территории Бретани мощное королевство. Ну, а франкские территории на самом севере давно стали terra incognita, где больше не было ни римской власти, ни римлян.

Однако даже тогда в Галлии и Испании хватало настроенных проримски земельных магнатов, которые лелеяли идею восстановления Западной империи. Возрождение Запада через разгром вандалов, воссоединение Италии, Северной Африки, части Испании и части Галлии было реальной задачей, посильной для объединенных сил Запада и Востока. Конфедерация с готскими и бургундскими автономиями возвращала бы стратегическую обстановку к ситуации 410 года, а Рим вновь стал бы доминирующей державой.

По всей видимости, именно этот план имелся в виду в 467 году, когда Рикимер, продержавший трон незанятым после смерти императора Севера более года, с подачи константинопольского императора Льва I усадил на престол Запада откомандированного в Рим дунайского magister militum Прокопия Антемия.

Не будем удивляться внезапному интересу восточного императора к делам Запада и внезапной сговорчивости Рикимера. Дело в том, что у гиперактивного Гейзериха Африканского к этому времени появился собственный кандидат на римский престол. Это был некто Олибрий, женатый на дочери Валентиниана III Галле. Император Запада Олибрий означал бы фактическое правление Гейзериха. Поэтому и восточный император, и Рикимер — ныне с искреннего или вынужденного дозволения Константинополя фактический властитель Запада — принялись действовать быстро и в обоюдном согласии.

«Назначенный» императором Антемий прибыл в Италию во главе военного отряда и, войдя в Рим, принял галло-римских землевладельцев, потянувшихся ко двору. Властный союз укрепили, тут же сыграв пышную свадьбу его дочери Алипии с Рикимером.

Сидоний Аполлинарий, который явился в Рим именно во время празднования этого политического брака, был назначен префектом Рима. Он с усмешкой, но и с внутренним воодушевлением пишет: «Везде наклеивают эпиталамии, на всех театрах, рынках, присутственных местах, площадях и на стенах храмов и гимназий. Классы в учебных заведениях закрыты, дела прекращены, суды умолкли, депутации отложены, и всякое важное предприятие должно уступить место фарсам и комедиям».

Разграбленный, опустевший и обедневший Рим даже теперь производил впечатление на галльского аристократа! Сидоний называет Рим обителью законов, гимназией наук, курией сановных должностей, вершиной мира, отечеством свободы, единственным городом, в котором только варвары и рабы чувствуют себя чужими. Таким мы видим Рим глазами панегириста — видим в последний раз…

Сидония в награду за этот панегирик сделали префектом Рима. Спустя три года он предпочел покинуть эту должность и занять епископскую кафедру в Клермоне.

А пока что римляне воодушевились, и было отчего: восточно-римский император предоставил огромные средства для отвоевания захваченной вандалами Африки. Прокопий Кесарийский называет сумму в 1300 кентинариев золота (1 кентинарий равен приблизительно 33 килограммам), то есть почти 43 тонны. На эти деньги весной 468 года снарядили 1100 кораблей, на которых разместили 100 тысяч человек. Руководить походом назначили Василиска, шурина императора Льва.

Флот направился по древнему пути к югу Италии и вскоре достиг берегов Северной Африки. Ах, если бы Василиск пошел прямо на Карфаген! Но «медлительность военачальника, возникшая либо от трусости, либо от измены, помешала успеху», и корабли встали на якорь у мыса Бон, в 50–60 километрах от Карфагена, через залив.

Вскоре на горизонте показался флот вандалов.

Гейзерих отправил к Василиску послов с просьбой повременить, сообщает Прокопий, и тайно послал ему большую сумму денег, чтобы купить перемирие. Хитроумный вандал тянул время в расчете на то, что поднимется благоприятный для него ветер. Так и случилось: ветер, к несчастью римлян, переменился. В летние месяцы в этом месте африканского побережья обычно господствуют восточные ветры, но на этот раз ветер был с северо-запада, то есть попутным для вандалов. Это решило исход битвы: римский флот оказался прижатым к западной оконечности мыса Бон, и вандалы применили брандеры.

Огонь — самая страшная опасность для парусного флота с его просмоленным такелажем и высушенными солнцем палубами. Корабль сгорает в несколько минут, и спасения от пламени нет. Римский флот охватила паника. Корабли, которые Василиск фактически продал вандалам, стояли тесно, и пламя быстро охватывало их один за другим, а вандальские корабли таранили и топили те, которые не тронул пожар.

Остатки римского флота с деморализованными людьми уже не представляли для вандалов угрозы и не смогли высадить на побережье полноценный десант.

Людские и материальные потери были огромны, а константинопольская казна претерпела колоссальный ущерб, от которого оправилась лишь через десять-двенадцать лет — при всем богатстве Востока. Сам Василиск, вернувшись в Константинополь, спрятался в храме. «Благодаря просьбам василиссы Верины он избежал опасности, но уже был не в состоянии достигнуть престола, ради чего он все это и сделал. Дело в том, что василевс Лев незадолго до этого убил во дворце военачальников Аспара и Ардавурия, так как у него было подозрение, что они злоумышляют против него, собираясь его умертвить. Так шли тогда дела», — заключает Прокопий Кесарийский.

Помощи больше ждать было неоткуда. Разгром римского флота означал новую эру, в которой Западной Римской империи не существовало как политической и военной силы. Началась другая история Европы — история воцарившихся на руинах варварских королевств, политическая связь которых с Восточной Римской империей была слабой или попросту отсутствовала.

Трижды Западная Римская империя связывала свое поражение от вандалов с предательствами высших военачальников: Бонифация, позвавшего вандалов в Африку; Рикимера, выдавшего вандалам римский флот в гаванях Испании, и, наконец, Василиска… Эта цепочка измен высокопоставленных военачальников означала, что Западная Римская империя ее элитам больше была не нужна: как мы упоминали ранее, римляне устали от своего государства.

Другой вариант — у Западной Римской империи больше не осталось политической и военной элиты, и, следовательно, страна прекращает существование в результате смерти по старости и истощению.

Всего за несколько дней до восхождения Эйриха на престол вестготы получили от Рикимера Нарбонскую Галлию, то есть выход к Средиземному морю. После разгрома восточноримского флота в 468 году вестготам не было смысла ставить на союз с Западной Римской империей. Следовало поспешить заявить свои права на римское наследство, причем король намеревался сделать это в союзе с самими римлянами — с галло-римскими аристократами, чиновниками и военными, которых он привечал при своем дворе.

Перекраивать политическую карту Европы Эйрих начал в 469 году. Он двинулся на север и напал на бретонцев, союзников Антемия, захватив Тур и Бурж. Теперь северная граница вестготского королевства доходила до Луары. Затем в 470–471 годах Эйрих послал войско на юго-восток, в направлении столицы римской Галлии, Арля.

Император Антемий, несмотря на поддержку бургундов, не смог помочь римлянам Арля и Оверни. Эйрих разгромил италийскую армию под командованием сына Антемия, который пал в бою. В 473 году вестготы двинулись в Испанию, и к 476 году в их руках был весь Иберийский полуостров, кроме небольшого анклава на северо-западе.

Теперь королевство вестготов простиралось от Луары до Гибралтара. В 481 году Одоакр формально уступил Эйриху весь Прованс до границ с Италией. Затем вестготы захватили Аквитанию Прима, которая сопротивлялась дольше всех. Сидоний Аполлинарий сообщает о яростной борьбе римских магнатов против вестготов, но на что они могли надеяться, не обладая существенной военной силой?

Власть короля вестготов — официальный титул монарха был «наш наиславнейший правитель и повелитель» — была абсолютной и наследственной. Прежних народных сходов (и тем более римских выборов) больше не было, но оставались тинги-советы, на которых король принимал решения в присутствии вооруженных воинов. Эти собрания были скорее элементом традиции, чем значимым институтом.

Окружение королей состояло из германцев и римлян, причем римлян было больше, особенно среди высших должностных лиц. Даже наместниками провинций и градоначальниками были в основном римляне. Главным советником Эйриха и наследовавшего ему Алариха II был крупный нарбоннский землевладелец Лев. Как квестор священного дворца (то есть председатель королевского совета) он ведал текущей политикой, а как magister officiorum — канцелярией короля и его личной стражей, будто у римского императора.

Войско вестготов было основано на десятичной системе: отряды в тысячу, пятьсот, сто и десять человек возглавлялись, соответственно, тысячниками, пятисотниками, сотниками и десятниками. Римлян в армию не брали. Вестготские тысячники (тиуфады) при Эйрихе были подчинены высшим сановникам, которых назначал король. Тиуфады председательствовали при рассмотрении тяжб, разбирая их на римский манер при участии судебных заседателей-законоведов. Составленный римскими юристами к 475 году кодекс Эйриха был полностью основан на кодексе Феодосия.

В будущем романизация вестготов продолжилась: правивший в 568–586 годах король Леовигильд ликвидировал остатки отдельного вестготского законодательства, разрешил смешанные браки с римлянами и распространил на вестготов римское семейное право, а король Рекаред (правил в 586–601 годах) запретил арианство и сам принял ортодоксальное вероисповедание.

Бургундское королевство просуществовало недолго. В 534 году его захватили франки. Однако оно заслуживает упоминания как образец ускоренной романизации «наивных и свирепых варваров», какими их рисует Сидоний Аполлинарий. Бургунды, освоившись в землях, куда их в 436 году переселил Аэций, установили наилучшие отношения с Римской империей, но принцип «римской трети» поняли по-своему. Две трети пахотных земель они взяли себе, а треть оставили римлянам. Империя против этого то ли не возражала, то ли уже не имела сил возразить.

Бургундские короли ко второй половине V века были полностью романизированы. Гундобад (правил в 480–516 годах), при котором Бургундское королевство достигло вершины могущества, приглашал ко двору поэтов и риторов. Бургундский король Сигизмунд гордился тем, что служит империи, а королевство — ее часть. Короли бургундов завели по римскому образцу квестора священного дворца (главный королевский советник) и личную стражу. Сигизмунда за верную службу в качестве проводника влияния Восточной Римской империи даже наградили титулом патриция от имени константинопольского императора Анастасия. Начало своего правления бургундские короли отсчитывали от даты присвоения им почетного звания консула, которое означало право управлять от имени императора в качестве военачальника.

Бургунды как солдаты императора несколько раз сражались на стороне римлян против вестготов. Типичная коллизия времен тотального хаоса, когда одни союзники Римской империи бились против других союзников Римской империи, при этом все — на стороне Римской империи. Абсурд такого положения решительно никого не смущал, а войнолюбивых варваров тем более.

В остальном власть короля была абсолютной. Сыновья становились вице-королями. Должностными лицами в окружении короля были в основном римляне. Не существовало ни военной сходки, ни самостоятельных дружин. Территорию королевства поделили на общины или округа, которые возглавлял наместник или управляющий. За соблюдением законности и порядка следил судья с надзорными полномочиями, назначенный королем. Правосудие вели на основе римского права и римских обычаев. Имперская система городского управления действовала в Вене и Лионе, а налоговая и денежно-финансовая системы полностью оставались римскими.

Единственный след родового строя сохранялся в том, что все германцы называли и искренне полагали себя людьми свободными, но постепенно они разделились по имущественному признаку. Верхнюю ступень занимала племенная знать, из которой выделялись наиболее приближенные к королю — так называемые верные, — а также обычные воины и затем беднейшие слои населения. Бургунды и римляне имели одинаковый юридический статус: «Закон один для всех», гласил свод Гундобада, и в этом было преемство римского права.

В V веке армия Западной Римской империи уже не могла выполнять задачи обороны. Она утратила выучку, была мала числом, а солдаты и офицеры все чаще поддавались панике и проигрывали, еще не вступив в битву. Да и какие резоны драться за империю были у призывников-крепостных? И насколько наемники-германцы были заинтересованы в судьбе империи?

Система армейского снабжения уже в IV веке работала из рук вон плохо. Платили солдатам мало, военачальники их обкрадывали, а жестокая система армейских поборов заставляла солдат изыскивать способы добывать средства грабежом. Население империи уже при Константине I не видело в армии защитников и относилось к солдатам как к нахлебникам и вооруженным бандитам. Ритор Либаний, современник Константина, писал, что голодные и оборванные солдаты слоняются вдали от битв, громят лавки и обирают крестьян. Столь же печальные картины рисует Аммиан Марцеллин, сам бывший офицер немалого чина, он описывает в своих книгах ужасающую жестокость и предательское непостоянство войск.

В V веке отчуждение от армии стало значительно сильнее. Мирное население видело в солдатах врагов: они всегда были голодны и силой забирали провиант. Прихожане церкви, где проповедовал св. Августин Гиппонский, настолько ненавидели армию, что линчевали одного из командиров без всяких оглядок на христианское смирение.

Почему же солдаты были голодны? Объяснение находим у Либания («О патронатах»): «…золото, которое по справедливости должно бы оставаться в руках солдат, переходит на руки военачальникам, благодаря чему воин, одетый в обрывки обуви и плащ — один призрак плаща, нищ и уныл. Нередко доход поступает и на счет желудка солдат, так что на битвы выводят голодных людей». Если солдат пытались перевести подальше от родных мест, они часто отказывались подчиниться. Римское войско охватило всеобщее разложение, и гниение шло с головы: в армейской верхушке царило гомерических масштабов казнокрадство, пожиравшее и без того сократившиеся ресурсы.

Но, может быть, римские писатели преувеличивали положение дел в армии в чисто литературных целях, чтобы сделать свои произведения ярче и выразительнее? Тогда обратимся к мнению Аттилы. Вождь гуннов, по словам Приска Панийского, был невысокого мнения об армиях Запада, за исключением готских частей. О боевых качествах готов Аттила отзывался с уважением, прочих же просто не брал в расчет.

После 467 года во владении императора Антемия оставались только Италия, клочки Трансальпийской Галлии и Сицилия. На доходы с этих территорий нельзя было содержать армию, способную контролировать варварские королевства и те римские элементы, которые пока оставались хозяевами положения на местах. Такой армии хватило бы для удержания границ Италии, но Западная Римская империя не признавала, что другие территории утрачены, и бездумно распыляла те немногие силы, что пока оставались в ее распоряжении.

О правителях Западной Римской империи осталось досказать немногое. В 470 году Западная Римская империя существовала лишь номинально, однако конфликты в ее верхах были вполне реальными. Между присланным из Константинополя греческим августом Антемием и германским полководцем Рикимером, сообщает Иоанн Антиохийский, разгорелась вражда. Императора с его полководцем поссорил сам Константинополь, явным образом оказывая предпочтение Антемию перед честолюбивым Рикимером и всячески унижая последнего. Эта интрига в 472 году завершилась новой гражданской войной: Рикимер в Милане назначил императором Аниция Олибрия, женатого на дочери Евдоксии и потому считавшегося наследником ее прадеда, императора Феодосия I. Во главе шеститысячной армии Рикимер напал на Рим, чтобы захватить Антемия. В числе нападавших был и уже знакомый нам Одоакр.

Эпоха хаоса порождала невероятные, удивительные ситуации. «Законный» (то есть назначенный Константинополем) император Антемий обратился за поддержкой к варварам. На его сторону встали остготы, герулы, скиры, руги и торкилинги, а за Олибрия выступили свевы и бургунды. Победу одержало войско Олибрия, а варвары обеих сторон влились в «римские» войска… которые давно не были римскими. Флавий Аниций Олибрий вступил в Рим, опустошенный голодом, мором и грабежами.

Император Антемий смешался с толпой нищих и ушел вместе с молящимися мученику Хрисогону, то есть к храму, который сохранился поныне и называется Санта-Мария-ин-Траставере. Там его схватили и прикончили 11 июля 472 года.

Рикимер ненадолго пережил казненного императора и умер спустя сорок дней, 18 августа. Его похоронили в построенной им церкви святой Агаты Готской, которая и поныне стоит на склоне Квиринала. Время не пощадило захоронений императоров и военачальников эпохи расцвета империи, не сохранились и надгробия тех, кто пытался ее спасти. А могила Рикимера, убийцы Западной Римской империи, сохранилась до наших дней…

Олибрий скончался еще через два с лишним месяца, 2 ноября 472 года, на седьмом месяце правления. Вместо Рикимера главнокомандующим стал упоминавшийся выше бургунд Гундобад и возвел на императорский трон комита доместиков Глицерия. На земли империи в 473 году явились наемники-остготы, но Глицерию удалось спровадить их, убедив влиться в вестготское войско и покинуть Италию.

Гундобад в том же 473 году покинул Равенну, чтобы завладеть троном Бургундского королевства, который отныне был намного привлекательнее имперского — титул августа окончательно обесценился. Следом за ним «римскую» армию покинули бургунды. Гундобаду удалось убить двух своих братьев, растащивших королевство на части, вновь объединить бургундские земли и даже издать первый бургундский свод законов.

Вряд ли Гундобада интересовало происшедшее далее: восточному императору Льву не понравилось, что Глицерий назначен императором без его ведома, и он отправил для наведения порядка войско во главе с Юлием Непотом, присланным «в порядке поддержки кадрами». Тот захватил Рим, без битвы пленил Глицерия, но не казнил, а отослал в Далмацию, назначив епископом. Тут же, не сходя с места, Непот был провозглашен августом. Он был последним западным императором, которого признавал Константинополь.

Главным военачальником Непота стал уже знакомый нам гунн Орест. Тот самый Орест, которого Аэций направил к Аттиле в качестве секретаря. Он отстранил от власти императора Юлия Непота, выслал его в Далмацию и в 475 году облек в императорский пурпур своего 14-летнего сына Ромула Августула. Этого «императора» не признали ни Константинополь, ни упомянутый выше Сиагрий, сын Эгидия и галльский наместник, которого франки называли «римским королем».

Казна Западной империи была пуста. Солдаты требовали передать им треть италийских земель в качестве платы, но Орест отказал. Его довольно скоро зарезали по воле нашего старого знакомого Одоакра — помните восточноримское «посольство плаща и кинжала» к Аттиле, которое описал Приск Панийский? После падения гуннской империи Рикимер навербовал в качестве союзных войск множество германских мигрантов, в числе которых был и Одоакр, происходивший из старинной семьи королей скиров и быстро завоевавший немалое влияние в италийской политике. Теперь Одоакр пожелал занять место Рикимера.

Армия, дислоцированная в Италии, оставалась крупнейшим военным формированием Западной Европы. Ее содержание было не по карману обанкротившейся империи, в распоряжении которой оставались лишь невеликие италийские доходы. Одоакр понимал, что войско, не получая жалованья и довольствия, скоро выйдет из повиновения, и затевать очередную смену императора — только зря терять время. Взвесив эти обстоятельства, Одоакр сделал решительный шаг: в 476 году он сместил мальчишку-императора Ромула Августула и отослал в Мессину, назначив ему содержание.

^{Ромул Августул передает Одоакру императорский венец. Гравюра XIX в.}

Титул императора варвар принимать не захотел и отослал императорские инсигнии в Константинополь, тем самым показав, что не собирается уступать Востоку суверенитет над Италией.

Последний император Запада затем переехал в Неаполь, на виллу Лукулла, на месте которой сейчас стоит замок Кастель-дель-Ово. Там он жил в довольстве и покое всю жизнь, там и окончил свои дни.

476 год «назначили» датой смерти Западной Римской империи позднейшие историки, однако в сумятице непрерывных войн V века это событие прошло незамеченным, и никто не воспринимал дележ власти на оставшемся клочке итальянских земель как гибель империи.

Ничего не изменилось! Одоакр по-прежнему состоял на императорской службе, восточный август Зенон даровал ему статус патриция. Римская империя в ее константинопольской инкарнации по-прежнему существовала, и до ее гибели еще пройдет без малого тысяча лет.

Однако на Западе изменилось все. Испания стала вестготской, Африкой владели вандалы, Британию захватили саксы, Галлия была разделена на четыре части: от Луары до Пиренеев простиралось королевство вестготов, в верхнем и среднем течении Роны находилось Бургундское королевство, северо-восток оказался во власти франков, а земли к западу от Суассона контролировали римские войска, или то, что от них оставалось.

Из владений Запада только Италия, клочок Северной Галлии, часть Далмации да обрывки Норика номинально оставались под номинальной властью Римской империи, единственный владыка которой отныне навсегда обосновался на берегах Босфора.

Если считать условную «историю римского Запада» со дня основания Вечного города в 753 году до нашей эры до отречения Ромула Августула в 476 году по Рождеству, то получается 1229 лет. Можно провести исчисление иначе — с начала правления Октавиана Августа, первого принцепса, вставшего во главе государства в 27 году до нашей эры. Тогда выходит, что Западная империя протянула 503 года. Тоже весьма неплохой показатель.

Дадим слово свидетелям последних дней Запада Римской империи, лично наблюдавших, как распадаются остатки армий некогда величайшего на планете государства.

В провинциях Среднего Дуная войска распустили, или, вернее, они разбежались, еще до середины века, в руках Рима оставалась только самая близкая к Италии часть реки. Христианский проповедник и миссионер Северин, которого варвары глубоко уважали, остался единственной защитой жителей провинции Норик. Его личность и благочестие, вера прихожан в его возможности творить чудеса и в пророческий дар облегчали жизнь людям и ограничивали жестокость варваров. Ученик Северина и автор его жития монах Евгиппий описал последние дни дунайского гарнизона в Норике (современные территории Австрии) около 482 года. В этом тяжелом и трагическом повествовании он описывает несколько крошечных отрядов limitaneu практически безоружных и не способных защитить от грабителей-варваров жителей городка. По призыву святого эти люди все же нападают на бандитов, застают врасплох и изгоняют их с предупреждением не возвращаться.

Из рассказа Евгиппия становится ясно, что, когда Западная Римская империя еще существовала, солдатам во многих городках за несение дозора на стенах платили армейское жалованье. Когда денег не стало, отряды были распущены, стены перестали чинить, и они развалились. Жители Кастра Батавис (Пассау) пытались нанять стражу из варваров, но те стали вымогать деньги, угрожая грабежом. В Италии больше не было римских войск, а армия Одоакра, который низложил последнего императора Ромула Августула, состояла полностью из федератов.

Грустный рассказ Евгиппия, пожалуй, выразительнее всех описывает смерть Запада:

«В то время, когда существовала Римская империя, солдаты многих городов содержались за охрану рубежа государственным жалованьем. Одновременно с прекращением этого обычая распались воинские отряды, только в Батависе еще держался и охранял пограничные укрепления отряд, из которого отправились некие в Италию, намереваясь принести последнее жалованье товарищам по военной службе; никто не узнал, что в пути они были убиты варварами… Между тем жители упомянутого города [Батависа] смиренно обратились к блаженному мужу, прося отправиться к государю ругов Фебану и испросить для них свободу торговли. Он сказал им: «Пришло время для этого города быть покинутым, как и прочие покинутые обитателями верхние крепости».

Европа, лишенная теперь мощного центра, своим тяготением менявшего торговые маршруты, орбиты царств и обычаи народов, оказалась свободна выбирать собственные пути, все до одного трагические и тяжкие.

Вскоре место Западной Римской империи займет «виртуальная империя», властительница умов и душ, — церковь, которая уже в годы упадка империи постепенно становилась мощным и влиятельным институтом. Она была тем мостом, который связал античный мир со Средневековьем и Новым временем.

Начинался новый акт мировой драмы.

В V веке с прекращением поставок африканского и испанского зерна прекратились и «социальные программы» античности, то есть зерновые раздачи населению крупных городов Западной Римской империи. Города Запада стали пустеть. Пожарища зарастали травой, память о мертвых тонула в забвении, взамен сожженных хижин строились новые, поместья и виллы обзаводились стенами и башнями (пока что из бревен), распахивались старые и новые поля. От Бургундии до Африки повсюду рождались новые королевства. Только Италия с Сицилией, Фракией и Иллирией еще оставались под юрисдикцией восточноримского императора.

Все менялось — и все оставалось прежним: люди все так же делились на свободных и зависимых. Высшие чиновники и советники варварских королей по-прежнему избирались из среды римской аристократии или германской племенной знати. Даже выделение земель в пользу варваров, по существу, не затронуло, как представляется, интересов земельных магнатов, так как пустующих земель было много, да и доставались они в основном знати, наделы получили лишь немногие из солдат[16].

Колонизация Западной Европы варварами тоже изменила немногое. Исследователи оценивают суммарное число германцев, вторгшихся на земли Западной империи, примерно в 750 тысяч человек, то есть 2–3 процента от числа коренных жителей. Пришлых было слишком мало в сравнении с давними обитателями империи. Расселялись германцы не компактно, а по соседству с коренными жителями, быстро перенимая местные языки и обычаи. Граница между германскими и романскими языками не сдвинулась, и в романских языках очень немного заимствований из германских диалектов[17]. Ни в одной области, ни в одной провинции Запада не произошло германизации языка, а германские заимствования во французском языке исчисляются несколькими десятками слов.

Упадок городов Галлии, Испании и Италии не слишком сказался на сельской местности, если не считать увядания региональной торговли и волны бандитизма, который сделал жизнь крайне небезопасной. Имения германской знати и фермы рядовых германцев существовали рядом с римскими. Сохранялось сельскохозяйственное рабство; рабы-servi по-прежнему обрабатывали земли и крупных магнатов, и мелких арендаторов. Особенно много рабов было в вестготской Испании, где их даже принудительно брали в армию.

Часть крестьян оставалась юридически свободной, часть занимала зависимое положение. В разных регионах свобода означала разный комплекс обязанностей, юридически и фактически. Свободные крестьяне и горожане имели право обращаться к правосудию и участвовать в собраниях — а эти собрания играли огромную политическую роль в раннее Средневековье!

Зависимые крестьяне назывались servi или mancipia. Прежде слово «серв» означало сельскохозяйственного раба, который трудится на землевладельца. Постепенно сервами стали называть лично зависимых крестьян-арендаторов. В сравнении со свободными они не имели гражданских прав, платили более высокую ренту и выполняли не оплачиваемые трудовые повинности. Со временем разница в фактическом положении сервов и свободных арендаторов ослабла, но различие статусов сохранялось. Есть множество примеров крестьянских бунтов, которые возникли из-за попыток перевести свободных крестьян в зависимые.

Главная перемена состояла в том, что под властью варваров западные провинции вскоре скатились в неконтролируемый и жестокий хаос. Pax Romana — Римский Мир (понимаемый как мирная жизнь и отсутствие войны) под покровительством империи — больше не существовал. Память о развитых городах и спокойном труде померкла, грамотных стало значительно меньше, школы исчезали. Торговля едва теплилась, города хирели и забрасывались, а величественные римские акведуки, храмы, термы и дороги, которые некому было ремонтировать, постепенно разрушались.

В Италии настал период некоторой внутренней стабильности, хотя положение правителя Одоакра оставалось двусмысленным и неустойчивым. Он уничтожил слабое королевство ругов и увел римских жителей провинции в Италию, но по-прежнему не имел поддержки ни как патриций (от римского сената), ни как король (от народа, населявшего Италию).

В Константинополе Одоакра по-прежнему считали узурпатором. Он был живым напоминанием о слабости империи и, несмотря на явную лояльность, раздражал хуже бельма на глазу. Наконец летом 488 года император Зенон задумал сместить надоевшего Одоакра и для этого решил заключить с королем остготов Теодорихом сделку.

Кто же такой Теодорих, сыгравший на подмостках новой Европы одну из центральных ролей? Кто этот человек из рода Амалов, которого остготы признали своим королем?

С распадом недолговечного государства гуннов бывшие подданные Аттилы положили глаз на внушительные территории Западной Римской империи, а самые дальновидные рассчитывали еще и на немалые субсидии Константинополя. Процесс централизации ранее подвластных гуннам племен ускорился, начались быстрое формирование боевых группировок и серия жестоких войн между теми, кого на время вобрала в себя кочевая империя. Среди этих народов были остготы, племя, вышедшее с низовьев Дона, часть которого влилась в гуннскую империю и теперь образовала второе племенное объединение готов.

Под водительством трех братьев из рода Амалов — Валамира, Теодемира и Видимира I — образовалось еще одно независимое королевство готов. Братья, согласно сочиненной Кассиодором фальшивой генеалогии, якобы вели происхождение от легендарного готского короля Эрманариха Амала.

Валамир, средний из братьев, объединил остготов и завоевал остготскую корону самым древним из известных способом — убивая одного за другим реальных и потенциальных соперников. Начали братья Амалы с убийства некоего Винитария, на внучке которого Вадамирке женился Валамир, затем истребили другой соперничающий знатный род.

Так в 450-е годы Валамир объединил ряд формирований общим числом примерно 10 тысяч мечей. После его гибели в ходе войн на Среднем Дунае королем остготов стал племянник Валамира, Теодорих Амал.

От Иордана мы знаем, что в начале 460-х годов Валамир заключил с константинопольским императором Львом соглашение, по которому ему за охрану границ империи и битвы с ее врагами причиталось 300 римских фунтов золота в год. Гарантией исполнения услуг, поставляемых в обмен на «иностранную помощь», стал маленький Теодорих, которого в возрасте восьми или девяти лет отправили в Константинополь в качестве заложника.

Нет сомнений, что юный гот был потрясен мощью и богатством имперской столицы с ее тройным кольцом укреплений, полумиллионом обитателей, акведуками, роскошными дворцами и храмами. За десять лет, что Теодорих пробыл в Константинополе, он оценил блага цивилизации, а также значение централизованной власти и централизованных структур. Не устрашившись, в 18 лет этот воспитанник Рима вернулся домой, установил (или восстановил — бог знает, какими методами) свое положение и статус и, вместо того чтобы погрязнуть в бесчисленных племенных войнах, устремился к новой цели: богатствам Восточной Римской империи.

Очень кстати для молодого короля случилось восстание фракийских готов, федератов Восточной империи, поднявших оружие на своих союзников-римлян. Остготы Паннонии (не иначе как с подачи Теодориха либо его отца) вознамерились предложить империи свои мечи взамен фракийских и в 472 году двинулись на юг через Балканы.

На этом месте Иордан обрывает повествование — возможно, потому что истекали три дня, на которые он получил исходную рукопись Кассиодора, написанную в исполнение политического заказа Теодориха. Описание всех последующих политических сделок, предательств, переворотов и коловращения интересов нескольких групп готов, исавров и константинопольских придворных заняло бы слишком большой объем. Нам достаточно знать, что к 484 году Теодорих Амал — независимый предводитель 20-тысячного войска, в которое он включил большую часть фракийских готов.

С этой силой император Зенон предпочел не враждовать и потому даровал Теодориху звания патриция и консула (высшая почесть из жалуемых императором!), а затем высшее военное звание империи — magister militum.

В Италии было место только для одного правителя.

Теодорих или Одоакр?

Одоакр, патриций и король, под властью которого с 476 года очутилась Италия, благополучно правил 13 лет. Свою резиденцию он устроил в Равенне. Рим, которым в это время по-прежнему управлял префект, тонул в запустении и вскоре превратился в провинциальный город с незначительным населением. Политическая жизнь в Риме замерла. Неизвестной численности римский сенат в основном был занят сохранением остатков авторитета древних римский фамилий: Анициев, Василиев, Симмахов, Цеков, Венанциев и прочих.

Примерно с 480 года Одоакр принялся назначать консулов Запада, а те при вступлении в должность устраивали денежные раздачи и увеселяли нечастыми представлениями сильно сократившееся население Вечного города. Правитель-варвар, вероятно, понимал, что не сможет передать корону своим детям и что сохраняет трон лишь до тех пор, пока Константинополь не найдет случай расправиться с ним.

Такой случай представился, когда с востока явились воинственные остготы во главе с Теодорихом Амалом.

Теодорих с детства знал, насколько зависим Константинополь от текущей по акведукам воды с Фракийских гор. В 487 году он, консул и имперский полководец, начал осаду столицы империи. Это была не попытка захвата города, а что-то вроде дополнительного и весомого аргумента в переговорах с императором Зеноном, с которым в прошедшие годы было побито немало горшков. Тогда эти двое, видимо, и договорились, что решением всех проблем станет уход Теодориха Амала в Италию.

Иными словами, константинопольский император Зенон попытался натравить консула и magister militum Теодориха на magister militum Одоакра, пообещав обеим сторонам помочь войсками, если что-то пойдет не так. На деле он стремился столкнуть два готских объединения, чтобы те убивали друг друга до тех пор, пока имперская армия не получит возможность добить их обоих с минимальным для себя ущербом.

Суть этой сделки, по-видимому, ни для кого не осталась секретом. К примеру, Аноним Валезия прямо сообщает: «Итак, Зенон, наградив Теодориха бенефициями, сделал его патрицием и консулом и послал в Италию. С Теодорихом был заключен договор о том, что в случае победы над Одоакром он займет его место и сможет править. И вот по прибытии из города Новы патриция Теодориха вместе с готами император Зенон отправил их из восточных провинций на защиту Италии».

Ничего удивительного, что эту военно-политическую интригу Одоакр и Теодорих раскусили без труда. Не ладившие между собой западные и восточные готы вначале даже отказались сражаться друг с другом во славу империи.

Тем не менее Теодорих в 488 году из своей столицы Новы с войском из остготов и фракийских готов направился через Юлийские Альпы в Италию. О политической стороне этой войны мало что известно, а жаль: оба гота были умудренными политиками и искусными переговорщиками, прожженными мастерами комбинаций и обманов. В 490 году принцепс римского сената Фест, догадавшись об исходе этой войны задолго до ее окончания, отправился в Константинополь с официальным сообщением об успехе Теодориха. Там он договорился о новом итальянском правительстве, а также о присылке остготскому вождю королевского одеяния и инсигний в знак того, что Италия вновь становится территорией Римской империи.

Так и поступили. В 493 году, через пять кровавых лет войны, Одоакр, запертый в Равенне, вступил в переговоры с Теодорихом. Через месяц они согласились править совместно, и в начале весны 493 года Теодорих вступил в город. Неизвестно, на что рассчитывал Одоакр (уповал на милость победителя?), но через несколько дней на пиру Теодорих убил его собственным мечом. В тот же день были убиты и все сторонники Одоакра с их семьями.

^{Золотая монета с изображением Теодориха, VI век}

В 497 году Теодориха признал новый император Анастасий. В честь гота в Константинополе воздвигли статую, а сестра готского короля стала фрейлиной императрицы. Сам же Теодорих Амал, которому не исполнилось и сорока лет, — дерзкий и расчетливый игрок, способный на пиру раскроить голову сопернику, — стал королем Италии.

Он правил Италией тридцать шесть лет, до самой своей смерти 30 августа 526 года, правил по воле императора, признавая власть Константинополя над Италией, а себя — подданным Римской империи.

«Когда он откладывал в сторону заботы о государстве, он стремился узнать в беседах с вами мнения мудрых людей древних времен, чтобы своими собственными деяниями сравняться с ними.

Направлениями движения звезд, морскими течениями, чудесами бьющих источников интересовался этот самый проницательный собеседник, так что благодаря своим настойчивым исследованиям природы вещей он казался философом, носившим пурпурную мантию», — пишет Кассиодор, Теодорихов magister officium (первый министр) и главный советник, его правая рука.

Кассиодоров портрет философа на троне безмерно умиляет: ведь он писался с человека, который зарубил на пиру своего соперника и причинил Константинополю столько хлопот, что имперское правительство для умиротворения настырного варвара было вынуждено отдать ему в кормление Италию.

Теодорих только с варварами был варваром. Он не забыл достоинств римской цивилизации и, воссев на трон, начал искоренять коррупцию и вершить правосудие. Будучи не очень грамотным, он ценил образованность и образованных людей, понимал значение латинской литературы и поощрял романизацию готов. При дворе собралось немало видных деятелей права, философии и литературы, и среди них Симмах, Боэций и сам Кассиодор. Позднее это выдающееся по тем временам явление назовут — с известной степенью преувеличения — «остготским возрождением».

По соглашению с императором Теодорих признавал формальное верховенство Константинополя, а Италия, будучи фактически независимой, тем не менее считалась частью империи. Поэтому Теодорих не издавал законов (leges), а только указы (edicta). Император назначал восточного консула, а Теодорих — западного. Прокопий дважды подчеркивает, что Теодорих хранил законы империи ненарушенными, как и обещал при первом своем въезде в Рим. В целом режим Теодориха был продолжением режима Одоакра.

В Риме все так же заседал куцый сенат, а церковь возглавлял римский епископ (заметим в скобках, что уже в те времена римские епископы, то есть папы, были очень влиятельны). При Теодорихе сохранялась вся римская система управления! Это соответствовало договоренности короля с императором Зеноном. Важна не сама договоренность, а то, что Теодорих не пожелал ее нарушить, хотя возможности у него были, а у Зенона не было средств настоять на своем.

Похоже, Теодорих, как и Аларих до него, одно время лелеял мечту о готско-римском государстве и был уверен, что стоит у истоков ее воплощения.

В вестготском, бургундском и франкском королевствах человек подчинялся закону того народа, к которому принадлежал он сам. Теодорих же стремился подчинить готов нормам римского права и устройства. Власть была по-прежнему сосредоточена в королевском дворце в Равенне, а сам Теодорих обозначал себя как правителя тем же латинским словом (rex), что и римские императоры. Он принял римское гражданство и к своему титулу добавил имя Флавий. В Италии остготский король сохранил и территориально-административное деление, и куриальное городское управление, и даже финансовую систему, которая чеканила монеты с изображением императора на одной стороне и самого Теодориха на другой.

Власть самого Теодориха была ограниченной. Он не мог дать своим людям римского гражданства. Западным консулом мог стать только римлянин, а гот — не мог. Не было готов и в римском сенате, который все еще продолжал существовать. Готы не могли занимать гражданские государственные должности, которые сохранялись при правлении Теодориха. Преторианский префект Италии (а когда Теодорих занял Прованс, то и преторианский префект Галлии) должен был иметь римское происхождение, как и vicarius urbis Romae, и провинциальные правители в прежних рангах, и финансовые чиновники.

На военные должности было наложено иное ограничение: на них не допускались римляне. Армия, от рядового до командного состава, была полностью готской, а римляне даже не были военнообязанными. Между Миланом и Адриатикой варвары конфисковали треть частных и общественных земель, опустошенных постоянными вторжениями и потому заброшенных, и расселили на них около 100 тысяч свободных готов. Римского гражданства эти поселенцы не имели и не принадлежали к муниципальным сообществам-коммунам.

Сохранялось и религиозное разделение. Ариане-готы посещали свои храмы, римляне-ортодоксы — свои.

Теодорих не делал попыток преобразовать социальную и хозяйственную жизнь Италии. Как управленец-практик, он помимо понятного уважения к имперским институтам руководствовался древним правилом: «То, что работает, — не трогай, не пытайся улучшить». Видимо, из этих соображений прагматичный германский правитель, преклонявшийся перед romanitas («римскостъю»), остался арианином, то есть придерживался веры, которую исповедовала готская часть его подданных и, главное, армия.

Тридцатилетняя передышка между войнами привела к некоторому оживлению экономики Италии. Поставки итальянского зерна даже помогли страдавшему от голода населению Лигурии и Прованса. Затем Теодорих взялся за грандиозную строительную программу. Королевство восстановило римские Аврелиановы стены, а также множество городов и крепостей севера Италии и даже некоторые акведуки — еще были живы немногие профессиональные инженеры и уровень учености римлян окончательно не исчерпался.

Частные лица начали мелиорацию Понтийских болот и земель вокруг Равенны (а затем обратились к королю с просьбой пожаловать им земли, которые теперь были пригодны под возделывание и выпасы, и тем самым возместить потраченные средства). Оживилось городское строительство, примерами которого можно считать многочисленные храмы Равенны, Павии и Вероны, построенные при Теодорихе и его наследниках.

Однако по эдикту Теодориха, то есть своду общих для готов и римлян законов, видно, насколько острой была нехватка рабочих рук, насколько зыбким было положение собственников и насколько распространены были насилие и злоупотребления магнатов по отношению к мелким земледельцам.

Обобщая, можно сказать, что короли-германцы, правившие в землях прежней империи, прекрасно осознавали несопоставимость того, что они разрушили, с тем, что было в их силах построить. Все они старались восстановить некоторые из римских строений или хотя бы поддержать их работоспособность. Но беспощадное время смеялось над усилиями варваров. К тому же для ремонта сложных инженерных сооружений наподобие терм или акведуков остро не хватало специалистов и инфраструктуры.

За десять лет пребывания заложником в Константинополе Теодорих превосходно усвоил основы римской философии власти. Изложенные вкратце, они выглядят примерно так: варварство — это хаос, цивилизация — порядок и подчинение закону. Земную власть правителю вручает Бог, и, помимо Божьей воли, никто не может обладать мирской властью. Римскую империю Бог наделил властью как инструментом для совершенствования народов. Поэтому римская власть, императорская власть — непременная часть божественного мирового порядка, а римский образ жизни и классическое образование угодны Богу.

Решив подчеркнуть, что для власти все христиане равны, Теодорих заложил для христиан-ортодоксов новый кафедральный собор Сан-Витале и — одновременно — арианские церкви, не менее великолепные.

На отделке экономить не стали. В Равенне и сегодня туристы любуются мозаиками VI века, в том числе политически подкорректированными мозаиками Сант-Аполлинаре-Нуово, которые прежде изображали Теодориха на троне. Против него изображены Христос Вседержитель и божественные небеса. Арианская базилика и арианский баптистерий тоже стоят по сей день.

Теодорих хорошо разбирался в символах и их политическом значении: высшая, небесная власть составляла пару и защиту власти низшей, земной, данной божественной волей. Остготский король изучил имперский культ сакрального правителя, который затем восстановил и тщательно поддерживал. Триумфальное вступление Теодориха в Рим в 500 году было полностью скопировано с древней церемонии adventus, провозглашавшей святость правления.

Теодорих вошел в Рим как император. Далеко за границей города, у подножия Монте Марио, его встретили «сенат, народ и духовенство», и король выслушал их приветствия. Оттуда правитель Италии, германец и арианин, направился в базилику Святого Петра и там помолился на могиле апостола, а затем процессия по мосту от мавзолея Адриана направилась в Рим. Через триста лет этот ритуал въезда скрупулезно повторит Карл Великий, а за ним и другие германские императоры Средневековья.

Остготский король въехал в запустевший императорский дворец на Палатине и с пышной церемонией (истосковавшиеся по зрелищам римляне были в восторге!) вступил в сенатскую курию. Там Теодорих выслушал хвалебное слово сенатора Боэция и у подножия опустошенного и разграбленного Капитолия, меж изуродованных статуй и разбитых мраморных плит, обратился к народу с приветствием, которое, видимо, составил сам. На корявой латыни он кратко заверил римлян, что сохранит все прежние установления императоров и для верности повелевает выгравировать это обещание на медной доске.

Все эти юридические и церемониальные красоты имели целью легализовать бесцеремонную стратегию готов и известить всех, что власть Теодориха — истинно римская: она, во-первых, от Бога, во-вторых — хранит и уважает римский закон, и в-третьих — сохраняет invicta Roma, непобедимый Рим.

Политический и тактический гений, Теодорих понимал, что налоговую базу силой не завоюешь. Налоги — дело политическое. Ему требовалось снискать (а если нужно, то и купить — покровительством, должностями, защитой собственности) симпатию римских подданных, прежде всего самых богатых и влиятельных из них — старой землевладельческой элиты и церкви. Эти люди теперь могли быть уверены, что опоры их собственности не пошатнулись и, следовательно, с новой властью можно сотрудничать, то есть собирать налоги и платить их.

Древний город потряс короля. Этот прожженный политик, жестокий и рациональный человек, хорошо знакомый с имперским Константинополем, был тронут величием города, который все еще оставался тем же, каким его знала исчезающая на глазах античность. Даже в упадке Рим оставался величественным. Теодорих вслед за западноримскими императорами запретил ломать статуи и разорять храмы и назначил чиновника, который должен был следить за сохранностью многочисленных изваяний, мраморных и бронзовых.

Римский сенат V века уже не был языческим и состоял из ортодоксальных христиан. Однако влияние сената снижалось, а влияние римских епископов росло как в самом Риме, так и в Италии в целом.

Первая причина этого влияния состояла том, что Римская епархия со времен императора Константина была изрядно наделена землей, и ее владения постоянно росли. К началу VI века римские епископы-папы по богатству превзошли любой из сенаторских родов.

Вторая причина лежит в мудрости и таланте, с которым епископы пользовались имперскими управленческими традициями и издавали документы по образцам императорской канцелярии. Эта преемственность вызывала безоговорочное доверие мирян.

Третья причина видится в удачном насаждении и развитии культа первого римского епископа — апостола Петра. Этот культ неявно подтверждал главенство Рима над прочими епископскими кафедрами: слово преемников святого Петра, то есть его наследников, имело среди христиан больший вес. Благодаря завоеванному римскими епископами авторитету им удалось отстоять учение святого Августина и африканских отцов Церкви, то есть ортодоксию, перед лицом германского арианства и варварских королей. Эти обстоятельства возвысили малоизвестную в IV веке Римскую кафедру к славе V века и последующих столетий.

Теодорих, разумеется, стремился установить дружественные связи с правящими домами вестготов, бургундов и франков. Одну из дочерей он выдал замуж за короля вестготов Алариха II, наследовавшего Эйриху, другую — за Сигизмунда, ставшего после смерти его отца Гундобада королем бургундов. Сестра Теодориха по имени Амалафрида вышла за короля вандалов Трасмунда.

Брак Амалафриды фактически прикрывал остготскую оккупацию Сицилии. Вандалов, которые в 491 году попытались воспользоваться войной Теодориха с Одоакром, он тогда же выгнал с Сицилии.

В 500 году невеста вандальского короля прибыла на свадьбу в Северную Африку в сопровождении отряда в пять тысяч готских мечей, которые не покинули вандальские земли и после свадьбы.

Сам Теодорих женился на сестре франкского короля Хлодвига.

Тем не менее противоречия между варварскими королевствами были настолько острыми, что очередная крупная война была неизбежна — оставшиеся после Рима земли следовало справедливо разделить, но у каждого из вождей было собственное понятие о справедливости.

Рассказ о меровингской Франкии мы начнем с глубокого и искреннего поклона епископу Григорию Турскому, без чьих трудов этот период истории навеки стал бы «белым пятном». Его «История франков», уникальный источник исторических фактов, уже полтора тысячелетия знакомит своего читателя с кровавой, сложной и смутной эпохой раннего Средневековья.

Еще в 446 году под ударами франков пал город Турне. Он стал штаб-квартирой варваров, а взявшим его вождям удалось основать династию Меровингов, начала которой теряются в области мифологии.

Хлодвиг, сын Хильдерика, получил корону франков в 15 лет, утверждает легенда. Это было в 481 или 482 году. Сведения о его тридцатилетнем (до 511 года) правлении историки черпают почти исключительно из «Истории франков» Григория Турского.

Впрочем, слово «король» в отношении Хлодвига содержит некоторое преувеличение. Поначалу он был вождем небольшого отряда с базой в Турне, объединившего салических и рипуарских франков. Этот «полевой командир» добился ряда важных побед и расширил подконтрольную ему территорию. Примерно в возрасте 20 лет он выступил против знакомого нам Сиагрия, удерживавшего остатки имперских территорий Северной Галлии. К франкскому войску, которое Хлодвиг унаследовал от отца, присоединились несколько королей и вождей: в операциях против войск Сиагрия участвовали союзники — Сигиберт с сыном по имени Хлодерик, а также король Рагнахар с братом Рикхаром.

Номинально Сиагрий представлял власть императора, но фактически был независимым правителем: Западная Римская империя растаяла, а в Константинополе о «римском короле» если и слыхали, то после разгрома в 468 году римских средиземноморских флотов помочь ему ничем не могли. Тем не менее римское государство Сиагрия в Северной Галлии пережило Западную Римскую империю на целых десять лет и погибло в 486 году, когда Хлодвиг с союзниками отбил у «римского короля» его территории с центрами в Суассоне, Париже и Анже.

Об исторической битве при Суассоне, в которой погибли остатки римской Галлии, известно немного. Единственный источник, Григорий Турский, скуп на слова: «Сиагрий, король римлян и сын Эгидия[18], переселился в Суассон и поселился в его резиденции. Тогда Хлодвиг выступил против него вместе со своим родственником Рагнахаром и вынудил Сиагрия вступить в бой. Тот, не раздумывая, принял вызов, потому что не боялся Хлодвига.

В сражении армия Сиагрия была разбита, а сам он бежал так быстро, как только смог, к королю Алариху II, находившемуся в Тулузе. Хлодвиг потребовал от Алариха выдать беглеца, а в противном случае обещал напасть на него за то, что тот предоставил убежище Сиагрию. Боясь навлечь на себя гнев франков, Аларих выдал связанного Сиагрия посланцам Хлодвига. Заполучив Сиагрия, Хлодвиг велел его заключить в тюрьму, а захватив его царство, велел тайно убить его».

Последним римским полководцем Запада стал Арбогаст — правнук военачальника с тем же именем, который правил от имени императора Валентиниана II, а потом убил его. Арбогаст, по происхождению родовитый франк, чья лояльность полностью принадлежала Риму, в союзе с Эгидием и Сиагрием отстаивал римские территории. Когда Хлодвиг в 486 году разбил Сиагрия под Суассоном, у римлян еще оставался клочок земель между Луарой и Сеной. Эти территории Арбогаст защищал до 490 года, пока Хлодвиг не вынудил сдаться малочисленное римское войско и его упрямого командира.

Король франков решил не убивать последнего римского полководца (у которого, несомненно, было немало влиятельной франкской родни). Он заставил Арбогаста занять кафедру епископа Шартрского — церковный сан не позволял брать в руки оружие и укрощал потенциального противника надежнее любых клятв.

Теперь земли франков простирались на юго-запад до Парижа и его окрестностей.

Чтобы понять дальнейшие события, проанализируем хрестоматийный рассказ святого Григория Турского о Суассонской чаше:

«В то время воины Хлодвига были идолопоклонниками и разорили много храмов. Случилось так, что наряду со многими другими драгоценными предметами, использовавшимися во время церковной службы, солдаты украли в одном храме чашу огромной величины и великолепной работы. Епископ данной церкви послал представителей к королю, умоляя, чтобы он даже если не вернет обратно другие священные сосуды, то, по крайней мере, пусть возвратит церкви эту чашу.

Король выслушал их и ответил: "Следуйте за мной в Суассон, где мы будем делить все захваченные предметы. Если сосуд, который просит ваш епископ, войдет в мою долю, я удовлетворю ваше желание". Они прибыли в Суассон и всю добычу сложили кучей перед ними. Указав на данный сосуд, Хлодвиг обратился к своим людям: "Я прошу, чтобы вы, мои могучие воины, согласились со мной и наградили меня этим сосудом сверх моей обычной доли".

Выслушав то, что он им сказал, самые рассудительные среди воинов ответили: "Все, что лежит перед нами, ваше, благородный король, поскольку мы подчиняемся вам. Делайте так, как сочтете нужным, и никто из нас не осмелится сказать вам "нет". Однако один из них, человек злой и жадный, поднял свой боевой топор и ударил по чаше. "Ты ничего не получишь из этой добычи, — прокричал он, — сверх твоей доли!"

Все присутствующие изумились его словам. Король же скрыл свою досаду, взял чашу и протянул ее посланнику церкви, скрыв внутреннее возмущение произошедшим. В конце того года Хлодвиг приказал, чтобы вся армия собралась на Мартовском поле, чтобы он смог осмотреть состояние их вооружения. Король обошел всех и наконец подошел к человеку, который ударил секирой по чаше.

"Ни у кого вооружение не находится в таком плохом состоянии, как у тебя, — сказал он. — Твое копье в ужасном состоянии, как и твой меч и твоя секира!" Хлодвиг выхватил секиру у воина и бросил ее на землю. Как только тот нагнулся, чтобы подобрать свое оружие, король Хлодвиг ударом своего боевого топора разрубил ему голову. "Вот так и ты сделал с моей чашей в Суассоне!" — сказал Хлодвиг.

Воин упал замертво, а остальным Хлодвиг велел разойтись. От содеянного они преисполнились благоговейным ужасом. Хлодвиг провел много войн и выиграл множество битв. На десятый год своего правления он вторгся в Тюрингию и подчинил ее».

Итак, Хлодвигу дороги были хорошие отношения с церковью, и король собирался вернуть сосуд не названному здесь епископу. Воин, взывавший к старому порядку, поставил под угрозу отношения короля с ценным союзником. Чтобы сгладить происшествие и показать свою добросовестность, Хлодвиг вернул посланцу церкви то, что осталось от чаши. Ставка Хлодвига на союз с церковью показывает, как хорошо он ориентировался в реалиях постримского мира и в соотношениях политических сил — пожалуй, лучше других варварских королей.

Никто из воинов не возмутился убийством соратника, и никто не возразил королю. Так насаждалось единовластие Хлодвига, и так умирал древний обычай военной демократии.

Последняя фраза отрывка начинается со слов: "На десятый год своего правления" — стало быть, после победы под Суассоном и истории с чашей Хлодвиг покорил алеманнов, живших в долине Рейна в 491–492 годах. Процесс объединения франков на этом не прекратился, а, пожалуй, стал динамичнее, чему немало способствовали династический хаос и соперничество германских вождей под аккомпанемент боевого топора, раскалывающего череп. Обычай германских вождей убивать друг друга никуда не исчез, но теперь подданные убитого почти всегда изъявляли готовность признать Хлодвига своим лидером.

К 493–494 годах политический вес Хлодвига уже настолько велик, что сам король остготов Теодорих после победы над Одоакром просит руки сестры Хлодвига Аудефледы — и получает ее. Великая честь быть в свойстве с завоевателем Италии!

Примерно в это же время франкский король женится на Клотильде (Хродехильде), дочери бургундского короля Хильперика II и племяннице знакомого нам Гундобада. Перед замужеством Клотильда, похоже, отказалась от арианской веры. Традиция описывает франкскую королеву как истовую христианку. Когда в 496–497 годах между франками и алеманнами разразилась война, это обстоятельство придало событиям неожиданный поворот: для успеха похода против алеманнов Хлодвиг решил принять крещение в ортодоксальную веру.

Это было, несомненно, обдуманное политическое решение. Сила молитвы Клотильды и авторитет Реймсского епископа Ремигия были таковы, что Хлодвигу пришлось искать способ наиболее дипломатичным образом отказаться от старых богов и от распространенного у германцев арианства. Сложность была в том, чтобы не обидеть соратников и не дать повода для обвинений в слабости и уступчивости.

По Григорию Турскому, франкам в битве с алеманнами при Толбиаке пришлось туго, и Хлодвиг предложил небесам чисто варварскую сделку:

«Иисус Христос, — сказал он, — тот, кого Клотильда считает Сыном живого Бога, Ты, кто помогает страждущим и дарует победу уповающим на Тебя… Если Ты даруешь мне победу над моими врагами и если я смогу получить свидетельство Твоей чудесной силы, которую уже испытали люди, посвятившие себя Тебе и поклоняющиеся Твоему имени, тогда я уверую в Тебя и крещусь во имя Твое. Я уже обращался к моим собственным богам, но мне совершенно ясно, что они не собираются помочь мне. Поэтому я не верю в то, что они обладают какой-либо силой, потому что не собираются помочь тем, кто верит в них. Теперь же я обращаюсь к Тебе, я хочу поверить в Тебя, только спаси меня от моих врагов". И как только он вымолвил все это, король алеманнов был убит. Увидев это, алеманны начали отступать и сдаваться Хлодвигу. "Мы умоляем тебя, — сказали они, — положить конец этой резне. Мы готовы подчиниться тебе". Тогда Хлодвиг прекратил битву, а затем произнес речь, в которой призывал к миру. Затем он отправился домой. Там Хлодвиг рассказал королеве о том, как одержал победу, призвав имя Христа. Так начался пятнадцатый год его правления».

Такие договоренности, такой размен «ты — мне, я — тебе» франки понимали, уважали и признавали. «Когда Хлодвиг собрал своих людей, не успел он начать свою речь, как все присутствующие дружно закричали: «Мы отрекаемся от поклонения смертным богам, благочестивый король, и готовы следовать за бессмертным Богом, о котором нам проповедует Ремигий».

Возможно, это внезапное благочестие и христианское смирение франкских воинов объясняется их знакомством с историей суассонской чаши и незамысловатыми методами внушения, которыми Хлодвиг убеждал политических противников.

Крещение состоялось в Рождество 498 года. У самой купели святой Ремигий напутствовал грозного короля франков: «Покорно склони выю, сигамбр, почитай то, что сжигал, сожги то, что почитал»[19]. До нас дошло письмо Вьеннского епископа Авита Хлодвигу по случаю принятия крещения, где он сравнивает крещение Хлодвига с воскрешением Христа. Столь радикальное преувеличение простительно, ведь галл Авит хорошо понимал: принятие ортодоксального христианства могучим и воинственным франкским королем означает, что эту веру примут не только его диковатые соплеменники, но и другие германцы, язычники или еретики-ариане. Для ортодоксальной церкви Хлодвиг был все равно что новый мессия.

^{Крещение Хлодвига св. Ремигием. Великая хроника Франции, 1375–1379 гг.}

Авит в своем письме Хлодвигу пишет, что его королевство — единственное на Западе и во всей древней империи государство с никейской верой — имеет новую природу и призвано защищать и отстаивать ортодоксальную веру в среде ариан, монофизитов и прочих подрывателей основ христианства. Оно пока очень невелико, и его окружают враги, однако крещение франкского короля и его воинов придает мужества всему населению.

Мужества жителям Галлии придавало скорее то, что продвигавшимся вглубь страны Хлодвигу и его сподвижникам не было нужды отбирать земли у их владельцев. Здесь было множество участков, принадлежавших императорской казне, а ныне «ничьих». В обмен на политику, не наносившую ущерба земельной собственности, франки получили лояльность населения и хорошие отношения с галло-римской верхушкой. А после принятия франками ортодоксального христианства их уже ничто не отделяло от местного населения. Поэтому завоевания франков были быстрыми и сравнительно прочными.

Письмо святого Ремигия Хлодвигу

До нас дошла великая новость, что вы счастливым образом получили в свои руки управление военными делами. Но не ново то, что ты начинаешь быть тем, кем были твои отцы. Особенно ты должен действовать таким образом, чтобы Бог не оставил тебя теперь, когда твои достоинства и скромность вознаграждении твоим возвышением на высоту почестей, потому что ты знаешь, как говорят обыкновенно, что по концу судят о действиях человека. Ты должен избрать себе советников, которые придали бы блеск твоему доброму имени, показать себя чистым и честным в управлении твоими бенефициями, почитать епископов и всегда прибегать к их советам. Если ты сохранишь согласие с ними, то все пройдет хорошо в твоей провинции.

Покровительствуй своих граждан, утешай бедствующих, помогай вдовам, питай сирот, так чтобы все тебя боялись и любили. Пусть из твоих уст исходит справедливость. Не надобно ничего требовать ни у бедных, ни у чужеземцев, и не унижай себя до того, чтобы принимать подарки. Пусть твоя претория будет открыта всем, и да не выйдет никто из нее огорченным. Все богатства, которые ты получил от своего отца, употреби на облегчение участи пленных и на освобождение их от ига рабства. Если будет приведен к тебе какой-нибудь странник, не давай ему почувствовать, что он чужеземец. Шути с молодыми людьми, рассуждай о делах со стариками, и если ты хочешь быть королем, то поступай так, чтобы тебя считали достойным того.

К прочим римским институтам меровингское государство отнеслось абсолютно равнодушно. В одном франки пошли дальше, чем остготский король Теодорих: они пересекли проведенную Восточной Римской империей красную черту и принялись чеканить собственные золотые монеты, чего не делал никто из варварских королей. Прокопий Кесарийский считал это публичным оскорблением, нанесенным империи.

Так на рубеже веков началось формирование новой политической карты Европы: Теодорих Амал захватил Италию, а Хлодвиг, объединивший независимые прежде франкские отряды, перекроил северо-запад Галлии и наращивал давление на юг — на Вестготское и Бургундское королевства.

За битвой при Суассоне последовали другие победы, после которых под власть франков попала бургундская часть долины Роны. Король бургундов Гундобад устранил своих братьев (попутно прикончив их соратников, не делая разницы между галло-римскими сенаторами и бургундами) и стал данником Хлодвига.

Одолев врагов «внешних», Хлодвиг успешно расправился с мешающими теперь соратниками вроде Рагнахара, который помог ему выиграть битву при Суассоне, и с «лишними» родственниками, которые могли бы вступить в соперничество за трон.

«Хлодвиг сам повел свои войска в сражение и разбил Рагнахара. Увидев, что его армия разбита, тот хотел бежать, но придворные схватили его, связали ему руки и так доставили к Хлодвигу. "Почему ты опозорил франков, позволив связать себя? — спросил Хлодвиг. — Лучше бы ты пал в битве".

Он поднял свою секиру и раскроил Рагнахару череп. Затем он повернулся к его брату Рихару и сказал: "Если бы ты поддержал своего брата, его не связали бы и не унизили таким образом". Вторым ударом секиры Хлодвиг убил брата.

Когда оба правителя умерли, их придворные, которые предали их, обнаружили, что золото, которое они получили от Хлодвига, поддельное. Когда они пожаловались Хлодвигу, тот ответил: "Такое золото получает тот, кто предает своего господина. Будьте довольны, что я сохранил вам жизнь вместо того, чтобы вы заплатили своей смертью за предательство своих господ, подвергшись пыткам". Услышав это, те предпочли попросить прощения, заявляя, что удовлетворятся тем, что им сохранят жизнь.

Оба короля, о которых я вам рассказал, были родственниками Хлодвига. По его приказу в Ле-Мане убили их брата Ригномера. Как только убили всех троих, Хлодвиг завладел их царством и всеми сокровищами. Уничтожив многих других королей и даже своих кровных родственников, которых Хлодвиг заподозрил в организации заговора с целью захвата его королевства, он постепенно расширил свои владения и стал править всей Галлией»[20].

Аларих II, видя победы франков, предложил Хлодвигу встретиться. Исторический саммит произошел на острове посередине реки Луары неподалеку от Тура: короли заключили мир, поклялись в вечной дружбе, облобызались и отправились по домам готовиться к войне.

Вероломный Хлодвиг поступил так, как привык поступать: «Не могу видеть, как эти ариане занимают часть Галлии, — заявил Хлодвиг своим людям. — Давайте с Божьей помощью пойдем на них, разобьем и захватим их страну». Франки согласились с ним, собрали армию, и Хлодвиг направился к Пуатье. «В то время великое множество людей в Галлии хотели бы оказаться под властью франков», — оправдывает Григорий Турский франкского короля. Вестготы были разбиты, Аларих II убит, а сокровища Алариха II Хлодвиг перевез из Тулузы в Бордо, где провел следующую зиму.

После возвращения из Аквитании Хлодвиг основал в Париже церковь Святых Апостолов и церковь Святой Женевьевы. Рассказывают, будто перед выступлением против вестготов он поклялся, что, если вернется с победой, построит храм, и, в соответствии с германским обычаем завладения землей, обозначил место будущего строения броском своего боевого топора. Правдива эта легенда или нет — не важно, а важно то, что клирики связали основание этих церквей с победой над вестготами-арианами.

Ортодоксальная церковь постепенно отвоевывала позицииу арианства. Вестготы, придя в Иберию, обнаружили там преимущественно ортодоксальную духовную иерархию, но отнеслись к ней терпимо. Столичный толедский епископ стал фактически историческим примасом Иберийского полуострова, с автономным законодательством и богослужебным ритуалом. Так же повели себя свевы и бургунды, расселившиеся в нынешней Савойе и в долине Верхней Роны. Авит, галло-римский аристократ, поэт и писатель, стал епископом Вьенны, и его проповедь пособствовала отходу варваров от арианства.

Франки вообще не проходили стадию арианства, перейдя в веру Христову из язычества. После обращения в ортодоксальное христианство их короли начали постоянно вмешиваться во внутренние дела церкви, и это стало характернойчертой политики франкского королевства.

^{Суасонская чаша. Великая хроника Франции, 1375–1379 гг. Хлодвиг ради пущей авторитетности изображен в виде мудрого старца, хотя на самом деле на момент события ему было всего двадцать лет}

Арианство постепенно теряло позиции среди варваров. В Норике и Паннонии, у ругов, развернулась миссионерская деятельность святого Северина. На Британских островах, где после развала имперского правопорядка все пришлось начать с чистого листа, поднялась новая волна христианизации. Ее возглавил бретонский епископ по имени Патриций, рукоположенный в Галлии. Будущий святой Патрик перебрался в Ирландию и в противостоянии с друидами распространил там Евангелие на кельтском языке.

Его влияние было так велико, что в конце VIII века, когда пришли «люди с Севера», то есть викинги, облик ирландского христианства, отличающийся от континентального, уже невозможно было изменить.

Из крохотной части Бельгики близ Турне власть франков, а вернее дома Меровингов, за тридцать лет распространилась на почти всю римскую Галлию и значительные территории рипуарских франков к востоку от Рейна.

Как и почему это произошло?

Сегодня мы имеем более полную, чем у Григория Турского, картину событий 507 года. Итальянский владыка и король остготов Теодорих Амал вроде бы пытался сохранить мир и отправлял соперникам письма с призывами к сдержанности. Одновременно этот миротворец, укротив вандалов, расширил границы своего королевства в районе Среднего Дуная. Бургундам Теодорих в своих посланиях о мире приказывал держать его сторону и не засматриваться на Хлодвига.

Когда Хлодвиг двинулся на вестготов, Теодорих, может, и хотел помочь соплеменникам, но внезапно появилась другая серьезная проблема. Восточной Римской империи осточертели претензии короля, желавшего пересмотреть соглашение о власти в Италии, и остготского властителя попытались жестко урезонить: в том же 507 году Константинополь, сговорившись с франками, высадил на Адриатическое побережье морской десант и отвлек остготов, пока Хлодвиг громил вестготское войско Алариха II.

Однако даже эту ситуацию многоумный Теодорих сумел вывернуть в свою пользу! Летом 508 года остготское войско перевалило Альпы, вошло в Галлию и выбило союзных франкам бургундов (Их же предупреждали! Им настоятельно советовали не вмешиваться!) из некогда вестготского Прованса. Область между Альпами и Роной в 509–510 годах стала частью государства остготов, а в Арле вновь обосновалась галльская префектура.

Хлодвига в войне с арианами-вестготами поддержали и галло-римские христиане, и церковь. Император Анастасий пожаловал франкскому королю почетное титулярное консульство (не древний титул консула года, consul Ordinarius, a ex consule, который жаловали довольно часто), то есть заслуги франкского вождя в деле борьбы с арианской ересью были официально признаны империей. Расчет Хлодвига на союз с церковью оказался верен и упрочил его положение.

После поражения при Пуатье и смерти в бою короля Алариха II развал вестготского королевства был неминуем. Власть перешла к сыну Алариха Гезалеху, но Теодорих, видимо, и здесь приложил руку, организовав переворот в пользу Амалариха, своего малолетнего внука от брака дочери с Аларихом II. Вестготскую казну и военные реестры вестготов отвезли в Равенну, из чего понятно, что людские ресурсы в ту эпоху ценились наравне с золотом — иначе зачем бы понадобился поименный список личного состава?

Теперь под властью Теодориха оказалось огромное государство остготов и вестготов — Италия, Прованс и Пиренейский полуостров. Настоящая маленькая империя! Ну, а власть короля франков распространилась на всю Галлию, за исключением Прованса и Арморики-Нормандии. Более того, Хлодвиг захватил старое франкское королевство с центром в Кельне, и рипуарские франки поднятием мечей провозгласили его королем. Прочие франкские квазигосударственные образования он затем присоединял к своим владениям, уничтожив практически всю свою родню.

Есть свидетельство сетований Хлодвига: «Как жаль, что я живу среди чужестранцев, как какой-то одинокий странник, и у меня не осталось родственников, которые бы помогли, когда мне станет угрожать беда». Григорий Турский уверен, что Хлодвиг так сказал не потому, что он печалился о смерти родни, а попросту надеялся этой хитростью отыскать тех родственников, которых миновала смерть и которых следовало убить.

Не надо ужасаться: это стандартный прием обеспечения политической стабильности и в ту эпоху, и в последующие времена. Нельзя сказать, что варварские короли кровожаднее римских императоров или самого Аттилы. В каком-то смысле они убивали более рационально и расчетливо, с оглядкой на мнение соратников, которые могли бы осудить «излишества» и «ненужные жертвы». В этом варварские короли отличаются от римских императоров, которых, как свидетельствует, например, Дион Кассий в описаниях «художеств» Каракаллы в Александрии, мало что сдерживало; в мирное время они порой поступали со своими безвинными гражданами так, как варвары действовали исключительно на войне с врагами.

В последние годы своего правления Хлодвиг захватил области или мелкие королевства рейнских тюрингов, варнов и западных герулов. После этого на левом берегу Рейна не осталось территорий, независимых от государства франков.

Хлодвиг умер в 511 году в своей новой резиденции в Париже. Теодорих I Амал вышел победителем из соперничества за наследие Западной Римской империи, но именно Хлодвига чествуют и почитают и историки, и школьная программа. Причиной тому не достижения длинноволосого короля франков, а то, что произошло после его смерти, — распад остготского государства, расцвет и упадок Меровингов, а затем приход к власти Каролингов, и прежде всего Карла Великого.

После смерти Хлодвига в 511 году королевство Франкия досталось его четырем сыновьям. Государство рассматривалось как королевская собственность, однако с разделом Франкии на Австразию, Нейстрию[21], Бургундию, Аквитанию и Прованс политические границы этих королевств сохранялись и уважались при всех неладах, клятвопреступлениях и войнах наследников.

Меровингское королевство оказалось наиболее устойчивым из варварских государственных и протогосударственных образований. Загадку этой стабильности историки объясняют двумя факторами. Во-первых, франки, как уже отмечалось, не теряли связи со своей родиной, «Старой Франкией» (Francia Antiqua), не отбирали земель у местного населения, а довольствовались обширными императорскими угодьями, и следовательно, обычных конфликтов пришлых с местными не было, либо их острота оказалась минимальной.

Во-вторых, франки, приняв христианство в его ортодоксальной форме, пользовались поддержкой церкви. Они не отделяли себя от местного населения запретами на браки, как это делали готы-ариане или явившиеся в конце VI века лангобарды. Напротив, поселившиеся в Галлии франки начали быстро ассимилироваться, смешиваясь с галло-римлянами всех сословий: франкская знать — со знатью галльской, простые люди — с местными земледельцами. Ассимилированные франки отличались от сородичей из Francia Antiqua, и в источниках меровингского времени франков делят уже не на салических и рипуарских, а на восточных и западных.

Франкия начала VI века уже включает Francia Antiqua и простирается от Ла-Манша и Луары на западе до средних течений Рейна и Мааса на востоке. К моменту разделения Франкии на Австразию и Нейстрию уже ничто не могло уничтожить единства ядра франкского населения. Да и границы между этими территориями были непостоянны и неустойчивы.

Постримская Галлия VI века не была единым экономическим пространством. На севере от Луары римский порядок в VI веке практически исчез, как и денежное обращение — деградация колоссальная, возврат к меновой торговле. На юге, напротив, жизнь по-прежнему вращалась вокруг Средиземного моря и морской торговли. Города, хоть и уменьшились, все же не исчезли, как и виллы. Велось даже кое-какое новое строительство, а в порты прибывали восточные торговцы и восточные товары.

Катастрофические события середины шестого века, о которых речь впереди, обрушили даже такие бастионы римской системы городов, как Арль, который практически прекратил существование. В Марселе жизнь лишь слабо тлела. Относительная изоляция севера Галлии не предупредила, однако несколько снизила ущерб, который нанесла Юстинианова чума.

Став королем обеих ветвей готского народа, Теодорих заполучил Италию, Средиземноморскую часть Галлии, большую часть Испании, побережье Далмации и юг Среднедунайского региона. Теперь власть монарха приближалась к императорской по своему характеру, его дружбы добивались самые авторитетные и могущественные клирики и даже сам папа.

О доставшихся Теодориху землях Галлии нам уже известно, а теперь взглянем на его испанскую добычу. Общий упадок V и VI веков не пощадил цветущую ранее Испанию, где началась экономическая фрагментация. Новое строительство резко сократилось и в городах, и на селе, однако сами города и виллы никуда не исчезли, как это бывало в Италии. Пиренейский полуостров был завидным трофеем.

Желал ли Теодорих восстановления Римской империи под своей рукой? Неизвестно. В Константинополе, для обитателей которого такой ход мысли был естественным, подобное развитие событий вызывало немалые опасения — в 508 году в Восточной Римской империи поняли, что Теодорих укрепил фундамент своей власти, заполучив громадные территории и людские ресурсы, а следовательно, стал чрезвычайно опасен.

Одна беда: у короля не было наследников, а значит, любые планы Теодориха рухнут, едва встанет проблема престолонаследия. Король остготов это понимал и принял меры. Он выдал свою дочь Амаласунту за знатного вестгота Евтариха, а незадолго до этого помог Константинополю прекратить акакианский раскол[22]. Услуга за услугу: Константинополь признал и этот брак, и Евтариха как наследника остготского королевства, и появившегося на свет в 516 году Аталариха, сына Евтариха.

Однако и после этого Восточная Римская империя не оставила мысли половить рыбку в мутной воде престолонаследия. Отсутствие прямого наследника у Теодориха Великого стало хорошим шансом для восточноримской политики «сдерживания противника» без помощи военной силы.

В 522 году Евтарих умер, а его наследнику Аталариху было всего 7 лет. 77-летний Теодорих остался без преемника, и трон под ним зашатался. Королевский двор погрузился в расчеты, кого поддержать в борьбе за престол, как скажется на доходах та или иная кандидатура, кто окажется у будущего короля в милости, а кто в опале… Король огромного готского государства оказался в ситуации директора учреждения, через месяц уходящего на пенсию: подчиненные начинают прикидывать, кто займет начальственное кресло, кому кадить, кого хулить, и почти не слушают начальство…

Свой шанс в гонке за остготской короной учуяли и другие варварские монархи. В 522 году король Бургундии Сигизмунд попытался скинуть тяжелую длань короля готов, казнив своего сына Сергериха от дочери Теодориха Острого. В 523 году наследник вандальского короля Трасамунда по имени Хильдерих приказал перебить оккупационный «эскорт» готов, который вместе с другой дочерью Теодориха, Амалафридой, остался в Северной Африке. Саму Амалафриду бросили в темницу, где ее ждала смерть.

Теодорих готовил карательную экспедицию в Африку, но гибель дочери лишила смысла этот поход.

Старому королю ничего не оставалось, как объявить своим наследником семилетнего Аталариха. Восточный император Юстин, с которым Теодорих успел поссориться из-за преследований не чужих ему ариан (остготский король даже пригрозил репрессиями ортодоксальных христиан), отказался признавать этот выбор. Константинополь вовсе не устраивало сильное государство готов, и, чтобы расколоть ряды готской знати, римляне намеренно саботировали вопрос о престолонаследии.

Заметим, что вопрос восстановления и объединения империи в Константинополе пока никто гласно не поднимал и соответствующего политического курса не объявлял. Курс на восстановление единой Римской империи стал фоном, который видят все и не обсуждает никто, гигантским умолчанием, с учетом которого императорский двор принимал любое политическое решение.

Чтобы обострить брожение мыслей при королевском дворе, Константинополь заключил союзы с поднявшими голову вандалами и бургундами. «Союзнички» стремились разрушить державу Теодориха, оторвав от нее королевство вестготов. Они подрывали власть и авторитет старого короля, следуя древней политической мудрости: вреди сильному сопернику и настраивай против него соседей, оставаясь в стороне и при нужде выступая арбитром споров. Подобные комбинации родились, вероятно, еще до того, как человечество овладело огнем, и, судя по новостным сообщениям, в ходу и по сей день.

Теодорих был в бешенстве. Еще больше он разгневался в 523 году, узнав, что один из сенаторов тайно переписывается с Константинополем по вопросу наследования трона. Созвали консисторий — высший суд, на котором magister officiorum Боэций попытался оправдать своих друзей, но был арестован и осужден на смертную казнь. До казни он не дожил и умер под пытками, оставив написанный в тюрьме труд «Утешение философией». Казнили и сенатора Симмаха, тестя Боэция. Этих двух римских аристократов осудили их же коллеги-сенаторы.

Без примирения с Константинополем не решить вопрос о престолонаследии, а без наследника непрочное государство готов распадется в считанные дни. Понимая это, Теодорих направил папу Иоанна I в. Константинополь с миссией вернуть благосклонность императора. Из этого ничего не вышло: папу приняли с почестями, он короновал на царство императора по случаю Пасхи — тем дело и ограничилось. По возвращении в Равенну Иоанна I и почти все посольство бросили в тюрьму, где папа умер 18 мая 526 года. Теодорих пережил его ненамного и скончался 30 августа 526 года.

^{Мавзолей Теодориха в Равенне, гравюра XIX в.}

«…Альбина и Боэция взяли под стражу и заключили в баптистерии церкви. Король же призвал Евсевия, префекта города Тичино, и тайно передал Боэция в его руки. Тот поспешил убить [Боэция] на Кальвентианском поле, где тот находился под стражей, лоб его опутали струной и так мучили до тех пор, покуда у [Боэция] не вывалились глаза, — вот таким образом он скончался под пытками.

Когда же король возвратился в Равенну, он стал говорить не как радетель Божий, а как враг Его веры и забыл обо всей Его доброте и благодеяниях, которые Он оказывал, уверовал в свою десницу и даже стал считать, что его боится император Юстин; он призвал к себе в Равенну Иоанна, предстоятеля апостольского престола, и сказал ему: "Отправляйся в Константинополь к императору Юстину и скажи ему среди прочего, чтобы он восстановил отлученных в лоне католической веры".

Папа Иоанн ответил ему так: "Я отправляюсь без промедления. Однако этого не могу пообещать тебе, в других же делах, которые ты мне поручаешь, с Божьей помощью преуспею". Король в гневе приказал построить корабль и посадить туда вместе с ним других епископов, а именно Экклезия Равеннского, Евсевия из Фаэнцы, Сабина из Капуи и двух других, а также сенаторов Теодора, Импортуна, Агапита и другого Агапита. Но Бог, который не покинул радетелей Его веры, благополучно доставил их [к императору].

Когда Иоанн прибыл к императору, тот встретил его, словно святого Петра, и касательно его посольства пообещал, что будет выполнено все, за исключением того, что воссоединяющиеся с католической верой не могут оставаться арианами. Пока это происходило, Симмах, глава сената, на дочери которого был женат патриций Боэций, был доставлен из Рима в Равенну. Король, опасаясь, как бы кто-нибудь, жалея о роде, не восстал против его власти, обвинил Симмаха в преступлении и приказал убить. И вот Папа Иоанн вернулся от Юстина. Теодорих принял его с неудовольствием и объявил ему о своей немилости. Через несколько дней он [то есть Папа] скончался, и люди [в день похорон] пошли перед его телом. Вдруг один из одержимых демонами упал, но, когда ложе с телом Папы поравнялось с ним, человек поднялся в здравии и возглавил похоронную процессию. Увидев это, народ и сенаторы принялись рвать его одежду на реликвии, так при всеобщей радости тело Иоанна было доставлено к городским вратам»[23].

Старого короля остготов похоронили в Равенне, в мавзолее, увенчанном монолитным куполом 11 метров в диаметре и весом в 300 тонн. Позднее прах короля-арианина выбросили вместе с саркофагом, но мавзолей стоит и по сей день.

Грандиозное королевство остготов не пережило Теодориха. Великолепная военная машина, которую он создал в 511 году, была механическим соединением остготских и вестготских частей. Их не связывали ни долгое сотрудничество, ни традиции, ни битвы. Преемники Теодориха были слабы и не смогли удержать власть. Зато наладились отношения между ортодоксами и арианами Италии, к мирному сосуществованию вернулись и отношения не опасной теперь Равенны с Константинополем.

Тем временем в Африке случилась «карфагенская весна»: вандальский король Хильдерих положил конец гонениям на христиан-халкидонян и позволил созвать в 525 году собор ортодоксальных епископов, он наладил отношения с Константинополем и стал союзником империи. Беда пришла с другой стороны, с запада вандальского королевства. Там началась политическая консолидация племен мавров, численность которых выросла, а эффективность набегов повысилась. Поражение, которое Хильдерих потерпел от мавров в 529 или 530 году, привело к государственному перевороту, которым руководил Гелимер, двоюродный брат короля и правнук Гейзериха. Последовали чистка сторонников Хильдериха и отказ от проконстантинопольской политики.

В Константинополе при вести о свержении верного союзника Хильдериха нахмурились и разослали несколько сердитых писем, осуждавших вандальское самоуправство. Пока император этим и ограничился, поскольку на персидских фронтах вновь складывалось отчаянное положение. Но в константинопольском реестре союзников, противников и потенциальных жертв против имени Гелимера появилась черная метка.

В гонку за остготской короной вклинился еще один аутсайдер — Амаларих, сын Амаласунты и Алариха II. Он в конце концов и унаследовал вестготское королевство, то есть отделившиеся теперь земли Испании.

Регентом при Аталарихе стала его мать, умная и талантливая Амаласунта, которую по-готски звали Amalaswintha — «крепость Амалов». В Равенне немедленно занялись древней игрой по перетягиванию каната влияния на остготского принца. Амаласунта возвратила конфискованное имущество семьям Боэция и Симмаха, положив начало сближению с римской знатью. Прокопий утверждает, будто королева хотела растить сына римлянином, а другие члены регентского совета якобы настаивали, чтобы он непременно был готом. Контроль над воспитанием короля — ключ к политической власти, и, несомненно, этот спор был острым и резким, а сторон в нем было больше, чем две.

Политическая неопределенность начала правления Амаласунты переросла в нестабильность. Когда королева, вынужденная лавировать между группировками римской и готской знати, пошла на временные уступки готской партии, Кассиодору, префекту претория Италии, пришлось уступить место проготским политикам и уехать в Константинополь. Этот политический курс вскоре сменился противоположным, и три ведущих титулованных гота, наиболее опасных для Амаласунты, были удалены от двора и назначены в провинции. Там их убили по приказу королевы.

Все рухнуло, когда в октябре 534 года умер Аталарих. По германскому обычаю Амаласунта, будучи женщиной, не могла править сама и взяла в соправители двоюродного брата Теодахада, но у того были свои политические предпочтения. Почуяв опасность, королева вестготов успела начать тайные переговоры с Константинополем и готовилась перебраться туда вместе с готской казной. Однако ее быстро лишили власти — по наущению императрицы Феодоры, настаивает Прокопий Кесарийский, не упускающий случая посильнее очернить базилиссу. По другим сведениям, против остготской правительницы выступили родственники и соратники устраненных ею знатных людей.

Теодахад арестовал Амаласунту и позволил родственникам казненных ею готов умертвить ее византийским манером, как поступают культурные люди — удушением горячим паром в бане. За королеву никто не вступился. Точная дата ее смерти неизвестна, но есть свидетельства, что весной 535 года Амаласунта была уже мертва.

Смерть дочери создателя остготской империи Теодориха I Великого стала приговором и самому Теодахаду. Этот король вестготов, видимо, не понял или не оценил константинопольской мощи, а ведь Восточная Римская империя к тому времени уже отвоевала у вандалов Северную Африку, заняла Сицилию и готовилась двинуться на Италию. (Об этих событиях пойдет речь в следующей главе.) Но Теодахад то ли не знал об этих победах, то ли не придал им значения! Между тем в Константинополе о грядущем отвоевании Италии, конечно, не писали на заборах, но давно говорили вполне открыто, а при остготском дворе шло постепенное слияние про-римской и гото-италийской частей сената, а также римской аристократии в единую ориентированную на Константинополь партию…

Убийство Амаласунты стало для императора Юстиниана прекрасным поводом начать боевые действия.

Теодахад, недостойный преемник Теодориха I Великого, запаниковал и начал переговоры с представителями императора о сдаче королевства в обмен на какие-нибудь поместья, и чем богаче, тем лучше.

Но было поздно. В Константинополе спустили псов войны.

Западная Римская империя умерла, но в VI веке, да и позднее, на ее территории действовали римские магистратуры и система управления. По-прежнему собирался римский сенат и действовало римское право. Богатые фамилии сохраняли свои поместья и состояния. Высшие церковные иерархи V–VI веков были, как правило, выходцами из старой римской или галло-римской аристократии. Находясь в самом центре событий, эти люди видели рождение новой политической и культурной реальности и понимали, что в складывающейся ситуации церкви грозит опасность.

Мир уже более века раздирали противоречия, войны и катастрофы. Церковные иерархи с их ученостью и немалым политическим опытом испытывали ощущение надвигающейся тьмы по той причине, что островки ортодоксального христианства окружало арианское море. Никакие компромиссы не могли отменить того, что для папства и аристократии, лояльных Восточной Римской империи, арианство было общим врагом. Рано или поздно это противоречие между светскими правителями и их подданными вышло бы на поверхность.

В государстве Теодориха или любого другого правителя-арианина ортодоксальная церковь в любой момент могла подвергнуться гонениям.

Люди церкви не имели права носить оружие. Вера, проповедь и ортодоксальная христианская ученость были тем оружием, с помощью которого они сумели сохранить и поддержать искры увядающей книжной науки и греко-римской учености.

Первым в числе этих людей назовем монаха Бенедикта Нурсийского (около 480–547 годов). Основатель монастыря Монте-Кассино около 529 года написал монастырский устав, который стал образцом для монашеских общин всей Европы. Правила Бенедикта требовали от монахов не жесткой восточной аскезы, а соблюдения порядка, умеренности и трудолюбия. Среди политического и хозяйственного хаоса раннесредневековой Европы монастыри стали островками, где царил девиз монашеского служения ora et labora («молись и трудись») — обители превращаются в замкнутые хозяйственные единицы.

В монастырь шли, чтобы вести строгую духовную жизнь и спасать душу под руководством многомудрых наставников. В бенедиктинских монастырях исходили из того, что монах должен нормально питаться и нормально спать. Уровень жизни монаха-бенедиктинца был примерно таким же, как у его современника-крестьянина.

Центральную роль в монастырской жизни играл физический труд, который монахи отказывались считать позорным и бесчестящим. Выше физической аскезы бенедиктинцы ставили смирение, послушание и безмолвие. Имущество монахов было общим, и личной собственности у них не было. Монастырские насельники, однако, не порывали связей с внешним миром и не отторгали общество: монастыри принимали гостей, паломников и неофитов. Это сообщество людей, ищущих Бога, оставалось открытым для мирян и служило мостиком между сферами земной и небесной.

Роль монашества в истории Запада, в сохранении литературного наследия античности, письменной культуры и даже грамотности в целом сегодня признают все. Куда меньше знают о заслугах древних монахов в сохранении навыков хозяйствования на земле и убережении римских наработок в области агрономии.

В эпоху, когда правил меч, а соху и плуг презирали, было утрачено и забыто множество сельскохозяйственных технологий. Но едва в округе ставили монастырь, появлялись и новые сельскохозяйственные культуры (как в древней Швеции, куда монахи завезли устойчивую к холодам рожь), новые приемы ирригации и ухода за культурными растениями и даже новые ремесла. Иноки учили позабытым или неизвестным искусствам разведения скота, садоводства, пчеловодства, пивоварения, виноделия и так далее.

Эти «непрестижные» занятия монастырских насельников на самом деле имеют не меньшее значение для сохранения западной цивилизации, чем их интеллектуальные достижения. Кто в эпоху хаоса и отчаяния сделал для цивилизации больше, чем монахи? Французский государственный деятель и историк XIX века Франсуа Гизо, ярый противник католической церкви, отмечал: «Бенедиктинские монахи были главными агрономами Европы; в значительной степени именно они окультурили ее почвы, соединяя сельское хозяйство с проповедничеством». Исследователь Режиналь Грегуар называет монахов «квалифицированными и неоплачиваемыми техническими советниками на службе "третьего мира" той эпохи — Европы после варварских нашествий».

Действительно, продолжает Грегуар, какую отрасль ни возьми — солеварение, добыча меди, железа, квасцов, камня, металлургию, изготовление ножей, стеклодувное производство, кузнечное дело, — «всюду внесли монахи творческий дух изобретательства. Используя собственную рабочую силу, они довели до совершенства процесс ее обучения и подготовки. Монастырские технологические знания распространялись по всей Европе».

Люди церкви были не одиноки в своем труде. Образованнейший Кассиодор, уловив признаки подступающих тьмы и хаоса, вместе с папой Агапитом успел основать христианскую библиотеку. Это учреждение должно было стать фундаментом высшей школы теологии в Риме, первого христианского университета, который предполагалось основать по подобию учебных заведений Александрии, Эдессы и Антиохии.

Не сбылось… В начале 540-х годов начался террор готов против римской знати, Кассиодор покинул Италию, укрылся в Константинополе и вернулся лишь в 555 году, после падения остготского королевства и серии войн. Уже состоялась комплексная природная катастрофа, уже пришли небывалые холода, наводнения и чума. Среди этих бед Кассиодор занялся спасением того, что мог и считал важным спасти. В своем поместье на юге Италии, в Бруттии, он основал монашеское общежитие, которое назвал Вивариум (так назывались садки с живой рыбой, которых в поместье было множество). Этот удивительный монастырь становится одним из важнейших центров раннего Средневековья, где сохранялись знания, культура и образованность.

В Вивариуме были две новые формы монашеского послушания: монастырская школа и скрипторий, в котором переписывали античные и христианские произведения. Обитель становится одним из первых скрипториев Европы, в ней формируется просветительский центр с богатейшей библиотекой[24] и один из истоков средневековой цивилизации.

Для монахов Кассиодор написал «Наставления в науках божественных и светских» («Institutiones divinarum et saecularum litterarum») — революционный труд, в котором он утверждал, что для правильного понимания Библии нужно знать светскую литературу и что между науками божественными и мирскими нет принципиального различия. Это и другие сочинения Кассиодоpa оказались мостом между наследием античности и новой европейской культурой, а равно ценнейшим источником для изучения истории Рима и Италии времен печального финала античной цивилизации.

Боэций и Кассиодор, Бенедикт Нурсийский и папа Григорий Великий, Исидор Севильский, Григорий Турский, Бэда Достопочтенный, а также десятки безымянных монахов-переписчиков и подвижников сохранили для нас античное и христианское наследие во мраке Темных веков. Не будь этих людей, сокровища древней мысли в бурные века трансформации и эволюции римской культуры под влиянием осевших на ее территории варваров могли и не сохраниться, как не сохранилась Александрийская библиотека.

Жители востока Римской империи по праву считали себя римлянами, прямыми и несомненными наследниками великой империи. Это мнение разделяли их соседи и враги. Даже султан Мехмед II, завоевав Константинополь, принял титул «римского императора», «кейсари-Рум», и числил себя наследником череды правителей, восходившей к Октавиану Августу. Юридически Римская империя существовала с I века до нашей эры до второй половины XV века, ее можно называть Восточной только с 800 года, когда Карл Великий провозгласил себя императором и основал принципиально новую Римскую империю на западе.

После падения в 1453 году Константинополя Восточную Римскую империю… забыли. Интерес к Восточному Риму вспыхнул лишь в XVII веке, когда короли Франции, Людовик XIII и Людовик XIV, восхитились культурным наследием империи, больше тысячи лет противостоявшей тюркам, славянам, арабам и другим воинственным народам. Французские монархи не просто скупали произведения восточноримского искусства, они издали массу византийских рукописей, поддержали первых ученых-византинистов и заложили основы научного изучения истории и культуры империи, которую католическая Европа предпочла забыть и едва не вычеркнула из истории.

Французским королям противостояли деятели Просвещения, подготовившие общество страны к революционной резне конца XVIII века. Они осуждали все, чем восхищались монархи, и это осуждение стало частью идеологии «нового общества», к которому они звали. Для философов Просвещения Римская империя закончилась в 476 году отречением от престола последнего императора, а история константинопольских «самозванцев» стала в их представлении тысячелетним сползанием в варварство, разложением и упадком.

Культурному и просвещенному человеку полагалось относиться к Византии с презрением. Идеологи века Просвещения осуждали Средневековье за жестокость и «дикость нравов», причем в число жестоких, мракобесных государств автоматически записали и Восточную Римскую империю. Удобно, знаете ли, — на этом полуфантастическом фоне жертвы Нового времени и Революции, по-видимому, должны были казаться незначительными и в чем-то даже приемлемыми.

Последствия просветительской социальной инженерии XVIII века вылились в пренебрежение и осуждение, с которыми последующие историки десятилетиями и даже столетиями относились к наследию Восточной Римской империи. Не было и речи о благодарности великому бастиону, о стены которого так долго бились исламские завоеватели. Умудрились даже не заметить мнение авторитетнейшего Гиббона о том, что, сдайся Константинополь арабским полчищам VII века, и над шпилями Оксфорда разносился бы намаз.

В пренебрежительном отношении, сформированном пропагандой эпохи Просвещения, кроется ответ на вопрос, почему Восточную Римскую империю называли Византией, тем самым отрицая ее кровную, наследную связь с античным Римом.

Слово «Византии» действительно встречается в восточноримской литературе. Это элемент торжественно-архаичного стиля, который так любили римляне, но вовсе не официальное название государства. Повторим: жители Восточной Римской империи называли свою страну «Римской империей», «Империей римлян» (лат. Imperium Romanum, Imperium Romanorum), а себя ромеями, римлянами. На Западе эти именования, начиная с первых германских императоров, отвергали как безосновательную претензию на правопреемство от классической Римской империи и называли это государство империей греков (Imperium Graecorum).

До VII века официальным языком Восточной Римской империи как наследницы Рима был латинский. С утратой в VI–VII веках владений на западе и латиноговорящего населения (фракийско-дакийское меньшинство Балканского полуострова, население Далмации и других провинций пользовалось латинской вульгатой) возобладал греческий язык, который и стал официальным. Высшее чиновничество империи пользовалось литературным латинским или тем, что считали таковым.

С исчезновением высокой литературной культуры позднеримской элиты сгинули профессиональные преподаватели латинского языка, грамматики и риторы, которых прежде было немало в любом крупном городе империи. Эти ученые люди сознательно тормозили изменения в латинском языке аристократии, разговорном и письменном, и раз и навсегда определили, что такое правильная, классическая латынь. Они создали сложные правила и записали их в сложные учебники, которыми не одно тысячелетие зверски пытали школьников и студентов.

Примерно после 500 года учить «правильную» латынь к северу от Альп стало некому и незачем. Исчезли строгие учителя, которые самоотверженно удерживали и приводили в порядок грамматическую плотину, ее снес вал языковых изменений. Эти изменения шли уже давно, что мы видим по многочисленным древним граффити, а теперь они распространились и на элиту, на высшие слои. Латынь стала превращаться в свои производные — французский, испанский, итальянский и некоторые другие языки.

Лингвистические перемены затронули не только устную речь, но и текстовую культуру. Старинные рукописи копировали с произвольными изменениями, которые казались переписчикам «правильнее». В результате воцарился абсолютный кавардак, и даже образованные церковные иерархи не всегда понимали, что их «классическая» латынь на самом деле представляла собой смесь бог знает каких форм и диалектов этого языка.

В эпоху Возрождения пробудился интерес к греческому языку и замене средневековой латыни стилем эпохи Августа. Ученые-гуманисты нашли, издали и откомментировали множество древних книг. (Правда, некоторые тексты никогда и не терялись: Вергилий, Овидий, Лукан, Стаций, Клавдиан, Боэций и другие были хорошо знакомы Данте, Чосеру и Ронсару.)

Идея гуманистов состояла в том, что у латинского языка был классический период, то есть правильный и нормативный, и что все предшествующее следует считать незрелым и архаичным, а все последующее — упадком. По их мнению, писать на латинском языке хорошо в XV и XVI веках можно было, лишь рабски копируя стиль века Августа. «Средневековую» латынь, или, как ее часто именовали, «варварскую» — именно так назвали язык Григория Турского, Беды Достопочтенного, Фомы Аквинского или собрания Кармина Бурана, — гуманисты заместили той, которую сочли «классической».

Так прервалось живое развитие латинского языка, диктуемое новыми потребностями и новыми темами. Спустя тысячу лет после исчезновения Западной Римской империи латинский язык был окончательно убит — разумеется, с самыми лучшими намерениями.

Немецкий историк Иероним Вольф в XVI веке назвал Восточную Римскую империю «Византийской», Византией, по имени городка Византии, на месте которого расположен Константинополь. Не слишком грамотные жители империи этого слова не знали и просто не поняли бы, о чем идет речь, а образованные римляне удивились бы, так как встречали его только в литературном, насыщенном архаизмами языке греческих писателей и историков. Но с XV века государство ромеев не просто исчезло с карты, а и лишилось права голоса: теперь было важно лишь то, что о нем думали и писали западноевропейские ученые.

Авторы этой книги вслед за рядом современных историков полагают, что Византией исторически корректно называть государство, существовавшее с середины VII века на территориях восточной части Римской империи, которые та сумела отстоять от исламского нашествия. Римская империя сократилась до Византии не ранее захвата арабами Александрии в 641 году по Рождеству Христову.

В самой Византии этого никогда не забывали.

В 527 году в Северной Африке правили вандалы, в Испании — вестготы, в Галлии — франки и бургунды, а Италия и древний Рим были владениями остготов. От державы, когда-то простиравшейся по всем берегам Средиземного моря, остались Балканы и Пелопоннес, Малая Азия, Сирия, Палестина, Египет. Все это были владения Восточной Римской империи.

Восточная Римская империя уже тогда поражала иностранцев своим богатством и великолепием, многочисленным и лояльным населением, устойчивым и необычным государственным устройством, одной из основ которого было народное волеизъявление.

Зосим ошибся, считая, что христианизация Римской империи означала гибель античной культуры. Ранняя христианская церковь действительно страдала изрядным фундаментализмом и была чужда знанию и наследию прошлого. Но к VI веку крайности более или менее сгладились. Компромиссные решения, которыми так славен Восток с его искусством торговаться и мастерством выходить на взаимно приемлемые договоренности, привели к тому, что при частичном вытравливании античной традиции на ее основе бурно развилась другая, не менее сложная и высокоинтеллектуальная.

Императоры стали христианами и уже не могли объявлять себя богами, но тенденция к слиянию религии и власти не исчезла. Эти две ветви оплели друг друга, поддерживая одна другую, и такая конструкция обрела небывалую устойчивость.

Христианские богословы Востока высоко ценили классическую античную литературу и считали ее необходимой для обучения красоте языка и стиля. Некоторые языческие храмы, конечно, разрушали, не исключая чудесные Серапейон и Марнейон, но многие из них перекроили и приспособили к нуждам христианских общин. Новопостроенные христианские церкви украшались растительными орнаментами и сценами Ветхого и Нового Завета, персонажи которых носили тоги. На улицах Константинополя по-прежнему красовались статуи богов и богинь, служа примером компромиссного решения: если красота не станет объектом поклонения («идолом»), она должна жить. Самый яркий пример восточноримской терпимости — храмовая статуя Аполлона на одной из площадей: ее просто назвали статуей Константина, не сбив даже короны из лучей солнца на голове.

Лучшим опровержением мнений Зосима, утверждавшего, будто строительством Константинополя, новой столицы, Константин ограбил Римскую империю для удовлетворения тщеславия, был сам великий город. Он раскинулся на узком мысе между морем и одной из лучших природных гаваней мира, заливом Золотой Рог. Со стороны суши город окружало двойное кольцо стен, сложенных из каменных блоков толщиной в пять с половиной метров.

Стены прикрывали Константинополь и со стороны моря, образуя две закрытые гавани. Правда, в городе не было водных источников, но эту проблему решили строительством акведуков и подземных цистерн-хранилищ. Сколько бы ни было за тысячу лет осад, блокад и приступов, враг, не имевший пушек, всякий раз упирался в эти грандиозные укрепления и отходил ни с чем.

Прекрасные здания, центральная площадь Августеон, богато украшенный ипподром, парадная резиденция императоров, Большой дворец и несколько дворцов поменьше, храмы и соборы — все это ослепляло роскошью, вызывало у горожан чувство гордости, а гостей пробирало до глубины души. Богатства и мощь империи словно указывали потрясенному иностранцу: центр христианского мира — здесь. Склонись!

В V–VI веках большинство населения Восточной Римской империи было христианским, а порой и истово христианским. Святые, отшельники, аскеты и подвижники были окружены поклонением народа. В тонкости доктринальных споров были вовлечены все классы общества, Церковь пользовалась непреложным авторитетом, а храмы представляли собой огромные комплексы, включающие больницы, приюты для бедных и склады с продовольствием, которое раздавали в целях благотворительности. Десятки тысяч человек пользовались щедротами церкви, получая бесплатные еду и кров.

К зороастризму, иудаизму и некоторым другим культам, не приемлющим жертвоприношений, христианская империя относилась терпимо. К религиям, которые требовали приносить жертвы, отношение было иным. Со времен Феодосия I репрессивные законы угрожали и язычникам, и еретикам как государственным преступникам, потому что инакомыслие одно время приняло характер раскола с гражданским обществом.

А это уже было вопросом внутренней безопасности империи.

Политическое устройство Римской империи V–VI веков было как минимум необычным. В Константинополе извлекли уроки из кризиса III века и из пережитых Западом бед, не желая их повторения. В опасном и зыбком постантичном мире отсутствие грани между светской и религиозной властью обеспечивало устойчивость и преемственность. Конечно, узурпатор мог захватить престол интригой или оружием, но ему в любом случае пришлось бы пройти обязательную религиозную церемонию утверждения во власти, а церковных иерархов никто не мог заставить провести такую церемонию беззаконно.

Предположим маловероятное: узурпатору удалось запугать и подчинить немалую числом и авторитетную церковную верхушку. Следующий этап введения нового императора во власть был не по плечу тем, кто рвался к трону, не обеспечив определенной степени консенсуса с народом. Народ собирался на Константинопольском ипподроме и давал согласие (или несогласие!) на воцарение нового правителя. При появлении претендента в императорской ложе его приветствовали сто тысяч собравшихся, и это приветствие было дозволением править.

Ипподромная часть церемонии была небезопасной. Величественный, фантастический Константинополь уже к 500 году был безнадежно перенаселен. Управлять его темпераментными жителями, способными взорваться от малой искры, было сложно. Религиозный диспут мог вылиться в уличные бои, а несогласие народа с решением императора или с трактовкой религиозной доктрины — перерасти в погром и разнести целый городской район.

В нашей первой книге уже говорилось о попытке в 404 году выслать из столицы популярного епископа Иоанна Хризостома (Иоанна Златоуста) за высказывание неподобающего мнения о супруге императора. Инцидент завершился сожжением собора Святой Софии, а также здания сената вместе с портиком, украшенным статуями муз из цветного мрамора. Так что новоизбранный император, направляясь на ипподром по длинному коридору, соединяющему дворец с императорской ложей, знал, что стотысячное сборище может взорваться протестом — то есть смертным приговором.

Ипподром Константинополя был важным объектом государственной власти: он не только позволял народу выражать мнение, но и гасил массовые страсти либо отводил их в безопасное русло. Эмоции огнеопасных константинопольских масс власти сумели частично канализировать в колесничные гонки. Ипподромы имелись во всех крупных городах, и во всех городах имелись команды-фавориты — «зеленые» и «синие». (Были и команды других цветов, но их роль была невелика — создавать фон для соперничества сильнейших.) Эти команды можно назвать и политическими партиями. Гонки колесниц были для них поводом проявить внешнюю активность. «Синие» (венеты) отражали интересы магнатов-землевладельцев, а зеленые (прасины) — городских ремесленников и торговцев. Император болел за «синих».

Колесничие могли стать настоящими поп-звездами. В их честь слагали и пели гимны, а изображения ставили рядом со статуями императора. Болельщики соперничающих команд часто устраивали жестокие драки, в которых участвовало молодежное крыло партий, буйные стасиоты, из которых выковались те, кого мы назвали бы боевиками, «ультрас».

Склонные к дебошам и насилию, слабо контролируемые, эти отряды могли натворить немало бед. В 498 году стража арестовала несколько «ультрас», и весь стотысячный ипподром обратился к присутствовавшему там императору Анастасию с просьбой освободить хулиганов. Император не только отказал, но и направил солдат задержать смутьянов. Ипподром возмутился и принялся швырять камни в императорскую ложу (где они взяли камни? принесли с собой?). Когда камень чуть не попал в Анастасия, его телохранители изрубили кого-то мечами. Болельщики в отместку для начала подожгли главные ворота ипподрома и в итоге разнесли и ипподром, и даже прилежащие кварталы. Было убито около 3 тысяч человек, но мятежа не случилось — «народ Рима» лишь эффектно выпустил пар…

Когда в сентябре 476 года в Константинополь прибыли инсигнии Западной Римской империи, восточный император Зенон был, вероятно, занят и не сразу обратил внимание на глобальное изменение политической ситуации. Дело в том, что порфироносец всего месяц как вновь въехал во дворец, откуда его в январе 475 года изгнал Василиск. Тот самый Василиск, который, приняв от вандалов взятку, подставил римский флот под жестокое поражение и был вынужден укрываться в храме!

Зенон после переворота сумел сбежать от Василиска, прихватив казну империи. Он выждал, пока непопулярность соперника достигнет пика, и путем сложных интриг вернулся на трон. (Василиска с семьей не стали казнить, а просто уморили голодом[25].) Правление Зенона было неспокойным: варвары, остатки армий Аттилы, постоянно вторгались в империю. Император смирился с плана остготов занять Италию и, как говорилось в предыдущей главе, благословил короля остготов Теодориха Амала на свержение Одоакра в надежде, что варвары наконец-то перебьют друг друга.

По смерти непопулярного Зенона в 491 году в народе пошли слухи, будто этого осточертевшего всему двору пьяницу похоронили заживо.

Вдова Зенона вышла замуж за дворцового чиновника Анастасия. Новый правитель, блестящий финансист, был известен честностью и как император был любим в народе. Он снизил налоги, достроил Длинные стены Константинополя, тщательно берег государственные фонды и умер в 518 году, оставив полную казну — 145 тонн золота.

Детей у Анастасия не было. Императором стал пожилой (его возраст приближался к 70 годам) начальник дворцовой стражи Юстин.

«... император Анастасий имел трех племянников, а именно Помпея, Проба и Ипатия. Размышляя, кого из них оставить после себя императором, он приказал однажды, чтобы они отведали вместе с ним пищу, а затем предались бы послеобеденному сну, и для того распорядился приготовить для каждого во дворце отдельное ложе. В изголовье одного ложа он повелел положить царский знак, и по тому, кто из них выберет это ложе для отдыха, он сможет определить, кому отдать впоследствии власть. Один из них возлег на одно ложе, двое же других из братской любви легли вместе на втором ложе. И получилось так, что то ложе, где был спрятан царский знак, оказалось не занятым.

Когда он увидел это, поразмыслив, он решил, что никто из них не будет править, и начал молить Бога, чтобы Он послал ему откровение: каким образом он может узнать, пока еще жив, кто после кончины его примет власть. Он размышлял об этом, воздерживался от пищи и молился; и однажды ночью увидел он во сне человека, который сказал ему следующее: "Первый, о ком тебе будет сообщено завтра в покоях, и примет после тебя власть твою".

Так случилось, что Юстин, комит экскувитов, сразу по прибытии, направился к императору, о приходе его сообщил препозит [священной] опочивальни. Когда [император] узнал об этом, он вознес благодарность Богу за то, что указал ему достойного наследника»[26].

Кто же такой Юстин? Прокопий в «Тайной истории» сообщает, как этот крестьянин вместе с односельчанами-иллирийцами, спасаясь от нужды, отправился на военную службу: «Они пешком добрались до Византия, неся за плечами козьи тулупы, в которых у них по прибытии в город не находилось ничего, кроме прихваченных из дома сухарей. Занесенные в солдатские списки, они были отобраны василевсом в придворную стражу, ибо отличались прекрасным телосложением».

Фантастическая карьера? Нет, типичная и для Римской империи, и для Ромейской. Социальные лифты работали безотказно.

Император Юстин I (правил в 518–527 годах) был не слишком грамотен и, как говорят, подпись ставил с помощью трафарета. Его любила и уважала армия, но должность императора предполагает умение хотя бы бегло читать документы. Поэтому Юстину помогал

племянник по имени Юстиниан, который унаследовал от дяди место начальника дворцовой стражи. Юстиниан зачитывал правителю деловые бумаги, даже составлял некоторые из них, и со временем стал не просто доверенным помощником, а соправителем императора.

Таким был пролог к правлению императора Юстиниана I. Родом из романизированной провинции Иллирик, Юстиниан, родным языком которого был латинский, всегда был больше римлянином, чем греком. Его восхищало и завораживало былое величие Римской империи, и он желал возродить ее былое могущество. Но в первые десять лет правления император хранил эту мечту в тайне.

За годы правления Юстиниана, 527–565 годы, звезда удачи и могущества Римской империи взмыла в зенит, чтобы по воле природы так же внезапно рухнуть и утратить все завоеванное.

^{Юстиниан. Мозаика в соборе Сан-Витале в Равенне. Считается, что портрет создан на основе официальных и высочайше утвержденных изображений императора, рассылаемых в провинции из Константинополя}

Стать императором означало погрузиться в проблемы, часть из которых либо не имела решений, либо имела решения, стоимость которых была запретительно высока и даже чревата мятежом. Юстиниан, всходя на трон, знал, что на востоке возобновили натиск персы, что славяне и булгары продвигаются на юг от Дуная, что римский мир расколот, а в империи кипят внутренние смуты. Для обретения стабильности империи требовались сильная рука, понятная всем политика и четкие планы.

Программу правительства Юстиниана, которая воплощалась все 38 лет его правления, можно коротко сформулировать как «одно государство, один закон, одна церковь».

Деяний Юстиниана хватило бы на целую эпоху. Он взялся за неподъемную задачу составления полного свода законов Римской империи — дело, на которое Феодосию I не хватило и десяти лет, — и исполнил ее. Он сумел отвоевать у вандалов африканские провинции. Он сделал попытку объединить Западную и Восточную половины Римской империи, и у него почти получилось. Средиземное море при нем вновь превратилось во внутреннее море римской державы. Нельзя не упомянуть построенный им собор Святой Софии и грандиозную программу строительства храмов и общественных зданий во множестве городов.

Кто знает, чего бы достигла империя при Юстиниане, если бы ее не подкосила природная катастрофа планетарного масштаба.

Все достижения Юстиниана стали возможными по причине его непревзойденного умения выделять и продвигать талантливых людей. В его блестящем окружении — высокообразованный правовед Трибониан, человек острого и изобретательного ума, главный министр Иоанн Каппадокийский, искусные полководцы Велизарий и Нарсес, архитекторы Анфимий Тралльский и Исидор Милетский и, разумеется, эрудированный историк Прокопий Кесарийский, секретарь и советник Велизария, назначенный на эту должность с ведома императора.

Мешала одна загвоздка: трону Юстиниана с самого начала недоставало устойчивости, а ему самому — легитимности. Его предшественник и покровитель Юстин был на престоле случайным человеком, а сам Юстиниан — всего-навсего племянником случайного человека. В лихорадочной деятельности первых лет его правления читается стремление укрепить свои позиции и понадежнее утвердиться в императорском дворце.

Через полгода после вступления на престол Юстиниан объявил о правовой реформе и о составлении нового свода законов (император печется о справедливости и правосудии!), в 528 году ввел закон, запрещавший «еретикам» выступать на суде свидетелями против халкидонитов (император чтит истинных христиан!), в 529 году закрыл все философские школы в Афинах (император благочестив!), а в 528 году намеренно, на пустом месте разжег конфликт с Персией (что это за император, если он не воюет с Персией?).

Обстоятельства не благоприятствовали начинаниям Юстиниана. В его правление случился крупнейший в истории империи бунт — восстание Ника, произошла масштабная природная катастрофа, какой еще не знала история, и вспыхнула эпидемия чумы, унесшая, по оценкам, до половины населения территории бывшей Римской империи. Юстиниан спровоцировал (иначе не скажешь) войну с Персией — после почти столетия мира, заключенного императором Аркадием! — и проиграл ее. Ведя военные действия на трех фронтах, то есть с Персией, с варварами на Балканах и в Италии, он, по мнению многих историков, растратил ресурсы и истощил страну.

Эти упреки Юстиниану стали общим местом, но в их основе — опасное для историка «послезнание». Человек не может тягаться с силами природы, даже если этот человек — деятельный, умный и рациональный император Юстиниан. Несомненно, по мере накопления и анализа новых данных несправедливая оценка его деятельности будет отвергнута. А нам следует отказаться от нее уже сейчас: как мы увидим далее, истощить богатейшую, цветущую Восточную Римскую империю (в чем обвиняют Юстиниана) не смог даже самый неудачливый ее правитель…

Эхо деяний Юстиниана слышится и по сей день.

Писаный закон был одним из компонентов римского превосходства. Всякое государство Европы, не исключая варварских королевств, хотело быть цивилизованным на римский манер, и для этого составляло сборники законов. К лету 527 года имперское законодательство было слишком путаным и противоречивым, а юридических источников слишком много. Восточной Римской империи требовалось законодательство, которое соответствовало бы христианской идеологии.

Прежде, в соответствии со старой греческой идеей, социально полноценным считался лишь хорошо образованный мужчина. Христианское же учение объявляло, что совершенствоваться могут все (даже женщины и рабы), что все люди обладают душой и все могут быть спасены. Поэтому реформированный закон, в отличие от античной доктрины, отныне должен был дать место под солнцем всем, место высокое или скромное.

Задачей комиссии юристов Юстиниана было составить сборник новых законов, выпущенных со времен вышедшего в 438 году Кодекса Феодосия. Этот новый сборник следовало объединить с Кодексом Феодосия (он охватывал период начиная с 300 года) и с Кодексами Гермогениана и Григориана, выпущенными в 290-х годах и состоявших из подборки законов империи до 130-х годов. Этот неподъемный, по общей оценке, труд был исполнен всего за семь лет, и как исполнен! Под руководством юриста Трибониана — кстати говоря, язычника, продажного и нечистого на руку, зато специалиста высочайшей квалификации, — была проведена полная рекодификация римского права. Три основные составляющие римского права — Дигесты, Кодекс Юстиниана и Институции — были завершены в 534 году. Этот Corpus Iuris Civilis, «Свод гражданского права», подытожил все законодательство Римской империи, содержал детально разработанное право частной собственности, воплотил идею сильной центральной власти. Поэтому более тысячи лет он был образцом для судебных систем Центральной и Западной Европы, от средневековых королевств до Кодекса Наполеона. Курс римского права на основе Юстинианова «Свода» до самого последнего времени был обязательным предметом университетского правоведения.

В начале VI века Персия и Восточная Римская империя формально находились в состоянии мира, но не упускали возможности превентивно насолить соседу и создать ему проблемы на других границах. Отношения двух империй оставляли желать лучшего, но были проблемы и посерьезнее. В частности, сохранялась угроза вторжений в Персию гуннов-эфталитов[27], да и внутренняя ситуация в государстве Сасанидов была неустойчивой. Поэтому война с ромеями Персии не требовалась, а вот мир был очень и очень нужен.

В 522 году шах Кавад поссорился со старшим сыном, пожелал сделать наследником младшего и направил императору Юстину разумное предложение. В первом томе книги говорилось о договоренности, согласно которой в случае безвременной смерти императора Аркадия персидский шахиншах соглашался усыновить его малолетнего сына Феодосия II, чтобы смягчить его восхождение на трон. Усыновление не состоялось ввиду ранней смерти Аркадия в 408 году, но идея была хороша. Взяв ее за образец, шах Кавад предложил Юстину усыновить своего сына Хосрова и сделать его (разумеется, номинально) наследником Римской империи.

Юстиниан, соправитель императора Юстина, отклонил эту просьбу самым оскорбительным образом. Он предложил шаху просто взять Хосрова на воспитание в Константинополь, подобно тому, как это делали с сыновьями варварских вождей. Оскорбление было тяжким. Последовала серия пограничных войн, одинаково разорительных для обеих сторон и одинаково безрезультатных.

Восточноримская армия к тому времени не была похожа на армию эпохи разгрома при Адрианополе. На передний план вышла тяжелая конница, составлявшая теперь треть численности войска. Кони и вооружение стоили дорого, поэтому некоторые состоятельные офицеры сами экипировали бойцов и платили им, превратив подразделения в свои личные дружины. Юстиниану требовался надежный и богатый военачальник, и такой полководец нашелся. Его звали Велизарий.

В 529 году Юстиниан назначил Велизария, чья личная конница насчитывала более тысячи бойцов, на высшую военную должность магистра, или, по-гречески, стратилата. В 530 году полководец одержал блестящую военную победу над персидскими войсками у крепости Дара, главной базы римских войск, — первую за сто лет победу над персами! Ее отпраздновали пышно, но, как оказалось, рано: в 531 году персы вторглись на территорию империи и в битве при городе Каллинике нанесли римлянам сокрушительное поражение, да такое, что под императором всерьез зашатался трон. Персидские потери были велики, и настолько, что сторонам оставалось лишь договариваться о мире.

В 532 году римляне и персы подписали еще одно соглашение о вечном мире.

Империи порой даже ипподрома было мало, чтобы погасить страсти буйных подданных.

На 11 января 532 года в Константинополе была назначена казнь семерых «ультрас» из двух главных группировок — «зеленых» и «синих». Боевые группы фанатов давно занимались вымогательством и запугиванием, брали «дань» с торговцев и были накоротке с городской стражей. Но эти семеро пересекли незримую черту дозволенного насилия, проведенную органами римского правопорядка, и их ждала виселица.

Казнь состоялась, но две веревки оборвались, и висельники, «зеленый» и «синий», резво рванули в ближайшую церковь — в убежище. Храм гарантировал неприкосновенность.

Через день, 13 января, вновь должны были состояться гонки колесниц. Толпа по древней традиции начала скандировать просьбу о прощении для этих двоих, но император, сидевший в ложе, отказал. Тогда «зеленые» и «синие» пошли на штурм тюрьмы, выкрикивая традиционный клич римской армии: «Ника!» («Победа!») — и освободили всех арестантов.

На следующий день снова были гонки, но на них скандировали уже не просьбу о прощении, а политические лозунги с требованием увольнения главных министров Юстиниана. Император перепугался и уволил названных народом, но было поздно: в четверг толпа выплеснулась на Августеон и ринулась на поиски одного из племянников Анастасия, чтобы провозгласить его императором. Забушевали уличные бои, вспыхнули пожары, тушить которые было некому. Стало ясно, что положение складывается аховое, серьезнее некуда! Из трех племянников Анастасия бунтовщики нашли двоих, одного из них, Ипатия, объявили императором и короновали прямо в царской ложе ипподрома.

Напуганные царедворцы советовали императору бежать, пока не поздно, но императрица Феодора, доселе державшаяся в тени, заставила всех замолчать, сказав: «Если ты, государь, желаешь спасти свою шкуру, ты сможешь сделать это без труда. Мы богаты, рядом море, в нем наши корабли. Но сначала подумай, не пожалеешь ли ты, оказавшись в безопасности, о том, что не предпочел смерть? Что же до меня, я остаюсь верна старому высказыванию: царская порфира — лучший саван».

Военачальник Нарсес нашел на ипподроме вождей «синих», пообещал им огромную взятку и напомнил, что Ипатий, которого они коронуют, вообще-то, болеет за «зеленых». Неясно, какой из двух аргументов сработал, но после коронации «синие» ушли с ипподрома. Оставшиеся «зеленые» оцепенели, увидев, что на стадион входят войска — личные телохранители императора, опытные бойцы персидского фронта под командованием Велизария и федераты-герулы с Балкан.

Началась кровавая бойня. Боевики «зеленых» недолго сопротивлялись солдатам, а Ипатия никто и не пытался защитить. Племянников Анастасия казнили, их тела бросили в море, а имущество отписали в казну.

Считается, что в уличных боях и в резне на ипподроме погибло 30 тысяч человек, то есть 5 процентов населения столицы. Пожары уничтожили дворцовую церковь Святой Софии (ее отстроили после пожара, устроенного в 404 году эмоциональной паствой Иоанна Златоуста), церковь Святой Ирины, здание сената, множество дворцовых построек и несколько церемониальных сводчатых галерей в центре города.

Не известно, кто стоял за этим восстанием (историки решительно отказываются верить в стихийный бунт). Присутствие в городе войск Велизария и федератов явно не случайно, да и сам Юстиниан был уверен, что знает виновных: после казни племянников Анастасия и девятнадцати сенаторов из города изгнали множество аристократов, а их имущество конфисковали. Итогом восстания «Ника!» стала победа над знатью, и эта победа отныне позволила держать аристократов в жесткой узде. Прочим гражданам обуздание знати обеспечило небывалую степень экономической и социальной мобильности, а империи — процветание и силу.

После подавления восстания Трибониан и ненавидимый всеми казначей Иоанн Каппадокийский вернулись к своим обязанностям. Однако император в неудачной войне с Персией и в умиротворении столичного ипподрома почти полностью растратил политический капитал.

Считается, будто Юстиниан принял решение отвоевать у вандалов Африку под давлением политической необходимости, оправдывая этот поход арианскими гонениями на ортодоксальных христиан. Лишь в 536 году он проговаривается о намерении восстановить Римскую империю во всем ее единстве. Для этого, пояснял август, следует вернуть территории, утраченные небрежными и бездарными правителями Запада. Сегодня общепринятым стало мнение, что главной целью африканского похода Юстиниана было не просто отвоевание утраченных территорий, а восстановление единой Римской империи.

Поход на вандалов требовал времени на подготовку, а действовать надо было срочно. Еще тлели угли городских пожаров, а у императора был готов план строительства здания нового сената, подземных водохранилищ и прочих государственных объектов. Вся империя вдруг стала огромной строительной площадкой! Перестроили родной город Юстаниана Тауресий, который переименовали в Юстиниана Прима. Строили бани, больницы, мосты и дороги, дорожные станции и другие общественные здания, обновляли и укрепляли оборонные сооружения. Наиболее впечатляющим проектом стало строительство собора Святой Софии.

Юстиниан выбрал новаторский проект архитектора Анфимия Тралльского, который в плане представлял почти квадрат и должен был увенчиваться огромным куполом — самым большим в мире безопорным сводом! Две смены рабочих, по 5000 человек каждая, работали, сменяя друг друга, круглыми сутками, и дело шло быстро. Деньги — астрономические суммы! — тоже тратились быстро: на один только алтарь пошло 18 тонн серебра.

Собор, настоящее чудо, освятили 27 декабря 537 года. Размеры здания подавляли, но зашедшему внутрь оно казалось легким и воздушным, прочерченным линиями света, льющегося из замысловато расположенных сорока окон. Стены покрывала искусная яркая мозаика, подсвеченная меняющимся в течение суток освещением, а галереи опирались на колонны разноцветного мрамора. Купол, возвышавшийся на 55 метров, был виден издалека.

Храм Святых апостолов, где покоился основатель города император Константин, пребывал в плачевном состоянии. Юстиниан перестроил его и еще 33 церкви по всему городу — перестроил или построил по-новому, с куполом. Все это работало на престиж империи и его собственный.

Но все это произойдет в будущем, а мы возвращаемся в 533 год.

В Константинополе знали, что в вандальских землях неспокойно, но для подготовки кампании требовались точные сведения. На разведку послали Прокопия Кесарийского, уже знакомого нам секретаря Велизария. Тот высадился в сицилийских Сиракузах и вскоре вернулся с важным сообщением. На Сардинии, в самом северном владении вандалов, вспыхнул мятеж, и король Гелимер — в Константинополе не забыли его гонений на ортодоксальных христиан — отправил на подавление бунтовщиков флот и войско из 7 тысяч солдат. Путь на Карфаген свободен!

Одновременно — и очень кстати! — в Триполитании (ныне Ливия) поднял восстание местный аристократ Пуденций. Он объявил о независимости и обратился в Константинополь за помощью, прося империю взять эти территории под свою руку. Эта стандартная схема использовалась веками, но лишь в XX веке она приобретет в политике огромную, сокрушающую популярность. Два мятежа плюс отсутствующий вандальский флот в сумме означали идеальный момент для начала кампании и огромные шансы империи на успех.

Разумеется, это была авантюра. Трижды римляне терпели жестокие поражения от вандалов, и разгром 468 года был особенно тяжким. Однако Юстиниан решился из двух зол выбрать то, в котором были хоть какие-то шансы на успех.

Поход на вандалов возглавил Велизарий. Юстиниан предпочел эту кандидатуру, несмотря на жестокое поражение, которое военачальник только что потерпел от персов при Каллинике. Дело в том, что Велизарий был очень богат. Император предоставил ему всего 15 тысяч человек, что на порядок меньше армии, которую разгромил Гейзерих при неудачной попытке высадки в 468 году. Остальных солдат Велизарий должен был набрать и вооружить сам, за свой счет.

Весной 533 года флот Велизария направился к Сицилии. Экспедиция едва не сорвалась, так как ворюги-снабженцы раздавали солдатам хлебный паек по весу и «сэкономили», выдав плохо пропеченный хлеб из муки, пораженной грибком. От ядовитого хлеба умерло пятьсот бойцов.

После остановки на Сицилии имперский флот отправился к африканским берегам. Велизарий с самого начала захватил тактическую инициативу, и высадка в Капут-Ваде (современный Тунис) летом 533 года застала вандалов врасплох. Римляне двинулись на Карфаген и в коротком сражении в 15 километрах от города разбили армию Гелимера, причем, когда все было кончено, основные силы Велизария еще не успели вступить в бой и даже не вышли из лагеря.

Римляне в очередной раз вошли в Карфаген.

Состоялось еще несколько битв, в которых у вандалов не было шансов, и, наконец, прогремело сражение при Трикамаруме, где тяжелая кавалерия буквально растоптала германцев. Гелимер бежал, его войско запаниковало, и началась резня. Вандалов убивали массово, не щадя женщин и детей. Солдаты Велизария при этом потеряли менее пятидесяти человек, а вандалов в бою убили не менее восьмисот. Велизарий захватил королевскую казну и пленил в Гиппоне Регии многих вандальских вождей. В начале лета 534 года Северная Африка вновь стала частью империи.

Вероятно, результаты кампании ошеломили самих римлян. С выхода флота из Константинополя едва минуло десять месяцев, и вот уже в столице началось триумфальное шествие, а Гелимер становится на колени перед Юстинианом…

С самого распада Западной Римской империи Константинополь не прекращал мутить политические воды новообразованных варварских королевств. Используя династические проблемы и распри, империя выстраивала союзы с германскими государствами и умело их ссорила. Все это пришлось очень кстати, когда скорый и легкий успех в Африке подогрел мечты Юстиниана о воссоединении Римской империи.

Предлог для вторжения в Италию был налицо: убийство в 535 году Амаласунты по приказу ее двоюродного брата Теодахада, не спросившего согласия империи на захват остготского, то есть итальянского, трона. Напасть на остготов запланировали сразу с трех направлений: пока герулы под командованием вождя и римского военачальника Мунда выдвигаются вдоль Адриатического побережья в Далмацию, флот под командованием Велизария захватывает Сицилию. В это время с Альп спускаются франки, на предмет чего имелась договоренность, и атакуют остготов с севера.

^{Велизарий. Мозаика в соборе Сан-Витале, Равенна}

Такова была программа-максимум. Осторожный Юстиниан, однако, не стал лезть на рожон. Флот Велизария летом 535 года действительно отплыл на запад, на кораблях действительно находилось серьезное войско — более 4 тысяч солдат регулярной армии, 4 тысячи полудиких исаврийцев, да еще личная гвардия военачальника. Официально флот направлялся в Карфаген, а неофициально у Велизария был тайный приказ «пощупать», насколько прочно готы окопались на Сицилии, и действовать по ситуации, не рискуя и не растрачивая сил.

И вновь удача: прогнать готов с Сицилии оказалось легко. Велизарий высадился близ Катании, и город тут же сдался, как и последующие города, за исключением Панормуса (Палермо). Последним открыл ворота город Сиракузы.

Вот тогда, после легкого захвата Сицилии, император впервые гласно объявил свою стратегическую цель — отвоевание земель Западной Римской империи для восстановления единства, величия, всеобщего блага, законности и иных неисчислимых добродетелей. Летом 536 года Велизарий высадился на юге Италии, в Калабрии, и ликующие жители встретили «освободительный поход» хлебом-солью и песнями-плясками. Римские войска без помех дошли до Неаполя и осадили город.

Теодахад, засевший в Риме, начал искать мира с Юстинианом, но при его дворе одержала верх партия войны. Король остготов, не веривший в победу над могучей империей, собрался было бежать, и тут из Далмации пришли вести о том, что готы отбили нападение имперских войск. Ну, а франки, которые по договоренности с римлянами должны были ударить по остготам с севера, стали выжидать, когда положение Теодахада ухудшится и можно будет напасть с уверенностью в быстрой победе.

Неаполь римлянам пришлось осаждать целый год. Как гарнизон ни просил Теодахада о помощи, подкреплений не было. В конце концов имперская армия просочилась в город через разрушенный акведук, и Неаполь пал. Гарнизон был уничтожен, а готы под впечатлением легкости, с которой Велизарий разгромил вандалов и захватил юг Италии, сдавались толпами.

Путь на Рим был свободен, и в декабре 536 года Велизарий вошел в древнюю столицу империи.

Примерно в это же время готская знать низложила и казнила Теодахада, последнего мужчину рода Теодориха. Королем провозгласили одаренного военачальника Витигиса. Он покинул Рим, когда в город уже входил Велизарий, и направился в Равенну. Там новый король готов собрал армию и для начала обезопасил северные рубежи, уступив франкам галльские территории.

Особое значение для готов имел Милан. В осажденном остготами городе воцарился голод, удержать крепость не удалось, и римский гарнизон, которому готы поклялись сохранить жизнь, покинул стены. Жителям Милана такой клятвы никто не давал. Все мужское население — тридцать тысяч человек — предали мечу, женщин и детей отдали в рабство бургундам, а город разорили и сожгли.

После этой резни упоминания о Милане исчезают из исторических документов на долгие триста лет.

Все эти события проходили на фоне начала катастрофических, немыслимых и пугающих явлений, которые, можно сказать, переформатируют мир поздней античности и похоронят любые планы по восстановлению Римской империи вместе с примерно половиной населения Средиземноморья.

И в этом году произошло величайшее чудо: весь год солнце испускало свет как луна, без лучей, как будто оно теряло свою силу, перестав, как прежде, чисто и ярко сиять. С того времени, как это началось, не прекращались среди людей ни война, ни моровая язва, ни какое-либо иное бедствие, несущее смерть. Тогда шёл десятый год правления Юстиниана.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Книга Вторая

В приведенном выше отрывке Прокопий Кесарийский описал роковой пятьсот тридцать шестой год, первый в цепочке бедственных лет, порожденных невероятным совпадением во времени сразу нескольких аномалий глобального масштаба и наводящих на мысли о божественном вмешательстве в дела земные.

Сегодня из данных палеоклиматологов известно, что в 536 году произошло некое событие, то ли извержение супервулкана, то ли столкновение Земли с кометой, то ли падение крупного метеорита, — спорам об этом не видно конца-края. Это неведомое нам явление привело к самому значительному похолоданию эпохи голоцена. Количество энергии Солнца, согревающей планету, упало до самой низкой точки за несколько тысячелетий. Это радикальное и одномоментное ухудшение климата совпало с беспрецедентной биологической катастрофой (а может быть, вызвало ее), окончательно уничтожившей то, что осталось от римского государства.

В истории 536 год получил название «года без солнца». Неизвестное катастрофическое событие (серьезные подозрения падают на мощнейший вулкан Гекла в необитаемой тогда Исландии) выбросило в стратосферу мегатонны сульфатных аэрозолей. К концу марта в Константинополе «погасло солнце», чья энергия была блокирована стратосферными облаками выбросов.

Это было только начало. «Событие», чем бы оно ни было, стало триггером вулканической активности, равной которой не отмечено за три последних тысячелетия. Второй, еще более катастрофический по силе взрыв (вновь Исландия и супервулкан Гримсвотн?) последовал в 539 или в 540–541 годах, причем он оставил следы на обоих земных полюсах.

Настала вулканическая зима. Лучи солнца не могли пробиться сквозь мглу, образующую «сухой туман».

Это еще не все. Снижение прозрачности атмосферы совпало по времени с необычным падением активности Солнца. Иначе говоря, резко упала интенсивность согревающего Землю солнечного излучения, и это усилило холода. Поэтому, когда стратосферные облака рассеялись, теплее не стало: оказалось, что Солнце больше не согревает Землю.

Наступило самое холодное десятилетие эпохи позднего голоцена, а 536 год стал наиболее холодным годом последних двух тысячелетий. Средние летние температуры в Европе мгновенно упали на 2,5 градуса по Цельсию. Похолодало во всем мире. Второе и третье извержения вулканов, в 541 и 547 годах, дополнительно понизили средние летние температуры Европы еще на 2,7 градуса. Наступил так называемый позднеантичный Малый ледниковый период. Он длился примерно до 680 года, то есть более ста лет.

Результаты катастрофы оказались даже ужаснее, чем механическая сумма ее частей. Пропали урожаи 536 года и нескольких последующих лет. К счастью, внутренне присущая средиземноморским обществам устойчивость спасла их от немедленного наступления голода, а запасы прошлых тучных лет смягчили последствия утери уничтоженных холодами урожаев. Общество и государства устояли. Не было даже попыток переворотов! Римская империя открыла амбары с государственным зерном, церковь и частные лица занялись благотворительными раздачами.

Для имперского порядка, уже перенапрягшегося в нескольких одновременных войнах, эти суровые годы стали тяжким испытанием. Теперь Дунай глубоко промерзал, что облегчало вторжения голодных орд варваров на территории империи. Горные вершины стремительно накапливали невиданные ранее массы снега и льда. Весной они таяли и приносили опустошительные и ранее не наблюдавшиеся наводнения, поразившие Анатолию и север Месопотамии. Потопы опустошили Эдессу, Дару и даже киликийский Таре. Во влажных условиях увеличились урожаи анатолийской пшеницы, но морозы убили оливковые плантации.

Люди вынужденно покинули несколько городов и без числа селений. Например, великий город Лептис Магна в Ливии, родина императора Септимия Севера, большой и густонаселенный, опустел и был похоронен песками, хоть Юстиниан и пытался перестроить его стены и даже возвел несколько церквей. Необратимое наступление пустыни — еще одно последствие климатических изменений — поглотило некогда гордый форпост цивилизации в Африке.

Стремительный климатический обвал перечеркнул многовековые человеческие труды в Италии, Галлии и Германии. Людей косили голод и болезни, рабочих рук становилось все меньше, а это снижало способности общества сопротивляться неблагоприятной среде. Наводнения смывали почву с полей и затопляли города, террасы были смыты паводками, порты заилились. Древние города и поля, которые возделывались столетиями, дичали и зарастали лесами.

До 530-х годов Восточная Римская империя процветала культурно, экономически, демографически и даже геополитически. В государстве, зависящем от сельского хозяйства, резкое похолодание изменило все. Деградация окружающей среды подорвала жизнеспособность империи и вызвала структурный слом экономики. Государство выжило лишь потому, что враждебные соседи пострадали точно так же и не имели ресурсов для завоеваний.

Позднеантичный ледниковый период бросает новый свет на строительную программу Юстиниана. Император, которого называли «расточительным», лишь пытался скомпенсировать или хотя бы смягчить последствия природных бедствий, в том числе годы засух и неурожая. Он строил цистерны и акведуки, зернохранилища и склады; он менял русла рек и орошал поймы. Те, кто трудился на этих объектах, получали оплату и паек. Сколько семей спасла эта программа от голодной смерти!

Однако некоторым соседям империи Малый ледниковый период принес не только похолодание. Резкое повышение количества осадков благотворно сказалось на землях Аравийского полуострова, где укрепилась кустарниковая растительность, заполнились сухие прежде колодцы, а число оазисов увеличилось — пустыня начала превращаться в саванну. С ростом стад животных росла и численность кочевых арабских племен.

С последствиями этого процветания Восточная Римская империя столкнулась всего через несколько десятилетий.

На что были похожи войны в годину катастроф? И нападавшие, и оборонявшиеся страдали и слабели от голода и холода, а вскоре невидимый враг — чума — начнет неумолимо косить тех и других…

Под Римом Витигис потерял целый год. Аврелиановы стены оказались неодолимы. Чтобы снять осаду Рима, Велизарий с основной частью войска направился в Пиценум, в дальний конец адриатического побережья полуострова, где жили семьи солдат армии Витигиса. Когда в готской армии узнали о разорении Пиценума, началось возмущение, и к марту 538 года Витигис был вынужден отступить от Рима. Предварительно он разрушил акведуки, и город остался без воды. Именно тогда прекратили работу знаменитые римские термы. Восстанавливать водоснабжение было некому — не было ни денег, ни специалистов.

К концу 538 года власть готов на северо-западе быстро слабела. Велизарий окружил армии Витигиса и направился на Равенну. Многие отряды готов отказывались продолжать безнадежную войну и хотели соглашения с Велизарием, но Витигис, окопавшийся в Равенне, начал просить помощи лангобардов и франков и даже предложил Персидской империи вторгнуться в Сирию, пока Юстиниан занят на западе.

Было так: летом 539 года в персидскую столицу Ктесифон прибыли два итальянских священника. Они согласились отвезти персидскому шаху весточку от Витигиса, в которой тот сообщил шаху, что Велизарий, победитель вандалов, уже одерживает верх над готами и что следующей жертвой его планов может стать Персия.

Но Персия далеко, а у Витигиса уходило время, драгоценное время. Правда, он знал: Равенну с суши взять нельзя. Между готами и Велизарием начались тайные переговоры. Возможно, зондаж начал сам Велизарий, которому надоело сидеть зимой в мерзлых болотах вокруг Равенны. Готы выдвигали предложения, что они официально подчинятся Юстиниану и уступят августу кое-какие итальянские территории, при этом одновременно соблазняли Велизария союзом: забыв о верности императору, он-де сможет править Западом и даже возродить империю на основе своих и готских войск.

Велизарий долго сомневался, набивал себе цену, мялся, обдумывал и… согласился. В мае 540 года ворота Равенны открылись, и армия Восточной Римской империи вошла в город.

Это был обман. Велизарий не собирался узурпировать императорский пурпур, а Витигис слишком поздно это осознал. Его вместе с соратниками посадили под замок, а армию готов отправили по домам. Казалось, что этим эффектным финалом закончилась война за Италию. Если верить Прокопию, три военных сезона влетели империи в оглушительные деньги, но не будем забывать, что на другой чаше весов лежала вся Италия, которая, если приложить еще немного усилий, достанется империи — Римской империи… Вот только персидскому шахиншаху такое нарушение баланса сил не понравилось, и он решил сказать свое слово.

Вряд ли содержание письма Витигиса стало для персов новостью. При дворе Хосрова II внимательно следили за успехами римлян и видели, что Юстиниан и Велизарий в своем стремлении к завоеванию Италии переоценили свои возможности и оставили восточные рубежи без защиты. Уверившись, что римские войска рассредоточены от Северной Африки до самой Равенны, весной 540 года персы ввели армию в римскую Месопотамию, сожгли город Суру, жителей продали в рабство и двинулись на запад, в сторону Антиохии.

Антиохийцы предложили Хосрову выкуп в 100 тысяч золотых слитков, и тот согласился. Встревоженный император направил в Антиохию своего племянника Германа с отрядом в 300 воинов и приказом Юстиниана ничего не платить противнику. Хосров пожал плечами, захватил Верою (Алеппо) и вскоре стоял под стенами прекрасной Антиохии, региональной столицы и второго по красоте города империи. Это произошло всего через месяц после захвата Велизарием Равенны!

Стены Антиохии были в хорошем состоянии, а гарнизон насчитывал 6 тысяч воинов, но этот прекрасный город персы захватили через несколько дней, прорвавшись со стороны скалы, нависшей над стеной. Гарнизон почти не сопротивлялся, лишь фанаты колесничих, «синие» и «зеленые», швыряли камни в персидских солдат. Город сравняли с землей, а жителей — тех, кто остался в живых, — угнали в Персию. Там, на расстоянии в 30 километров от зловещего и проклятого для римлян Ктесифона, выстроили новый город с банями и ипподромом. Город назвали Большая Антиохия Хосрова; он стал памятником великой победе Персии.

Шахиншах с триумфом прошел по римской Сирии. Города падали и сдавались один за другим, ведь римских войск в регионе не было. Встревоженный Юстиниан предложил выкуп за то, чтобы Хосров вернулся в свои владения, но тот отправился в порт Селевкию (и искупался там в море), затем в Дафну, что близ Антиохии, и в Апамею, славную гонками колесниц. Зная, что Юстиниан болеет за «синих», Хосров криками поддержал «зеленых» и даже приказал своим людям вмешаться, когда стало ясно, что «синие» побеждают, и обеспечить победу «зеленых».

Домой нагруженное добычей персидское войско шло очень медленно, гоня перед собой тысячи пленных.

Падение Антиохии стало своего рода точкой отсчета, с которой начал рушиться мир.

Юстиниан решил, что Велизарий нужнее на Востоке, и в 540 году отозвал его из Италии. (Неясно, какую роль в этом решении сыграли разногласия Велизария с прибывшим в Италию Нарсесом, а какую опасения, что полководец примет предложение готов и отвоюет земли Запада лично для себя.)

Вершиной царствования Юстиниана был 541 год: Африка и Италия снова были под контролем империи, персов успешно отбросили, восстановили Антиохию, забрали несметные сокровища вандалов и готов…

Казалось, что ни один враг не сможет выстоять перед мощью восточноримской армии. Однако, когда Велизарий отплыл в Ктесифон, такой враг явился.

Имя ему было Тотила — блестящий полководец, хитроумный готский вождь. На место захваченного в Равенне Витигиса остготы избрали сначала Ильдебада (его почти сразу зарезали подданные), Эрариха (его постигла та же судьба) и в 541 году, наконец, Тотилу.

Без Велизария ситуация в Италии для римлян резко ухудшилась. Славный военачальник Юстиниана содержал часть войска, платил из своего кармана за продовольствие и сумел наладить отношения с местными жителями. Его преемники были небогаты, и оголодавшая армия начала грабить население, чьи запасы в голодные годы были и без реквизиций исчезающе малы. Вдобавок Юстиниан обложил Италию налогами, поскольку теперь она вновь считалась территорией империи. Словом, подданных обозлили, дух армии подорвали и ничего этим не выиграли.

Армия готов росла с каждым поражением римлян. К Тотиле стекались даже римские дезертиры, даже рабы. Пала Фаэнца, пали Цезена и Петра, осаждена Флоренция… Тотила разбил имперские войска, шедшие на выручку Флоренции, обошел Рим, прорвался в Кампанию, и весной 543 года пали Беневенто, Кумы и, наконец, Неаполь. Римляне из-за войны с Персией не могли увеличить свой контингент в Италии, Юстиниан после поражения в Антиохии осторожничал и заботился о том, чтобы прикрыть все фронты.

И тут природа нанесла очередной сокрушительный удар: к «годам без солнца» и холоду Малого ледникового периода добавилась «черная смерть» — чума.

Чумная пандемия возникает на сложной экологической основе: бактерию-палочку Yersinia pestis переносят блохи, живущие на черных крысах[28]. Черные крысы — уроженцы Юго-Восточной Азии, а в Европе они размножились сравнительно недавно, во времена, когда там возник трофический рай, изобилие еды, то есть зерна.

В Римской империи зернохранилища и амбары были повсюду: в частных домах и хозяйствах, на городских, провинциальных, торговых и армейских складах, в портах, в рыночных центрах. Собственные амбары имелись в каждом крестьянском хозяйстве. Империя завоевывала новые территории, распахивала новые земли, ставила новые амбары, а по пятам римских легионов шла их верная спутница — черная крыса, непременный обитатель зернохранилищ. Так, например, черная крыса появилась в Британии одновременно с завоеванием острова римлянами в I веке нашей эры.

Связность империи, ее транспортные возможности увеличивали уязвимость страны к эпидемиям. Зерновые склады и транспорт стали своего рода готовой инфраструктурой для возникновения пандемии чумы.

И она пришла. В 541 году чума явилась в египетский город Пелусий в восточной части Нильской дельты, а весной 542 года эпидемия уже бушевала в Константинополе. Прокопий Кесарийский и Иоанн Эфесский оставили страшные свидетельства происходившего:

«В Византии болезнь продолжалась четыре месяца, но особенно свирепствовала в течение трех. Вначале умирало людей немногим больше обычного, но затем смертность все более и более возрастала: число умирающих достигло пяти тысяч в день, а потом и десяти тысяч и даже больше. В первое время каждый, конечно, заботился о погребении трупов своих домашних; правда, их бросали и в чужие могилы, делая это либо тайком, либо безо всякого стеснения. Но затем все у всех пришло в беспорядок… не имея больше сил делать могилы для такого числа умирающих, хоронившие стали подниматься на башни городских стен, расположенных в Сиках. Подняв крыши башен, они в беспорядке бросали туда трупы, наваливая их как попало, и наполнив башни, можно сказать, доверху этими мертвецами, вновь покрывали их крышами. Из-за этого по городу распространилось зловоние, еще сильнее заставившее страдать жителей, особенно если начинал дуть ветер, несший отсюда этот запах в город.

Все совершаемые при погребении обряды были тогда забыты. Мертвых не провожали, как положено, не отпевали их по обычаю, но считалось достаточным, если кто-либо, взяв на плечи покойника, относил его к части города, расположенной у самого моря, и бросал его там. Здесь, навалив их кучами на барки, отвозили куда попало.

<…> Всякая торговля прекратилась, ремесленники оставили свое ремесло и все то, что каждый производил своими руками. Таким образом, в городе, обычно изобилующем всеми благами мира, безраздельно свирепствовал голод».

Вскоре эпидемия перекинулась на Европу — возможно, ее принесли солдаты Велизария. Чума долго не покидала территории Римской империи. Ее крупнейшие вспышки отмечены в 542, 558, 573, 586, 599, 619, 698, 747 годах.

Но, может, нарушенная связность и плохие пути сообщения уберегли от чумы города Галлии, Германии и Британии? Увы, это не так: крысы путешествовали самостоятельно, независимо от людей. К тому же чуму могут переносить некоторые виды диких животных: волки, кабаны, олени. Археологам известны десятки чумных кладбищ по всей Европе и даже полностью вымершие крупные поселения вдали от портов и главных римских дорог, в глухих лесах и в высоких горах.

Чума обрушилась на людей, уже ослабленных несколькими годами голода и холодов, от которых не спасали ни стены глинобитных хижин, ни примитивные очаги. Жертвы были огромны. От мора не убереглась ни одна из территорий бывшей Римской империи. Мало кто из заболевших смог выжить. Предположительно, вымерло около половины населения империи. Однако с учетом того, что эпидемия разразилась летом, а смертность составляла не менее 80 процентов (в отдельных регионах она достигала 100 процентов), это мнение представляется почти оптимистическим. В некоторых частях Средиземноморья в живых почти никого не осталось.

Рухнула система кредита, питавшая торговлю, — ведь от чумы гибли и кредиторы, и должники. Начался финансовый кризис. Налоги выросли до невиданных высот, так как обезлюдевшее государство стало чересчур легкой добычей и потому было вынуждено на пределе сил содержать большую армию. Но солдатский доспех не защищал от «черной смерти», армия гибла без боя. Некому стало защитить границы от аваров, славян и других племен. В течение второй половины шестого столетия пограничные племена постепенно избавляются от римского контроля.

Римской империи понадобилось более двадцати лет, чтобы оправиться от последствий страшного мора, но уже в 600 году чума вновь вернулась в Константинополь. Сирийская хроника сообщает о 380 000 погибших в столице. Мор двинулся дальше: в Вифинию, в Малую Азию и в Сирию. Затем эпидемия ударила по Адриатике, через Северную Африку добралась до западных берегов Италии и опустошила Рим. В 542–619 годах чума вспыхивала каждые 15 лет, и, вероятно, именно на ее счет нам следует отнести фатальное ослабление Восточной Римской империи.

Люди, в ком оставались жизнь и вера, были уверены, что живут в Конце времен и что недалек Страшный Суд. Для позднеантичных сердец самым тяжким грехом стала жадность, которая с тех пор вошла в число смертных грехов. Богатые люди, видя несчастья ближних, испытывали угрызения совести, переживали моральный кризис и давали обеты раздать имущество бедным либо вручить его церкви. В городах и селах дарения выживших в чуме и голоде тратились на возведение все новых храмов, и это единственная форма общественного строительства в тот мрачный век. На стене византийского храма VI века в Петре по сей день можно прочесть псалом 90, который считался защитой от бед: «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: "прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!"

Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». Церковь Богородицы в городке Нессана, что в пустыне Негев, освящена вырезанной в камне мольбой: «Спаси и сохрани». Маленький храм Архангела Михаила (Сан Микеле ин Аффричиско) был возведен в 545 году в Равенне по обету за спасение от чумного мора. Именно на годы чумы приходится рост массового экстатического иконопочитания.

Весной 542 года чума пришла в императорский дворец. Несколько недель император находился между жизнью и смертью, и на это время верховная власть перешла в руки его жены.

Кто станет преемником Юстиниана, придворный или военный? Слово взяла армия, вернее, та ее часть, что находилась на востоке, в Месопотамии: высший командный состав объявил, что не станет признавать августа, выбранного без согласия офицеров.

Император, однако, начал поправляться, а Феодора расценила решение армейских чинов как попытку переворота. Расследование выявило двух зачинщиков. Одного из них тут же бросили в темницу, а другим оказался… Велизарий, слишком популярный, богатый и влиятельный. Его обвинили в каком-то незначительном преступлении и, конфисковав имущество, тихо отправили в отставку. С императорской четой Велизарий помирился в следующем 543 году. Окончание опалы полководца объясняется просто: в Армении персы уничтожили тридцатитысячную римскую армию, по Африке степным пожаром катилось восстание мавров, а в Италии воспряли готы.

^{Христос, архангелы Михаил и Гавриил. Мозаика апсиды базилики Сан Микеле ин Аффричиско в Равенне, VI в. Музей Боде, Берлин, Германия. Отметим непривычное для нас изображение Христа — иконописный канон не устоялся, Христос в римских одеждах и без бороды}

Велизарий принял командование армией на Западе и в 544 году вернулся в Италию. Ему удалось отбить часть адриатического побережья, но войск у него было мало, а денег теперь не было совсем. Да и подкреплений ждать не приходилось.

В 545 году поредевшие войска Велизария во Фракии составляли всего четыре тысячи человек. Полководец умолял императора прислать подкрепления и денег, поскольку солдаты отказывались сражаться, пока им не выплатят причитающееся. Это были первые знаки близкого кризиса государственного управления. Не было урожая — не стало налогоплательщиков — не было доходов казны — не было денег для армии. Но Велизарий сумел сохранить Италию для империи, пусть и на время.

Сменивший Велизария в Италии Нарсес в 552 году разбил армию готов, убил Тотилу, и вскоре королевство остготов прекратило существование. Но на Италию уже шло войско франков…

В нашей книге «Вокруг Апокалипсиса» (изд. Acta Diurna, 2019) мы даем развернутую картину другой глобальной чумной эпидемии, «черной смерти» эпохи Средневековья и периода 1348–1352 годов. Мы не раз задумывались над вопросом: когда наш биологический вид стоял ближе к краю пропасти — во времена «Юстиниановой чумы» или в средневековых реалиях, при запредельном уровне смертности в обоих случаях?

Ответа мы не нашли, но стоит учитывать немаловажный фактор: чума Юстиниана обрушилась на Европу в момент таинственной климатической аномалии, вызванной неясными доселе причинами, а общее число прямых и косвенных жертв эпидемии в процентном соотношении могло быть значительно выше, чем в 1348 году.

Кроме того, после «черной смерти» Европа стремительно восстановила численность населения и совершила быстрый прорыв из Средних веков в эпоху Возрождения, к достижениям Нового времени, а мор 540-х годов окончательно вверг континент в депопуляцию и чудовищное падение качества жизни. Накатывала мгла Темных веков и цивилизационного упадка.

Восточная Римская империя переживала беспримерную полосу несчастий. Войны с Персией, нападения варваров, чума… и землетрясения, целая серия землетрясений. Антиохию трясло в 526, 528 и 551 годах. В декабре 557 года в Константинополе произошло землетрясение, после которого в основании купола собора Святой Софии побежали трещины, а пять месяцев спустя купол рухнул. Его пришлось перестраивать.

Покончить с войной в Италии не удавалось, Рим пять раз переходил из рук в руки. Нарсесу удалось разбить франков в 554 году при реке Волтурне, а остальное довершила чума. Лишь в 561 году, после 26 лет разорительных войн, империя отвоевала Апеннинский полуостров, который к тому времени был полностью обескровлен. Цветущая некогда Италия превратилась в усеянную развалинами обезлюдевшую пустошь. Это была хрестоматийная Пиррова победа.

В Северной Африке подняли мятеж берберские племена (в 547 году их разбил полководец Иоанн Троглита), да и мавры начали все чаще нападать на римские поселения. История повторялась: шла политическая консолидация варварских племен пустыни, и первыми ее ощутили жители окраин империи.

^{Императрица Феодора с придворными, мозаика из собора Сан-Витале, Равенна. По левую руку от Феодоры предположительно Антонина, жена Велизария}

Восточному Риму уже было некем пополнять армию, сменяя погибших или унесенных чумой. Юстиниану пришлось предельно сократить войско. Полумиллионная армия начала его правления теперь насчитывала всего сто пятьдесят тысяч солдат, а империи, как век назад, приходилось воевать не железом, а золотом.

За тридцать восемь лет Юстинианова правления империя усовершенствовала право, обеспечила экономический рост, отвоевала множество земель, а Средиземное море вновь стало «римским озером». Все эти достижения уничтожила катастрофа холодов и чумы.

К тому же у Юстиниана по-прежнему не было наследника. Бог отвернулся от императора, шептались в Константинополе. Неблагонадежные разговоры пытались глушить, но без особого успеха.

Сегодня известен портрет Юстиниана I, который совпадает с тем, как его описывали современники: «Был он не велики не слишком мал, но среднего роста, не худой, но слегка полноватый; лицо у него было округлое и не лишенное красоты, ибо и после двухдневного поста на нем играл румянец. Чтобы в немногих словах дать представление о его облике, скажу, что он был очень похож на Домициана, сына Веспасиана», — сообщает Прокопий. Мозаичные портреты в базилике Сан-Витале в Равенне изображают императора Юстиниана с женой Феодорой в полный рост. Их окружают придворные. Это суровый человек средних лет. Его брови несколько удивленно изогнуты. Богатая одежда, плащ скреплен драгоценной застежкой, на голове корона, изукрашенная каменьями.

Рядом с императором Феодора, женщина скромного происхождения, как-то связанная с театром или цирком. Изящная и остроумная, начитанная и проницательная, компетентный знаток богословия — все эти непростительные качества императрицы, о которых сообщают современники, в сочетании с запятнанным происхождением не могли не породить «черной легенды». Прокопий в «Тайной истории» старательно облил эту даму грязью, но, так сказать, пересолил. Воспаленное воображение порой подводит ненавистника, и, увлекшись порнографическими подробностями, Прокопий утратил всякое чувство реальностии правдоподобия. Возможно, истоки ненависти историографа лежат в указе 529 года, который запретил язычникам и еретикам поступать в гражданскую службу, а преподаватели-язычники лишались стипендий из государственной казны. Были закрыты все философские школы в Афинах, в том числе тысячелетняя Платонова академия. При дворе язычников давно не было, но они занимали видное место в интеллектуальной среде и сохраняли влияние в системеобразования, основанной на классических древнегреческих текстах. Указ Юстиниана 529 года порывал с традициями времен Сократа и Платона, а интеллектуалов-язычников лишал средств к существованию.

Последнее поколение языческих ученых Восточной Римской империи оставили мирно доживать свою жизнь. Некоторые из них по практическим соображениям формально приняли христианство. Вероятно, к числу таких христиан принадлежал и Прокопий Кесарийский. Он написал талантливый панегирик императору, много и часто восхвалял его, а душу отвел в «Тайной истории», не пожалев черной краски: «Этот человек был злодеем и легко впадал в грех; он принадлежал к типу людей, которых называют нравственными извращенцами. Он никогда по собственной воле не говорил правду тем, с кем беседовал, а имел лживые и коварные намерения за каждым словом и действием… [Он] был неискренним, лукавым, лицемерным, маскирующим гнев двурушником, умным и безупречным артистом при демонстрации мнения, которого он якобы придерживался; он мог даже выжать из себя слезы… Подводя итог, у него и самого не было денег, и он не позволил бы никому в мире их иметь, как если бы он не был жертвой скупости, а просто был охвачен завистью к тем, у кого были деньги. Вследствие этого он легко изгнал богатство из мира римлян и стал творцом бедности для всех». Писателя обидеть легко!

Цепочка непреодолимых напастей словно обескровила Константинополь, обычно скорый на бунты. Столица молчала, боясь накликать новые беды.

В ночь на 14 ноября 565 года Юстиниан умер. Об этом тут же сообщили его племяннику Юстину; тот на рассвете пересек Августеон и вошел в Большой дворец. Там Юстин был венчан на царство как император Юстин II. По коридору, соединившему дворец и императорскую ложу на ипподроме, он отправился выслушать приветствия толпы «синих» и «зеленых», до этого отдав приказ об аресте влиятельного в армии Юстина Германа, сына своего племянника. Германа затем сослали и тихо умертвили.

Правил Юстин II недолго. В 573 году императора поразила душевная болезнь. С этого времени от имени императора до 578 года правили его властная супруга София и назначенный ею цезарем комит Тиберий.

По смерти Софии Тиберий правил самовластно в 578–582 годах.

В 570 году в Мекке родился Мухаммед, будущий пророк и посланец Аллаха.

Пять императоров, занимавших трон Римской империи после Юстиниана, были людьми не слишком умными и абсолютно не способными сохранять мир с врагами империи. Они в основном размышляли о том, как удержаться у власти и ублаготворить изменчивую толпу; всего за поколение после кончины блистательного Юстиниана империя оказалась на грани краха.

Балканы затопили славянские племена, а деморализованная армия не выражала желания сражаться за ослабевшее государство. В Италию с севера хлынули орды лангобардов.

Торговля замерла, поля зарастали, города заполнили беженцы. Казалось, Восток постигнет участь злосчастного Запада, и после Рима не останется ничего, что напоминало бы о его существовании и былом величии.

Судьба решила иначе.

В 20–30-х годах VI века позднеантичные авторы Прокопий и Иордан начинают упоминать славян — группу народов, говоривших на славянских языках. Иордан сообщает:

«Между этими реками лежит Дакия, которую, наподобие короны, ограждают скалистые Альпы. У левого их склона, спускающегося к северу, начиная от места рождения реки Вислы, на безмерных пространствах расположилось многолюдное племя венетов. Хотя их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям, все же преимущественно они называются склавенами и антами. Склавены живут от города Новиетуна […], до Днестра, и на север — до Вислы. […] Анты же — сильнейшие из обоих [племен] — распространяются от Днестра до Днепра, там, где Понтийское море образует излучину; эти реки удалены одна от другой на расстояние многих переходов».

Еще интереснее, что Иордан упоминает венетов — народ, знакомый еще Тациту, Плинию Старшему и Геродоту: «Эти [венеты], как мы уже рассказывали в начале нашего изложения, — именно

при перечислении племен, — происходят от одного корня и ныне известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов».

На огромных просторах между Вислой и Волгой, севернее слияния Припяти и Днепра, все основные гидронимы имеют не славянское, а балтийское происхождение. На этом основании большинство специалистов-лингвистов считают, что славяне откололись от балтийских народов задолго до середины I тысячелетия, а славянская языковая группа появилась сравнительно недавно. Другие полагают, что выделение славянских племен произошло значительно раньше, возможно, раньше на тысячу лет.

У славянской культуры много общего с другими культурами позднеантичного периода, но есть и «стратегическое отличие»: это каменная печь с закрытым огнем, которая позволяла не только готовить пищу, но и обогревать жилище. Печи-каменки были знакомы и населению Средиземноморья, но их использовали только для выпечки хлеба и ставили во дворах, а не в домах. Обитатели более сурового климатического пояса интегрировали печь с жилищем, и это стало выдающимся техническим прорывом славянских племен. Казалось бы, сущая мелочь — подумаешь, печка! — но именно печь с закрытым огнем сыграла одну из ведущих ролей в развитии славянской цивилизации.

С наступлением Малого ледникового периода печь-каменка, возможно, оказалась тем преимуществом, которое облегчило славянскую экспансию на юг и запад, а позднее на север и на восток.

Холодно? Нет проблем — иди к печи и грейся сколько угодно, тем более что дров вокруг неизмеримо много!

Историки полагают, что славянские племена расселились на больших территориях к северу от Карпат и к востоку от Вислы уже в конце V века. Примерно с 500 года славяне объявились между Карпатами и Дунаем, на территории современной Валахии и Южной Молдавии, и вскоре «славянское нашествие» охватило всю Европу. Еще в 512 году германское племя герулов, проигравшее войны другим племенам распавшейся империи Аттилы, шло на север, миновав «землю славян». Маршрут герулов позволяет локализовать места обитания славян примерно на территории нынешней Словакии.

Чем объяснить внезапную экспансию славян сразу по трем направлениям: на юг (на Балканы), на север и запад, то есть к Эльбе и Балтике, и на восток и север, то есть к Волге и дальше, на границу с тундрой? Из множества версий наиболее логичной представляется следующая.

В начале I тысячелетия часть славяно-балтских групп оказалась зажатой между сарматами с юга и германцами-готами, двигавшимися от Балтики к Черному морю, — с запада. Это дальняя периферия Римской империи, балтийско-понтийский коридор, в котором ко II веку пришли в соприкосновение два громадных этнических массива — северные и лесные индоевропейцы. Здесь формируется система культур раннего железного века.

Но пока что никто никуда не идет: продвинуться на юг славянам (или их предкам) не позволяют воинственные степные народы, на запад — германские племена, пробкой засевшие в «бутылочном горлышке» между Карпатами и Степью с ее воинственными и многочисленными кочевниками.

Все изменилось, когда в конце IV века гунны вторглись в Северное Причерноморье, прокатились до Днестра, где разгромили готов и заставили их двинуться на запад. Готы по дороге привели в движение другие племена и в конце концов оказались в Италии, Галлии, Испании, приняв, таким образом, участие в формировании почти всех европейских народов. Кстати, современные испанцы полагают себя прямыми потомками готов, пусть и ошибочно.

Вандалы, лангобарды и другие германские народы (под давлением гуннов и/или откликнувшись на зов сокровищ имперского приграничья) покинули пространства средней и южной части Восточной Европы; после их миграции эти земли опустели. Для славян открылся путь для движения по балтийско-понтийскому коридору с северо-запада на юг и юго-восток, то есть через междуречье Вислы и Немана, с выходами в верховья Днестра, на правые притоки Днепра и дальше к Черному морю.

Славяне тронулись в путь. Они, как и их удачливые соперники-германцы, шли, чтобы обосноваться у римских границ, регулярно делать набеги на империю, получать подарки и субсидии, идти в наемники и так далее. Вот только к приходу «новеньких» от империи осталась лишь половина, и притом довольно далеко — в Фессалониках или в Константинополе.

Со второй половины V века вооруженные отряды славян обрушиваются из-за Дуная на восточноримские области Балкан и опустошают юг Балканского полуострова. В течение всего VI столетия на берегах Дуная накапливаются массы славянских племен и начинается их интенсивное движение на юг и запад, да так, что к середине VI века славяне уже преобладают на Балканах и усиливают удары по балканским территориям Византии.

Другие группы славян двинулись чуть севернее, на юг Польши и на запад. В первой половине VI века они достигли территорий Моравии, еще через полвека — Богемии, и в начале VII века славяне обнаруживаются в районе слияния Хафеля и Эльбы. Даже в войске лангобардского герцога, напавшего на восточноримскую армию в 543 году, большинство составляли славяне. В 593 году нападение этого народа отражают уже баварские войска. Вторая волна достигла Эльбы чуть позже, к середине VII века. В истории Европы они оставили глубокий рубец — можно сказать, незаживающий.

С теми, кто направился на запад, мы еще встретимся, а сейчас пора вернуться в Восточную Римскую империю, переживающую славянское нашествие. В 547–548 годах эти племена вторглись во Фракию, захватили много крепостей и разрушили город Топирос. В 550 году огромное войско славян двинулось на юг, захватило Салоники и нанесло поражение римлянам близ злосчастного Адрианополя. В 558 году протоболгарское племя кутригуров почти дошло до Константинополя. Их отбросили, но дорогой ценой.

И в том же 558 году в Константинополь явилось посольство аваров.

Что-то не известное нам произошло в евразийских степях в начале VI века, и степные племена вновь пришли в движение. Можно лишь гадать, что именно согнало кочевников с привычных мест: засуха или избыток влаги, чума или, может, консолидирующие перемены в оседлых земледельческих обществах. Важно одно: вновь упала первая костяшка «степного домино» — тюрки образовали кочевую империю невиданной ранее силы (сам Аттила не стал бы с нею тягаться силой).

Авары двинулись подальше от ядра тюрок, на запад. Они явились в Подунавье и в Восточную Европу, когда славяне только-только успели заселить римскую периферию Причерноморья и Приднестровья. Гонимые аварами, славяне пошли дальше на запад. Точно так же покинули привычные места осевшие чуть западнее лангобарды и гепиды, а также другие народности.

Авары — длинноволосые конные воины, опоясанные цепями, — внушали страх римлянам и придунайским племенам, причем они хорошо знали о своей репутации. Послы, как сообщает историк Менандр Протектор, повели себя с немалой наглостью:

«Первым посланником этого народа был избран некто по имени Кандих. Представ пред императором, он сказал: "К тебе приходит самый великий и сильный из народов; племя аварское неодолимо; оно способно легко отразить и истребить противников. И потому полезно будет тебе принять аваров в союзники и приобрести себе в них отличных защитников, но они только в таком случае будут в дружеских связях с Римской державой, если будут получать от тебя драгоценные подарки и деньги ежегодно и будут поселены тобой на плодоносной земле"».

В действительности эти наглецы спасались бегством от западных тюрок, господствующих от границ Китая до Дона.

Воинское бахвальство конных варваров не влияло на решения Константинополя. Римляне издавна знали, что варварскую угрозу можно нейтрализовать: а) путем интеграции и романизации, б) заключением соглашений о союзе с враждебными противнику группами, в) подкупом и интригами.

Юстиниан выбрал вариант «б» и заключил с аварами союз против других племен. Те отогнали либо сделали данниками славян, кутригуров и утригуров и до самой смерти Юстиниана в 565 году получали «иностранную помощь» — 80 тысяч золотых монет в год.

Аварский каганат покорил часть славян. Высокомерные аварские конники гнали славянских солдат-рабов в первых рядах линий атаки на римские войска и города, отбирая большую часть добычи, унижая и убивая непокорных. В 580-х годах славянские и аварские племена пересекли дунайскую границу и захватили крупные укрепленные города. В поисках лучших пастбищ они пошли дальше, на юг, и уже в начале VII века осадили Фессалоники, постепенно захватили Балканы, Грецию и запад Пелопоннеса…

В правление императора Ираклия (610–641) с севера на Балканы прибыли еще два славянских племени, сербы и хорваты. Они практически изгнали аваров из Фракии и частью из Мезии. В этой новой ситуации аварский каганат навсегда изменил свое отношение к славянам, и между этими народами воцарилось нечто вроде недоверчивого мира.

«Поскольку у аваров единовластие, они, приученные своими архонтами к суровым наказаниям и движимые не любовью, а страхом, мужественно переносят страдания и мучения. Ведя кочевнический образ жизни, они выдерживают жару, холод и нехватку необходимых жизненных средств. Они суетны, скрытны, порочны и ненадежны, одержимы алчностью к деньгам, пренебрегают клятвой, не соблюдают соглашений, не пренебрегают подарками, но даже раньше, чем примут даруемое, уже замышляют козни и отказ от того, что согласовано. Тщательно выбрав благоприятный момент, они незамедлительно используют его, стараясь одолеть врагов не столько силой, сколько обманом, внезапностью и лишением необходимых средств.

Они вооружены панцирями, мечами, луками и копьями, при этом многие из них в сражениях используют двойное вооружение: неся копья за плечами и держа луки в руках, они используют их попеременно, по мере складывающейся необходимости. Защитное вооружение есть не только у них самих, но и лошади их знати имеют защиту передней части, изготовленную из железа или войлока. Обладают хорошими навыками в верховой стрельбе из лука»[29].

Давление степи ощущалось в империи почти физически. Старые границы трещали и были готовы обрушиться.

Казалось бы, где степь, а где Италия? Однако первой пала именно старая метрополия Рима, и такого невероятного сюрприза никак в Константинополе не ожидали.

Лангобарды, «долгобородые», — осевшее в Норике германское племя — позднее всех германцев поспели к разделу наследства Западной Римской империи. В 568 году, через три года после смерти Юстиниана, теснимые аварами лангобарды вошли в Италию. Ряды чужаков, двинувшихся по дорогам Италии, насчитывали несколько десятков тысяч человек — лангобардов и иных племен, знатных и простолюдинов, свободных и рабов. Они шли теми же дорогами, что войско Теодориха 90 лет назад.

У наместника империи в Равенне было мало войск, и прогнать свирепых лангобардов он не сумел. Захватчики брали один город за другим, а Павию сделали своей столицей. Диковатые лангобарды не владели приемами осады и штурма, и укрепленные города, будь то Рим, Равенна или Неаполь, они взять не могли. Но при виде огромного войска множество италийских городов сдалось, не пытаясь обороняться.

Римляне пытались подкупить франков и организовать их нападение на лангобардов, но хитрые наследники Хлодвига, видя бессилие людей императора, деньги взяли, а воевать не стали. Более того, франки установили с лангобардами вполне дружеские и партнерские отношения.

У длиннобородых германских чужаков не было с римлянами ничего общего. Они жили родоплеменным строем, не испытали влияния романизации, и в точности даже неизвестно, были ли они христианами до вторжения в Италию. Правда, лангобардские короли признавали авторитет Римской империи и начали добавлять к своему имени римское «Флавий». Страну они опустошили, население — ограбили, и вели себя не как завоеватели, собравшиеся обосноваться на новых землях по соседству с коренным населением, а как грабители-временщики.

Такое поведение восстановило против лангобардов и население, и церковь. Однако Восточной Римской империи, воюющей с Персией и славянскими захватчиками на Балканах, нечего было противопоставить дикарям.

Рим оказался к безвыходном положении. За помощью в Константинополь обращались в 576 году римский сенат, а в 590 году — папа Григорий Великий и равеннский экзарх Смарагд, но безрезультатно. Рим даже поддержал вступление на престол ничтожного Фоки.

В истории Фока известен тем, что в пику патриарху Константинополя признал папу римского «главой всех церквей» и передал папе Бонифацию IV комплекс Пантеона, ставшего храмом всех мучеников. Папа отблагодарил императора в меру своих сил и возможностей: из монумента Диоклетиану выломали колонну, поставили ее на пьедестал на заброшенном, замусоренном римском Форуме и посвятили Фоке. (Как ни странно, эта колонна, последнее из воздвигнутых на Форуме сооружений, высится там и поныне.)

Войск император не дал и отделался добрым советом: вновь обратиться за помощью к франкам и попробовать подкупить лангобардов.

Государство лангобардов недолго сохраняло единство и быстро распалось на герцогства, которые не зависели от королей. К 580 году большинство лангобардских дуксов-герцогов были подкуплены римлянами. Те, кому взяток не досталось, возвели на лангобардский трон (да был ли у них трон?) некоего Аутари, и тот с богатырской удалью чуть было не взял Равенну внезапным налетом. Ему помешал римский флот.

Франки тоже увидели угрозу в действиях Аутари. В 590 году огромная франкская армия напала на лангобардов, а с другой стороны по варварам ударили войска Равеннского экзархата. Они захватили Альто и Модену, Аутари укрылся в Павии, и, действуй его противники более согласованно, в «лангобардском деле» можно было бы поставить точку. Но увы, увы…

Восточная Римская империя, поторопившись, приняла этот успех за победу и разорвала договор с франками. Эта ошибка имела катастрофические последствия: король Агиульф, который занял место Аутари, отравленного приближенными, заключил мир с аварами и, высвободив войско, нанес римлянам несколько поражений. А империи вновь пришлось отозвать армию из Италии для противостояния аварам, а затем арабам[30].

Папа Григорий Великий, оставшись без поддержки, попытался наладить отношения с лангобардами и обратить их в христианство. Он воспользовался глубокой верой баварской принцессы Теодолинды, которая к тому времени стала королевой двух лангобардских королевств. Павел Диакон рассказывает:

^{Железная корона лангобардов.  Собор Сан-Джованни Баттиста, Монца, Италия. Рисунок от 1858 г.}

«В эти дни наимудрейший и наиблаженнейший Григорий, Папа города Рима, после того как написал многое для пользы Церкви, составил четыре книги о житиях святых и назвал этот кодекс диалогами, то есть разговорами между двумя людьми, ибо записал их в виде бесед с дьяконом своим Петром. Эти книги он послал королеве Теодолинде, которая, как он знал, особенно преданна вере Христовой и весьма ревностна к добрым делам».

Среди подарков, посланных королеве для ее безумного сына Адоальда, был ларец с частицей Животворящего Креста.

В том же 590 году в руки лангобардов якобы попадает величайшая христианская реликвия — один из тех гвоздей, которыми Иисус Христос был прибит к кресту. Его в 324 году в числе других реликвий привезла из Иерусалима императрица Елена, мать Константина I. Среди подарков, посланных королеве, гвоздь нигде не упоминается. Римские епископы едва ли были склонны раздаривать реликвии такого значения. Если исходить из того, что гвоздь был подлинным, можно предположить, что дар был тайным.

Кроме того, реликвию могли передать лангобардам либо не совсем добровольно, либо по причине того, что ситуация для римской церкви и/или населения Италии стала совсем отчаянной.

Так или иначе, для Рима опасность со стороны лангобардов миновала. По легенде, Теодолинда распорядилась изготовить королевскую корону и вставить в нее подаренный папой гвоздь. В 628 году лангобардская королева пожертвовала эту корону собору Сан-Джованни Баттиста в Монце, где она хранится по сей день. Железная корона стала символом королевской власти как проявления Божьей воли. Именно этой короной в 800 году был коронован император Карл Великий, а после него Железной короной короновались все императоры будущей Священной Римской империи: Оттон I, Генрих IV, Фридрих I Барбаросса.

Восхищаясь символическим значением Железной короны, не следует забывать, что она оказалась символом мимолетности удачи и славы: в 680 году Византия была вынуждена заключить с лангобардами мирный договор, по которому Италию поделили между Константинополем и Лангобардским королевством. Менее века спустя королевство лангобардов перестало существовать, завоеванное Карлом Великим. Империя Карла Великого тоже распалась после его смерти. Железную корону возлагали и на голову Наполеона Бонапарта, когда он короновался в качестве короля Италии… и тоже с известными последствиями.

Похоже, гвоздь-реликвия то ли был фальшивым, то ли был поднесен не совсем добровольно. В любом случае Железная корона лангобардов никому из ее владельцев не принесла счастья, и претендентам на наследие великого Рима мы бы посоветовали в будущем не касаться таковой.

Во второй половине VI века римские дипломаты выбивались из сил, стараясь удержать хрупкий мир с аварами. Им платили 80 тысяч золотых монет в год. В 583 году аварский хан вдруг потребовал у римлян подарка — слона, которого он никогда не видел, плюс ложе из золота. Римляне пожали плечами, добыли где-то слона, смастерили ложе, но дары получили назад. Хану нужны были не экзотические безделушки, а отчаяние римлян и повод для нападения.

Император Маврикий (правил в 582–602 годах) понимал, что не сможет одновременно защитить Италию, Балканы и персидскую границу. Следовало чем-то пожертвовать, но так, чтобы не вызвать мятежа в разочарованном народе. Для этого Маврикий придумал административную реформу, по которой Карфаген и Равенна становились экзархатами, самостоятельными единицами, чем-то вроде конфедеративных образований. Их правители получали право суда и налога, а также обязанность реагировать на угрозы и обороняться теми силами, что у них были, не рассчитывая на помощь из Константинополя.

Империю спас случай: в 590 году в Персии произошел переворот, и Хосров II, наследник правителя, бежал в Восточную Римскую империю. На его просьбу о помощи Маврикий ответил отправкой войска и восстановил беглого принца на персидском престоле, а тот в благодарность заключил очередной договор о вечном мире с империей.

Теперь восточная граница была в безопасности, но продолжались нападения славян и аваров. Финансовое бремя жителей империи росло, города и провинции беднели, налогов собирали все меньше, и содержать армию становилось все труднее.

В эти годы отчаяния империя не могла ни набрать нужное число солдат, ни платить им, поскольку налоговые поступления иссякли. Чума и холода расстроили финансовую систему, унося без разбора банкиров, должников и кредиторов. Содержать армию было не на что, и Маврикий предпринял роковой шаг: замой 602 года он предложил балканской армии «кормиться с земли», натуральным хозяйством и подножным кормом. Натурально, вспыхнул военный мятеж. Его возглавил офицер по имени Фока, чье имя мы уже упоминали. Маврикия поймали и казнили вместе с четырьмя малолетними сыновьями. Тела бросили в Босфор. Говорили, будто море вынесло трупы убиенных на берег, где их грызли бродячие псы. Фока триумфально въехал в столицу.

Смещение Маврикия ознаменовало начало всеобщего, системного кризиса Восточной Римской империи.

В правление Фоки произошла славянизация огромных территорий на Балканах, и эти провинции окончательно вышли из-под контроля Константинополя. Торговля в них замерла, поля заросли, а города опустели. Люди тысячами бежали с полуострова. Хосров II воспользовался моментом, объявил о непризнании Фоки и вторгся в пределы Римской империи. Как в древности, два государства равной силы истощали друг друга в бесплодных войнах, на радость своим врагам.

В этой безвыходной ситуации константинопольский сенат решил действовать: втайне от Фоки сенаторы обратились к имперскому наместнику Северной Африки, островка спокойствия вдали от беспорядков и войн, предложили ему встать во главе армии и, в конечном счете, империи. Наместник, человек уже пожилой, не захотел расстаться с тихой заводью. Зато он снарядил флот, во главе которого поставил своего сына Ираклия.

В октябре 610 года корабли Ираклия вошли в столичную гавань. Двое придворных вытащили из постели Фоку, отволокли его вниз к берегу, бросили в лодку и доставили на корабль Ираклия. Фока до конца сохранял силу духа и на все упреки отвечал: «Попробуй править лучше!» Ему отрубили руку, голову, тело бросили в костер…

На заре 5 октября 610 года патриарх венчал Ираклия на царство в соборе Святой Софии.

В Италии лангобарды уже захватили все побережье Тосканы, а славяне затопили Балканы и осадили Салоники. Дунайская граница в 614 году пала, началось полномасштабное заселение южной части Балкан славянами. Персидские армии опустошали Месопотамию и Армению, хозяйничали в центральных землях империи, захватили Сирию, Кесарию и Палестину. В том же 614 году пал Иерусалим, и в руки огнепоклонников-персов попала священная реликвия — Истинный Крест. В Иерусалиме произошла страшная резня, причем к персам присоединились иудеи, которым пришлось несладко в христианской империи. Всех выживших, в том числе патриарха, угнали в плен в Персию.

Все предложения мира Хосров II отвергал, в том числе сделанное в 616 году неслыханное и унизительное для римлян предложение сената признать персидского шаха «верховным императором», а жителей империи — его рабами. В 619 году пала Александрия, а в 621 году персы захватили Египет. Закончились шесть веков бесплатного хлеба для римлян.

Казалось, все кончено. Но Ираклий нашел выход. Он заключил кратковременный мир с аварами, отдав им огромные территории на Балканах, которые все равно было не удержать, уполовинил жалованье военных и десять лет совершенствовал римскую армию. С одобрения церковных властей император забрал золотую и серебряную церковную утварь и переплавил ее в монеты. На всех воротах Константинополя разместили изображение Богоматери Одигитрии, указующей путь спасения. Началась священная война!

Стены Константинополя — так называют опоясывающую этот город эшелонированную систему укреплений — невозможно штурмовать с осадных башен. Строители Феодосия II создали неприступную трехуровневую систему обороны. В главную внутреннюю стену высотой примерно 12 метров были встроены 96 башен, снабженных баллистами и катапультами, из которых вели обстрел врага. Перед внутренней стеной стояла наружная, чуть пониже, с 92 башнями. Между внутренней и наружными стенами находился коридор-ловушка шириной 5 метров, попав в который, противник не смог бы выбраться. Перед наружной стеной располагался облицованный кирпичом ров 15–20 метров шириной и 5–7 метров глубиной, причем ров со стороны города был огражден кирпичной стеной. Чтобы добраться хотя бы до внешней стены, врагу пришлось бы перебраться через ров и перелезть через заграждение, и все это под непрерывным обстрелом.

В 626 году на азиатской стороне Босфора стояла персидская армия, а под стенами Феодосия, на европейской стороне, — армия аваров и союзные им славяне. Авары заполнили некоторые участки рва, установив там осадные башни, но и только. Все надежды осаждающих были на славянский флот из долбленок, подошедший с Дуная[31].

Римляне держались. Выплеснув эмоции, они убили надменных персидских послов, а затем хладнокровно сожгли славянскую флотилию из долбленок. Славянское войско отступило. После этого аварский каган велел перебить славянских лодочников не сумевших прорваться в гавань Золотой Рог.

Покончив с «союзниками», каган объявил, что видел на стене явление Богоматери и потому снял осаду.

На самом деле аварам пришлось отступить от Константинополя, потому что после устроенной аварами резни славяне восстали.

Неудачный штурм Константинополя подорвал владычество аваров на Балканах. Славяне им больше не подчинялись. На место аваров в нижнедунайские земли явились булгары, тюркское племя с территорий между Уралом и Каспием. Часть булгар направилась в Поволжье, а остальные двинулись в Подунавье. В 680-х годах они пересекли Дунайи смогли укрепиться между Дунаем и Балканскими горами. Восточная Римская империя к тому времени сократилась до Византии, и константинопольский император не мог ничего поделать с чужаками.

Конфликта булгар с осевшими на этих территориях славянами не случилось. Народы породнились, и булгары даже переняли язык славян. В результате слияния племен возникло единое, мощное Болгарское царство со столицей в городе Плиска. Это языческое царство долго противостояло христианскому Константинополю и часто конфликтовало с ним.

Отбившись от аваров, империя менее чем через два года решила если не покончить с Персией, то хотя бы покарать и обессилить извечного врага. Не имея ни денег, ни значительных армий, император Ираклий сумел договориться с тюрками о военной помощи. В 627 году объединенные армии римлян и тюрок вторглись в Персию, разбили персидскую армию под Ниневией и принялись уничтожать все на своем пути. Они захватили и разграбили Ктесифон. Добычи было столько, что войско Ираклия смогло унести только часть ее, а остальное просто сожгли!

Персидская армия и народ восстали против Хосрова II. Шахиншаха бросили в крепость и давали ему лишь столько пищи и воды, чтобы продлить его мучения. Затем Хосрова заставили смотреть на казнь детей, а после расстреляли из луков его самого.

В 628 году Ираклий вернулся с подписанным миром и взятым в Иерусалиме Истинным Крестом в Константинополь, где сенат наградил его титулом «Сципион». Сам же Ираклий принял титул базилевса (василевса), которым до сих пор по-гречески называли только персидского шаха.

На месте Восточной Римской империи родилось средневековое государство Византия — хотя, конечно, ни император, ни его подданные об этом не подозревали.

В Константинополе еще не закончились празднества по случаю победы над персами, когда начали приходить сообщения о нападениях арабов на сирийскую границу.

«Исламский потоп» в VII веке поглотил три четверти земель Восточной Римской империи и часть земель Западной; он был еще одним звеном цепи событий, сформировавших Европу эпохи раннего Средневековья.

До времени что персы, что римляне на арабов обращали мало внимания. Обитатели пустынных приграничных земель постоянно совершали набеги на земли империй, и обе стороны в конце концов решили использовать варваров против неприятеля, каждая против своего. Персидская и Римская империя в IV–VI веках вербовали пастушеские племена пустынь, снабжая их деньгами и оружием. Эти ресурсы стали основой политической консолидации арабов. Уже в VI веке у обеих империй было по арабскому союзнику: у римлян — Гасаниды, у персов — Лахманиды.

Перемены в пустынях шли быстрее, чем в германских лесах. В 627 году, когда Ираклий планировал окончательный разгром Персии, племя курейшитов из Мекки осадило город Медину и потерпело неудачу. Защитников Медины возглавлял беглец из Мекки по имени Мухаммед, изгнанный за богохульство: он распространял монотеистическое учение, которое позднее назовут исламом.

К 627 году Мухаммед уже был влиятельной личностью, а помощь Аллаха защитникам Медины еще больше возвысила его влияние и авторитет новой религии. К 632 году арабские племена стали едины как никогда. В начавшейся политико-религиозной спайке племен, славящихся воинственностью, не увидели угрозы ни Римская империя, ни Персидская.

Арабы, нежданные акторы новой политической реальности, вторглись в земли Восточной Римской империи к концу 633 года. Реакция последовала не сразу. Римляне недооценили опасность, как некогда недооценили опасность нашествия готов. Имперский наместник с небольшим войском вышел навстречу чужакам, чтобы, как обычно, прогнать их прочь. Но те не ударились в бегство, а дали бой, убили наместника и угнали в плен тех, кто не погиб. Тогда Ираклий отрядил на решение проблемы своего брата Феодора — и вновь арабы нанесли ромеям сокрушительное поражение.

Осознав, что дело обстоит куда серьезнее обычного набега примитивных варваров, император отправил в битву военачальника с крупным войском, и те разбили арабов, понесших при этом огромные потери.

А затем в начале 636 года на территории обессиленной Персидской империи явилось арабское войско невиданной численности. Так был повержен древний враг римлян, империя Сасанидов. Ее правитель Йездигерд III обращался за поддержкой и к истощенному Восточному Риму, и даже к Китаю, но помощи не получил. Десять лет длились скитания Йездигерда, пока кто-то не убил его на постоялом дворе, польстившись на кошелек. Сколь жалкий финал многовекового противостояния могущественных империй!

Не было сил, способных остановить арабское цунами, несущееся на обессилившие и обанкротившие друг друга империи. Безвестные пастушеские племена превосходно ориентировались по звездам в монотонных местностях пустыни, а в отсутствие воды умели утолить жажду кровью тут же зарезанного верблюда. Как только римляне пытались в незнакомой им пустыне дать бой арабам, те бесследно растворялись и через несколько дней появлялись там, где их не ждали. В 636 году римская армия преследовала исламскую до одного из притоков Иордана и там потерпела разгром, как когда-то при Адрианополе. Пленных арабы не брали и уничтожили всю римскую армию до последнего солдата.

Средиземноморье содрогнулось. Вероятно, в Константинополе с ужасом вспомнили не только Адрианополь, но и Аттилу, в чьих действиях нашли сходство с действиями Мухаммеда. Оба харизматичных вождя объединили племенные группировки, которые к тому времени уже приспособились к действиям в составе укрупненной военно-политической структуры. Отличие было в том, что арабская консолидация произошла на религиозной основе. И если по смерти Аттилы его подданные поспешили вернуть себе независимость, и империя гуннов распалась, то после смерти Мухаммеда ядро его соратников сохранило единство даже в ходе так называемых «войн отступников».

Созданное Мухаммедом арабское единство устояло против центробежных сил и нечеловечески быстро, менее чем за век, завоевало пространство от Пиренеев до вершин Гиндукуша.

Расправившись с ромейской армией, арабы ворвались в Сирию и разграбили Дамаск. Тяжело больной император Ираклий в 637 году перенес Крест Господень из Иерусалима в Константинополь и оставил священный город на милость арабских армий. Городской патриарх и халиф Омар договорились, что христианские святыни не тронут, и в феврале 638 года Иерусалим открыл ворота.

Пала Антиохия, пали Эдесса и крепость Дара. Ираклий умер в 641 году, жестоко страдая от болезни и от осознания происходящего с империей. Христианский Восток утратил мужество и, можно сказать, не сопротивлялся.

Скорее всего, местные элиты решили, что смогут договориться с арабами и продолжать жить, как прежде. Какие бы завоеватели ни приходили на эти древние земли, их обитатели быстро налаживали отношения с чужаками и умели сохранить привычный образ жизни с анархичной разноголосицей религий, наречий и обычаев. Кто мог предположить, что мусульмане ни с кем не станут договариваться и что эллинизированный Восток навсегда изменит свою идентичность?

За десять лет (632–642 годы) арабы захватили Сирию, Палестину и Египет, включая священные Иерусалим и Вифлеем. Это был поворотный момент в византийской истории.

Между захватом Рима армиями Велизария и отступлением восточноримских армий под напором арабских орд прошел ровно век. На протяжении этого столетия Римская империя, потерявшая в катастрофах и чуме как минимум половину населения, сопротивлялась варварскому, а затем исламскому потопам. Римляне упорно отказывались сдаваться. Мы можем только восхищаться несгибаемостью людей, не без оснований полагавших, что они видят конец времен.

Антонинова чума II века нашей эры вызвала к жизни архаичный и универсальный культ Аполлона, Киприанова чума III века расколола основы древнего гражданского политеизма и позволила христианству выйти из подполья, а Юстинианова чума вкупе с глобальным похолоданием породила эпоху эсхатологии[32] в рамках христианства, иудаизма и последнего ростка поздней античности, ислама.

Бог снова гневался на Римскую империю и грозил концом света.

Апокалиптические настроения впервые в истории пропитали все общества, населявшие территорию бывшей Римской империи.

Империя ромеев оказалась для арабов крепким орешком. Арабский потоп захлебнулся в Таврских горах, и Византия стала границей между христианством и исламом, между Европой и Ближним Востоком.

Арабы отобрали Египет у Римской империи с такой легкостью, что его завоевание хочется назвать мирной инкорпорацией. У коптов, основного населения этой провинции, не было причин хранить верность Константинополю. Налоговый гнет и религиозные преследования многочисленных в Египте еретиков-монофизитов привели к тому, что в сравнении с ромеями-ортодоксами египтяне стали людьми второго сорта. Все важные административные должности занимали римляне, ими же были крупные землевладельцы. Копты увидели в арабах освободителей и в ходе военных действий помогали им, указывая дороги, снабжая продовольствием.

И действительно, арабское правление в этой стране несколько десятилетий было приятнее и легче византийского. Налоги не выросли, а религиозные преследования прекратились. Александрия не стала защищаться и в 641 году сдалась.

Вскоре александрийские христиане обнаружили, что ужиться с исламом непросто. Они восстали, но моментально и жестко были приведены к покорности, а столицу мусульмане перенесли в небольшую деревню Аль-Фустат в дельте Нила, близ пирамид. (Современный Каир поглотил и Александрию, и Фустат.) Это был единственный случай «идейного» антиарабского протеста, а все последующие мятежи были вызваны исключительно экономическими причинами и повышением налогов.

Персидские города Ктесифон, Тикрит, Ниневия, Исфахан, Персеполь пали в 648 году. Затем в 664 году исламское войско двинулось на восток, в Афганистан. В 670 году арабы ударили на запад, через Северную Африку в Кайруан, что близ Карфагена… Ислам пожаром распространялся до пределов известной людям Ойкумены. К 711 году арабы захватили Бухару и Самарканд, а затем через Гибралтарский пролив вторглись в Испанию.

Арабский язык распространился чрезвычайно быстро. Уже в начале VIII века в административной переписке Египта он сменил греческий, а с середины VIII века по-арабски ведется деловая и даже частная переписка. Греческих и коптских папирусов с этого времени практически не встречается. Однако религиозные свободы сохранялись, массовой исламизации не было вплоть до начала IX века, да и впоследствии число христиан-коптов, особенно в Верхнем Египте, оставалось значительным.

Мир стремительно изменялся, и вместе с ним в который раз менялась империя. Внешне это был хорошо всем знакомый Универсум античности с эллинистической культурой, римскими банями, ипподромами, форумами и базиликами на пространствах от Гибралтара до Месопотамии. Официальным языком государства теперь был греческий, латынь же исчезла из обихода, и ее знали очень немногие. На греческий не были переведены ни классические латинские авторы, ни даже законы, записанные архаичным языком, которого теперь никто не понимал.

Императоры, которых от Октавиана вплоть до Ираклия называли цезарями и августами, после разгрома Персидской империи именовались василевсами. Юридически государство доселе позиционировалось Римской империей, а ее жители — римлянами, ромеями. Вот только арабские завоевания фатально сократили площадь земель, которыми правили василевсы.

Отныне страна по территории и ресурсам мало отличалась от юных королевств, проросших на развалинах великой империи. Перемены, принесенные арабским вихрем, сократили Римскую империю до пределов сравнительно небольшой Византии. Теперь у империи арабов было больше земель, ресурсов и богатств, чем у ромеев, и мусульманские войска ждали лишь приказа и удобного момента, чтобы приступить к окончательному уничтожению христианского противника.

Византия больше не была глобальной стратегической силой и крупным международным игроком. Периоды ее процветания и упадка теперь зависели от положения дел в мусульманском государстве, будучи в противофазе с периодами его взлетов и падений: если у мусульман начинались раздоры, положение Византии улучшалось, и наоборот, периоды единства исламского мира превращали Византию в его невольного сателлита.

Ираклий начал, а последующие императоры завершили военно-административную реорганизацию империи. Византийцы понимали, что человеческие ресурсы важны не меньше, чем доходные территории, и стремились заселять те районы, которые нуждались в укреплении обороны. Император Юстиниан II (правил в 685–695 годах и 705–711 годах) занялся переселениями народов в соответствии с нуждами защиты страны. Жителей малоазиатского города Германикий, который неминуемо был бы захвачен арабами, он перевез во Фракию для обороны подступов к Константинополю. Христиане-мардаиты тоже были переселены с границы формирующегося халифата в европейские земли, а славянских пленных и дезертиров, напротив, расселили в Малой Азии, где они в обмен на участие в боях с арабами получили земельные участки.

Лишенная двух третей территорий, Византия, однако, удержала Малую Азию (Анатолию), которая стала территориально-хозяйственным ядром государства. Здесь преобладало грекоязычное население, по преимуществу православное. Прибрежные регионы вокруг Эгейского моря — полоса вдоль Пелопоннеса, Аттики, Фессалии, Македонии, Фракия вплоть до Константинополя, западное побережье Анатолии и о. Крит — будто поясом стянули государство, обеспечив контроль над изолированными и затопленными варварами Италией и Балканами. Эти компактные территории стало легче защищать. Так империя превратилась в плотную, территориально и этнически упорядоченную монархию.

Кризис VII века привел к упадку позднеантичных городов, которые прежде поглощали до трети бюджета империи, лишив господства над сельской общиной города, старую муниципальную знать и сенаторскую аристократию. Теперь до крайности обнищавшие крестьяне, находящиеся в давнем конфликте с земельными магнатами, обрели экономическую независимость.

Это позволило Византии реорганизовать оборону. Наемная армия стоила слишком дорого, да и не оправдывала себя. Мелкие хозяева частью стихийно, частью по зову государства сформировали ополчение, которое и составило новую ромейскую армию. Крестьяне-ополченцы назывались стратиотами. В мирное время они трудились на своих полях, но при нападении врага по зову командиров брались за оружие.

^{Византия к 650 году. Утрачены провинции в Передней Азии и значительная часть северной Африки}

Земли Малой Азии поделили на крупные административные единицы — фемы (thema), в которых гражданская власть объединялась со стратиотским ополчением. У каждой фемы имелось войско, которое вел наместник-стратиг, имеющий право суда и налога. В мирное время стратиг и командиры стратиотов жили в столице фемы. Он должен был действовать независимо и принимать решения без совета с Константинополем, по ситуации, то есть в случае нападения созывать армию и отражать арабские отряды, — империя начинает походить на некое «федеральное» образование с большими вольностями для провинций.

Куда бы арабы ни собирались нанести удар, мимо фем и войска стратиотов они проскочить не могли. Секрет необычайной устойчивости Византии к нашествиям VIII и последующих веков в том, что крестьянское ополчение сражалось за свою землю и за свое хозяйство.

Остатки регулярной армии преобразовали, изменив способ финансирования. Бойцам теперь платили только во время военных кампаний и наделили землями, на доходы с которых они должны были кормиться (вместе с семьями), а также покупать вооружение и коней. Земля при этом оставались во владении государства.

После смерти Ираклия и династических неурядиц на троне оказался его тяжело больной сын Константин III, а через два года пурпур надел девятилетний Констант II. В 645 году советники Константа от его имени снарядили флот для возвращения Александрии и даже сумели захватить город атакой с моря. Закрепить успех не удалось: арабская армия с помощью катапульт и осадных машин пробила городскую стену и отбила крепость. Римская империя снова, как в 620 году, утратила все восточные провинции — теперь навсегда.

Арабы усвоили александрийский урок. Правитель Сирии Моавия ибн Али Суфиан, будущий основатель династии халифов Омейядов, долго настаивал на необходимости иметь собственные военно-морские силы, и стараниями местных жителей арабский флот был построен. Команды набирали из египтян и потомков ливиофиникийцев. К 645 году этот флот помог арабам захватить Кипр, а в 655 году арабская и имперская армады встретились вблизи порта Финикс, где вновь победили арабы. Двадцатилетний император Констант II чудом остался жив.

Восточные провинции империи сдавались одна за другой. В 662 году Констант внезапно решил оставить Константинополь и основать новую постоянную столицу в Сиракузах на Сицилии. Византийцы высадились в южной Италии, двинулись через Неаполь в дружественный Рим и забрали там все ценное, что еще оставалось в этом городе-призраке, включая уцелевшую после вандалов медь с крыши Пантеона…

До смерти Константа II в. 668 году столицей Византии были Сиракузы, затем арабы добрались до Сицилии, захватили и разграбили временную столицу ромеев, одновременно уничтожив византийские войска в Северной Африке.

В свою очередь арабское наступление на оставленный двором Константинополь потерпело провал. Римлянам удалось сжечь флот халифа Моавии у стен столицы «греческим огнем», состав и технология применения которого неизвестна и поныне. (Предполагают, что это была смесь серы, смолы, негашеной извести и сырой нефти, но неясно, как состав поджигали и как выбрасывали в сторону противника.) Захватчики отступили, но не из-за «греческого огня», а из-за нехватки сил для полного блокирования города с моря и с суши.

В 674 году последовала арабская высадка на Родос, где завоеватели пробыли недолго — столько, чтобы хватило времени забрать оттуда бронзовые каркасы остатков родосского Колосса, который рухнул после землетрясения 228 года. Наполовину ушедшие в землю остатки громадной статуи распилили, вынули бронзу и переплавили. В этом же году исламские армии захватили Таре, город апостола Павла.

Вялая осада Константинополя длилась до 679 года, затем имперский флот под руководством Константина IV Погоната вышел из бухты Золотой Рог и вновь при помощи «греческого огня» сжег корабли арабов.

Попытка следующего императора Юстиниана II вернуть хоть часть утраченного за предыдущие пятьдесят лет, привела к катастрофе. Императора в 695 году низложили и сослали; начиналась эпоха дворцовых переворотов, которые усугубили положение империи, и без того отчаянное. В 697 году арабы захватили экзархат Карфаген, а в Тунисе мусульмане устроили военно-морскую базу и судостроительную верфь. Отложилась кавказская область Лазика, добровольно отошедшая под власть арабов. В 702 году от империи отпала Армения.

В период жизни всего одного поколения Восточная Римская империя — Византия — лишилась богатейших провинций. Под власть ислама попали Сирия, Палестина, Египет, а через сорок лет — вся Северная Африка и Сицилия. Оставшаяся у империи Малая Азия стала ареной войн с исламским государством и серьезно пострадала. Остановилась чеканка монет. Великие города древности, основа прежней административной системы, превратились в крепости. Другие крепости (кастро) оседлали холмы, и в них население бежало укрываться при приближении арабов. Жители Каппадокии для укрытия даже выдолбили в мягком туфе ближних гор целые поселения из пещер, с часовнями, зернохранилищами и цистернами для воды.

В 705 году к власти вторично пришел император Юстиниан II. Ослабленная и нестабильная Византия ничего не могла противопоставить учащавшимся арабским ударам по Малой Азии. В 709 году арабы вторглись во Фракию, но мстительный Юстиниан не стал им препятствовать. Вместо этого он решил отправить стратига Феодора наказать Равенну, чьи граждане в 695 году участвовали в его свержении. Феодор пригласил равеннскую знать на пир, захватил гостей, заковал их и бросил в трюмы византийских кораблей, которые направились в Константинополь. Там большинство пленников убили, а епископа Феликса ослепили.

Эта выходка привела к тому, что Равенна восстала против империи! Византийский экзарх был убит. Италия и Далмация все дальше отходили от Византии. Юстиниана II это как будто не тревожило: он окончательно погрузился в мечты о мести. Василеве, как кажется, не придал значения даже собственному поражению и бегству от болгар, выгнавших его из Греции. Месть прежде всего! Мстить василевс начал в 710 году, но не арабам, а Херсонесу Таврическому, за нелюбезное обхождение во время его пребывания в ссылке. Он отправил в Крым флот, на одном из кораблей которого плыл в ссылку Вардан, армянский магнат из Пергама.

Флот, однако, потерпел неудачу в Крыму, а на обратном пути его разметала буря. Юстиниан не унялся и весной 711 года отправил вторую эскадру. Горожане пригласили ее командиров на переговоры, перебили их и провозгласили императором Вардана, принявшего имя Филиппика.

Третий флот, отправленный Юстинианом, сам перешел на сторону Филиппика Вардана. Узурпатор захватил столицу и убил сына императора. Сторонники отпадали от Юстиниана один за другим, и, наконец, в 711 году какой-то оруженосец отрубил голову незадачливому правителю.

Таков был пролог к политическому хаосу, на тридцать лет воцарившемуся в Византии и едва не стоившему ей государственности.

Юстиниан II, занятый планами мести Херсонесу Таврическому, не обратил внимания на то, что в 711 году мусульманская армия под водительством одноглазого военачальника по имени Тарик вторглась в Испанию и разбила лагерь под Гибралтарской скалой. Это небольшое войско состояло в основном из берберов, недавно принявших ислам. Они собирались лишь немного пограбить побережья, но, не обнаружив сопротивления, решили взять то, что само идет в руки, и послали за подкреплением.

Скорость, с которой капитулировал полуостров, потрясла самих арабов. В Испании было создано мусульманское государство. На востоке же через 40 лет исламские воинства нанесли поражение китайцам в Согдиане, открыв путь распространению ислама в Центральной Азии. В этом новом, мусульманском мире открывались новые пути, по которым от Сеуты до Дальнего Востока караваны верблюдов, а от верховьев Волги по Каспию речные и морские суда везли товары и рабов.

В Византии тем временем с новой силой возродилась давняя ересь монофизитства[33], и страна провалилась в пучину анархии. За семь лет бурной дискуссии ортодоксов с монофизитами сменилось пять императоров, пока в 717 году за дело не взялся стратиг фемы Анатолик по имени Конон. Его поддержала армия, и новый василевс был коронован под именем Льва III. Кто мог предугадать, что он станет спасителем Византии и всей Европы?

В год воцарения Льва III арабский флот с баз, захваченных в Эгейском море, осадил византийскую столицу с моря.

В том же 717 году мусульманские экспедиционные войска перевалили Пиренеи и вторглись во Франкию.

Лев III был умен и обладал неплохим опытом войны с арабами. По воцарении он пообещал платить дань халифату, но забыл обещание, как только Константинополь оказался в блокаде. «Греческий огонь» быстро справился с арабским флотом, от которого осталось три или пять кораблей.

Мусульманская армия под стенами Константинополя лишилась продовольствия и припасов, которые везли сожженные византийцами корабли. Как нарочно, наставшая зима 717–718 годов была самой суровой за столетие. Замерзали и люди, и домашний скот, голод в лагере арабской армии был таким, что ослабевшие люди не смогли похоронить мертвых. Началось людоедство. Весной 718 года из Египта пришел еще один флот с оружием и продовольствием для осаждающих. Гребцы-христиане одного из кораблей ночью угнали несколько судов и сообщили византийцам, где встал на якоря весь флот. Эту легкую мишень византийцы частично сожгли, забрав часть груза. Василеве тем временем с помощью золота убедил болгар напасть на полумертвых от голода мусульман.

Атака «греческим огнем» на море. Иллюстрация из летописи «Мадридский Скилица» XI–XII вв.

Из армии вторжения в Дамаск вернулось менее половины, а ее командующий сдался. К лету 718 года арабские сухопутные войска и флот ушли. Больше арабы уже никогда не пытались захватить Константинополь.

Западные медиевисты считают, что этот разгром исламских армий был историческим событием огромного значения — гораздо большего, чем победа выступившего против арабского вторжения франка Карла Мартелла под Пуатье, локальная и неокончательная. После краха 718 года мусульмане не только не продвинулись на византийские территории, но даже были отброшены в Малую Азию.

При императоре Льве (и его сыне Константине) империя восстановила силу и внутренний порядок, а новое военно-административно-территориальное устройство укрепило ее целостность. Византия устояла! Устояла — и выжила в новом и опасном мире арабской экспансии и миграции центральноазиатских племен.

В 722–723 годах Лев III в. попытке найти средства для укрепления восточной границы — а сказать вернее, восточного фронта — удвоил налоги. Затем император вместе со своими советниками задумался о том, что именно прогневало Бога и отчего Он отступился от христианской империи.

Лучше бы он еще раз удвоил налоги. В худшем случае государству тогда грозил бы мятеж, а бунты империя умела подавлять. С последствиями богословских размышлений Льва III — с религиозным расколом, более столетия терзавшим Византию, — справиться оказалось гораздо труднее.

В IV веке исповедание христианской веры не было упорядоченным, и едва ли не в каждой местности имелся собственный учитель веры. При этом некоторые из них, исходя из текстов Ветхого Завета, полагали, что изображение божества чревато идолопоклонством. Противником икон и статуй был, например, Евсевий Кесарийский, полагавший, что природу Всевышнего руками смертных изобразить нельзя, а попытки такого рода равны кощунству. Папа Григорий Великий, напротив, писал, что иконы не угрожают ересью, нужно просто научить верующих правильно их почитать.

Иконы были частью византийской религиозной и эстетической повседневности. Иконы были повсюду: в скромных сельских храмах и в пышных императорских соборах, живописные, мозаичные и в виде фресок. Образы Богоматери и Христа освящали городские и дворцовые ворота. Иконам приписывали способность вершить чудеса, от бытовых до военных, и даже спасать империю: император Ираклий нес образ Спасителя в бой, и кто уберег Константинополь от аваров, если не Богоматерь, которая явилась хану завоевателей во сне?

В 720-е годы ожили древние идеи о неприемлемости изображений Бога и святых. Сам Лев III был вполне согласен с противниками икон, но, памятуя арабскую осаду столицы, воздерживался открыто высказывать свои взгляды. Проблему икон он обсуждал лишь в узком кругу.

К действиям василевса подтолкнуло извержение вулкана на о. Санторини осенью 726 года. Напуганные моряки рассказывали о столбе дыма, который был виден на огромном расстоянии и ночью светился красным, и о камнях, разлетавшихся по всему Эгейскому морю. Их рассказы в преувеличенном виде разошлись по всей империи, породив слухи о гневе Господнем. Император, углядев в слухах немалую опасность, поторопился опередить церковных иерархов и объявил это бедствие проявлением Божьей немилости к идолопоклонникам, губящим свои души и подталкивающих к геенне всех прочих.

Возможно, василевс поддержал иконоборчество еще и затем, чтобы притушить рознь между христианством и исламом, а также как-то наладить отношения с многочисленными павлианами (сирийцами и армянами), которые выступали против стяжательства официальной церкви и за отказ от почитания икон. Так или иначе, с Медных ворот Большого дворца показательно сняли образ Христа, а через несколько лет Лев III заменил Константинопольского патриарха Германа человеком, взгляды которого совпадали с императорскими — и с политико-религиозными потребностями империи в понимании самого василевса.

Так иконоборчество стало официальной политикой Византии, и новую концепцию поторопились подкрепить решениями очередного Собора.

Массового уничтожения образов не было. Иконы устраняли осторожно, без спешки и кампанейщины. Они постепенно исчезали со стен храмов, а по мере ремонтов и реконструкций церквей фрески с изображениями Христа и святых записывались райскими садами и орнаментами из птиц и цветов. Древнейшая церковь Св. Ирины в 740 году была повреждена землетрясением — и после ремонта в апсиде вместо Богоматери с Младенцем остался красоваться простой крест. Сбили даже прекрасные мозаики со сценами страстей Христовых в церкви Богородицы во Влахернах. Патриарх Константинопольский хоть и разделял иконоборческие взгляды, но только в 768 году убрал образы Христа и святых из своей резиденции. А уже в 787 году императрица Ирина подготовила Седьмой Вселенский собор, который осудил иконоборцев.

Спор об иконах этим не окончился. Через много лет, в 811 году, византийская армия в битве при Вырбишском проходе потерпела разгромное поражение от болгар. Был убит и уже мертвым обезглавлен император Никифор I. В Византии это событие расценили как воздаяние небес за идолопоклонство, и иконы снова запретили. В последующие годы верх брали то сторонники, то противники икон. Восстановление иконопочитания произошло лишь в 842–843 годах.

Одновременно с бурлившими в Византии страстями, дорого обошедшимися государству в плане внутреннего мира и стабильности, римские папы последовательно отвергали иконоборчество, сохраняя на Западе христианское единство.

С распадом Римской империи, чьи грандиозные размеры сами по себе были экономическим стимулом, экономика претерпела структурный слом. Рост прекратился, началось сжатие, если не сказать — быстрое схлопывание.

«После — не значит вследствие». Исторические данные показывают, что первые несколько десятилетий шестого века оказались периодом возрождения территорий бывшей империи. Остановка экономического развития и даже откат вспять были связаны не с распадом централизованного государства, а с резкой переменой климата и чумой, суммарное воздействие которых привело к демографическому переходу.

Прирост населения остановился, а местами смертность намного превысила рождаемость. В начале седьмого века людей стало гораздо меньше, и жили они в мире, материально и социально гораздо менее сложном, чем в прошлые времена.

Все крупнейшие города меровингской Галлии находились, как и в дни Римской империи, к югу от Луары. Их население уменьшалось везде в Европе, не исключая Рим. Прежний мегаполис, блистательная столица мира, на рубеже V–VI веков насчитывал всего-то около 30 тысяч человек. Город с населением в 2–3 тысячи жителей уже считался крупным центром.

Европа Темных веков из урбанистической стала сельской! Короли варваров предпочитали жить в своих виллах-латифундиях, а в деградировавших городах оставались немногие ремесленники, торговцы, клирики и люди, занятые сельским трудом на окрестных землях.

Передвигаться по обветшавшим дорогам стало небезопасно. Реки вновь оказались единственными путями, связывающими отдаленные территории, и в соответствии с этим перестроилась география городов и центров торговли.

В меровингской Галлии, в остготской Италии и в вестготской Испании торговцев теперь было немного, а обороты их были невелики в сравнении с оборотами сирийских или греческих купцов. Чтобы занять деньги у короля или у восточных финансистов, франкские купцы должны были объединяться и гарантировать возврат долга «вскладчину».

Замедлился даже обмен идеями. После ухода империи уцелевшая старая аристократия на протяжении нескольких поколений старалась дать своим детям традиционное образование. Этот слой сохранил относительную начитанность и уважение к знаниям, однако их латинский язык от поколения к поколению становился все корявее, а греческий знали единицы образованных людей.

В нескольких городах еще поддерживались цирки и амфитеатры, в которых варварские короли устраивали представления и игры. Кое-где работали системы водоснабжения, возводились храмы, поменьше и попроще тех, что строились в восточной части Римской империи. Оставшееся от империи добро старались по мере сил чинить — например, вестготы сумели восстановить центральные пролеты большого арочного моста города Августа Эмерита (Мерида), да так, что мост стоит и сегодня. Вероятно, технические навыки некоторое время сохранялись и передавались по наследству. Затем настало время, когда нехватка знаний и ресурсов уже не позволяла создавать хитрые инженерные сооружения. Да и нужда в них отпала вместе с утратой технологий…

Сложные постройки и технологии — продукты сложных социумов, с развитыми инфраструктурой и специализацией. Первой жертвой распада империи оказались знаменитые римские дороги. С исчезновением государства исчезла и централизованная система для их поддержания и обслуживания. Теперь некому было подсыпать грунт на базальтовые покрытия дорог, а без смягчающего покрытия тележные колеса ломались уже через несколько римских миль. Не стало карьеров, где добывали щебень и песок для ремонта, исчезли инженеры, ведающие дренажом. Никто не прочищал засоренные дренажные системы, и потому, например, еще при жизни Теодориха часть знаменитой Аппиевой дороги уже в двадцати милях от Рима погрузилась в болото…

Постепенно Запад утерял не только римское инженерное мастерство, которое поражает нас по сей день, но и базовые, фундаментальные технологии. Этого тоже никто не заметил, так как утраты происходили постепенно, по мере того, как отпадала нужда в древних знаниях и умениях.

Римская агротехника, — то есть трехпольная система, посевы кормовых трав, стойловое содержание скота, огородничество и садоводство, — была прочно забыта по очевидной причине: теперь не было нужды в промышленном сельском хозяйстве, обязанном кормить огромные мегаполисы. Катастрофическая депопуляция погубила аграрную отрасль. Ныне господствовало двухполье с двух-трехкратной вспашкой, а переделы полей с распадом общины постепенно прекратились. К концу VI века ситуация стала понемногу выправляться: распространился плуг с железным лемехом, а посевы стали боронить и пропалывать. Молотили с помощью цепов, а муку все чаще мололи на водяных мельницах. Но до аграрной революции XI–XII веков было еще далеко, а римские сельскохозяйственные достижения были восстановлены в Европе не ранее XVI века, через тысячу с лишним лет.

Забыта была даже технология выпечки пышного римского хлеба из просеянной пшеничной муки (восстановленная лишь в VIII веке, по окончании постримского Малого ледникового периода). Большинство крестьян ели не хлеб, а каши из зерновых или лепешки из непросеянной муки с примесями ржи, отрубей и других злаков. Рожь, ячмень и овес стали с похолоданием климата выращивать повсеместно, зато — нет худа без добра! — эти злаки давали добрые урожаи и оказались неплохим кормом, что для тягловых животных, что для боевых коней.

Забылись приемы добычи, перевозки и обработки камня, основным строительным материалом стала древесина. Изгладилась из памяти гидротехника, горное дело стало примитивным, пропали изощренные технологии дорожного строительства и обработка камня с помощью гидромолота и пилы. Исчез секрет «вечного» римского бетона (его вновь открыли уже в XXI веке — оказалось, что римляне добавляли в смесь вулканический пепел и замешивали ее морской водой).

В новые времена металл был так редок и дорог, что в кузнеце начали видеть волшебника, колдуна, связанного с потусторонними силами, а кузнечное дело сакрализировалось, и реликты этого явления мы наблюдаем по сей день: в сказках кузнец всегда положительный персонаж, помогающий героям противостоять злым силам. Железные орудия из-за дороговизны металла стали небольшими. Например, деревянную соху дополняли металлическим сошником.

Дорог топор — значит, дороги и лесные материалы. Поэтому даже в обильных лесами регионах дома чаще всего были глинобитными, а те, кто победнее, жили в землянках, которые проще отапливать. Люди побогаче предпочитали жить в деревянных зданиях, которые в похолодавшем климате лучше сохраняли тепло. Бревенчатыми были даже королевские виллы и дома крупных землевладельцев. При этом очаг сохранялся открытым — в Европе до славянской печи-каменки по неизвестной причине не додумались, что выглядит довольно странно: Великий Европейский лес не вырубался и топлива хватало с избытком!

Словом, материальный регресс был качественным и фатальным, потому Запад больше не имел преимуществ в вооружениях, а по многим позициям существенно отставал от Восточной империи.

Золотая монета вышла из обращения, и меровингские короли чеканили ее единственно ради престижа. Число монетных дворов росло, но лишь потому, что торговый обмен почти замер и монету, как и всякий товар, приходилось производить на месте!

Чем ближе к Средиземному морю, тем экономика становилась оживленнее и тем крупнее были города. На берегах Mare Nostrum теперь располагались несколько государств, а не одно, как встарь. Морской торговый оборот сократился до ничтожного. Торговля в основном находилась в руках восточноримских купцов — греков, сирийцев и евреев. И все же на побережьях по-прежнему кипела жизнь, пусть и не так интенсивно, как прежде.

Везде и во всех социальных слоях снизился уровень жизни и комфорта. Упало даже благосостояние высших слоев общества. Римская роскошь — остекленные окна, отапливаемые дома, водопроводы и бани — была и прежде доступна только немногочисленным элитам, но эти достижения цивилизации были известны и распространены по всей империи, не исключая такие «медвежьи углы», как Германия Секунда и Британия.

Теперь бытовые блага полностью исчезли из повседневности, равно как и ремесленные товары массового спроса. Производство стекла было забыто, и даже гончарный круг сохранился не везде, что видно по использованию грубой лепной керамики, заменившей «тонкую» продукцию гончарных мастерских. Условный ширпотреб — посуда, гвозди, ткани, амфоры, упряжь и так далее по сотням позиций! — ранее производившийся Римом без преувеличения в индустриальных масштабах, становится чрезвычайно редок, ценен и, главное, обладает весьма низким качеством, что сказывается на сроке службы…

Сверхбогатые теперь потребляли гораздо меньше, а многочисленная «средняя» прослойка зажиточных людей, которые прежде могли позволить себе светильники с очищенным маслом, перец или заморское вино, вовсе исчезла — «средний класс» вновь появится только в эпоху Высокого Средневековья.

В Испанию, Галлию и Италию по-прежнему везли дорогие шелка, пряности, вина, оливковое масло, папирус, красители и предметы престижного потребления, легкие и высокодоходные, но в очень малых количествах, не сравнимых с прежними объемами торговли. Элитное потребление сузилось до запросов нескольких сотен человек на обширный регион вроде области Парижа — король и двор, епископат, несколько удачливых купцов.

В конце V века Италия лежала в руинах и тотальном запустении. Множество вилл разрушили и разграбили, города опустели или захирели. Городские укрепления рушились, а общественные пространства растаскивались на частные клочки. На городских улицах паслись животные, да и сами города все больше походили на деревни прежних лет. И все же на грани V и VI веков Апеннинский полуостров сохранял римское лицо. Сохранилось кое-какое денежное обращение, а вокруг сохранившихся вилл и усадеб теснились крестьянские поселения. Жизнь худо-бедно продолжалась, особенно на юге, захваченном Восточным Римом.

Тридцатилетие правления Теодориха принесло долгожданный мир в опустошенную войнами и бедствиями страну. Появились признаки экономического оживления и даже развития. В бумагах Кассиодора проявляются осторожный оптимизм и намерение восстановить Италию. На акведуках, дорогах и прочих инфраструктурных элементах начались ремонтные работы, в городах заложили множество церквей, а в Колизее в 520 году даже устроили по старой памяти игры.

Все это было до того, как римские войска Велизария, готы, франки и лангобарды принесли в Италию войну и чуму, — то есть до «лет без солнца» и до аномальных холодов начала Малого ледникового периода. Эти катастрофы в колыбели задушили начинавшееся возрождение Италии. Климат стал холоднее, суше и суровее, убивая людей холодом и голодом. Нехватка рабочих рук не позволяла обществу эффективно защищаться от климатических бед, то есть наращивать производство продовольствия и строить капитальные здания. Террасы были смыты, порты заилились, а римские фермы и поля из-за постоянных наводнений скрылись под намывами и речными отложениями.

Пожалуй, Италия пострадала от чумы и смены климата сильнее прочих территорий Римской империи. В отсутствие демографических и статистических данных по постимперской Италии приходится обойтись предположениями и гипотезами. Ряд историков на основе археологических данных полагают, что население страны в этот период составляло в лучшем случае половину, а в худшем — четверть населения периода империи.

Крайним примером обезлюдения служит непосредственно Рим: по словам Прокопия, в 547 году в нем оставалось всего 500 человек — это, разумеется, художественное преувеличение (точнее, умаление), но очень показательное. Колизей после чумы был окончательно заброшен. Одно время его использовала церковь в качестве места для раздач зерна.

Включите воображение: еще целы Форум и колоссальные дворцы Палатинского холма, никуда не исчез большой цирк Августа, сохранились храмы и базилики. Но колонны зарастают плющом, между плитами мостовых, истертых за последние столетия сотнями миллионов подошв, пробивается трава. По улицам, где некогда бурлили неисчислимые, миллионные толпы, ковыляют несколько прохожих, а в отдалении на Яникуле воют волки…

Город-тень, город-фантом. Былой центр вселенной, исчезнувший вместе со своей империей.

К концу VI века исчезают надписи на нагробиях, а самих надгробий при том же числе могил становится намного меньше. Обнищание и обилие смертей уже не позволяло людям соблюсти даже тот минимум почтения к покойному, который традиция сохраняла тысячу лет.

Материальная культура рухнула. Повсюду в Италии исчезали древние ландшафты и поселения. Прекратился хозяйственный метаболизм, началась болезненная атрофия. Населенные пункты, существовавшие после 550 года, археологам крайне трудно локализовать при полевых исследованиях и раскопках. В седьмом и восьмом веках следы человеческой деятельности становятся «археологически невидимыми», потому что из обихода населения исчезают обработка камня, металлы и даже керамика. Время словно повернуло назад, а материальная культура регрессировала чуть ли не к временам этрусков.

^{Лангобардский алтарь из Фриуле, лангобарды, 740-е годы. Рельеф изображает поклонение волхвов. Как мы видим, культурно-художественные традиции Рима полностью утрачены}

Сложные иерархии римской социальной структуры резко упростились, и теперь в Италии жило всего два класса людей: имущие и неимущие. Это был не просто упадок, а полный структурный крах. Монеты пропали везде, за исключением горстки византийских форпостов. Исчезли даже самые скромные иностранные товары: торговые суда больше не бросали якоря в итальянских портах. Союз войны, чумы и климатических бедствий вычеркнул тысячу лет материального прогресса. Италия раннего средневековья — это захолустье, славное больше мощами святых, чем экономической мощью или политической доблестью.

Когда испарились великие богатства аристократов, а людей среднего достатка вовсе не стало, церковь оказалась самой богатой структурой увядающего мира. Она сделала очень много для сохранения цивилизации и просто жизни в разоренной и почти вымершей Италии.

В последнее десятилетие шестого века чума била по Западу дважды. Вспышка 590–591 годов в Риме произошла в понтификат папы Григория I Великого (в православной традиции его называют Григорий Двоеслов), одного из латинских отцов церкви. Мера несчастий была переполнена, и оставшиеся в живых люди решили: настал конец времен. Сам Григорий Великий писал, что конец света не просто предсказан — он уже наступает.

Этот будущий глава христиан Запада и один из отцов церкви родился в раздираемом войной Риме, вскоре после того, как город был впервые захвачен армией Велизария. Он рос в мире, который создал Юстиниан. Римский епископ был человеком империи, одним из последних лиц плебейского нобилитета из фамилии Анициев, чей род известен с IV века до нашей эры. Аниции владели обширными поместьями на Сицилии, имели тесные связи с богатой Африкой и были христианами. Фамилия жила на холме Целий, где сегодня высится базилика Григория Великого. Слева от нее стоит монастырь Святого Андрея, под который по завещанию матери Григория Сильвии отошел domus семьи Анициев.

Римский епископ видел, как после гордого тысячелетия тихо растворяется римский сенат. На его глазах исчезли самые яркие черты древнего исторического пейзажа. Античная столица, несколько раз вместе с военной удачей переходившая от римских войск к остготам, была полуразрушена и заброшена. В то время население города вряд ли превышало 10 тысяч человек.

Семь лет Григорий провел в Константинополе в безуспешных попытках выпросить у императоров защиту от варваров-лангобардов. В Рим он вернулся в 586 году, а через три года, в 589 году, в Италию пришла невиданная климатическая аномалия. Прошли дожди такой силы, что реки разлились, утопив множество не покинутых людьми поселений, а река Адидже поглотила целый город. Вода огромными озерами стояла повсюду. «Во время того наводнения воды реки Тибр в Риме также поднялись выше стен города и залили в нем большую часть кварталов», — сообщает Павел Диакон.

Рушились римские церкви, затоплялись зернохранилища — последнее оружие против подступающего голода. Светские власти города оказались бессильны и равнодушны.

Затем с востока в 590 году вновь нагрянула чума. Величайшая в человеческой истории эпидемия косила людей, ослабленных многолетними голодом и холодами Малого ледникового периода.

Чума унесла папу Пелагия II. Город обратился к Григорию, и в этот год катастроф он с одобрения императора взошел на трон святого Петра. Новый римский епископ, номинально один из самых влиятельных людей империи, перед лицом мора был почти бессилен.

Из переписки Григория I известно, что он, убежденный в наступлении конца времен, — в последние часы существования мира! — не поддавался отчаянию. Римский епископ старался восстановить что-то вроде общественного порядка и поддержать людей молитвой и хлебом. Считая, что мир движется к финалу, он делал для его смертных обитателей что мог. Имперское правительство обороняло Равенну и думать забыло о Риме, поэтому церковь при Григории Великом фактически взяла на себя функции государства. Именно к этому времени относится история контактов папы Григория I с лангобардской королевой Теодолиндой, чьей глубокой верой римский епископ воспользовался в политических целях и, возможно, предупредил захват Рима лангобардами.

^{Папа Григорий Великий диктует грегорианский хорал. Миниатюра ок. 1000}

На средства, полученные с уже тогда огромных церковных земель, папские доверенные лица закупали продовольствие для голодающих, нанимали солдат для обороны, выкупали у лангобардов пленных и даже подкупали лангобардских военачальников.

В попытках докричаться до Бога Григорий сумел организовать в умирающем городе массовые молебны и скорбные процессии. «С трех часов дня все хоры, исполнявшие псалмы, шли к храму, оглашая улицы возгласами «Kyrie eleison». Присутствовавший там мой дьякон рассказывал, что, пока народ умолял Господа, восемьдесят человек пали мертвыми на землю», — сообщает святой Григорий Турский.

Предание гласит, будто в 590 году папа Григорий увидел на вершине мавзолея Адриана, который в то время был включен в построенные при Аврелиане оборонительные стены, архангела Михаила, который вложил в ножны свой огненный меч.

Чума и в самом деле ненадолго отступила, но в 591 году ударила вновь. Следует отдать должное мужеству Григория Великого и всех, кто в те годы пытался помочь ближним, ободрить их и спасти.

В истории Церкви Григорий I, помимо популярных уже полтора тысячелетия богословских трудов, отмечен стремлением подчинить всю церковь Запада власти пап. Однако это вовсе не попытка создать папскую власть светского толка. Григорий I не был даже знаком с этой концепцией, а жил и действовал в знакомых ему рамках сознания Римской империи, «священной республики». Благодаря его деятельности папство обрело независимую политико-дипломатическую роль и территориальные интересы. Папа Григорий с успехом поощрял миссионерские практики, убедил лангобардов принять ортодоксальную веру, обеспечил управление Римом. Его богословские труды вошли в Патрологию и сильно повлияли на формирование нового, христианского Запада, возникшего на месте растаявшей империи.

А теперь приступим к рассказу об одном из деяний Григория I Великого, которое возымело непредвиденные последствия для европейской цивилизации и для всего мира. Сам глава Римской церкви несказанно бы удивился и, пожалуй, с трудом поверил бы в результаты своей деятельности.

Примерно в 595 году у Григория I побывал с визитом епископ Григорий Турский. Оба церковных иерарха происходили из аристократических семей (Григорий Турский родился в семье галло-римской сенаторской знати Оверни), оба были хорошо образованны, и им, несомненно, было о чем поговорить. В одной из бесед Григорий Турский рассказал о браке франкской принцессы-христианки Берты с язычником Этельбертом, королем Кента.

Турский епископ лично знал принцессу и, несомненно, напомнил папе, что ее прабабкой была святая Клотильда, по настоянию которой был обращен Хлодвиг, а бабкой — святая Радегунда. И Григорий I понял, что с поддержкой королевы Берты обращение язычников Британии пойдет скорее и проще.

В 596 году из резиденции папы Григория I Великого на римском холме Целий (а может, Латеран, достоверно не известно) вышла группа монахов, человек сорок. Их возглавлял бенедиктинский монах Августин. Возможно, это случилось весной, потому что именно на весну приходятся православные церковные дни святителей Григория Двоеслова и Августина Кентерберийского. Монахи направились в Остию, где сели на корабль до Массилии. Оттуда они сушей пошли до Ла-Манша и переправились в Британию с миссией просвещения язычников и приобщения их к христианской вере. Близился конец света, близился Страшный суд, и первым долгом христианина было не дать ближним погибнуть в адском пламени, спасти как можно больше заблудших душ.

«Скорее и проще» обратить язычников не получилось, но это совсем другая история. Для нашего рассказа важна переписка Августина Кентерберийского с Григорием I Великим. Прибыв на место, Августин принялся слать римскому епископу письма с вопросами литургического, пастырского и обрядового характера. В этой переписке выделяется группа вопросов по проблемам пола, брака, семьи и наследования.

Ответы Григория I, вероятно, были неожиданны даже для самого Августина. Они отвергают традиционные средиземноморские и ближневосточные паттерны правовых и семейных отношений внутри дома. Папа запрещает популярные в этой системе близкородственные браки, браки с вдовами близких кровных родственников, передачу детей на усыновление, сожительство и все формы внебрачных союзов.

При этом христианский брак, по мнению Григория I, — не гражданский экономический акт, а таинство, до которого допускаются только христиане. Из всех вариантов семейных практик он посчитал семьей лишь мужа, жену и их детей. Иначе говоря, западное христианство, следуя идеям Августина Гиппонского, одобряло лишь малую, или нуклеарную, семью из супружеской пары родителей и их детей, созданную нерасторжимым браком и подчиненную христианским ограничениям.

При такой «малой семье» могли жить и другие родственники или слуги, но семейная пара была только одна, и именно она образовывала центр принятия решений. Христианский брак ослаблял кровнородственные отношения и усиливал влияние церкви, которая становилась единственным хранителем таинства брака и гарантом его незыблемости.

Нуклеарная семья — уникальный, чисто европейский феномен, и до эпохи европейской цивилизационной экспансии такой тип семьи не встречается нигде в мире.

В Европе и в Средиземноморье, то есть на территориях бывшей Римской империи, становление нуклеарной семьи проходило в 400–800 годах. Такая семья стала основной ячейкой экономической деятельности, причем во всех слоях населения, от лично зависимых людей до их господ, от свинопаса до короля.

Борьба за христианский брак была долгой и завершилась лишь в 789 году, когда франкский церковный собор окончательно установил, что брак — это таинство, а внебрачное сожительство и свободное расторжение брака — недопустимый грех.

Преобладание нуклеарных семей в раннем Средневековье подтверждено документами. По данным регистрации пожертвований церкви, в Каталонии между IX и XI веками на нуклеарные семьи приходилось 88,6 процента случаев пожертвований. Данные земельных кадастров Италии. XV века гласят, что вокруг Флоренции и Ареццо 80,4 процента домохозяйств составляли нуклеарные семьи. И это в эпоху, когда весь остальной мир живет кланами, родами или расширенными семьями из нескольких поколений и родственных ветвей! В центре запретов, введенных папой Григорием, стратегии наследования. Известно, что примерно у 20 процентов пар рождаются только девочки, еще 20 процентов вообще бездетны. Если прибавить к этому повышенный риск преждевременной смерти мальчиков и молодых мужчин, получится, что более 40 процентов семей, а скорее, около половины, оставались без прямого наследника мужского пола. Прежние практики препятствовали «уходу» наследства из семьи и решали проблему отсутствия сыновей усыновлением родственников или даже чужих детей. Папские запреты ломали эту традицию и мешали семье сохранять собственность, способствуя ее отчуждению.

^{Узнали, кто это? Ну разумеется, это же Богородица и Мария Магдалина! Алтарь лангобардов из Фриуле, 740-е годы После Рима прошло всего триста лет…}

В социальной сфере любое действие имеет непредвиденные последствия. Сформированная при участии церкви европейская нуклеарная семья сдерживала рост населения, прежде всего посредством сравнительно поздних браков. В крестьянских семьях брачным возрастом для девушек были 22–23 года, а на западе и севере Европы возраст первого брака был даже выше: к 25 годам около половины мужчин и порядка 30–40 процентов женщин еще не вступали в брак[35].

Расширенная семья и ранние браки провоцировали неограниченный рост рождаемости и крайнюю дешевизну труда — так называемую «мальтузианскую ловушку», когда весь рост производства «съедается» ростом численности населения. Нуклеарная семья обеспечивала контроль рождаемости и небольшую численность населения, то есть создавала предпосылки для преодоления «мальтузианской ловушки», а развитие аграрных технологий позволяло все большей части населения каждый день есть досыта.

Брак поздней античности и раннего Средневековья был вступлением скорее в договорные, чем в эмоциональные отношения. Но и здесь церковь наложила свою печать, настаивая, что брак нерасторжим и что согласие и привязанность между мужем и женой — неотъемлемое свойство «правильной» семьи. Это во многом улучшило положение женщины. В расширенной семье женщина была прямо и жестко подчинена старшему «матриарху», а в малой, нуклеарной, стала единственной хозяйкой дома и сама принимала множество решений по хозяйству и воспитанию детей.

Все это поддерживало стремление молодежи к независимости в выборе брачных партнеров и в устроении домохозяйства, способствуя появлению и развитию индивидуализма.

Иначе говоря, папа Григорий I Великий сформулировал идею и поддержал модель семьи, которая существует поныне, то есть без малого полторы тысячи лет, и распространилась на множество стран и континентов. Исторические данные позволяют предположить, что эта концепция, породив дороговизну труда и индивидуализм, внесла огромный вклад в обеспечение цивилизационного первенства Европы.

К запретам Григория I добавим начавшуюся еще в III веке идеализацию церковью и обществом девственности и безбрачия, а также осуждение второго и последующих браков.

Суммируя, придем к результату: получение наследства издревле было кратчайшим путем к социальному продвижению и увеличению личного богатства, но теперь гонку за наследством выигрывала церковь. Те, кто не имел наследников (и даже те, кто их имел), ради спасения души оставляли церкви земли и имущества. К концу VII века во Франкии, например, в руках церкви сосредоточилось до трети производительных земель, и немалую долю этих земель составляли отписанные по духовной.

Христианский, церковный брак и нуклеарная семья вошли в обычай далеко не сразу. Однако начало было положено, и малая семья, живущая самостоятельным хозяйством, стала мощным фактором развития общества Европы.

Рипуарские франки еще при Хлодвиге превратились в часть юного хищного королевства, а затем к ним присоединились алеманны, потерпевшие разгром в 505–506 годах. Объединенное королевство готов Теодориха много лет сдерживало экспансию франков. Но старый король умер, его королевство развалилось, и путь к завоеваниям стал свободен.

Сыновья и внуки Хлодвига прирезали к Франкии два королевства, лишившихся поддержки готов, — Тюрингское на нижнем Рейне (в 531 году) и Бургундское (в 536 году). И в том же 536 году остгот Витигис передал франкам Прованс и территории у подножия Северных Альп — возможно, не совсем добровольно. Этой жертвой готы достигли тактического выигрыша: теперь стал невозможным союз между врагами готов, то есть между франками и Восточной Римской империей!

Ну, а франки, получив узкий выход к Средиземному морю, устремились к другим его берегам. Особенно их манила Италия, в которую потомки Хлодвига рвались несколько раз — и всякий раз неудачно. В 539 году Теодеберт перешел через Альпы и захватил некоторые области, но Восточная Римская империя в 555 году отвоевала их вновь, и к тому же большинство солдат погибли от чумной эпидемии. Попытки итальянских походов франки продолжали до 590 года, а затем стали ограничиваться набегами.

Франкская экспансия за Пиренеи тоже не удалась. Экспедиция королей Хильдеберта и Хлотаря в 542 году окончилась неудачей. Тогда франки устремились к востоку от Рейна, на плохо защищенные территории с их торговыми путями и тысячами потенциальных рабов. Все это так и просилось в руки воинственных королей и даже могло

окупить оборону от аваров, набеги которых делались все смелее и чаще. В 555 году король Хлотарь I в. войне за торговые пути выступил против государств саксов и тюрингов и подчинил государство баваров. В 556 и 605 годах последовали новые походы против саксов.

Завоевание Меровингами Германии объединило две зоны, столкновение между которыми покончило с античностью и породило Средневековье. Теперь родина германцев была инкорпорирована в политический мир бывших имперских областей. Впоследствии это объединение стало зародышем единого территориального и культурного порядка нового ядра Европы, а также десятков конфликтов, не угасавших веками.

Пока что это была густая окрошка разных народностей и культур: на восточном берегу Рейна наместники Меровингов не ввели ни грамотности, ни денег, ни христианства. Но это смешение уже не было дуализмом первых послеантичных десятилетий, когда римское не смешивалось с германским. Еще немного — и смесь станет сплавом, а сплав римского и германского наследий вырвется из тупика рабовладения, породит новую экономику и новое устройство общества.

Внешняя разница между галло-римлянами и франками давно исчезла. Те и другие носили льняную рубаху до колен, тунику с короткими или длинными рукавами, штаны, обмотки и кожаные короткие сапоги или деревянные опорки. Женщины поверх рубашки надевали платье до пят. В холода надевали меховой жилет и широкий квадратный плащ-сагум. Его накидывали на спину, полы закрепляли на правом плече фибулой. По богатству ткани, наличию и качеству оружия и украшений можно было определить социальное положение человека.

Термин «Темные века» слишком неопределен и негативно окрашен, поэтому авторы стараются использовать его нечасто. Однако, прежде чем перейти к исторически переломному времени середины седьмого века, нам следует объясниться.

Вслед за Петраркой Темными веками назвали период после падения Западной Римской империи вплоть до эпохи Ренессанса. Это мнение разделяли и такие деятели эпохи Просвещения, как Гиббон, Вольтер и Кант. Сам дух времени приказывал считать мрачными и варварскими времена, не знавшие пудреных париков, «Энциклопедии», трансатлантических морских переходов и социального прогресса.

Предыдущая глава показала, что это не так: восточная часть Римской империи процветала и после 476 года, и запаса ее прочности хватало, чтобы выстоять, несмотря на удары извне, чуму и похолодание климата, которое для аграрного государства могло стать роковым. Империя выжила, а на территориях ее растворившейся во времени западной половины продолжали существовать романизированные государства. Значит, период после 476 года Темными веками называть нельзя.

По мере углубления изучения эпохи, развития антиковедения и отказа от националистических идеологий, фактический материал ученые начали интерпретировать более беспристрастно и рационально, а привычка кланяться политической публицистике стала в науке дурным тоном. Сегодня слова «Темные века» маркируют самые разные периоды: нам известны Темные века, наступившие после коллапса цивилизаций бронзового века, или Темные века Британии, наставшие в V–VI веках после вторжения саксов.

Византинисты называют Темными веками связанный с мусульманскими завоеваниями период с 650-го по 800 год, за который на захваченных территориях греческие тексты не сохранились и события приходится восстанавливать по другим источникам. Но в исторической периодизации этот термин больше не используют.

В начале XX века был популярен так называемый «тезис Пиренна». Бельгийский историк-медиевист считал, что завоевания германских варваров не обрушили римский мир и что новые варварские королевства еще долго оставались в зоне влияния Восточной Римской империи. Метрополия и территории, ставшие римской периферией, сохраняли торговые и политические связи. По Пиренну, период поздней античности завершился катаклизмом — вторжением арабских племен и разрушением средиземноморских торговых путей и экономических уз, связывающих территории Римской империи. После этого водное пространство, некогда связывавшее империю воедино, превратилось в неодолимое препятствие, отрезавшее Европу от византийского Востока.

Каролинги, изолированные от цивилизованного мира, были вынуждены создавать новую, специфически западную форму власти и государства. Это было время начала трансформации постримской Европы и рождения Средневековья.

Немногие историки сегодня согласны с тезисом Пиренна, но все признают, что этот взгляд дал толчок дальнейшим исследованиям периода поздней античности — и продолжению споров о периодизации истории Европы.

В VI веке королевство Меровингов состояло из пяти частей — Австразии, Нейстрии, Бургундии, Аквитании и Прованса плюс зависимые территории Тюрингии и Алемании, Баварии, Фризии и Саксонии. На воссоздание империи Меровинги не покушались. Более того, обширные территории, попавшие под их руку, ни разу не были объединены властью одного правителя. Германцы Меровинги соблюдали германский обычай, по которому земли делились между живыми взрослыми сыновьями, кем бы ни была их мать, законной женой или наложницей.

Задачи политического объединения семейных владений Меровинги не ставили. Королевствами правил то единственной король, то два или три. Они могли создавать коалиции для военных походов, но чаще каждый предпочитал вести дела самостоятельно.

Хлотарю I, внуку Хлодвига, удалось ненадолго объединить королевства, но после его смерти владения наследовали четверо его сыновей. С 570 года королевство раздирали распри между братьями-королями Сигибертом I (535–575) и Хильпериком I (ок. 539–584), а особенно между их женами, Брунгильдой и Фредегондой.

«После смерти в 567 г. старшего брата Хариберта состоялся новый раздел королевств. Хильперик и Сигиберт были женаты на двух сестрах, дочерях вестготского короля. Жена Хильперика по имени Галесвинта была вскоре после свадьбы задушена одним из слуг короля по наущению Фредегонды, его первой жены. Среди королевских сыновей самым жестоким и мстительным был Хильперик. Его сердце с помощью колдовства похитила служанка королевы Фредегонда. Королеву заключили в монастырь, а Фредегонда стала женой короля.

Король Австразии Сигиберт жил в Меце. Он женился на дочери вестготского короля Брунгильде. Хильперик, впечатленный богатством приданого Брунгильды, решил не отставать от брата и взял в жены Галесвинту, сестру Брунгильды, а Фредегонду отправил ей прислуживать. Вскоре после свадьбы в 568 г. ее задушили — якобы по наущению Фредегонды, но с ведома короля. Брунгильда оплакала гибель сестры и возненавидела Фредегонду. Это чувство было взаимным: обе королевы поклялись свести друг друга в могилу.

В приданое за Галесвинтой вестготский король дал несколько городов, в том числе богатые Бордо и Лимож[36]. Ее сестра заставила мужа, короля Сигиберта, заявить претензии на эти города. Хильперик их, разумеется, не отдал, и тогда Сигиберт объявил брату войну. В этой войне он в 575 г. одержал победу, изгнал Хильперика из Парижа и уполовинил его владения, от которые теперь оставался лишь Руан с прилежащими землями. Но, когда победитель приехал в королевское поместье Витри, его убили люди, подосланные Фредегондой. Брунгильду с детьми по настоянию Фредегонды отправили в Руан и заключили в крепость, где находился сын Хильперика по имени Меровей. Юный принц увлекся пленницей и взял ее в жены. Разгневанная Фредегонда приказала остричь Меровея, и тот, не вынеся позора, — по франкскому закону короли носили длинные волосы, и только они имели право на этот знак власти, — покончил жизнь самоубийством. Зато Брунгильде удалось бежать в Мец, где знать и епископы провозгласили королем ее шестилетнего сына Хильдеберта II.

После убийства Сигиберта Хильперик прожил еще девять лет. А умер он вот как.

В 580 году на Франкию обрушилась эпидемия оспы. За несколько дней умерли все дети Фредегонды, и она решила родить еще одного наследника. Не слишком надеясь на силы Хильперика, она стала спать с другими мужчинами, а когда король об этом узнал, решила избавиться от него. По ее наущению Хильперик в 584 г. был убит на охоте одним из слуг. "Однажды, когда он в сумерках возвращался с охоты, один слуга сбросил его с лошади, а другой два раза ударил его ножом. Кровь тотчас хлынула изо рта и открытой раны, так наступил конец этого безнравственного человека". В положенное время Фредегонда родила сына. Его назвали Хлотарь II.

Почтенная Фредегонда скончалась в своей постели в 597 году.

Из сыновей Хлотаря I к этому времени в живых оставался лишь Гунтрамн, который уже потерял всех своих четверых сыновей: трое умерли от дизентерии, а одного убила Маркатруда, мачеха. Поэтому Гунтрамн с 584 года называл Хильдеберта II своим приемным сыном. Но в 595 году умер и Хильдеберт. После его смерти пришлось делить Австразию и Бургундию между внуками Брунгильды Теодебертом и Теодорихом.

Брунгильда желала сохранить власть за собой и натравила братьев друг на друга. Теодеберта убил брат, который вскоре и сам последовал в могилу. В 612 г. Фредегонда из могилы отомстила 70-летней Брунгильде, которую подданные отдали в руки Хлотаря II, сына Фредегонды.

Суд над королевой носил одиозный характер: ей приписали все смерти королей последнего десятилетия. В "Хронике Фредегара" говорится: "Когда предстала перед лицом Хлотаря Брунгильда, он, не имея против нее никакого [личного] зла, но вменяя ей в вину то, что она погубила десять франкских королей… в течение трех дней подвергал ее различным истязаниям. Затем приказал… привязать за волосы, руку и ногу к хвосту неукрощенного коня. Так от камней и быстроты бега коня была разорвана на части". Затем Хлотарь II истребил всех потомков Брунгильды».

Этот рассказ может служить примером династических сложностей и методов их решений. Каждая смерть короля, разумеется, приводила к «ранним смертям», чисткам и просто казням его наследников, как бывало и в Римской империи. Но даже при этом законных претендентов на наследство оставалось немало, а значит, раздел земель был неизбежен. Раздел наследства всякий раз дробил ресурсы и потенциальную политическую базу королей.

Армии меровингских королевств были невелики — по 2–3 тысячи, редко 5 тысяч бойцов. Эти армии, конечно, воевали, но чаще грабили и жгли мирные поселения, чтобы противник понес максимальный ущерб: не раз горели от захватов и поджогов даже крупные города — Пуатье, Париж и Тур. Казалось, что убийцы, которых подсылают друг к другу и к политическим оппонентам короли и королевы, — такая же привычная часть бедствий, как холода, наводнения, голод и эпидемии.

Между городами вспыхивали усобицы: Орлеан и Блуа объединялись, чтобы разграбить Шартр и Шатоден. Человек становился песчинкой в жерновах случая и чужих интересов. Даже незнатные свободные люди, которые среди подданных Меровингов составляли меньшинство, предпочитали действовать самоуправно и вершить собственное правосудие.

В государстве франков существовал документированный закон — записанная на грубой латыни «Салическая правда». Однако нормой было беззаконие, а произвольное насилие — повседневностью. Закон не ставил целью борьбу с насилием. Не было ни структур, следящих за соблюдением закона, ни даже четкого государственного устройства. Одни и те же органы и лица были наделены административными функциями, обязанностью нести фискальные и полицейские обязанности и творить суд.

Законодательство мира неограниченного насилия отличалось крайней жестокостью. Законы Римской империи нельзя назвать гуманными, но и они бледнеют перед наказаниями, предусмотренными «Салической правдой» и фантазией, с которой изобретались самые изощренные наказания. За суровые описания действительности франкского государства святого Григория Турского порой упрекали в «сгущении красок», но он, похоже, многое смягчил или опустил.

Отчего земли бывшей Римской империи стали царством узаконенного дикарства? Первая причина состоит в том, что германцы (кроме вестготов), полукочевые варвары, не имели опыта оседлой жизни, владения землей и ведения хозяйства. После уничтожения pax romana и возможности мирного труда последовал упадок материального, вещественного мира. В этом новом, до крайности обнищавшем мире законы германцев жестко и педантично охраняли в основном ценные или жизненно необходимые предметы: оружие, запасы пищи или скот, украшения и орудия труда.

Даже двести лет спустя после описываемого времени орлеанский епископ Теодульф, воспитанный в традициях римской культуры, в 798 году сетовал, что в Нарбоннской Галлии за кражу карают смертью, а за убийство — всего лишь денежным штрафом. Для людей той эпохи, оказавшихся на грани выживания, «иметь» значило столько же, сколько «быть»: ведь от наличия ножа и топора, от количества зерна в амбаре или овец в стаде зависела жизнь целых родов. Смерть для германцев была лучшим способом демаркации границ собственности.

Свели со двора свинью? Это может означать голод, а может и гибель для целой семьи! Такое преступление не прощается!

Вторая причина царившего насилия — германский обычай кровной мести. Этот закон действовал непререкаемо. Вот как проходила усобица между жителем Тура Сихаром и неким Храмнезиндом:

«В Туре прошел слух, что Сихар умер. Узнав об этом, Храмнезинд отправил послание своим друзьям и родственникам и поспешил в дом Сихара. Он украл все, до чего мог добраться, убил нескольких слуг, сжег не только дом Сихара, но также и другие дома поместья, увел с собой весь скот и все, что смог унести». Затем Сихар напал на Австригизела и убил Уно. Его сын попытался отомстить Сихару, затем эти двое стали друзьями, но в конце Храмнезинд почувствовал зов крови, убил Сихара и распял его нагое тело на своей садовой изгороди».

Еще одним примером унаследованных от кочевого прошлого законов служит обязательность гостеприимства. «Кто откажет прибывшем гостю в крове или очаге, заплатит 3 солида штрафа», — гласил закон бургундов и уточнял, что зимой нельзя отказывать им в сене или ячмене для верховых животных, на которых ехали гости.

И все же в государстве франков была сильная королевская власть, были суд и право, пусть и примитивные. Всеми делами ведал королевский двор. Весной проходили собрания свободных франков — «мартовские поля», на которых оглашались новые законы и обсуждались законодательные предложения, а заодно желающие могли помериться богатырской силушкой. Эти собрания затем превратились в воинские смотры, а позднее трансформировались в рыцарские турниры.

^{Королевский дворец Лувр периода Меровингов в VI–VII вв. Современная реконструкция. Да-да, это тот самый Лувр, на том самом месте на правом берегу Сены}

Король был носителем высшей власти — законодательной, административной и судебной, а территория государства оставалась королевской вотчиной. Он делил ее, оставлял в наследство, раздавал родственникам и сторонникам, исходя исключительно из интересов королевской семьи и родственных связей.

Как правило, должностные лица меровингских королей были галло-римлянами. Королевство делилось на графства, которыми правили назначенные королем графы. В местах франкских поселений, на севере, графства создавались на основе германской судебной и военной организации, а в Средней и Южной Галлии — на базе римских civitates, то есть городов с приданными им сельскими территориями. Центром графства обычно был город с рынком.

Графы были главными проводниками королевской власти и обеспечивали доходы казны, то есть собирали налоги, штрафы и пошлины. Примерно треть этих сумм шла королю. Графы имели право суда и отвечали за мобилизацию войска по призыву короля.

Деревенская община сохраняла самоуправление и избирала своих должностных лиц на сельских сходах, судила мелкие правонарушения и следила за соблюдением обычаев. Но община постепенно слабела, и причиной тому стало появление в законодательстве франков аллода — земли с исключительным правом владения. Аллод, в отличие от общинной земли, можно было продать, подарить или унаследовать.

На землях крупных землевладельцев работали зависимые вольноотпущенники, рабы-servi и тягловое население, обязанное нести повинности. «Салическая правда» упоминает разные виды свободного населения: простых людей, королевских дружинников и должностных лиц на службе короля. Жизнь всех этих людей закон оценивал по-разному: вергельд за дружинника был 600 солидов, как и за жизнь женщины фертильного возраста, а за полусвободного человека — 100 солидов. За смерть раба вергельд не полагался, следовало лишь возместить хозяину «имущества» материальный ущерб.

Рабов добывали в ходе завоевательных войн, покупали у работорговцев, совершавших рейды на восток, а позднее в рабство стали попадать разоренные свободные люди, не вернувшие долг или не заплатившие судебный штраф.

На франкских землях прижился институт коммендации (в Римской империи он назывался патроцинием, или патронажем) — переход крестьян под покровительство крупных землевладельцев с заключением договора. В меровингском государстве коммендация означала, что господин берет на себя почти все права государственной власти по отношению к подвластному, в том числе и защиту его от государства.

Турская формула кабалы VIII века, своего рода типовой договор, который заключали с людьми низкого статуса, гласит: «Господину брату такому-то такой-то. Всем ведомо, что крайняя бедность и тяжкие заботы меня постигли, и совсем не имею, чем жить и одеваться. Посему, по просьбе моей, ты не отказал в величайшей моей бедности вручить мне из своих денег столько-то солидов, а мне совсем нечем выплатить эти солиды. И вот я просил совершить и утвердить закабаление тобой моей свободной личности, чтобы отныне вы имели полную свободу делать со мной все, что вы уполномочены делать со своими прирожденными рабами, именно: продавать, выменивать, подвергать наказанию. Если же (чего, я уверен, не будет) я или кто-либо из наследников моих, или кто-либо другой решится оспаривать это закабаление, повинен внести тебе и казне штраф во столько-то унций золота; настоящая же кабала останется неизменною».

Коммендация не обязательно означала потерю личной свободы. Например, в сборнике Маркульфа приводится формула, которая сопровождала поступление на службу и переход в вассальную зависимость: «Славному господину такому-то я, такой-то. Всем должно быть известно, насколько мало я имею средств, чтобы питать и одевать себя, поэтому я обратился с просьбой к вашему благочестию, и вам угодно было решить, чтобы я передал себя и коммендировался под ваше покровительство (in vestrum mundeburdum); я так это и сделал на том условии, что вы должны мне оказывать помощь как в пище, так и в одежде, сообразно с тем, как я смогу вам служить и заслужить (это), я же пожизненно должен буду служить вам на положении свободного человека (ingenui ordine) и воздавать вам по слушание (obsequium) и не буду иметь права уходить при своей жизни из-под вашей власти и покровительства, но буду должен пребывать в течение всех дней своей жизни под вашей властью и защитой. При этом состоялся (между нами) уговор, что если один из нас пожелает отказаться от этого соглашения, то должен будет уплатить другой стороне столько-то солидов, а само соглашение должно оставаться в силе. Состоялся и (другой) уговор, что (стороны) должны написать друг для друга и скрепить два одинакового содержания документа (epistolas), что они так и сделали».

Королевство франков, как и другие варварские королевства, было светским государством. Власть короля не зависела от ее освящения церковью. Более того, церковь подчинялась королю, и ни один епископ не мог быть назначен без его согласия. Тому примером Григорий Турский, который сетовал на необходимость одобрения королем церковной инвеституры. Ему и самому, чтобы одолеть конкурента при назначении в Турскую епархию, пришлось обеспечить себе одобрение короля Сигиберта.

Епископы сознавали свою принадлежность к широкой надгосударственной христианской традиции, не ограниченной территориями и подданствами. Признавая власть папы, они, тем не менее, не видели надобности обращаться в Рим по проблемам вероучения. У римского папы даже не было представителей «на местах», и отношения франкских епископов с Римом исчерпывались нечастой перепиской и еще более редкими паломничествами.

Церковные институты еще в IV–V веках начали прирастать землями, но на распределение этих земель папа влиять не мог. Власть римского епископа была ограниченной, у него не было ни силового ресурса, ни иных средств провести свои решения в жизнь. Скорее всего, вопрос «сколько дивизий у римского папы?» впервые задал какой-нибудь варварский король или дукс.

Западные венценосцы, а в особенности остготские короли Италии, уважали епископов и папу прежде всего по причинам политическим и дипломатическим. Епископы были образованными людьми, знающими мир, хорошо ориентировались в политике и могли подать неплохой совет. Отношения королей с духовными иерархами в целом были ровными. Многие епископы становились советниками короля, но прямого влияния на государственные дела они не имели.

Особо набожными короли не были, но считали власть епископов дарованной и освященной свыше. При всех неизбежных трениях с высшими клириками короли относились к церкви с огромным уважением, щедро жертвовали храмам и монастырям земли и ценности и отписывали на помощь бедным немалые суммы золотом. Церковные иерархи пользовались огромным авторитетом в народе и часто становились противовесом земельной аристократии, выступая на стороне короля. К тому же неуважение к церкви вызвало бы недовольство подданных и, главное, Константинополя, с чьей неоспоримой мощью королям приходилось считаться.

Церковь оставалась единственным образовательным институтом. При крупных монастырях были школы для мальчиков. В основе образования, которое давали эти школы, были христианские догмы и произведения латинской классики. Латинский язык как средство коммуникации, как и межрегиональные связи в целом, сохранялись во многом благодаря церкви. Еще раз подчеркнем: люди церкви пользовались неоспоримым уважением всех слоев и сословий королевства. Святые, монахи, епископы — живые и страстные, желавшие людям добра, защищавшие слабых, встававшие на пути меча и дубины, своей невероятной силой духа заставлявшие склоняться грубых риксов и дуксов, — уже несколько веков строили новые отношения, учили вершить добро и отвергать зло. Эти капли веками точили камень невежества, соединялись в ручейки, а те сливались в потоки, несущие людям произведения античности, творения отцов церкви, а также древние философские, математические и технические трактаты, скопированные писцами «Вивариума» на солнечном средиземноморском берегу или коченеющими пальцами ирландских монахов с побережья Северного моря.

Общий уровень культуры постримской Европы был закритически низок. За полтора столетия в Италии и Галлии, прежде самых богатых и развитых территориях Запада, не появилось ни одного писателя или поэта (Венанций Фортунат в «прежней» империи не поднялся бы выше слагателя заказных стишков во славу богатых лавочников.) Карл Великий, завоевав Италию, поражался царящему там низкому уровню культуры. Что до образованности или хотя бы грамотности, то стихотворное послание, которое в 774 году Карл Великий получил от папы, было метрически безграмотным и литературно беспомощным — всеобщая культурная деградация коснулась даже апостольского престола…

Годы правления короля Дагоберта I (622–639) считают апогеем могущества меровингской Франкии. Стремясь ослабить знать и укрепить свое единовластие, он стал назначать единого майордома для всей страны. Здесь в нашей истории появляется первый представитель дома Пипинидов-Арнульфингов — Пипин Ланденский, или Пипин I, который возглавил знать Австразии после смерти своего отца и основателя дома, епископа Арнульфа.

Этот человек в 623 году сменил на посту австразийского майордома Хуго: тот принял от лангобардов взятку в 1 тысячу солидов в обмен на отказ от лангобардской дани франкам в 12 тысяч солидов в год. Королевской казне был нанесен огромный ущерб! Сменивший коррумпированного майордома Пипин Ланденский занялся опекой малолетнего Дагоберта, пока тот не вошел в возраст, и, помимо прочего, обеспечил ему поддержку знати.

Если в меровингской крови Хлотаря II, сына Фредегонды, могут быть сомнения, то его сын по характеру был стопроцентным Меровингом. В 14 лет Дагоберт стал соправителем отца и был поставлен править Австразией, в 16 лет женился и заспорил с отцом из-за земель (их помирил Арнульф, причем отец уступил сыну спорные земли). Этот спор мы упоминаем только потому, что в нем участвует епископ Арнульф, основатель дома Пипинидов-Арнульфингов, то есть будущих Каролингов. Совсем скоро эти магнаты из Австразии отодвинут Меровингов из первого ряда действующих лиц, а потом изгонят с большой сцены истории.

Хлотарь II умер в 629 году, и Дагоберт доказал, что достоин принять его наследство, завоеванное большой кровью и многими предательствами. Мнения знати Нейстрии о том, кому править, вначале разошлись, но решительный Дагоберт, объявив сбор войска, отправил в обе земли некое посольство (сам он спешил на коронацию в меровингскую столицу Суассон). И внезапно оказалось, что епископы и магнаты Нейстрии благоразумно возжелали правления Дагоберта.

Не обошлось без традиционных чисток нелояльных родственников. Дагоберт приказал казнить Бродульфа, который пытался продвинуть на престол Хариберта, брата Дагоберта. Король не стал наказывать брата, а напротив, подарил ему Аквитанию — в обмен на клятву, что Хариберт никогда более не будет пытаться отнять у Дагоберта какие-либо земли из королевства отца. Это очень рациональное решение, так как управление богатеющей и полунезависимой Аквитанией можно было доверить только близкому члену семьи.

Хроники сообщают, что Пипин Ланденский «управлял людьми Австразии с осторожностью, честью и добротой и привязал их всех к себе узами дружбы». Отдавая должное верной службе майордома, король по понятным причинам предпочитал держать его при своем дворе в Нейстрии, подальше от австразийских связей, которые могли бы поселить в голове соратника вредные мысли — например, о том, чтобы помериться властью с монархом.

Около 630 года Дагоберт пообещал византийскому императору Ираклию «вечный мир». Дать это обещание было легко: король франков вообще не собирался участвовать в раскладке итальянских пасьянсов, чтобы не отвлекаться от решения острой проблемы, которая возникла у него на востоке.

Франкские короли унаследовали от своих предков, германских вождей, поток наличности от контроля центральноевропейских торговых путей, а также от торговли рабами, мехами и янтарем. Во второй половине VI века опустевшие одно время земли Центральной Европы захватили славяне и авары. С ними франкам, видимо, было нетрудно договориться, пообещав часть доходов, и рейды на восток продолжались. Во всяком случае, на рынках не отмечено ни перерыва в торговле, ни дефицита рабов или иных товаров.

Захватив центр Европы, авары подчинили ряд славянских племен, которые к тому времени проживали на обширных территориях от Дуная до Эльбы и берегов Балтийского моря. Авары обложили их данью и многих обратили в рабство. Славяне затем восстали, освободились от аваров и образовали крупный военный союз племен, во главе которого встал купец-авантюрист по имени Само. Он явился с вооруженным отрядом и каким-то образом помог славянам — «славам, прозываемым винидами» — в войнах с аварами. Предположительно он продал им качественное вооружение.

«Когда виниды с войском шли на гуннов[37], купец Само, которого я упоминал выше, отправился с ними, и там он показал им такую доблесть против гуннов, что было удивительно, и великое множество из них было перебито мечами винидов. Виниды, оценив доблесть Само, сделали его королем над собой», — пишет Фредегар Схоластик, летописец франков, живший в первой половине VII века.

^{Трон короля Дагоберта I. Бронза со следами позолоты. Лувр}

В союз Само входили славяне с территории нынешней Чехии, словены с юга и полабские сербы. Примерно с середины 620-х годов именно Само заправлял работорговлей на востоке. Забрав власть над племенами и уничтожив несколько конкурентов из франкских работорговцев, он стал помехой королевскому бизнесу. Поэтому весной 630 года Дагоберт с войском направился на восток. Предварительно он договорился с лангобардами если не о полноценной поддержке, то о ряде набегов, которые отвлекут внимание вендов.

Поход оказался неудачным. Франки потерпели поражение, а Само усилился и продолжил набеги — теперь уже на запад, до самой Тюрингии. Вождь племени сорбов, уяснив новый баланс сил, даже объявил о разрыве вассальной связи с Дагобертом и признал власть Само. (Само правил в 623–658 годах, но с его смертью союз славян распался.)

Решение славянского вопроса Дагоберт отложить не мог и попытался по примеру римлян создать пограничный пояс из зависимых племен. Эту услугу франкам предложили саксы в обмен на освобождение от ежегодной дани в 500 коров. И вновь ничего не вышло! Последствия этой военно-дипломатической неудачи Дагоберту исправить уже не удалось. Он вырезал 9 тысяч булгар с семьями, беженцев от аваров, просивших дозволения перезимовать в его баварских владениях. Но славянская проблема пока не поддавалась решению. Австразийские, а затем имперские войска еще два столетия отражали славянские набеги.

Так началась полоса неудач самого могущественного из меровингских королей. Помощь, которую Дагоберт оказал вестготской знати по свержению тамошнего короля, принесла ему доход в 200 тысяч солидов, однако войны с фризами за территории в нижнем течении Рейна, неудачные походы на басков и, главное, война со славянами опустошили королевскую казну. Попытка отобрать земли у церкви и нейстрийских аристократов обратилась в ссору и с церковью, и с вассалами.

Наконец, Дагоберт I, последний меровингский король, правивший самовластно, в конце 638 года заболел дизентерией, приказал перевезти себя в аббатство Сен-Дени, где умер 19 января 639 года и там же был похоронен. Его наследниками были пятилетний Сигиберт III (за которого правил майордом Пипин) и младенец Хлодвиг II (которого стал оберегать нейстрийский майордом Эга).

В 640 году порядок на торговых путях решил навести герцог Тюрингии, одиннадцатилетний Радульф. Этот подросток никому не доверил бразды правления, возглавил собственное войско и разбил славян. Затем, поссорившись с малолетним королем Сигибертом III — вернее, с Пипинами, правившими за него после смерти Дагоберта, — Радульф объявил о независимости и разбил франков, а те бросили на поле битвы своего рыдающего малолетнего короля!

Фредегар считает, что тюринги победили из-за предательства военачальников Сигиберта: «У Радульфа был уговор с некоторыми из герцогов в войске Сигиберта о том, что они не станут посылать против него своих людей, и вот он вышел из ворот крепости и обрушился вместе со своими людьми на войско Сигиберта, и было удивительно, сколь великое поражение нанес Радульф войску Сигиберта. Люди из Майнца не проявили в этом сражении верности. Утверждают, что множество воинов полегло там под [ударами] меча. Радульф, одержав победу, возвратился в крепость. Сигиберт вместе с преданными людьми, преисполнившись великой печали и досады, сидел на лошади и оплакивал погибших».

Свою независимость тюрингский герцог подкрепил тут же заключенным союзом с Само.

Меровингские короли были богаты по меркам даже не своего времени, а эпохи Римской империи. Они ссужали деньгами города, платили миссионерам, а также тратили деньги на подкуп нужных людей. По наполненности казны варварских королей в описываемый период следует сравнивать с византийскими императорами, а не с Карлом Великим. Представить богатство Меровингов можно хотя бы по тому, что золотую посуду из приданого дочери Фредегонды, выданной за вестготского принца, везли на нескольких телегах, а король Дагоберт I покрыл купол церкви Сен-Дени серебром.

Для приумножения богатства короли шли на любые шаги, вплоть до конфискаций. Хильперик ввел что-то похожее на налоговую систему, для чего во всех частях королевства составлялись ведомости уплаты налогов, а неплательщиков ждали кары — правда, не такие жесткие, как в вестготском королевстве, где нарушение налоговых обязательств торгующими на рынке каралось смертью.

Надежным средством преумножения богатства были войны и наём убийц для устранения лишних наследников и просто врагов. Заодно короли получали «иностранные субсидии». К примеру, император Маврикий послал Хильдеберту 50 тысяч золотых солидов за согласие выступить против лангобардов.

При всем богатстве Меровинги, однако, были… бедны. У них не было ничего сравнимого со строительной программой Теодориха Великого, создавшего множество роскошных зданий, и они не могли, подобно претенденту на вестготский престол Сизенанду, предложить франкам за поддержку против соперника золотое блюдо весом 500 фунтов, украшенное каменьями и оцененное в 200 тысяч золотых солидов[38].

Потомки Меровея не вкладывались в государственную инфраструктуру, которую их наследники могли бы эксплуатировать и преумножать. Настоящее королевство — это не монеты в сундуках, а материальные достижения: стационарные мосты, крепости, соборы, обустроенные рынки, обеспечение безопасности на торговых путях, наконец… То, что в перспективе принесет прибыль и поможет уберечь накопленные богатства от загребущих рук агрессивных соседей.

Главной статьей расходов варварских королей была не роскошь, а армия. Вооруженные силы франкских владык были двух видов. Во-первых, король имел собственные отряды профессиональных военных, обычно небольшие. Чем полнее казна короля, чем больше у него доходных имуществ (таможен, поместий, городов, налогооблагаемых подданных), тем лучшее войско он мог набрать и тем вернее обеспечивал свою безопасность.

Во-вторых, под знамена короля вставали отряды из зависимого люда и немногих профессионалов тяжелой кавалерии. Эти отряды подчинялись знатным землевладельцам. Франкские аристократы были обязаны на три месяца в году отправляться на военную службу, а по королевскому приказу граф мог объявить мобилизацию, собрать отряд и отправиться в указанное королем место сбора армии. В том и в другом случае от короля ждали наград за верную службу, и в обоих случаях полные сундуки казны служили залогом власти и обороноспособности короля.

К началу VII века экспансия франкского королевства прекратилась. Не стало богатой добычи, рабов, новых земель, и доходы королевской казны стали таять. Меровинги были все еще богаты, но из королевских рук начали выскальзывать важнейшие инструменты власти. И вот почему.

Основные поступления казны формировались от торговых пошлин и сборов за проезд по дорогам и мостам и процента от судебных штрафов. Меровинги не пытались обложить налогом земельные владения подданных, и сельское хозяйство не приносило доходов королевской казне. Зато короли щедро раздавали поместья, освобождения от налогов и право собирать пошлины.

Как вышло, что короли не смогли скомпенсировать расходы казны соответствующими доходами?

Во-первых, налоговую систему — законы, кадры, логистические структуры, учет — не выстроишь за день и даже за год. Римская налоговая служба развивалась вместе с государством, была его частью и служила прежде всего для обеспечения финансирования большой профессиональной армии. Система исчезла, когда в ней отпала нужда: при франкских королях армии были невелики, и их большая часть была самофинансируемой, то есть состояла из крупных и мелких землевладельцев, которые обеспечивали себя вооружением, конями и продовольствием. Эти люди шли в войско, выполняя долг по отношению к королю и рассчитывая на военную добычу и королевские награды.

Во-вторых, после исчезновения Римской империи снизилось производство, на порядки уменьшились объемы товарного обмена. Денежный оборот свелся к минимуму: в натуральном хозяйстве, полностью обеспечивающем своих участников, деньги нужны разве что для покупки импортной роскоши. Если в этой ситуации начать собирать налоги, то их придется брать натурой — зерном, мясом, скотом, — и потратиться на соответствующую инфраструктуру, то есть транспорт, склады и людей, которые будут всем этим заниматься. Иначе говоря, сбор налогов в меровингском государстве просто не оправдывал себя — какой смысл нести лишние расходы?

И, наконец, третья причина. Франки, как уже указывалось, налогов не платили, потому что они состояли на воинской службе и были обязаны откликаться на военный призыв короля. С начала VI века галло-римлян тоже признали «годными к призыву», да и большинство римских землевладельцев, крупных и мелких, вошли в военную элиту Меровингов вместе со своими избранными слугами. Многие из них ни разу в жизни не видели франка-поселенца, и их сослуживцами были такие же римляне.

Тем не менее римляне оставались налогообязанными, а их франкские товарищи по оружию — нет. В конце концов слово «франк» стало означать «свободный человек», то есть человек, освобожденный от уплаты налогов. Налогов не брали даже с завоеванных баваров или тюрингов, а саксы отделывались данью, которую платили скотом. Несправедливость этой ситуации была понятна даже королям. Поэтому римляне-подданные все чаще просили у суверена освобождение от налогов — и получали его.

Те, кто платил налоги, стали считаться крепостными-сервами, а собранные деньги или ресурсы шли в местную казну. В свою очередь, король должен был жить на доходы от своего хозяйства, как рядовой землевладелец, — такая ситуация сохранялась во Франции до конца Столетней войны!

Последствия освобождений от налогов были сокрушительны. Элиты на местах уже имели собственные вооруженные силы — те самые отряды, во главе которых они должны были являться по зову короля. Освобождение знати от налогов означало, что локальные автономные земли, обмен которых с центром, как мы помним, был невелик, становились фактически независимы от короля.

Вооруженные элиты теперь не только могли оказать сопротивление монарху, который вздумал бы призвать их к порядку. Быстро выяснилось, что они склонны решить проблемы с соседями силой оружия без оглядки на закон и мнение короля. Правда, с конца VI века франков начали облагать налогами наравне с галло-римлянами, что вызывало массовое недовольство и даже восстания, вроде Лиможского в 579 году. Но к этому времени налоги, видимо, шли не в королевскую казну, а в сундуки местной знати.

Это одна сторона вопроса. Другая состояла в том, что после распада остатков римской системы civitates на многочисленные графства и церковные владения, земельные активы местных элит в сумме составили богатство, превышающее активы королевской казны. Крупные земельные владения того времени по-прежнему давали огромный доход.

В то же время с прекращением территориальной экспансии стало яснее ясного, что королевские земли и бенефиции не бесконечны. Имущественные активы верховной власти постепенно переходили в руки военной аристократии, потому что короли с самого начала были вынуждены наделять щедрыми дарами товарищей по оружию — ближайших соратников, военачальников и самых крупных землевладельцев — землями, освобождением от налогов, правом вершить суд, чеканить монету или организовать рынок. Но каждый такой дар, принесенный в обмен на политическую и военную поддержку, автоматически сокращал доход казны и лишал ее имущественной базы!

Поэтому в один прекрасный день обнаружилось, что короли беднее своих подданных! Они по-прежнему получали огромные доходы, но эти доходы были мелочью на фоне местных элит, которые богатели как на дрожжах, вооружались и забирали себе все больше прав и привилегий. Примерно с 630 года меровингское государство начало съеживаться и отступать.

Во времена Дагоберта I Меровинги лишились сверхприбылей от работорговли (и другой торговли) с Центральной и Восточной Европой. Пошлины, которые они получали теперь с невольничьих рынков Турне, Нарбонна, Марселя и других, не шли в сравнение с прежними доходами. Ну, а с приходом арабов на берега Средиземного моря ситуация стала просто отчаянной: сократились поступления от торговых и рыночных пошлин, потому что съежилась торговля.

Одно лишь завоевание арабами Сирии (634–636) серьезно затруднило судоходство по Средиземному морю, а с завоеванием Египта (640–642) контроль над морскими путями стал принадлежать арабам и пиратам. Это сразу ощутили не только в портовых городах, но и в Нейстрии с ее крупными торговыми центрами. Упадок торговли привел к тому, что богатейшие юго-западные части Франкии захирели, уступив позиции северу и востоку, то есть Австразии. Эта менее развитая часть меровингского государства, где денежное обращение не играло важной роли, пострадала от резкого сокращения торговых связей меньше других.

Получилось, что после 650 года жизнь страны и доходы монархов стали напрямую зависеть от земли, от сельского хозяйства. Земельная аристократия обрела власть и силы, с которыми не мог спорить даже король. Австразийская знать на фоне беднеющих домов юга и запада обрела невиданное прежде могущество.

И, разумеется, воспользовалась этим.

Настала эпоха майордомов.

Вторая половина VII века завершила эпоху соединения римского и варварского универсумов в некий принципиально новый исторический продукт. Эпоха эта началась в 395 году смертью императора Феодосия I, а завершилась арабским завоеванием Египта и смертью Дагоберта I. Начало обретать свой облик Средневековье — «итог встречи и слияния двух миров, тяготевших друг к другу, итог конвергенции римских и варварских структур, находившихся в состоянии преобразования»[39].

В течение ста пятидесяти лет после смерти Хлодвига методы управления франкских королей, а также образ жизни и мыслей их подданных мало отличались от тех, что наблюдались в последний век империи. А вот дальше — в VII и VIII веках — начинаются радикальные перемены, и общество, внешне романизированное, стало абсолютно не похожим на общество времен правления римских императоров.

Теперь первую скрипку в королевстве франков играли Пипины, бессменные австразийские майордомы при бессильных королях. Они вошли в силу не случайно: один из Пипинов был главным управляющим королевской налоговой службы, унаследованной от римской администрации. Именно этот род, уяснивший механику финансов и власти, дождался падения Меровингов — а вероятнее всего, деятельно ускорял это падение.

Позднее, когда Пипиниды-Арнульфинги превратятся в Каролингов (так их станут называть то ли в честь Карла Мартелла, то ли в честь Карла Великого), они захотят прочнее обосновать свое право на власть и императорский титул. Для этого королевский секретарь Эйнхард напишет сочинение «Жизнь Карла Великого», в котором положит начало мифу о «ленивых королях» Меровингах — о некогда славном, но выродившемся королевском доме.

Множество поколений веками будут принимать на веру слова Эйнхарда:

«Считается, что род Меровингов, от которого обыкновенно производили себя франкские короли, существовал вплоть до царствования Хильдерика, который по приказу римского папы Стефана был низложен, пострижен и препровожден в монастырь. Может показаться, что род [Меровингов] пришел к своему концу во время правления Хильдерика III[40], однако уже давно в роду том не было никакой жизненной силы и ничего замечательного, кроме пустого царского звания. Дело в том, что и богатство, и могущество короля держались в руках дворцовых управляющих, которых называли майордомами; им и принадлежала вся высшая власть.

Ничего иного не оставалось королю, как, довольствуясь царским именем, сидеть на троне с длинными волосами, ниспадающей бородой и, приняв вид правящего, выслушивать приходящих отовсюду послов; когда же послы собирались уходить — давать им ответы, которые ему советовали или даже приказывали дать, словно по собственной воле. Ведь кроме бесполезного царского имени и содержания, выдаваемого ему из милости на проживание, очевидно, дворцовым управляющим, король не имел из собственности ничего, за исключением единственного поместья и крошечного дохода от него; там у него был дом, и оттуда он [получал] для себя немногочисленных слуг, обеспечивающих необходимое и выказывающих покорность. Куда бы король ни отправлялся, он ехал в двуколке, которую влекли запряженные быки, управляемой по сельскому обычаю пастухом. Так он имел обыкновение приезжать ко дворцу, на публичные собрания своего народа, куда ежегодно для пользы государства стекалось множество людей, и так же он возвращался домой. А руководство царством и всем, что надо было провести или устроить дома или вне его, осуществлял майордом».

Эта политическая публицистика едва ли имеет отношение к реальности. «Книга истории франков» {Liber Historiae Francorum) показывает, что любой король из Меровингов должен был править в координации с группой кланов знати и через эти группы, связанные родством, браками и интересами. Однако несовершеннолетние короли второй половины VII века, которых заинтересованные лица начинали еще в детстве спаивать и знакомить с плотскими радостями, не могли править самостоятельно и тем более не могли согласовывать действия и интересы кланов.

Теперь меровингские короли редко доживали до 25 лет и вскоре стали символом, условностью, декорацией, из-за которой майордомы дергали властные ниточки.

Исследования последних 50–60 лет показывают, что по причинам, о которых мы говорили выше, во второй половине VII века силу во франкском королевстве забрала региональная знать. Она растворяла и поглощала реальную власть королей независимо от личных качеств марионеточных монархов.

Увеличим картинку и приблизим ее. В соперничестве австразийских кланов победителями регионального уровня вышли Пипины, а в других регионах были другие победители, и никто не желал склониться перед другим. Это соперничество в конце концов привело к политической нестабильности: центр Франкии начал дробиться, а периферийные территории — Алемания, Тюрингия, Бавария, Саксония — выпали из ее сферы влияния. В землях, остававшихся под рукой франкских королей, платили дань все с меньшей охотой и гораздо чаще поговаривали о независимости — одни тихо, другие погромче. Кто-то рано или поздно должен был покончить с этой опасной ситуацией.

Первую попытку сделал Эброин, майордом Нейстрии и Бургундии. После 661 года он начал готовить объединение трех франкских королевств и в предвидении коронации даже отрастил длинные волосы — сакральный знак власти. На троне Франкии с 662 года сидел король Хильдерик II, а правил Гримоальд, майордом Австразии из Пипинов, потому что «сам Хильдерик был очень глуп и вел дела с великой беспечностью… Одного франка по имени Бодило, привязав к дереву, он повелел незаконно высечь. Увидев это, Ингоберт и Амальберт, равно как и остальные франки знатного происхождения, преисполнились великого гнева и составили против самого Хильдерика заговор. Бодило захватил престол и убил его вместе с его беременной королевой, о чем печально говорить», — сдвинув брови, сообщает Фредегар.

Эброин понял, что час настал. Его отряды выступили против войска австразийских майордомов и победили в бою. Гримоальда австразийский двор обвинил в узурпации власти и выдал Эброину, который свершил казнь. Майордом не учел, что франкская знать хранила архаичные традиции кровной мести — его попытки окоротить магнатов лишением жизни и конфискациями привели к полной утрате поддержки. Поэтому, когда в 680 году Пипины подослали к Эброину убийц, никто, похоже, не стал им препятствовать.

Так австразийский дом во главе с сыном Гримоальда, Пипином Геристальским, утвердился в Нейстрии и Бургундии. Глава дома стал майордомом всея Франкии, а сама должность майордома — наследственной.

Короля окончательно отстранили от власти, но соперников у Пипинидов-Арнульфингов не убавилось: герцог Эвдо Великий утвердил свою власть в охваченной хаосом Аквитании, Прованс тоже выпал из-под контроля. Зато Пипины хорошо утвердились в германских регионах королевства. Корону они пока что не примеряли.

Пипин Геристальский умер в декабре 714 года. Оба его сына от жены Плектруды, Дрого и Гримуальд, давно упокоились в могиле, но были живы побочные сыновья Карл (будущий Карл Мартелл) и Хильдебранд. Наследником, однако, стал Теодоальд, внук Пипина и Плектруды. Карла и Хильдебранда заключили в тюрьму, а Теодоальд должен был вступить в наследственную должность майордома. Однако законный наследник остался ни с чем, потому что по смерти Пипина знать Нейстрии заявила о своих правах, а в Аквитании и в Провансе заговорили о независимости.

Карл не задержался за решеткой, бежал и сразу начал собирать войска в Австразии. В 715 году под знаменами Карла собралось немало сторонников его отца, но силы противостоящей коалиции были слишком велики. К тому же враги Карла предъявили собственного короля-Меровинга, Дагоберта III, корону которого они якобы защищали, а по его смерти — Хильперика II.

Фредегар уверен: «Франки поставили королем некоего клерика Даниэля, еще до того как он отрастил себе волосы, и назвали его Хильперихом». Чего не сделаешь во имя легитимности притязаний!

К весне 716 года Карл где-то раздобыл собственного «настоящего» Меровинга, Хлотара IV. Это увеличивало шансы на победу, но и только, а бить следовало наверняка. Поэтому Карл Мартелл отступил в Австразию, чтобы собраться с силами. Там он захватил Кельн и был так красноречив, что сумел убедить Плектруду отдать ему то, что оставалось от богатств Пипинов. Вскоре Плектруда, разумеется, умерла, а Карл отправился в следующий поход и принудил к миру и повиновению северные племена, неосторожно поддержавшие знать Нейстрии.

Решающая битва состоялась лишь весной 718 года. В этом бою Карл разбил аквитанского герцога Эвдо, который выступил на стороне Нейстрии в обмен на обещание независимости, прошел по Нейстрии, захватил Париж и Орлеан и установил над этими землями политический контроль. Некоторая заминка вышла в 719 году, когда умер король Хлотар IV. Без «своего» короля легитимность Карла была неполной. Пришлось заводить переговоры с герцогом Эвдо. Через год посол Карла к Эвдо, реймсский архиепископ Милон, привез Карлу и Хильперика II, и королевскую казну, выторгованные у несговорчивого главы Аквитании в обмен на признание его независимости.

Эта невиданная щедрость — признание независимости — объяснится чуть позднее. А сейчас вернемся в завоеванную Карлом Мартеллом Нейстрию, где он безотлагательно расставил своих сподвижников на ключевые руководящие позиции, светские и церковные, отстранив нелояльных. Его отцу это никогда не удавалось.

Теперь австразийский майордом и австразийская знать не просто теснили конкурентов из других могущественных домов, но и перекрывали им доступ к ресурсам. Кроме того, Карл Мартелл фактически начал дероманизацию, отстраняя от должностей галло-римскую знать.

Майордом Австразии прекрасно понимал значение такого ресурса, как земля. Он не собирался идти путем Меровингов и растрачивать то, от чего зависела власть. Поместья врагов Карла беспощадно конфисковывались. Раздача земель в аллод прекратилась, и теперь наделы за несение военной службы жаловались только в форме бенефиция — в пожизненное пользование в обмен на службу королю, без права наследования (что привело к складыванию вассальных отношений). Бенефициарий получал землю, как правило, вместе с людьми, которые ее обрабатывали, и они несли в его пользу повинности — барщину или оброк. За это он должен был с доходов от бенефиция содержать оружие и коня и быть готовым по призыву майордома явиться в строй. Сам же бенефициарий превращался в помещика-рыцаря[41].

Начало складываться рыцарское сословие, которое майордом мог выставить против непокорных магнатов. Рыцарство стало опорой короля в борьбе со светскими и церковными магнатами, правда, к последним десятилетиям правления Меровингов такие вот благородные доны меньше всего напоминали рыцарей Круглого стола в сияющих доспехах из Артурианского цикла или средневековых куртуазных романов. Среднестатистический «рыцарь»-бенефициарий был груб, невоспитан, абсолютно невежествен в любых науках, бородат и облачен в крашеную луковым отваром холстину и дешевые меха — словом, варвар варваром. Впрочем, хамить дамам, сморкаться за столом и сквернословить они отучатся всего через триста с лишним лет, к «Ренессансу XII века».

... И все же конфискованных земель не хватало для бенефициариев, которые требовались Карлу, чтобы привлекать новых сторонников и поощрять старых, Тогда он обратил взгляд на церковь — владелицу примерно трети пахотных земель — и затеял то, что историки называют то военной, то церковной реформой. Земли монастырей, храмов и епископств конфисковывались и раздавались в бенефиции сторонникам Карла Мартелла в обмен на службу — так франкский майордом создал мощную рыцарскую конницу.

Происходило это следующим образом. Высшими церковными должностями ведал король Меровинг, и Карл Мартелл от имени «собственного» короля принялся смещать оппозиционных или не вполне лояльных клириков, а на их места назначал тех, кто изъявил ему верность. Церковные земли дробились на бенефиции, отдавались в прекарий (то есть условное держание) нужным Карлу людям, а при надобности и конфисковались. В этой практике не было ничего нового: имуществом поверженных врагов победители от века награждали своих сторонников, а среди епископов было немало врагов Карла Мартелла.

Королевские легисты недаром ели свой хлеб: они повернули дело так, будто в прежние времена короли и майордомы жаловали монастырям и епископствам владения не навечно, а во временное пользование, и эти земли якобы могли быть в случае государственной необходимости востребованы назад. Теперь такая необходимость возникла, и в целях обороны государства (а если завтра война?!) церковь обязана вернуть уделы, которыми пользовалась временно.

Разумеется, церковь возражала против конфискаций, а портить отношения с этим мощным институтом было опасно. Ситуацию спасало то, что на покоренных зарейнских территориях Карл Мартелл рьяно насаждал авторитет христианства, финансировал миссионерскую деятельность и строил монастыри с храмами — то есть король частично возмещал конфискованное, но не конкретному владельцу, а церкви как институту.

Итог реформы был успешен. Вооруженные землевладельцы с собственными частными армиями увидели в Карле Мартелле сильного военного лидера и поддержали его. Важно и то, что римские папы быстро переориентировались с «ленивых» Меровингов на деятельных Пипинидов-Каролингов. К тому же позднее, в конце 730-х годов, исходящая от лангобардов угроза папству заставила понтификов обращаться за защитой к Эвдо и к Карлу Мартеллу. (Правда, пока без результата: в это время майордом был уже болен и не готов к активным действиям, а его собственный сын Пипин был формально усыновлен королем лангобардов Лиутпрандом.)

Но отчего Карл Мартелл пошел на огромную уступку Эвдо, признав независимость Аквитании? Пипиниды были твердыми и неуступчивыми переговорщиками, а к 720 году Карл находился в превосходной переговорной позиции: сам он надежно удерживал власть, а его потенциальные противники, то есть племянники, сыновья Дрого и Гримуальда, к этому времени сидели за прочными решетками на хлебе и воде, размышляя о бренности всего сущего. Так за что же Эвдо (отныне его можно именовать герцогом Аквитании и Васконии Эдом Великим!) получил столь щедрый подарок?

^{Последний из Меровингов. Картина Эвариста Люминэ, 1883 г. Люминэ был известен антиклерикальными взглядами, и потому историчность этого изображения крайне сомнительна}

Дело в угрозе, исходившей от арабов. К этому времени они захватили важнейшие и богатейшие территории Восточной Римской империи, оставив Византии лишь Малую Азию, полыхающие мятежами Балканы и италийские земли. Они уничтожили государство вестготов, уже лет пять хозяйничали почти на всем Пиренейском полуострове и даже, перейдя Пиренеи, вторглись в вестготскую Септиманию[42].

В 719 году арабы захватили Нарбонн и вторглись во владения Эвдо. В этой обстановке независимость Аквитании, ставшей буфером между франками и арабами, не стоила ничего, а ее признание и того меньше.

Даруя Аквитании независимость, Карл Мартелл ничего не терял. Он, однако, свою помощь не предлагал, а Эвдо поддержки пока что не просил.

Королевство вестготов со столицей в Толедо к началу VIII века прошло несколько циклов, в которых периоды сильной королевской власти сменялись политической анархией и всевластием земельных магнатов. Этим пользовались франки и византийцы, которые исповедовали ортодоксальное христианство. Они легко находили союзников среди романизированного населения Испании, не жаловавшего готов-ариан. Король вестготов Реккаред в 586 году перешел к никейскую веру по политическим соображениям и предложил союз франкам, но это не снизило накала противостояния знати королю и не прервало цепи мятежей и узурпации.

Толедское королевство приближалось к краху. Оно было особенно слабым и нестабильным, когда после смерти короля Витицы в 709 году земельные магнаты, обойдя его сыновей, возвели на трон своего ставленника, герцога Бетики Родериха (Родриго). В который раз разразилась усобица, вот только теперь на африканской стороне Гибралтарского пролива скопилась грозная сила арабо-берберского войска. Родриго даже не успел утвердиться на троне, когда малый арабский отряд — всего 400 человек — на четырех кораблях переплыл Гибралтарский пролив. Вначале это был просто набег, но легкость продвижения грабителей и богатая добыча, которую привез отряд, позвала арабов на завоевание.

В том же 711 году военачальник Тарик ибн Зияд отправился в Испанию с семью тысячами воинов все на тех же четырех кораблях (других попросту не было и переправа заняла изрядное время — попробуй перевези за несколько десятков рейсов такую прорву народу!). Он захватил несколько городов и был готов идти на Севилью, когда разнеслась весть о том, что на завоевателей идет «король Родриго» с бесчисленной армией. Тарик отправил гонца за подкреплениями и получил их — вначале 5 тысяч солдат, а затем правитель расположенного прямо напротив полуострова Гибралтар города Септем (современный город Сеута) Юлиан, дочь которого (по легенде) обесчестил Родриго, прислал еще 13 тысяч бойцов.

По всей видимости, у Юлиана, перед сдачей Септема оказавшего арабам жестокое сопротивление, были причины вступить с ними в союз. Далекая Византия погрузилась в политический хаос и, похоже, забыла о городе на краю света, тем самым предоставив горожанам и солдатам свободу действий. Так или иначе, очень вероятно, что среди первых арабских завоевателей Испании были и византийские солдаты Юлиана.

Вестготская и арабская армии в июле 711 года встретились в сражении у реки Гуадалете недалеко от города Херес-де-ла-Фронтера. Надежных сведений об этой битве нет. Легенды гласят, что бой продолжался восемь дней и что сыновья свергнутого короля Витицы то ли бежали с поля боя (как они там оказались, не имея причин воевать на стороне Родриго?), то ли перешли на сторону арабов. Последнее предположение кажется более вероятным: ведь претендентам на трон не приходится выбирать союзников. Никто не мог знать, что мусульмане пришли «всерьез и надолго» и что ислам воцарится в Испании на ближайшие 800 лет.

Арабы победили, обратив в бегство вестготское войско, а король Родриго был убит. Тарик повел свои армии к Кордове, будущей столице Аль-Андалус. Он захватил Толедо, который при вести о приближении арабов покинул архиепископ Синдеред: согласно Мосарабской хронике, он «утратил мужество и, словно он был наемник, а не пастырь, против примера древних, он покинул христианскую паству и вернулся к себе в Рим». Вскоре сдалась Кордова. После гибели Родриго в вестготском королевстве не нашлось тех, кто смог или пожелал бы подняться на борьбу с завоевателями.

Затем в игру вступил Муса ибн Нусайр. Опасаясь успехов подчиненного ему Тарика, он летом 712 года с восемнадцатитысячной армией переправился в Альхесирас, взял несколько небольших городков, захватил Севилью, а затем двинулся на Мериду. Этот город держался больше года, но в конце концов был взят. Затем Муса двинулся навстречу Тарику, прошел через Толедо к Сарагосе, занял Леон… Тарик тем временем уже захватил часть Кастилии и дошел до Астурии, до Бискайского залива.

Исламский потоп натолкнулся на серьезное сопротивление лишь в 713 году: герцог Теодомир закрепился на территории примерно нынешней Мурсии и юго-запада Валенсии. С ним арабам пришлось договариваться — и это единственный случай во всем вестготском королевстве. Договор этот сохранился. По нему Теодомир признавал верховную власть мусульманского халифа и соглашался на выплату символической дани, но сохранял самостоятельность свою и подданных. Эту часть Испании арабы смогли одолеть лишь после смерти Теодомира.

Летом 714 года халиф Аль-Валид велел Мусе и Тарику вернуться в столичный Дамаск. Их возвращение в Сирию было триумфальным, а привезенная добыча поразила воображение Востока. (Судьба триумфаторов была печальной: Мусу после смерти халифа Валида обвинили в растрате и убили, а следы Тарика после возвращения в Дамаск и вовсе теряются.)

Легкость завоевания вестготского королевства удивила самих арабов. Пиренейский полуостров был захвачен небольшой кровью всего за пять лет! В расколотом по религиозному признаку вестготском обществе ни у кого не возникло и мысли о сопротивлении врагу, арабы в свою очередь предлагали приемлемые и не унизительные условия капитуляции. Вестготская знать, быстро наладив отношения с завоевателями, большей частью сохранила и владения, и религию, и гордый вид. С материка на полуостров тем временем шли многотысячные арабские армии, с тем чтобы обосноваться здесь навсегда.

Завоеватели Испании, в основном выходцы из городской среды Аль-Фустата или Кайруана, не стали селиться отдельно, а смешались с коренными обитателями долин Гвадалквивира и Эбро. Они поладили с местным населением, позволив ему сохранять свою веру, имущество и привычный образ жизни. В этом и крылся секрет поразительного успеха завоевания Иберийского полуострова.

Идиллия была недолгой: вскоре арабы поставили немусульман в положение людей второго сорта, и христиане начали принимать ислам. Иудеев-сефардов, живших в Испании более тысячи лет, со времен разрушения вавилонским царем Навуходоносором Первого храма Иерусалимского и эмиграции из Палестины задолго до Рождества Христова, тащить в ислам не стали. Еврейская община долго и верно служила халифату и со временем достигла немалого могущества.

С последствиями арабских завоеваний Европа столкнулась задолго до стремительного завоевания Испании. Мы уже отмечали увядание морской торговли, в связи с чем после 680 года во Франкии исчез папирус, и записи теперь делали на тяжелом пергаменте. Исчезли сирийские и индийские шелка, которые так любили Меровинги и галло-римские аристократы. Исчезло все, чем торговал Восток, а портовые склады опустели. В домах и храмах погасли масляные светильники и зажглись свечи из воска. Со столов пропали пряности и специи, популярные во всех слоях населения (лишь в XII веке, когда Средиземное море вновь открылось для торговли, пряности вернутся на европейский стол, но уже по заоблачным ценам).

Позиция Карла Мартелла в этой ситуации выглядела скорее оборонительной. Королевство франков тонуло в неразберихе внутренних конфликтов, и майордому просто не хватало людей для замещения на должностях нелояльной галло-римской знати и сторонников Эброина с Эвдо. На севере германские племена постоянно совершали набеги на территории королевства. В итоге Карл Мартелл, занятый утверждением своей власти и походами против германских племен, осознал опасность ситуации, вероятно, не ранее чем лишь когда арабы ворвались на юг Галлии, а Аль-Самх ибн Малик избрал своей столицей Нарбонн.

Поначалу оснований для тревоги не было. Между арабами и франками располагалась буферная Аквитания, а у герцога Эвдо Аквитанского хватало возможностей обеспечить крепкую оборону. В 720-х годах он даже одержал несколько важных побед над маврами (так отныне называли арабов, по африканской Мавретании) и приостановил победоносный исламский марш на север, но арабские командующие сумели занять Каркассон и Ним и дошли до бургундского Отена.

Во всем этом военно-политическом хаосе один из наместников арабского губернатора, по имени Утман ибн Наисса, захватил в плен дочь Эвдо Аквитанского, женился на ней и установил с герцогом Эвдо неплохие отношения. По другим источникам, Эвдо сам предложил мусульманам политический союз, а брак дочери скреплял ранее принятые решения.

Родственные отношения переросли в союз, Карл Мартелл мигом обозвал Эвдо «союзником неверных» и под этим предлогом дважды разорил Бурж, взяв немалую добычу. Ибн Наисса поднял было мятеж против наместника халифа, но потерпел провал, и не в последнюю очередь из-за того, что Эвдо, занятый конфликтом с Карлом, не смог прийти на помощь своему исламскому родственнику. Дочь Эвдо — жена ибн Наиссы — в 731 году снова попала в плен. Ее отправили к Абд ар-Рахману, а тот подарил ее халифу, в дамасский гарем.

Решив покончить с Эвдо Аквитанским, союзником мятежного Наиссы, Абд ар-Рахман предпринял наступление в двух направлениях: в сторону Септимании до самой Роны и основной удар — в сторону Бордо. Этот город был захвачен и разорен. Эвдо пытался сражаться, но в битве при Бордо (ее также называют битвой на Гаронне) был полностью разгромлен, а аквитанская армия понесла огромные потери, смешалась с населением и больше не представляла для арабов проблемы. Путь на север был свободен.

Опустошая окрестности, армия мавров двинулась на Тур. Абд ар-Рахман превосходно понимал значение для франков города святого Мартина Турского, а о хранящихся там богатствах знал, пожалуй, весь мир. Тогда Эвдо Аквитанский принял нелегкое решение. С небольшой свитой он поскакал в Париж, чтобы обрисовать грозящую опасность и просить у Карла Мартелла забыть раздоры и оказать военную помощь.

Нет сомнений, что герцог Аквитанский знал, какими условиями будет обставлено согласие на совместное выступление против арабов, и понимал, что ему придется пожертвовать независимостью. Так и вышло: рассказ Эвдо убедил Карла в необходимости объединиться для битвы, но майордом дал согласие, лишь когда Эвдо пообещал полностью подчиниться верховенству франков. После этого Карл, согласно хроникам, собрал тридцатитысячное войско, в которое кроме франков вошли другие германские племена: алеманны, баварцы, саксы, фризы.

В этой героической истории есть любопытный момент. Хроники не говорят, откуда и каким чудом у Карла под рукой в нужное время оказалось огромное войско. По щелчку пальцев такую армию собрать невозможно.

Давайте взглянем на временную последовательность событий. Арабы целый год тщательно готовились к атаке на север и получили из Северной Африки крупные подкрепления берберских конных лучников. В армии вторжения, по источникам, насчитывалось минимум 50 тысяч человек (а максимум — абсолютно фантастические 400 тысяч!). Абд ар-Рахман, опытный военачальник, вряд ли повел эти контингенты через обледеневшие перевалы Пиренеев зимой. Скорее всего, он дождался весны, то есть марта или апреля, а после перехода дал армии передохнуть. Сопоставив даты, получим, что битва при Бордо происходила не ранее апреля 732 года, а скорее всего, в мае.

Предположим, что в июне Эвдо Аквитанский очутился в Париже и даже успел согласиться пожертвовать только что обретенной независимостью и подчиниться франкскому майордому. Тогда получается, что Карлу Мартеллу и его людям удалось за три месяца собрать большую армию, да еще и включить в нее племена от севера до юга Германии. Эта невероятная оперативность наводит на мысль, что сигнал к сбору войска был дан еще до приезда аквитанского герцога и даже до битвы при Гаронне. А вдруг Карл сам готовил вторжение в Аквитанию? Может, армию для покорения галльского юго-запада собирали еще с марта, по обычаю «мартовских полей»?

Так или иначе, в конце сентября 732 года войско франкского государства и объединенных германских племен уже подходило к Туру, близ которого 10 октября 732 года состоялось знаковое событие, известное сегодня как битва при Пуатье (в других источниках она называется битвой под Туром)[43]. Результат битвы известен. Франки выдержали первые атаки, а арабские воины, узнав, что их лагерь и богатую добычу грабят франкские диверсанты, начали покидать боевые порядки. Воцарился хаос, с которым Абд ар-Рахман ничего не смог поделать. Вскоре из резерва ударили франкские рыцари — то самое войско, на формирование и содержание которого пошли конфискованные у церкви земли.

Таков был финал арабской экспансии на север от Пиренеев. Сегодня, когда стали известны истинные масштабы событий той эпохи, а историческая наука порвала с националистическим дискурсом, битва при Пуатье уже не оценивается как спасение Европы от ислама. Эта битва — одно из поражений арабов и одно из значимых событий в завоеваниях Карла (которого именно по результатам этой баталии стали называть Мартеллом — «молотом»), но на дальнейшей судьбе Европы она практически не отразилась, поскольку в руках арабов оставались Септимания с Нарбонном.

Нет никаких свидетельств того, что Карл Мартелл в последующие годы действовал против исламских завоевателей. Зато победа при Пуатье во многом определила восточную политику его потомка — Карла Великого.

^{Карл Мартелл перед смертью делит королевство между Карломаном и Пипином. Великая хроника Франции, XIV век}

В 735 году Эвдо умер, и Карл немедленно присвоил Аквитанию. Покорение региона не было мирным, о чем говорят сожженные Карлом города южной Галлии — сожженные вместе с тлевшими там остатками торговли и городского самоуправления. Карл Мартелл занял все основные локации и править ими поставил своих соратников, то есть вассалов. Галло-римляне занимали в Аквитании основные позиции, церковные и светские, а у Карла не хватило кадрового резерва для их замещения (то есть для процесса дероманизации). В Аквитании наступил тот же хаос, что и на севере в недавние времена смещения сторонников Эброина германскими вассалами Пипинидов-Арнульфингов. Дероманизация дорого обошлась Франкии. Королевство испытало не меньшие потрясения, чем римляне во время вторжений варваров.

Тем временем арабы стали наступать от Нарбонна к Арлю. Войска франков не оказали им никакого противодействия — вероятно, Карл Мартелл, покоряющий Аквитанию, заключил с арабами не известное нам соглашение наподобие «не мешайте мне — и я не стану мешать вам». Так под контролем мусульман оказалось все побережье Лионского залива.

Прованс тогда находился под властью некоего Мавронтия, называвшего себя герцогом и патрицием. Мавронтий попытался «отложиться» от франков. Полагают, что для этого он позвал на помощь из Испании арабское войско во главе с новым правителем Андалусии Окбой (Укбой) ибн аль-Хаджаджем. Трудно сказать, что произошло на самом деле, но какой-то сговор Мавронтия с арабами, несомненно, имел место, в результате чего арабы в 737 году заняли Авиньон. Карл отбил этот город, спустился вниз по Роне и атаковал Нарбонн, и мавры, которые явно не рассчитывали сражаться с франкским войском, — об этом договоренности с Мавронтием не было! — сдали крепость.

Несомненно, арабы в конце концов поняли, что ими манипулируют и Карл, и Мавронтий, как некогда манипулировали дружинами германских племен римские императоры и узурпаторы. Мавры пошли в наступление на Прованс и захватили Арль. Пришлось Карлу обратиться за помощью к лангобардам.

И те помогли, потому что видели в арабах угрозу своим территориям. Король Лиутпранд перешел Альпы и отбросил мусульман, а в 739 году Карл со своим братом Хильдебрандом отвоевали у Мавронтия всю территорию до самого моря.

К 730-м годам Карл Мартелл наконец получил власть над Бургундией (неясно, войной или миром). Здесь он тоже расставил своих людей на важные и денежные посты. Кое-кто в старых регионах Прованса и Бургундии еще топорщил перышки и даже был готов сражаться, но таких людей становилось все меньше, а «реалистов» — все больше. Бавария, Алемания и Тюрингия сохраняли автономию, но, похоже, лишь номинально.

Успехи не лишили Карла Мартелла политической осторожности. Франкский майордом возвысил свой род над равными ему по положению магнатами других ключевых регионов Франкии. Он расправился с оппозицией, о которой к моменту его смерти уже и слухов не ходило. Теперь весь мир знал, что властители Франкии выходят не из рода Меровингов, а из Каролингов. Властитель страны, однако, хорошо понимал, где проходит линия, за которой магнаты учуют опасность и попытаются сбросить его тяжелую длань. Карл Мартелл не стал короноваться и не называл себя королем, хотя после смерти Теодорика IV в. 737 году не предъявил миру нового «карманного» Меровинга. Королевский трон пока что оставался вакантным.

Карл Мартелл пропустил мимо ушей просьбы папы Григория III, когда тот в 739 году, умоляя франков выступить против лангобардов, назвал его «почти королем». Папа получил отказ. Зато Карла Мартелла признали королем его потомки и, главное, соратники. Это выразилось уже в том, что он был похоронен в усыпальнице Меровингов, в церкви аббатства Сен-Дени.

Еще одно свидетельство признания королевской власти Карла Мартелла состоит в том, что даже в ходе последовавшей за его смертью распри ни один магнат Нейстрии, ни одна группа аристократов из Нейстрии, Бургундии или Прованса не пытались свергнуть Каролингов. Это показатель абсолютного политического успеха Карла Мартелла и результата его правления: у Каролингов больше не было конкурентов их уровня.

Навсегда закрыв глаза в октябре 741 года, победитель в битве при Пуатье оставил нерешенной династическую проблему. У Карла Мартелла были трое законных взрослых сыновей. Карломан и Пипин (по прозвищу Короткий) от брака с дочерью епископа Трира Ротрудой, плюс третий, Грифо, от второй жены, баварской принцессы. Но это не все: был жив, хоть и успел состариться за решеткой, еще один законный наследник, Теодоальд, внук Пипина Геристальского и Плектруды. Плюс трое сыновей, которых Карл прижил от наложницы Рудхайд. Семь наследников!

Карломан и Пипин Короткий тотчас занялись прореживанием рядов претендентов. Они казнили состарившегося в тюрьме беднягу Теодоальда и бросили в тюрьму своего единокровного брата Грифо. Разыскав кого-то из династии Меровингов (а скорее всего, найдя подставное лицо), они объявили королем человека, вошедшего в летописи под именем Хильдерик III. Попытку бунта алеманнской знати в 746 году Карломан подавил стандартным методом: созвал магнатов на совет в крепость Канштат и там незамысловато их перебил. Земли и имущество покойных достались соратникам Карломана.

Победа? Но в следующем 747 году Карломан внезапно решает ехать в Рим ради спасения своей души — без сомнения, многогрешной, — и тела, которому грозила месть родни убитых в резне в Канштате. В соправители (или в заложники) Пипину он оставил сына Дрого, однако с 748 года в документах о Дрого не упоминается ни словом, зато бежит из-под стражи единокровный брат Пипина Грифо (с чьей помощью, хотелось бы знать?). Он начинает мутить воду сначала в Саксонии, затем в Алемании и, наконец, добивается поддержки баварского герцога.

В 751 году общее собрание франков в Суассоне избирает Пипина Короткого королем. Из противоречивых рассказов о последующих событиях получается, что всего за год или два до коронации Пипин Короткий умудрился договориться с военной и земельной знатью и не только подготовить свое избрание[44], но и предпринять шаги к тому, чтобы законным наследником короны стал его сын Карл.

В мае 752 года состоялась торжественная коронация Пипина Короткого, архиепископ Майнца Бонифаций помазал его на царство по древней римской церемонии, которой франки доселе не знали. Грифо в результате мятежа, поднятого без надежды на успех, был убит, Дрого надежно изолирован в тюрьме, а Карломан (остриженный, то есть лишенный длинных волос, важнейшего королевского атрибута) был заперт в монастыре.

Другая крупная (но второстепенная) задача наследников-каролингов заключалась в необходимости примириться с церковью, отношения с которой из-за конфискаций церковных земель оставались не лучшими. Проблема решилась сама собой, когда произошло событие, навсегда изменившее судьбу христианского мира и христианской Европы.

Религиозные реформы византийского императора Льва III Исавра заставили римскую церковь сменить ориентиры и равняться не на Константинополь, а на северного монарха.

Западная церковь в позднеримский период опиралась на материальные и юридические структуры Западной Римской империи: папская политика и эффективность проведения в жизнь папских решений зависели от поддержки императора. В 445 году папа римский Лев I вырвал у Валентиниана III рескрипт о том, что «ничто не должно делаться вопреки или без разрешения римской церкви», и этот тезис применялся по всей Западной Римской империи.

Это возвышало Рим и римского епископа, завоевавшего исключительный статус, но с крахом Западной Римской империи, в новом мире — мире варварских королевств — роль и статус папы римского начали умаляться.

Правители государств — преемников Римской империи, обратившись в ортодоксальную веру, унаследовали религиозную власть, которая прежде принадлежала римским императорам. Гибель Западной Римской империи ничуть не принизила их авторитет, напротив: само слово «Рим» очень скоро стало означать прежде всего римский епископат.

Франкские короли исповедовали ортодоксальный вариант христианства со времен Хлодвига, а вестготы — со времени III Толедского собора в 589 году. Англосаксонские короли неохотно, но все же повернулись в сторону ортодоксии с 597 года. Лангобарды, позже всех окрестившиеся, видимо, колебались, но в VII веке и они объявили себя приверженцами ортодоксальной церкви.

Варварских монархов устраивала римская идеология силы, и все они получили власть от Бога в силу особых с Ним отношений. Это позволяло королям выступать на своих территориях в качестве глав церкви, подобно римским императорам.

С другой стороны, Рим оставался частью Византийской империи, а римский епископ — религиозный, военный и гражданский глава города — хоть и был подданным императора, все же сохранял определенную свободу действий в силу своего исключительного статуса. Статус апостольского епископа принадлежал только папе и более никому!

Связь с империей возвышала авторитет папы: ведь сам римский император считал его первым лицом церкви необъятной империи. Когда Святая земля из-за исламских завоеваний стала недоступна, весь поток христианских паломников был перенаправлен в Рим, где хватало и религиозных памятников, и могил мучеников, и значимых реликвий.

Этот треугольник светской (королей и императора) и религиозной власти не обходился без трений, но в целом до поры устраивал каждую сторону. Но в 720–730-х годах римская церковь резко отвернулась от Константинополя и принялась искать союзников на севере.

Из предыдущих глав читателю известно, что, когда успехи арабских завоевателей начали угрожать самому существованию христианской цивилизации, спасителем ее и Европы стал византийский император Лев III Исавр. В 717 году он нанес поражение арабскому флоту. Заключив же союз с булгарами (а затем и с хазарской степной империей), он заставил арабскую армию снять осаду Константинополя и уйти. После этого арабам не удавалось продвинуться на территории империи.

Здесь начинается нелегкий рассказ о реакции Запада на религиозные реформы Льва III, которые свелись к иконоборчеству.

Политика иконоборчества, при всей ее осторожности и, можно сказать, деликатности воплощения, и в самой-то империи вызвала бешеное противодействие, вплоть до бунтов и восстаний. В Риме папа Григорий II в ярости предал анафеме указ Льва III (725 года) против икон. Когда император заявил о своем праве управлять церковью, папа в крайне резких выражениях объявил римскую церковь независимой от императорской власти.

Императора назвали еретиком, указали на его неспособность защитить Италию (ах, если бы только Италию…), всех истинно православных призвали отвергнуть ересь и запретили населению итальянских владений Византии платить налоги императору.

Византийские войска в Италии подняли… антивизантийский мятеж. Они сместили командиров и назначили новых. Равеннский экзарх Павел был убит, а римский герцог-протектор изгнан. Затем антивизантийское восстание охватило всю Италию, и, призови папа выбрать нового императора, это было бы сделано без промедления. Но папа или надеялся на мир с Византией, или не видел смысла отделываться от одного императора, чтобы подчиниться другому.

Затем в 729 году апостольский престол занял Григорий III — последний римский папа, которому для вступления в должность потребовалась санкция византийского императора. Получив эту санкцию, Григорий III выступил и против иконоборчества, и вообще против вмешательства светской власти в догматические вопросы. Папу поддержали даже его недруги, лангобардские герцоги Беневенто и Сполето.

С этих событий начался отход западного и восточного христианских миров друг от друга. Конфликт из-за иконоборчества скорее был предзнаменованием будущих перемен в отношениях Европы и Византии.

Император Лев III стоял на своем. Он отправил в Рим команду с приказом об аресте папы, но во время бури на Адриатике корабли с императорскими посланцами пошли ко дну, в чем христиане узрели свидетельство гнева Божьего. Затем в Равенну послали нового византийского экзарха. Лишних войск не было, и императору пришлось предложить альянс старинному врагу, королю лангобардов Лиутпранду. Тот, мечтая поставить на место мятежных герцогов, на такой союз согласился.

Когда византийский экзарх на плечах лангобардских войск вступил в Рим, папа капитулировал как светский глава города, но в прочих вопросах не отступал ни на шаг: римский епископ по-прежнему настаивал на независимости церкви от императора, в 730 году осудил очередной иконоборческий указ, а в 731 году отлучил от церкви иконоборцев.

Лев III не стерпел оскорбления. Он изъял из-под юрисдикции церкви Рима все епархии и владения, расположенные на территориях Византии: теперь восточное побережье Адриатики, Сицилию, Бруттий и Калабрию окормлял константинопольский патриарх. Императорский удар был чувствительным: эти земли приносили годовой доход, примерно равный цене 350 килограммов золота — немалая сумма в обнищавшей Италии.

Следующий удар византийский император нанес, явно не подумав. Папу исключили из церковной иерархии, отстранили от обсуждения богословских вопросов, и никто не задумался о том, что эта мера фактически отсекает авторитетную римскую церковь от византийского мира!

Собственными руками, собственным решением Лев III не только подготовил церковный раскол, но и перекроил политическую географию в пользу севера, в пользу Франкии, в пользу Каролингов, которые теперь стали единственной опорой папства.

В результате императорских заблуждений церковь Рима вынуждена была переориентироваться на бывших варваров, что впоследствии стало основой для зарождения замкнутого Католического Универсума — средневековой Европы.

Католический мир Средневековья подразумевал цивилизационную идентификацию личности только и исключительно по религиозному признаку: или ты католик, или не-католик. Подобная система «свой-чужой», без различий на национальность или социальный статус, продержалась до первой половины XV века, когда начали проявляться при знаки национального самоосознания сперва во Франции, а затем и в прочих государствах Европы.

История иконоборческого движения темна и загадочна. Все попытки восстановить его причины, дискуссии и аргументы сторонников и противников икон наталкиваются на недостаток документов. Дело в том, что победившие почитатели икон уничтожили все, что было связано с доводами их противников. На соборах 787 и 843 годов они потребовали полного уничтожения иконоборческих текстов, все труды и документы иконоборцев были сожжены, и мы можем лишь догадываться, из чего они исходили и к чему стремились.

Кое-какие разгадки этой тайны можно найти, обратившись к историческому контексту иконоборческого столетия. Эпоха между 725 и 843 годами — это время страха перед исламским потопом, грозившим стереть империю, что для населявших ее людей означало конец света.

Лишь в начале IX века, обретя уверенность в способности выжить и продолжить римское наследие, Византия вернулась к иконам.

В 741 году умерли Григорий III, Карл Мартелл и император Лев III[45]. Теперь в событиях участвовали папа Захарий, Пипин Короткий и император Константин V, ярый иконоборец и противник монашества.

В Константинополе торжествовали иконокласты, а иконоборчество стало официальной политикой государства. Изображения Христа, Богоматери и святых удалялись без спешки, но неуклонно: при ремонте их замазывали, а мозаики сбивали, как было с церковью Богородицы во Влахернах, где хранилась риза Богоматери. Монахам сбривали бороды, что считалось в Византии лишением мужества, и придумывали другие позорные наказания. Были убиты несколько отшельников, публично обличивших базилевса. Посмертную репутацию Константина V, в целом неплохого императора, монахи испачкали самым изощренным образом, мстительно добавляя к его имени в исторических записях слово «Копроним», «именем кал».

В одном только Риме убежище от гонений нашли около 50 тысяч греческих монахов. Ничего удивительного, что папа Захарий, прежде монах-бенедиктинец, после выборов не стал обращаться к императору за формальным утверждением его на римской епископской кафедре. Он заключил с лангобардским королем Лиутпрандом перемирие на 20 лет и — худой мир лучше доброй ссоры, от которой все равно никакого прибытка — убедил того пойти на перемирие с Византией.

Одновременно папа принялся налаживать отношения с Пипином Коротким, которые становились все благожелательнее. Майордом франков и папа понимали, что наступает время, когда они будут нужны друг другу.

У Пипина в отношениях с папством был превосходный посредник — Винфрид, миссионер и ученый, автор латинской грамматики. В 719 году он получил благословение папы Григория II, принял монашеское имя Бонифаций и при поддержке франкской знати отправился с проповедью во Фризию, к жестоким лесным племенам правого берега Рейна. Бонифаций-Винфрид, воодушевленный религиозным пылом и долгом, шел путем Сальвиана Марсельского, Бенедикта Нурсийского, святого Северина и Августина Кентерберийского. Эти строители христианской Европы стремились указать путь потерявшимся варварским душам и сделать их частью христианского мира.

Искренние и деятельные, миссионеры пользовались огромным авторитетом и у паствы, и у владык мира сего. Бонифаций вслед за предшественниками основывал поселения и монастыри, разорял языческие капища, крестил и отпевал — словом, распространял влияние Рима как центра христианства. Искусный политик, Бонифаций убедил Карла Мартелла и некоторых племенных вождей в преимуществах веры в Христа как политического инструмента и в ее объединяющем потенциале.

Собственно, пока византийский император отсекал западную церковь от восточной, Бонифаций[46] привел Германию под руку римской церкви. В 732 году Григорий II возвел его в сан архиепископа, и, видимо, именно тогда папа получил совет Бонифация поискать поддержки Карла Мартелла, владыки Запада, который только что обобрал церковь, но хотел примирения.

Выбор союзников у римских епископов был невелик, и в том же 732 году Григорий И, послушавшись совета будущего «апостола Германии», попросил Карла о помощи против лангобардов, присовокупив к просьбе высокий символ — ключи от усыпальницы святого Петра. Но, как уже говорилось выше, получил отказ. Карл Мартелл не решился ссориться с королем лангобардов, к которому только что обращался за подмогой против арабов в Провансе.

Через девять лет, в 741 году, ситуация изменилась: все участники предыдущих событий умерли, а Пипин Короткий готовил государственный переворот. Чтобы укрепить фундамент своей власти, чтобы его легитимность стала неоспоримой, ему настоятельно требовалась поддержка церкви. Посредником между Римом и Пипином вновь стал Бонифаций, который, видимо, и предложил папе Захарию политико-военный союз с Каролингами.

Дабы этот альянс состоялся, Пипин — ради примирения с церковью — решился на огромную уступку: владения, которые секуляризовал Карл Мартелл, так и оставались у служилых бенефициариев, но отныне за них следовало платить регулярный оброк тем монастырям и епископствам, у которых земли были изъяты. Возможно, Пипин опасался утратить лояльность служилого рыцарства, но без упроченной легитимности, ключи от которой находились в руках церкви, он рисковал утратить все.

Стефан II, преемник папы Захария, поначалу не собирался идти на разрыв с Константинополем: политик такого уровня не совершает резких движений. Его намерения изменились в 752 году, когда по Италии пожаром покатились лангобардские армии, истерзанная Равенна переходила из рук в руки, а войско короля Айстульфа уже стояло у стен Рима. Мольбы Стефана II к византийскому императору были напрасны. Константин V, правда, направил к лангобардам дипломатическую миссию с предложением оставить Рим в покое, но получил отказ.

Римский епископ знал, что Пипин Короткий отчаянно нуждается в подтверждении легитимности своей короны, для чего было мало решения общего собрания франкского нобилитета. Поэтому Стефан II в. 754 году отправился в Париж, ко двору Пипина.

Он вез предложение, от которого было невозможно отказаться, и очень, очень ценные подарки.

Год 754-й от Рождества Христова… Четырнадцать лет назад с мольбой о помощи против лангобардов обращался к Карлу Мартеллу папа Григорий III, но ему нечего было предложить франкскому лидеру. У Карла было полно хлопот с арабами и галло-римской знатью Прованса, готовой на союз хоть с самим нечистым, если тот пообещает независимость. Ему было не до Италии.

Теперь ситуация кардинально изменилась. Стефан II приехал в Париж не с пустыми руками. Во-первых, в его обозе везли брата Пипина, Карломана, вместе с женой и детьми. После въезда процессии в Париж Карломана как потенциального соперника Пипина немедля отправили в монастырь, где он умер всего через год.

Во-вторых, папа предложил, а Пипин принял предложение, провести вторую коронацию — на сей раз лично римским первосвященником.

Церемонию папского миропомазания провели в церкви Сен-Дени. Глава римской церкви возложил на голову франкского короля царственный венец. Это еще не все: одновременно с Пипином Стефан II помазал за царство его сыновей Карла и Карломана, что снимало препятствия к передаче власти, а также — внимание! — объявил папский запрет франкам передавать корону иному дому, помимо дома Пипинов, под страхом отлучения от церкви.

После торжественной церемонии меровингского короля Хильдерика отвезли в монастырь Сен-Бертен, из которого его ненадолго извлекли Пипин и Карломан. В 755 году Хильдерик умер.

Дом Меровингов навеки исчез из исторических хроник. Одновременно с этим событием единение между церковью и правящей династией привело к провозглашению наследственной монархии Пипинов. Отныне монарший венец Пипина Короткого никто не мог оспаривать без риска вступить в конфликт с церковью, власть и авторитет которой, и прежде весьма значительные, возрастали теперь с каждым годом. Законность королевского сана Пипина и его наследников папа сделал неоспоримой.

Стефан II зашел даже дальше оговоренного: он наделил Пипина и его двух сыновей званием римских патрициев, на что, вообще-то, имел право только византийский император. Вероятно, Пипин сознавал, что такое присвоение полномочий называется узурпацией, поэтому титулом патриция он никогда не пользовался — Каролинги прекрасно ориентировались в законах и предпочитали не раздражать Константинополь ненужными излишествами.

К середине 730-х годов землевладельцы византийского дуката, включавшего Рим и прилегающие к нему земли, при помощи своих частных армий создали и поддерживали независимую Римскую республику. Этот чисто региональный процесс проходил под руководством папы, выборы которого контролировали влиятельные магнаты, проживавшие в укрепленных поместьях и в городских домах-крепостях и вовсе не желавшие наделять римского понтифика властным ресурсом, превращая его в безраздельного и всемогущего главу западной церкви. Судя по всему, Римская республика была продуктом местных финансово-политических расчетов.

Еще до коронации, в 752 году, Пипин после очередного похода на лангобардов подарил папе Стефану II территорию Равеннского экзархата и полосу земли, которая соединяла экзархат с Римским дукатом. Этот дар он оформил как «возвращение» земель, хотя папе они ранее не принадлежали. Затем король франков несколько раз «округлял» папские территории, и так в 756 году возникла Папская область.

Когда византийский император узнал о том, что его — императорские! — земли переданы в распоряжение папы римского, он потребовал возврата всех территорий Равеннского экзархата и самой Равенны. Византийские послы встретились с Пипином, и неизвестно, как бы повернулись дела, если бы вздорный король лангобардов Айстульф не начал вновь, в который раз, отрывать клочки от папских территорий. Пипин силой оружия призвал его к порядку, вынудил отдать папе захваченное, и с тех пор папская власть над этими землями держалась исключительно на силе и авторитете франкских королей.

Византийские императоры могли возмущаться и протестовать сколько угодно, но изменить ситуацию они не могли. Так родилась Папская область, формальный суверенитет над территориями которой, впрочем, принадлежал византийскому императору, и папа это признавал.

Переориентация Рима с Востока на Запад совершилась.

Сам Пипин ни разу не входил в Рим.

Предположим, вы успешно избавились от соперников, распихав их по могилам, тюрьмам или монастырям. Что делать дальше и как править? В руках римских императоров были налаженные веками инструменты власти: систематическое налогообложение, профессиональная армия и бюрократический аппарат. Ничего этого у вас нет. Что делать?

Королевство Меровингов покоилось на римском фундаменте, а его система управления сохраняла римский бюрократический характер, пусть и упрощенный. Теперь, когда этот фундамент рухнул, в вашем государстве больше не чеканят золотых денег, есть лишь немного серебряных. Вам придется создать собственную денежную систему. Ваш быт прост, как и быт ваших подданных. Вы, как и они, одеваетесь в лен и шерсть, едите то же, что и они, потому что купцы больше не привозят изысканных шелков, вин и пряностей, — историки будущего назовут это «скромностью франков».

Если при Меровингах было достаточно грамотных мирян, чтобы набрать управленцев, то теперь островки грамотности сохранились лишь в монастырях, да и там начали (о ужас!) попадаться неграмотные клирики. Вы не знаете латинского языка и говорите единственно на старонемецком наречии, не слишком уверенно читаете и едва умеете писать, но для человека вашего положения это норма. При вас непременно служат несколько образованных людей, которым поручаются письменные дела.

Точно так же поступают ваши магнаты: получив от вас послание, они его читают по складам, затем кличут писца-скриптора и говорят, что писать в ответ. Писец, разумеется, знает латинский язык, так как обучался у клирика. Ничего страшного, если у него хромает грамматика и не все окончания верны: упрощенная латынь в конце концов породит свои производные, средневековую lingua franca торговцев, военных, священников и т. д. Отсутствие светской грамотности не вредит ни вам, ни элитам, потому что рутинное управление королевством в руках не бюрократов, а ваших рабочих лошадок — графов, которым вы делегировали власть на местах.

Именно к графам вы должны отнестись со всем вниманием. Граф был чаще всего выходцем из местных землевладельцев, поэтому назначение его вашим управителем — партнерская сделка, которую вы заключаете с местным сообществом землевладельцев в его лице. Он отвечает за взимание всех положенных в пользу вас, короля, сумм, иногда даже за доходы с королевских поместий и земель, собирает налоги и пошлины с рынков и ярмарок. Со всех поступлений ему полагается определенный процент. Не надейтесь получить причитающиеся вам деньги полностью: графу тоже нужно жить, а графским сборщикам кормиться. Сделайте вид, будто ничего не знаете о том, что его милость с подручными немного подворовывают, — это дешевле и не вредит общему уровню лояльности.

Граф от вашего имени председательствует в суде и отвечает за сбор той части королевской армии, которая состоит из местных землевладельцев и тех, кто от них зависит. Ядро ваших, каролингских, армий состоит из профессиональных командиров и временно приданных королю сыновей некоторых крупнейших землевладельцев. Другую часть армии составляют землевладельцы и бенефициарии, обязанные нести военную службу по вашему призыву. Служить им полагается три месяца в году. Получив королевский приказ, граф мобилизует подлежащих призыву и ведет их — конных, оружных и с запасом продовольствия — на встречу с вами в названном месте и в названное вами время.

Вы, конечно, время от времени проверяете, верно ли служит вам тот или иной граф, но сами не колесите ради инспекций по всему королевству (хотя, сказать по правде, жизнь вы проводите в дороге или на войне). Для контроля у вас есть спецпосланцы, missi. Правда, они, как правило, тесно связаны с региональными сообществами и будут стараться, чтобы граф доверил их родне сбор платежей с доходного перевоза, мельницы или моста на оживленной дороге.

Выходит, что эффективность вашего управления в конечном счете зависит от добрых отношений с графами. Сломать эти отношения легко, а наладить трудно. Недовольному графу не обязательно поднимать мятеж, довольно и того, что он может саботировать ваши распоряжения. Немного придержать платежи королевским поставщикам, опоздать на встречу вместе с собранным для военной службы отрядом, — от малого порой зависит очень многое. «Не было гвоздя — подкова пропала…» Дружите с вашими графами, вовремя их награждайте, помогайте в устройстве браков графских детей, и вам воздастся верной службой и звонкой монетой.

Ваши назначения и решения обрадуют далеко не всех. Если вы демонстрируете благосклонность к одному магнату, остальные будут недовольны и решат, что их обделили вниманием и доходами. Возвысив одного из братьев, вы делаете других своими недругами. Стало быть, параллельно с установлением лояльностей следует искоренять недовольных, даже в своей семье. Родство, как мы уже видели, не имеет принципиального значения.

Вам придется для начала сшивать, скреплять королевство узами личной преданности, в том числе и с представителями местной землевладельческой элиты. При этом ваши соперники будут конкурировать с вами за лояльность этих элит.

На то, чтобы выстроить приемлемые взаимоотношения с местными лидерами и выявить тех, кто, став графом, будет служить вам верно и разумно, уйдет примерно десять лет. Если повезет — лет пять или шесть. И не жалуйтесь: вы сами себе кадровая служба, от ваших решений зависят дела в королевстве и судьба короны.

Почему так долго? Не забывайте, вы — король, у вас почти непрерывно идут войны с недружелюбными соседями и порой случаются усобицы внутри государства. За 754–800 годы, то есть от восшествия на престол Карла Мартелла до коронации императора Карла Великого, основная армия франков непрерывно, за исключением пяти лет, воевала с внешним врагом. С другой стороны, войны помогут вам оценить такие качества соратников, как лояльность, способность управлять людьми, понимать и предвидеть их поступки.

Помимо войн и визитов, вы встречаетесь с магнатами на ассамблеях в начале военного сезона, где так удобно оценить взаимоотношения между подданными. Это позволит хорошо узнать тех, кому вы делегируете власть на местах, и определить цену их преданности. За пять-десять лет нужно одарить щедротами как можно больше землевладельцев, включая назначенных вами графов: они станут вашими руками и глазами на местах, так что скупиться не следует. Если вам удастся одержать крупные военные победы или конфисковать у проигравших соперников побольше земель и добра, тем лучше: с ростом военного авторитета и резервов для раздач процесс установления лояльностей ускорится.

Щедроты должны быть продуманы. Одним графам хватит устроенного вами выгодного брака, другие захотят большего. Цена лояльности повышается, если у магната есть соперники и претенденты на его имущество. Таким образом, вам придется сочетать щедрость, дружеские отношения и запугивание. Только тогда регионами вашего королевства будут править люди, которым вы, пожалуй, сможете кое в чем доверять.

Вам известно, что такие иерархические отношения личной преданности — вассалитет — основаны на древней германской традиции верности вождю, описанной еще Тацитом. Читателю же стоит знать, что отношения вассалитета в VIII–IX веках развивались не только между королями и высшей аристократией, но и между землевладельцами и даже просто свободными людьми. Нижестоящие хотели покровительства сильных, а те, в свою очередь, были заинтересованы в вассалах, умножавших могущество сеньора.

Само собой разумеется, что вы должны наладить доброжелательные отношения с церковью. В вашем рыхлом раннефеодальном государстве это единственная авторитетная организация с хорошо налаженной финансовой, кадровой и хозяйственной службами, в основе которой лежат строгая дисциплина, единообразно совершающаяся литургия по римскому толку и монастыри, устроенные по бенедиктинскому уставу.

Эти азы управления каролингским королевством были хорошо известны сыновьям Пипина Короткого, римским патрициям Карлу и Карломану. У Карла получилось.

^{Карл Великий и его сын Пипин беседуют при участии писца. Миниатюра из Моденского кодекса, X век}

Карл Великий, светловолосый гигант и силач, удивляет неиссякаемой энергией, с которой он строил государство, воевал, плел интриги, воплощал фантастические идеи. Его рождение (то ли в 742-м, то ли в 747 году) и смерть (в 814 году) разделяла целая эпоха — эпоха начала строительства основ феодальной христианской Европы.

Если поверхностно рассматривать событийную часть жизни короля, по имени которого род Пипинидов назвали Каролингами, окажется, что всю свою долгую жизнь, за исключением нескольких мирных лет, он провел в сражениях. Более внимательный взгляд отметит, что этот король-непоседа сумел провести массу сложнейших преобразований: реформу денег, мер и весов, реформу церкви, реформу государственного управления. Он завершил начатые Карлом Мартеллом перемены в армии, которая теперь состояла из тяжелой рыцарской конницы и пехоты, набранной из зависимых крестьян.

Бенефиции — земли с крестьянами, которыми король наделял своих вассалов, — Карл Великий сделал экономической основой государства, заложив тем самым основы феодальной и дворянско-вассальной системы. В сельской местности возник класс непосредственных вассалов государя (vassi dominici), из которого сформировался землевладельческий класс графств. Этих вассалов король ежегодно призывал для службы в зарубежных военных кампаниях; теперь они составляли ядро каролингской армии.

Войско Карла Великого состояло преимущественно из пехотинцев, вооруженных франкскими мечами и защищенных кольчугой. Однако примерно с середины VIII века выросла роль кавалерии, в которой несли службу состоятельные землевладельцы. Еще через сто лет европейские всадники начали пользоваться стременами.

Основной же заслугой Карла Великого считают то, что он способствовал созданию и укреплению общей для разных народов христианской идентичности.

Для рассказа об этой долгой, насыщенной жизни не хватит нескольких томов. Таковой возможности авторы лишены, и потому мы остановимся лишь на основных вехах жизни Карла Великого и на его главных свершениях, без подробного рассказа о его многочисленных реформах, удачах и провалах. Если читатель заинтересуется этой выдающейся личностью, в его распоряжении огромный массив специализированной литературы, начиная от упомянутого выше Эйнхарда («Жизнь Карла Великого») и заканчивая трудами множества историков минувшего столетия…

Смерть короля всегда оказывалась стартовым сигналом гонки за корону. Как бы ни распорядился наследством монарх, наличие нескольких сыновей означало неминуемый спор за власть. В теории трон должен наследоваться по старшинству, но на практике не меньшее значение имело то, как магнаты воспримут способности и качества кандидатов — от личности претендента зависели лояльность и признание аристократии.

Пипин Короткий полагал королевство своей собственностью и в завещании разделил его между сыновьями. 27-летний энергичный Карл был любимцем отца, который старался сызмала приобщить чадо к государственным делам. Карлу было всего одиннадцать лет, когда его послали встречать папу Стефана II и, следовательно, командовать военным отрядом. В отрочестве юный наследник участвовал в придворных совещаниях и генеральных сеймах, а в 761–762 годах сопровождал отца в военных походах.

Братья короновались в 768 году, в год смерти отца, и короновались розно: Карл в Нойоне, а Карломан — в Суассоне.

Первый брак Карла завершился рождением горбатого младенца, которому отец дал родовое имя Пипин. В 770 году Карл по настоянию матери, королевы Бертрады, развелся с первой женой и женился на дочери короля лангобардов. Это был резонный политический альянс — Бертрада хотела примирить братьев и установить добрые отношения с Баварией, герцог которой номинально был вассалом франкского короля, а фактически независимым правителем, а также с лангобардами. Интересно, что союз Карла, лангобардов и баварцев оставлял Карломана за скобками, а следовательно, ставил в угрожаемое положение. Что ж, у матерей бывают как любимые сыновья, так и нелюбимые.

Лангобардский король Дезидерий счел этот брак удачей. Теперь, когда с севера ему никто не угрожал, он нарушил договоренность с Пипином Коротким и начал понемногу отхватывать участки папских земель. В следующем 771 году внезапно умирает Карломан и так же внезапно Карл совершает крутой политический разворот. Союз с лангобардами против Карломана теперь не нужен, а король Дезидерий отныне — враг, и не потому, что нарушил клятву, принесенную отцу Карла: к нему бежала, испросив убежища, вдова Карломана с детьми («Не имея на это никаких причин», — утверждает Эйнхард).

Более того, до Карла дошли вести о том, что Дезидерий устраивает брак дочери с баварским герцогом Тассилоном и, стало быть, готовится союз с Баварией. Коалиция Баварии с Лангобардским королевством была смертельно опасна для Франкии. Вот вам целых три причины войны с Дезидерием.

Карл развелся с женой-лангобардкой, взял под контроль королевство Карломана (чему магнаты не сопротивлялись, — может, Карломан не проявил нужных королю качеств?) и начал готовиться к масштабной войне.

Развод с лангобардской принцессой ее отец счел тяжким оскорблением. Начались репрессии против сторонников союза с франками, а вскоре Дезидерий потребовал папского помазания на царство сыновей Карломана, законных наследников своего отца. Но Стефан III умер, и его сменил папа Адриан I, человек знатный, высокообразованный, не новичок в политике и обладатель сильного характера. Он долго торговался, потом засел в укрепленном Риме, призвал на защиту апостольского престола тосканскую знать и отправил к королю франков гонца с просьбой о помощи.

В конце 773 года войско Карла перешло Альпы, а в Пасху 774 года франкский король принял капитуляцию Дезидерия, отправил того в монастырь и провозгласил себя королем лангобардов. Дети Карломана попали в руки дядюшки и предсказуемо исчезли без следа. Низложенного Дезидерия с женой отвезли во Франкию, заставили принять постриг и заточили в монастырь в Корби (Пикардия).

Завладев дворцом лангобардских королей и их сокровищами, Карл добавил к своему обычному титулу «король франков» слова «…и лангобардов», а также «римский патриций».

Вначале Карл включил лангобардское королевство в состав франкского государства, но, когда герцоги Фриуля и Сполето учинили заговор для восстановления власти лангобардов (об этом Карла известил папа Адриан), Карл в 776 году вновь перебрался через Альпийский хребет, подавил мятеж герцогов и начал расселять своих вассалов на территории лангобардов. Потенциальную заразу следовало вырвать с корнем, лишив варваров земель и доходов! Во главе покоренной Италии Карл поставил своего сына Пипина, который теперь носил номинальный титул короля Италии[47].

Соотношение сил в треугольнике «Византия — папа — король франков» резко изменилось. В 778 году король Карл из-за лангобардского герцогства Беневенто на юге Италии даже поссорился с константинопольской императрицей Ириной. Империя впервые бросила вызов франкам, захватившим Италию, и… потерпела поражение в вооруженном столкновении.

На империю этот незначительный в масштабах Европы инцидент произвел глубокое впечатление. Оказалось, что теперь в латинском христианском мире нет равных Карлу и нет равных франкскому государству! У бессильного Константинополя, задыхавшегося под напором мусульман, на юге Италии оставалось всего несколько разрозненных клочков земли, а вестготскую монархию уничтожили арабы.

Положение короля франков Карла — Карла Великого! — стало беспрецедентным. Он возглавлял единственное на субконтиненте мощное государство, способное на равных спорить с любым внешним врагом. С присоединением лангобардских владений к королевству франков земли Карла Великого примерно совпали с былыми границами Западной Римской империи, правда, без захваченной маврами Испании. Для полноты картины Карлу не хватало лишь императорского пурпура.

Этой идее — идее восстановления империи — способствовали новые завоевания. Герцогства Беневенто и Сполето, немного потрепыхавшись, принесли вассальную присягу. И тут в 787 году Карл узнал, что баварский герцог Тассилон готовится вступить в союз с аварами и совместно выступить против франков.

Ситуация выглядела опасной, однако планы баварца рухнули, когда от него внезапно отступились два главных вассала. Положение герцога стало безвыходным, и, когда Карл вызвал Тассилона на генеральный сейм в Ингельгейме, тот покорно явился. Он как по-писаному признался в сговоре с врагами франкского короля, сейм приговорил Тассилона к смертной казни, но Карл милосердно заменил ее пострижением в монахи…

Бавария же стала вассальной территорией франкского королевства, вместе с южнославянскими краями Каринтией и Крайной, которые герцог Баварии завоевал ранее.

Загадочные доселе авары появились в Европе во второй половине VI века, правили десятками племен — германских и кельтских, славянских и иных, а затем исчезли без следа. «И есть притча в Руси и до сего дня: погибоша аки обре, их же несть ни племени, ни наследка», — ни имени, ни наследства не оставили после себя авары-обры, утверждает летописец.

Вторгаясь в 788 году во Франкию, авары не знали, что баварский герцог осужден и приговорен к смерти, и считали, что баварские войска вступят в боевые действия на их стороне. До 795 года война с аварами шла с переменным успехом. Франков все время что-то отвлекало: напавший на коней мор, внутренние усобицы, очередное выступление саксов, новая склока в Италии… и война против славян.

В VIII веке полабские славяне разделились на три племенных союза: ободритов, которые в 789 году были союзниками франков и жили в районе Мекленбурга, вильцев, живших к югу до Хафеля и Шпрее и враждовавших с ободритами, и лужицких сербов (сорбов), обитавших по средней Эльбе. Славянские дружины нередко воевали на стороне франков, а ободриты чаще всего выступали союзниками Карла. В частности, они неплохо помогли франкам на последнем, решающем этапе саксонской войны. За военную помощь Карл наделял славянских союзников новыми землями, предоставлял торговые привилегии, нередко оказывал прямую и дипломатическую поддержку. Впрочем, едва Саксония была побеждена и присоединена к империи, ободриты обнаружили, что в их услугах франки больше не нуждаются.

В 789 году Карл выступил в союзе с ободритами не только против аваров, но и против славянского племени вильцев, которых позднее назовут лютичами. Вражда ободритов с вильцами-лютичами была старинной, а значит, жестокой[48]. Для подготовки решающей войны с аварами и Беневентом королю позарез требовалось обезопасить восточную границу. Если при этом можно заодно оказать помощь союзнику, то почему бы и нет?

Расчет Карла оказался верным. Силы были неравны: лютичи не смогли устоять против коалиции и капитулировали. Реального подчинения лютичей не произошло, зато позиции франков в левобережной Саксонии теперь укрепились и исчезла опасность новых славянских набегов.

Решить проблему аваров оказалось сложнее. Авары, кочевое языческое племя, сражались исключительно верхом на конях. Два столетия авары господствовали на равнинах Европы, подчиняя один народ за другим. Князь Само в середине VII века нанес им крупное поражение, которое, однако, не было решающим. Аваров было слишком много! Они вступали в союзы то с саксами, то со славянскими федерациями племен, одерживали победы, терпели поражения и непрерывно беспокоили набегами границы Франкского королевства, которые, считал король Карл, неплохо бы расширить.

Центром аварского каганата был Ринг (или Хринг), укрепленный лагерь, обнесенный несколькими кольцами деревянных стен. Это была и резиденция верховного правителя (кагана), и место хранения сокровищ, захваченных в войнах либо полученных как дань или выкуп. Где двор — там интриги: франкскому королю удалось спровоцировать борьбу за власть среди бывших членов аварского каганата[49]. У аваров начались усобицы и волнения. Франки тем временем сосредоточились и удвоили свои армии, заключив для этого союз с южными славянами под водительством карантанского (словенского) князя Войномира.

В 791 году франкские войска выступили на аваров двумя колоннами: одна, под руководством Карла Великого, овладела пограничными аварскими укреплениями, другая двинулась из Фриульской низменности и, достигнув верховьев Савы, захватила Ринг, резиденцию аварских каганов. Авары бежали за Тису, а в Аахен, столицу франкского короля, пошли обозы с сокровищами, которые авары скопили за два с половиной столетия господства на равнинах Европы. В 796 году один из аварских вождей, учуяв перемену ветра, прибыл в столицу Карла Великого и присягнул на верность королю.

«Сколько сражений было проведено, как много было пролито крови — свидетельство тому то, что Паннония стала совершенно необитаемой, а место, где была резиденция кагана, теперь столь пустынно, что и следа, что здесь жили люди, не осталось. Все знатные гунны в той войне погибли, вся слава их пресеклась. Все деньги и накопленные за долгое время сокровища были захвачены [франками]. В памяти человеческой не осталось ни одной возникшей против франков войны, в которой франки столь обогатились бы и приумножили свои богатства, — писал Эйнгард и с потрясающей наивностью замечал: — Ибо до того времени франки считались почти бедными, теперь же они отыскали во дворце гуннов столько золота и серебра, взяли в битвах так много ценной военной добычи, что по праву можно считать, что франки справедливо исторгли у гуннов то, что гунны прежде несправедливо исторгли у других народов».

Во второй половине 796 года Карл поручил сыну Пипину, носившему титул короля Италии, добить аваров. При приближении франкской армии авары убили кагана с приближенными и отправили к Пипину парламентеров. Принц не стал разговаривать с теми, кого уже считал побежденными. Он напал на аваров, обратил их в бегство и вновь вторгся в Ринг, на сей раз разметав его до основания. В Аахен отправилось еще 15 подвод с добычей.

Авары совершили еще несколько пограничных набегов на франкские земли, и в стычках с ними даже погибли два высших франкских военачальника. Но вскоре авары навеки исчезают из летописей, а потом и из людской памяти. С точки зрения франков, войну с ними можно считать оборонительной.

Совсем иначе обстоит дело с походами Карла Великого в саксонские и фризские земли. Борьба за их завоевание и христианизацию шла с 772-го по 804 год.

Наших современников удивляют огромные затраты империи Карла на саксонские войны, несопоставимые с полученными экономическими выгодами. Никаких особенных богатств у саксонцев и фризов не было. На их малоплодородных землях стояли деревушки и скромные деревянные бурги, был скот, немного золота, взятого в мелких набегах, и только. Карл же затратил на войны с саксонцами массу ресурсов, не получив почти никакой отдачи.

Зачем все это? К чему безмерные траты, смерть верных вассалов, массовые казни саксов, огромные жертвы среди рядовых бойцов, недовольство знати? Никакого прагматического смысла эти походы не имели. Карл Великий не похож на безумца — значит, причины завоеваний не связаны с желанием быстро обогатиться.

Войны в саксами были, можно сказать, традицией. Эти полукочевые племена совершали набеги на территории севера Галлии еще при римских императорах, а затем при Меровингах. При Каролингах военные походы варваров в Австразию, Арденны и земли между Мозелем и Рейном угрожали коренным интересам дома Пипинов. Через эти земли пролегала масса торговых путей, речных и сухопутных. К тому же прирейнские угодья при Каролингах успешно богатели, и Карл Великий совершенно верно понял стратегическую необходимость отстоять подступы к этим территориям от саксов и всех, кто посмел бы на них покуситься. От контроля над междуречьем и долиной Рейна зависела судьба правящего дома.

Это первая причина, но была и вторая, сложная и плохо понятная нашим современникам. В VIII веке во франкском обществе нарастало ожидание конца света и Страшного суда, о которых повествуют Откровение Иоанна Богослова и Книга пророка Даниила. Об этом можно судить по взрывному росту числа мужчин и женщин, рвавших связи с миром ради монашества и отшельничества. Число обителей растет, и за их стенами ищут спасения души десятки тысяч человек.

Каролингские интеллектуалы начинают интересоваться течением времени и высчитывают некие странные даты. Вероятно, с преддверием Страшного суда связано появление и расцвет анналов — списка лет с редкими упоминаниями конкретных событий: военных действий, стихийных бедствий, недорода на полях, эпидемий и так далее.

Составлявшие анналы люди как будто пытались сориентироваться во времени, которое близилось к своему финалу. Самым ярким примером служат так называемые Малые Санкт-Галленские анналы, которые завершаются таблицей для определения даты праздника Пасхи. Эта таблица доведена только до 999 года, хотя формально в пасхальном цикле — он называется «большой индиктион» — в общей сложности 532 года, и таблицу следовало довести минимум до 1064 года. Но составитель таблицы сомневался, что будет дальше и настанет ли Пасха после тысячного года.

Ряд историков полагает, что завоевательные войны Карла Великого следует рассматривать с учетом ожидания Конца света и Страшного суда.

Если рассматривать эти войны в контексте владевших Франкией эсхатологических настроений, получается, что завоевания Карла велись во имя некой сверхзадачи, и очень похоже, что врагом Карла были не саксонцы, да и вообще не люди. Он воевал с самым страшным врагом, которого не принято поминать к ночи. Полноводные реки крови он пролил для того, чтобы отвоевать у этого врага как можно больше территорий, сделать языческие земли христианскими и спасти души тех, кто на них жил. Что не будет отвоевано, достанется сатане, то есть пойдет во вред людям и их спасению.

Вывод: Карл полагал, что ведет с язычниками священную войну! Чтобы спасти души неверных, следовало для начала приобщить как можно больше людей к христианскому учению. Для этого необходимо было сломать, уничтожить те традиции и культуры, в которых жили обращаемые.

Война с саксами началась в 772 году и продолжалась с перерывами 33 года. В первую же кампанию (а вернее, карательную экспедицию) он помимо прочего приступил к жестокому подавлению язычества. Король франков уничтожил священный Ирминсуль — идола из древесного ствола, на который, по мнению саксов, опирается само небо, — и провел ряд насильственных массовых крещений. После такой «христианизации», едва король отлучался в другие земли, саксы всякий раз восставали, громили христианские храмы и отправлялись в набег на земли Франкии. Их предводителем стал Видукинд, лидер вестфальской знати.

Античные и средневековые хронисты, описывая военные победы и поражения, не касались ужасов войны как таковой. Что же представляла собой война с саксами, о которой даже сверхлояльный Эйнхард пишет с содроганием?! Спасая души язычников огнем и мечом, Карл провел в 775–777 годах три кампании. Варвары принесли Карлу изъявление покорности — головы склонили большинство саксонских вождей, но Видукинда среди них не было. Впрочем, священные клятвы были забыты уже в следующем году.

^{Карл Великий уничтожает Ирминсуль. Гравюра, 1882 г.}

Ненадолго отвлекшись на неудачную попытку оказать «интернациональную помощь» союзному эмиру Сарагосы Абд ар-Рахману, Карл в 778 году был вынужден срочно возвращаться в Германию, где вновь восстали саксы. Именно тогда горцы-баски разгромили прикрывавший срочное отступление войска франков из Испании арьергард, которым командовал маркграф Роутланд (Роланд).

Череду набегов и карательных походов в 782 году прервали кровавый разгром и гибель франкской армии в Саксонии, когда от рук славян-сорбов погибло несколько близких соратников Карла Великого. Затем под руководством Видукинда восстала вся Саксония. Горели храмы, гибли целые поселения. Даже фризы на севере стали проявлять недовольство христианскими устремлениями Карла. Складывалась принеприятная ситуация, ставившая под угрозу государство.

Карл Великий собрал войско, но сначала вызвал в Верден саксонских старейшин и потребовал не пустых клятв в верности, а выдачи 4500 главарей мятежа. Свершилась массовая расправа: были обезглавлены все 4500 человек. Изданный тут же капитулярий грозил смертью всякому, кто отступит от верности королю или затеет беспорядки.

Видукинду снова удалось бежать.

В следующие три года Карл не прекращал карательных походов против саксов. Он брал заложников сотнями, сжигал поселения и хозяйства — говоря проще, во имя спасения душ проводил политику выжженной земли. Саксы дрогнули, их сопротивление начало слабеть…

Видукинд, который долгие годы возглавлял саксонское сопротивление, в конце концов поверил данным ему Карлом гарантиям безопасности, явился на встречу и принял богатые дары, а также крещение, причем король был его крестным воспреемником. После этого исчез и сам Видукинд, и его имя со страниц летописей. Все завершилось массовой депортацией с севера Саксонии неугодных, их передали в сервы верным вассалам короля.

За войсками Карла Великого шли клирики, и уж они-то хорошо понимали, что суть и тонкости христианской веры нельзя объяснить массам за день или два. Их задача была иной: заставить вызубрить Символ веры, научить каким-то псалмам, чтобы люди могли подпеть в церкви, научить, как и когда следует осенять себя крестным знамением.

Новое восстание саксов вспыхнуло в 792 году и зажгло север, где восстали фризы, авары, славяне…

Перед нами вновь встает проблема менталитета былых времен, постичь который разумом человека XXI столетия непросто. Внешние знаки веры тогда полагались вполне значимыми, «действующими»: даже если ты дремучий сакс, не видевший ничего, кроме леса и ярмарки в ближайшем бурге, но крестишься, ходишь в убогую деревянную церквушку и способен пробормотать «Отче наш» без совсем уж грубых ошибок, следовательно, ты христианин. Пусть номинальный, но христианин, а значит, стоишь на пути к Спасению и Царствию Небесному.

Можно предположить, что в преддверии неминуемого Апокалипсиса Карл Великий рассуждал так: язычники в любом случае попадут в ад, прими они смерть от клинка франкского воина или от даждя огненного, низринутого Господом с небес. Но если водворить на варварских землях христианство, — пусть огнем и мечом, не выбирая средств! — то спасутся хотя бы немногие, это ведь гораздо лучше, чем совсем никто. А упорствующие в языческих заблуждениях… что ж, они сами сделали выбор — решили в геенну, значит, в геенну, их не спасти, как ни старайся. Ведь скоро конец мира…

Метод варварский? С нашей точки зрения — да, однако для Карла и его окружения он был приемлем и оправдан. В свою очередь, очень многое, что происходит в нашем «цивилизованном» XXI веке, показалось бы франкам той эпохи невообразимой дикостью, безусловно предосудительной и наказуемой. Повторимся: не судите, да не судимы будете.

Завоевания Карла Великого совершались не просто для захвата трофеев, рабов и земель — приоритетной целью было распространение христианской веры среди языческих племен. Король Карл, завороженный идеями гиппонского епископа по имени Аврелий Августин, строил Град Божий.

Мы уже упоминали сочинение «О Граде Божьем» («De Civitate Dei»), когда речь шла о захвате Рима готами Алариха в 410 году. Потрясенный этим событием Августин писал свой труд между 412 и 426 годами как первую систематическую философию истории.

Книга Августина более трех веков была своего рода интеллектуальным бестселлером, который изучало множество самых разных людей, от строгих епископов до вольнодумного римского клира, от религиозных интеллектуалов при дворе Теодориха Великого до ученых монахов Британии. Кто знает, что стояло за созданием ими Вивариума, хранилища человеческих знаний, — может, та же идея «Града Божьего», начало которому — самосовершенствование человека?

Царство Божие, или «Град Божий», по Августину, — это невидимое духовное царство, существующее рядом и параллельно с земным. Достичь Божьего царства можно только в идеальном христианском государстве, которое виделось обществом мирным, объединенным королевской властью и страшащимся лишь несправедливости.

Мощный посыл блаженного Августина Гиппонского озарил и вдохновил несколько десятков образованных людей. Карл, король франков, впечатлился идеями Августина, по-видимому, через беседы с Алкуином Йоркским и интеллектуалами его круга. Король решил, что его предназначение — строить христианскую державу как земное отражение Града Божия. Как станет ясно далее, при деятельной поддержке короля франков крохотное войско ученых книжников без преувеличения вырвало Европу из варварства.

Простой и жестокий мир не позволял следовать указаниям римских пап, которые, может, и претендовали на руководство всей христианской общиной, да только понятия не имели, как создать идеальное христианское государство посреди войн, варварских переселений и политических убийств. Франкский король решил, что сумеет если не построить царство Божие на земле, то хотя бы положить в фундамент Града Божия с десяток-другой камней.

Войны и карательные рейды, массовые убийства и предательства были страшным фоном этой грандиозной стройки, к которой ни до, ни после Карла Великого не посмел приступить ни один земной владыка. Во имя Града Божия король обеспечил мощной поддержкой миссионерство на завоеванных языческих землях и программу церковных реформ, о значении которых для будущего не догадывались ни он сам, ни его современники.

Карлу достаточно рано стало ясно, что для обращения и обучения язычников ему не хватает людей и средств. Базовый курс христианской религии, преподаваемый новообращенным, был невелик, однако новообращенных было столько, что на решение задачи христианизации франкское королевство бросило огромные силы и ресурсы.

Капитулярий «О церковном порядке», который Карл Великий издал в 789 году, показывает, на сколь низком уровне находилась деятельность церкви к началу великой реформы. Король напоминает клирикам простейшие вещи: что священник должен служить мессы, приобщать Святых Тайн и не выдумывать неизвестных имен ангелов. Что священники должны знать общепринятые каноны, а просфоры красть нельзя. Что епископ должен заботиться о той церкви, в которой поставлен служить, и что нельзя возводить в должность епископа или аббата за деньги. Что монастыри не могут превращаться в светские жилища, что клирики и монахи должны выполнить слово и обет, данные Богу…

Составляя этот капитулярий, король, похоже, осознал, что миссионерской деятельности и крещения язычников для построения Града Божия недостаточно.

Пришлось искать решение. И оно нашлось: всеобъемлющая реформа церкви!

Будущий император понимал неосуществимость Царства Божия на земле, знал о нерадостном положении церковных дел и осознавал, что перемены, то есть строительство дороги к Граду Божию, потребуют значительных средств. А вот средства-то у Карла Великого как раз были! Немалые деньги, а также союз деятельного монарха с лучшими умами эпохи позволили воплотить невероятную, невиданную церковную реформу, реформу христианского знания.

Карл Великий, сам интеллектуал, не чуждый латинской учености, умел оценить чужие познания и направить их в требуемое русло. «Изо всех королей Карл Великий прилагал более всего стараний, чтобы отыскивать мудрых людей и снабжать их всем необходимым для жизни, дабы они могли искать знание в подобающей обстановке. Именно таким путем Карлу удалось возродить жажду человеческого познания в королевстве, которое Бог вручил ему, — «на землях, лишенных образованности и, можно сказать, почти совершенно непросвещенных», — писал в середине IX века Валахфрид Страбон, аббат монастыря Рейхенау на Боденском озере.

В своей столице, Аахене, король собрал массу ученых, разбиравшихся во многих областях знаний. Ко двору приехали Алкуин Йоркский, Теодульф Испанский, Петр из Пизы, лангобард Павел Диакон, ирландцы Дунгал и Клемент, испанец Ангильберт, Эйнхард, аквилейский патриарх Павлин, ученейший лионский архиепископ Агобард… Пусть деяния Карла Великого не сделали людей лучше и нравственнее, но они мощно повлияли на общий религиозный опыт и создали инфраструктуру для распространения латинской грамотности, церковной и светской.

Реформы начались с ключевых христианских текстов — Евангелий и Деяний Святых Апостолов, текстов отцов церкви, «Правила Бенедикта», светских законов для мирян и так далее. Очень непросто оказалось добыть хорошие копии этих текстов, и стоили они дорого.

Еще сложнее было отредактировать тексты, согласовав их так, чтобы получить правильную версию. Например, в Римской империи было четыре латинских перевода Библии, и к концу VIII века стало нелегко понять, как изначально выглядел каждый текст. Начались розыски и собирание древних рукописей религиозного и светского характера, христианских и языческих. Обнаруженные манускрипты переписывали и отправляли в создаваемые по всей стране монастырские и церковные библиотеки. Выработав исправленные тексты, их рассылали по религиозным центрам королевства для копирования. Отныне священные и богослужебные тексты обрели единообразный вид.

Еще одной проблемой стало отсутствие знающих учителей латинского языка. Эту часть реформы поручили Алкуину и Петру Пизанскому, и те придумали вот что: во-первых, копировали и распространили старые учебные тексты, которые давным-давно составляли профессиональные филологи-латинисты. Во-вторых, они написали собственные учебники грамматики. В-третьих, реформаторы приступили к копированию и распространению классических римских текстов самых разных жанров, от Цицерона и Катулла до трактатов по сельскому хозяйству.

Дошедшими до нас произведениями античности мы обязаны Алкуину, Петру из Пизы, а также другим деятелям каролингского возрождения, которые установили традицию переписывания античных трудов. То, что не было скопировано в конце VIII — начале IX века, попросту не сохранилось и не дошло до нашего времени.

Очень интересными были технические средства воплощения реформы. Профессиональные копиисты разработали скорописный вариант мелкого курсива (минускула), который позволял размещать на странице больше текста и был достаточно четким. Каролингский минускул ускорял и удешевлял выпуск книги.

^{Рабан, аббат Фульдский (слева) и Алкуин (в центре) подносят свои книги епископу Майнца Оттару. Миниатюра, IX в.}

Еще одно важное новшество, которым мы пользуемся прямо сейчас, — пробел между словами и фразами. До реформ Карла Великого текст писали слитно, без пробелов. Читать такой текст было трудно. Кто-то из ученых при королевском дворе предложил разделять слова точками, которые позднее стали обычными пробелами. Изобретение пробела для латинской письменности имело такое же значение, как для математики — изобретение нуля.

Рукописные книги дороги. Подсчитано, что на одно лишь Евангелие из Линдисфарна ушли шкуры полутора тысяч коров — из их шкур выделывали пергамент. Евангелий и других книг, пусть не в таком роскошном оформлении, требовались сотни. Однако у церкви хватало и средств, и ясности, как и с какой целью тратить выделенные деньги и ресурсы. Рост церковных доходов за счет взимания десятины позволил профинансировать учреждение скрипториев, работу копиистов и преподавателей латинского языка, то есть поддерживать инфраструктурные институты христианской веры. Эти доходы тратились также на финансирование открывающихся повсеместно соборных и монастырских школ и на снабжение их дорогостоящими рукописными книгами.

Наведение порядка с взиманием церковной десятины обеспечило денежный ресурс для продолжения реформы. Алкуин в письме к Карлу Великому касательно только что завоеванных языческих земель подает совет, выдающий в нем искусного политика:

«…ваше святое благочестие в своем премудром предвидении должно рассмотреть, будет ли хорошо при первом обращении к вере налагать бремя десятины на грубый народ, так чтобы каждый дом платил сполна; следует обстоятельно подумать о том: разве апостолы, самим Богом Христом наставленные и посланные для проповедования миру, спрашивали десятину или требовали ее?

Мы знаем, что сбор десятины с имущества — дело весьма хорошее; но все же лучше отказаться от десятины, нежели погубить веру. Мы сами, рожденные, воспитанные и наставленные в кафолической вере, и мы едва соглашаемся вполне на десятину с нашего имущества. Во сколько же раз более воспротивится всякой щедроте их слабая вера, детский ум и дух жадный? Конечно, по утверждении веры, по укреплении в них обычаев христианства им, как людям более совершенным, можно будет предложить и более строгие правила, которые тогда уже не испугают христианскою религией умы, успевшие окрепнуть».

Образовательная цель реформы лучше всего изложена в королевском капитулярии «О церковном порядке»: «И пусть священники собирают около себя и приближают к себе не только детей рабского сословия, но и сыновей благородных. И пусть они устраивают читательные школы для мальчиков (scolae legentium puerorum). Иметь при каждом монастыре и епископстве хорошо исправленные псалмы, ноты, песни, грамматики и другие кафолические книги; потому что часто иные желают просить о чем-нибудь Бога, и худо просят по неисправленным книгам. Не допускайте ваших учеников портить те книги при чтении их или переписке.

И если нужно переписать Евангелия, или Псалтирь, или обедню, то пусть займутся тем взрослые люди и со всем тщанием». Число грамотных клириков существенно выросло уже при жизни Карла Великого!

Церковная реформа коснулась и монастырей. Были введены строгие требования следования уставу Бенедикта Нурсийского. Устав был, правда, отчасти скорректирован: если Бенедикт требовал делить день между молитвой, трудом и учением, то новая версия оставила монахам лишь молитву и учение, а физический труд возлагала на мирян.

Неутомимый Алкуин, выдающийся организатор, создал в Аахене нечто среднее между интеллектуальным клубом и элитарной школой — Придворную академию. Именно отсюда берет начало университетский курс «семи свободных искусств»: тривиум (грамматика, риторика, диалектика) и квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия и музыка). В Академии вели дискуссии на сложные темы по примеру «Диалогов» греческих авторов, учились у классиков писать стихи и прозу. Эти ученые досуги разделили император, члены его семьи и придворные. В остроумных, дружеских беседах Академии все стремились блеснуть если не умом и талантом, то шуткой и знаниями.

Реформа проводилась фактически без участия римского папы. Карл ее оплачивал, и Карл ею руководил. Отстроив новую церковь, король по-прежнему стоял выше нее и сохранял власть над нею. Он созывал церковные соборы и навязывал им решения, и, не считая себя крупнейшим богословом, король никогда бы не допустил, чтобы власть римского епископа превысила его собственную.

Реформы Карла Великого создали, объединили и распространили общую латинскую христианскую культуру. Так возник западный христианский мир, а христианство стало основой цивилизационной идентичности людей Средневековья.

Изначальная причина многовекового диспута о filioque (то есть об исхождении Святого Духа не только от Бога Отца, но «от Отца и Сына») скорее политическая, чем догматическая. Этот спор вылился в серьезный конфликт, а затем привел к разрыву ортодоксальной восточной церкви с римско-католической. В то же время спор о filioque помог достичь важных политических целей: во-первых, империя объединилась вокруг новых обрядов и нового порядка богослужения, а римские понтифики были вынуждены подчиниться. Во-вторых, было сведено на нет любое византийское влияние в Италии и Западной Европе.

Такова ли была цель реформ Карла Великого? На этот вопрос ответа нет. Император вслед за своими позднеантичными предшественниками сумел оценить потенциал «мягкой силы» религии. Сам Карл Великий не ведал сомнений в христианской вере и ценил ее способность воздействовать на подданных. Не считая себя опытным богословом, он, однако, стал собственным «министром по делам религии» и пользовался верой как инструментом политической власти и контроля умов.

Разжигание спора o filioque было, похоже, намеренным. Алкуин вначале сгладил зарождавшийся конфликт, придумав теорию «двух мечей». По этой теории, папа должен защищать веру, а король/император — латинский христианский мир. Строго говоря, Алкуин прав: «союз клинков» позволил церкви обрести универсальный характер и статус вселенского поводыря, а Каролингам, обеспечившим церковь ресурсами, — упрочить свою власть.

«Символ веры» торжественно читали в Страстную пятницу люди, которые готовились принять крещение. В версии «Символа веры», утвержденной Константинопольским собором 381 года и признанной всеми христианскими иерархами, указано, что Святой Дух исходит от Бога Отца, без упоминания Сына. Однако в некоторых версиях утверждалось, что Святой Дух исходит от Отца и Сына. С теологической точки зрения это допустимо — ведь что от Отца, то и от Сына, как одной сущности, верно?

Слова «…и сына» (по-латыни — filioque, филиокве) добавлялись по желанию, соответствовали догматам, и никто не видел в этой оговорке причины для спора и тем более конфликта. Например, Толедский церковный собор 589 года, который созвал вестготский король Рекаред, постановил, что отныне под страхом отлучения следует петь «Символ веры» с упоминанием, что Святой Дух исходит от Бога Отца и Бога Сына. Это подчеркивало верность римской вере и неприятие арианства. Именно версия с filioque распространилась среди германских народов, не вызывая ничьих возражений. Каждый мог свободно включать его в текст «Символа веры» или не включать.

Церковная реформа, которую провели в жизнь Карл Великий и его соратники — новое богослужение, григорианский распев, а также «Символ веры», содержащий filioque, — сделала церковные таинства и обновленную литургию общим языком, идейно объединившим завоеванных с завоевателями под рукой короля. Общее руководство реформой Карл Великий поручил эрудированному и известному широтой взглядов Алкуину. Этот выдающийся деятель учел традиции германских народов империи — франков, готов, саксов, фризов, вестготов, тюрингов, баваров и прочих — и сумел протащить новый «Символ веры» в богослужение. То кнутом, то пряником он убеждал колебавшихся иерархов принять новшество и не обращать внимания на возражения папы и латинских епископов — те придерживались старой речитативной версии без filioque, принятой в Византии и Восточной церкви.

После долгих лет споров, синодов и соборов, на которые король франков звал только служивших ему теологов, Карл Великий добился своей цели. Сотрудничество папы и франкского короля укрепилось, единство европейских христиан было достигнуто, а единство Церкви оказалось под угрозой. В 787 году новый «Символ веры» был принят по всей империи, причем папе Льву III попытались выкрутить руки. Понимая, каким скандалом во всем христианском мире грозит обязательная перемена «Символа веры», понтифик пытался сопротивляться, но силы были слишком неравны.

Папа, заметим, ловко сослался на то, что с точки зрения старинных канонов оба варианта допустимы, и согласился признать filioque догматом истиной веры, но отказался допустить его в богослужение по латинскому обряду. Когда Карл Великий, не обращая внимание на папские возражения и доводы, включил filioque в текст богослужения при своем дворе, епископ Рима в знак протеста прибил на двери Латеранской базилики серебряные таблицы с текстом исходного «Символа веры» без filioque на латинском и греческом языках.

Официально Рим принял оговорку filioque только в 1014 году, когда папство оказалось полностью под германским влиянием. (Понтифики всегда стремились к власти, а союз с германскими императорами предлагал власть неограниченную.) В 996 году на папском престоле оказался первый немец, саксонец Бруно Каринтийский из императорского рода Оттонидов, под именем Григория V. Он представлял в Риме германского императора. Позднее, да и долгое время после Великого раскола 1054 года, папами становились почти исключительно германцы.

В мраморные плиты пола у входа в главный неф собора Святого Петра в Риме вмонтирован круг из красного порфира (он появился еще в прежней базилике, построенной императором Константином I) — на этом камне Карл Великий преклонил колена, когда в Рождество 800 года папа Лев III якобы неожиданно для всех короновал его императорской короной. После сноса обветшавшей Константиновой базилики порфировый круг бережно перенесли в новый собор Святого Петра.

Вот только Карл Великий преклонял колена у алтаря, а ныне круг находится на непочетном месте у самого входа. И не без причины, которая вскоре станет ясна читателю.

Для начала разберемся с «неожиданной» коронацией, о которой рассказывает в своем сочинении Эйнхард:

«Для последнего приезда Карла были и другие причины. Дело в том, что римляне, которые подвергли папу Льва большому насилию, выколов ему глаза и вырвав язык, принудили его молить короля о защите. Поэтому, отправившись в Рим [в 800 году], чтобы восстановить положение дел в церкви, пришедшее в полный беспорядок, он задержался там на всю зиму. Именно тогда он [Карл] принял имя Императора и Августа, чего вначале совершенно не желал и утверждал, что если бы знал заранее о замысле папы, то в тот день не пошел бы в церковь, несмотря на то, что это был один из главных праздников, и с великим терпением он переносил зависть римских императоров, негодовавших на то, что он принял это звание».

У Льва III, преемника папы Адриана I, действительно был конфликт с римской знатью, которая противилась его назначению, обвиняла в неподобающем поведении и даже уголовных преступлениях. Весной 799 года на Льва III напали в городе и жестоко избили, но ослепление и вырванный язык, о которых пишет Эйнхард, явное художественное преувеличение — совершая рождественскую службу 25 декабря 800 года, папа был зряч и способен говорить.

После происшествия на улице Рима Лев III бежал под покровительство сторонников Карла и попросил их доставить его к королю. Осенью 799 года понтифика отвезли в Падерборн.

^{Император Карл. Рисунок XIX в.}

Здесь должна была состояться королевская ассамблея, куда съезжалась знать.

О чем говорили эти двое в Падерборне, мы не узнаем никогда. Известно лишь, что папа вовсе не желал оказаться подданным императора или каким-то образом подпасть под его власть. Но выбора у понтифика не было, и, по-видимому, они достигли какой-то договоренности, поскольку король франков внезапно (а вот этого действительно никто не ожидал) объявил, что римский папа не подлежит мирскому суду, потому что он преемник святого Петра, apostolicus.

Вероятнее всего, папу (в обмен на эту декларацию и возвращение апостольского престола) было нетрудно склонить оказать королю некую любезность в Рождество 800 года. Во всяком случае, Карл Великий отправил папу Льва из Падерборна назад, в Рим, снабдив его военным отрядом, достаточным для вразумления недовольных, и пообещал вскоре прибыть собственною августейшею персоной.

Время для визита в Рим у короля нашлось лишь через год.

Уверениям, будто для Карла Великого коронование и помазание оказались неожиданными, верить не стоит. Из документов известно, что король франков уже несколько лет засматривался на императорский титул. Он был правителем сильнейшего христианского государства Европы, которое — вот сюрприз! — очертаниями границ почти на 90 % совпадало с Западной Римской империей! Военные успехи Карла свидетельствовали, что его деяния совершались по Божьей воле и с Божьего соизволения. Если сам Бог желал видеть франкского короля императором, то через кого Он мог выразить свою волю, если не через папу, который лишь подчинился велениям свыше?

По другой версии, легенду о «нежданной» коронации сочинили, чтобы задним числом оправдаться перед взбешенным Константинополем — вину за безобразное самоуправство не долго думая свалили на понтифика, как неподсудное должностное лицо. «Недовольство» Карла коронацией должно было показать нежелание соперничать с византийскими императорами — коль уж так вышло, что на голову франкского короля (он сопротивлялся и отпихивался локтями, поверьте!) внезапно возложили императорскую корону, то виноват не Карл, а папа Лев III! В Константинополе это, конечно, никого не обмануло. Затевать громкую свару не стали, потому что новый император Запада вскоре направил в Константинополь посольство с письмом, в котором во имя единства империи предлагал брак императрице Ирине!

Удивительно, но предложение было принято! Еще немного, и Римская империя будет восстановлена в полном объеме и старых границах, а брак Карла Великого с императрицей соединит Восток и Запад…

Но 31 октября 802 года случился дворцовый переворот. На глазах посольства франкского короля — простите, теперь уже императора — Ирина была низложена, а на престол взошел император Никифор. Несведущий в дипломатических уловках новый восточный император даже порвал с папой все отношения, хотя и продолжил переговоры с Карлом. Потом-то ему, конечно, объяснили что к чему и каков новый расклад сил в Европе, но Византия до 812 года отказывалась признавать титул Карла Великого.

В дальнейшем обе стороны, папа и император Запада, выработали собственные версии событий. По приказу Льва III в. Латеранском дворце создали мозаику с изображением Карла Великого и папы, стоящих рядом у ног святого Петра. Копию с этой мозаики, выполненную в 1743 году, и сегодня можно увидеть с внешней стороны Латеранского дворца, справа. Изображение утверждает равенство власти императора и папы, а также то, что всеми победами Карл Великий обязан не Богу, а святому Петру и его посреднику в лице римского понтифика.

^{Папа Лев III и Карл Великий у ног св. Петра. Мозаика. Копия изображения 800 года, сделанная в 1743 году}

Поэтому и порфировый круг в новом соборе Святого Петра демонстративно разместили не у алтаря, а у входа: знай свое место, император, и не вздумай уравнивать папские полномочия на отношения с Владыкой Небесным со своими, мирскими!

Этот жест папской досады ничего не менял. Центр власти, а также благочестивый император, защитник церкви, с IX века находились не в Риме, а на севере Европы. Новая империя группировалась вокруг нового центра и ядра — Австразии, как некогда древняя империя концентрировалась вокруг Рима, который теперь превратился в бедное захолустье, известное разве что резиденцией понтификов да многочисленными объектами поклонения паломников.

Сын Константина V Копронима, император Лев IV Хазар, правил в 775–780 годах. В это время решались судьбы империи, церкви и Европы, но император почти не оставил следов в истории — то ли по нездоровью, то ли потому что его затмила жена по имени Ирина, красавица из знатного греческого рода.

Ревностная христианка и почитательница икон, Ирина скрывала свои убеждения до восхождения мужа на трон. Затем под ее влиянием иконоборческие порядки начали смягчаться. Ссыльных монахов вернули в монастыри, а почитание Пресвятой Девы перестало считаться преступлением и язычеством.

Правящая чета с ее мягкой религиозной политикой и снижением налогового бремени быстро завоевала популярность. Народные симпатии дошли до того, что в 776 году константинопольский ипподром потребовал коронации Константина, пятилетнего сына Льва и Ирины, авансом выразив свою преданность наследнику династии.

«Начальники провинций, проникнутые сими благодеяниями, со множеством воинов пришли к нему и просили у него в цари сына его Константина, и он, по обыкновению царей, отвечал им: сын мой у меня единственный, и я боюсь исполнить ваше прошение, боюсь сам общей участи человечества; а вы воспользуетесь его слабым возрастом, умертвите его и выберите другого. Они с клятвою убеждали его, что не будут иметь другого царя, кроме сына его, если даже Богу угодно будет прекратить жизнь его.

^{Императрица Ирина. Резьба по слоновой кости, VIII век, музей палаццо Барджелло, Флоренция}

Народ неотступно просил об этом с Вербного воскресенья до великой пятницы, собирался на ипподроме с тою же просьбою, и в святую пятницу он приказал им присягнуть и все войско присягнуло на честных и животворящих древах, и легионы, и сенат, и внутренние отряды, и все граждане, и мастеровые, не принимать другого царя, кроме Леона, Константина и семени их и собственноручно все подписали письменную присягу.

…царь с двумя кесарями и светлейшими и с юным Константином имел шествие в великую церковь, и переменив одежду, по обыкновению царей, взошел на амвон с сыном своим и патриархом. Войско входя полагало на святой трапезе свои письменные присяги, и царь говорил к ним так: Вот, братие, исполняю ваше прошение и даю вам в цари моего сына; вот вы принимаете его от церкви и из руки Христа. Они воскликнули громогласно: Поручись за нас, Сыне Божий, что мы от руки Твоей принимаем господина Константина в цари, чтобы охранять его и умирать за него. На другой день, то есть в великое воскресенье Пасхи 14 индиктиона, при первой заре царь с патриархом вышел на ипподром; принесли антиминс, и в присутствии всего народа патриарх совершил молитву и царь венчал сына своего; потом два царя с двумя кесарями и с тремя светлейшими шли в великую церковь. После шествия царей, шла и царица Ирина; пред нею пажи несли скиптры; в медные врата вошла она в оглашаемую часть церкви и не восходила на средину амвона»[50].

Это был триумф Ирины, сумевшей загодя обеспечить своему сыну трон. Однако император был слаб телом, а пятеро его братьев только и ждали, когда придет их черед надеть пурпур. В 780 году пошли слухи о предстоящей опале Ирины, и тут Лев IV скончался, причем объяснения его смерти звучали одна фантастичнее другой. Сплетничали, будто по приказу Льва из могилы императора Ираклия извлекли корону, которую правящий император тут же примерил и отравился трупным ядом. Не склонные к фантазиям историки объясняют смерть Льва IV естественными причинами либо банальным отравлением, которое тоже можно считать естественной причиной, коль скоро речь идет об императорском дворе Византии.

Ирина объявила себя регентом при сыне, а на сороковой день после смерти императора раскрыла заговор, который готовили братья ее мужа, чтобы возвести на престол Никифора, старшего из братьев. Заговорщиков схватили, бичевали и сослали, а всех братьев Льва постригли в монахи, что автоматически лишало их притязаний на престол.

В следующие одиннадцать лет Ирина правила империей мудро и деятельно, хотя все высшие посты государства, армии и церкви оставались за иконоборцами. Анатолийская армия была настроена против регентши, но Ирину это не пугало, как не пугали неизбежные в расколотой религиозно стране мятежи, восстания и ряд военных неудач. Она избегала резких решений: в эпоху войн с арабами и балканскими славянами не стоило настраивать против себя армию, которая придерживалась стороны иконоборцев. Ирина умело балансировала между различными политическими группами и мягко, но неуклонно проводила свою политику, тесня иконоборцев.

В 784 году Ирина провела в патриархи Тарасия, своего бывшего секретаря. В 786 году она организовала Седьмой Вселенский собор. Когда епископов скандально разогнали солдаты-иконоборцы, она не отчаялась. Якобы опасаясь арабов, императрица эвакуировала двор по Фракию, а константинопольский гарнизон, поддержавший иконоборцев, отправила в Малую Азию, где он был распущен (с выплатой щедрого жалованья). Столичные войска заменили набранными тут же, в религиозно нейтральной Фракии.

Собор состоялся в следующем 787 году. Иконоборцы потерпели поражение, иконоборчество осудили как ересь, а над Медными воротами столицы утвердился образ Иисуса Христа с надписью: «[этот образ], который некогда низверг повелитель Лев, вновь установила здесь Ирина».

Так бы и правила дальше мудрая Ирина, не допусти она роковой ошибки. Наследнику трона Константину было 17 или 18 лет, но к рычагами власти он не был допущен. Вокруг него начали группироваться недовольные, и вскоре Константин стал флагом оппозиции, иконоборческой и политической. В 789 году был раскрыт заговор с целью передать всю власть Константину, а в 790 году мать приняла меры, чтобы отстранить наследника от престола. Она издала указ, в котором объявляла себя пожизненным правителем, и потребовала, чтобы вся армия принесла клятву верности ей лично. Константинопольские и европейские части такую клятву принесли, а малоазиатские войска взбунтовались.

«В сем году в сентябре месяце, индиктиона 14, заставляли присягать царице Ирине Армянский легион. Воины не согласились присягать в том, что: не признаем царем сына твоего при жизни твоей, но отвечали: мы не будем ставить имени Ирины впереди Константина, но Константина, как и прежде, поставим впереди Ирины. Она послала Алексея оруженосца и друнгария стражи по прозванию Муселема схватить их. Но они, схвативши сами его, предложили ему быть их начальником, а Никифора патриция и военачальника посадили под стражу и провозгласили Константина единственным царем. Узнав об этом воины прочих легионов прогнали своих военачальников, и сами также провозгласили единственным царем Константина <…>

В октябре месяце, 14 индиктиона, легионы, собравшись в Атрое, общим мнением положили признать Константина царем, как имевшего двадцать лет от роду. Ирина, убоявшись буйства военного, отпустила к ним своего сына, и они утвердили самодержцем сына, а мать его отстранили. Царь тотчас отправил Михаила Лаханодракона, Иоанна, казнохранителя и первого оруженосца, которые привели к присяге армян не признавать Ирины, матери его, царицею. Алексея назначил он своим военачальником. Потом в декабре месяце царь, возвратясь в город, высек, остриг Ставракия и сослал в провинции армянские в угождение жителям; изгнал также Аэция первого оруженосца ее, евнуха и наперсника и всех придворных евнухов ее; самую же царицу с полным обеспечением заключил во дворце Елеферия, ею же построенном, в котором она скрыла большую часть денег»[51].

Двадцатилетний Константин, отстранив мать, оказался на гребне популярности. Его права на престол были неоспоримы, его приветствовали армия и ипподром!

Оказалось, что для правления империей этого мало. В 791 году армия халифа Гаруна аль-Рашида вторглась в восточные провинции Византии, и Константин тут же пошел на позорнейший мир с выплатой непосильной дани. Хуже того, в войне с болгарами император выказал бездарность и трусость, после разгрома сбежав с поля боя.

Армия отвернулась от императора.

Пока армейские командиры, священство и придворные недоумевали, делились сомнениями и обсуждали, каким прекрасным правителем стал бы дядя Константина по имени Никифор, сторонник иконоборчества, безвольный император вернул мать во дворец и восстановил ее титул августы.

Ирина действовала решительно. По славной византийской традиции Никифора ослепили, а у его братьев вырезали языки. Ослепили и военачальника Алексея, подготовившего переворот 790 года. Затем Ирина начала отсекать от сына его последних сторонников, священства и монахов: она поддержала женитьбу Константина на ранее замужней придворной даме, хорошо понимая последствия этого шага. Начались религиозные волнения. Константин высек и сослал монахов, не признавших этот брак, — и лишился последних союзников. Теперь, когда от него отвернулись войско и клир, стало некому заступиться за сына перед матерью.

В стране начались бунты, спор об иконах вспыхнул с новой силой, армянские войска восстали, а арабы, воспользовавшись смутой, без боя захватили несколько крепостей… В 796 году Константин был схвачен и по приказу матери ослеплен. Судьба наследника неизвестна, во всяком случае, к 802 году его уже не было в живых.

Единственный внук сорокачетырехлетней императрицы умер во младенчестве. Больше претендентов на престол не было, и Ирина начала править самодержавно.

Императрица-сыноубийца не пользовалась популярностью. Она попыталась купить народную любовь снижением налогов, но из этого ничего не вышло. Азиатские части, сторонники иконоборчества, пылали жаждой мести, консерваторы отмахивались крестным знамением от одной мысли о женском правлении. Однако при всей ненависти к Ирине никто не подвергал сомнению ее право на престол.

С коронацией Карла Великого все изменилось. Церемонию в Риме византийцы восприняли как великое кощунство. Как на небе Бог один, так и земной правитель — император — тоже должен быть один! На этих основах испокон веков стояла Римская империя, а папа и король франков богохульно покусились на фундаментальные основы римского мира!

Трон под Ириной зашатался. Она ожидала заговоров против себя и не сомневалась, что один из таких заговоров будет успешным… Предложение Карла, авантюриста и еретика, давало ей шанс на спасение, а империи — удивительный случай объединить Восток с Западом.

Когда народ понял, что Ирина в ожидании успеха очередного заговора готова принять предложение варвара, разразилась небывалая смута. Послы Карла, прибывшие в Константинополь в 802 году, угодили прямиком в садок со скорпионами. В городе императрицу открыто обливали презрением, писали гадости на заборах, ее придворные погрязли в грызне и интригах, а о заговорах рядили даже на рынках.

В октябре 802 года на константинопольском ипподроме Ирину объявили низложенной и сослали на остров Лесбос. Там она через год умерла «от огорчения» — скорее всего это была естественная смерть. На трон выкликнули Никифора Геника — прежде логофета геникона (отсюда и прозвище), то есть министра финансов.

Но бывшее нельзя объявить небывшим. Теперь в мире было две христианские империи, и в них правили два христианских императора. Прежний строй мира, прежний порядок ушел навсегда.

Уже став императором, Карл Великий привел в повиновение фризов, а его сын Людовик в 801 году захватил арабскую Барселону. Теперь государство Каролингов лишь немногим уступало в размере бывшей Западной Римской империи.

Территориально государство упорядочили, поделив его на графства. На границах были созданы военные образования — марки, управляемые маркграфами. Земли королевского домена назывались пфальцами, хозяйством которых управляли, соответственно, пфальцграфы. Столицей новоявленной империи был Аахен, расположенный в центре родовых владений Пипинидов — Каролингов, а не Рим. Громкий титул впечатлял ученых клириков, но в основе ничего не изменилось: Карл Великий, как и прежде, правил в качестве короля франков и лангобардов. Не более.

Войны с фризами и арабами не принесли выгод. Внешней экспансией управляет формула «расходы — риски — доходы», и любой магнат, поддержавший войну короля, постоянно помнит это немудрящее уравнение. Если война ведется далеко от дома, ее стоимость растет, а если враг при этом умел и организован, то в «затратную» часть уравнения добавляется возможность гибели, и тогда потенциальные трофеи и земли должны быть достаточно велики для компенсации рисков

Если бы к востоку от Эльбы лежали плодородные земли и богатые города… но ничего подобного там не было, сплошные чащобы и грубые варвары. Пока расходы на войну с саксами удавалось покрывать доходами, взятыми у аваров, военное уравнение удавалось свести к нулю. Однако примерно к 800 году баланс военных доходов и военных расходов стал устойчиво негативным. Экспансия Каролингского государства остановилась.

^{Чтение капитулярия Карла Великого. Император находится в окружении вассалов и графов, причем многие из них в римских одеждах}

Так было всякий раз в истории: когда экспансия переставала приносить прибыль, центральная власть слабела, потому что с прекращением завоеваний, то есть потока богатств извне, режим государства приходилось финансировать за счет невозобновляемых активов. На следующей ступени развития экспансия сменится широким налогообложением — единственным возобновляемым источником богатства для поддержания центральной власти. Мы ведь помним, что происходило в последние столетия жизни Римской империи?

Но до этого было пока далеко.

После обретения императорского титула Карл Великий прожил четырнадцать лет. Преемникам Карла Великого достались: пустая казна; свита, склонная к мятежам и вероломству, политически разобщенное государство, голодное и опустошаемое эпидемиями, а единственным действующим законом часто оставалась кровная месть. Общество раздирали местнические интересы, и никаких высших устремлений таковое общество не питало.

Золото стало редкостью, и экономику охватила жестокая дефляция. Карл провел денежную реформу, но от Рейна до Испании по-прежнему главенствовал натуральный обмен. Ренту платили продуктами или услугами и лишь часть вносили деньгами. Ценность товара измерялась в головах скота и в других полезных вещах — особенно изделиях из металла. Обороты торговли упали до минимума: автаркическая экономика больших замкнутых имений обеспечивала себя всем необходимым.

Земельная собственность стала аристократической. Она состояла из личного хозяйства собственника и мелких крестьянских наделов. Урожайность оставалась такой же низкой, как полтысячелетия назад, а урожай сам-три считался хорошим. Землю обрабатывали один или два сезона, а потом она несколько лет лежала под паром.

Мир словно вернулся на полтысячелетия назад. На земле трудились все те же 85–90 процентов населения, а остальные 10–15 процентов приходились на элиту (в том числе армию) и обслуживающих ее людей. Ремесленники и клирики составляли исчезающе малую долю населения, а торговля и кредит находились в руках иностранцев. Сельскохозяйственный труд по-прежнему лежал на плечах servi (то есть полурабов и крепостных, разница между которыми постепенно стиралась) или mancipia (арендаторов, которые платили оброк и отрабатывали барщину). Им часто помогали рабы, которых среди сельского населения насчитывалось 10–20 процентов.

Важнейшим отличием экономики от римского периода было отсутствие развитого и объемного ремесленного и промышленного производства — вещей и необходимых для жизни товаров было до крайности мало, единственным серпом могли пользоваться сразу несколько поколений крестьян. Железные орудия были редки и крайне дороги, чему примером хозяйственные описи больших поместий IX века, в которых значится по два-три топора и столько же драгоценных ножей и серпов. Орудия сельского труда делали из дерева. Даже плуг был деревянным, а его лемех для прочности обжигали огнем.

В этой системе простой свободный человек теперь был не потенциальным воином, способным встать на защиту государства или сюзерена, а всего-навсего рабочей силой для возделывания земель или расчистки целины.

В ранее развитых регионах, даже таких, как приморский юг Галлии, поселились бедность и технологическая отсталость. Зато быстро формировались два других центра торгового судоходства: в регионе будущих Бельгии и Нидерландов, а также в Венецианской лагуне, на островах которой вырос новый город — Венеция, поначалу союзник и номинальный подданный Византии, а в будущем ее враг и могильщик…

На острова Венецианской лагуны в V–VII веках люди бежали от многочисленных завоевателей, от готов до лангобардов. Уже в период хаоса, охватившего юг Галлии во второй половине VII века, острова лагуны стали новым центром работорговли, соперничающим с Марселем, Нарбонном и Верденом. Отсюда снаряжали экспедиции за живым товаром на Балканы, в Паннонию и в славянские земли Подунавья…