Рассказ написан по мотивам книги «Белые волки» и является своеобразным бонусом к этой истории. Может содержать спойлеры.

Внимание, в данном рассказе описываются события, которые произошли через определенное количество лет после главных жизненных испытаний героев, и некоторые моменты развития их отношений все же опущены. Скажем так, это финальный хэппи-энд вообще всего, что могло бы между ними произойти.

— Мама! Что это? — воскликнул инфант, прижав лицо к окну кара так, что кончик носа расплющился о стекло.

Кортеж почетной нардинийской делегации без помех мчался по загородному шоссе мимо укрытых белой пеленой полей и величавых замерзших лесов. В Цирховии стояла зима. На носу маячил великий праздник — день восхождения светлого бога — и казалось, в самом воздухе витает ощущение радости.

А может, Димитрию это ощущение чудилось, потому что после стольких лет он вновь оказался на родине, где оставил всех близких? Он напрочь забыл Цирховию и всех, кто там жил, не узнавал дороги, по которой сейчас ехал, но иногда, всполохами, в голове мелькало что-то из утраченной прошлой жизни: запах выпечки, звонкий смех, голоса.

Ощущение дома.

— Это снег, — сказала Петра сыну и ласково погладила его по голове. Димитрий знал, что она — ужасная мерзлячка, и то, что они из вечнозеленой, теплой Нардинии выехали по приглашению его сестры прямо в суровую цирховийскую зиму, можно было считать подвигом с ее стороны. Правда, госпожа канцлер с мудростью истинного политика знала все особенности и привычки своей царственной подруги, потому что уже на границе их встречала не только почетная охрана, но и замечательное лисье манто с теплым капюшоном и подбитые мехом сапожки для императрицы и полушубок с шапочкой для инфанта. Эльза предусмотрела все, даже то, что ее брат предпочел простое шерстяное пальто всем грудам меха и кожи.

— Но почему снега так много? — вопрошал мальчик с расширенными от восторга глазами. — Почему он не тает? Какой он на ощупь? На вкус?

Дитя теплых земель, он никуда не выезжал прежде и поэтому воспринимал снежный наст, как какое-то чудо.

— Сколько нам еще ехать до столицы? — Петра в своем лисьем коконе подалась вперед, коснувшись плеча водителя. Ее длинные темные волосы блестели среди рыжего меха, и по озорному огоньку в глазах Димитрий догадался, что она что-то задумала. Озорную девчонку в ней не задавила даже тяжесть короны. Инфант пошел весь в мать, такой же живой, непоседливый, жизнерадостный. Откинувшись на спинку сиденья, Димитрий украдкой переводил взгляд с одной на другого. Его семья. Его драгоценное сокровище, с таким трудом завоеванное после стольких испытаний.

— Осталось немного, ваше императорское величество, — с почтением ответил водитель, поглядывая на Петру в зеркало заднего вида, — примерно через полчаса покажутся первые дома.

— Тогда остановите! — решительно тряхнула она головой. — Остановите же! Скорее!

Димитрий только вздохнул. Его семья. Его мучительное волнение и наказание: только и держи ухо востро, чтобы они без него не пропали.

Требование императрицы невозможно было не выполнить, и кар послушно съехал на заваленную снегом обочину и затормозил. В следующую же секунду инфант распахнул двери и кубарем выкатился в белую пыль. Визжа и хохоча, теряя на ходу теплую шапочку, длинноногий мальчик большими прыжками бросился к лесу, то и дело подбрасывая у себя над головой горсти снега и обтряхивая его с еловых ветвей.

Петра подхватила полы манто и лукаво покосилась на мужа.

— Не вздумай, — с угрожающим видом покачал Димитрий головой, но она показала ему язык, легко выпрыгнула из кара и побежала за сыном, растеряв все императорское величие.

С тяжелым вздохом и стоном человека, несущего на своих плечах всю тяжесть земных мук, он открыл дверь и вышел на морозный воздух. В кортеже сопровождения уже поднялась паника. Личная стража императрицы и инфанта повысыпала на снег, как огромные бронированные муравьи, их начальник с перекошенным лицом отдавал распоряжения оцепить периметр, перекрыть дорогу, но Димитрий остановил его успокаивающим жестом. Пусть он не исконный император Нардинии, но его положение вполне однозначно, и служивые тут же вытянулись наизготовку, оставшись на местах.

А он один пошел в лес.

Петра с сыном играли на ближайшей полянке в снежки, глядя на их разрумянившиеся лица и растрепавшиеся волосы, Димитрий быстро подавил улыбку.

— Помнится, ты не любила цирховийскую зиму, — вместо этого сурово напомнил он и на всякий случай даже нахмурился.

— Ничего такого не помню! — выкрикнула она в ответ, хохоча, и легкий пар летел вверх от ее губ. Пахнущих вишней губ, которые он вдруг нестерпимо захотел поцеловать. — Я обожаю зиму! Обожаю снег! И обожаю, когда на меня так смотрят! Как моя старая нянюшка!

Конечно, она нахально дразнила его и даже не скрывала этого. Но если женщине нравится оставаться ребенком, взрослым следует быть мужчине, поэтому он сдержался.

— Сейчас очень и очень холодно. Вы оба уже замерзли, я вижу. К вечеру у вас поднимется жар. Потом доктора диагностируют воспаление легких. Вы будете долго и мучительно кашлять и сгорать в лихорадке, а потом…

Снежок, прилетевший прямо в лицо, оборвал строгую отповедь. Петра звонко расхохоталась.

— Ты просто старый ворчун, Дим! Я прямо глазам своим не могу поверить! Ты такой зануда!

— Зануда, значит… — угрожающе протянул он, стирая снег с губ и отплевываясь.

Петра завизжала и успела отвернуться, но сделала этим только хуже, потому что ответный снежок попал ей в шею, рассыпался по волосам и наверняка ледяным водопадом обрушился за шиворот на разгоряченную спину.

— Вот теперь у тебя случится еще и ангина, — спокойно подвел итог Димитрий, отряхивая руки с видом хорошо потрудившегося человека.

И тут же согнулся под градом снежков, которыми закидал его инфант. Глаза мальчика горели счастьем, и чтобы это сияние не пропадало, Димитрий в два счета догнал его и хорошенько покатал в снегу, оглашая поляну устрашающим рычанием. Петра, как и положено любящей матери, пыталась отстоять сына, за что и поплатилась. Она фыркала, визжала и отбивалась, пока он намыливал ей снегом шею и лицо. Какое же это особенное удовольствие — мылить шею императрице целой Нардинии!

Особенно, если она для тебя — весь мир.

Потом она каким-то образом очутилась под ним в своем распахнутом, намокшем в снегу манто, с алыми щеками и хитрым взглядом, и все вокруг — превратившийся в белую сказку лес, бледное зимнее солнце над головами, ясное голубое небо, чистый морозный воздух, перезвон цирховийских колоколов в далекой дали, — весь мир для него отодвинулся и перестал существовать по сравнению с простым неискушенным счастьем держать ее в руках, быть с ней рядом. Рабом, солдатом, императором — кем угодно, только рядом с ней, и чтобы она так же заливисто смеялась, как сегодня.

— Ты меня просто неправильно расслышал, — тихо сказала Петра, проводя вконец озябшими пальцами по его лбу, бровям, носу и губам так, как всегда любила делать в моменты их нежности и страсти, — я не люблю холод. Но я люблю Цирховию, люблю ее зиму со снегом, осень с дождями, лето с жарой и ветреную весну. Потому что она дала мне тебя.

— Так же, как я полюбил Нардинию за то, что нашел тебя там, сладенькая.

Их губы встретились, как в первый раз после долгой разлуки, и Димитрий ощутил, что никогда не насытится этим чувством. Ему всегда будет мало ее. Сколько лет они потеряли по своей и чужой вине, сколько ошибок совершили… сколько всего теперь хочется успеть за тот совместный путь, что ждет их на земле.

— Фу! — застонал инфант, став свидетелем их поцелуя. — Как это противно, когда взрослые обмениваются слюнями!

Димитрий оторвался от единственной женщины, которую когда-либо любил, и повернул голову к мальчику.

— Я посмотрю, что ты запоешь через пару-тройку лет, когда захочешь свою первую женщину.

— Дим! — округлила глаза Петра и шлепнула его по руке.

Он скорчил невинную рожицу, зная, что она не сможет удержаться от смеха и тут же простит его. Как простила ему все гораздо более страшные проступки.

Потом, по пути в резиденцию, инфант прихлебывал чай из походного термоса, а Димитрий грел руки Петры. Стискивал ее тонкие хрупкие пальцы в своих ладонях, окутывал дыханием, прижимал к губам, а она нежно улыбалась, глядя на его склоненную голову, и шептала ему на ухо:

— Ты голодный, Дим. Ты опять голодный. Я же вижу. Чем бы мне насытить тебя?

Коварная, она, конечно же, знала ответ. И по приезде было плевать, насколько они нарушат дипломатический этикет, если он сразу потащит ее в отведенные им покои.

Из окна резиденции был виден сад. В это время года скамьи покрылись льдом, клумбы чернели, а голые кусты топорщили во все стороны неухоженные ветви, но Петра все равно могла часами стоять и ими любоваться. Ради приезда торжественных гостей садовники изваяли несколько снежных фигур и расставили их вдоль аллей, украсив фонариками. Инфант пришел в полный восторг.

— Иди сюда, — лениво позвал Димитрий, похлопав по постели рядом с собой.

Его прекрасная царственная возлюбленная отвернулась от окна и неторопливо оглядела его обнаженное тело.

— Хочу гулять, Дим!

— Сладенькая, — вздохнул он, — на свете существует куда более приятное занятие, чем таскаться в толпе охраны по морозу. Если ты сделаешь два шажочка и наклонишься ко мне, я открою тебе на ушко тайну о нем.

— Ну нет, — тут же подбоченилась она, — если я сделаю хоть шаг, ты снова утащишь меня в свое… в свое…

— В свое…?! — выгнул он бровь в ожидании ответа, дразня ее улыбкой.

— В свое логово страстей! — выпалила Петра и по привычке слегка зарделась.

Димитрий тщательно скрывал, как его умиляет это ее смущение после того, как она превращалась в совершенно другую женщину, страстную, жадную до ласк, открытую любой его фантазии в постели.

— А чем тебе не нравится мое логово? — вкрадчиво поинтересовался он, проводя ладонью по постели. — Здесь тепло и мягко… и тебе совсем не придется напрягаться… просто ляг вот сюда, на свое место… и позволь мне сделать всю работу за нас двоих.

Взгляд Петры скользнул к его напряженному члену, и на миг она заколебалась, будто и впрямь готова была уступить. Но потом развернула плечи и натянула неприступную мину.

— Я придумала. Мы пойдем гулять без охраны.

— Сладенькая, — он вздохнул от того, что уловка не удалась, и рыбка сорвалась с крючка, — ты — императрица целой страны. Ты не сможешь гулять по городу без охраны.

— Смогу, Дим! — она вдруг напрыгнула на него, сжав острыми коленками и упершись ладонями в грудь. Ее жаркая влажная плоть опаляла ему низ живота. — Смогу, если ты меня украдешь, выведешь отсюда! Дома я часто гуляла одна, переодевшись в платье служанки. И никто не узнавал меня! А ведь то была моя страна и мои подданные! И не забывай, однажды я сама приехала сюда и жила самостоятельно какое-то время.

— Угу. Пока я тебя не выцарапал из лап смертельно опасной самостоятельной жизни.

И не потерял по катастрофичной ошибке.

Петра не стала спорить, лишь задумчиво провела кончиком пальца по его губам и тихо сказала:

— Я хочу вспомнить те времена, Дим… когда мы только-только повстречались… увидеть Цирховию близко, как тогда. А не из окна представительского кара.

Боги, когда она так смотрела… он ни в чем не мог ей отказать.

Для того, кто годами жил невидимкой между миром аристократов и отбросов общества, ускользнуть из резиденции не составило труда. Старый подземный ход, хранившийся в тайне от прочих, обеспечивал канцлеру и его семье безопасный путь отхода на случай войны или революции, но этим вечером он лишь провел двух влюбленных за пределы правительственных зданий, подальше от чужих глаз.

Петра куталась в простое пальтишко, позаимствованное украдкой в комнатах слуг, он на всякий случай скрыл лицо под капюшоном парки. Императрицу чужой страны вряд ли узнают в простом народе, но прошлое свергнутого наместника все еще может его догнать в родных местах.

Взявшись за руки, они просто бродили по улицам без цели, а сверху на вечерний город тихо падал снег. Окна домов светились теплым желтым светом, фигурки святых, выставленных у порога для того, чтобы приманить счастье, грелись в гирляндах свечей. Довольные, радостные люди спешили с пакетами подарков, дети возбужденно прыгали у витрин. На шее у Петры снова висел фотоаппарат — почти забытое увлечение, которому не находилось места среди хлопот ее царственных будней — и теперь она с явным удовольствием делала снимки всего, что попадалось на глаза. Сказала, что однажды Димитрий фотографировал и саму ее. Но при вопросе, какими вышли фото, лишь загадочно улыбалась.

Так, постепенно, они добрели до огромного мрачного здания, расположенного позади площади трех рынков. Димитрий невольно замедлил шаг, охватывая взглядом башни с тяжелыми колоколами, неподвижно висящими в открытых арках. Петра встала рядом и долгим взглядом смотрела на него, пока он изучал темпл темного бога. Ее лицо стало бледным, словно покрылось коркой льда на морозе, но глаза пылали, будто в лихорадке.

— Хочешь войти туда, Дим? Тебя тянет?

Он молча покачал головой. В голове калейдоскопом вспыхивали смутные картинки: боль, удовольствие, боль. Кровь, его собственный крик, тепло рук, прижимающих к груди его искореженное в муках тело. Ее голос. Тот, что приходил к нему во снах. Тот, что звучал сейчас наяву. Его спасение. Его единственный свет во мраке. Его скала, его родное тепло, его гнездо.

— К тебе тянет, сладенькая.

И она с облегчением обняла его, спрятав лицо на груди.

На площади перед темплом светлого бога раскинулась праздничная ярмарка, и, конечно, девочка-скала не могла удержаться, чтобы не окунуться в водоворот разноцветной мишуры, кипящего эля и ароматных сладостей. Они выпили по кружке согревающего напитка, тут же ударившего в голову на морозе, поели присыпанных сахарной пудрой пончиков, а потом он купил ей леденец — петушка на палочке.

Вышагивая под руку с Димитрием вдоль танцующего под мелодию уличного скрипача народа, Петра посмотрела ему в глаза, сомкнув губы вокруг сладости и медленно вытащив ее между ними.

— Что ты со мной творишь? — покачал он головой, кусая собственные губы до крови, чтобы тут же не впиться в ее ароматный вишневый рот.

— Я хочу быть дикой, — прошептала она, прижавшись к нему и запустив пальцы в волосы на его загривке, — для тебя… с тобой… сегодня… хочу, Дим. Как однажды, когда ты возил меня к океану. Я тоже голодная. Меня тоже к тебе тянет. Каждую секунду.

Он взял у нее леденец и тоже засунул в рот, медленно перекатывая языком сладость, только что побывавшую между еще более сладкими губами. И снова вложил его ей в рот.

— Тогда я знаю, куда мы отправимся.

Водитель таксокара смотрел на них, как на сумасшедших, когда Димитрий попросил «отвезти их в лес». Но странный благородный господин платил крупной хрустящей купюрой, а желания богачей простым людям все равно не понять.

Всю дорогу Петра сидела в оцепенении, сжимая в ладошках руку Димитрия, и чтобы успокоить, он поглаживал ее большим пальцем. Они не говорили.

Мороз снова был крепким, а лес — заснеженным, как тогда, когда она захотела побаловать сына, собственной прихотью остановив целый кортеж, чтобы мальчик мог чуть-чуть поиграть в снежки. Но теперь в воздухе сквозила не радость — загадочность. Без всякой тропы, почти наугад Димитрий вел ее между черными мокрыми от влаги стволами к единственному месту, которое посещал лишь однажды и с тех пор никогда сюда не приходил.

Полуразрушенный темпл из светло-серого известняка сливался с окружающим белоснежным пространством, и они чуть не прошли мимо, не заметив его. Ров вокруг строения покрылся плотной ледяной коркой, всякая жизнь, цветущая летом в воде, теперь умерла до весны. Падал снег. Вокруг стояла тишина: густая, вязкая, непроходимая. Не хрустнет ветка, не каркнет ворона, но это было даже хорошо. Казалось, сама природа замерла в торжественности момента.

Петра, конечно, узнала темпл. Она обернулась к Димитрию, улыбнулась ему, чуть сжала руку, а затем пошла вперед, уверенно, не оглядываясь, по выпуклому старому мосту с замшелыми плитами, прямо к темнеющему провалу входа. Он последовал за ней, держась на расстоянии, не мешая погружаться в воспоминания, в прошлое, куда ей так хотелось попасть снова.

Внутри круглого строения было полутемно, сквозь огромный провал в потолке в центр темпла летели снежинки. Петра встала как раз под ними, оглядывая окружающие стены, и Димитрий невольно перестал дышать от ее вида: губы приоткрыты, глаза горят, крохотные белые звездочки падают сверху, словно посыпаемые рукой самого светлого бога, и путаются в длинных густых волосах.

— Однажды мы совершили святотатство, — тихо сказала она, обернувшись к нему через плечо, убивая голосом, взглядом, всем своим образом, и тут же до невероятных высот воскрешая, — ты взял меня здесь, на глазах у всех богов твоего и моего мира.

— Нет, — так же негромко ответил он, — мы здесь обручились. Боги твоего и моего мира благословили здесь наш союз, приняли любовь, которую мы явили им и друг другу на этом алтаре. Иначе мы бы тут больше не стояли. Если бы они нас прокляли, то тебя бы мне не вернули.

— А тебя — мне… — что-то новое засветилось в ее глазах, и, закусив губу, Петра коснулась пальцами пуговицы у горла.

— Здесь холодно, — сказал он, когда она расстегнула воротник пальто.

— Нет. Здесь жарко. Мне всегда становится жарко, когда ты на меня смотришь.

Сам застыв подобно ледяной скульптуре в парке канцлера, он жадно пожирал глазами фигурку женщины, которая раздевалась для него. Только для него одного, пусть даже свидетелями их любви могли вновь стать все боги. Пальто скользнуло с ее плеч на промерзшую землю, а снежинки таяли на длинных ресницах и алых щеках.

Потом наступил черед теплого вязаного свитера — совершенно плебейского, как он заметил в начале их прогулки, заставив ее громко смеяться. «Ты сноб, Дим! Ты такой ужасный сноб!» А он не сноб, просто не может жить без ее улыбки и смеха.

— А ты разденешься? — кокетливо поинтересовалась Петра, когда сама осталась в одном белье, переступая босыми ногами по снегу. На ее талии нежно золотились чешуйки: доказательство того, через что она прошла и какой ровней ему стала. Утратила часть своей хрупкой человечности, обрела сверхестественную силу. Только поэтому он и позволил ей нынешнее безумство, грозящее смертельной простудой всякому, кто не обладает даром самоизлечения, как они оба.

— На что только не пойдут женщины, чтобы увидеть меня голым, — демонстративно вздохнул он, расстегивая свою куртку. — Готовы ради меня даже босыми по снегу бегать.

— Из кожи вон лезут, — поддакнула она со сладкой улыбкой.

— Из кожи? — он придирчиво оглядел ее. — Для начала вылезла бы хоть из белья.

— Вот так? — она непринужденно скинула трусики и покачала их на указательном пальце.

— Ради такого я, пожалуй, оголю свой славный торс, — сообщил он, нарочито лениво вылезая из рубашки, хотя уже сам был готов выпрыгнуть из кожи. К ней.

— Славный торс? — она откинула голову и расхохоталась. — Мой лаэрд, у вас самомнения вагон и маленькая тележка. Кто же называет свой торс славным?

— А кто снимает трусы, стоя на снегу? — парировал он, вздернув бровь, и тут же получил вышеозначенным предметом одежды в лицо. Поймал воздушную ткань и прижал к носу, с чувством вдохнув родной запах. — М-м-м. Военный трофей. Но его недостаточно, чтобы увидеть мои божественные голые ноги.

— Дим! — Петра уже задыхалась от смеха. — Доставай уже свои волосатые конечности из штанов и иди ко мне!

С дразнящим видом он расстегнул пуговицу, прекрасно осознавая, что вынуждает ее поджимать озябшие ступни, кусать губы и изнывать от предвкушения. Сам он уже давно сгорел в этом пожаре без права вернуться обратно. Сбросив штаны, Димитрий просто прыгнул — и на ходу обратился в волка.

Петра взвизгнула, закрываясь руками, огромное поджарое тело зверя с густой пепельной шкурой смело ее с места, вихрем подняв снег, бросило на алтарь. Миг — и она выгнулась под горячим обнаженным мужским телом.

— Немного испуга, чтобы разогнать кровь, — прошептал он, начиная целовать ее сладкие губы.

— Немного возбуждения, чтобы кровь побежала еще быстрее, — проговорил, осторожно скользя ладонью между ее ног и срывая тихие стоны. — Взболтать, но не смешивать.

Петра запустила пальцы в его волосы и притянула к себе для поцелуя.

— Мой любимый коктейль.

В лесу, окружившем заброшенный темпл, царила торжественная тишина, и мягко падал снег в пролом на старой крыше, превращаясь в капельки воды на разгоряченных телах, творивших древнее священное действие на алтаре забытого бога.

Праздничный ужин в резиденции канцлера по настоянию Эльзы накрыли в малой столовой. Длинный овальный стол на двенадцать персон ломился от угощений, слуги сбились с ног, вынося все новые и новые блюда. В углу, среди традиционных фигурок святых, блестели упаковками подарки для детей. Инфант быстро нашел общий язык с сыном Северины, прибывшей с мужем по приглашению подруги. Оба темноволосые, стройные, мальчики смотрелись рядом, как братья. С мягкой улыбкой Петра наблюдала, как они что-то оживленно обсуждают между собой, пока малыши ползали или бегали вокруг стола, превращая вечер в совершеннейший бедлам. Димитрий не мог оторвать от нее глаз. Эта женщина любит его сына, как собственного. Чем он заслужил все, что ему воздали?!

Задумавшись, он не заметил, как Северина подошла и встала у пылающего камина рядом с ним.

— Она такая замечательная, что я ненавижу тебя за то, что ты с ней так счастлив! — капризно заявила она, а когда он перевел удивленный взгляд на нее, тут же невинно улыбнулась. — Хотя она такая замечательная, что у меня даже не получается тебя за это как следует ненавидеть! — И, помолчав, добавила уже совсем другим тоном: — Я рада, что мы с тобой можем встретиться вот так, как сегодня. И просто поговорить так, как сейчас.

— Да, — согласился он, — сегодня неплохой вечер.

Северина подождала еще, но Димитрий не поддерживал разговор, и она со вздохом развернулась, чтобы идти к мужу. И остановилась, когда он слегка коснулся ее локтя.

— Наверное, я должен поблагодарить тебя за то, как ты растишь моего сына. Я очень горжусь им.

Она тут же засияла: светло, открыто, трогательно.

— Не стоит благодарности, Дим. Он — лучшее, что есть в моей жизни, — и отошла.

Потом они все сидели за столом, и, глядя на Эльзу, Алекса и их детей, на Северину и Яна, на своего сына, все еще испытывающего некоторую робость и волнение под взглядом недавно обретенного отца, на старенькую мать, все время забывающую его имя и путающую имена других, на Петру с инфантом, он вдруг подумал, что все они — это лучшее, что есть и в его жизни.

И хорошо, что за окном продолжал тихо падать снег.

Снег приносит счастье.

конец