Книга написана о войне на востоке Украины ее непосредственным участником, жителем Донецкой области, сержантом сначала 41омпб, а затем 72-й ОМБр Вооруженных Сил Украины, бойцом с позывным «Мартин Брест». Автор рассказывает о том, через что ему пришлось пройти за девять месяцев жизни на передовой, рассказывает честно, зло, иронично, смешно и откровенно. Об атаках и обороне, о технике и военном быте, и всегда — о людях, хороших и разных, воюющих за свою страну. Точный, ясный и образный язык Мартина Бреста давно полюбился десяткам тысяч его читателей в Фейсбуке, а теперь несомненный талант автора можете оценить и вы.
Эту книгу я посвящаю своему отцу, самому сильному, умному и упрямому человеку на всей земле
Неделя вторая.
На восьмой день Бог создал взводный опорный пункт и населил его воинами.
Посмотрел на все это и понял, что это хорошо. Потом воины нарыли себе спостэрэжных постов, прикатили цевешку, не докопали капонир и забросали все вокруг банками из-под тушенки.
Увидел это Бог, опечалился и сотворил паспорт ВОПа, карточки вэдэння вогню и зошыт спостэрэження. Воины взроптали, натоптали дорожку в ближайший магазин и начали копать второй капонир, но опять не докопали.
Увидел Бог это, покачал головой и сотворил штаб батальона и двух замполитов в нем. Потом-таки решил, что это слишком, и одного замполита превратил в зампотыла. Воины вздохнули, расписали наряды, почистили зброю и сели ждать дембеля.
Увидел это Бог, смилостивился и сотворил дембель, но сделал его очень далеким. Воины опечалились, попили чаю, сходили в наряды и опять стали ждать, но теперь уже ротации.
Увидел это Бог и создал штаб сектора и проверки из него. Опять взроптали воины.
Тогда Бог сотворил «місце розряджання зброї» и «форму тридцать восемь на авто- и бронетехнику». Пуще прежнего взроптали воины. Бог сотворил бэхи-единички, лопнувшие трубки, долг перед складом по тосолу и е-декларирование. Воины вздохнули и… пережили и это.
И тогда Бог улыбнулся и произнес:
«Нормальные пацаны. Будут моими любимцами. Нарекаю их ПЕХОТОЙ». Пехота возликовала и уебала по сепарам с СПГ.
И попала.
Бой заканчивается ближе к ночи. Ну как, заканчивается, просто на каком-то моменте мы понимаем, что контратаки сегодня точно не будет. Черт его знает, почему — вроде ничего не изменилось, мины все так же падают из холодного неба, но вот понятно становится, и все тут.
Телефон тут не ловит. Я стою на широкой, засыпанной крупным щебнем дороге возле карьера и тщетно пытаюсь чиркать мокрой зажигалкой. Холодает, слева раздается треск — бэха задом заползает в высокий кустарник, как будто ворочается, устраиваясь поудобнее, а из люка виднеется белозубая улыбка Козачка. А где Козачок, там и Прапор — и точно, Прапор сидит сверху на башне и громко рассказывает Козачку, как тот не умеет водить боевую машину, что сдавать назад нужно по зеркалам и останавливаться точно посредине паркоместа. Козачок ржет, машина ревет, выплевывая теплый грязный выхлоп в высокий кустарник. Мимо проносится бэтэр разведроты семьдесятдвойки, торопит убраться из нашего нового дома, который мы заняли ровно десять с половиной часов назад.
Я спускаюсь с дороги к посадке, тут на три метра вбок и на два метра ниже, присаживаюсь на камень и тянусь, снимая закипевший чайник с красного газового баллона. Чайник белый, с каким-то дурацким цветочком на боку, абсолютно домашний, и я также совершенно по-домашнему втягиваю руку в рукав и хватаю горячую черную ручку через ткань зимней «горки». Мысли тяжело перекатываются в голове, сталкиваясь между собой холодными глыбами. Чай… Вот он. Что-то говорит мне Юра Лом, показывая на фырчащую бензопилу — я машу рукой и переступаю ботинками в ледяной грязи. Потом, все потом. Есть часа четыре для отдыха, посты стоят… Не спать.
Холодно.
Десять с половиной часов назад.
… Ногу вот сюда поставить, другую — вот сюда, и рывком, рывком забросить себя наверх. Трехточка спасает — пулемет ложится на колено, ладонь в мокрой грязной перчатке опускается на какой-то выступ, пальцы обхватывают ледяной металл — и дрожь боевой машины тут же передается по всему телу, мурашки пробегают по спине, и ты вдруг почему-то улыбаешься.
Хочется курить.
Толчки, хохот — рядом с тобой плюхается Хьюстон, умащивает свою свдшку и кричит тебе в ухо:
— Мартин, глянь на Бабака!
Высокая неуклюжая рыжая собака крутится вокруг рычащей машины, иногда лает, кто-то ругается, кто-то скользит по броне — и его в шесть рук хватают, усаживают рядом, ржут и пихают.
— Нахуй от пушки! — уже ору я, и масса людей начинает сдвигаться по бортам, хлопают задние двери, падает на колени гранатомет, комья грязи обрываются с ботинок, с передней машины Танцор что-то кричит нашему мехводу, и Козачок в ответ энергично машет головой, едва не стукаясь о края люка. Я всегда пропускал момент старта, толчок — и бэха-двойка разгоняется, и впереди — корма первой машины, вдруг выглядывает солнце, я оглядываюсь, пытаясь впечатать в себя эту картинку — старый воп, опора, голые серые деревья, склон террикона и пятерых человек, которые остаются.
Ровно через две минуты две бэхи с опущенными пушками и ротой на броне вылетят на КПВВ «Новотроицкое» и попрут прямо на очередь машин «от сепаров — к нам», проскочат в проход между синей пятеркой и мерсом-бусиком, отпрыгнувшим в последний момент, взрыкнут и уйдут на поле.
Через десять минут восемнадцать человек, которые называли себя второй эльфийской, ссыпаются с брони и разбегаются кругом, я подойду к Танцору и нарочито небрежно вытащу измятую пачку «Прилук», он скажет:
— Ну, давай уже сигарету.
Мы вкусно закурим, он скажет:
— У тебя норм, людей расставил?
Я махну головой и вдруг увижу в его глазах…
Еще через несколько минут я увижу это же в глазах Мастера, Вахонина, Прапора, Казачка, Ярика, у всего ядра роты. И пойму, что такое же выражение — и у меня.
Тяжелая машина крутнется, вдвигаясь в поворот, Ломтик замашет своими длинными руками в слишком короткой для него куртке, моя каска останется в бэхе, а я включу коллиматор и полезу на склон, пытаясь смотреть под ноги.
В голове моей будет стучать come with me now, во рту — кофеиновая жвачка, в берцах — замерзшие ноги, и ветер начала весны будет толкать в спину.
Нам скажут потом, что мы здесь — на три дня, пока нас не сменят.
… Пехота приезжает на бэхах, сверху. То есть — в нарушении правил, но с правилами у нас изначально не сложилось, как и вообще в мобилизованной армии. Иногда это шло на пользу, иногда — во вред, но тут уж от командира зависит. Внутри машин лежит длинная туша СПГ, десять скрученных осколочных и шесть кумулятивов, две ракеты на птур, стрелковый бэка в коробках и цинках и длинное тяжелое тело ДШКМ.
Ярик, выдохнув и выплюнув сигарету, трогает на своем бронике гильзы патронов на пулемет, рывком выдирает «дашку», взваливает на плечо и, покачиваясь, уходит прямо через жесткий мартовский кустарник на край карьера. Вот он, Докучаевск, лежит прямо перед нами, и, видит Бог, мы все задаем себе один и тот же вопрос: «Почему не взяли?» и только иногда: «Слава Богу, что не взяли». Следом к задним дверкам бэхи подходят Ляшко и Хьюстон, еще одна неразлучная парочка из гранатометчика и снайпера. Ляшко вздыхает и хлопает себя по ляжкам, смотрит на Хьюстона. Хьюстон, примерно в полтора раза больше и тяжелее товарища, кивает на холодное нутро машины.
— Давай вже, хватай та пішли. Звання треба отрабатувати. — Хьюстон закидывает за спину свдшку и первым тянет зелёный тубус ракеты для птура, которая всего на четыре года моложе меня и на четыре же года старше Хьюстона.
— Не, ты не перегибай, — тут же откликается худой и жилистый Ляшко, недавно получивший младшего сержанта, но нагибается и тянет вторую ракету.
Они хватают тяжелые тубусы в охапку и, переругиваясь, уходят вслед за Яриком. Где-то там, чуть дальше по краешку огромной доломитной ямы, на том ракурсе, с которого можно надежно прикрыть идущую из Докучаевска к нам дорогу, сидит разведчик с установкой 9П135М и одной ракетой. Кто-то из наших вытягивает тяжеленный станок под ДШКМ, пытается взгромоздить его на плечо, я подскакиваю, мы вдвоем поднимаем неудобную треногу и несем по почти натоптанной тропинке. Тяжелая, зараза.
Мартовская ночь аккуратно наползает на карьеры, терриконы, посадки, начинает сыпать мелким холодным дождем, пытается пробраться ледяными пальцами к спине, забрать, выдуть остатки тепла из-под мокрой куртки. Командир мой где-то ходит, я вообще-то остался для того, чтобы прикинуть, как ночевать, ну и вообще — типа быть тут, на месте ночевки, главным, но «главность» моя настолько не нужна маленькой мотопехотной роте, проведшей на войне уже примерно девять месяцев, что я прусь на позицию. Где-то над нами пролетает серия из трех мин и падает далеко, метрах в трехстах. Сепары не знают точно, где мы, бьют наугад, их две «Ноны» мечутся по дороге, прикрываясь дачным поселком, и сыплют мины, кажется, безостановочно.
— Дэ вы, мля, лазытэ! — Ярик, кажется, выхватывает у нас из рук станину и начинает ее пинками раскладывать в какой-то удивительно удобной ямке на краю.
Я сажусь — нехер тут маяковать и лишний раз палить позицию. Темнеет, становится еще холоднее. Парни цепляют дашку на крепление и вертят, проверяя. Кто-то приносит коробки с лентами, Ярик сует мне в руки тепловизор. Ччерт, опять я почти не слышу, что говорят. Зажигается черно-белая картинка, и вместе с клацаньем затвора пулемета я поднимаюсь. Сначала быстрый взгляд вдоль дорог, потом — потихоньку, слева направо, медленно и внимательно. Есть? Нет, фигня, показалось. Теплак так далеко не берет.
— Экономь батарейку, — бурчит Ярик и вдруг дает короткую, на три, куда-то влево.
— Шо там? — я тут же вскидываю теплак.
Ярик только что «спалил» позицию ДШКМ и явно сделал это не просто так.
— Не знаю, — сосредоточенно сопит Ярик и вдруг опять дает короткую. — Шось мариться.
— Ты ж позицию спалил, — лениво бурчу я и выключаю теплак.
— А то вони не знають, шо ми тут. Шо вони мені зроблять ноччю? Птуром не вийде, АГС свій можуть собі в жопу запхати, а іншим не попадуть.
Ярик садится на дно глубокой ямы и пытается закурить. Я отдаю ему теплак и спрыгиваю к пулемету. Провожу руками по его бокам, трогаю коробку, рычаги, ручки. Не знаю зачем — мне, наверное, хочется удостовериться, что пулемет в порядке. Странное желание.
Не, контратаку они уже проебали, раньше надо было, когда утром зашедшая сюда разведка взяла двух пленных. Я их видел на поле, когда две наших машины встретились с идущим навстречу бэтэром-восьмидесяткой, они валялись сверху, заваленные масксетью, сверху на них сидела пара разведосов, и один из них был вроде ранен. Или показалось. Надеюсь, что показалось. Теперь контратаковать поздно. Хотя по ситуации — сковырнуть нас, восемнадцать человек, и зашедшую от нас левее шестую роту, и разведку в числе около десяти человек, и пятнадцать комендачей — нетрудно. Высыпать двести-триста мин на нас и сотню — на поле за нашими спинами, чтобы подмога не пробилась, потом выгнать два танка и под их прикрытием заехать на технике. Пока мы не зарылись. Но — не сегодня. Выдохлись они, что ли? Да и мы, кажись, тоже. С утра могут двинуть, кстати. Часика в четыре… Но у них там сейчас кипиш и бардак, все великие главные сепары бегают и ищут крайнего, так проебать наш вход под Докучаевск надо было уметь… О, еще серия мин… Поэтому, если назначат второпях атаку на четыре — как раз к полшестого выдвинутся, а там уже и посветлее станет, и люди хоть чуток отдохнут. Ненавижу воевать ночью.
Последние минуты дня. Мы, собравшись у чайника, который сейчас является сосредоточием крох тепла, расписываем наряды. Половина наших уходит на всю ночь, помочь комендачам и разведке, которые растянулись жидкой цепочкой на полтора километра, вторая половина по двое заступает на охрану лагеря. Если это можно назвать лагерем. Себя и командира расписываю на четыре утра, собачье время, ну и если будет контратака, то как раз к утру. Контратаку я пропускать не хочу, я люблю быть в первых рядах разворачивающейся баталии.
Покурить, помотать головой и, не снимая грязных ботинок, заползти в спальник. Я бы снял — но тогда есть шанс, что не успею их обуть. Где-то в ледяной жиже под спальником есть каремат, но сейчас его разве что наощупь можно найти. Сдираю с пальцев мокрые перчатки, кладу их внутрь спальника. Выворачиваю шапку, снаружи она вроде немного суше — обдувалась ветром. Вокруг точно так же ворочаются укладывающиеся отдыхать люди. Застегиваю спальник, царапая замерзшими руками неудобную молнию, обнимаю автомат и закрываю глаза… И снова открываю. Где я положил медрюкзак? Аааа, вот он, недалеко, сверху мешка с консервами. Все. Четыре часа сна. Будете убивать — не будите.
Тем для описания много. Нет, не так.
Писать — это что? Это буковки и слова. Любой текст, по сути. А мне хочется (не дофига ли я на себя беру с этим вот «мне хочется»?) давать — сопричастность. Как-то передать в грязноватый и потертый экранчик китайского смартфона то, что вдыхается полной грудью, иногда застывая холодным комком в гортани, а иногда — жаркой лавой растекаясь по всем жилкам, закуточкам, уголкам.
Это, знаете, это вот кажется очень обычным и дико странным одновременно — все, что происходит.
Не любить заходить на обочину. Не любить зеленку, ну или то, что от нее тут осталось. Не любить выходить на открытое пространство. Не забывать рацию. Смотреть больше по сторонам, а не на дорогу.
Чистить автомат. Щуриться от последнего осеннего солнца. Класть руку на мокрый капот и чувствовать, как холодная влага пробирается мелкими каплями через перчатку. Стряхивать грязь с ног, безуспешно, но старательно. Чистить автомат. Привычно набрасывать броник, уже почти смирившись с его тяжестью. Прятать еду от мышей. И документы. И провода. Черт, да всё прятать от мышей.
Верить в людей. Хотя бы в некоторых. Улыбаться каждое утро. Не раскисать и не хандрить. Стараться ничего не забыть. Всегда быть внимательным. Всегда быть осторожным. Нет, не так. Всегда хотеть быть осторожным.
Знать, зачем ты здесь. Знать, вбить в себя, заколотить тяжелой кувалдой и навсегда: «Все будет хорошо». Знать, почему именно все будет хорошо.
Любить жизнь. Ненавидеть смерть. Чистить автомат.
А иногда — писать.
Новый день начинается в половине третьего. Снилась какая-то жуткая херня, калейдоскоп картинок, черная мгла гналась за нами, всех захватила и убила. Сажусь в спальнике, мотаю головой — все так же темно, ни черта не изменилось, кто меня звал?
— Мааартііін, — сбоку появляется Ярик, становится на колено на мой спальник, чем еще больше топит его в грязь.
— Шо случилось? Все нормально?
— Мартін… Міняй пацанів. Холодно. Не можемо вже. Я ще нормально, а пацани вже доходять. Комендачі теж здулись. Скока зара? Давай хоч чоловіка чотири.
— Сейчас, погоди… Я понял. Жди.
Выползаю из спальника, опираюсь на автомат и тяжело встаю. Менять… Кем? Восемь человек на постах, четверо уже заступали на «охорону та оборону»… Еще два мехвода и два наводчика на бэхах, но их трогать нельзя, они при машинах по-любому. Броня должна быть готова в любую секунду.
Ярик чиркает зажигалкой и поджигает горелку газового баллона. Бренчит чайником, доливая воду, ставит его на огонь и замирает, глядя на него, сгорбившаяся фигура с АК-74 на груди в невидимом отблеске синего пламени. Протягиваю ему пачку сигарет, он молча кивает, вытаскивает две и отдает помятую пачку обратно. Опять горбится, пытаясь согреться.
Бля, что же делать?
Та понятно — что. Не, командира будить не буду. Пойду я, Доки и… Талисман, мабуть. Трое — это лучше, чем ничего. Нормально, потянем. Так, батарейки к теплаку, и термос, термос… остался на старой позиции. Еще одну пачку сигарет, ну и цинк прихватить, чтоб пустым не идти. И лопату взять — будет холодно, хоть покопать можно. Вечная жизнь пехоты — один смотрит, второй копает. И Васю надо разбудить. Или не надо?
— Трое есть, максимум. Остальные устали.
— Бля.
— Все, больше некого. «Броню» нельзя брать.
— Аггга. В них — «ббброня», — пытается острить Ярик, щелкая зубами.
— Так, а шо это вы так мало воды в чайник налили? — из темноты появляется Мастер и плюхается на ящик с ОГ-9.
— Не спится? — я протягиваю сигареты и ему, но он принципиально курит красные, поэтому отмахивается.
— Поспишь тут с вами. — Мастер выдыхает струю дыма в начинающую появляться из чайника струйку пара. — Так. Пойду я, Талисман, Лунгрен, Ваханыч, и два этих юных стрелка-олимпийца с брони. Будем считать, что мы уже выспались.
— С брони нельзя. Кто стрелять будет?
— Можно. Видел я, как они стреляют, можно безбоязненно в наряд ставить, на боєздатність підрозділу не повлияет. Танцор, если что, сядет за стрелка, и кого-то из разведки привлечем, нехай оправдывают высокое звание самих злых негодяев сектора «Мэ».
— А я?
— А ты тут ебл… руководи. Командир нехай войной командует, а ты — всем остальным.
Я смотрю на спящих пацанов. Вот просыпается Лунгрен, получивший свой позывной в день приезда, потому что белобрысый и молчит, и рост у него — метр шестьдесят пять, и весу — килограмм шестьдесят, вместе с автоматом. Ваханыч бурчит, вытаскивая из грязи ботинок. Талисман подползает к Ярику.
— Я за тебе не піду. Ти мене хуєсосив учора, я обідився.
— Я не хуєсосив, а вказував на помічені недоліки, як младший сержант — младшому сержанту, — тут же откликается Ярик.
— Столько сержантов развелось — на хер некого послать, — бормочу я. — О, закипел.
Кипяток льется в немытые кружки с растворимой бурдой, разбрызгивая обжигающие капли на пальцы, щедрая рука Талисмана сыплет ужасающее количество сахара. Минут через пять они уйдут, я захочу пройтись по дороге, но вовремя передумаю, еще хлопнут свои же… Заползу обратно в спальник, мне еще целый час сна, невиданное богатство, которое нужно ценить.
Спустя час.
Снилась мне минометка. Выход, свист мины, бабах — и меня нет. Просыпаюсь от жужжания будильника на телефоне, разлепляю глаза. Бля, кажись, еще холоднее стало. Смотрю на нахохлившегося Доки, обнимающего АКМС.
— Докииии, — зову я, — а поставь чайник.
— Вы так всю воду выпьете, — бурчит Доки, но чайник ставит.
— И огонек подпали, — терплеливо произношу я и зарываюсь в спальник в поисках перчаток. О, вот они. Ни хрена не подсохли, но хоть теплые. Оооох, как все хрустит-болит, старый я уже для всего этого.
— Старый я для всего этого дерьма, — говорит Доки и обводит рукой скрытый темнотой окружающий мир. — Домой пора, на заслуженный отдых.
— Чем это ты его заслужил? Воюй, солдатег, не зайобуй дедушку, — я окончательно выпрямляюсь и тут же наклоняюсь к спящему рядом Танцору. — Товарищ генерал-лейтенант, вставайте, блядей привезли!
— А? Шо? — вскидывается ротный и смотрит на меня тем самым взглядом между-явью-и-сном, часто моргая. Опять линзы забыл снять.
— Вставай, говорю, войну проспишь, — я достаю из кармана пачку влажных салфеток и протягиваю ему.
Эту процедуру я наблюдал каждое утро уже примерно миллион лет, то есть, шесть месяцев — Вася просыпался и вставлял в глаза линзы-однодневки. Вытереть лицо салфеткой, потом пальцы, достать упаковку, впихнуть в глаза эти маленькие и нежные штучки. Не, однажды они у него закончились, и он надел свои ужасающие очки — но тогда я поклялся всем богам, что пешком схожу в Мариуполь, но достану ему линзы, а то в очках он страшен, как демон смерти, болезней и неурожая. Подействовало.
— Кофе? — произносит ротный в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь.
— Ща тебе орки сделают кофе. Латте с карамельным сиропом и п.здюлями. Вставайте, мон колонель, нас ждут великие дела и сепарская контратака.
— Если контратака — нам п.здец, — неожиданно бодрым голосом говорит Вася и вскакивает на ноги.
— Не-не, ты не перегибай. Повошкаемся еще.
— «Четыре-один», — говорит командир в «баофенг». Через полминуты от постов слышим «три-два», и последний комментарий от Мастера: «холодно, мля».
Передаю кружку с кофе, и мы, как-то автоматически подхватив палки-стрелялки, выбираемся на дорогу, на которой ветер с удвоенной силой бросается на еще в декабре купленную зимнюю форму и начинает терзать капюшоны. Из темноты появляется кто-то из разведки.
— Ну шо у вас, все в норме?
— В норме.
— А мы тут сепаров слушаем. Причем уже дня три как перехваты идут, — высокий разведчик кивает на наши «баофенги», — даже наш баофенг настроили. Они числовыми кодами говорят, кстати. Мы пока не раздуплились, но прикольно, что открытым эфиром п.здят.
— Например, так? — Командир опять берет радейку. — Четыре — один.
— Эээээ… — разведчик достает из кармана свой баофенг, из которого сыпятся «три-два».
— Нас вы слушали три дня, шпионы-перехватчики, епт, — я ржу неприкрыто, командир улыбается.
— Тю. Точно?
— Ну, из этого я делаю вывод, что числовые коды у нас нормальные, особенно если менять часто. Не вскрыли вы нас за три дня.
— А нормальные радейки где? — смущенный мужик кивает на свою «Hytera».
— Из авианосца забыл захватить. Жрачку на моих привезут?
— Должны.
— От и проверим. Все, давай, мы по постам. На связи, нашу частоту вы знаете, ги-ги.
И мы расстаемся.
Четыре часа спустя.
— Вот тут. Сюда заползаем, тут ВОП будет, — говорит Вася и ставит на желтую глину две улитки к АГС-у. Мы выше метров на десять от старой позиции. Когда она успела стать «старой»?
— Эээ… Николаич, я тебя, конечно, уважаю, и все такое… Только это не то место, которое нам определено.
— Ага. Но смотри сюда. По-перше, мы залезли на стратегическую высоту.
— Стратег, мля.
— Не гунди. По-друге, мы отсюда отлично видим и Докучаевск, и амонсклады, на которых, как ты прекрасно знаешь, находится прекрасно укрепленный сепарский опорник. Снизу мы их не видели.
— Это уже по делу. Но то такое. Все, что хочется, мы все равно не увидим ниоткуда.
— Ну и в-третьих. Тут берет и телефон, и интернет.
— Все, продано, — соглашаюсь я и опускаю цинк с вогами на землю. — Остаемся здесь.
— Я знал, как тебя убедить. Но вот дорога…
Мы зашли по укатанной грунтовке из смеси крупного щебня и глины на террикон. Ну, честно говоря, до высокого звания террикона этот отвал не дотягивал, но так уж мы привыкли. Проблема была, небольшая, и в тот момент мы не придали ей особого значения. Дорога. Дорога была широкой, проездной в любое время года и прямой, как стрела. Пятьсот метров укатанной щебенки, это же шоссе. Хай-вэй, мля. Алэ — эта дорога поднималась на наш террикон четко с востока на запад. Поднималась на полтора десятка метров по вертикали, и сепары великолепно видели и прекрасно простреливали каждый метр из этих пятисот. Вариантов у нас было немного, и теперь для того, чтобы покинуть нашу позицию, нужно было проехать полкилометра четко в сторону сепаров, свернуть на ту дорогу, где мы ночевали, проехать по ней триста метров, опять свернуть налево и уже ехать точно на запад. Мы, точнее наша техника, были в ловушке, просто мы не воспринимали ее как ловушку. Зато мышей было мало.
Еще четыре часа спустя.
Нужно было ехать на старый ВОП, везти шмотки и все остальное. Там были наших три машины — два бортовых «Урала» и ЗИЛ-131 с кунгом. И куча барахла, плюс геники, плюс дрова, плюс палатки, плюс, плюс, плюс… И бэка. Без бэка это все теряло всякий смысл.
— Все, я погнал, — я навешиваю АКС на шею и машу Васе рукой.
— Как поедешь?
— Мастер, на «Волыньке». Обратно — уже на грузовиках.
— Ладно. Набери меня оттуда. Столько дел… Голова пухнет. — Вася чешет затылок и заразительно зевает.
— Зато смысл появился.
— Какой?
— Наш. Нашей жизни тут, — я киваю на окружающий мир. — Понимаешь… Мы просидели там, под Новотроицким, четыре с половиной месяца. И с каждым долбаным днем мне все труднее было объяснять самому себе, что я там делал. А то, что я не могу объяснить себе, я и другим тоже не могу.
— А теперь?
— А теперь мы отжали десяток квадратов серой зоны. Я на два километра стал ближе к дому. Черт, да нам охеренно повезло.
— Ну да… Везунчики, блин, — ротный опять чешет голову и машет рукой. — Все, вали давай. Доповідь мені.
Я опираюсь о капот уже заведенной машинки и обвожу взглядом наш новый дом. На три дня мы здесь, говорите? А зачем мы тогда майно перевозим? Не, мы тут надолго. Взгляд цепляется за хвостовик ОГ-15, торчащий из склона. Ухтышка. Интересно, он стреляный или нет? Потом разберемся. На обратной стороне ската, на небольшой площадке, Шматко, взгромоздив огромную сковородку на газовый баллон, колдует над обедом. На обед у нас — тщательно сберегаемые запасы консервированных каш. Вот как раз на такой случай берегли два мешка с банками. Лунгрен вскрывает банки, Шматко вываливает их на сковородку и перемешивает. Каждый проходящий считает своим долгом встать, втянуть трепетными ноздрями запах горячей перловки с мясом и дать пару глубоко ценных советов относительно кулинарии на одном отдельно взятом терриконе. Прямо «Мастер-шеф», мля. Нет, все-таки желание пожрать так глубоко сидит у кожному військовослужбовці, что не стоит даже и пытаться отвлечь военного от приготовления еды. О, и зажарочкой пахнет. Мда, невовремя я уезжаю…
— Поехали? — Мастер как-то ловко залезает в тесную «Волыньку».
— От, блин. Перед самым обедом. Есть в этом что-то нечестное.
— Справедливости на всех не хватает. Кстати, шо там про УБДшечку слышно?
— От тока ты не начинай. Все, что знаю, рассказываю на… ну, построением это не назвать… на сборищах наших утренних. Банкир уже в Чернигове, в «Півночі». Звонит, жалуется на жизнь, ругается матом, наче дытына мала.
— Ну, Бог ему в помощь. Главное, чтоб сделал.
— И без ошибок.
— Шо, и ошибки могут быть?
— Легко. Это же армия.
— Вот бля.
— Ага. Так что ждем пока. Поехали?
— Та поехали…
В дрожащем боковом зеркале машины дергается земля-небо-земля. Я закуриваю и выдуваю дым вверх и в сторону. Мастер вертит большим и тонким рулем, люфт даже от меня заметен. Итак, мы здесь сутки, и нас еще не убили. Интересно…
И еще шесть часов спустя.
— Вот тут становимся. Все, вся колонна. Тормози, — я машу рукой в сторону посадки, и сидящий за рулем Дизель плавно останавливает «Урал». Тормоза визжат, что-то натужно скрипит, и груженый грузовик, качнувшись, останавливается, сделав вот это вот непременное «пшшшш», как они все делают при остановке.
Колонна стоит в посадке. Около шести, опять темно — март же. Темно — это хорошо, а еще хорошо, что в военных машинах есть кнопка, выключающая все осветительные приборы. Если так можно назвать все эти умирающие лампочки.
Я выскакиваю из первой машины с прицепом и подхожу ко второй. За рулем ЗИЛа с кунгом сидит Вася-Механ и невозмутимо курит. К кунгу сейчас прицеплена цевешка, полная воды, и ей в корму смотрит второй «Урал», и он столь ужасающ, что даже мне становится плохо, когда я смотрю на огромную, невероятную военную ценность, прицепленную к нему — здоровенную волонтерскую баню на колесном ходу. Белый громоздкий прямоугольник, поставленный сверху на шасси (колеса подходят от ЗИЛа, проверено. А третья рота до сих пор ищет свои два колеса). Когда сепары это увидят, они умрут от смеха. Или от ужаса. Неважно, от чего — главное, чтобы они не стреляли.
Чччерт, и телефон тут не ловит, не могу предупредить, что мы на подходе. При выезде звонил, но мы замешкались при пересечении трассы, этот вечный поток машин, эти люди, не понимающие, что нужно дать дорогу военным машинам… Я очень честно пытаюсь не ненавидеть их. Прожив четыре с лишним месяца возле КПВВ, я просто стараюсь не смотреть им глаза. А бампер на своей ауди он починит. Пусть спасибо скажет, что только бампером отделался. А, и потом при выезде на поле чуть подзастряли, пришлось повозиться. Ну, это я так говорю «повозиться», на самом деле я ни хрена не делал, только лез с ненужными советами и бесценными руководящими указаниями, а всю работу делали механы. Сделали. По полю шли по следам — неудобно, но не так стремно.
— Доповідаю порядок входа до нашої нової оселі. — Мы дружно курим, машины никто не глушил. — Значит так, щас пятьсот прямо, потом направо триста. В конце прибавляем, бо там видно с амонскладов, снова направо — и пятьсот вверх по прямой, до конца, в конце там поворот, и остановка. Дальше не тяните, там опять палевно будет.
— Как заезжаем? — спрашивает Санчо.
— Как ехали. Причем входим колонной. Они сейчас еще неразделённые, по темноте ориентиров не видят, а минометка у них херовая, живой я — лучшее тому доказательство. Должны проскочить. Птура не боимся, боимся всего остального.
— А порядок?
— Первый Дизель, у нас полный кузов бэка и еще прицеп с гээсэмом. Короче мы — охуенная бомба на колесиках. Второй — Васюм на Зиле с цевешкой. Третий — Санчо с баней, ты ее уже таскал, поэтому на повороте завалить не должен.
— Не завалю. Только вы топите на все деньги, не завтыкивайте.
— Болидом прошмыгнем, никто и не заметит. В конце там будет маленький красный фонарик, если вы его видите перед капотом, то значит, вы уже воткнулись в откос, а мы потеряли Доки. Бо с фонариком будет он, как самый ценный член кооператива. Короче. Перед фонариком — направо.
— Все, Докі, пизда тобі, — кровожадно высказывается Васюм и запрыгивает на подножку. — Поїхали вже, хулі тут стоять, їсти хочеться.
Машины трогаются как-то одновременно, стояли-стояли — и вот перед лобовухой качается ветка, запах этот непередаваемый: солярки, масла и ветхости. Я неуклюже складываю приклад на АКС, ааа черт, защелка тугая, и кладу его на колени. Дизель косится на ствол, смотрящий ему прямо в живот, но ничего не говорит.
Мы все еще здесь, с каждым часом сепары теряют инициативу, а мы все глубже запускаем загребущие коготки в новый кусок серой зоны. О, поворот. Интересно, что сейчас мои дома делают? Из садика уже, наверное, пришли… Если сегодня будний день. Кстати, а какой сегодня день недели? Я поворачиваюсь к Дизелю, чтобы задать этот нелепый, но такой волнующий меня сейчас вопрос, и вижу его плотно сжатые губы, прищуренные глаза и стиснутые на руле, перемотанном синей изолентой, руки. «Урал» прибавляет ход и резко поворачивает направо.
Чего я смотрю вперед, прислонив к уху рацию? Ни хрена мы не успеем, если только не миномет, мина долго летит. И мы долго едем. Изношенные покрышки цепляются за грязный щебень, машина вскарабкивается на гору. Тонна бэка, а то и больше. Полтонны ГСМа. Два человека в кабине. Дорога с востока на запад. Черт, я и не знал, что наши загиблики умеют так быстро ездить.
Самые длинные пятьсот метров в моей жизни, я слишком устал, чтобы волноваться. Выше, выше… Перед красным фонариком грузовик сворачивает направо и, проминая колесами мягкую грязь, проезжает еще сто метров. Я смотрю на Дизеля, он смотрит на меня. Рычание сзади — заходят остальные машины. Мимо меня проплывает наша монументальная баня. Я пытаюсь открыть дверь и вдруг понимаю, что руки мои так сильно вцепились в автомат, что пальцы не могут расцепиться сами.
Мы доехали. Все получилось. Выдыхай, бывший айтишник с двумя высшими, ты только что совершил вещь нелепую «там», но ценную «здесь» — завел три машины на один из терриконов Донбасса.
Интересно, что мои сейчас делают?
Хлюп. Шмяк. Бух. Берцы топают по раскисшей… земле? Это не земля уже. Это жидкая жирная серо-коричневая безысходность, посредине, сверху — вода в каплях равнодушно падает, снизу — разбившиеся капли не хотят впитываться ни во что, кроме наших берцев.
Топ-топ. Лужа. Лужу обойдем. Если увидим. Темнеет рано. Это минус. Зато зеленка почти сошла. Это плюс. Плюс на минус дают что? Правильно. Ничего. Мокрое, грязное, уставшее ничего.
Мысли убегают вперед от тяжелых ног. Мокрая перчатка холодит кончики пальцев, стекает капля от уголка глаза — вниз, к краешку потрескавшихся губ, и ниже — в отросшую щетину, теряется где-то на шее, между свистящим тяжелым дыханием и бьющейся синей жилкой.
Жииить. Жить хочется неимоверно. Воооздух вдруг такой сладкий, такой вкусный — каждый вдох откусываешь ломтями, запивая водой из воздуха. Жить хочется так, что рука, держащая старенький тепловизор, как застывшая, держит его у глаза, не чувствуя ломоты в артритных пальцах, болящего уже пару недель локтя и саднящей огрубевшей кожи.
Топ-хлюп. Собранное тепло просачивается, утекая из-под мокрой куртки. Эпитеты перестают быть, прилагательные высыпаются на мокрую землю… ах да, это же не земля, а что это, что… черт, забыл.
Если идти вчетвером по серой зоне… нет, не так. Просто. Идти вчетвером по серой зоне. Почувствуйте, потрогайте, вдохните вот это: четыре человека идут в серой зоне. Можно сколько угодно хищно ухмыляться и напевать под нос «Это пехота, детка», но на самом деле иногда так страшно… нет. Не умереть. Страшно проебать в единственный теплак цель. Не увидеть, не понять, не успеть сказать своим. Страшно, что нас положат в секунды в эту грязь — потому что ты не увидел.
Топ-топ. Обойти лужу. Не смотреть под ноги. Растяжку не видно, но слышно. Возможно. Если повезет. Увезет. Подвезет. Черрррт. Собраться. Смотреть. Холодно как… и тут же бросает в пот. И так — сотню раз за десяток минут.
Проходят эти минуты, проходят по ним люди. Один, два, три… где четвертый? Где, бля?!!!.. Фух. Вот он. Все на месте.
Можно выдохнуть. Теплак садится. Черт. Топ-хлюп-шлеп.
По серой зоне идут четыре человека. Закончится этот безумный сжигающий шаг? О да. Скоро.
Мы всегда заканчиваем. Это пехота, детка.
Черт, как холодно.
Утро. Красит нежным светом. Просыпаемся одновременно, от холода, в полседьмого. Тихо. Чччерт, как же тихо. А нет, это я рано подумал, — в стороне «Эвереста» слышны хлопки вогов.
— Чуеш, Мартин. На нараду, мабуть, не поеду. Ги-ги.
— Та ты шо? Комбат в.ебет.
— Нас еб.ть — шо небо красить. Мы ж в армии. Или краску не привезли, или лестница короткая.
— А. Точно.
Я высовываюсь из-под спальника и поправляю, надвинутую на самые глаза, шапку. Спать в шапке — настолько въевшаяся привычка… Избавлюсь ли от нее когда-нибудь?
— И мне подкури, — хрипит директор роты со своей койки, — и эта… Смотри. Сегодня — день Жэ.
— У нас каждый день — день Жэ.
— Этот — особенный.
— Почему? — я достаю потрепанный китайский телефон.
— Не знаю. Чуйка.
— У меня тоже чуйка. Шо твой день Жэ будет долгим.
А значит — треба пожрать.
— Ставь чайник. У меня где-то овсянка была, в пакетиках.
— О блин, гля, мне англоязычная барышня пишет.
— И шо пишет?
— Хелоу, хау а ю.
— А ты ей шо?
— А я ей тоже: ай эм файн, сенк ю, хау а ю?
— Фигню написал, херово ты английский учил. Надо было: гуд морнинг мэм, ай эм брейв юкрейниан солджер фром самый передок энд ай си сепаратистен эври дэй.
— Ага. Марик из зэ кэпитал оф сектор Эм.
— А лив ин кунг энд гоу то работа бай бэха эври дэй.
— Ай хэв а френд Мартин, бат хи из крейзи.
— Сам ты крейзи. Давай уже сигарету.
— Плиз тейк фром май нью икея-полочка.
Курим, смотрим на начинающийся дождь. Взревывает генератор, возле палатки Гала накрывает пустым мешком стоящие на ящике разваливающиеся зарядки для раций. Внутри палатки Шматко ругает кого-то за невымытую сковородку. Чччерт. А так и не скажешь, что это позиция, которую мы окончательно заняли вчера.
— Может, ну его нахер, эту овсянку, и картохи сварим?
— Потейто, плиз. С чем ее есть-то?
— С солью.
— А, ну норм. Ординари морнинг он террикон.
— Яволь.
Три часа спустя.
Хорошая штука — софтшелл. Даже такой, лютый китайский. Воду не пропускает, хоть и жарковато в нем бывает.
Ротный стоит и смотрит в морось. Мы внизу, там, где десять тысяч лет назад, то есть позавчера, Ярик ставил свою дашку. Видимость сейчас хреновая, другой край карьера не видно, и поэтому мы просто стоим, не ныкаемся за чахлым кустарником. Мы еще набрались наглости и въехали сюда на «Волыньке», кстати. Привезли бэка на дашку и ящик ОГ-9. Хорошо на машине вышивать, когда сепары тебя не видят, хоть не руками таскать.
— Справа ни черта не видно. Правую дорогу мы не контролируем и выезд с амонскладов в нашу сторону — тоже, — говорю я и посильнее натягиваю на голову капюшон софтшельной куртки.
— Зато за карьером все видно. Ну, или будет видно. Левую дорогу видно всю, — отвечает командир и ежится.
— Левая дорога упирается точнисинько у шосту роту.
— Шоста рота из-за нелепой архитектурной изысканности террикона видит только половину дороги. А мы видим всю. А правую сторону будем сверху смотреть.
— Так что, тут ставим?
— Да. Спостережный пост номер один.
— Как назовем?
— Хер его знает. Прапор, есть идеи? Мастер?
— Эээ… Ну, мы же в горах, так? — Прапор начинает строить логическую цепочку. Цепочке тяжело, но она старается.
— Ага. На знаменитых донбасских горных курортах, — тут же подначивает Мастер.
— Не. На Афган похоже, — говорит Ваханыч и закуривает.
— Афган, Афган… — повторяет Прапор.
— Я твой кишлак баран шатал, — выдает молчавший доселе Козачок.
— Ладно, — соглашается Прапор, — пусть будет «Кишлак».
А верхний пост?
— От чем вам не нравились «Первый» и «Второй»? — смеется Вася.
— Та ну. Так не прикольно. А надо, шоб було прикольно! — возмущается Мастер.
— Отэто ваше выражение «Та ну, так не прикольно, а надо, шоб було прикольно» треба написать большими буквами над всей вашей военной карьерой. Как раз очень точно будет, — вклиниваюсь я.
— Шиномонтаж, — говорит Прапор.
— А чего — «Шиномонтаж»? — интересуюсь я. Не, полет их мысли мне не понять, это точно.
— Там шины огромные старые лежат. Белазовские, чи шо, — поясняет Прапор.
— Горіла шина, палалааааа, — отчаянно фальшивя, но очень громко и старательно начинает петь Козачок.
— Все, нам п.зда. За такое пение не сепары — наши тебя сами пристрелят, — опять смеется ротный и оглядывает яму. — Если пехота прожила где-то три дня — хрен ее сковырнешь.
— Опять комбата цитируешь? — спрашиваю я.
— Нет. Гая Юлия Цезаря.
— Ги-гиии…
Хмурый Ярик вылезает из ямы и идет к нам за сигаретами. Дежурить ему еще час. Длинное тело пулемета накрыто дождевиком, сидящий рядом с ним Кирпич имеет вид индифферентно-несчастный. Дождь, кстати, вроде перестает. Все, бусом уже не выехать — по полю не пройдем. А красиво здесь, кстати, карьер террасами спускается вглубь и тонет в серой водяной взвеси…
— День Жэ, — повторяет ротный утреннюю фразу.
— Почему?
— Не знаю. Чуйка. Пошли наверх, тот СП посмотрим?
— Шиномонтаж?
— Ага. Автомобилисты-любители хреновы. Кстаааати, — командир аж останавливается, не дойдя до «Волынянки» несколько метров, — есть идея. Насчет шин.
— Какая? — тут же спрашиваю я.
— Ээээ… Тре подумать еще, — и Вася залезает за руль, непонятно как складывая свои ноги в тесную машинку.
— Знаешь, как заинтересовать идиота? Завтра расскажу… — цитирую я и впихиваюсь на пассажирское. Сзади набиваются еще трое, машина возмущенно тарахтит запоровским двиглом, но исправно тянет нас по нашему хай-вэю на террикон. День Жэ. Хм. Интересно, почему.
О, дождь закончился.
Три часа спустя.
Хочется сказать что-то типа «кипит работа вокруг, и я вижу, как из ничего появляется взводный опорный пункт», но это ни хрена не так. Вот совсем.
Восемь блиндажей класса «бунгало», то есть небольших, на два-четыре человека, уже раскиданы по террикону. Точнее, не они, а прикинуты места, где они будут выкопаны. Смесь глины и разнокалиберных камней, состав нашего террикона вполне предсказуем, но блиндажи не копаются. Во-первых — мы пытаемся выпросить «колупатор», военный экскаватор, а во-вторых — нужно копать позиции. Из позиций можно воевать и в них можно прятаться. А в ямах для блиндажей нет никакого смысла, если нет леса на перекрытие. Логика проста и незамысловата, как, в принципе, все в армии, и мы неизбежно следуем ей. Люди спят в палатке, одновременно — примерно две трети состава, остальные — в нарядах. Во второй палатке — продукты и барахло.
Вообще, если блиндаж роется вручную, то лучше копать три маленьких, чем один большой. Лес на перекрытия найти легче. Вон он, лес, квадрат посадки под терриконом, ровные ряды деревьев без листьев торчат из земли. Послевоенные посадки, еще дед мой сажал их, и родители тоже, Донбасс после Великой Отечественной… тьфу, после Второй Мировой остался без деревьев. Бабушка еще рассказывала, как они посадки сажали, почти каждую субботу. Саженцы везли, кажись, со всего Союза.
Через примерно семьдесят лет внуки и правнуки заходят в эти посадки. Вдвигается на опушку задом бортовой «Урал», Лом спрыгивает из кузова, Гала подает ему бензопилу, вторую, и две туповатые цепи вгрызаются в живые деревья. Завалить, обпилить ветки. Ствол — на перекрытие, ветки — на дрова. На один маленький блиндаж, на хотя бы два хиленьких наката, нужно тридцать стволов. Восемь блиндажей — двести сорок деревьев. Плюс подпорки. И полтысячи скоб. И метров сто пленки.
… Ярик втыкает лопату в мокрый грунт, вытаскивает налипший кусок глины, берет саперку и счищает налипшее. Опять втыкает, опять счищает. Так и копает позиции пехота. Пятнадцать минут копаешь — пятнадцать отдыхаешь. Копать безумно тяжело, но пехота копает, понимая, что земля — единственное настоящее укрытие на странной полоске длиной четыреста шестьдесят километров, названной кем-то когда-то «лінієй бойового зіткнення».
Взрыв. Мокрая глина со щебнем лениво поднимается в воздух и тяжело падает обратно. Мастер подскакивает к месту взрыва, смотрит вниз и сожалеюще цокает языком. Не получилось, надо еще раз. Все дело — в огромных и тяжелых камнях. Пройдя полметра верхнего грунта насыпного террикона, мы утыкаемся в камни. Тяжелые, грязные, мокрые, — они равнодушно лежат в ямах. Логично, это же террикон, состоящий из камня. Полметра в диаметре, метр. Как их вытащить? Никак. Переносить блиндаж нет смысла — на новом месте тоже будут камни. И тогда мы открываем НЗ. НЗ — это ящики с тротилом. История возникновения этих ящиков зимой во владениях нашей роты смешна, забавна и абсолютна… типична?
Была закладка. Недалеко от КПВВ. Зеленый военный ящик, в нем — килограммов восемьдесят тротила, красных брусков, похожих на хозяйственное мыло, по двести и четыреста грамм. Взяли мы его… Нашли. Просто нашли. И о находке по-честному доложили в штаб.
Когда ящик на бусике привезли к кунгу и все собрались посмотреть, я достал пустые ящики из-под ЛПС, которые приготовил для изготовления полок в кунге, и переложил в них немножко красных брусков. Совсем чуть-чуть. И еще выложил четыре четырехсотграммовые шашки в отдельный пакетик и засунул под койку. Я служил в армии уже полгода и поэтому сценарий дальнейшего знал. Осталось килограммов пятнадцать, которые мы торжественно вручили приехавшему замкомбата.
— Это ж не все. Шо ты себе замутил? — посмотрел на меня замкомбата с хитрым прищуром.
— Ничо, вот вам крест. Православный, — я размашисто перекрестился и уставился в глаза товарищу майору кристальным взглядом честного пехотинца.
Вася засмеялся.
— Мартин, не гони мне. Я знаю, что заначил. Ну, вот нафига он тебе? Давай, — замкомбата не впечатлился. Логично. Я бы и сам себе не поверил.
— Ладно, товарищ майор, — я насупился и сожалеюще поковырял землю носком рыжего ботинка. — Все-то вы знаете, везде-то вы… Вам — отдам. Другого бы нахер послал, а вам — отдам.
— То-то же, — улыбнулся майор, пока я, всей фигурой выражая печальное сожаление, с кряхтением доставал пакетик из-под койки. — Молодец.
В оружейке остались лежать пять ящиков, набитых тротилом. Вчера я привез их на новую позицию. Берутся две четырехсотграммовые шашки, плотно сматываются… чем-то, что под руку попалось. Потом путь юного сапёра лежит в царство механов, где угрозами, лестью и шантажом добывается сверло «на десять». Или «на одиннадцать». Этим сверлом в одной из шашек расширяется отверстие под детонатор, в которое вставляется обычный гранатный УЗРГМ с отломанной чекой. К кольцу привязывается провод со связистской катушки, непонятными путями попавшей в нашу роту еще до меня. Под камнем выкапывается ямка, в нее запихивается этот самодельный фугас и забутовывается камнем. Все расходятся на пару десятков метров и начинают курить, с интересом поглядывая в яму. Мастер на всех ругается, чтобы прятались, но никто его не слушает. Рывок «до характерного щелчка» — и есть надежда, что через четыре секунды полутонный камень расколется на несколько частей. Если не получилось — повторить «до достижения положительного эффекта».
— Ни хера, — говорит Мастер и сплевывает. — Ваханыч, тащи еще две.
— Давай, я сразу ящик принесу? — лениво отвечает Ваханыч. — Заеб.ло каждый раз бегать.
— Них.я. Неси две. Щас должно получиться. — Мастер непреклонен.
Я заглядываю в яму. Обкопанный до середины камень занимает примерно четверть объема будущего блиндажа. Тротил даже не пошевелил его.
— Он даже не пошевелился. — Я чуть оскальзываюсь на краю и поспешно отступаю. Мои знания в саперном деле столь же ничтожно малы, как и у всех остальных. Но это армия, решать проблему надо доступными «силами та засобами», и никто за нас ее не решит.
— Та да, — опять сплевывает Мастер и оборачивается. — Вахааааныыыыыч! Неси четыре!
Скоб нет. Гвоздей, бревен, пленки… Ни черта нет. Посреди дня, когда вовсю воюют «Эверест» справа и «Кандагар» слева, два человека появляются у кунга. Капельки пота блестят у них на лбах, руки — в рыжей земле, из потрескавшихся губ торчат сигареты.
— Лопати, хоч дві, скоба, гвозді охуєнні. Пльонка чи баннєри, — говорит Шматко и замолкает.
Рядом сопит молчаливый наш Федя, с отсутствующим видом разглядывающий верхушку террикона. Федя из пятой волны, служил срочку в спецназе, поэтому был распределен из учебки… куда? Правильно, — в пехоту. Федя большой, сильный и мало говорит. Федя пьёт из своей термокружки какието невероятные чаи с огромным количеством сахара, изредка лениво отвечает на подколки Президента.
— Ок. Сейчас гляну.
Я заползаю в кунг, спотыкаясь огору наваленных вещей, и на одной из полок, сделанных из патронных ящиков, нахожу помятый файлик, в котором хранятся остатки ротной кассы. Мы сбрасывались по двести гривен каждый месяц с зарплаты, но к этому моменту в файлике — жалких гривен четыреста. Отстегиваю кобуру от бедра, лезу в набедренный карман. Снаружи Шматко и Федя лениво переругиваются.
— Шматкооо, — зову я. — А скажите-ка мне, товарищ старшина, есть ли в нашей військовій частині сахар?
— Есть, — осторожно отвечает Шматко. — А шо?
— О. Мы начинаем эру самогоноварения, — бормочет Федя.
— Неа. Но к алкоголю мы еще вернемся. — Я выгребаю все свои деньги из кошелька, тысячу с чем-то гривен, складываю с ротной кассой и протягиваю Шматко. — Так. Слухай бойовий наказ.
— Внимательно.
— Вот тебе тысяча пятьсот пятьдесят две гривны.
— Може не хватить.
— Больше нема.
— В мене на карточці ще триста є, я зніму.
— И я, — дополняет Федя.
— Хорошо. Купите лопаты, штуки три, и скобу всю, что найдете. Гвозди стопятдесятки бери, двухсотки не бери, они гнутся. Пленку… Да, в тот магаз зайдите, шо на повороте. Пленки возьми самой ох.енной. Если чего-то не будет и останутся деньги, то возьмешь три больших пачки растворимого кофе и литру водки.
— … Водки, — повторяет Шматко и смотрит на меня восхищенными глазами. — Водки.
— Так. Вижу, что теперь все вылетело из головы. Сначала — лопаты, скобы, пленка…
— Гвозди, кофе, водочка, — заканчивает за меня Шматко.
Он уже явно торопится.
— Да. Повезет… Механ. Скажешь ему, что я сказал. На лендровере. Зброю не забудьте.
— Та понятно.
— Стопэ, военный. Еще раз, приоритетность задач. Не проеб.ть Механа, потом все для стройки, потом кофе и водяра. Водяру мне принесете. И бери нормальную. И теперь самое главное, вернуться… — я смотрю на китайские часы за двести гривен, которые купил еще до армии. — К двенадцати. Не позже. Как скупитесь — набери, может, что еще понадобится. Чеки на все бери. Съезжайте быстро, они дорогу зушкой чешут.
Шматко кивает и уносится за поворот, где стоят машины и наверняка возится Механ. Я смотрю на хмурый террикон. День Жэ продолжается.
Шматко вернется в двенадцать-тридцать, без скоб, но с четырьмя лопатами. Скобы мы будем искать долго, и часть из них пришлют волонтеры. Всего на постройку ВОПа за все время под Докучем мотопехотная рота истратила около пятнадцати тысяч гривен со своей зарплаты.
Полчетвертого.
— Садись и вали в бат. — Всё, Вася за.бан и неадекватен, и это понятно, тысячи дел и постоянное напряжение. — Я ща позвоню замкомбату, что ты едешь.
— Что делать? Я с Санчиком поеду, на лэнде, бус завязнет.
— Делай, шо хочешь… Если сам не понимаешь, — командир аж скрипит зубами от бурлящей внутри злости.
— Не понимаю. Ставь задачу.
— Задачу? Щас я тебе, бля, поставлю задачу… Едь в батальон и делай, шо хочешь, хоть стреляй, хоть грабь, хоть еби гусей — но привези мне хоть что-то. Хоть гвоздь долбаный привези.
— Нам обещали завтра что-то привезти.
— До п.зди ті карі очі, — мотает головой ротный. — Сам едь, не будем мы никого ждать. Привези хоть что-то.
— Принял, — я киваю головой и мерзко улыбаюсь. — Они там ох.еют, я вам доповідаю. Штаб я еще не грабил.
— Заодно и научишься, — кивает Вася.
У командира звонит телефон, приевшаяся мелодия глухо звучит из бокового кармана. Вася вытаскивает телефон за какую-то привязанную к нему веревку. «Алёкает» в трубку, молча слушает минуту, потом произносит «принял» и сует телефон обратно в карман. Я молчу.
— Так. Славян звонил. — Вася попускается, это видно. Есть новости, видимо, и эти новости его отвлекают от сумасшедшего дня Жэ.
— И шо хотел?
— Инфу дал. Сепарская контратака должна быть сегодня, после девятнадцати.
— Вечером? Кто вечером атакует?
— Хер его знает, почему. Может только-только силы и средства собрали. Говорит, будут выбивать нас, «Кандагар» и «Банан».
— А «Эверест»?
— К нему от них дороги нет. Но если нас задавят, Эверест останется один.
— Ясно. Что делаем?
— Собираем роту.
Уставшие дядьки медленно подгребают к «двести шестьдесят первой» бэхе, пытаясь примоститься на влажные холодные борта. Вася выходит на середину.
— Товариші військовослужбовці, — говорит ротный и начинает стаскивать перчатки. — Есть новая инфа.
— Не томи, — бурчит Мастер.
— Не томлю. Командование в неизъяснимой мудрости своей решило, что сепарская контратака назначена на сегодня.
Толпа начинает ворочаться, слышны маты, плевки и щелчки зажигалок. Новость никого не удивляет и не пугает. Взрослые мужики даже не переглядываются между собой.
— Примерно на восемнадцать. — Вася по привычке дает «командирский зазор». — Поэтому делаем так. В семнадцать-ноль все работы прекращаем, полчаса отдыхаем, потом одеваемся по красоте и выходим на эспешки, кто куда — скажу позже. Шматко и Лом — подготовить бэка. Второй СПГ ставишь вооон туда. — Вася машет рукой куда-то назад. — За горбик, на прямую наводку на дорогу, и куммулятивы к нему. Мартин и Санчик едут в штаб и везут нам помощь.
— Людей? — тут же спрашивает Ваханыч и ухмыляется.
— Ага. Батальон рейнджеров. Бэка они везут.
— Какой приказ? — спокойно спрашивает Мастер. Шушуканье прекращается, все начинают внимательно слушать. В боевом приказе записана судьба одного отдельно взятого взводного опорного пункта.
— Он не меняется. Удержание позиции до приказа.
— А если приказа не будет? — спрашивает кто-то из задних рядов.
— Приказ будет.
— А как уходить? Корчи и бэхи не сойдут с той стороны террикона. Тока пешком, — не унимается вопрошающий.
Я присматриваюсь. Это кто-то из «брони».
— Значит, не будем уходить, — улыбается Вася. — И так понятно, что сзади, на поле, нас просто в спину перебьют. А отсюда нас хер выковыряешь, если не тупить.
— Шо, вообще? — опять спрашивает боец. Как же его… Петя?
— Шановний, — голос Васи становится тихим и очень ядовитым, — если тебе вот прям так неймется, то в виде исключения могу тебя прямо сейчас отпустить в тыл. Мартин подвезет.
— Та я шо… Я ничо. Спросил просто, бля, — тушуется Петя.
Все улыбаются.
… Санчо давит на газ, и лэндровер легко скатывается с террикона. До семи надо успеть, по-любому. Машина заворачивает перед «Кишлаком» налево, потом опять налево, и я набираю зампотеха Николаича.
— Да, Мартин, — хрипло отзывается трубка.
— Нас сегодня будут убивать, после семи.
— Сильно?
— Сильно. Выбивать будут. Нас, «Кандагар» и «Банан».
— Меня интересуете только вы. Что от меня надо?
— Танковая рота и авианосец.
— Понял. А серьезно?
— Звезда Смерти… Дашка живая и побольше лент с коробами. Бэ-тридцать два и эмдэзэ, много. На СПГ куммулятивы.
— Давай сразу на Прохоровку, на РАО, я сейчас Саню наберу… Подожди (в трубке шорох, потом голос Димы Алмаза: «я сейчас к себе съезжу, у меня пять коробов с лентами набитыми, через час буду, хай дождется…»)
— Про короба услышал. Лечу. Рапорт?
— Потом напишешь. Не лети, едь нормально. Если любые вопросы, сразу звони (на заднем плане — голос замкомбата «хай сюда заедет, у старшины пороется в каптерке и все, что надо, возьмет. Второй роте отдаем все, старшина, понял?»)
— Я услышал. Буду после РАО.
— Давай.
Спустя три часа.
Куда девается время на этой долбаной войне? Почему дни, такие длиннющие в учебке, напитанные ожиданием, вдруг превратились в короткие отрезки, низкое солнце прокатывается по небосклону так молниеносно, что кажется — ни черта не успел. А что должен был успеть? Вот пожрать, точно, не успел, но это ладно.
— Алё.
— Шо у вас?
— Гул. Двигатели завели. Минут пять как.
— И все?
— И все. Все молчат. И мы молчим. Ты скоро?
— Десять минут.
… Ниссан летит по ночной трассе. Пение новых полос под протектором, Beyonce «I Was Here» из колонок, черт, тонировку-таки надо было сделать впереди, рука цепляет руль кончиками пальцев, заводя серебристую машину в поворот, неслышно проседает подвеска, фары ломтями выхватывают бело-красные полосы отбойника. В багажнике, в бумажном почему-то пакете, таком глянцевом, из какого-то магазина — примерно, триста грамм сыра и бутылка красного вина. Ну, вот чего я чилийского не взял, вот заломало ехать еще два километра до магазина… Хотя ладно, и это нормально будет. На заднем сиденье — пальто, ой блин, все-таки нужно было то брать, серое, а не черное, хотя и черное ничего, нормально сидит, и перчатки, не забыть купить тонкие кожаные перчатки, темно-серые, такие, чтоб как вторая кожа сидели. Десять минут. До дома остается десять минут.
Лендровер летит по ночной дороге. Удары в подвеску, качается машина на разбитом асфальте, хрипит неразличимая музыка из убитых динамиков, Санчо за рулем вглядывается в блеклые полосы фар, перехватывая руль, влетают в грязно-желтые пятна фар серые обочины Донбасса. На заднем сиденье, да и в багажнике тоже, проходя через весь салон, — холодное металлическое тело барракуды. И коробки. И цинки. И ящики. Только вот мыслей о том, чего я не взял да что не так сделал, нет. Шумит в голове температурный калейдоскоп, часы китайские покоцанные отсчитывают минуты, слипаются глаза, не спи, мля, не спи, скоро уже. Десять минут. До ВОПа остается десять минут.
Звон горлышка бутылки о краешек бокала совсем не похож на металлический щелчок станины. Куртка грязно-зеленая — ну совсем не пальто, да? Даже минуты имеют разную цену. А люди остались такими же.
Или не такими?
Шумит в голове. Выворачивает руль Санчо. Качается на поворотах лежащий сзади ДШКМ.
В десяти километрах северо-восточнее два десятка маленьких людей, гордо называющие себя второй «эльфийской» ротой, остервенело копают позиции, вбивая себя уже трое суток в раскисающий террикон, и готовятся принять бой. Два АГСа, один СПГ, один ДШКМ и пять ракет на птур. Девятнадцать «мух», три РПГ-7, одна СВД. Двадцать человек. Две БМП-2, на одной не работает прицел. БЧС складывается из живых, оружия, техники, надежды и ожидания. Ожидание не убивает — мы так привыкли ждать, что, по-моему, уже сами над собой смеемся.
А если действительно попрут? Я своих идиотов знаю, они назад не пойдут, и не потому, что суперсмелые и отчаянно храбрые, мы обычные, а потому, что сзади — поле, а в поле их в спину перебьют, и они это знают. И самое смешное — что «дашка», которую я сейчас везу, как и бэка, и даже две дефицитные ракеты 9М113 ни черта не решат в этом бою, как и мы с Санчо. Но нам почему-то очень нужно успеть.
Десять минут.
Да-вай.
И знаете, в те минуты, когда удается добраться до телефона и сформировать образы, мысли, эмоции, постоянно бурлящие внутри, на описание того, что просходит, на такой, знаете, хронометраж происходящего уже нет времени. А жаль. Оно ведь забудется, все это — и короткие тяжелые ночи, и взрывы в отдалении, и марши на ломающихся машинах, и разговоры обо всем под кофе с корицей, и вот это вот: «Зеленка, внимание, вопы — тяжеляк к бою, быть готовыми открыть огонь», и слова Мастера, спокойные и одновременно напряженные: «Вижу две фигуры в теплак, двигаются к нам», и Танцор:
— Дальность?
— Достану.
А тогда, вот так отпечатывается в памяти (ой, а забуду ли я это?) стоящий в дерьмовом бронике коммандер буднично и даже как-то равнодушно: «Да-вай». Только пальцы на рации немного сжимаются. Гибкий штырь антенны качается в стылом промозглом воздухе, кончиком выписываю чью-то… чьюто смерть? Нет.
— Перелет.
— Мастер, еще две.
Тишина. В этот момент молчит все. Я сам задерживаю дыхание, звуки исчазают, мир вокруг нас, такой дурацкий и такой родной, замер. Все ждут. Тишинааа….
Бах. Бах.
— Мастер?
— Мы попали, Танцор. Оба лежат.
Замирает антенна. Всё, истории жизни заполнены, поставлены финальные точки. Подпись не нужна, да?
Запомню ли я это? Буду ли смеяться, вспоминая, как ставили трубы на буржуйку «Слава Украине», как кричали в машине утром, пролетая села: «Это Ботсвана, детка!», как строили офис в блиндаже, как ели горячие и такие вкусные чебуреки на выезде из Волновахи, как нервничали, не спали, говорили, орали, шептали и валились с ног?
Эта хроника — ее ведь нет, правильно? Это ведь просто образы, зарисовки черной ручкой на потрепанной бумаге, это вечный ветер через дырки в палатке, это дыхание спящих уставших людей, возле каждого из которых лежит рядом старый автомат, ломающаяся разваливающаяся техника, только при великом оптимизме называемая автомобильной, это трэш и война, постоянная грязь, мокрые ноги, низкие потолки блиндажей, дымящие немилосердно буржуйки, садящиеся волонтерские рации, это дождь и иногда снег. Это те секунды, когда принимаешь решение за себя и вон за тех парней, это постоянный крик.
— У меня, блядь, в роте некомплект шестьдесят процентов!
— И у нас.
— А где у вас?
— Где, где… в стране! В стране, блядь, у нас некомплект! Хер его знает, куда про.бались еще тридцать тысяч мужиков! Хроники не получаются. Есть только это — пальцы, буквы, ужасные фотки, в голове стучит «не забыть, не забыть, не забыть…» и провалы в сон.
А сон… сон это так же сумбурно, как и эти тексты. Так же мало, тепло и о нас.
Задувает ветер через дверь в палатке, кутаешься в спальник, не можешь вынырнуть из сна толком, и знаете — иногда кажется, что именно сейчас кто-то с той, трехцветной стороны скажет в свою рацию:
— Оту палатку укропов видишь?
— Вижу.
— Да-вай.
Бах. Бах.
А войны не было. Они пофырчали моторами часа полтора, попугали нас — и все. Мы прождали их до половины первого, получили свою ежевечернюю порцию мин, плюнули, покурили, ковтнули по пятьдесят и пошли спать. Я с важным видом объяснял всем, что это потому, что такой вот умный и решительный я привез новую «дашку» и бэка, и вообще, где бы вы без меня были. Мне резонно ответили, что без меня все были бы там, где и сейчас — в армии, и вообще, армия без меня столько времени провела, что с успехом и дальше жила бы без одного младшего сержанта.
Восемь утра.
Я озябшими пальцами расстегиваю спальник, вбиваю ноги во влажные комки желтой грязи, когда-то бывшие рыжими Таланами и, не зашнуровывая, плетусь к выходу. Пинок, незапертая дверка открывается в мокрое грязное безумие. Грязь. Везде и постоянно — грязь. Нестрашно, если смотреть изнутри кунга, и мерзко во всех остальных случаях.
— Ну, шо там?
— Донбасс.
— Аааа мля. А, ну это… перезагрузись. Попробуй еще раз.
— Ща. Ресет, бля. — Я закрываю дверь в кунг и снова распахиваю ее. — Не помогло.
— Бляаааа…
— Грязь ждет нас, Люк Скайуокер.
— Ох… Зачем ты мне это сказал?
— Доброе утро, о мой героический сокамерник. Ты все еще в армии, и я безумно рад говорить тебе это каждое утро.
— Тебя когда-нибудь сожгут за твой длинный язык.
— Судьба бережет меня для гильотины.
— Судьба бережет тебя для жертвоприношения на терриконе во славу преподобного комбата.
— Не поминай всуе. А то приедет…
Накаркал.
Спустя полчаса.
— Танцорчик, ты шо? А где флаг? — Славян стоял возле кунга, покачиваясь с пятки на носок, и с интересом рассматривал нашу обитель.
— Еще не поставили. Сделаем, сегодня, — смущенно сказал Вася и оглянулся.
Військовослужбовці, призвані за мобілізацією, при виде поднимающегося по нашей Мейн-стрит комбатского джипа, все как один произвели операцию, в солдатской среде носящую название «начальник приїхав». По-человечески говоря — они так быстро и талантливо рассосались в окружающем пейзаже, что я аж залюбовался. Я не свалил — мне было интересно. Приезжающий комбат, к которому мы прикомандированы, должен рассказать что-то интересное, а я до интересного страсть какой любознательный.
— Бігом зроби, бо так же ж нельзя. Так, шо у тебя тут? Шо надо?
— Бревна, триста штук. Скобы, шестьсот. Гвозди. Пленка. Доски. Всего и побольше, — тут же сказал командир. — И воды технической. И хлеба.
— Так. Вода завтра, хлеб сегодня. Больше нема них.я. Но я тебе все равно помогу. Вот ты сопротивляешься — а я тебе помогу, — Славян уткнул палец в живот Васе, — я тебе помощника дам. Скоро. Вот прям сегодня.
— Какого? — недоуменно спросил ошеломленный напором Вася.
— Увидишь, — ответил Славян и сел в машину. — Все, давай. Жди. Срака Новороссии.
Машина сдала задом, чуть не проехав по кравшемуся зачем-то по обочине Кирпичу, с хрустом вывернулись колеса и джип стартанул вниз по дороге. Я с сожалением посмотрел на Кирпича. А счастье было так возможно. Если бы Славян его придавил — сколько бы проблем с нашей шеи свалилось бы разом… Я покосился на хвостовик ОГ-15, торчавший из склона аккурат рядом с кунгом, и вздохнул. Опять подул ветер.
— Николаич, — окликнул я Васю, — или жрем сейчас, или никогда.
— Какие великие слова, — восхитился командир, — надо их запомнить. Прям твой девиз.
— Еще одно слово, и тебя каждый день будет ждать хлеб и вода, — ответил я. — И сгущенка.
— Ладно-ладно, — тут же ответил Вася. — Не бурчи. Могу картошку почистить.
— Моги.
— И могу.
— И моги.
Спустя полчаса.
… Когда картошка была почти готова, позвонил Викторыч, начштаба сорок первого, и сказал, что к вечеру приедет. И привезет нам помощника. Мы переглянулись. Прямо день посещений и помощников. Хоть бы никто из высоких штабов не приехал. Чур меня, чур. Приходится браться за рацию и собирать всех. По открытому каналу, да и по закрытому тоже, отбъявлять о приезде гостей нельзя. Ну, разве что вам очень хочется, чтобы эти гости до позиции не доехали…
Фиуууу… Бух!
Все пригибаются, один я, как идиот, стою и смотрю на вспухшее облако, примерно в середине склона между местом второго блиндажа и вершиной. Ухтышка. Птур прошел над дорогой и ударил в насыпь. И тишина. Мы заскакиваем за небольшой земляной вал, я поскальзываюсь и бухаюсь задницей прямо в грязную лужу. Боже, спаси и сохрани того, кто придумал софтшел.
— Второй будет, не? — Вася хлопает себя по карманам в поисках сигарет.
— Риторический вопрос.
На дорогу неторопливо выползают Хьюстон и Ляшко. Ляшко идет впереди, выглядывая проволоку, а за ним Хьюстон тащит одну из двух наших АСТ. Дошагав до середины дороги, ровно под траекторией пролетевшей ракеты, Ляшко решительным жестом указывает Хьюстону на землю. Хьюстон раскладывает АСТ, раздвигает деревянную треногу, аккуратно ставит ее на щебенку и отходит. Ляшко приникает к окулярам, мы молчим, затаив дыхание. Через минуту Коля разгибается, промаргивается и машет нам рукой.
— Ну, шо, Ляшко? Дембель виден? — кричит Вася и поднимается.
— Видно то, шо птура більше нема. А про дємбєль ще нєясно, — мудро отвечает Ляшко и отходит, давая возможность Хьюстону собрать стереотрубу.
— А если бы они въ.бали? — уже тише спрашивает ротный.
— Так птур мєдлєнно літить, ми би з`їбались, — отвечает Ляшко и с недоумением смотрит на командира.
Вася машет рукой. Я ойкаю и бегу спасать картошку. Командир объявляет о приезде начштаба и идет за мной.
— Хлеба возьми! — кричу я.
— Та нема ж хлеба! Славян же обещал привезти, — отвечает Вася.
— Так набери Викторыча и скажи, нехай четыре больших буханки купит, як будет ехать. Мы деньги отдадим. Потом.
Вася кивает и начинает звонить. Телефон Арагорна… тьфу, начштаба вне зоны. Какой предусмотрительный мужчина.
Едим подгоревшую картошку. Хорошая штука — влажные салфетки, ими все делать можно, даже посуду мыть.
На самом верху Хьюстон и Ляшко ставят флаг. Хьюстон копает яму, Ляшко держит древко и рассказывает Хьюстону, как нужно правильно копать. Флаг развевается, маленький Ляшко приосанился и невероятно героически выглядит. Выглядел бы, если бы был не в драном сером свитере, ватных штанах времен Первой Мировой и с намотанным на шею шарфом какого-то удивительно гражданского коричневого цвета. Мда. Не таких нас показывают по телевизору. Хотя, как делаются сюжеты для новостей, я понял ещё месяца три назад, когда после абсолютно рядовой перестрелки к нам приехали телевизионщики под контролем целого пресс-офицера штаба сектора и наснимали такой херни, что потом сюжет смотреть не хотелось. Наверное, тогда у меня и закрепилась особая любовь как к пресс-офицерам, так и к штабам секторов.
За поворотом дороги, возле прицепа, сиротливо стоит наш зеленый бусик. Прости, дорогой, ты сейчас бесполезен, это тут, на терриконе, по смеси грязи и щебенки еще можно ездить, а внизу тонут в жирной чёрной грязи голые деревья. Надо Механу сказать, чтоб завел тебя и погонял чуток, с твоим дохлым аккумом это просто-таки жизненно необходимо.
О, кстати о необходимостях. Вон Квартал идет.
— Квартаааал, — зову я, и маленький рыжебородый водитель подходит, чавкая по глине дутиками на четыре размера большими, чем надо. Молчит, смотрит на меня, моргая белесыми ресницами.
— Ты выиграл в Большую Военную Лотерею, — говорю я и замолкаю.
— Это ты про что? — осторожно спрашивает Квартал. — В отпуск поеду вне очереди?
— Не, ты не перегибай насчет отпуска. Треба баню натопить сегодня.
— Ох.енно, — говорит Квартал, на его лице написано «и нахер я из блиндажа вылез?» — А на четвертый день на новой позиции мы решили попариться. Кто так делает вообще?
— Мы так делаем. Пехота. У нас есть баня, она беспалевно стоит тупо посреди террикона, и пока ее не разнесли нахер сепары на сотню печальных кусочков, нужно ее использовать. Давай, кочегарь. На все деньги.
— Дров нема. Тока на буржуйку.
— Возьми бус, спустись вниз и спили пару акаций. Заодно и машину погоняешь.
— Мда.
— Ага. Я ж говорю — в лотерею выиграл. Извини, брат, ты первый попался на глаза. Бери пример со Шматко — я его уже сутки не видел. Кстати, на «попилить» Лома возьми, он со своим «Штилем», кажись, и спит в обнимку.
— Ключи от бусика дай.
— Они в бусике. Где-то там. Внутри.
— Эх… — Квартал разворачивается и уходит.
— Ляшкооооо! — кричу я. — Проволоку от птура не сматывай, подожди, пока энша заедет! При нем смотаешь. Для пущего, так сказать, эффекту…
… «Колупатор» — это старый «Урал», на котором сверху прикреплена кабина, стрела с ковшом и два недоліка, которые никогда, слышишь, никогда не смогут выкопать то, что тебе надо. А еще «колупатор» — это тот самый помощник от Славяна.
«Урал» рычит, жужжит, скрипит, лязгает и ворочает темно-зеленой стрелой, и вообще, кажется — он вот-вот рассыплется… Или взмоет ковш, сдвинутся покарябанные металлические листы, раздадутся странные звуки, и машина трансформируется в здоровенного старого зеленого робота.
«Трансформеры, часть шестая: Восточный Фронт». Ооой, чтото меня несет уже, тре подвязывать с кофе. Температура, и ломит всего. Бля, неужели заболел?
Отношения командира ВОПа с трансфор… с колупатором всегда протекают в три этапа: сначала ты полчаса объясняешь низенькому дядьке с круглой головой и в замызганном флектарне, что именно ты от него хочешь, где копать и где не копать. Потом колупатор часа три-четыре что-то копает, часто останавливаясь. А потом ты приходишь и долго орешь матом, глядя на то, что он накопал. Блиндаж глубиной три с половиной метра, например. Но без входа. Капонир, который на сорок сантиметров шире бэхи. А что, воспитывает ювелирную парковку у мехвода. Щель глубиной в полметра и шириной в два. А потом начинается война у соседей и немножко у нас, и колупатор в темпе сматывается, выполнив едва сорок процентов заданного объема, и больше не появляется никогда. Здесь опасно, здесь стреляют, а круглоголовый дядька на это не подписывался.
Ну что ж. Мы в армии и будем работать с тем, что есть. Бля.
Но все равно лучше, чем копать руками.
Ближе к вечеру на террикон взлетает вишневый «Ниссан-Террано». Леха Скиртач лихо заруливает за поворот и, едва не переехав Квартала, несущего дрова, останавливается впритирку к склону. Викторыч, «в силах тяжких», то есть в бронике, снаряге и с автоматом, вылезает из машины и радостно осматривает безжизненное пространство.
— Бажаю здоровья, — говорит Вася.
— Здрасьте, — говорю я. — А вы нам, случайно, хлеба не привезли?
— Ну, шо вы тут, эльфы хреновы, — пожимает руки Маэстро и разворачивается к машине. — Хлеба не было, был Иисус.
Из джипа со страдальческим видом выпрыгивает начальник инженерки. За молле-ленточки на его «Корсаре» заткнуто аж трое плоскогубцев. Проходящий мимо Талисман, увидев такое изобилие инструмента, тут же останавливается, чуть приседает от восхищения и начинает нарезать круги вокруг старлея. Мы здороваемся.
— Так, мои сейчас вокруг аккуратно посмотрят… Вы тут вообще ходили? Понатыкано тут? — Иисус с кислым лицом разглядывает рыжую грязь, налипшую на ботинки.
— А…. — Вася толкает меня, и я закрываю рот, бо у меня уже готов пламенный спич о том, как вовремя к нам приехали саперы.
— Чуеш, Иисус… Вооон там хвостовик торчит, недалеко от кунга. Пойдем, я покажу. Как бы его ото извлечь, бо, хер его знает, воно стреляное или нет. — Командир тянет за рукав Иисуса, тот сопротивляется, но идет. Два его сапера, в нахлобученных касках, мнутся возле машины.
— Викторыч, вам кофе, кофе или кофе? — я приглашающе машу рукой в сторону кунга.
— Кофе, — решительно отвечает начштаба и, закинув чистенький АКС за спину, идет за мной.
Через десять минут.
… Мы с парящими в мокром воздухе кружками выруливаем от кунга. Погода портится, это, прям, чувствуется, стылый ветер опять поднимается, все ёжатся. Я вручаю кружку Васе. Арагор, то есть Викторович, рассматривает мою икебану. Наверху бруствера я вбил три колышка от палатки, на которых развесил побитые еще со Старогнатовки ржавые железные каски. Иисус, два его солдата и Вася стоят и смотрят на хвостовик. Неподалеку кружит Талисман.
— Дергать надо. Веревкой, — наконец выдает план действий Иисус и жадно тянет ноздрями запах заваренного кофе из Васиной металлической кружки.
— Дергай, — отвечает Вася. — Бо ми не навчені.
— Зилка своего отгоняй и палатку снимай. Если еб.нет — посечет.
— Иисус, — ротный невероятно вкрадчив. — Отогнать машину, палатку снять… Так мы и сами можем. Даже веревка у нас есть. На катушке.
— Это провод связистов, они его ищут… — тут же оживляется Иисус.
— Не перебивай. Никакой это не провод связистов, это катушка из нашей второй роты, всегда здесь была и всегда будет, — не моргнув отвечает Вася. — Ты что-нить инженерное роди мне тут, чтоб машину не двигать и палатку не снимать. Я с ними полдня провожусь.
— Вася, да пойми ты. Я тебе уже третий раз объясняю. Ну не получится так. Только дергать, ну, или накладным попытаться. Все равно, взрыв будет, и п.зда твоей УСТ-пятьдесят шесть.
— Посмотри на нее, — ротный разворачивает Иисуса в сторону палатки. Все послушно поворачивают головы вслед. — Этой палатке п.зда приснилась ещё в четырнадцатом. Она своим ходом из Дебальцево выходила. Давай как-то без взрыва, а?
— Вася, — говорит Иисус и опять втягивает тонкими ноздрями воздух. — Не еби мне мозги. Или так — или никак.
— Ладно, — вздыхает ротный. — Когда?
— Завтра. Приеду. К обеду.
— Так нахера уезжать-то? Оставайтесь с нами, Викторыч уедет по своим делам. Завтра за вами машину пришлет. Ночуйте у нас. А то знаю я вас.
При словах «ночуйте у нас» Викторыч начинает злорадно ухмыляться, а два младших сапера бледнеют и крутят головами, ища пути к отступлению. Вася ласково обнимает Иисуса и уводит в сторону кунга. Мы с Викторычем идем на позиции, смотреть сектора и дальности. Место пустеет, только хвостовик уныло торчит из мокрой земли.
Расстроенный Дима Талисман, так и не сумевший отжать плоскогубцы, подходит к нему, наклоняется, выдергивает хвостовик из земли, внимательно смотрит на загогулины, которые остались от гранаты, пожимает плечами и запускает этот фигурный кусок алюминия куда-то за низкие кусты.
В своём «Террано» сладко спит Леха Скиртач.
Много часов спустя на взводный опорный пункт опускается ночь. Мирные жители засыпают, просыпаются сепарские минометы.
Ночь темна и полна ужасов. Мертвый какой-то свет луны падает на холодные камни, стекает по глиняным склонам, дробится и затухает на грязных колесах военных машин. Тихая ночь, разбиваемая где-то светом фар, бесконечной незапоминающейся музыкой, здесь наполнена звуками, и эти звуки такие странные… И вместе с тем очень и очень знакомые.
Шипит сигарета, катится с тихим рокотом камешек из-под разлезающегося берца, стучит глухо приклад автомата о пластины броника. Шорох ладони по материи, сытый щелчок аккума в рации, неожиданно яркая вспышка зажигалки. Даже дым, кажется, имеет свой звук.
Взводный опорный пункт фронтовой линии, ВОП ноля или, как мы любим говорить, «тарифной зоны», где платят четыре двести за возможность получить сто пятьдесят сверху, затихает, лениво тянется, болтает по телефону с домом, тащит ночной запас дров, ищет тапки в палатке и пытается заснуть. Через полчаса только наряды будут меняться, да огоньки дешевых сигарет разобьют вязкую холодную темноту мартовской ночи.
На позициях військовослужбовець, призванный за мобілізацією, поднимет ящик с патроном до дашки, взгромоздит на кучку глины, смешанной с камнями, и довольно усядется, пытаясь не опрокинуть газовый баллон, на котором уже закипает чайник.
Ночь, бесконечная ночь падает, валится на Донбасс. Ночь марта, ночь нашей линии, наших километров, за которые мы отвечаем головой, ночь глубинного страха и показной бравады, ночь звона колоколов и стука падающих камешков — ночь, любимое время, заползает в окопы, в окопы, в палатки, в души.
Ночь, родные, это такое специальное время на войне, когда ты можешь закрыть глаза, вдохнуть и совершенно четко ответить себе на самый свой главный вопрос: «Зачем ты здесь?»
И заснешь, ответив, конечно же, ответив на него. Ну а чего тут отвечать-то? Все и так ясно.
Ааах, чертова ночь. Люблю тебя. Мрак почти чувствуется в руках. И если сегодня ты уже ответил себе на тот-самый-вопрос, спи, дорогой, спи, пока где-то четырьмя километрами восточнее какая-то сука заряжает миномет и наводит в твою сторону, спи, родной, отрывай минуты сна, сегодня, как и всегда, какой-то особо удачный выстрел может закончить все… Но зато ты успел ответить себе на тот-самый-вопрос. Это ведь хорошо, да?
Зачем ты здесь? Зачем?
Затем, чтобы мина упала на тебя, а не в город за твоей спиной. Достаточный ответ для тарифной зоны, а? Как думаешь?
Как для меня — то более чем.
… Говорят, привыкаешь. К этому. Хрен там.
Опять ботинки топают по щебенке. Только дождя нет. Но ветер… Ветер, собака, пронизывает насквозь, пробирает через все слои одежды и цепляется ледяной пятерней за позвоночник.
Опять не можешь отнять руки с теплаком от лица. Единственные глаза в группе, а умирающий теплак — это все равно в сто тысяч миллионов раз лучше, чем без него.
Топают грязные ботинки. Качается автомат, тянет шею, губы слипаются, как же хочется пить, черт. Шаги по асфальту-камням-земле-траве прерываются вспышками действий. Ты идешь-плывешь в этом ветре, втягиваешься в горячее напряжение, а потом рррраз — и ты стоишь на крыше машины и водишь, водишь теплаком за дорогой, скользя невидимым взглядом по остывшей земле. Щелкает-шипит рация, черные фигуры в черной ночи стоят и… говорят? Ты не слышишь. Тебе не до этого. Ты ведешь-ощупываешь-трогаешь бугорки и впадинки, стараясь ни черта не пропустить.
Останавливаешься. Долго, безумно долго, бесконечные двадцать секунд всматриваешься между голыми деревьями. Разлепляешь губы. И выталкиваешь в стылый воздух этот горячий комок простых слов:
— Вижу цель. На два, расстояние триста-четыреста.
Один… Нет, два.
Капают минуты, наполненные невнятным треском команд, запросов, корректировок. Падают на землю железными грохочущими каплями, расшибаясь на сотни маленьких кусочков… кусочков чего? Чьей-то жизни?
— Мартин, что видишь?
— Цели больше не наблюдаю.
Нет, понимаете, я не знаю таких слов, чтобы это сказать как-то правильно, чтоб дать потрогать это ощущение — как будто кто-то другой, как будто не со мной это все… И при этом, ты же четко знаешь — со мной. И еще — очень хочется пить. И… и знать, попали мы или нет.
Вспышка, конец прожитого момента, закончившегося вздрогнувшей землей. Топают ботинки, качается автомат, руки не могу отнять от лица. Хотя я уже ведь говорил об этом, да? Или нет? Все путается внутри, в мыслях — и совершенно четко, контрастно, как на черно-белом экране тепловизора опять вот это вот — четыре человека в серой зоне.
Только теперь чуть дальше, чуть больше, чуть… чуть страшнее.
— Мартин, что видишь?
— Ни хера.
— Поднимись на пригорок справа.
Холм порос жесткой травой, шуршат стебли под ботинками, цепляются, тянут к себе. Поднимаешься на вершину… И вот оно.
Ощущение чужого взгляда. Аж мурашки по спине, затылок стягивает болью, жгуууучее желание упасть сейчас же, прямо сюда, быстрее, падай, падай, сука, и ты уже почти видишь, как к тебе протягиваются трассы раскаленных пылинок… И ты стоишь. И смотришь. И совершенно четко знаешь — сейчас кто-то смотрит на тебя. И решает, стрелять или нет. Вот прямо сейчас. Падай же, дурак. Падай.
— Мартин, что видишь.
— Ни хера.
— Все. Возвращаемся.
Шаг назад. Другой. Третий. Немного скользит подошва по пожухшей траве. Четвёртый. Холм скрывает тебя… и ощущение взгляда сразу же пропадает. Абсолютно. Полностью. И только тут понимаешь, как сильно были сжаты зубы. А еще, кажется, ты совсем не дышал. Все эти пять тысяч лет, пока стоял полторы минуты на этом проклятом холме. А еще — ты мокрый насквозь.
А еще — ты живой.
Это так хорошо — быть живым. И обратная дорога уже не кажется длинной и тяжелой… Быть живым. Как же хорошо… Ощущение чужого взгляда вернется спустя пару минут.
Уже легче, но ты все равно обернешься, пытаясь разглядеть его. И будешь всматриваться. И ни черта не увидишь. И пропадет чужой тяжелый взгляд только за поворотом дороги. И ты вернешься, выдохнешь, сбросишь разгрузку, попьешь воды, стянешь берцы и влезешь в спальник.
И никогда, никогда не забудешь, как это — когда на тебя смотрит человек, который хочет тебя убить.
Но ты — живой. Хорошо-то как, да?
— … Доброе утро.
— Хррппппыыы аааткрой дверь…
Открываю дверь кунга. Ох, ни черта себе. Снег выпал… Красиво. Было бы красиво, если бы смотрел из окна «Интерсити» по пути на дембель.
— Фхррррыыы… там Одесса, море, девушки и пляж?
— Нет. Там Донбасс, слякоть и снег.
— Мамо, я не хочу до школи.
— Вставай, ты директор этой школы.
— Ммм?
— Я говорю: вставай, ты командир этой роты!
— Йооооооо…
На пороге кунга появляется Президент. Это уже добрая традиция — Серега утром ходит к нам пить кофе. Иногда эта его привычка дико раздражает, но вот странно, если он не приходит, то я начинаю по нему скучать. Главное, ему об этом не говорить. Недалеко от нас заводится бензопила, кто-то решил напилить дров с утра пораньше, и скорее всего ненаглядным «Штилем» Ломтика. О, а вот визг пилы стих, и слышны раскатистые маты, точно, кто-то «Штиль» без разрешения взял. Сейчас прольется чья-то кровь.
— Мартін, став давай кофе. Ну шо, зірка фейсбуку, вже погон купив, дірку під ордєн насверлив?
— Мля, Сєрьожа, не задовбуй мене, а то зараз наверну чайніком, і тобі п.зда, я вам доповідаю.
— Ти мене не доженеш.
— Я не дожену — чайник дожене, ти ж мене знаєш, я ж шнайпєр від Бога.
— Гггг… — ржем оба, я сыплю львовскую красную в кружки, Серега курит, коммандер ворочается.
— Мартін, харе жрать, вже форма, як чохол на танк.
— На самольот. Серьожа, не задовбуй мене, бо зара будуть нестатеві відносини.
— Нестатутні, нестатутні відносини, купка недоліків, скока можно повторять! — не выдерживает Вася.
— Мартін, карочє не буде в тебе відносин ніяких, бо ти товстий, як бабак.
— Серьожа, я просто єм, када нєрвнічаю.
— І чого ти зара нєрвнічаєшь?
— Бо я на передку у лютому замєсі. І ще ти мене зайобуєш.
Не розтовойкуй мій нєрв.
— От ти смотрі, самий нєрвний знайшовся!
— Сахар дай.
— На. Так шо, ордєн будет?
— Так, орденоносцы! Идите там, доколупайтесь до кого-то еще! — медленно доходит до исступления ротный на своей койке.
Оборачиваюсь.
— Коммандер, ты кохве будеш?
— А хоть бы й да. Тока послабше.
— Кинь йому півчашки сгуща… — советует Серёга.
— Серьожа, не зайобуй!..
Кофе, глина, камень, снег и патроны. И ветер. И слабый запах кофе. И это нормально. Так и должно быть.
Да?
Ближе к обеду выбираюсь на «Шиномонтаж» с новой радейкой. Наш связист из сорок первого щедрой рукой отсыпал три мотороллы с запасными аккумами, и теперь у нас есть худо-бедно защищенная связь, но, как и любую связь, ее нужно проверить. Так, до кунга — хорошо, до «Кишлака» — хуже, но тоже нормально. Снег накрыл линию и продолжает лениво падать. Пацаны в наряде кутаются в какие-то бушлаты и злобно на меня зыркают. Вручаю им рацию и довожу порядок связи.
Вот это вот красивое «довожу порядок связи» на самом деле обозначает мой спитч «В рацию лишнего не п.здеть, эфир не засорять, „Радио-Пехота“ не включать. Не забывать менять аккумы. Наш канал — третий, постоянно проверяйте. За антенну рацию не таскать! Не таскать, мля, я сказал! И на землю не класть. А то связюк мне ноздрю вывернет за его ненаглядные полудохлые рации…»
Насупленный Прапор берет у меня рацию и тут же выдаёт «Шина в эфире, йо!». «Кишлак для вас на дежурном приеме, прием-прием-прием!» — тут же отзывается нижний пост. Дети, мля.
— … Кобра на связи, — вдруг раздается из другой моторолы, с которой мы разговариваем со штабом первого бата и с шестой ротой. Оба-на, а це шо? Кобра, кобра… Хммм. О, а я канал перещелкнул, стояло на втором, а теперь на четвертом. Это я на внутреннюю волну первого бата стал?
— … проверка связи, — продолжает бубнить рация.
Да кто же это «Кобра»? Цифровые радиостанции меняют голос, он становится эдаким усредненно-безликим, пластмассовым набором звуков из пластмассовой коробки. Иной раз ты пару месяцев слышишь этот голос и только по позывному знаешь, например, минометку, а потом встречаешь их где-то возле магазина и обнимаешься, как с давними друзьями. Странно то, что «наши» — это голоса в рациях, а иногда кажется, что эти голоса — единственное, что напоминает тебе, что ты здесь не один.
— Кобра — Танцору, прием, — говорю я в рацию.
— Кобра на приеме, — откликается тут же эфир. — Я на связи, дорогой.
— Рад тебя слышать, Кобра, — говорю я, улыбаясь во весь рот. Уверен — там, двумя километрами южнее, точно так же улыбается Костя Викинг.
— Не засорять эфир, — вклинивается КСП бата. Ты гля, який борзый.
— Кобра, начинаю работать, прошу дать корректировку по эспэшке сепаров на юго-запад, пятьсот от амонскладов.
— Танцор, я тебя принял, готов через десять минут, как понял меня?
— Кобра, я Танцор, понял-принял.
— Танцор, я П…., чем и куда собираешься работать?
— П…., я Танцор. Ты хочешь, чтобы я по вскрытой связи тебе доложил? Уйди со связи, не засоряй эфир, — мстительно отвечаю я и улыбаюсь. Есть идея.
КСП батальона хранит молчание. Наверняка дежурный там сейчас ищет кого-то наделенного властью и соответствующими погонами, чтобы наябедничать на Танцора с Коброй, которые затевают междусобойчик, не спросившись. А мы и затеваем, да.
— Николаиииич, есть идея, — кричу я, подбегая к кунгу, бухая напитанными водой берцами по снежно-грязной каше. — Давай с СПГ разберем оту эспешку сепарскую в поле! Викинг на связи!
— Я слышал, — отвечает Вася из недр кунга, привязывая ботинки к ногам. — Во-первых, не ругайся с КСП бата, там тоже люди. Во-вторых, есть другая идея. Кращщще.
— Куда уж краще? Тока времени мало, давай быстрее.
— Замолчи свой рот, и давайте послушаем опытного милиционера. — Вася нахлобучивает свою бронешапку ужасающего размера на голову и выскакивает из кунга.
— Дергай Юру Музыканта, пусть заводит «двести шестьдесят первую». Работаем с нижней площадки.
— Ух ты ж, мля! — восхищается подошедший Президент.
И как этот худой проныра умудряется не пропустить все самое интересное?
Десять минут спустя.
— У меня радейка почти села. Там, откуда могу корректировать, ни Киевстар, ни МТС не берут. Бля, — говорит Костя Викинг в телефон. — Ща мои аккум ищут.
— Таааак… — я лихорадочно ищу решение.
Мимо с лязгом, окрашивая мир теплым выхлопом, проносится бэха-двойка и уходит вниз. Наверху сидят Юра и Вася. Я поднимаю руку с рацией, и Вася кивает.
— Могу там человека посадить, в принципе… — говорит Костя и опять замолкает.
— Погоди, — говорю я. — Есть идея. Инет там берет?
— От роутера? Слабенько, на одну палочку. Но берет, — отзывается Костя. Да, парадокс в том, что в зоне АТэО покрытие «Интертелекома» зачастую лучше, чем обычных операторов. — Так, погоди. Ты собираешься…
— Ага, — счастливо говорю я, — хватай роутер и лети на позицию. Будем…
— Будем делать ветер, — говорит Костя и кладет трубку.
Соседи.
Ну, в нормальном мире они располагаются почти со всех сторон, доставая тебя стуком сверху, музыкой снизу, ночным трындежом сбоку, ну и так далее. Сидишь такой на кухне в тапочках, кушаешь вкусный салат, кофеем со сливками запиваешь, обсуждаешь с родными планы по использованию рабочей силы величиной в одного мущщину для наведения порядка в одной отдельной взятой квартире. И тут — «дррррр», о, сосед нашел перфоратор и пытается всверлиться тебе прямо в утренний мозг. И помочь ему даже мысли не возникает, скорее хочется мысленным усилием сломать ему этот перфоратор навсегда.
Ну, а семистами километрами восточнее чуток по-другому.
Соседи — это пацаны слева, воооон на том терриконе, и пацаны справа, воооон на том терриконе. Ты даже никогда их вживую не видел. Только позывные в радиостанции, да может в городе иногда военные, такие, знаете, ну точно с передка, всегда узнать можно, потрепанные побитые берцы, хорошо ношенная форма, небритость, лицо загорелое — и думаешь «черт, соседи, наверное». А они на тебя смотрят примерно так же.
И ты не просто кивнешь, а такой: «Здоров, мужики», и они тебя тоже так взглядом обегут, горка в пыли, кепка выгоревшая, пистолет в покоцанной кобуре, такие:
— Здоров. Ну шо у вас?
— Та нормально, а вы шо?
— Та тоже нормально. Ну, давай.
— Давай.
И разошлись, они на новую почту, а ты в магаз за пельменями и соком.
А потом ранним хмурым утром ты слышишь их в радиостанции. Хриплые голоса. Короткие фразы.
И ты сидишь такой в дверях кунга, куришь, кофеем с сахаром запиваешь, размышляешь о том, как наряды переписать и позиции доделать, обсуждаешь с коммандером планы по использованию рабочей силы величиной в группу військовослужбовців служби за контрактом та призваних за мобілізацією для облагораживания ландшафтного дизайна на одном отдельно взятом ВОПе.
Выход. Все поднимают голову.
Разрыв. Выход. Разрыв. Выход, выход, выход, сливаются звуки пусков и разрывов.
Кладут по соседям.
Аккуратно ставишь кружку на землю, поднимаешься, машинально отряхиваешься. Не, не по нам работают. По соседям. Но только тут, понимаете, какая штука, тут соседи — тоже наши.
— Коммандер, соседей кроют. Вписываемся?
— Ветер?
— Ветер норм. Еб@шим?
— Еб@шим. Подымай пацанов.
Выстрел. Разрыв. Корректировка. Выстрел. Разрыв. Корректировка. Выстрел. Разрыв…
А через несколько дней ты опять в городе встречаешь каких-то парней с передка. И неважно, на самом деле, сидят ли они на терриконе слева или на терриконе справа. Все равно. Все мы тут друг другу соседи.
— Здоров, мужики.
— Здоров. Ну шо у вас?
— Та нормально. А вы шо?
— Та тоже нормально.
— Ну, давай.
— Давай.
И разошлись — кто на новую почту, а кто в магаз за сигаретами и колбасой.
… Костя Викинг был как раз такой «наш», только знакомы были лично. Виделись целый один раз даже, пожрали в «Марго» да и разбежались по позициям. Росту в этой дюймовочке было два метра, плечи — во, борода — во, вечная улыбка и неимоверный объем ежедневно выпиваемого кофе. Костя писал стихи. Лирику. Ночами, на своем «Эвересте».
— Я защищаю страну за деньги, — говорил он мне, улыбаясь.
— Ты убиваешь людей за деньги, — отвечал я ему.
— Убиваю, — кивал бородой он. — Но ведь это и есть защищать страну.
Мы смеялись и пили кофе из его огромной и неиссякаемой термокружки.
… Так, мой роутер работает? Работает. Норм.
— Кобра, я Танцор, даю первый, как понял? — шипит моторола.
— Танцор, я Мартин, давай.
— Мартин, где Кобра?
— Танцор, Танцор, все нормально, я дублирую, работай по моим словам.
Пауза. Тремястами метрами ниже меня Вася стоит на бэхе. Он не понимает, почему в эфире я, а не Викинг… но вот что интересно: он и не думает об этом сейчас. Он это воспринял, как данность, и всё, перескочил эти мысли. Сейчас Вася вызывающе вытянул бэху на открытый склон, стал бортом к Докучаевску и будет разносить наблюдательный пункт сепаров, а на «Шине» Прапор на птуре будет пасти дачный пригород, откуда по Васе должны втулить. Птур сепарский почти бесполезен, бэха по башню скрыта за каменной насыпью, но втулить должны, бо выкатить на площадку бэху белым днем — это лютый укропский нагляк, который нам спустить с рук не должны. И мы на это крепко надеемся.
2А42 делает первую пару. Я потом, когда увижу, как с воздуха выглядят выстрелы бэхи-двоечки, поражусь тому, как они похожи на стрельбу из бластеров в «Звездных войнах».
«Лево сто ближе двести» — всплывает окошко мессенджера в фейсбуке.
— Лево сто ближе двести! — говорю я в рацию.
— Принял, — откликается ротный. — Смотри дальше.
Бах-бах. «Лево еще пятьдесят ближе сто» — опять мигает иконка. Война через фейсбук.
— Лево еще пятьдесят, ближе сто!
— Принял!
На камне возле дверей кунга сидит Президент, курит свои красные «Прилуки» и наблюдает за этими нанотехнологиями. Стреляет пушка. Мигает иконка. Шипит рация. Через десять минут Викинг находит аккум и связывается напрямую с Танцором. Я вдруг понимаю, что выпал из процесса, вздыхаю, открываю валяющуюся на полке «відомість видачі боєприпасів» и начинаю ее заполнять. Президент докуривает вторую и залезает в кунг, мы начинаем расписывать виды боеприпасов и выдачу их військовослужбовцям. А что? Когда-то же надо и этим заниматься.
— О, — говорю я, — в январе пятнадцатого года вторая рота получила пятьсот ОФЗ (осколочно-фугасных) и пятьсот БТ (бронебойно-трассирующих) патронов. Их же надо списать.
— Снарядів, — поправляет Серёга, — два-а-сорок-два, це ніх.я собі пушка, а не кулемет. Недолік, вчи матчасть.
— Поговори мне еще тут. Если ты такой умный — на, сам веди всю документацию в роте.
— Нє, нє, я мобілізований довбойоб, шо ви от мене хочете, — привычно съезжает Серега. — Так, а куда ми їх?
— Так вот на сегодня и спишем. Давай по двести пятьдесят того и того.
— Норм. А чого ты карандашом вписуєш?
— Учетные ведомости, о мой недалекий соратник, всегда заполняются карандашом, пока месяц не закончился, — делаю я умное лицо, — учись, пока я жив.
— Це ненадовго, — парирует Серега.
Опять грохочут выстрелы бэхи. Я стираю с грязноватого листика цифру «250» и, немного поразмыслив, вместо нее вписываю в клеточку одной из бесчисленных ведомостей «350». Гулять так гулять.
… Спустя пять минут.
Мы с Серегой пешком спускаемся ниже по дороге. Бэха перестала стрелять, бледный, надышавшийся газов наводчик, хватает ртом перемешанный с пороховыми газами воздух.
— Танцоооор! — кричу я снизу. — Чуешь… Ты на штаб долаживал… докладАл?
— Еще нет, — отвечает Вася с бэхи.
— Треба доложить, бо будут бурчать! — опять кричу я. Вася машет рукой, оборачивается к Юре Музыканту и что-то говорит. Юра кивает, Вася спрыгивает с брони, и «двести шестьдесят первая», лихо развернувшись, летит обратно в капонир.
— Николаиииич… Ты эта… Эспешку-то разобрал? — мы идем втроем по дороге. Идиоты, конечно, но по нам не стреляют.
— Разобрал. На шмаття. Все хорошо получилось, Викинг — красава.
— Ну, тогда в этом месяце больше не воюем.
— Схера ли, мой друг? Может, и войну приостановим?
— Потому что гладиолус, — я останавливаюсь и внимательно смотрю на Васю. — Командир, ты по нашим документам раздачи бэка сегодня так настрелял, что мы по ОФЗ в минус ушли.
Вася с Серегой пару секунд молчат, и потом всех прорывает на смех. Даже на ржач. Мы бредем по дороге вверх, в сизом дизельном выхлопе, три темные фигурки на терриконе, дорога поднимается в закат, следы гусениц заполняются талой водой и валится за флаг блеклое весеннее солнце.
Вечер.
— Интересно, а сегодня Нона приедет?
— А хер его знааает…
«Хер его знает» — универсальный военный ответ на абсолютно все вопросы. Даже на самые риторические.
Закаты безумно красивы, да еще и весной — ах и ох, чахлые растения террикона насквозь пронизаны бледными, слабыми лучами. Все-таки весна на Донбассе — безумное время, и если сесть на камень, сметя с него мокрый снег, то на верхушке одного из каменистых ярусов ты увидишь дерево-без-листьев на фоне гаснущего неглубокого неба. Загораются застывшие капли звезд, как будто даже видно это — темнеет, теряется цвет неба, оно все глубже и глубже, и в конце остаются только эти звезды и огонек сигареты. Свет сразу становится чемто специально-ценным, и ты промаргиваешься постоянно и сидишь, не желая двинуться, пока яркий, почти белый цветок выстрела не сорвет эту глубину с перекрестка под Докучаевском.
Это начинает работать «Нона». И такой привычный свист. И ты думаешь — можно ли сейчас попытаться хоть попугать их корректировщиков, мы не можем ничем ее достать, или уже слишком темно, и пока ты думаешь, что делать, держа в руках две радиостанции, покоцанный баофенг и садящуюся моторолу, ты слышишь гром.
И умом-то ты сейчас все понимаешь, но все равно, такое чувство странно-сумасшедшее, и даже орать хочется, и коммандер улыбается, и… это трудно рассказать. Это как будто ты вот маленький пришел в магазин за хлебом, но не видно же ни фига из-за дспшного прилавка, и тут огромный дядька берет и подсаживает тебя прямо к витрине. Это будто та самая «кавалерия из-за холмов», когда главному герою уже, кажись, п.здец, и тут… такое чувство, когда ты уже — не один.
Именно это ты чувствуешь, когда радейка шипит, и слова наряда так трудно нормально понять, и вдруг пауза, все смолкает, и так, знаете, четко вдруг в остывшем воздухе террикона:
— Пацаны, все норм. Это наши танки ебошат.
В армии у меня появилось слово «наши».
Не, ну раньше-то оно тоже было. Наши — друзья, знакомые, кто-то звонит тебе ночью и просит приехать дотянуть машину до СТО, или помочь, или просто звонит…
На войне… Хм.
Когда начинают крыть соседнюю позицию, то ты как бы и ни при чем. Сидишь на пороге кунга, смотришь на дождь, ежишься и слышишь прилеты по соседям. За спиной на койке спит командир. Взводный опорный пункт будто вымер, только струйки сигаретного дыма подымаются от центрального поста. Твои эспешки не видят, откуда херачит сепарский миномет, и ты, честно говоря, вообще ни хрена не можешь сделать, да? Капелька воды падает на сигарету и смешно шипит, озябшие обветренные ладони с грязными, вечно грязными, ногтями прячешь в рукава, желтая глина мокнет, брызги…
Бах. Бах, бах.
Шипит моторола, соседи докладывают в штаб. Сидишь.
Бах.
Бах, сука, бах.
Ленивый черный дым поднимается над соседним терриконом. Мля, попали куда-то сепары. Шипит радейка. Смешивается дым с тяжелыми холодными струями. Бьют по соседям. По своим.
Бах.
Сука, да шо ж такое.
Бах, бах.
Картинка вдруг плывет, в мелких глиняных лужицах — смурное серое небо, камни, весна шестнадцатого и несколько десятков человек, растянутых в тонкую красную линию между трассой Донецк — Марик и Докучаевском.
Бах.
Встаешь, выходишь под дождь. Барабанит небесная вода по грязной горке. Поворачиваешься к едва видимому солнцу, щуришься, почему-то улыбаешься. Вымерший ВОП слушает прилеты по соседям.
Вот сейчас. Вот прямо сейчас — вдохни этот момент, не выпускай его из себя, почувствуй на вкус и запомни: это твоя весна, это твоя жизнь и это твои соседи. Твои.
Погнали.
Три.
Из кунга вываливается командир, нахлобучивает бронешапку и бормочет в баофенг. Мимо пролетает Президент, на ходу перекидывая через шею ремень АКМСс. Рации по карманам, наушники на шею, каска… нет, мешает.
Два.
Колпаки сдернуты, прицел наскоро протерт от влаги, коленом в грязь — ствол гранатомета, упершегося лапами в холодную землю Донбасса, поворачивается правее, еще правее, еще… Стоп, теперь назад немножко… все, зашибись. Все готовы? По моей команде… Ждееем… Иии…
Один.
Бах.
Граната с родным, таким любимым свистом уходит на сепарский ВОП. Начинают работать «дашки». Тук-тук. Тук-туктук.
Бах.
Левей полоборота. Выстреееел! Пригибается наводчик, летят вверх упаковки от ОГ-9. АГСы готовы? Отлично. «Дашки» — не зависаем, работаем, глушим их, глушим! Погнали, погнали!
Белый пороховой дым расползается над позицией. Прекращается дождь. Скоро можно будет поднять квадрик и корректироваться с него. Сепары замолчали? Ну да. А мы — нет. Пехота закончит тогда, когда закончит.
Бах.
Стреляют три ВОПа. Огненные струи из бэх, дашки, гранатометы… Стреляют, потому что это война, и потому что били — по нашим.
Мы живы до тех пор, пока отвечаем. Отвечать нужно.
Всегда.
Утро.
Не то чтобы было прям плохо. Вот типа плохо-плохо, и дальше уже невмоготу, и терпеть сил нет. Не, не так. Привыкаешь, даже к войне, а к бытовухе-то быстренько адаптируешься. Вот бесит она — это точно. Пока воды в рукомойник наберешь, пока ведрами из цвшки натягаешь в чудо-стиралку класса «ведро-с-моторчиком», и ноги ж себе обольешь, это по-любому. Затаскиваешь, значит, эту самую стиралку в предбанник, чудо какая погода — холодно, промозгло, щебенка хрустит под тапками, Кандагар там с кем-то воюет, доски-лестнички в баню, трухлявые такие, прогибаются, два ведра, одно побольше, а второе поменьше. Никогда, кстати, в армии да и на позициях двух одинаковых ведер не видел.
Заползешь, значит, сначала на крыло качающейся зеленой военной бочки-на-колесиках, открутишь крутилки, крышку откинешь, и обязательно заглянешь внутрь. Ну, вот нахрена? Что там может появиться, в этой тонне-воды-из-озера, носящей ироничное название «техническая»? Но заглянешь обязательно, внимательно изучишь ржавчину, мутноватую гладь и плюмкнешь туда якусь мисочку. Два ведра — в стиралку, еще два, порошка насыпать, шмотки из пакета да с себя посдирать, кинуть все в холодную воду и увидеть, что от пластиковой штучки, которой включается стиралка, остались только мобилизационные воспоминания, причем давно, а плоскогубцы ты, ясное дело, забыл. Ну, потом как-то выкрутишься, да?
В армии вот это вот постоянное выкручивание уже, кажись, в ранг культа возведено. Все делается из подручных материалов. Это тебе не гражданка, детка, если гвоздей нет — то их нет, к соседу не сходишь. Зато кувалда из какого-то ЗИПа плюс шурупы — и ты спасен. Материалы для стройки? Кругляк для перекрытия блиндажей? Бугага. Йди, візьми пилку та напиляй.
Жужжит стиралка, сидишь, привалившись к теплому ещё боку волонтерской бани, куришь тихонько, пальцами в этих самых тапках шевелишь. Хорррошо… Раздеться — хорошо, снять с себя слои пропотевшей одежды и посидеть просто так. О, Кандагар, кажись, на бэхи переходит. Ветер опять налетает, задувает под одеяло, которым проем завешен. Радейку не забыл, вот, это вот правильно. Мимо кто-то шоркает и трындит по телефону. А, точно, сейчас начинается время созвонов с родными, близкими, друзьями и просто знакомыми. Эти звонки — еще одно, кроме телевизора, бухла и фейсбука, армейское средство не сойти с ума, информационный голод страшный. И поэтому каждый день тысячи цифровых цепочек тянутся с ВОПов и РОПов «тарифной зоны» туда, на запад, в села, городки и мегаполисы, так и не узнавших войны. Есть, правда, очередная стопервая цидулька то ли из ГШ, то ли из штаба АТО, про «недопущення користування мобільними…», но на нее положено точно так же, как и на все предыдущие. Попытка отобрать связь с родными выльется… ну, не знаю во что. В штурм Генштаба матерями и женами, наверное. Ой, сметут их, точняк, к гадалке не…
Фиуууууууу… Бах.
Главное, лежишь такой, в трусах и в тапках, слушаешь, как жужжит стиралка, в левой руке моторолка, почему-то антенной вниз, в правой — какого-то хрена мокрые сигареты. Чувствуешь себя полным идиотом, и трава прошлогодняя колется. Постирался, блин. Хорош, хоть мыться не начал — щас бы…
Фиууууууу… Бах.
… лежал бы мыльный весь. Хотя нет. Сначала бы помылся, потом бы сховался. Под сепарской зушкой же домылся прошлый раз? Домылся. И под минометом домоюсь. О, кажись, стиралка закончилась. Или геник выключили. Или он нагнулся. Или кабели опять перебило. Или… а чего это у меня радейка молчит? А какой канал…
Фиуууууууу… Бах.
… мля, я ж на третьем, а тре на пятый! Та ебическая ж ты сила! Как же вы заеб@ли! Суббота же, банный день! До ночи не могли подождать? Или их Кандагар там смачно наморщил, что они теперь по всем накидывают? Если так — то норм, хрен с вами, я потерплю…
Бах! И тоооненький свист. О, наши спг включили, он бігають, як дурні. Потрепанный квадрик взмывает в по-прежнему солнечное прекрасное никогда-не-надоедающее небо. Ща их корректировщики присядут, наши отстреляются, потом опять они… Потом мы куда-нить попадем (не, а когда это мы не попадали?), они расстроятся и начнут фигачить с бэх кумулятивами, которые до нас тупо не долетают, мы поржем-поржем, а потом с сожалением откроем предпредпоследний ящик с ОГ-9. Пойду, мабуть, еще воды принесу, пополоскать же надо, минут пятнадцать у меня еще есть, пока на первом квадрике батарея не сядет. И чего мне идея постираться именно с утра в голову пришла?
Через час.
Развешиваю мокрые шмотки. Исходя из погоды — сохнуть будут до майских. Можно, в принципе, и не стирать было — на веревке, протянутой от кунга до склона террикона, и при этих дождях оно и само бы прекрасно постиралось.
Фиуууу…
Такие мысли интересные во время полета мины. Мы, конечно, сами себе кажемся странными, но мы за это время, кажись, научились определять, куда мина упадет. Вот эта, например, не наша, она дальше ляжет. Поэтому я, дернувшись поначалу, продолжаю доставать мокрые шмотки из пакета и вешать на веревочку. Удивительно мирное занятие. Украинский солдат развешивает постиранное белье, пока российский солдат пытается его убить миной-стодвадцаткой.
Бах.
От позиции СПГ неторопливо возвращается Танцор с квадриком в руках. Не улыбается. Значит результата нет. Хотя… Мы все живы и здоровы… Ну, кроме Президента, но его вредность явно врожденная, и Сепара с Кирпичом, но и их алкоголизм тоже с гражданки привнесенный, неча на Збройні Сили кивать, бачили воєнкомати, шо в армію тянули. Короче — все живы, это тоже неплохой результат.
Фиуууу… Бах. Опять перелет, но уже ближе. Ищут они, ищут нас.
— Ищут нас, — кивает куда-то всторону Вася и залезает в кунг. — Ищут его, но не могут найти, укра какого-то лет тридцати.
— Ты на сорок выглядишь уже, не кокетничай.
— Поп.зді жє мені, старпьор.
— У блиндаж съебуємо, не? Там хорошо… Васюм и Гала две банки сгуща сварили, я видел. Они добрые, не откажут командиру.
— Ото я смотрю, у них труба с утра дымит, демаскирует наши, идеально замаскированные, позиции. Бьётся в тесной буржуйке огоооонь…
— Давай нашего Сепара спалим и скажем, что попал под мину.
— Ритуальное самосожжение. Проти злочинної влади, що не відпускає у незаслужену відпустку.
— Коптить будеееет…
— Коптить… Хммм…
— Слушай, а нафига они стреляют-то? — говорю я под свист следующей мины. — Отак, редко и по одной.
— Заебывают, — задумчиво говорит ротный. — Чтоб ни из блиндажа выйти, ни машины чинить, ни копать. Чтоб боялись мы. Наверное… Погоди, не отвлекай. Идея есть.
— Таки палим Сепара? Я — за.
— Не совсем.
Через полчаса ротный убегает куда-то далеченько, метров на триста, к противоположному склону террикона, взяв с собою Президента и зачем-то Васю-Механа. Правда, Механ скоро возвратился. Я остаюсь возле блиндажа. Звонит телефон.
— Алё. Давай, играем в игру. Гоним по радейкам.
— О чем п.здим?
— Вариант «генерали загоняють солдатів у котли». Жди прилета и включайся.
— Принял.
Прилет минут через пятнадцать. Беру моторолу, вжимаю резиновую тангету:
— Танцор — Мартину! На связь!
— Танцор на связи!
— Танцор! Они кладут в наш гсм! Бля! Еще ближе — и п.зда соляре!
— Мартин! Мартин! Хер с ней, с солярой! Бэху надо убрать оттуда!
— Как я ее мля уберу, у нее стартер не пашет!
— А я ебу — как? Разъебывайся!
— Принял…
Опять ждем прилета. Фиуууу — бах. Наши посты с интересом слушают наш диалог.
— Танцор, это Мартин! Попали в бочки! Блядь! — И над тем местом, куда ушли ротный и Президент, поднимаются взаправдашние клубы черного дыма.
— Мартин! Бэху убрали?
— Не заводится!
— Блядь! Уничтожу нахер!
— А шо я могу?
Следующая мина прилетает гораздо быстрее. Потом еще одна. Потом еще. Мины сыпятся на отлично видимый ориентир из столба черного дыма безостановочно.
— Попали в бэху! «Двести шестьдесят первая» горит!
— Туши!
— Не могу, огнетушителей нема!
— Бля! Я щас приду, ты у меня ее собой тушить будешь! Появляются слегка подкопченные Танцор и Президент.
Танцор плюхается на ящик, Президент хватает мою последнюю бутылку питьевой воды и жадно глотает, расплескивая влагу на «горку». Я улыбаюсь.
— Сработало.
— Ага.
— Соляр подожгли?
— Нихера. Шину. Точнее — две.
— Не понял.
— Там две белазовские покрышки лежат. Ну, лысые, брошенные. Ну, мы их бензом облили и подпалили. Президент вон себе чуть еб.льник не спалил.
— Ніхуя, все було під контролєм, — отрывается от бутылки с водой Серега. — Нє пєрєгібай.
— Все. Теперь час спокойствия нам обеспечен, — командир слушает прилеты мин метрах в трехстах, откидывается на мешки и вытягивает длинные ноги в грязных берцах. Серега плюхается рядом со мной, бурчит «посунься, кабаняра» и лезет в карман за сигаретами. Я пододвигаюсь. Сверху блиндажа слышны шаги, появляется Квартал в своем подертом свитере.
— Скажи мне, друг мой, водій другої мотопіхотної роти старший солдат Квартал, — лениво спрашиваю я. — Это у вас фишка такая, механская, да?
— Какая? — настороженно спрашивает Квартал.
— Ходить в таких ужасающих, выносящих мой мозг свитерах. Шо ты, шо Механ. Як не посмотрю на вас — аж выпить хочется.
— Этот свитер, — Квартал оглаживает крупновязаное нечто, — мне жена подарила, между прочим.
— Давно?
— Давно. Еще до войны.
— Любит тебя жена.
— Не жалуюсь. Эта… Кстати о жене. Мне бы про.баться.
— Надолго?
— На выходные следующие. В Волноваху.
— Командир, — поворачиваю я голову к Васе.
Вася сидит, скрестив руки на груди и закрыв глаза. За откосом продолжают падать мины.
— Про.баться — это ты имеешь ввиду отгул?
— Ну да, — мнется Квартал.
— Мартин, есть ли такие заслуги у этого достойного человека, для которых державна нагорода является слишком мелким поощрением, а вот отгул — в самый раз?
— Есть, — говорю я. — Они с Васюмом собрали два геника из четырех.
— Подумаю до вторника. Во вторник напомни. Жену вызовешь?
— Ну да.
— Гражданка есть?
— Нема, но я у пацанов возьму.
— Подумаю. Так ты за этим приходил?
— А? — оглушенный свалившимся счастьем Квартал не сразу понимает, о чем его спрашивают. — Не, я узнать хотел. Раз уж вы такой погребальный костер развели, может, я мусорную кучу под шумок спалю?
— С бензом не переборщите, знаю я вас, — машет рукой ротный и снова прикрывает глаза. — Палите, Бог вам судья. Мартин, скажи в радейку, что сепары метким огнем сожгли нам бэху.
— Лучше танк.
— Тааанк… — вздыхает ротный. — Танк — это даааа…
Где-то далеко на западе продолжает жить огромная страна.
Вечер.
Странно, еще вчера снег лежал, а сегодня его уже и в помине нет, и ветер подсушивает лужу грязи, по странному стечению обстоятельств названную сектором М. Лом стоит возле своего наполовину выкопанного блиндажа и лениво пинает какие-то старые доски, неизвестно зачем привезенные нами со старой позиции. Рядом стоит любовно протертый «Штиль», булька с «разведенным» бензином и баночка с маслом для цепи.
— О, Мартин. Есть будешь?
— Не, Ломтик, не хочу, спасибо. — Страсть Лома накормить всех, кто попадает к нему в руки, общеизвестна. Не дай Бог согласиться — лопну. Лом кормит до отвала и страшно обижается, если не доедаешь те ужасающие горы пищи, которые он накладывает в не менее ужасающих размеров миску. — Чего мнешься на ветру?
— Та вот думаю, чего с этими досками придумать. Ставить негде, бросать жалко, они на воздухе быстро затрухлявят.
— Построй из них беседку. Будешь в ней чай пить и осматривать свои владения, — я обвожу рукой падающую на террикон ночь. — Белый плантатор Лом. Звучит?
— Эх… — вздыхает Лом.
— А лучше я их заберу и навес перед кунгом сделаю, а то за.бало в грязь выходить. Помоги донести.
— Щас, «Штиля» спрячу. А то ходют тут некоторые, а я потом зубки напильником на ней правлю, — оглядывается Лом и исчезает в обнимку с пилой.
Тащим десяток досок к кунгу, из дверей показывается командир.
— Вечер удивительных открытий. Мартин — и работает.
— Та ты не перегибай, — я бросаю доски. — Спасибо, Ломтик, дай тебе Бог здоровья, добрый человек.
— Не за что. — Лом аккуратно кладет свою часть досок и быстро исчезает в сумерках. Как можно меньше быть на глазах у командира — залог не быть припаханным на какую-то задачу. Святой военный принцип, в войсках всех армий мира соблюдается неукоснительно.
— Нахера нам доски? — вопрошает Вася.
— Навес построю на входе, маленькими баннерами накрою. Будет сухо, тепло и комфортно.
— Ого. Ни фига себе день. Не смею препятствовать.
Возле кунга сидят Президент и Федя и пьют чай. Чай какой-то удивительно мерзкий я купил, но с тем кошмарным количеством сахара, которое они туда сыплют — пить можно.
— Эй, Пиписька, — радостно восклицает Серёга. — Чай будешь?
— Шось на териконі здохло. Сам містер Гарант мене моїм же чаєм угощає.
Я подозрительно смотрю на Серегу, который бросает в кружку щепотку чая из рыжей пачки, восемь кубиков сахара и наливает подостывший кипяток.
— Просто я в тебе рішив твій обвєс Фаб-Дефенс спиздити, поки ти там вошкаєшься. — Мне протягивают кружку, и я присаживаюсь на крайнюю доску.
— Рішив пиздити — пизди, нє здєржуй себе. Гуляй, воруй, єбі гусєй.
— Так шо, віддаш обвєс? Ти ж все рівно у Гали РПК сміняв.
Нахуя, правда, слєдствію пока нєясно.
— РПК — это рульная штука. Ничо ты не понимаешь. — Президент и Федя, гордые владельцы АКМС, иронично и синхронно качают головами.
— Тока ты мне за обвес службу сослужи, добрый молодец. — Я отхлебываю чай. Не, не заварился еще.
— Какую?
— А вот, — я киваю на доски, — на кунге мне башню смастери. С пушкой. Всем скажем, шо это танк. Сепары с беспилотника увидят — бояться будут.
— И высыпят на нас месячный запас мин, — вклинивается командир.
— Мда. Об этом я не подумал. Тогда смена задачи. Возьми масксеть, доски и построй…
Все замолкают. Идея приходит в грязные нестриженные головы, кажется, всем одновременно.
— Минимум два птура потратят. А то и три, — говорит загоревшийся командир.
— Внизу тре ставить, на той площадці, шо ти еспешку з «двісті шійсят першої» колупав, — продолжает Серега.
— Масксеть, дорогу дымами закидаем, все равно у нас три ящика. Ох.енно будет, — добавляю я.
— Делаем прямо сейчас, — говорит командир. — Это же армия. А в армии все делается прямо сейчас или не делается никогда.
— Вот-вот. Тре людей еще.
— Так, — командир отставляет кружку, — Президент. На тебе дымы. Мартин — шурупы, гвозди, масксеть. Федя — иди к Юре Музыканту, пусть мехвод готов будет.
— Попил чаю, — говорит доселе молчавший Федя. — Бля. Масксетей — три. Одна огромная и две маленьких. Ну, норм, маленьких хватит. Проходящий мимо Прапор недоумевающе смотрит на меня: я широко шагаю вдоль капонира, в котором стоит бэха.
— Ты это чего? — осторожно спрашивает Коля.
— Да так, — отвечаю. — Бэху меряю.
— Шагами? Ну-ну, — подозрительно говорит Прапор. — Ты эта… Таблетку выпей, чи шо. Не запускай это. Потом не вылечишь.
— Прапор, вот иди куда шел, а? А хотя нет, стой. Найди мне какую-нибудь палку… Где-то метр длиной. Тока круглую. И тонкую, не бревно.
— Зачем?
— Пушку сделать.
— Мартиин… Ты это… Подвязывай. Отдохни. Иди поспи, что ли. В Волноваху съезди по гражданке, водки попей. Блядей найди каких-нибудь.
— Не, Коля. Блядей нельзя. — Я отстраненно считаю в уме метры.
— Чего это, интересно?
— Ну, во-первых, бляди в Вахе — сильное бэу. С пробегом по АТО. Их тут уже два года семьдесятвторая того… пользует.
— И шо?
— Та ничо, если б тока семьдесятдвойка. Это нормально, свои же пацаны, пехота. Но их же, небось, еще и ВСПшники дерут.
— Та ну. После ВСПшника — это западло.
— Отож. Зашквар, брат.
Весело ржем оба. За все время ни я, ни Прапор ни разу не видели жриц любви в Волновахе. Не, где-то они, наверное, были… Но нам не попадались.
Медленно и уверенно вырисовывается сбитая из досок боковая проекция бэхи. Пушку решаю соорудить из черенка от лопаты, но натыкаюсь на непонимание со стороны Шматко. Старшина не хочет соображать, как ради того, чтобы сепары сожгли несколько безумно дорогих ракет по обманке, можно курочить дефицитную почти новую лопату. Ладно, найдем что-то.
Каркас готов, он обтягивается масксетью и пробивается степлером. Стоп. Ящик, ящик за башней. И кругляшок — имитируем бревно на корме. Кто-то приносит несколько DVD-дисков, и мы прикручиваем и их. Чтоб отблескивали. О как. Клуб «Мотопехотные ручки», рубрика «БМП-2 своими руками».
Через час боковая проекция бэхи готова. Вообще-то это все больше похоже на огромного кошмарного воздушного змея, который никогда не взлетит, но всем остальным нравится. Половина роты ходит вокруг конструкции и шось вдосконалює. Появляется Президент с ящиком дымов. Быстро разбираем желтые тубусы, закуриваем и расходимся двумя группами по обе стороны нашей дороги.
Через десять минут даже последнему идиоту станет ясно, что командир взводного опорного пункта зачем-то решил переместить бэху на новую позицию. В радиоэфире — маты, крики и обещания неминуемой расправы, дорогу быстро затягивает дымом, с визгом заводится бэха и, невидимая в клубах дыма, спускается триста метров по широкой дороге на ту позицию, с которой удобно стрелять по амонскладам, нелепо повернувшись боком к Докучаевску. И откуда, кстати, она недавно и стреляла. Дым рассеивается. Мы стоим и смотрим на результат наших трудов. Ладно. Утро покажет, получилось у нас или нет.
— Клаузевиц! Маннергейм! — восхищенно говорю я.
— Хвали меня, хвали, — скромничает Вася.
— Та я не про тебя. Я про себя. Как я хорошо придумал, а?
— Ты про бэху?
— Нет. Про себя.
— Чего это? Что, кроме тебя, никто бы в нашем кунге степлер бы не нашел?
— И это тоже. Ты на штаб про перемещение техники докладывал?
— Ну да. Они же спрашивали. Да и сепарам надо было радиоперехват хороший дать, такой… правильный. А что?
— А про дымовую завесу.
— Ну, конечно.
— Вот и отлично. Я сейчас три ящика дымов на это дело спишу.
— Чернильная твоя душа, Мартин.
— Вести документацию роты — это сложная, опасная и трудная работа, для самых храбрых. Но кто-то ведь должен ее делать. «Ніхто крім мене» и все такое.
— Ты прям на орден наговорил. Пошли спать, героический герой.
— Пошли.
Подпертая камнями и обрезками досок, на краю одного из «уровней» террикона остается стоять деревянная, обтянутая масксетью двухмерная бэха.
Мальчишки. Не знавшие битв.
Не, космонавтами тогда, в восьмидесятых, мы мечтали стать все. Почти все. В конце десятилетия, правда, появились иностранные машины, хорошо одетые коммерсанты — и часть пацанов стала мечтать стать сначала коммерсом, потом бандюком, потом еще кем-то, но чтоб непременно с машиной, деньгами и чем-то, что мы не могли сказать тогда словами, и только позже я узнал это слово: «власть».
Ну, а мы… Мы продолжали хотеть к звездам. Забавно, да? А еще мы, быстро и несытно растущие дети, играли.
«Повзрослеет — успокоится», — усмехались взрослые. «Поймет, что жизнь не сказка», — говорили они при виде пацанов и девчонок, носящихся по пыльной улице Горловки. «Жизнь свое расставит по местам», — лениво цедили они, знающие, что никто и никогда из нас, маленьких и юрких, не полетит в космос. И даже не приблизится к мечте. А мы… Ну, мы запоем читали Купера и Буссенара, ночами поглощали рассказы про Алана Куотермейна и ту череду прекрасных книг, которые можно было брать друг у друга и листать, листать, перечитывая «Приключения капитана Блада» в сто первый раз, жадно пробегая глазами вязь черных буковок под старенькой лампой в скрипучей кровати.
Звездами были хлопки паруса над гладью Карибского моря, тучи москитов в дебрях Амазонки, граненый ствол верного мушкета и «следи, чтоб не отсырел порох, гринго, гуроны близко, и с нас снимут скальпы, если мы не будем метко стрелять…» Все это было нашими звездами — таинственными, сладкими, недостижимыми, горечью того, что мы-то, точно, никогда этого не переживем, мы в пост-совке, и мама с папой бьются изо всех сил, чтобы ты и дальше мог вечером читать книги. Прости, родной, я потом тебе обязательно все куплю, но сейчас — нет, извини, нет, не сейчас.
А потом мы выросли.
И… И ни капли не повзрослели.
Десятилетний пацан летит по дороге, прыжок, еще один, ноги в кедах едва касаются асфальта, нырок, уворот от какого-то мотоцикла — и ты вылетаешь на склон горы, где твои — вот совсем-совсем твои — ждут, нетерпеливо улыбаясь до ушей, плюхаешься на колени, и кто-то совсем близкий кричит:
«Ну где ты был?! Давай!»
Через двадцать пять лет тот же пацан летит по тропинке, прыжок, какая одышка, мля, еще один уворот от некстати выросшего на дороге куста — и ты уже на склоне горы, где твои — вот совсем твои — ждут, нетерпеливо, скалясь во все забрало, плюхаешься на колени, и кто-то совсем близкий кричит: «Ну где ты был?! Давай!»
И ты загоняешь гранату в свою большую стрелялку. Выстрел.
Тяжелая болванка пробивает нагретый воздух и уходит в небо. До звезд она не достанет, нет.
А вот ты, кажись, уже до своих достал.
Тебе ведь всю жизнь казалось, что будет, будет что-то значимое в твоей судьбе, что не просто «тачки-бабки-власть», что какой-то маленький кусочек тени плаща капитана Блада упадет и на тебя.
Ну что, малыш. Кажется, ты этого дождался. Мы все почему-то достигли своих звезд.
Выстрел.
Утро начинается не с птура, не с мин, не с зушки и даже не с кофе.
Утро начинается со звонка.
Разлепляю глаза, хватаю телефон. На темном экране светится «Андрюха Финик». О, начфин звонит из сорок первого. Не спится ему… В семь утра. Может, случилось чё.
— Штаб АТО, оперативний черговий підполковник Ахуєнний.
— Це вас турбує Командуючий Військово-Космічних Сил генерал-майор Ракєта.
— Привет, Андрюха.
— Привет, дорогой, привет. Не разбудил?
— Да хер его знает, шо тебе ответить. Зависит от того, шо ты мне расскажешь. Что-то случилось?
— Маленькая халепа.
— Сепары прорвали фронт и захватили Старогнатовку, штаб взорван, и ты последний среди развалин ведешь бой, отстреливаясь из табельного степлера?
— Почти.
— Бросай все и тули к нам, вторая рота своих не бросает. Главное, доберись до Бугаса, там в чебуречной скажешь пароль «я от Танцора», и тебя к нам проведут. Тайными тропами, в женском платье.
— Та кончай ржать, я тебя предупредить звоню.
— Шо за беда?
— Какие-то х.и из штаба АТО приехали, будут ездить по ВОПам и проверять все. Карточки вогню, зошити спостережень и всякую такую херню.
— Блядь. Ахуеть. Они что, уже войну виграли? Им там совсем делать нехер?
— Типа того. Короче, я предупредил, как начштаба сказал.
— Спасибо… Так, а к нам они не приедут, мы ж под семьдесятдвойкой.
— Викторыч сказал — вас предупредить.
— Ладно, давай, дорогой.
— Давай.
Ну что, доброе утро, армия. Из-за угла кунга выруливает традиционный утренний головняк — Президент.
— Бажаю здоров’я, товарищ полковник! — гаркаю я. На своей койке подскакивает командир.
— Вільно, — небрежно машет рукой Серега и снисходительно роняет. — На перший-другий рассчітайсь. Перші номера роблять мені кохве, другі п.здують брать Докучаєвськ.
— Ты ебн.лся, так пугать? — ворчит со своей койки ротный.
— Финик звонил. К нам едет проверка документации роты.
— Зброю до бою, — мрачно говорит Вася и падает обратно на койку. — Свистать всех наверх. Президент!
— Мєня нєт, — говорит Серега и делает шаг в сторону. — Нєту мєня.
— А где ты?
— В армию забрали. Шо случилось, чего кипиш?
— Да, Мартин, чего кипиш?
— Едут полковники Помогалкины из штаба АТО помогать нам войну воевать, — ворчу я. — А то мы тут без их замечаний и указаний совсем дикие, чай заваривать не умеем, всухомятку жрем. Как ты, Вася, сумел выжить без зошита спостереження?
— У нас этот самый зошит ведется? — строго спрашивает ротный.
— Конечно, ведется. Все четенько, по числам, по датам, по времени. В отдельной тетради. Нет вопросов вообще, начальник, не рамси, все за.бись!
— Значит, не ведется, — вздыхает Вася. — Шо будем делать?
— Ебнем по ним из мухи, — тут же предлагает Президент.
— Мысль не лишена рационального зерна, хоть и звучит от недоліка.
Чайник закипел, и я насыпаю кофе в чашки. Сахар закончился, приходится со сгущенкой. Если и есть самая мерзкая на всем белом свете сгущенка, то она в армии.
На Спостережних Постах должны быть тетрадки. «Зошит спостереження» называется. Фізичного сенсу не имеет, нужен только для того, чтобы приехавший полковник Проверялкин откуда-нибудь из штаба АТО мог грозно спросить: «А где тетрадка наблюдения?», полистать ее и вы.бать командира взводного опорного пункта. Всё. Больше смысла в ней нет, да и зачем записывать информацию, которая становится неактуальной, ну… ну, самое большее — через сутки?
К шестнадцатому году Збройні Сили України окончательно скатились к бумагомарательной Армии. Мало кого из высоких штабов волновало обеспечение необходимой инженеркой боевых позиций, но всех волновало, в порядке ли бумаги, документы, ведомости, инструктажи, книги и журналы учета. Иногда мой рюкзак с документацией роты весил, казалось, больше, чем пулемет. И это было важнее для них, тех, кто окопался в этих бесконечных Оперативных Командованиях, высоких штабах и в тылах, гораздо важнее, чем три литра питьевой воды или скобы для блиндажа. За девять месяцев на передке я сделал четыре десятка ведомостей и кучу бумажной херни и ни разу не получил ни одного складометра дерева для перекрытия блиндажей. А бумаги требовали все, и бумаги эти доводили нас до безумия.
Вели ли мы этот «зошит спостереження?» Безумовно.
1. У 18 год 17 хв Спостережний Пост «Шиномонтаж» (далі СП) під час спостереження помітив та почув постріл із ворожої БМП-1 та подав команду «Повітря» за допомогою радіостанції на караул «Центральний», який продублював команду голосом.
2. Позиції ВОПу були обстріляни з ворожих БМП-1 та крупнокаліберних кулеметів, особовий склад перебував в укриттях та був проінструктований стосовно заходів безпеки при обстрілі.
3. Спостережні пости доложили про те, що бачать позиції противника, з яких ведеться вогонь, та запросили команду на відкриття вогню у відповідь. Після запросу від командира ВОПу на чергового по штабу нам згодом було дано команду на відкриття вогню у відповідь.
4. Бій закінчився близько 19 год., особовий склад, зброя та техніка в порядку, втрати майна уточнюються.
… Через два часа.
— Мартииин.
— А.
— Нарисовал «зошит спостереження»?
— Конечно! — Я гордо показываю коммандеру тетрадку. Она вся как-то растрепана, раздергана, залита кофе, и крайняя запись в ней от одиннадцатого декабря.
— Что это? — спрашивает Вася, на всякий случай, пряча руки за спину, чтобы невзначай не коснуться этого убожества.
— Это я специально для проверяющих приготовил.
— Ну вот бля.
— Танцор. Ну, какого хера? Ну, какого, блядь, хера?! Мобилизацию зачем проводили, чтоб генералы в солдатиков поигрались? Какого хуя, блядь?! Надо воевать — не вопрос, мобилизация, все дела. Надо бумажки рисовать — пусть рисуют те, кому нравится служить в такой бумажной армии. Пусть сидят, рисуют бумажки, я не за это деньги получаю.
— Как же не за это? Это тоже служба, и бабло тебе за нее платят.
— Да? А я думал, за то, что я живу на передке, что люди наши уже наполовину заболевшие, что блиндажи копаются вручную, потому что колупатор ссыт теплым, потому что никто и ни хера не дал для постройки ВОПа. Ни одной скобы. Ни одного бревна. Ни одной доски. Ни одного метра долбаного кабеля. Нихуя. Всё — или волонтеры, или за свои.
— Гвозди дали.
— О, да. Целый килограмм соток сильно нам помог. Нахуй, нахуй, блядь, всю эту хуету. Хотят приехать? Пусть приедут. Хотят проверять? Пусть проверяют. Но со мной им лучше не встречаться, этим полканам.
— Мартин. Попустись.
— В жопу. В жопу эти бумажки, и эти проверки тоже. Хотя… Знаешь? Они не приедут. Потому что тут мины падают. Они не приедут, они зассут, вот увидишь.
— У тебя крышу сорвало.
— Да, брат. У меня сорвало крышу. У нас недовыкопаны блиндажи, люди спят в палатке. У нас двадцать два человека на два километра, где две, сука, две сепарские позиции! У нас четверых вот прямо сейчас надо лечить, и не в долбанном медпункте, а в нормальной больнице. Идут они нахер, блядь, все подряд, вместе со всеми ихними штабами, понял? Лучше им не приезжать совсем. Они без нас — никто, они — ноль, без солдата полковник нахуй не нужен. А вот без полковников мы тут были, стоим и будем стоять, пока нас не поменяют. Нахуй все пошли. На-хуй.
Я тяжело дышу, пот стекает по лбу. Это нормально, это обычная военная истерика. Вася скрывается в кунге, потом появляется с бутылкой в руках. Я хватаю, выдираю пробку и запрокидываю голову. Коньяк безвкусно-обжигающим потоком мчится по пищеводу.
— Попустило? — спрашивает Вася.
— Ухх… Ага, — мотаю головой я и еще раз прикладываюсь к бутылке. — Фуууух. Всё. Нормально.
— Тогда слушай сюда. Хватай квадрик и лети на амонсклады, глянь, кажется, они эспешку в поле восстанавливают. Если так и есть, с СПГ накидаем туда.
— А зошит?
— Нахуй зошит, — говорит ротный. — Нахуй.
Тем же вечером.
Мы тогда ждали кого-то, по-моему, один из соседних батов, внизу нашего террикона, около десяти вчера. Ага, в десять. С Президентом спустились, нас еще Арик, западноукраинский эльфенок, на «Волыньке» свез.
Мы по таким делам спустились… В общем, никогда нельзя недооценивать армейские горизонтальные связи. Нас крепко догрузили последними в секторе птурами, а у соседей не было ни одного. Зато сепарский бэтэр в полутора километрах от них прятался за бетонными блоками. Но так прятался, неталантливо, наживить можно. И в фейсбуке у нас был чатик, куда каждый из нас сбрасывал всю инфу, которую видел и знал. С нескольких ВОПов по Докучем люди в чатике делились инфой, менялись, уточняли оперативную обстановку. Нередко я писал туда «кого кроют?», и там появлялось «меня, можешь с СПГ накидать на Черный террикон?»
Короче — мы привезли две ракеты в подарок соседям.
Стоим, курим… и понимаем, что находимся на линии между двумя вопами. И тихо. И неуютно как-то. И соседей все нет. Сигарета тут же под ноги жарким оранжевым росчерком, у Сереги АКМС, а у меня — пээм с тремя магазинами. Зато фабовская ручка на нем. РПК не взял, зато ручку нацепил, идиот. Ну и, как водится, весь набор — то в одном кусту захрустело, то за спиной тумкнуло, то вдруг камень с террикона скатился.
Стою на колене, почти в дереве каком-то, очки поправляю. Запах такой вокруг… смесь стылого камня и мокрого дерева. И умом-то ты понимаешь, что скорее всего никого тут, кроме нас, двух недоліків, нету, алэ… борюсь с тем, что мы называли «поиграть в колл оф дьюти» — принять невероятно тактический вид, поднять пистолет и начать двигаться, вероятно, громко топая, хрустя ветками и пытаясь упасть на камешки. Куда-то в сторону этих вот звуков. Еще и Президент, гад такой, как сгинул в кустах напротив, через грунтовку, так и не видно и не слышно его.
На этом этапе моей жизни обязательно должен был случиться какой-то смешной случай, но на самом деле мы так и сидели с обеих сторон одной узкой, засыпанной кусками камня дороги, одной из сотен дорог Донбасса, одним из сотен вечеров войны. А потом приехали соседи, и мы еще полчаса трындели про военное, про Докучаевск, про то, как стрелять из СПГ и как еще и попадать, и кто-то из ребят рассматривал ту самую фабовскую рукоятку на пээмм-е, который я опять достал из кобуры.
Много курили, смеялись, болтали, менялись частями обвесов на автоматы, стояли, опершись спинами на остывающий грязный борт уазика, и смотрели на небо. А небо — оно ведь огромное. Черное-черное. С каплями невероятно живых звезд, окрашенных тонкими нитями то ли тумана, то ли низких облаков. Небо — оно было таким глубоким, что мы даже не сразу услышали свист.
А потом с неба упали мины.
Немного, штук сорок, начали падать прямо на ВОП. Херррасе, даже без пристрелочных. Под такими красивыми звездами вспыхивали желтые сверхновые, а мы стояли внизу и все равно смотрели вверх, и было такое чувство, когда над тобой пролетает пара стодвадцаток и падает на твой дом… странное. И очень злое.
И снова у нас тогда никого не зацепило, а к побитым осколками трубам, шмоткам и машинам мы уже давно привыкли.
И только через несколько минут после того, как шипящая смерть перестала падать с неба, я увидел, что до сих пор держу в руках пистолет и сильно-сильно сжимаю его черную рукоятку.
Так, что пальцы побелели и болели потом.
Перед сном.
— Хошь, лайфхак расскажу? — говорит Вася со своей койки.
Генератор давно выключен, света нет, телефоны заряжаются от пауэрбанок, и практически ни черта не видно в кунге. Хотя и видеть не надо — и так наизусть все знакомо.
— Давай.
— Ты знал, что Хьюстон до армии колодцы копал? Ну, такие, где бетонные кольца вкапываются по кругу, одно на другое ставится, ну и так пока до воды не дойдут…
— Знал.
— Приколи. Хьюстон, когда нервничает в наряде, копает. Я сегодня на «Шине» был — он там такого накопал за неделю, аж ходить страшно.
— Ух ты. Надо этот его талант как-то использовать.
— Ага. На «Центральный» переведем, надо щель углубить, где наряд прячется.
— Коварен ты. Лейтенант Мориарти.
— Да, я такой. Тока есть проблема.
— Яка еще?
— Он это… Он окопы копает глубиной метра два с половиной. И без входа. Вот тупо яма — и все. Ступеньки не копает, говорит «неинтересно».
— Профдеформация, однако.
— Ага…
Встаю, втыкаю ноги в холодные берцы, приоткрываю дверку кунга и закуриваю. Душный дым вырывается наружу и тут же уносится холодным мартовским ветром.
— В больницу пацанов везти надо. Санчо заболел. Талисман кровью ссыт уже, его еще в первую ночь прихватило.
— Талисмана завтра отвезу, Санчо — в батальон, на медпункт.
— Тока Талисман уезжать не хочет.
— Заставим.
— Все устали, Вася.
— Я знаю. Но других людей у нас нет.
Ксеркс: Вперед, легионы!
Спартанцы: Мляаааа… Ну ладно. Трымаемося, пацаны, левый фланг — внимательнее там, еби вашу налево, внимательнее!
Леонид: Мужики, будет хреново, но реально вы знаете — без вас никак, нету больше в Греции мужиков.
Спартанцы: Та мы поняли… Норм все будет.
Леонид: Левый фланг, теснее, теснее стать! Подкрепление надо? Есть пара человек, последних!
Левый фланг: Норм все, выстоим. Война же, еби ее. Короче — стоим.
Афины: Зраааааадааааа!!! Спартанцы гибнут! На левом фланге! Леонид ничего не делает!
Леонид: Как это я ничего не делаю?
Афины: Вот так! Леонида нахер, нам нужен новый вождь! Зрадаааа!
Спартанцы: Та заткнитесь уже, и так тошно! Ну сколько можно!
Афины: Вы там, на войне, ни хера не понимаете! Нам тут виднее! Леонид ничего не делает для победы!
Леонид: Охренеть… А кто шесть волн мобилизации объявил, на которую вы же и не явились?! Кто последних алкашей по микенским трущобам собирал, чтоб хоть как-то фронт выстроить?
Афины: А мне повестки не было! И мне! И мне! Военкомы — ебланы!
Леонид: А когда персы вас резать начнут в ваших домах, что вы им скажете? Что военкомы ебланы? Отэто они поржут, когда будут жить в ваших покоях, а вы им парашу чистить будете…
Афины: Пусть сначала из армии повыгоняют всех идиотов, потом дадут нам новые персефонские баллисты, и еще… И еще… Мля, что бы еще потребовать… А, и еще надо перейти в наступление! Вот тогда мы пойдем!
Спартанцы: Наступление… Пиздец… Они вообще ни хрена не понимают?
Леонид: Пацаны… Ну, шо мне сказать. Вы все сами видите. Давайте лучше по делу, шо там по бэка надо, ну и БЧС, сколько нас тут осталось…
Спартанцы: Да поняли мы… Пошли они, эти афинцы, нахер. Стоим дальше.
Аркадийцы: Мужики, мы тут вам привезли кой-чего, вон повозка наша за скалой стоит. Немного, правда. Пара пнвшек, оптика на лук есть нормальная, правда только одна… Теплак мы починили, кстати.
Спартанцы: Спасибо, родные. Без вас мы бы совсем закончились.
Аркадийцы: Та вы чего… Вам спасибо
Афины: Зрадаааа! Леонид решил сдать Фивы!.. Зрааааадааааа!
Спартанцы: Бля… Мы точно именно эту Грецию защищаем? Леонид: Назад гляньте. Вот аркадийская повозка устало уезжает в тыл, снова собирать, чинить, закупать, везти… Вон детки ваши по садикам и школам, родители вон спокойно во двор выходят. Жены не боятся ничего, спокойно живут. Вот за эту Грецию вы воюете.
Спартанцы: А, ну тогда лады. Все норм будет. Теснее, пацаны, теснее! Левый фланг, не ебловать там! В оба смотрим!
Утро начинается с птура. Шипящая ракета, разматывая за собой тонкую проволочку антенны, втыкается в склон возле нашей деревянной «бэхи», прогрызая кумулятивом узкую и глубокую воронку в смеси камня и глины.
Спросонья ни черта не понимаю, но тело среагировало на удар, и я оказываюсь уже за дверью кунга, в руках — две рации, на шее — пояс с кобурой, в которой торчит пээм.
Командир садится на койку, берет в руки моторолу и машет мне «отойди подальше». О, «Радио-Пехота» включается.
— По нам работает птур! Півметра як пролетів!
— Уеб.вай оттуда!
— Пытаюсь!
Второй птур у сепаров падает в карьер. Стандартная ситуация для эм-стотринадцатых ракет восьмидесятых годов выпуска.
— У них птур упал в карьер!
— Уеб.вай!
— Щас, щас, щас…
Третий бьет в бэху, это мы увидим потом. Продолжаем трындеть в рацию, даже бросаем два дыма на дорогу, якобы для того, чтобы несуществующая наша бэха могла заехать наверх, в капонир, но сепары больше не покупаются. Или поняли, что их на.бали, или ракеты закончились. Первое вероятнее. Ну что же, двухчасовые усилия не пропали даром, три ракеты они потратили… А нашу троянскую бэху мы потом уберем.
Не убрали. До сих пор там стоит.
Возле блиндажа кто-то с кем-то ругается, разговор на повышенных. Устали люди, устали — и поэтому агрессивны. За все время жизни нашего мужского коллектива было всякое, но вот за оружие не хватались, слава Богу, даже мысли ни у кого не было.
Агрессия, сменяющаяся апатией. Идиотские шутки. Лопата втыкается в землю, медленно-медленно копаются блиндажи. Невзирая на все — мы устали, мы чертовски за.бались. Нет, не за эту неделю — почти вся моя рота на передке с июня пятнадцатого. Девять месяцев нонстопа, перемежаемые редкими кусочками отпуска. Отпуск солдата с передка — тридцать дней в год. Минус дорога. Хватает ли этого, чтобы очистить мозги? Нет, конечно, но закон в этом случае неумолим. Тридцать дней и все. Интересно, сколько дней отпуска у народных депутатов?
Как «заохочення» — практикуем «отгулы». Переодеться в гражданку и на несколько дней свалить домой. К некоторым из нас жены приезжают в Волноваху. Иногда привозят детей. После этих встреч пацаны приезжают смурные. Потерявшиеся. Ни хрена это не расслабляет, мы все безумно устали, но некоторые устали больше.
Самый первый признак — алкоголь. Никогда мы особо не контролировали выпивку, самые отпетые аватары были пару раз задуты, охренели от того, сколько денег потеряли, и присмирели. Неуправляемых подарили в штаб. У нас не было ни ямы, ни клетки, ни наручников. Но когда нормальный ранее человек начинает зловживать — это первый признак того, что его нужно срочно отправить в отпуск.
Второй признак — апатия, сворачивание интереса к миру-вне-себя. Пацан замыкается на ВОПе. Вроде живет, как все, ходит, курит, смеется, в нарядах мерзнет, копает. Но иногда — сидит, уставившись в одну точку. Или постоянно хочет прилечь. Или не реагирует на то, на что реагировал раньше. Если отказывается ехать в увольнительную на полдня или на целую пару дней в Волноваху, и даже в Новотроицкое в магазин его не вытащить — хреновый признак, честно. Нужно его в отпуск.
Третий — потеря чувства страха. Обычная «болезнь передка». Мы перестаем бояться. Мой ротный пошел на «Центральный», услышал мину… и даже не присел, не говоря уже об укрытии. Ему показалось, что она далеко упадет. Она и упала далеко. Метрах в пятидесяти. Люди не носят броню, или вытаскивают плиты, бо тяжело и неудобно. Во время обстрела кто-то может спокойно выйти из блиндажа и пойти, например, отлить. На дороге, которая насквозь простреливается, встречаются люди из нарядов и начинают стоять и п.здеть полчаса. Выйти на край террикона и рулить квадриком, бо так связь лучше. Вокруг пули шмякают о камни, но он стоит и водит квадрик над сепарскими позициями, бо надо снять свежее видео. Это не храбрость, нет. Это стеклянная стена, вырастающая между нами и окружающим миром, мешающая нам адекватно реагировать на все, что происходит вокруг.
Мы становимся злы, раздражительны и упрямы. Мы орем друг на друга, мы сами не понимаем, что загнаны в крайнюю степень усталости.
Мне хочется лечь и никого не видеть. Я не хочу говорить по телефону с родными, не хочу курить, не хочу есть, я ни черта не хочу. С каждым этим чертовым днем несмотря на все попытки остаться людьми мы понемногу умираем, превращаемся в автоматы по отработке ежедневных задач, кусочки наших «я» выпадают и тонут в грязи Донбасса. Я полгода здесь — я устал, и я сам этого не понимаю. Я — расчетно-наводящая приставка к оружию, я экономлю чувства точно так же, как и силы.
Нам нельзя сейчас к нормальным людям, мы злы, недоверчивы и агрессивны даже по отношению друг к другу. Мы живем уже чисто из принципа, ну и потому, что мы привыкли быть — здесь. В двадцать первом веке, посреди огромной страны тысячи мужиков привыкают жить в дырках в земле, мыться от случая к случаю едва теплой водой, есть мерзкую хрень, которой кормят солдат в нашей армии, ездить на издыхающих тридцатилетних грузовиках и в счастливом, богатом варианте — на волонтерских корчах, где работает три передачи и в лучшем случае одна фара. И при этом выполнять боевые задачи. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда смотрю в сети очередное интервью очередного нардепа или высокого военного чина — эй, мы здесь, мы люди, живущие в земле и видящие семьи четыре недели за год. Минус дорога.
День.
— Какие еще стволы? — я слышу в телефонной трубке глухой голос рависта.
Танцор вздыхает, и это я слышу гораздо лучше.
— Ладно, — говорит коммандер. — Мы зушку сдали?
— Сдали, — опять равист. Монотонен и спокоен.
Хрупкая весна шестнадцатого срывается то на дождь, то на солнце. И грязно — но терпимо. И холодно — но не до ледяных пальцев. Вымершая улица Старогнатовки тускла и абсолютно безнадежна, и несколько человек, стоящих рядом с грязной военной машиной, переминаются и потирают руки совершенно машинально. В блеклой траве окурки «Прилук», какие-то грязные банки и лютейшая безысходность третьей весны войны.
Я вжимаю телефон в ухо, с трудом разбирая диалог двух мобилизованных военных. Связь дерьмовая, но меня это абсолютно не раздражает. На войне оно так быстро получается — не злиться, что связь плохая, а радоваться, что хоть какая-то есть.
— Значит и стволы к зушке сдали? — наполягає коммандер.
— Да. Два, — равист непреклонен.
— Четыре. Два стояли и два запасных.
Дым на секунды окутывает пальцы и уносится куда-то в сторону сепаров. Самое частое, что делает пехота на передке, — это курит. Нет смысла покупать дорогие сигареты — все равно курить будешь все, что дымится.
— Номера есть? — наконец сдается равист.
— Мартин? — говорит Вася в трубку.
Я несусь в старый курятник, подлетаю к ящикам и хватаю бумажку, на которую выписаны номера. Рыхлая сырая субстанция ползет под пальцами и равнодушно распадается в нечитаемую бумажную хрень… достаю ручку из кармана, купленную полчаса назад в «нижнем» магазине в Старогнатовке, и начинаю переписывать номера на ладонь.
К чему долго привыкал — это к грязным рукам. К каёмкам под ногтями. Влажным салфеткам вместо душа. Казалось бы — ну банальнейшая бытовуха, да? Оказывается, чччерт, как же мы от нее зависим-то… Гелевая ручка, открытая ладонь, телефон прижат плечом к уху и автоматный ремень неудобно так впивается в шею. Но снимать я его не буду — лучше так потерплю, чем забыть где-то зброю. Не могу уже без оружия. Вообще не могу, оно на каком-то таком уровне записалось в подкорку, что непонятно, как потом на гражданке жить. Но до гражданки далеко.
— Мартин, какого хера? — коммандер подгоняет, ага.
— Полминуты.
Вася недоволен, он бесится и хамит. Это нормально — он злится, потому что равист завтыкал вписать в накладную два ствола к зушкам, и мы теперь, вместо того чтобы заниматься дооборудованием позиции под Докучем, торчим уже два часа на складе РАО. Обижаться не имеет смысла — на командире роты дикая ответственность, и он, хочешь-не-хочешь, иногда срывается. Правда, все чаще и чаще.
Номера выписаны, щелчок камеры, отправить.
— Смотри фб, — говорю я и отключаюсь.
Закуриваю — ну понятно. Пинаю ногой раздавленную улитку к АГСу, спотыкаюсь и бреду к светлому прямоугольнику выхода.
Фотка ладони улетает. И мало кто в тот момент об этом думает: ее электронная копия падает в память покоцанного китайского смартфона и потом, год спустя, попадется мне на глаза.
А я все еще не могу привыкнуть к грязным рукам. Иногда так странно… Оттираю их, изводя ужасающее количество влажных салфеток, и все равно — бесит это.
А хотя… Похеру.
Спустя полчаса.
Едем. Трясемся в машине. Вася рулит, я привычно смотрю налево. Сзади, между сиденьями, два пакета с едой из магазина, рюкзак с бумагами, отвоеванная у рависта дополнительная накладная на стволы к зушке. Нам бы эта зушка очень не помешала на терриконе, но мы даже не просим ее: во-первых у нас нет спеца по ней, а во-вторых, все стволы настолько изношены, что попасть из нее куда-то будет чрезвычайно трудно. Еще в багажнике лежат четыре ящика с Б-32 на ДШКМ. Роль подлокотника в белом лэндровере выполняет ГП-25, закрепленный на отдельной рамке, а под ним — подсумок на пять ВОГов. Под потолком заткнуты четыре магазина-тридцатки на пять-сорок-пять, моторола с выкрученной на максимум громкостью и грязная бумажка — ксерокопия военного техпаспорта на этот лэндровер. Говорят, какие-то новые пропуска придумали, для поездок после шести вечера. Та куда нам ездить вечером? Да и кого бояться? В Новотроицком ВСПшников в жизни не было, а в Волноваху недавно вечером Мастер скатался, на поезд одного из наших отвозил. В «отгулы». Вернулся, как ни странно, довольный. Сказал — ВСП остановило, но не доебалось, а так, пораспрашивало и отвяло. Я ему посоветовал в следующий раз гранату из подствольника вытаскивать, как в город едет. Мастер недоуменно спросил: «Зачем?» Я не нашелся, что ответить.
Вася крутит руль и о чем-то думает. Молчим, рычит дизель, тянет машину на военной соляре.
— Вася, — говорю я, отвернувшись. — Надо что-то делать.
— С чем? — Вася лениво поворачивает ко мне голову. О, вот и Новогнатовка.
— Со всем этим. С мрачняком. Все устали, собачатся на ровном месте. Бетон с кем-то по телефону поговорил, потом взял молоток, гвозь-стопятидесятку и прих.ярил смартфон к бревну. Насквозь.
— Понимаю. Не понимаю только — как.
— Отпуска надо, других вариантов нет.
— Сейчас? Когда только два блиндажа есть, и то — в один накат?
— Да. Сейчас. Посыпятся люди.
— Хм. Комбат не подпишет. Позиция не боеготова.
— Помнишь, комбат говорил, что в своей роте ты решаешь всё? Вот и решай. Скажи ему, мы справимся.
— Точно справимся? Ты уверен?
— Других вариантов нет.
— График отпусков ты напишешь?
— Слууушай. А давай, как в прошлый раз. Розыгрыш, бумажки с именами, ну и так далее. Азарт, все дела.
— И еще идея есть. Праздник надо.
— Какой? — Идея с праздником мне в корне неясна, но это нормально, я не самый сообразительный человек в Збройних Силах.
— Да любой. Неважно. Смотри. Столы поставим. Хорошей хавки купим, так, чтобы не готовить, не еб.ться со всем этим. Ну, максимум салат порубаем. Посидим всей ротой. Подгадаем так, чтобы на смену нарядов попасть.
— Я водки куплю. Сам. Лично. Продавщица охренеет.
— А и купи. Только так, в меру. Чтоб не пьянка была, а військове таїнство.
— Ну, я понял.
— И так, культурно. С подготовкой, с тостами.
— О, речь двинешь, людей поблагодаришь, — мне идея нравится все больше и больше.
— Ага. И отпуска можно разыграть сразу.
— Надо не забыть «вход-выход» подать, я забыл в этот раз.
— Та да. Кстати, ты Талисмана будешь подавать? Шо он там?
— Звонил сегодня, говорит, в больничке тоска смертная, и бухают там крепко.
— Так шо, много он в бабках потеряет? У нас четыре-двести за месяц, он проваляется не меньше недели… Около штуки в минусе?
— Нет, Вася, — мы поворачиваем в сторону Бугаса, джип наклоняется на повороте, цепляясь резиной за грязный асфальт, и я придерживаю пулемет. — Не буду я его подавать. Типа забуду. Неправильно это. Если узнают, ну нехай меня на премию вставляют, ты типа не при делах.
— Хуйня, прорвемся, — наконец-то улыбается Вася. — Згоден, не подавай.
— По пьянке решили?
— По таинству. Продукты с общака, бухло, чтоб наши непьющие не обиделись — с меня.
— С нас.
— Ох, ты ж ни хера себе, вот это щедрость.
— Цени, пока я жив.
— Та шо с тобою сделается? И вообще, заебал шутить на эту тему.
— Ты же знаешь, — я откидываюсь на спинку и тоже улыбаюсь, — я заколдованный. Я ж местный.
— Жене ты тоже так говоришь?
— Жене я говорю: «Я нахожусь в Збройних Силах України, самом тяжеловооруженном месте нашей страны. Ну что со мной может случиться?»
— И шо, верит?
— Ну, так я же еще жив, — и мы оба смеемся, выруливая среди домов на трассу «Донецк — Мариуполь». Мы уже рядом, «дві пісні — і вдома».
Вечер, привычная порция мин валится на наш взводный опорный пункт. Мы привычно сидим в блиндажах, эспэшки привычно наблюдают. Ответки привычно нет. Мы не знаем почему, нам никто не потрудился это объяснить, но нам уже, похоже, все равно. Кто мы такие, здесь, между огнями городов и сел?
Очень важно не спиться. Не зааватарить вгорькую на несколько дней-недель-месяцев, стукаясь головой об одну и ту же картину — вечер, камни, пулеметы и тусклая полоска горизонта.
Горизонт.
Он узок, нет? Ну, если смотреть только от себя. Как мне? Хорошо ли мне? Тепло ли спится? Досыта ли я ем? Не болит ли у меня ножка? Ручка? Спинка?
Я, я, я. Сосредоточенность на себе, любимом, дорогом, единственном. Досидеть, дослужить, вернуться (почему мне постоянно желают вернуться? Я в армию пошел, чтоб тут же вернуться?). Три зарплаты до дембеля, две, одна. Подсчеты, ожидания, взвешивания.
Да пошло оно все…
Мобилизованная армия стоит здесь и сейчас. Моя любимая аналогия — тонкая красная линия растянута по полям, незасеянным уже третий год, по холмам, по голой пока зеленке, по пыльным каменным терриконам, про промке, по кривым разбитым улицам привычных городов, тех, названия которых я знал всю жизнь и ни черта не придавал им значения. Гнущаяся, не рвущаяся, гибкая, уставшая…
Да, мы устали. Черт побери, мы провели здесь быструю осень, мы провели здесь холодную, снежную, часто вязкую зиму, мы вошли в весну в холодной грязи палаток и с кирками, вбивающимися в гранит ледяных глыб, копай блиндаж, пехота, копай позицию, копай, носи бэка ночью, смотри в теплак, шевели заледеневшими пальцами, пытаясь прикурить помятую сигарету, давай, дорогой, давай. Ты знаешь, мы знаем, все знают — мы не первые волны, служить нам не год, а дольше, мы стоим здесь, иногда делая маленький, крохотный шажок вперед.
Вперед, не назад.
И… И всё. И мы будем здесь дальше. И дальше. И дальше. И все будет так, как было все эти два года — какие-то мобилизованные со всей страны, совершенно разные люди будут лежать на карематах, всматриваясь в склоны нашей — сука, вы слышите? — нашей земли, под тем дождем, который падает сейчас, омывая от неизбежной, вездесущей липкой грязи камни под мокрыми берцами.
Вдох. Выдох. Дым вырывается из легких и тут же сносится ветром, фууух, порыв дергает баннер над входом в блиндаж, хлопок — разворачивается флаг наверху, и ты щуришься, смеешься, блин, перчатку потерял, вот недолік, уууу, как пробирает…
А утром выйдет солнце. Над нашим, маленьким, узким горизонтом. Над сотнями ропов и вопов, над позициями всех линий, над тысячами людей-в-АТО. Тонкая и в лучах восхода уже не красная, а ярко-оранжевая линия встрепенется, покажутся на тропах уставшие фигуры ночного наряда, и ты вдруг увидишь — дождь перестал, а?
Все это замрет в прозрачном мгновении, одни люди зевнут, потягиваясь, другие свалятся на нары, третьи лениво заведут утренний разговор, четвертые взгромоздят черные чайники на буржуйки и отправятся в соседние блиндажи на поиски сахара, пятые… Шестые… Седьмые… Сотые…
Дождь перестал. На узком горизонте войны распускается ярко-оранжевый восход. Сотни лучей, тысячи, миллионы, и по ту линию фронта тоже. Там, где стоят чужие батальоны, бригады, дивизионы. Там, где их много. Да. Их много.
Но нас — больше. Пожалуйста, помните об этом, ведь здесь, на узком горизонте весны шестнадцатого года, среди рыжей грязи и серых камней, нас — странных, дурацких, наивных и терпеливых…
Нас — больше.
Во всех группах, видах, родах войск есть те, кто згідно із Статутом та керівними документами несе повну та одноосібну відповідальність за особовий склад, щоб цей особовий склад не намагався утворити неподобства із собою та з оточуючим його довкіллям. Это — командиры отдельных взводов, рот, батальонов и військових частин. Плохо спит командир роты, ой, плохо.
Страшный сон командира роты номер раз: ты потерял своего бойца. ДРГ зашло и зарезало, обстрел был, и его осколками посекло, стрелковка началась, и ему не повезло…
Судьба моя поступила со мною милостиво — во время пребывания в лавах ЗСУ я был курсантом, солдатом, командиром отделения, сержантом з «матеріального забезпечення», замкомвзвода, комвзвода, командиром боевой машины (которую в глаза не видел), короче, кем угодно — но не тією самою особою, що несе «одноосібну відповідальність…» Периодически командуя людьми, с точки зрения бумажно-уставной документации я был избавлен от ответственности, кроме той, которую сам на себя взял (и охренел). Алэ. Та же военная судьба свела меня с лейтенантом Танцором — моим другом, командиром моей роты, человеком на пять лет младше меня и в пять раз ответственней.
Страшный сон командира номер два: ты потерял своего бойца. Машина попала в аварию, трехсотого не довезли, сослуживец стрельнул случайно, растяжку поймал на возврате чи на ТМку наехал, лужу по обочине объезжая…
Командир роты на войне, о мои дорогие радиослушатели, это вам не какой-то полковник-начальник инспекционной проверки из штаба АТО. Командир роты на войне — то поважна особа с минимумом прав, максимумом обязанностей, сумасшедшей ответственностью, больной головой и плохим сном. Плохо спал Василий Коряк, бо снились ему плохие сны. Страшные. Страшней, чем мне, это уж точно, я вам доповідаю. Страшный сон командира номер три: ты потерял своего бойца. Абсолютно неважно — как. Ты просто потерял. Ты недоглядел, не проконтролировал, не скомандовал, тебя банально не было, ибо ты был в штабе на нараде, а тот, кто остался за тебя, не справился. Ты потерял человека, и сколько тебе ни прошепчет голос командира батальона, сидящего на правом плече: «Это война, мы на войне, на войне бывают потери», все равно ты будешь слушать голос бригадного замполита, сидящего на левом плече: «Ты облажался, это твой прo.б, ты потерял человека, которого тебе доверили».
Когда холодной весенней ночью нижний СП за допомогою моторолы уронил в эфир «пять фигур на нашей позиции» и мы носились по ВОПу, размахивая автоматами, спотыкаясь об отсутствие ровной поверхности и вглядываясь до рези в глазах в любую темную глыбу, я судорожно распихивал магазины по карманам, Лундгрен заряжал зачем-то подствольник, Президент сидел, закрыв глаза и привалившись к камню, чтоб побыстрее ночное зрение включилось, все были чем-то заняты, делясь на группы для прочесывания ВОПа и окрестностей… в это время коммандер делал то, что делал бы любой командир любого підрозділа в любой точке АТО — командовал и считал глазами людей. Только бы все, только бы все. Только бы не потерять человека.
Для нормального командира есть понятие «допустимый риск» и нет понятия «допустимые потери».
«Не командование дает нам боевой наказ — его диктует оперативная обстановка, в которой надо действовать в рамках боевого наказа», — Збруч, начштаба 2мб 72ОМБр, февраль 16-го, террикон под Докучаевском.
«Товарищи командиры. Не бойтесь принимать решения — все равно п@здюлей вы получите в любом случае. Главное — сберегите людей», — Маэстро, начштаба 41омпб, март 16-го, Старогнатовка.
Можно ведь правильно, по Статуту, сказать, что главное — это боевой наказ. А страшные сны командиров рот от этого никуда не денутся.
Плохо спит командир роты. Плохо.
Утро.
— Смотри, тут он мороженое ест, целое, первый раз. Очень хотел, ну и жена купила ему.
— Класс.
— А тут он в машине спит, в кресле, это недавно было, неделю назад.
— Маленькая какая, как у меня… Сиделка — Рекаро Янг Спорт?
— Ага. У тебя тоже?
— Ага.
— А вот красками рисует. Очень рисовать любит.
— У меня тоже…
Прячет телефон. Стоим, курим, ждем. Потеплевший к утру ветер-над-терриконом норовит забраться под грязную горку.
— Слушай, в кино обычно, если кто-то кому-то показывает фотографии ребенка, то потом его убивают.
— По законам жанра, для страданий, ага.
— Какое-то ненастоящее кино.
— Где?
— Ну, тут, — обвожу рукой. — Вокруг. Или настоящее?
— Кофе настоящий, — командир отхлебывает из кружки жуткую смесь недозаваренной львовской пополам с армейской сгущенкой. Как он это пьет — ума не приложу. — Пулемет настоящий. Дырки вон в «Волыньке» от осколков настоящие. Значит, и кино настоящее.
— А кто в главной роли-то?
— Они.
— Кто — они?
— Они, — Вася опять достает телефон и показывает фотки в вайбере, — они вот — в главной роли. А мы — так. В роли стенки. Пуленепробиваемой.
— Ну, вроде пока справляемся.
— Ну, вроде…
— Ну и норм.
Недокуренные сигареты улетают в грязь. Опять стучит «дашка» в стороне «Кандагара», шестая рота воюет. Ординари морнинг он зе Донбасс.
— Может кого-то из нас и убьют. Ну, чтоб вот совсем по канонам драмы, ага.
— Но не сегодня.
— Нет. Не сегодня.
Мы нарушаем наши же собственные неписаные правила: говорим о детях и показываем фотки. Мы становимся здесь ужасно сентиментальны — присланное в вайбер женой видео пробивает на слезы, а самое хреновое — ставить фотку ребенка на заставку телефона. Я вообще раньше стирал сразу фотки, но вот потом перестал почему-то.
Пока я собираюсь в Новотроицкое, Вася задумчиво перебирает сигналки, гранаты, отдельно лежащие в коробке УЗРГМ-ы, какие-то катушки лесок, петельки, карабинчики…
— Николаич, ты на рыбалку собрался?
— Ага. Слышишь, как под «Эверестом» лящ играет?
— У мене для тебе погана новина, товарищ браконьер. Тут рыбы нет, тут есть собаки, мыши, сепары и кабаны. И фазаны, но я тебя слезно прошу — не трогай ты их, они по весне тощие, анорексичные, больше еб.тни чем навара.
— Анорексичные… Мобилизованный младший сержант не должен знать таких слов.
— Ну да. Половина старших офицеров по привычке считает нас дебилами.
— Но вторая-то половина — нет. Наши командиры, на счастье, из второй.
— Короче. Если ты собрался капканы… тьфу, мля. Если ты собрался растяжки ставить, учти, посрывают их тебе кабаны аж бегом. Или фазаны те же.
— Есть четыре сигналки.
— Ого, по-багатому. Было же две.
— Я еще две на старой позиции снял, как последний… крайний раз там были. — Вася допивает свой кошмарный кофе, вкусно хрустит крупинками заварки, сплевывает их под ноги и закуривает. Точнее, сует в рот сигарету и ищет зажигалку. С зажигалками у Васи взаимная нелюбовь. Он их теряет, ну, или они от него съ.бываются. Я однажды специально купил в магазине в Новотроицком, том, что на повороте, четыре разноцветных зажигалки и отдал все ротному. Одни сутки, ровно одни сутки понадобились для того, чтобы успешно про.бать все четыре. Прямо как проклятие какое-то.
— Держи зажигалку. Чуеш… Может, тебя к бабке какой, а? Отшепчет там, яйцом выкатает…
— Ты о чем?
— Та за.бал ты зажигалки терять, — я всерьез подумываю привязать ему две зажигалки к петельке, а веревочки пропустить в рукава. Как мама в детстве варежки привязывала. А что, хорошая идея.
— Так, вали уже в Новотроицкое и привези пожрать что-нибудь. Вон уже пацаны идут. Машина внизу, кстати, я вчера не заезжал, бо стреляли.
— А, ну норм, пешком сойдем. Так ты серьезно с растяжками решил?
— Ага. Зара с Яриком и Ваханычем пойдем.
— Бгггг. Сколько нужно солдат, чтобы поставить растяжку? Правильный ответ…
— Вали, блин, задолбал вже петросянить.
— Доброй охоты, Каа, — я говорю и величественно машу ладонью в вязком воздухе. — Бойся красных собак и огненного цветка.
Сегодня у нас закупка на минимум половину недели, бо дали зарплату и много заказов, поэтому Шматко тянет тачку.
Обычную строительную тачку, на одном полуспущенном колесе, с темно-зелеными ручками. Нелепую, абсолютно гражданскую. Когда мы вернемся и оставим машину внизу, недалеко от «Кишлака», там, где ночевали в первый день, то все купленное покидаем в тачку и, меняясь, попрём наверх. Интересно, кстати. В телесюжетах не увидишь ни тачек, ни кастрюль, ни бесконечных бутылок с дешевым энергетиком — там сплошь автоматы, пулеметы и показушная беготня по траншеям, которые телевизионщики упорно называют «окопами». И унылые сводки пресс-центра, в которые не попадает минимум половина всего и где мы всегда выглядим терпилами. «Наші воїни у відповідь вогню не відкривали». Ну да, конечно.
Вниз, вниз, да побыстрее, спускаясь по двум сторонам дороги, чтобы, если что — нырнуть между камнями и там переждать. Тропинки натоптаны нарядом, узкие и кривые.
О, накаркал. От дачного массива Докучаевска по нам начинает работать ЗУ-23–2. «Зушка» — это плохо, но с прицелом у нее явно что-то не то: уже который раз ОЗТ пролетают метров на десять выше, чем нужно. Лежим в камнях, я ударился коленом и теперь молча злюсь, Ляшко со всего маху приложился боком о чахлое деревце и громко матерится. Иногда его маты заглушают выстрелы. Работают обе наши «дашки», пытаясь нащупать сепарский «Камаз», на котором эта самая «зушка» установлена. Они свой «Камаз» так хорошо прячут, что за все наши облеты на квадриках нам так и не удалось его обнаружить.
Посреди дороги валяется тачка. Шматко чертыхается, тяжело подымается на ноги, опираясь о колени, аккуратно прислоняет свое «АК-весло» к громадной глыбе и неторопливо идет на дорогу. Подхватывает тачку и, так же спокойно развернувшись, катит ее к нам. Я даже не пытаюсь ругаться или командовать, в моем мире сейчас это нормально. Ничего опасного, все ведь выше летит. Покурю пока, наверное. Зушка переносит огонь на «Кишлак» и через минуту затыкается. Все, можно спускаться дальше.
— Мартииин… Чуешь… А ти моєму синку бабло перекинеш? — спрашивает Шматко.
Вот поэтому я никогда не снимаю деньги в банкомате — мне это просто не нужно. При зарплате половина роты забирает со счетов все деньги, а потом отдает наличность мне, а я перевожу женам-матерям-детям. Это началось зимой: кто-то из наших переводил деньги в Приватбанке по телефону, произошла какая-то ошибка, ну и несколько тысяч «зависло». Общим решением второй мотопехотной роты Приватбанк был признан неблагонадежным, а Мартин — благонадежным. Хотя деньги я перевожу через приложение Привата, но пацанов это почему-то не смущает.
Шматко переводит почти пять тысяч сыну и почти пять тысяч жене, себе оставляя «на прокорм» ровно тысячу двести. Зарплата старшего солдата, по штатке пулеметчика — меньше семи тысяч, невзирая на все красивые заявления высоких чинов про «минимум семь с половиной». И так переводит каждый месяц. Номера карт его сына и его жены даже записаны у меня в телефоне.
День.
Не знаю, почему именно сегодня. Может, потому что потеплело. Может, выходные… А какой сегодня день недели, кстати? Черт его знает.
Пока пацаны снимают зарплату в банкомате, я стою и смотрю на какое-то невообразимое количество детей, мотающихся по главной площади Новотроицкого. Разноцветные куртки, самые маленькие крепко держатся за руки мам, а те, что постарше, летают друг за другом, разгоряченные, все время чтото кричащие, пытающиеся постоянно сдернуть мешающие шапки. Этот гомон поначалу оглушает — я отвык от звонких голосов детей.
Через площадь проносится черная мазда-тройка. Матери бросаются к малышам — легковушка с визгом маневрирует между детками, чуть не переехав двоих, мальчика и девочку одного роста и в одинаковых дешевых китайских красно-серых куртках. Дети замирают перед несущейся машиной, крепко взявшись за руки. Мазда выворачивает впритирку к скамейке. Ни один из мужиков, стоящих рядом с детьми, и не пытается что-то сделать. Сигнал разгоняет детей и взрослых в разные стороны, и черная красавица подлетает к банкомату, став косо, перекрыв выезд и почти упершись в наш бампер. Ухтышка. Вот это он зря.
— Слышь, вы там долго еще? — С водительской стороны пружинисто выпрыгивает здоровый мужик лет тридцати, крепкий, чернявый, с нагловатым выражением глубоко запрятанных, маленьких глаз. Он одет в кожаную куртку и спортивные штаны с кроссовками, вот странно, да? Дебильная мода девяностых «под бандита» здесь все еще в ходу.
— Нет, недолго, но треба подождать, — вежливо отвечает Ляшко.
У каждого из наших целая пачка карточек Привата и бумажки с пин-кодами. Точно, человек пятнадцать сегодня зарплату снимают.
— Че-то долго, давай я сниму по-быстрому, а потом вы тут дальше, — решительно говорит мужик и делает шаг мимо Шматко, отодвигая того плечом.
Мы вообще тяжеловато с Новотроицким сживались. Тут жили погранцы, в интернате, а збройников давненько не было. И проблем, с нами связанных, тоже. Местные, особенно молодые вели себя поначалу как-то… Невежливо, что ли. Замечания делали. Кого видит перед собой, например, это мужик? Пузатого дядьку сильно за сорок, заросшего и сутулого. Это Шматко. Маленького Ляшко в смешной шапке. Прапора, стоящего к нему спиной у банкомата. Побитый грязный волонтерский корч и меня, в сраных интеллигентских очках, с блуждающей полуулыбкой рассматривающего детей. Какие-то неудачники, бомжеватые и тусклые.
Прапор, не оборачиваясь, делает шаг назад, почти прижимаясь к мужику, и бьет локтем куда-то в лоб. Через полсекунды приклад АК-74 врезается под колени. Мужик падает, пачкая в пыли свои красивые серые спортивные штаны. Ляшко, держащий автомат, нагибается и добавляет еще раз.
— Ссссепар. Сука, — бормочет Шматко и бьет пытающегося встать мужика стволом в лоб. Мужик падает обратно.
Я делаю шаг к мазде и вдруг вижу в своих руках пээм со снятым предохранителем. Когда я его достал?
— Вам п.зда! — с пассажирской стороны выскакивает какой-то парень, помоложе, пытается оббежать машину и останавливается, глядя на меня. Я держу пистолет расслабленно, в опущенной руке, и почему-то улыбаюсь.
— Товарищ майор, — обращается ко мне Прапор, — давайте отэтого к нам в посадку, а тачку заберем.
— Та она старая, — лениво говорю я, подходя вплотную к машине и стукая по крыше пээмом, — нахер надо?
— Та нормальная, — возражает Прапор, — я ее домой отправлю, все перебьем тут по номерам, и будет за.бись. Ще походить.
Молодой затыкается. Вместо криков, угроз, матов, мы буднично, спокойно разговариваем между собой про его машину. Разговариваем так, будто она уже наша. Старшой пытается откатиться, Шматко опять бьет его в лицо стволом автомата. Ляшко подходит и стукает по фаре берцем.
— Короче, шановный. Ваша машина эвакуирована Збройними Силами України за порушення правил дорожнього руху. Проезд по пешеходной зоне, неправильная парковка, — обращаюсь я к молодому. — Ключи давай и пизд.й отсюда. Этот с нами поедет. Все, пока.
— Это мой папа… — отвечает молодой. — Эта… Я не понял…
— Ах, ты не понял, сука?! — Прапор срывается с места. Я отворачиваюсь.
Через несколько минут, когда мазда без боковых зеркал, фар и боковых стекол, с визгом развернувшись, уносится дальше по улице, я понимаю, что не слышу больше детских визгов. Оборачиваюсь. Все дети стоят, молча смотря на нас. Взрослые мнутся, отворачиваясь, я, кажется, даже тут ловлю ненавидящие взгляды.
— Поехали, — говорю я и залезаю в машину.
— Мені ще дві карточки зняти тре… — откликается от банкомата Шматко.
— Поехали, бля! — кричу я.
Мне мерзко, я хочу уехать как можно быстрее.
Белый джип отворачивает от банкомата. Дети молчат.
Взрослые мнутся.
Мы все, кто едет в этой машине, — папы. Ну, может, кроме Прапора, я не помню, есть ли у него дети. Папы, которые оставили своих детей, украли у них по пятнадцать месяцев совместной жизни.
Эти папы живут на терриконах, в посадках, в сараях, в подвалах. Этих пап — целых четыреста шестьдесят километров линии бойового зіткнення.
Вот тот вон, что стоит немного правее тебя, — он тракторист. Он трактором заруливает, и я никогда не видел этого, но, живя с ним рядом уже целую вечность, целых шесть месяцев, я прямо наживо вижу, как он, сжав зубами желтый фильтр сигареты, крутит руль, ну или что там у тракторов вместо него, смеется, матерится, вытирает пот и морщится от падающего прямо в яркие глаза солнца.
А вон тот — он работает на заводе. А третий, худой такой — он инкассатор. А четвертый — он из Луганска, он уехал до войны и уже во время долбаного нашего АТО потерял там, в ЛНР, отца.
Все, черт возьми, разные. Все обычные. И необычные одновременно. Ругаются, смеются, просыпаются и засыпают в блиндажах, моют руки из бутылки и щурятся на неласковое мартовское солнце, и никто, никто из них ни черта не знает, что будет через секунду, через минуту, через час.
Жены, что звонят вечерами. Мамы, что так хотят слышать голос в трубке. Отцы, что про себя гордятся своими сыновьями. И дети, которые уже толком зачастую и не помнят, как выглядит папа.
А папа дернется, когда услышит выход. Папа обернется и посмотрит в сторону разрыва. Папа привык к этому — к вспышкам и прилетам, к выстрелам, к бурчанию рации, к вечно грязным рукам и желтой глине террикона на поношенных ботинках.
Только папа не привык к тому, что уже сто тысяч лет не видел родных. И не привыкнет. И папа будет сидеть здесь, на этом терриконе, так долго, как это будет нужно. И, возможно, однажды утром папа, привычно накинув тяжелый броник и нахлобучив каску, запрыгнет на бэху. Взревет дизель, черный выхлоп справа выплеснется в пыльный воздух Донбасса, толкнет холодная броня снизу, и зеленые коробки, неуклюже выворачивая из капониров, рванут вперед. По засыпанным щебнем дорогам побитой земли. По чернозему, посадкам и узким улицам неизвестных нам раньше городов.
И, знаешь, в этот момент папа будет счастлив. Папа будет качаться на железной коробке, держась одной рукой за какой-то выступ, и в глаза папе будет бить встающее солнце. Папа будет улыбаться. Папа скатится с брони и плюхнется за какой-то очередной камень очередного террикона. Папа опустит голову и плотнее втиснет в плечо пластмассовый приклад автомата. Щелкнет тугой предохранитель, пальцы дернут затвор, первый выстрел разорвет больное небо. Грохнет пушка на бэхе, хлопнут АГС-ы, колокола качнутся гдето там, вверху. Папа, знаешь, родной мой, папа на войне. Все еще на войне.
Вон тот вот, который стоит немного правее тебя, — он мехвод. Он бэхой заруливает, и я сто раз видел это, живя с ним рядом целую вечность, я вижу как он, сжав зубами желтый фильтр сигареты, крутит руль, ну или что там у бэх вместо него, смеется, матерится, вытирает пот и морщится от падающего прямо в выцветшие глаза солнца третьего года войны. А вон тот — он пулеметчик. А третий, худой такой, — он гранатометчик. А четвертый — он из Луганска, и он птурист, он уехал оттуда незадолго до войны, и там, в ЛНР, у него умер отец, а он даже не мог к нему съездить. Все, черт возьми, разные.
Все — обычные папы.
Ближе к вечеру.
— Слышь, братан, продай автомат!
Та шо ж ты будешь делать. Ну, день сегодня, видимо, такой. Весенний. Весна заливает Новотроицкое холодными лучами яркого не по-донбасски солнца, мы стоим возле магазина, их трое, и они с удовольствием пьют пиво, облокотясь на капот девяносто девятой, цвета «мокрый асфальт». Они смеются — им весело смотреть на чумазых, кашляющих и суетящихся военных, покупающих воду на разлив в грязные шестилитровые баклажки.
— Ну че, сговоримся? Гггг…
Знаете, мы ведь все — обычные люди. Ушедшие из домов мужики, который месяц сидящие на передке, у которых одно хорошо — командир разрешил выезд в село за пожрать. Мы все учились стрелять и хоть что-то понимать в этой войне на ходу, мы не резкие десантники и не суперские спецназовцы, мы не спокойные разведосы, и мы ни хрена, на самом деле, не понимали в том, что вокруг нас творится. Мы умели копать, стрелять, снова копать и стараться не быть убитым, «бо це зовсім тупо». Мы — обычная пехота, про которую не поют песни и не снимают кино, ну, кроме идиотского ролика про лопатку.
Мы — обычные неуклюжие и недалекие дядьки, которые покупают питьевую воду.
— Братан, продай автомат! Гггг…
Ляшко аккуратно ставит в багажник лэндровера четыре мокрых баклажки и уходит правее, за дорогу. Прапор проходит вдоль борта и перехватывает автомат. Шматко как-то совсем уж непонятно вдруг выныривает почти в тылу у этих, мммать их, братанов. Я просто иду к ним.
…Уже на обратном пути Шматко, баюкая руку, выдает:
— Тре було хоч цю тачку забрати, бо охуїли сєпари.
Все молчат. Прапор улыбается, Ляшко хочет домой, я кручу руль и проворачиваю в голове сегодняшние задачи. Воды купили — это гуд, а вот гофры не купили, строительный рано закрывается. Гвозди еще есть. Скобы… мы, кажись, выгребли все в окрестных магазинах. Ну, норм, вроде ничо не забыли.
Мы — обычные отцы, мужья, сыновья. Мы очень любим наши семьи и страшно скучаем по детям. А дети — за нами. Все просто.
А с Новотроицким нормально все у нас сложилось. Мы же збройники.
Папа.
Папа сейчас не может, родной.
Никак.
Папа не может. И никак тебе, солнышку моему, не объяснить — почему.
Папа ушел. Ты лег спать днем, и все было хорошо, мама-папа-дедушка-бабушка, солнышко, каша эта противная, игрушки такие, ууу… Папа тебе покупал столько игрушек… Проснулся немножко, когда большие руки обнимали тебя, колючая щека прижималась к животику, шепот «Прости, родной. Так надо» и торопливое «Тише ты, разбудишь…», и заснул снова.
Потом ты проснулся, и все было так же.
Только папы не было уже. Он не пришел вечером, и утром тоже, и на следующий день. А мама все говорила это странное слово. Ты много слов слышал, а некоторые даже повторял.
Но ты впервые услышал именно это слово.
— Папа в армии, — говорила мама.
Потом обнимала тебя и почему-то плакала. Все чаще и чаще. А ты знал только то, что папы больше нет. Нет огромного, теплого, который подхватывал и подкидывал, и рассказывал разные истории, и разрешал на улице делать все, ну совсем все, даже в лужах топтаться и залезать вооон на ту огромную горку…
Папы не было, когда ты стал связно говорить. Его не было, когда ты стал так быстро и хорошо ездить на велобеге. Ну, посмотри же, пап! Папы не было, когда ты стал рисовать в раскрасках настоящими красками и даже когда вымазался. И когда из всего пластилина в коробочке слепил огромную картошку.
Папы не было, когда ты научился рисовать фломастерами машинку. И даже автобус. И ты уже почти перестал его ждать… И тут он приехал.
Всего на несколько деньков. Такой большой, такой… Чужой?
— Папа приедет завтра из армии, — тогда сказала тебе мама и почему-то опять заплакала. — Вот ты ляжешь спать, потом проснешься, а папа уже здесь.
Никогда за полгода ты не засыпал так быстро. Он зашел, такой…
А ты его так обнял, так обнял, так вцепился ручками, так прижал… И не отходил от него все эти дни. Вы делали все, что ты хотел: катались, бегали, тайком от мамы ели конфеты, гуляли — да-да, можно стоять в луже и даже залезть на самую огромную горку. А мама все время смеялась. И было так… Было так хорошо ииии… И так правильно. Как и должно быть.
А потом папа опять уехал. Ты проснулся, а его уже нет. Мама достала припрятанную игрушку, стала тебя отвлекать, а ты плакал так горько, тихонечко, обняв свою маленькую подушечку, слезы текли, ты плакал так, как не плакал никогда до этого. Потому что папа… папа уехал.
— Папа к нам еще приедет? — спросил ты у мамы.
— Конечно, солнышко, конечно приедет, — ответила мама. И улыбнулась.
Это уже потом мама опять будет плакать ночью, а ты будешь лежать тихонечко и… бояться. И она будет бояться. Постоянно, ежесекундно, изматывающе.
Когда ты научился сам вечером включать себе мультик, папа с автоматом и теплаком шел ночью через незасеянное поле. Когда ты первый раз пошел в садик, потому что маме на работу, денег же стало очень не хватать, папа спал, завернувшись в куцый спальник, в блиндаже, одетый и обутый, выхватывая последние минуты утреннего сна-после-наряда. Когда ты днем изнывал от ожидания бабушки, которая забирает тебя из садика, папа копал окоп в вязкой мокрой глине Донбасса. Когда ты засыпал рядом с мамой на такой большой и холодной кровати, папа корректировал по рации огонь агса, забравшись на крышу угловатой военной машины.
Когда ты проживал день за днем… Ааах, солнышко мое, когда ты рос без папы — твой папа, на самом деле, был рядом. Да, в сотнях километров, но рядом. Каждый день. Каждую минуту. Слышишь, родной мой?
Каждую секунду я был с тобой.
И буду.
Обязательно.
Просто дождись меня, ладно?
Короче, к концу марта мы ввязываемся в «войну ответок». Теперь каждый вечер хорошим тоном считается высыпать друг на друга какое-то количество десятков мин. По нам стреляют и из-за наших спин стреляют. Каждый день. Мы бы тоже стреляли, но комбат сорок первого предусмотрительно не дает нам «Василек». И на уговоры не поддается, а жаль. Всегда хотел себе миномет.
Я заползаю в кунг, проталкиваюсь к его дальней стороне и сдираю с себя анорак от «горки». Фууух. Упарился. Надо футболку поменять и еще, мабуть, флиску отстегнуть от софтшела и пододеть. Софтшел, собака, дорого стоит, но классный. Но дорого. Но софтшел мне сейчас не нужен. Днем тепло, а вечером холодно, а мне сейчас стоять двадцать минут на самом краешке террикона, возле «Альфы», поэтому флисочку, флисочку не забываем.
— Ну что, ты полетел? — заглядывает в кунг ротный.
— Ага. Щас, покурю только. Слушай, ну и моторошный день сегодня.
— Ты просто не выспался после вчерашней войны.
— Та задолбали совсем. Они мин двадцать, потом мы сорок, потом опять они, уже полста. И так полночи. Ну, реально, задолбался. А с утра в наряд вставать.
— Ох ты ж, наряд у тебя самый сложный, на «Чарли» ебл.вать с Президентом на пару.
— Сложный или нет — решать не тебе, а Верховному Главнокомандующему, Президенту Украины Петру Алексеичу Порошенко, который лично меня поставил приглядывать за твоей непутевой головой, — напыщенно произношу я и выпячиваю грудь.
— Что, вот сам так лично и нарезал задачу? — смеется Вася.
— Нет, ну не лично. Но на повестке было написано «Згідно з указом Президента України…»
— Иии? Там дальше было «…військовозобов’язаного Мартіна Бреста призначити в наряд на „Чарлі“ з сьомої-нуль і аж до десятої-тридцяти? В компанії із Сірьожей Прєзідєнтом, гиги, і трьома літрами хєрово заваренної львівської кави?»
— Не, ну, может, и так было написано, я дальше не читал, — признаюсь я. — Там шрифт мелкий.
— Мелким шрифтом, мой недалекий соратник, пишутся самые важные вещи.
— И шо там реально было написано?
— Шо ты идешь сейчас на «Альфу», аккуратно летишь на ориентир-восемь, а точнее, даже на ориентир-девять, он же — дом начальника колонии, и смотришь, куда легли вчерашние мины Шайтана.
— Так, а я шо? Я ничо? Я вот возьму и полечу.
— И полети.
— И полечу.
— А чего переодеваешься?
— Вечер холодный будет. А, чувствую я, пошляться на улице придется.
— О, тогда я куртец одену.
— Та он у тебя грязный, шо пол в штабе после нарады.
— Зато везучий. Меня в нем еще ни разу не убивали.
— Это да. Это мощный аргумент.
— Зато правда. Все, Мартин, вали давай.
— И валю.
— И вали.
Сдернуть квадрик с подвеса внутри кунга, сунуть планшет «Alcatel» в безразмерный набедренный карман, захватить под мышку пульт и вывалиться «на улицу». Замечательный вечер.
Для полетов — самое то. Солнце уже не слепит, скорее так… ласково подсвечивает. Мимо кунга по широкой дороге из наряда на «Чарли» (бывший «Центральный») топает Шматко, неся в руках черный ментоброник и размахивает автоматом.
— Шматко! — окликаю я его.
— А, шо, товариш генерал? — поворачивается ко мне Толик.
— Ты, если пластины из броника вытащил, то хоть не размахивай ими так палевно. Ротный увидит — будет залет. Нам залет нужен?
— Нет, — смущенно отвечает Шматко и пытается нести броник так, как будто в нем две бронеплиты общим весом в восемь килограмм.
Получается так, как обычно получается в фильмах об ограблении банков, где сумки, якобы набитые баблом, швыряют як пушинку. Хреново, в общем, получается.
— Эх… — я машу рукой и перехожу наш Бродвей.
Сто метров по узкой тропинке — и на широкой площадке стоит наша «Большая Берта», наш везучий СПГ. Мне сейчас не сюда, мне левее, по еще одной узкой тропинке — двести метров кустарника до «Альфы». А на «Альфе» сейчас Гала и кто-то из «брони». Рома, вроде.
Наряд зорко и бдительно несет службу на краю насыпи: Гала лежит возле установки 9П135М и крутит верньер, а Рома делает вид, что не дремлет. Я машу рукой, и Рома продирает глаза, встряхивается и принимает тот самый дурацкий вид, который всегда у только что проснувшегося человека, скрывающего изо всех сил факт своего сна. Недолик, мля. С края открывается фантастический вид — прямо перед нами великолепными террасами уходит вглубь земли доломитный карьер. Солнце садится, потускневшие лучи пробивают голый кустарник и отбиваются от серых камней.
Я отхожу чуть вглубь, нахожу более-менее ровный участок и ставлю «Фантом»-четверку на землю. А хорошо сегодня, вот, прям, откровенно хорошо, как для конца марта. И ветер умеренный, по флагу смотреть — тот едва колышется. Тут некоторые невероятные снайперы повадились рассказывать, что флаг на позиции нельзя ставить, бо по нему ворожий снайпер определяет направление и силу ветра, но мы на этот умняк положим гордый пехотный эээ… положим мы на него, короче. Флаг будет стоять, и такого снайпера, который на девятьсот метров снизу вверх может пальнуть да еще и попасть, еще поискать надо. Я о таких только слышал, но ни разу не видел. Не, был тут один у сепаров, из «Утеса» пытался снайперку изобразить, палил одиночными, все наряд выцеливал. Но мы решили, что в эту игру можно играть и вдвоем, и закидали его гранатами из СПГ. Не, ну а чего это он?
Квадрик взмывает в низкое небо и зависает на семи метрах. Так, теперь вбок метров на сто и потом вперед с набором высоты. Нам на юго-восток, там, на южной оконечности дачного массива Докучаевска, стоит старая колония, квадрат унылых зданий, а рядом, метрах в четырехстах — усадьба начальника, по площади почти равная самой колонии и у нас проходящая как «ориентир-девять». С некоторых пор там живут интересные и странные люди.
Их человек сорок примерно. Черная форма, черные береты, бороды. Точнее — сначала черная форма была, потом в одинаковые красивые «горки» переоделись, как все, но бороды не сбрили. Высокие. Сами ни хрена не работают — командуют. Осетины, что ли. Или чеченцы. Не знаю, почему мы так решили, из-за бород, наверное. Техника у них автомобильная: два или три «Урала», один «Камаз» и джип какой-то черный. Еще есть две легковушки: бутылочного цвета «девяносто девятая» и белая «шаха». В общем, ребята богатые.
До колонии далеко, почти четыре километра. Это предел для квадрика, и над целью я повишу не больше пяти минут, но мне, в принципе, хватит, лишь бы не сбили и не перехватили — я иду на двухстах метрах. Ааа черт, опять перчатки забыл, пальцы мерзнут на джойстиках пульта. Все, включаю запись. Сколько я видео поставил? FullHD вроде, тридцать кадров в секунду. Норм, на ноуте потом посмотрим. «Мой „Фантом“ несется на восток…» — фальшиво напеваю себе под нос. Почему, когда летаю, всегда так хочется курить?
Тааак, вторая посадка… а вот и усадьба. Привееет, заможна садиба главного вертухая. Бассейн перед домом, между прочим, метров двадцать пять, кучеряво жил директор зоны, ничего не скажешь. Между бассейном и крыльцом стоят две машины, похоже, джип и белая «шаха», людей не видно, но это нормально — мне на экране планшета вообще мало что различимо, да и видеосигнал идет дерганый, с ошибками, картинка сыплет квадратиками. Четыре километра все-таки. О, а вот и прилеты нашей минометки. Не, точно, все поле истыкали, а на усадьбе — три-четыре прихода. Надо будет комбату потом это видео показать, вот крику будет.
— … артин, возвращайся сейчас. Бегом! — шипит моторола в кармане.
Блин, как не вовремя. Я отпускаю один джойстик, и квадрик повисает на месте.
— Принял, выполняю. — Я разворачиваю «Фантом» и включаю форсированный режим. Армия учит — сначала выполняй, а потом спрашивай, что случилось. Если доверяешь, конечно. Командиру я доверяю беззаветно, просто так он бы не дал команду на возврат…
Фшшшшш… Бах!
Не, ну так бы и сказал. Наша минометка включилась, ответка… за вчера? Чи за сегодня? Этих взаимных ответок так много, что я и не помню уже, кто первый огонь открыл. Прилеты далеки, звуки съедены расстоянием. У меня есть минута, может две, чтобы повисеть над целью, и я с удовольствием повишу. Корректировать я даже не пытаюсь — за минуту много не накорректируешь.
Ого. А интересно наблюдать отсюда, сверху. Я стою почти на краю насыпи, но мои глаза — на высоте ста семидесяти пяти метров и на расстоянии в три тысячи семьсот десять… одиннадцать. Война онлайн. Мины красиво падают на поле, правее на двести метров и ближе на триста, чем нужно. А нет, вот пошли разрывы вперед, но все равно далеко, далеко от этих чернобородых.
Из посадки возле усадьбы выруливает «Урал», прибавляет черного дыма из выхлопной и уносится по дороге в сторону Докучаевска. Ага, так вот, где они машины прячут. Ну, логично, кстати, я бы и сам там ставил. Так… Уже пищит квадрик, домой хочет, боится, умная машинка, что батарейки не хватит. О, а вот «шаха» отруливает от крыльца и едет… Стоп, а ты куда, жигуль? Машина выезжает из ворот и сворачивает не налево, к Докучаевску, а направо, к амонскладам. Странно… Зачем?
Сыплются мины на поле. Блин, Шайтанчик, дорогой, ну, чуть вперед, на немножечко, а? Последняя серия мин уходит и безнадежно падает перед самыми воротами усадьбы. Четыре тяжелые железные рыбки поднимают облака высохшей земли, а пятая, самая последняя, спокойно и деловито падает прямо в сепарский джип. Удар, всплеск огня и черный дым.
— Охтыжмля, — шепчу я.
Чччерт, а я запись выключил. Картина раскиданной машины уходит из кадра, квадрик летит назад, интересно, мне батарейки хватит? Шайтанчик — красава, надо будет ему рассказать. Тока не по радио.
— Машина с сепарами едет на амонсклады, — говорю я в радейку.
Квадрик уже не пикает, а вовсю верещит, я еще раз тыцаю кнопку «Home» и повторяю:
— Машина, легковая, белый жигуль, с сепарами уходит на амонсклады.
— Принял, — отзывается моторола и замолкает.
Я становлюсь на колени, кладу перед собой на жесткую траву пульт и начинаю рыться замерзшими пальцами по карманам в поисках сигарет. Кабель на пульте тут же запутывается в каких-то мелких ветках.
Танцор и Президент прибегают одновременно, молча пролетают мимо меня и тормозят возле «Альфы», аж пыль от ботинок взвивается в воздух. Вася сдергивает установку из-под масксетки и волочет ее куда-то вбок, за ним Серега тянет эм-стотринадцатую. Быстрее, быстрее. Установка на пригорок — бац, ракету на нее — щелк, и Серега падает на живот перед окуляром, поглаживая пальцами верньеры наводки.
— Ну? — нетерпеливо бормочет Танцор.
— Щас-щас-щас…
— Ну?
— Вижу.
— «Альфа», ху.рь с дашки! Куда угодно! — И тут же ДШКМ начинает постукивать короткими, по два выстрела. Гала стал за пулемет, Рома подносит полный короб и ставит под пулеметом.
— Серега… Ааа-гонь.
Пуск ракеты всегда красив. Вечером — особенно. Языки пламени вырываются с двух сторон, а приникший к окуляру человек в этот момент похож… ну, я не знаю, на хирурга, что ли. Пальцы нежно и аккуратно крутят верньеры, подводя красный огонек ракеты к… Бля!
На нашей позиции скрещиваются струи из двух «Утесов», я падаю на мелкие камешки, чуть не раздавив белый пульт, лежащий на краю. Вася как-то вот прыгает из «положения лежа» назад, ниже, к окопу. А Президент в этот момент не слышит ничего. Он ведет ракету, он не прячется и не бросает установку.
Удар.
— Еееесть! — начинает орать Рома.
Вот же ж идиот — он в бинокль смотрел, как ракета шла, вместо того чтобы ховаться. Поднимается черный дым — там, далеко, в двух километрах на юго-восток, где горит машина. Серега сползает задом, волоча за собой установку. Я поднимаюсь на колено. Ого. Кажется, мы кого-то убили.
… Кофе льется в немытые кружки каким-то бесконечным потоком. Мы тут, как в фильме Джима Джармуша, сплошное «кофе и сигареты». Еще мыши, пулеметы, відомості закріплення зброї и мины по вечерам.
— Короче. Я смотрю, вони вже почті приїхали. — Серега размахивает кружкой с кофе, грозя выплеснуть половину на Федю.
Большая часть роты собралась и по четвертому разу слушает историю про «жигули».
— І тут, прікінь, вони тупо становяться отам, де дорога поворачує до «Подкови», ну ти поняв. А в машині двєрка открилась, і до двєркі хтось з амонскладов прибігає, тіпа долажувать. А с задньою вони вдвох повилізали і прям там стоять курять, чисто фраєри, офіцерйо, шакали, ну ти поняв. Ну, і тут я так аккуратно…
— Ты про танк забыл, — говорю я, выливая остатки кофе себе в кружку.
— Який танк? — запинается Президент.
— Ну, я уже эту часть третий раз слушаю, и с каждым разом и людей в машине больше, и все сплошь офицеры… И вот я жду, когда белый «жигуль» превратится в белый танк, внутри у него будут сидеть Гиви и Моторола, и тут ты метким пуском птура их спалишь к херам.
— Обідєть птуріста кожний може. — Серега делает жалостливое лицо. — Скажи, шо завідуєшь, прізнай це.
— Завидую, — киваю я.
— Не завидуй, — говорит Прапор, — може, его еще посадят за этого «жигуля».
— Сху.ли? — удивляюсь я.
— Не посадят. Но на штаб мы зря доложили. То есть, я доложил, — произносит молчавший до этого Танцор, и все замолкают. — Ща начнут мозги еб.ть: «Кто разрешил открыть огонь», ну и так далее.
— Ничего не будет, вот увидишь, если хотя бы половина того, что я слышал о комбате второго бата, правда. Еще и медаль дадут.
— Орден ему. С закруткой на спине, — тут же говорит Прапор.
— На губе. Чтоб п.здел поменьше, бо вже за.бал, — добавляет Федя.
— Ох, мля, мы теперь про этого жигуля будем месяц слушать, не меньше, — преувеличенно-огорченно говорит Козачок и даже шмыгает носом для правдоподобности. — Нам п.зда.
— Все. Будет у него теперь позывной не «Президент», а «Жигуль», — тихонько набрасывает Лундгрен.
Все начинают изгаляться в остроумии, Серега отгавкивается, ржем. Хороший вечер, разбавляемый дымом дешевых сигарет и кофе. И с далекой стрелкотней на «Кандагаре».
— А главное, Гала щє півчаса туда с дашки накидував, шоб вони потушити не змогли.
— Гала — красава, — говорит ротный. Гала довольно молчит.
— Лундгрен, а шо ты тут делаешь? У тебя же отпуск? — поворачиваюсь я.
— У меня с послезавтра. И у Шматко, и у Квартала. Ты нас отвезешь? Хоть до «Параллели», там такси вызовем, все равно по гражданке едем.
— Погоди. А на каком вы поезде?
— На львовском, днем, а шо?
— Ничо. Дембельский аккорд вам придумал. Подвиг перед отпуском. Гражданку с собой берете, едете в форме и без зброи. Потом в бусике переоденетесь, я вас в Ваху заброшу к обеду.
— Бляааа… — тут же говорит опытный старший сержант Лундгрен. — Шо-то глобальное?
— Не сцы, военный, — отвечаю я. — Ничего такого, что не осилит целый старший сержант из пехоты. Билеты брали?
— Та нет еще, вот сейчас будем. По телефону.
— Берите на завтра.
— Хуясссе, ты щедр. С чего такие заохочення?
— С утра со мной на Прохоровку поедете, поможете. Тре жилеты лишние сдать, саперки убитые, бронешапки, ну и так, по мелочи. Ну, и начвеща за вымя подержать, там вроде как убаксы привезли наши, украинские, в пикселе, хочу взять на всех.
— Ухтышка. Надо и себе отхватить.
— От бачиш. Сплошные бонусы, — удовлетворенно говорю я и хлопаю ладонями по ляжкам. — Ладно. Там разберемся. Билеты — на завтра, скажи Шматку и Кварталу. С коммандером я утрясу. В нарядах подменитесь или помощь нужна?
— Не надо ничего, знаем мы вашу помощь! — Лундгрен аж руками машет. — Сами разберемся!
— Отож, — я хмыкаю и встаю. Фууу, спина заболела.
— За.бись — бормочет Лундгрен, сам себе командует:
«Кру-у-у-гом!» и быстро сваливает, пока я не передумал.
— Жигуль, — говорю я, — харэ байку травить, гроза автопрома. Спать пора.
— Во-во, — бурчит Федя. — И вообще. Он и до этого был героический герой, а теперь с ним вообще сладу не будет.
— Завісники. Я вас прощаю! — гордо произносит Президент и уходит в ночь.
— Бог простит! — кричу я ему в ответ и залезаю в кунг. Прекрасная ночь конца марта падает на маленький террикон на краю огромного карьера, запускает свои пальцы внутрь — в мысли, в чувства, в воспоминания и ожидания. Хороший день. И Шматко опять что-то готовит.
Вечер.
Редко какую машину, в сумерках натужно взбирающуюся по нашей дороге, мы встречаем с таким удовольствием. Белая грязная «Газель», взревывая полумертвым движком, тащится по щебенке, и хрип ее, кажется, слышит не только весь Докучаевск, а и весь Донбасс. Если сейчас сепары нагребут из «зушки», могут попасть. А могут и не попасть.
— Точно Золотой приехал, — говорит Вася и наклоняется зашнуровать ботинки.
— Чего ты так решил?
— Если б ты был комбатом, кого бы ты послал ночью, за тридцать километров, на террикон везти бэка и хавку по простреливаемой дороге?
— Золотого, — улыбаюсь я. — Это точно.
Золотой воевал с четырнадцатого в нашем батальоне. Золотой, казалось, знал всё, и его знали все. Золотой успешно отбивался от офицерского звания и был вечным «тво» на тех посадах, куда нужно было срочно назначить ответственного нормального человека. Золотой не пил, совсем, и часто улыбался. Именно Золотой придумал пускать за нашим Васей-Механом сопровождающего, когда мы приезжали на ПТОР в расположение роти матеріально-технічного забезпечення. Сберег много майна, кстати.
— Кто там прётся? — из темноты появляется Леха Скиртач, «за грехи свои тяжкие» вчера сосланный к нам на террикон. Леха — наш батальонный офицер-психолог, он бодр, улыбчив и абсолютно безумен. Я много встречаю в последний… крайний год сумасшедших людей, и Леха уверенно держится в первой пятерке. А еще рассказы Лехи про его любовные похождения пользуются невероятным спросом среди особового склада второй роты. Хотя иногда от них волосы дыбом встают.
— Золотой, мабуть, — говорю я и с сомнением смотрю на свои ботинки. Не, не хочу, в тапках пойду, подсохло вроде.
Белая «Газель» доползает до бани, когда солнце окончательно пропадает из нашего мира. Конечно, это Золотой, с ним Саня-равист и Иисус. Иисус с независимым видом выдирается из-под коробок с тушенкой и тут же закуривает. Мы обнимаемся… ну, так принято. Мы исключительно рады их видеть. И полную машину бэка, и особенно — запас продуктов на десять дней. Коробки с тушенкой, мешки с какими-то крупами, ого, капуста даже. Лук… На лук тут же накладывает лапу Шматко. Сгущенка, сахар в мешке, две банки подсолнечного масла и завернутый в бумагу кусок того, что в армии считается «сливочным маслом», а во всем просвещенном мире — «я этот маргарин есть не буду». Даже сыр есть. Качеством примерно, как маргарин. Даже яйца, ни фига себе! На десять дней военнослужащему в зоне АТэО положено семь яиц. Кажись, сегодня на ночь яишенки бахнем. С сыром. Все веселеют.
— А Саныч про меня ничего не говорил? — пристает Скиртач к Золотому.
Золотой хранит молчание, улыбаясь.
— Леха, та все, забудь, тебя нам навечно подарили, — говорит Вася. — С концами. Будешь служить до Мартиновского дембеля.
— Ни фига, — возмущается Леха, — я с четвертой волны, у меня скоро дембель.
— Может, тебя комбат волевым решением перевел в пятую? — невинно интересуюсь я.
— Не может он так сделать, — неуверенно говорит Леха, потом поправляется. — Не должен.
— Это же армия, — успокаивает его Вася. — А в армии комбат может все.
Леха грустно кивает. Пацаны таскают ящики и мешки, мы лениво болтаем, узнавая последние новости из батальона. Вова-равист вернулся из отпуска с фингалом и не признается, что случилось. Наташа, наш начальник юридической службы и единственная девушка в батальоне, хочет приехать к нам на террикон, но комбат не пущает. Насос в скважине сдох, и в штабе нет воды. Бутилированную воду так и не привезли, зато обещают на днях кучу картошки, чуть ли не две тонны. Про УБД пока не слышно. Про ротацию тоже. Настал дембель четвертой волны, из батальона уходит примерно тридцать человек. При слове «дембель» Леха оживляется, но потом опять начинает грустить. Ко мне подходит Лундгрен с лотком яиц в руках. Ого, почти половина.
— Вот, — говорит он, — ваша пайка. Машина разгружена.
— Спасибо, — говорю я и принимаю картонный лоток, попытавшись тут же уронить его. — ОГ-9 куда дели?
— Разнесли, половина возле «Центрального», то есть «Чарли», половина — в нычке, — Лундгрен кивает в сторону кустов. — На завтра все в силе?
— В силе, дорогой, — киваю я. — Завтра едете домой. Лучше бы они поехали послезавтра.
Начальник группы helpdesk-а, владелец рекламного интернет-агентства и прокурор пили кофе. Обычный такой себе растворимый кофе из пластиковых стаканчиков, побелевших от кипятка и нещадно парящих.
Было утро, обычнейшее, с низкими холодными облаками, улепетывающими от грязного ветра, влажными боками дорогой машины, под которой грелся котенок, торопливо-смешливыми разговорами и вкусно закуриваемыми сигаретами. Рядом, свернувшись невообразимым калачиком, спала черная собака.
Обсуждался новый костюм прокурора. Прокурор бурчал, оглаживал себя по бокам, даже пытался смотреться в боковое зеркало здоровенного джипа, а начальник группы helpdesk-a и владелец рекламного агентства вовсю подкалывали, не стесняясь в выражениях, громко ржали с видом хозяев жизни, у которых все схвачено, за все заплачено, с начальством договорено и вообще — все в ажуре.
Из ворот особняка, возле которого стоял джип, вышел один из топ-менеджеров компании, которая, по сути, в этом регионе владела всеми основными активами, управляла жизнью людей и диктовала свою волю приезжим. Троица примолкла, владелец рекламной интернет-компании помахал рукой, типа «щас подойду», докурил, с видом местного феодала швырнул окурок на дорогу и улыбнулся.
Была весна, ранняя и этим мерзкая. Был запах — горящего угля, работающего дизеля и уныния. Был звук — ворчание собак, приглушенные голоса и далекие прилеты.
Начальник группы help…. Нет. Командир взвода обнялся с друзьями, поправил пм, залез в волонтерский, побитый осколками, пикап, нажал на кнопку стартера и со словами «ни хера себе, завелся» начал разворачиваться. Владелец рекламного интернет… Нет. Замначштаба махнул рукой на прощание и тяжело пошагал к топ-менеджеру… к начальнику штаба батальона, стоящему возле ржавых остатков зеленых ворот штаба.
Прокурор… Нет. Начмед бата последний раз огладил руками новую «горку», только позавчера купленную в Волновахе, взлохматил волосы и торопливо потопал мимо ворот по своим начмедовским делам.
На дороге, проходящей мимо главного офиса компании, которая владела почти всеми активами… на дороге, проходящей мимо штаба батальона, остались только маленький рассерженный котенок, невозмутимо спящая черная собака и курящая у столба арт-директор… то есть фельдшер батальона, забывшая снять резиновые перчатки. Рыжие волосы тот же ветер задувал под капюшон пиксельки, телефон не ловил интернет, солнце почти невидимкой скользило по низкому небу.
В километре восточней камуфлированный корч тяжело переваливался через горбы и ухабы по пути на ВОП. Дым струился в полуоткрытое грязное окно, в полудохлых колонках играла Тарабарова, грязные пальцы сжимали перемотанный скотчем руль, на позиции ждали владелец СТО и инкассатор…
Нет.
Лейтенант, командир роты и сержант мотопехотного взвода. В общем — хозяева жизни. Своей, своих людей, а иногда и тех, кто там — на дальнем конце баллистической кривой.
Самое мерзкое в этой вашей армии — это документация, обстрел и просыпаться по будильнику. Будильник, живущий в телефоне, жужжал в кармане, я разлепил глаза и попытался проморгаться. Коммандера на месте не было. Ооох, где ж его носит? А, вижу, квадрика нема — полетел на обломки жигуля посмотреть, останки, так сказать, братской могилы. Странно. Почему смерть четырех человек ни капли меня не трогает? Вот вообще. Иногда даже радует. То есть… ну вот странно. Мы стреляем, ракета летит, летит… и попадает в машину. Взрыв. Кто-то умирает. Кто-то, кто только что был полным сил взрослым сильным мужиком, превращается в недышащий кусочек остывающего мяса. А мне все равно. Стал моральным уродом?
— Стал моральным уродом? — спрашиваю я вслух у самого себя.
К углу кунга прибито боковое зеркало от какого-то военного грузовика (прости, первая рота!), старое, треснувшее, с «поплывшей» амальгамой, и из него на меня смотрит коротко стриженный чувак с маленькими коричневыми глазами.
— Почему «стал»? Ты всегда был не очень, — весело комментирует появившийся с квадриком в руках Вася. Он уже «встат, умыт, одет и побрит», и даже в хорошем настроении. Ну, ладно, насчет «побрит» я соврал. Вася энергично топает по подсохшему террикону, пытаясь не выронить все летающее хозяйство.
— Усім чотири, тобі — п’ять, — бурчу я.
Ну, вот залезла же в голову какая-то хрень с утра. А утро прекрасное — тепло, солнечно, высохшая глина, смешанная со щебенкой, неравномерно заполняет мой мир. Кстати, кажись, немногочисленные кривые и хилые деревья цвести будут. Никогда бы не подумал.
— Николаич, — бурчу я, стараясь не менять интонации, — тут по закрытой СанСаныч звонил, сказал, чтоб ты собирался и летел в штаб, тебя сегодня на эшелон с нашими мертвыми бэхами, который на Житомир, посылают начальником караула. Обов’язки начкара я тебе ща распечатаю.
— Їбала жаба гадюку. Не бывать этому, найобуете вы меня, товарищ старший солдат, — Васю так просто не проведешь.
— Я младший сержант.
— Найобуете вы меня, товарищ солдат.
— Мля…
— А найобувать командира — то хуйова примета, товарищ младший солдат.
— Ого. Ты меня так щас и из армии уволишь нахер. Я пошел шмотки собирать? Ура, я еду домой?
— Размечтался. Служи, сынок, как я служил. Шо ты так рано подорвался?
— У тебя телефон звонил. — Ща я тебе отомщу, злочинний командир. Лишь бы ты телефон в кунге забыл — а ты забыл, к гадалке не ходи.
— О. Завтыкал. — Вася ставит квадрокоптер на землю и начинает рыться по карманам. Йессс. Попался, курчавенький. — Кто звонил?
— Жена твоя звонила, говорила, что ты вчера вечером ей смску не написал.
— Бля, — бледнеет Вася, — как это, не написал? Написал я все. Может не дошла… Мля. Все. Мне п.здец.
— Не грози младшему сержанту, Николаич, — смеюсь я, — не понижай підлеглих в званиях прям с утра. Хуйова примета.
— Йооопт… А ты безжалостен.
— Учусь у лучших.
— Кстаааати… — вдруг расплывается в подлой улыбке ротный и аккуратно ставит квадрик на ящик. — У меня две новости, хорошая и плохая.
— Иии?
— Тебе какую?
— Плохую, конечно.
— Президенту — тоже.
— Ээээ… Что значит «Президенту — тоже»?
— То и значит, что новости нужно узнавать в правильном порядке, — и Вася замолкает.
Ладно, заинтриговал.
— Так, я понял. О великий и могучий, смелый и безжалостный командир второй эльфийской мотопехотной роты! Ужас сепаров, гроза осетин и защитник обездоленных!.. — завываю я ужасающим голосом.
На «Чарли» оживляется наряд, из своего камерного блиндажика выглядывает Механ, делает страшные глаза и прячется обратно.
— Не останавливайся, хвали меня, хвали… — смеется Вася.
— О, Дейнерис бурерожденная, из дома Таргариенов, мать драконов, королева андалов, этих, как их… ройнаров и первых людей, кхалиси, что бы это слово ни значило, великого дотракийского моря и внебрачная дочь комбата…
— Воу-воу, палегше, военный! — прерывает Вася. — Смотрю я, мой верный верховный септон совсем умом ослаб на терриконе. Короче! Младший сержант Мартин! Струнко!
Я выпрямляюсь, идиотски выпячиваю грудь и тщетно пытаюсь принять строевую стойку. Глаза еще выпучить надо.
— Вооот… Печальное зрелище… Ну, хоч на людину став похож. — Вася начинает прохаживаться мимо меня. — Так. За проявленный героизм при поездке на Новую Почту, а также за героический захват киоска с шаурмой в Волновахе возле автовокзала, властью, данной мне…
— … по нелепой ошибке военкома… — добавляю я, не меняя выражения лица.
— … Верховным Эльфом … — не сбивается Вася, — нарекают тебя отныне шарфюрером Збройних Сил Середзем’я!
— Ох ты, нифига ж себе, — говорю я, — мне сержанта дали?
— Ага. Комбат. Сегодня в строевую зайдешь. Поздравляю, брат.
— Спасибо… А плохая новость?
— Я ж говорил. Президенту — тоже.
— Аааа, мляааа… — протягиваю я. — Ну вот зачем ты так?
Такое настроение было… секунд шесть.
— Не бурчи, — говорит Вася, берет квадрик и лезет в кунг. — С тебя шаурма. Привезешь из Вахи.
— Так она остывшая будет.
— О, недалекий мой брат по оружию, — поднимает командир вверх палец. — Да будет тебе известно, что даже холодная шаурма способна примирить меня с действительностью…
— Принял… — Я беру пачку влажных салфеток и направляюсь к сортиру. Центральный пост «Чарли» уныло мнется возле стенки из камней. Кто у нас там? Классика жанра — Ляшко и Хьюстон, неразлучная парочка пехотных негодяев.
— Здоров, негодяи, — говорю я, подходя к посту. — А мне сержанта дали.
— Приветы и вам, ваше высокоблагородие, не изволите ли чаю? — изгаляется Хьюстон.
— Вільно, військовозобов’язаний Хьюстон, прогіб защитан. Можете віправлятися додому. Армія в вас больше не нуждається, — я эдак изящно машу рукой и прохожу мимо.
Хьюстон делает вид, что готовится собирать вещи. Ляшко лузгает семачку. Не, точно, если бы не семачка, не неслись бы наряды в зоне АТО. Правее и дальше центрального поста стоит, притулившись к склону, наш бортовой «Урал», полный свежеспиленных деревьев. О, ночью Дизель поднимал, наверное, а я и не заметил.
В пять лет меня безумно обрадовало то, что я, как мне тогда казалось, научился читать. Я взял книжку без обложки, залез на бабушкину черешню, посмотрел на название и, запинаясь, по слогам прочел: «Де-нис Да-вы-дов». И съел первую жменю черешенок.
В десять лет меня радовало все, что было связано с «полазить-посмотреть-куда-то-встрять-и-убежать». Мы тогда рвали цветы и бежали на горловский хлебзавод, перелезали через стену, забирались к теплым окнам и кричали: «Тетя, дайте хлеба!» и протягивали цветы. Нам давали горячущие булки и кирпичики, раскаленные, мы стягивали рубашки, заворачивали в них безумно пахнущий хлеб и по пыльной улице мчались домой. Бежишь такой, ну бабушка же похвалит, и улыбка до ушей…
В пятнадцать меня радовали изгибы юных тел моих одноклассниц и взгляды, которые они иногда бросали на меня. Мы сидели под подъездами и на лестничных клетках, гитары, магнитофоны «International», кассеты «BASF», первые сигареты, и эти девичьи глаза напротив, эти юбочки, эти футболочки, поцелуи, осторожные касания… Уууух, как же меня тогда это радовало…
В двадцать лет меня радовала жизнь студента, работа, музыка, ролевые тусовки, разговоры до утра обо всем, когда поесть не на что, а на вино всегда хватает, новые люди, старые люди, череда событий, гулкие коридоры факультета, расписание и сессии, грохот трамвая через распахнутое окно общажной комнаты — я сижу на подоконнике и мучительно пытаюсь заставить себя учиться, потом плюю, собираю волосы в хвост, беру гитару и иду в комнату напротив…
В двадцать пять… Радость — друзья, громкие кабаки и громкие концерты, музыкальный автомат, лонг-айленд-айс-ти, ччччерт, сегодня особенно хорош, но может все-таки перейти на шоты? Плывет ночной город вдоль тебя — ярко так, что чувствуешь каждый голос, обрывок разговора, рев сирены далекий, музыку, шипение, гул троллейбуса и вечный шансон в такси-под-утро.
В тридцать меня радовала новая машина, реконструкторский проект по войне во Вьетнаме, работа, сессия на второй вышке, туфли лакированные или нет? Костюм сидит хорошо, но он серый, а я так не люблю серый, значит, поищу другой, урчит японский двигатель, пальцы касаются кожи руля, гудят шины по асфальту огромного города, может, по суши в Якитории? А нет, к черту суши, хочу что-то арабское, а потом латте с карамелью где-то за городом, потрескивает, остывая, двигатель, тягучий запах кофе плывет над Киевским морем, щуришься, надеваешь очки — нет, не вижу толком, нужно новые…
А в тридцать пять меня радует машина с бревнами. Для перекрытия блиндажей. И то, что вот прямо сейчас, когда я иду с пачкой салфеток в сортир, я слышу выстрелы. И радуюсь, что это не по нам.
И что мои все живы. И… И всё.
Так просто, да?
… На обратном пути я вижу классическую для Збройних Сил України картину «військовослужбовці зібралися у відпустку». Впереди, по направлению к кунгу, шагает Шматко с огромной клетчатой сумкой «мечта оккупанта» в руках. Ого, в пиксель оделся. За ним быстро идет маленький Квартал, с сумкой поменьше, а за ними Лундгрен, с военным рюкзаком, точнее, с польским камуфлированным вещмешком, который выдавали в учебке.
— Лундгреееен, — говорю я, осторожно ступая резиновыми тапками по высохшей глине. — Палишься. Смени сумку. На гражданку не проканает.
— Нема на шо менять, — говорит Лундгрен. — Та проканает.
— Не проканает. Нема гражданской сумки — нема отпуска. Нам еще за вашими отпускными в штаб заезжать, кстати. Вон Шматко побрился даже.
— Квартал не побрился, — ворчит Лундгрен и разворачивается идти мутить у Президента его рюкзак.
— Кварталу нельзя, его так жена не узнает, — отвечаю я. — Ну, покурите пока.
Ветер сегодня, кстати, злобненький такой. Солнечно, ветрено, стрелкотня на фоне — типичный Донбасс. Так, значит, на фига я это все затеял? Броники, броники… Разложенные за кунгом на камнях сушатся броники. Точнее, сумки от бронежилетки «Корсар М3с-1–4» числом семь штук, которые вместе с содержимым являются излишками. Тогда, в сентябре пятнадцатого, в третьей волне из второй роты дембельнулось почти пятьдесят человек. На смену им пришло трое — Лундгрен, я и еще один водитель, Леха. И все. Мотопехотная рота насчитывала сорок четыре человека, из них в наличии — тридцать пять, остальные — госпитали, дезертирка. Пятерых неудержимых аватаров мы еще осенью подарили в штаб, начштабу Викторычу на опыты, еще восемь было в другом месте, в тылу, охраняли ПВО. Остальные двадцать два были здесь.
Сумки высохли, возле них горкой были сложены броники, каски, какая-то мелочевка типа чехлов, и мне мечталось сегодня сдать все это на вещевой склад.
— Шматкоооо, — протянул я от кунга. — Ты, как опытный мародер, назначаешься старшим в вашей похоронной команде. Берите броники, комплектуете и рассовываете по сумкам. Плечи и горжетки не про.бите. Я ща оденусь красиво и пригоню буса, закинете в него. Час на виконання — десять хвилин.
— Шо, все сложить? — наигранно ужаснулся Шматко. Квартал рассеянно смотрел на меня и курил.
— Все, и палатку, — твердо сказал я и махнул рукой на старенькую и убитенькую УСТ-56, которая с поднятыми пологами уныло возвышалась между кунгом и сложенными брониками.
— Пааалаткуууу? — взвыли уже все.
Складывать палатку, если по-человечески, с упаковкой окон, — час, не меньше. Эти три организма мозгами уже уехали в отпуск, сели в поезд и дуют пиво, и палатка сейчас вот вообще некстати. Но самое интересное, что если нужно — сложат. Нет такой силы, которая может остановить военного, едущего в отпуск.
— Та шучу я. Мущщины… Он, кстати, Лундгрен идет… Собираем шмот, считаем и грузим в бус. Я скоро.
Так, надеть «горку»… Все-таки удобные эти лямки, если из нормальных резинок. Защелкнуть пояс на… Ну, нехай будет «на бедрах», потом фастекс кобуры на бедре. Не, все-таки пистоля удобнее всего носить на бронике, на груди. Надо будет какую-нибудь кобуру на плейт-керриер присобачить, что ли. Проверить магазины к пистолету. Проверить сам пистолет — нормально, магазин полный плюс патрон в патроннике. РПК взять или Васин АКС? Не, возьму РПК, нехай будет. Плитоноску позже надену, когда бус пригоню. Возвращаться ведь буду сам. Ключи… где-то в бусике лежат. Все, кажись. А, кепку. Документы, деньги, сигареты…
Выскочил, заглянул за палатку. Лундгрен и Квартал засовывали части броников в сумки, Шматко командовал, то есть, сидел на камне и рассказывал пацанам, шо они все делают неправильно. Всё, как в армии, епт.
Бус, зеленый грузовой «Мерс-Вито» двухтысячного года, завелся сразу. Все же хорошие машины Мерседес клепает. Мы еще по зиме внутри сделали роскошное сиденье, вырезали стенку между кабиной и кузовом — вообще красота. Хорошая машина, хотя и сыплется, убивает ее жизнь в АТО. Спасибо «Народному Тылу» — обе наши машины были привезены ими. Вырулил из-за бани, через дорогу Лис идет. В наряд, чи шо. Махнул рукой, повернул налево и воткнулся между кунгом и насыпью. Не, так неудобно пацанам носить будет, нужно палатку обходить. Сдал назад, развернулся и задом сдал прямо к горке сумок с брониками. Сзади лязгнуло. Мля, та я же забыл совсем! Сейчас бы поехал в Волноваху.
Вчера был дождь, и мы положили в бус нашу прелессссть — ДШКМ в тактическом обвесе, который только-только, несколько дней как нам поставил Дима Борцов. Пристрелял оптику на восемьсот метров, поставил на телефоны баллистический калькулятор и научил пользоваться. Длинное тело пулемета лежало в кузове машины, оптика была замотана какой-то рубашкой.
— Так, мущщины, не просыхаем… в смысле — не остываем. — Я выскочил из машины. — Увага. Внутри этого самодвижущегося экипажа лежит жемчужина моей коллекции — пулемет ДШКМ-ТК с оптикой, с которым, как вы помните, я и Президент игрались вчера весь день, чем довели сепаров до сказу. Его, коробку и ленту — аккуратно достать, занести в палатку и поставить на поддоны. Все барахло — в машину. Питання?
— А мы в магазин заедем? — спросил Квартал.
— Хто про шо, а дємбєль про магазин. В Прохоровке пиво купите. Алэ вживать тока по гражданке и тока в поезде.
— Не, это понятно, — все трое синхронно кивнули. Чччерт, а приятно людей в отпуск отправлять.
Ааа блин, поехал один такой. Документы треба взять, может хоть, наконец-то, сведу форму-двадцать-шесть с начвещем, а то уже три месяца не сводил. Я опять нырнул в кунг, блин, не видно ни черта со света в темень, а генератор еще не заводили. Потянул из-под койки рюкзак с документами. Рюкзак чего-то зааартачился и вылезать не хотел, мабуть, не хочет на склад ехать. Я рванул посильнее, рюкзак подался, и вместе с ним из-под койки выкатилась мина ОЗМ-ка, за которую рюкзак зацепился какой-то стропой.
— Николаиииич! Я ОЗМ-ку нашел, шо ты в феврале про.бал! — крикнул я в дверной проем.
— Не я, а мы, — флегматично ответил Вася и сел в проходе. — Сигарет мне купи, чуешь?
— Хорошо. Что еще?
— Чего-то сладкого.
— Сладкоежка. Жрешь и не толстеешь.
— Завидуй молча.
— Хавку покупать?
— Пепси купи еще. Ну и колбасы какой-то.
— Мля, я с вами даже кофе не попил.
— В Прохоровке попьешь.
— Та попьешь с ними, будут дергать «поехали, поехали», хрен спокойно…
Бах!
Удар сильно качнул кунг. И — тишина. Только прозвенело что-то, а теперь потрескивает. Я посмотрел на Васю, тот — на меня, и мы оба рванули наружу. Никто не кричал, это было и хорошо, и плохо одновременно. У меня в голове почему-то в тот момент вспыхнула картина: три человека, таскающие бронежилеты в «Вито», кровь, калейдоскоп картинок. Сууукаааа… Птур влетел в бусик сразу за водительской дверью, в стойку, и прожег машину насквозь. Переднее стекло вылетело… Да все стекла повылетали, машина осела и почему-то дымилась. Сильный ветер относил запах паленой пластмассы. Всё. Отъездился. Вокруг валялись куски пластика.
Возле кабины нашего Зила с абсолютно очумевшими глазами стояли Шматко, Квартал и Лундгрен с сигаретами в руках. Минуту назад они отволокли ДШКМ в палатку и настолько умаялись этим подвигом, что перед погрузкой броников решили перекурить. Был сильный ветер, и поэтому они протопали шесть метров, завернули за кунг, облокотились о кабину и задымили папиросами. Ракета, казалось, проткнула машину, когда они ещё и по две тяги не сделали.
— П.зда мерсу, — произнес Вася и почухал голову. — Зато люди целы.
— Везучие мы, — сказал я. — Кто-то там наверху сильно нас любит.
Шматко посмотрел на остатки бусика, на нас, на Докучаевск, тоже почухал голову и растерянно произнес:
— Так шо, мы теперь в отпуск не поедем? И тогда мы заржали.
Ровно сутки спустя.
Я валялся в кунге и пересматривал снятое мной видео. Вчера, вскоре после попадания ракеты в машину, мы посмотрели на искореженное железо и… Решили его завести. Двигатель не пострадал. Даже щетки работали, уныло ерзая и западая в кабину. Пробитое колесо поменяли, потекший аккумулятор Вася заклеил эпоксидкой и кусочком ткани, и будь я проклят, если скажу, из чьих трусов я этот кусок ткани вырезал. Вася, прости, брат, я не мог пройти мимо такой возможности.
Бус ехал. Двери — ну, или то, что от них осталось — не закрывались. Форма самой машины напоминала шоколадную конфету, растаявшую на солнце, которую смял и выкинул на землю капризный ребенок. Зеленое чудовище, громыхая и дребезжа всеми сочленениями, рвануло вперед, на дорогу.
— Раз, — сказал Лис.
— Два, — сказал Ваханыч.
— Три, — сказал Мастер. — Не, ху.ня. Птур два раза в один бус не попадает.
— Семь, — ответил я. — Народная примета? Не должен.
Надеюсь.
— Девять, — сказать Ваханыч, — тока бы не заглох на спуске.
— Накатом дойдет донизу, — продолжил Лис. — Двенадцать.
— И прямо у карьєр. Жалко лейтенанта, почти новий був, — хохотнул Президент.
Глаза его совсем не смеялись, держа в прицеле узкого прищура уменьшающийся хвост пыли за машиной.
— Сплюнь, — сказал Мастер. — Девятнадцать.
— А куда он поехал-то?
— В штаб второго бата. Вызвали пояснення давать по бусику.
— А чего не на лэндровере?
— А чтобы вопросов ни у кого не возникало. Вот бус, вот командир, вот куски ракеты, — я поднял кусочек легкого металла с земли. — И даже с каким-то номером. Может, еще и не вы.бут.
— Нас еб.ть — шо небо красить, — произнес Мастер классическую военную фразу.
— Тридцать пять, — сказал Лис, — повернул?
— Вроде, нет… — я прищурился. Ааа черт, очки в бусе остались. Капец им теперь, не ракета — так коммандер их уграет. — Во, повернул. Сорок?
— Сорок три, — поправил Лис. — Прошел.
Оказывается, я задержал дыхание. Выдох, вдох, достать зубами сигарету из пачки. Я дебил, именно я, тут без вариантов. Все моя служба — череда каких-то идиотских поступков, чудом не приводящих к смерти. Да, я поставил бус именно в то место, под ракету. Хотел, чтобы носить шмот недалеко было, время сэкономить. Сэкономил, бля.
Я чуть не убил трех человек.
Два с половиной часа спустя.
— … И я чуть не убил трех человек, — я высунулся из кунга. О, часовой дождь закончился.
— Мартин. Я тебе говорю стопятый раз. Ты заеб.л рефлексировать. Не ты, а сепары пришли в Донбасс.
— На Донбасс, — автоматически поправил я.
— Под Донбасс, бля. Не перебивай. Я эту херню от тебя слушаю уже сутки. Все, хватит. — Вася спрыгнул с койки и потянулся к зажигалке. Зажигалка была привязана веревочкой к гвоздику, гвоздик был заколочен в фанерную светло-зеленую стенку кунга.
— Не в этом дело.
— Именно в этом. И-м-е-н-н-о. Все, хватит. Можешь грызть себя годами, но меня избавь от этой херни.
— Эй, автопроебашка! — мимо кунга протопал Президент в компании с печальным мокрым Федей — в наряд идут, на «Кишлак».
— Так, Жигуль, йди куди йшов, птур башка попадет — совсєм больний будеш! — крикнул Вася.
Президент заржал и потопал вниз. Федя тащил ящик с Б-32 и, что самое главное, молча. Золота людина.
— Так вот, — продолжил Вася. — Сепары пришли на Донбасс, принесли с собой установку и ракету. Один поставил эту штуковину на землю, второй взгромоздил ракету, а потом они выстрелили по бусику.
— Ну, — буркнул я. — И шо?
— А то, шо если бы не они, то ты бы ставил свою машину в любом месте террикона. И ни хера бы не боялся.
— Если бы они не пришли, нахер мне был бы нужен этот террикон, — пробурчал я.
— И ты, что самое интересное, прекрасно все это понимаешь. — Вася затянулся, поднял голову и выпустил дым вверх, в низкое влажное небо. — Но жрешь мозги и себе, и мне.
— Жру, — согласился я.
— Ну, так жри, тока себе и молча. Не еби мене й не мучь. Вася выкинул бычок в пустой цинк, служащий пепельницей нам и всем Збройним Силам, поежился и полез на койку.
Я привалился плечом в дневном проеме и катал в пальцах мелкий камешек. Камешек царапался.
— … Танцор, це Чарлі. Зімбабве, — промявкала моторола.
«Зимбабве» в этом месяце означало «к нам неизвестная машина».
— Ого, — сказал Вася, — кого это в нашу глушь принесло? Я пожал плечами. Кто-то был настолько идиотом, что приперся к нам днем. Хотя мне уже было похеру.
На подъеме ревел грузовик. Я выскочил из кунга, на ходу набрасывая грязную куртку, и, чавкая грязюкой, побежал наперерез машине. Тяжелая, полная водовозка остановилась в аккурат напротив нашего автокемпинга, тяжело скрипнув тормозами и издав вот это вот звук «пчшшшш…». Ровно вот там стал, где ее отлично видит сепарский птурист. Я бросил взгляд налево, споткнулся и чуть не упал. Что я надеялся увидеть? Пуск ракеты? Приближающуюся огненную точку? Черт его знает.
— У.буй отсюда! — метров за десять заорал я в сторону кабины. — Дебил, мля, говорили же, днем не приезжать!
Пассажирская дверь с душераздирающим скрипом открылась, и на холодную щебенку спрыгнул немолодой мужик среднего роста, средней внешности, со средне-банальным автоматом и пээмом в мерзкой советской кобуре, ну и, само собой, без броника. Ну вот вообще класс.
— Ты где стал? — набросился я на него.
О, а у меня, похоже, истерика. Всю злость на себя, копившуюся сутки, все раздражение и весь страх я сейчас выплескивал на этого обычного человека. Меня несло, я понимал это, но остановиться не мог.
— Совсем дебил? Тут птуры летают, нахер ты приехал?
Мужик ничего мне не ответил, повернулся, с лязгом захлопнул дверку, и машина, захрипев предынфарктым двигателем, поползла вперед и направо, за склон. Фуууух.
— Добрый день, — совершенно спокойно сказал мужик и замолчал, выжидательно глядя на меня.
— Здрасте, — буркнул я и не менее выжидательно уставился в ответ.
— Я из семьдесятвторой бригады, майор Н… — после паузы сказал мужик и открыл папку, которую, оказывается, все это время держал в руках. — Мне нужен лейтенант Коряк и сержант Кучма. Проводите?
— Провожу, — буркнул снова я, развернулся и молча пошел к кунгу.
Майор потопал за мной, перескакивая через особо грязные места террикона. О как, а он в кроссовках легких. Капец обувке его, не отчистит потом. А кроссовки означают что? Правильно. Штабной. Че приехал?
— Цель вашего визита в нашу страну? — поинтересовался я.
— Ээээ… — Майор аж улыбнулся от такой наглости. — А вас как звать-величать?
— Мартин. Младший сержант пока еще. А не, со вчерашнего дня — просто сержант.
— К командиру проводите меня. Я… по замполитской части.
— Николаиииич! — заорал я под окном кунга. — Товарищ лейтенант, я искренне выбачаюсь! Тут до вас товарищ майор приехал, из контрразведки!
— Контрразведка… — хмыкнул майор и опять улыбнулся. Подозрительный нынче ахвицер пошел, я ему хамлю, а он улыбается. Нормальный штабной меня уже разъ.бал бы в пух и прах.
— Внимательно, — высунулся из дверей кунга Вася и совершил положенный в пехоте ритуал гостеприимства. — Проходите. В смысле — заползайте. Чай или кофе? Рекомендую кофе, чай у нас в этом году не уродил. Ща я чайник поставлю…
— Кофе, — кивнул майор. — Я к вам, собственно… Вы же Коряк? О, отлично. Так… — майор вдруг выпрямился в кунге, доставая макушкой до грязного потолка, голос его внезапно обрёл… ну не знаю… торжественные, что ли, нотки. — От лица и по поручению командира семьдесят второй бригады… за проявленное… та бездоганне і професійне виконання… нагородити почесною грамотою.
Из папки появилась грамота. О как! Мы тут бусики теряем, а нам грамоты дают.
— Это за что? — с опаской спросил Вася и аккуратно взял бумагу двумя пальцами за уголок.
Грамоту в армии ему еще ни разу не давали.
— За «жигуля» — сказал майор и покосился на чайник, — а младшего сержанта Кучму можно вызвать?
— Он в наряде, — сказал я очевидное.
— Товарищ майор… А вот честно. Хлопец в наряде. Вам не впадл… Вас не затруднит вместе со мной пройти прямо на спостережник и вручить ему там грамоту? Ему будет приятно. А то срывать его неохота, тут шестьсот метров по дороге, а наградить бы надо.
— Не, не впадл… Да, конечно, не вопрос, — тут же, без малейшей паузы, ответил майор. — Наоборот, сочту за честь.
— Хєррасе, — сказал я почему-то вслух.
Майор и лейтенант посмотрели на меня и вылезли из кунга. Ого. Да они реально сейчас на «Кишлак» пойдут. Шось на териконі здохло, цельный майор из штаба грамоты привез и сейчас на позиции по грязи погребет. Мдааа. Умеет армия удивлять.
— Может дутики дать? — я кивнул на кроссовки гостя.
— Не надо, — запротестовал майор. — Справлюсь.
— Кофе завари нам понажористей, — сказал Вася.
— Вы лучше Жигулю грамоту не давайте. Он же теперь полгода будет понты кидать, — проворчал я.
Две фигурки завернули за кунг и потопали по дороге.
— Повертайтесь живими! Янгола охоронця! — крикнул я вслед.
Вася обернулся и показал мне кулак. Чайник начал закипать. Я заскочил в домик и налил воды в кружку. Пошатнулся, и вода малюсенькой волной выплеснулась на грязный фанерный пол. Я поднял нестриженую голову и посмотрел на полку, сделанную из патронного ящика. На полке валялся патрон Б-32 для «дашки» и два запасных аккумулятора для «моторолы».
Фактически, все свелось к двум вещам. Всё в стасисе, Земля остановилась, и иногда кажется, что это все уже тысячу лет — камни, восходы, закаты, отсутствие питьевой воды, грязь, изумрудные листья и черные тела пулеметов. Радиоволны и летающее железо. Это продолжает работать.
Радиостанции незримыми нитями связывают нескольких уставших людей постоянно. Я настолько привык к радиостанциям, что, уезжая с позиции, постоянно ищу их. И постоянно проверяю зарядку.
Патроны в пистолете, патроны в пулемете, холодные латунные капли в цинках. Патроны, патроны, патроны… Мы постоянно пересчитываем их. Хватит, не хватит?
Хватит для чего? Радиостанции и патроны.
Радиоволны и убивающий металл. Фактически все свелось именно к этому.
И чувствуешь себя спокойно, только проверив, что у тебя с собой три полных магазина к пээму, а радиостанция только что прошипела: «… то Чарлі. В нас все нормально, вони не попали…».
А камни, восходы, закаты и черные тела пулеметов были всегда.
Последние волны.
Мы в них попали — разные. Ну, вот совсем. Тут такие удивительные истории жизни… Уникальные, то есть, ровно такие же, как и в предыдущие волны. И вот такие вот мы и поехали в АТО в 15-м. Тогда нам казалось — всё, вечное перемирие, война стала… не такой, как в четырнадцатом и в первой половине пятнадцатого. Огонь прекращен, сиди в блиндаже или в доме, сходи с ума, тоскуй по дому и стреляй по мышам. Амба, парни, мы просто тут побудем годик, и всё. Нулевка, тыловые, материк — непохоже, чтобы нас готовили воевать, похоже, что мы должны были сменить третью, так нам тогда казалось, ну и… как сказал мне тогда один десантник-доброволец: «Мартин, на войну надо идти вовремя». И мы поняли, что вот как раз вовремя — не успели.
Реальность подняла землю и стукнула нас ею по голове. Потом еще раз, еще и еще. Снаряды продолжали падать, и за кусочками земли, взлетающими в воздух, стало как-то не видно ни дембеля, ни спокойного втыкания вдоль многокилометровой «лінії розмежування», ни даже ближайшей посадки. Совсем. Мы стали жителями зоны АТО, временным дополнительным населением двух областей. Мы жили и… просто жили?
Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца… Аааа, черт. Как же сказать-то? Мне вот не хватает сейчас этих черных буковок, чтобы передать вот это вот, как это — жить в АТО. Просто иногда кажется, что это и была жизнь.
Странно это — жить ради того, чтобы кого-то убить. Знать, что пуля «дашки» чертит в грязном воздухе такую красивую кривую, в начале которой — горячий ствол, сука-темнеет-уже-плохо-видно, перезарядка, гильза тяжело падает на камни и отскакивает куда-то непременно под ноги, «улитка» АГС-а «уходит» за несколько секунд, и все эти линии, все следы, все воздушные маленькие тоннели сходятся там, где человек в другой форме и под другим флагом споткнется, осядет… Так странно видеть это в оптику.
Стрельба грохочет, но для тебя эта чертова картинка безмолвна, и с трудом верится в ее реальность, а там — кто-то схватился руками за живот и подтянул ноги, пытаясь вдохнуть.
Пятая и шестая волны полной ложкой хлебали свою войну… И там, в далеком тылу, мы уже не были героями. Нас не превозносили, не выбирали депутатами и мэрами, не наделяли сверхчертами ангельских характеров и героическими чеканными фразами. Мы были обычной, средней, аватарной, хамовитой, дурашливой, отчаянной, кровожадной и неуклюжей Армией — как другие армии были тысячи лет до нас, и столько же их будет после. Много людей, неплохих в сущности, тогда качали головами и лениво цедили: «Та ну, хера вы там воевали… Вот мы в свое время…». То их право, а за право говорить то, что хочешь, пятая и шестая волны и пробивали в небе дыры, из которых иногда выливалась чья-то жизнь.
Я рад, что я был там, в последней волне. Я рад, что следующих «меня» не будет. Я рад, что моя волна — последняя, и я рад, что… и я рад, что жив.
Я никогда этого не забуду. Да и есть ли шанс забыть — это?
… хата такая… вроде и большая, а как заходишь — фиг его знает. Неприспособленная. Ступеньки разной высоты. Комната маловата, потолок кривоват. Хотя оно и понятно, когда строили, вряд ли думали, что здесь будет штаб батальона.
На неширокой кухне, вокруг стола, покрытого какой-то дурацкой клеенкой, сидят военные. Ленивый лучик весны шестнадцатого заползает в окно и скользит между пылинками, только холодно еще, но весной тянет, ууух как. Только-только снег лежал, а уже через пару недель почки-листочки, влажный ветер и все то, что в армии называется «скоро зеленка поднимется». Быстро время летит, но на самом деле оно безумно тянется, и мы даже не знаем, чего ждем каждый день, то ли дембеля, то ли ротации (ооооой не, только не ротация), то ли выспаться. Военные курят, иногда роняют какие-то комментарии и хотят в отпуск. Я примостился на табуретку скраешку, в бронике привычно-противно, но снимать лень. Пулемет стоит, опершись на неработающий холодильник, там, где и остальные «длинные», и если сейчас подняться с табуретки и прошоркать к ним в угол, станет ясно, что всупереч всех керивных документов, минимум у половины — патрон в патроннике. А в потертых пистолетах, которые есть у каждого из присутствующих высоких посадовых особ, — в каждом, к гадалке не ходи.
Худой и резкий командир второго батальона семьдесят второй бригады сидит на шатающемся стулике во главе стола и говорит. Говорит он недолго, в основном рассказывает про результаты проверки из штаба сектора. Я старательно запоминаю понравившиеся выражения, а мой комроты уже, кажись, потерял связь с реальностью и просто старается не заснуть прямо здесь, на единственном рыжем стуле со спинкой. Только мы с ним сидим в броне, прикомандированная целая мотопехотная рота в особі двох мобилизованных недоликов: единственного офицера в роте и его зама, посаду которого не понимает никто, да и он сам тоже. Слава Богу, что хоть курить можно — в армии-на-боевых курить можно везде и всегда. На ВОПе нас ждут двадцать четыре человека, и это самый полнокровный ВОП на все позиции механизированной бригады (шестьдесят процентов от штатки) и приданного ей мотопехотного батальона (пятьдесят процентов от штатки). Шестнадцатый год, шо ж мы хотели. Страна выдала в армию всех, кого смогла.
Наконец облезлая белая дверь, видевшая не одну сотню разномастных берцев, распахивается от вялого пинка талана-«рыжика», и в комнату вваливается начальник батальонной разведки, по совместительству командир разведвзвода. В боевых частях оно так заведено: один человек занимает две (а иногда и три) посады, бо людей чертовски не хватает, а при мысли, что уйдут пятая и шестая волны мобилизованных, комбат меняется в лице, и из его речи исчезают даже предлоги с союзами, а любое предложение он начинает словом «срака!». Начальник разведки со скучным лицом плюхается на диван, бормочет под нос «за вашим наказом» и прикрывает глаза. Он тоже не спал ночь, он работал вместе со своими, и то, что он наработал, сейчас и будет толчком к принятию всех военных решений за этим шатким столом в продуваемой весной хате на окраине Новотроицкого Донецкой области — самой северной точки сектора «М», или, если «по-новому», — ОТУ «Мариуполь».
Кашляет командир танкового батальона, и даже такому недовоенному сержанту, как я, становится понятно, что танчики не зря на этой нараде, что затевается цикавое, и я трясу головой, стараясь отогнать дурную дрему, толкаю ногой коммандера, наваливаюсь грудью на стол и начинаю внимательно слушать.
Комабат вытрясывает из пачки желтого Мальборо предпоследнюю сиграету, долго ищет зажигалку, находит, вкусно закуривает и кладет обе ладони на стол.
— Так, пиздец, тихо. Увага. Давайте, слушайте. У кого есть планшеты АрмииСОС, доставайте и запоминайте. Разведка, не спать! П…сы ночью развалили хату тут, в селе. Нахера — непонятно.
— Шо тут непонятного, — вклинивается молчащий до этого начштаба, высокий чернявый дядька, много молчащий и редко повышающий голос, — КСП накрыть хотели.
— Хотели бы — накрыли, — неожиданно спокойно отвечает комбат. — Заебать они хотели.
— И? — вопрошает начштаба и начинает качаться на стуле.
— И заебали, — отвечает комбат и вдруг так заразительно улыбается, что поневоле лыбиться начинают все. — Поэтому делать мы будем так…
… Через полчаса тот же прохладный ветер гуляет по облезлой кабине покоцанного волонтерского джипа с наклейкой Народного Тыла и двумя странными людьми, одетыми в одинаковые горки и совершенно по-разному смотрящими на мир, войну и все, что лежит между этими затертыми словами. Из колонок, подключенных к китайскому смартфону пытливыми мобилизованными руками, звучит Тарабарова, вокруг — поле, пыльная грунтовка, машина почти плывет в одуряющих клубах пылюки, ооох, как долго мы ждали потепления, дождались и теперь не совсем понимаем — зачем.
— Всеми наличными. Всеми наличными… — явно далеко ушедший мыслями коммандер повторяет эти два слова уже минут пять, и на лице его…
Знаешь, я вот сейчас должен был написать что-то типа «блуждает мечтательная улыбка», или там «отражается сосредоточенная работа мысли», но у меня так красиво не получится, потому что я вижу глаза. Глаза военного на войне живут както отдельно от тела, от мозга, ну и всего того, что обычно идет в комплекте с молодым мужиком, которому выпало жить во время войны. Глаза постоянно движутся. Охватывают горизонт слева, насыпь трассы Донецк — Мариуполь, выходящей к кпвв, перебегают направо, к амонскладам, самой ближней к нам позиции сепаров, тут же взгляд контролирует ветки деревьев, растущих под нашим терриконом, и возвращается снова на поле. Коммандер думает, я веду машину и тоже думаю, и через минуту мы с разных сторон, как обычно, приходим к одному и тому же.
— Две «дашки», два СПГ и — усе, — говорю я и поворачиваю голову.
— Две «дашки». И один СПГ. И договорились, — режет на корню мои мечты про великий бой коммандер и лезет в карман горки за сигаретами. Это надолго, у моего коммандера прогрессирует черта: он, по-прежнему, умудряется забывать все, что впрямую не касается боездатности и выживаемости пидроздила. Забыть телефон где попало, папку с бесконечными документами, шмотки, бумажник, ключи от машины, забыть поесть (это для меня вообще невероятно), сунуть в какой-то из бесчисленных карманов формы сигареты и теперь мучительно их искать — это нормально. Хотя, если я разбужу его ночью и спрошу, сколько осталось мдзшек на дашку на Альфе, или где нычка с ОГ-9, или какого года ракеты 9М113 мы стараемся не юзать… понимаешь, он все это помнит. Он помнит бчс наизусть, запас топлива в бочках, количество бензопил и сколько мы должны Диме Алмазу вернуть коробов под ДШКМ… Но потерять за два дня пять зажигалок — это норма.
Дурной пример заразителен — я тоже начинаю искать сигареты, одной рукой шаря в нагрудном кармане, тяжелый джип виляет перед деревом, коммандер шипит: он знает мои таланты вождения и не на шутку беспокоится за свою ненаглядную жизнь. Щелчки зажигалок, первый неглубокий вдох, выезд на гравийную дорогу возле посадки — и неспешная наша беседа течет, как краник на цвшке.
Нет, раньше, полгода назад, мы бы все живо обсуждали, стараясь не упустить мелочей, все-таки бойовий наказ, хоть и устный, надо ничего не забыть, подготовиться… Сейчас мы курим и перебрасываемся какими-то фразочками. Он знает, что надо делать ему, я знаю (ну или думаю, что знаю), что надо делать мне, в конце концов, все упрется в экономию бк и сепарскую ответку.
— Николаич, — тяну я, — чуеш. А ну, скажи мени, як командир підлеглому недолІку. Ответка — це шо?
— Ответка, о мой мобилизованный друг, как говорит нам Статут Збройных Сил — это совокупность действий підроздила зэсэу по накидыванию по сепарам с усієї наявної зброї после того, как они накидали по нам. ПонЯл? — коммандер явно копирует комбата уже нашего батальона.
— ПонЯл. А как скоро тре накидывать?
— Не поняв, повтор, повтор.
— Ну, я хочу сказать… Ну вот, если по нам сепары насыпали, то как скоро мы должны «відкрити вогонь у відповідь штатними черговими засобами», чтобы это считалось ответкой, а не актом немотивированной агрессии по отношению к окружающему ландшафту?
— Аааа, тю, — коммандер щелчком отправляет окурок в плодючи донбаськи степы и устраивается поудобнее. — Статутом не визначено.
— Воооот, — удовлетворенно киваю я и опять ищу сигарету.
Под разговор почему-то постоянно хочется курить.
— То есть, ежели негодяи выстрелили по моей любимой пехоте «зі злочинними намірами», например, вчера, а мы поднакидали сегодня — то это как бы тоже ответка?
— Эээээ, так, стопэ, ваенный, — коммандер начинает чувствовать подвох. — Не все так просто, потому что, ну, чисто теоретически…. Стоять, фазан, фазан!
Перед моим лицом оказывается молниеносно выхваченный из дорогущей алайновской кобуры винтажный пээм, за которым виднеется хищный взгляд прирожденного охотника.
Я, как всегда, занимаю позицию охраны обиженых — и тяжелый джип проносится мимо тощей весенней птицы, копающейся у дороги.
— Маааартииииин… — излишне сладкоречиво начинает Николаич.
— Них.я, — быстро отвечаю я и прибавляю еще скорости, — мы за мир и все такое. Экология опять же. И вообще, ты заебал постоянно у меня перед лицом стрелять. Я так заикаться начну. Будет эта, как ее… травма. Так, отримана під час несення служби у АнтиТерористичній Операції, — я цитирую керівні документи, и это всегда срабатывает. — И вообще. Они по весне тощие, пожалей особовый склад. Не тебе ж общипывать.
— Падла, — резюмирует мой друг и откидывается на спинку, запихивая пистолет в кобуру. — Эколог херов. Рули давай. Тощие… нормальные они.
— Подписуй контракт, я распечатаю, — с готовностью предлагаю я. — И оставайся до осени. Осенью фазан жирный, нажористый, мммм. Перед женой я тебя отмажу, скажу, шо ты контуженый еще со Старогнатовки.
— Она потом меня контузит, — печально говорит коммандер, — и закопает. У нас там лес недалеко. Песок, все дела, разве что по весне найдут… в синих мусорных пакетах.
Мы дружно ржем. Это наше основное занятие, честно говоря. Через четыре месяца Николаич, в АТО задумывавшийся о контракте на полгода, будет рвать когти с ппд, себя не помня от рвения, потому что всего месяц пробудет в тыловой армии, с ее законами и порядками, резко отличающимися от армии воюющей. Через три месяца мы переживем «марш комбинированным способом» — погрузка на эшелон, мытье со стоящей на платформе цевешки прямо в процессе движения, унизительная встреча мотопехотного батальона в Сумах семью вспшниками. Но это будет неизмеримо нескоро — мы ни черта не знаем пока об этом, мы только знаем, что сегодня вечером, почти ночью, механизована бригада будет давать ответку. И нам это нравится.
Спустя шесть часов.
Теоретически делать не надо было ни фига. Пулеметы отработают с запасных, СПГ тоже, я лежу на каремате в пяти метрах от Альфы и дивлюся в ночник. Практически же мне нужно сейчас увидеть вспышку прилета ОГ-9 и дать корректировку. И этим же должен будет заниматься коммандер, находившийся на Браво с таким же точно ночником и в точно такой же горке. Он будет недалеко — по прямой в метрах двести, на соседней насыпи того же быстро остывающего террикона.
Холодно не было, и это даже странно, что я оделся тепло, что случалось очень редко. В зоне АТО я почему-то постоянно мерз. Хреново было то, что нельзя было курить, причем очень долго, часа два, огонек сигареты настолько хорошо виден в пнв, что тут, знаешь, решать надо тебе — или позицию спалишь, или потерпишь. Поэтому я ел семечки.
Я давно настаивал, чтобы в рацион питания віськовослужбовців в зоне атэо должны были быть включены семечки, ибо они потреблялись тоннами. Купить в магазине в Новотроицком двадцать больших пачек — фигня, это на два дня, максимум. Семечки, растворимый кофе и сигареты — самый ходовой и дефицитный товар на передовых позициях. Если бы я был волонтером, клянусь, я привозил бы не тепловизоры, турникеты и машины, а ящики с семечками, ящики с сигаретами и снова ящики, но уже с кофе. И меня любили бы беззаветно, давали бы пострелять из любой зброи и ждали бы моего приезда больше, чем отпуска. Хотя нет, это я загнул, ничего не может быть лучше отпуска…
Ббббах, бббах! — и свист. И два прилета, и неожиданно замершее дыхание прерывается сиплым выдохом из легких. Танки бьют парой, а стреляющий танк — это охрененно, когда он на нашей стороне, и очень херово во всех остальных случаях. Сбоку с Альфы слышен восхищенный присвист Прапора — они с Козачком сидят на двух сторонах одного окопа, лузгают свой пакетик с семечками и «дивляться війну». Ночь, обычнейшая холодная весенняя ночь Донбасса пробивается раскаленными кусками железа, и ты едва успеваешь повернуть голову — сбоку включаются наши САУшки.
Знаешь, когда арта и танчики работают через головы пехоты, то пехота любит их так, как не любит никого и никогда. Когда сепарский миномет, задалбывающий которую неделю подряд, накрывается нашими… чччерт, да мы готовы выставить им весь коньяк мира, обнимать, лелеять и даже ненадолго признать, что они почти так же хороши, как и пехота. Жаль, что мы видели эту работу так редко. Но видели. Правда, это горячая любовь начинается через пять минут после крайнего залпа, до этого все сидят по блиндажам и окопам и надеются, что наши — лучшие артиллеристы на свете, и ни за что не въ.бут по своим. А я лежу на влажном от вечерней росы каремате, смотрю в ночник и вдруг понимаю, что непроизвольно улыбаюсь. Наши стреляют. Как же хорошо. Что-то разгорается в промзоне Докучаевска.
Шипит моторола. Я взял запасной аккум, только не помню, в каком он кармане, но знаешь, мы ведь заряжали батареи к рациям и к теплакам у нас в кунге, прямо над моей лежанкой, и у меня настолько вошло в привычку контролировать количество заряженных аккумов и готовность техники к работе, что и сейчас, на гражданке, я постоянно одергиваю себя, пытаясь подзарядить телефон «на всякий случай», хотя точно знаю, что он доживет до вечера. Нет ничего более печального и бесполезного на боевой позиции, чем неработающая рация, севший теплак и аватар. Хотя вооруженный автоматом и гранатами аватар — это все же менее глупо, чем дебил, который забыл зарядить батарейки для контейнера старенького Пульсара.
— Все. Теперь вступаем мы. «Альфа», «Браво», статус, — коммандер слышен в радейке хорошо, и я переворачиваюсь на спину. Я давно это задумал, я знаю, чего хочу, и сейчас я это увижу.
— «Альфа» готов, — слышен голос Прапора из окопа и одновременно из рации.
— «Большая Берта» готова, — а вот это уже Кэш доложил, а значит, в ста метрах позади меня уже лежат собранные выстрелы, СПГ выставлен и наведен, на спуске сидит Президент, а Кэш стоит рядом и держит в руках тот самый, упоминаемый сегодня неоднократно, символ ответственности — рацию. Знаешь, если на гражданке тебе есть, что сказать, то тебя либо выслушают, либо нет, а если в армии тебе есть, что сказать, тебе дадут рацию и заранее ввалят звиздюлей, что не отвечаешь.
— Во-гонь, — с особым удовольствием говорит коммандер. Я часто видел это в нем — ему нравилось командовать боем. В те моменты, когда нам удавалось отобрать у него автомат и не давать скакать впереди всех стройным сайгаком, он становился необычно серьезным, брал по радейке в каждую из трех рук, по одной отдавал команды стрелкам, по второй собирал доклады со спостережних, а по третьей разговаривал со штабом батальона. Штаб батальона, кстати, был самым скучным, бо там тока спрашивали, шо происходит, и попереджували «людей в укриття, посилити пильність»…
Гггах! — и свист. Летящая граната ОГ-9 издает совершенно чарующий свист, и мне он безумно нравится. Вот теперь можно и закурить, теперь уже все равно… о, «дашки» включились. В нескольких метрах от меня на краешке насыпи из камней и земли, начинает бить короткими здоровенный черный пулемет. Я не вижу его, только вспышка слепит, но я прекрасно знаю, что стреляет Прапор, тянет крючки спуска и улыбается, он всегда улыбается во время стрельбы, а Козачок достал второй короб и стоит рядом, закрыв пальцем ближайшее к пулемету ухо. Но, честно говоря, на пулемет мне плевать. Я лежу на спине и блаженно улыбаюсь — я в правильном месте кинул каремат и устроил себе место корректировщика. Через пять секунд я отложу сигарету, перевернусь, приложу к глазу ночник и увижу прилет нашего выстрела, а потом скажу в рацию корректировку. Но счастлив я прямо сейчас, потому что задумал это давно: я хотел, чтобы ОГ-9 прошла прямо надо мной. И это было охрененно.
Сигарета ложится на влажную траву, переворот, ночник уже включен… ну где ж ты, мой разрывчик, где ж ты… вот!
— Кэш, це Мартин. Пол-оборота вниз.
Мир полон странных людей.
Я знал человека, который писал яркие и трогательные стихи о любви. Он был высок, добродушен, смешлив и, знаете, какой-то удивительно свой. Он пил свой бесконечный кофе и постоянно улыбался.
Еще я знал человека, который постоянно бурчал. Оте ему было не так, отут ему не понравилось, и вообще, усі якісь не такі і нічого не роблять. Он тоже любил кофе, но не любил его делать. Он много курил, бросал свои вещи куда попало и вечно бурчал.
Я знал человека, который был молчалив, редко улыбался, любил тесные футболки и свою порванную бандану. Он пил чай с каким-то невероятным количеством сахара, и я знал, что в его вечной красной термокружке — полупрозрачная вязкая жидкость со вкусом пережаренной карамели.
Еще был человек, который все делал обстоятельно, долго, тщательно, и был настолько перфекционистом, что иногда его хотелось за это убить. Он был внимательным, он был точным, и он был таким же ворчуном, как и вся остальная пехота.
Я знал человека, который был смел, игрив, обаятелен, умен, вспыльчив, не лез за словом в карман, умел нравиться людям и всегда принимал на себя ответственность.
Они — учителя, инкассаторы, электрики, люди разных судеб и совершенно особенных взглядов на жизнь. И эта самая жизнь, знаете, она не должна была их сводить. Никогда. Да она и не свела. Их свела пехота.
Первый допивал кофе и убивал людей из здоровой зеленой двустволки. Я не знаю, улыбался ли он в тот момент.
Второй ронял чашку и несся к птуру, бахх-чшшшшшш, ракета вырывается из серого облака и несется через грязный воздух Донбасса, длинные пальцы нежно поворачивают верньеры, легкие касания, красная горящая точка ниже, ниже, ниже… Взрыв, машина как будто вскипает изнутри, ну о чем ты, конечно, не успели они выбежать, дым лениво начинает подыматься над тем, что секунду назад было белой легковушкой с четырьмя людьми внутри.
Третий, который с банданой, он делал все молча. И только иногда начинал улыбаться, но так, знаешь, непривычно растягивал губы в стороны. Эти несколько секунд от «открыть ящик» до «четыре пороховых осталось, и надо еще нести». Он мало курил и всегда морщился от дыма сгоревших стартовых. Перфекционист был перфекционистом. Он долго целился, проверял и перепроверял, и ты уже не мог дождаться, когда АГС-17 начинал кашлять короткими сериями… Он никогда не стрелял лишнего, и самая лучшая фраза, которую я слышал от него в рации, была «Все нормально. Движа больше нет.
Лежат, остывают».
Последний был тем, кто командовал ротой.
Я был среди этих людей и среди многих других, и это время, эти яркие картинки, эти тягучие ночи и грохот пыльных вечеров «вспышка, вспышка!» всегда будут во мне.
Или нет? Или со временем воспоминания сотрутся, и только дергание во время сверкания молнии перед грозой будет моим напоминанием о прожитом годе? Может быть. Но людей я не забуду, это уж точно.
Невозможно забыть тех, кто воевал в пехоте.
Утро.
— Один-один, — говорит командир, сползая с койки. Тепло, кстати, сегодня.
— Не понял, — кряхчу я, привязывая к ногам ботинки.
Я пытаюсь опоздать в наряд, а это неправильно. Это тебе не на встречу опоздать, и даже не на нараду в батальон. Опаздывать в наряд — это «западло». Хорошим тоном вообще считается прийти на пятнадцать минут раньше.
— Конечно, не понял, — с удовольствием говорит Вася, — но ща поймешь. Мы у них спалили жигуля.
— И джип, — добавляю я, выпрямляясь. Фууу, какой я старый и толстый.
— Джим Шайтан уграл, а не мы.
— Ну, не думаю, что сепары прям вот различают, вторая рота спалила джип или минометка. Мы, укры, для них все на одно лицо.
— Йо, снежок, — улыбается Вася. — Короче. Потом они нам убили «мерс».
— Ну.
— Один-один.
— Ииии? К чему ты ведешь, Лейтенант Очевидность?
— Есть идея.
— Люблю, когда ты это говоришь, — торопливо говорю я и выскакиваю из кунга. — Ну, ты пока подумай, а я — в наряд.
— Давай-давай, нарядный, — задумчиво говорит Вася и смотрит на квадрики. — Один-один… Ладно. Играем дальше.
Спустя полтора часа.
— Кохве там есть єщьо? — Президент пытается вытряхнуть из термоса остатки заварки, вот же кофеман ненасытный.
— Выжми, выжми еще.
— Мартиииин… — к нам подходит Леха Скиртач.
Леха в тапках, пиксельных штанах, замызганой зэсэушной футболке и в своих знаменитых очках. Леха зевает, широко, глубоко, и мне кажется — любой гражданский давно вывихнул бы себе челюсть.
— Леха, сымай очки. Очки — це для тех, кто плохо видит, а не для тех, кто хочет выглядеть умным, — я сижу на старой сидушке от «запора» и болтаю ногой.
От сигарет уже горчит во рту.
— Мартин, ты язва, — преувеличенно огорченно говорит Леха и заглядывает в термос. — А шо, кофе нема?
— Сходи до кунга, завари, Васю пхни, чтоб выдал тебе кофе, воду и сахар. Заодно и нам принесешь, доброе дело зробиш, — пытаюсь я напрячь старшего лейтенанта.
— Васю пхни… — задумчиво повторяет Леха. — Мда. Странные вы. Так с командиром общаетесь… без дистанции. И Вася это позволяет. Необычно. Не как в армии.
— Ми, в принципі, странні люди. Йобнуті, — высказывается Президент.
— Не, Серега, нифига мы не йобнутые. За высокое звание «йобнутых», «отбитых» и остальных кровожадных прилагательных бьются все Збройні Сили, — говорю я и нащупываю в кармане последний пакетик с семачкой.
— А какие вы? — Леха присаживается на маленький пень с закрепленной на нем сидушкой и вытаскивает сигареты.
— Нууу… Я не знаю, как дать определение. Точнее так — я не знаю определения. Мы — эльфы. С горящими и жадными очами. Вторая «эльфийская». Такие… — я машу в воздухе пакетиком, описывая какую-то иномировую сущность обычной роты обычного мотопехотного батальона. — Странные. Вот.
— Все равно, эта ваша «странность»… Вот как бы ты охарактеризовал свои отношения с командиром?
— Охуєвші, — тут же говорит Президент.
— Дружеские, иногда почти семейные, — говорю я. — А еще у нас бюджет общий.
— А как Вася зарабатывает авторитет среди своих подчиненнных? — Леха смотрит мне в глаза с чистым, искренним интересом.
— Лешааа… — протягиваю я. — Ах ты ж красавец. Офицер-психолог за работой?
— Спалил, — улыбается Леха. — Ну, надо же иногда и психологом побыть. Вы интересные.
— Ми обичні недоліки, — говорит Президент, — таки ж, як усі. Це Мартін вийобується.
— Поддерживаю моего неразвитого соратника, — говорю я. — Мы абсолютно обычные, типичные пехотинцы.
— Зара твій нєдоразвітий соратнік тобі ногу прострелить.
— Спишем на боевые, — машу я рукой. — Домой поеду… В отпуск… Еще и бабло дадут за ранение, если мой друг Саша-начхим правильно проведет службовое расследование, мой друг Стас-начмед все правильно напишет, а мой друг Толик Банкир, как строевик, все правильно оформит.
— От мля, — сплевывает Президент. — Отовсюду прикрився, чорнильна твоя душа.
— Да, братан, — говорю я, — это в фейсбуке я — героический герой, а на самом деле, я — деловод какой-то.
— Ти ета… Нє пєрєгібай, — поправляет меня Серега. — А хто по дорозі на Докуч до хрєста ходив?
— Гарант, во-первых, не один я ходил. Во-вторых, давай все-таки различать смелость и дурость.
— А что за история с крестом? — придвигается Леха.
— Та фигня, — говорю я, — сходили под Докуч. Вернулись. Пожрали, попили чаю и разошлись. Я перчатку проеб.л. То Сережа просто ногу в шпитале лечил, пропустил весь движ и завидует.
— Чему именно завидует? Та расскажите уже.
— Леша… — проникновенно говорю я и наклоняюсь к нему. — Нечего рассказывать. Тем более узнает комбат — он меня на органы сдаст. Для опытов. Начальнику штаба.
— А Вася?
— А Вася возглавлял этот идиотизм. Мы вообще чудом живые вернулись. Кучу ошибок совершили. Следующий раз уже умнее были. Но ненамного.
— Следующий раз? — глаза Лехи горят предвкушенем историй.
— Все, блин, ты и мертвого разговоришь. Леха, ну не о чем п.здеть, честно.
— Ладно… Слушай, я ж к тебе почему пришел… — прищуривается Леха.
На пороге кунга появился командир, посмотрел на нас, махнул рукой и снова скрылся в железном ящике.
— Комбат не звонил, ничего про тебя не говорил, — отвечаю я.
— Эх… Ладно. Сидеть мне тут с вами… Слушай… А как насчет пострелять?
— Стреляй, — я махнул рукой в сторону нашего импровизированного стрельбища. — Там Гала гонг повесил, сто метров отмеряно, пали себе до нестями.
— Та ну… С автомата не интересно. Может, птуром пальнуть?
— Палилка. Знаешь, сколько птур стоит? Не, они у нас в дефиците. Будет война — пальнешь.
— Ну хоть с СПГ.
— Леха, — я поднялся на ноги и отряхнул скорлупу с коленей, — стреляем с тяжелого и дорогого мы только на войне. Войны сейчас нет, война была вчера. А если нет войны, то что? Правильно. Ее надо начать. Иди лучше кофе намути. Или скажи Васе, нехай запарит и нам принесет, шо он там шатается возле кунга.
— Мда. Кофе нехай принесет. Уважения к офицеру — ноль. — Леша выбрасывает бычок и тяжело поднимается.
— К званию — ноль. К человеку — немерено. Еще увидишь.
Вообще, вся жизнь проходит в разговорах. Двадцать четыре человека живут на позиции, и все, что им остается, кроме быта, нарядов, войны и телефона, это разговоры друг с другом. Никогда ты не узнаешь человека так досконально, как в армии. Ну, может, еще в тюрьме. Я жил с командиром сначала в одном блиндаже, потом в одном кунге, потом на соседних койках в казарме. Десять месяцев. О чем можно говорить десять месяцев?
Список военных тем, на самом деле, весьма невелик. Как машины чинить. Что жрать. Когда дембель. Где УБД. Про семьи мало кто говорит — внутренняя это тема.
Но самая распространенная тема — как воевать.
Мы ведь ни хрена не умели, на самом деле. Из учебок мы приходили абсолютно стерильные. Пулемет я впервые увидел тогда, когда он стрелял по далекой посадке. Те, кто служил срочку, они нам, мобилизованным айтишникам, рассказывали… Но что они могли нам рассказать? Как раскидать УСМ на автомате и потом скидывать его обратно? Или как сделать неполную разборку автомата «на время»? А зачем «на время»? Стрелять — да, стрелять мы научились быстро, оно как-то способствует, но вот, именно, воевать… Я думаю, только к самому концу нашего великого «сидения на нуле» мы стали хоть приблизительно похожи на мотопехотную… на неполный мотопехотный взвод с приданным тяжелым вооружением, способный выполнять кое-какие задачи. Хотя в той, позиционной войне задача у нас была почти всегда одна — держать линию. Был кусок нашей ответственности, воон от того угла «Черного» террикона и до амонскладов. Соседи слева, шестая рота, на своем «Кандагаре», держали свои километры, немного пересекаясь с нами, а соседи справа, пятая рота на «Эвересте» — свои. Такая цепочка позиций протянулась с севера на юг на четыреста с лишним километров, и на ней сидели люди, зачастую ни черта не представляющие, что же нужно делать.
Но мы учились.
Спустя два часа.
— Иди, солдат, учи матчасть. — Вася поднимается с койки и передает мне свой ноутбук. Ноут старый, страшный, потертый и совершенно необходимый. На ноуте в каком-то браузере открыт странный рисунок — круги, частично окрашенные в черный цвет.
— Это что? — я на всякий случай отодвинулся подальше и ноут в руки брать не стал.
— Это выверочня мишень для СПГ. Нам прицелы выверить надо? Надо. Вот мишень.
— Николаич. Ты это… перебдел, короче. Что мне с того, что ты ее в инете нашел? Опять кусками распечатывать и клеить?
— И на ящике закрепить, и на ста метрах выверить прицелы. Задача ясна, товарищ нифигасебесержант? — Вася свесился с полки.
— Я деловод, — гордо отвечаю я. — Я не навчений.
— Понятно, — тянет Вася, — значит, применим репресс… Со стороны «Альфы» вдруг раздается заполошная стрельба из автомата, потом тяжело бумкает «дашка».
— Кто на «Альфе»? — Вася хватает «моторолу».
Я подслеповато всматриваюсь в распечатку, прибитую степлером к грязной стенке кунга.
— Джонни и кто-то из «брони».
— Альфа — Танцору.
— Альфа на связи.
— Доповідай.
— По нам открыли огонь из… из… — слышно шуршание, потом кто-то подсказывает «из пэкээма…». — Из ПКМа! Мы открыли ответный огонь! Все нормально!
— Кто на связи? — спрашивает Вася.
— Это Леха Скиртач, — говорю я. — Разжигает войну.
— Зачем? — спрашивает Вася.
— Ээээ… Хочет из СПГ пострелять.
— Тааак… Ладно. Давай полетаем.
О, а вот и сепары «Утес» включили. Ну вот, прям, как ждали… О, с бэхи-копейки своей тоже выстрелили. Далековато от кунга упало. Не, ну, как хотите. Я втыкаю ноги в ботинки, Вася спрыгивает с койки, протискивается мимо меня и сдергивает с гвоздя броник. Погнали.
— Оба квадрика? — я пытаюсь дотянуться до одного из пультов.
— Оба берем. Летим посменно, я первый, потом ты, потом я. Вызови Шматко и Федю.
— Гасим по СПшкам?
— Нет, — оборачивается Вася, — мне счет «один-один» не нравится. Мне больше нравится «два-один».
— Ээээ… — я останавливаюсь. — Погоди. У них машин там нема. Ну, или есть, но мы не видим.
— А нам не нужна машина, — улыбается Вася и нахлобучивает ужасающую бронешапку. — Нам нужна бэха.
Полторы минуты спустя.
— Взлетаешь?
— Полминуты. Где Шматко?
— Вон. Скручивает.
— Альфа, я — Танцор. Вогонь по эспешке. С первым нашим — прекращаете. Как поняли?
— Танцор, я — Альфа. Принял, выполняю, — отзывается Джонни.
Квадрик взмывает в небо и уходит в сторону. Мы стреляем с закрытой позиции, и расчет СПГ не видит ни черта, вся корректировка будет идти с квадриков. Мы стреляли так и раньше, но сегодня у нас совершенно четкая цель — бэха. Их БМП-1 мозолил нам глаза с первого дня, мы спалили четыре птура, пытаясь наживить эту машину, но она стояла за посадкой, ракеты запутывались проволокой в ветках и улетали куда-то в сторону.
— С чего ты решил, что мы осколочным можем ее повредить? — я стою справа от Танцора, он всматривается в замацанный экран планшета, поднимая квадрокоптер.
— Стрельба.
— Не понял.
— Они с нее стреляют сегодня.
— И шо?
— А то. Помнишь, как мы стреляли из нашей двоечки?
— Ну.
— Помнишь, как наводчик газами надышался?
— Помню. И шо?
— А то, что как только они начали стрелять, они открыли люки.
— Так, стопэ. Ты хочешь что, в люк ей попасть?
— Ага, — улыбается Вася.
— Николаиииич… До нее два-пятьсот-двадцать. Это нереально.
— Ну, так что, вообще нихера не делать? Тупо сидеть и ждать, когда они пристреляются?
— Ээээ… — я тяну сигарету из кармана. — А кстати, да. Че-то я гоню. Ну попасть-то мы не попадем, но того здоровья уже не будет…
Мы попали.
Двадцать минут спустя.
Я вишу не прямо над бэхой, а метров на триста ближе, а высота… высота — двести десять. Разрыв.
— Вперед сто пятьдесят! — ору я, повернув голову. Позади меня на груде камней сидит Вася с трубой-соткой и дублирует мои поправки для Шматко. Шматко стреляет, Федя заряжает, неугомонный Леха Скиртач распаковывает и скручивает выстрелы. Прям, большая дружная бригада за работой. Все двигаются молча, и белый-белый дым затягивает позицию. Если бы не грохот, свист и солнце, то это все казалось бы совершенно нереальным: эти темные фигуры в дыму, этот качающийся мир, эти…
Мля! В камень бьет тяжелая пуля. Ляп, ляп. Ого, да их «Утес» пристрелялся, похоже. Вспухает облачно возле бэхи — это выстрел по нам. Боевая машина сейчас ведет бой с горсткой недоликов на терриконе, и вот прямо сейчас я очень хорошо представляю, что она большая и бронированная, а я — мягкий и теплый.
Смотри, Леха, вот это и есть то уважение, про которое я говорил. По нам стреляют бэха и «Утес», мы отвечаем из СПГ и «дашки». Вот-вот нам ввалит сепарская «Нона». По всем правилам мы должны бросить это богоугодное дело и уйти в блиндажи. Но вот тебе командир — он отдал приказ продолжать огонь. И вот тебе подчиненные — они послушно продолжают огонь, а Федя даже курит в процессе. Это называется «авторитет командира», и не имеет он ничего общего с «уважением к званию». Жаль, что ты меня сейчас не слышишь, друже.
Ляп, ляп. Ляп. Пули рыхлят склоны. У меня еще шестьдесят процентов заряда на квадрике, это еще ого-го… Бах! Прилет. Не попали, ОГ-15 из бэхи падает правее метров на пятьдесят. Хреново стреляют имперские граждане, но и мы пока не лучше. Пристреляться не получается, и я, кажись, понимаю, почему. При выстреле гранатомет немного сдвигается, и при захлопывании крышки — тоже. Ну и вообще… Это ж гладкоствольный гранатомет, а не…
Ух ты. Попали.
Вспышка, черный дым, пламя. Это мы потом увидим, на экране ноута. Закричим, засмеемся, выпьем миллион литров кофе. Скажем о попадании в штаб второго бата. Отвезем им видео, которое потом кто-то из штаба семьдесятдвойки выложит в сеть. Потом приедет наш комбат, СанСаныч, и привезет нам вяленую щуку. Потом…
Потом будет много всего. Рассветы, закаты, пулеметы, вторая подбитая бэха, звонок Верховного Главнокомандующего Всея ЗСУ, Президента Украины, к нам на взводный опорный пункт, снова рассветы и закаты, война большая и маленькая, знаменитая и оставшаяся только в нашей памяти. Мы заходили на три дня — и задержались чуть-чуть подольше.
А сейчас я просто стою на коленях на краю террикона, вокруг меня шлепают пули, я улыбаюсь и смотрю в экран планшета. За моей спиной на камнях сидит командир и смотрит в трубу-сотку. С очередной гранаты сдирает упаковку Леха Скиртач, закидывает Федя, и дает поправки Шматко. Впереди, хреново различимая из-за плохого качества видеосигнала, горит сепарская бэха.
Через два часа.
— Скажи мне… — Вася снимает с зарядки один аккум на квадрокоптер и ставит другой. Аккум мигает зелеными огоньками, в кунге пахнет кофе, сигаретами и ранней весной. — А откуда Леха Скиртач взял эту идею, вот так прям начать войну? Ну, типа «нас обстреляли, и так далее…»
— Без малейшего понятия.
— Леше до дембеля три дня, нахера ему война?
— Я ему подсказал.
— Я так и думал, — удовлетворенно кивает ротный. — А смысл?
— А наш смысл пребывания здесь? Если мы не воюем, всё, я пошел домой.
— Провокатор.
— А что, плохо получилось?
Ну, я предполагаю, что седьмой волны уже не дождаться. Ладно, придут контрактники, и их хватит для удержания, наращивания и улучшения. Я не знаю, там наверху виднее.
Я о другом.
Незадолго до того, как сходить в армию, я вот полюблял читать разные обзоры и посты на тему «Что с собой нужно брать в армию». И я понимаю, что это все весьма условно. Что кто-то попадет в разведку и будет мечтать о ПББС или тепловизионном прицеле, а кто-то — в арту, и ему нужны будут наушники и мазь диклофенак для спины. Кто-то — в пехоту, и рпс-ка будет очень кстати, кто-то — в связь, кто-то на танчики. Кстати, чуть ли не единственной универсальной и нужной вещью, которая пронизывает все вооруженные силы, являются хорошие резиновые тапки. Все остальное — опционально, в зависимости от рода войск, звания, должности, обязанностей и близости к «тарифной зоне» (лінії бойового зіткнення).
Алэ. Во-первых, смысл этого текста отпадает, как грязь с лопаты, в связи с исчезающе малой вероятностью сьомої хвилі, а во-вторых, важнее другое. То, что ты можешь сделать, уже попав в армию.
Учись стрелять, сука.
Учись, бл.дь, стрелять из всего, что попадает в поле твоего зрения. Где бы ты ни служил, контрактник ты или насильно мобилизованный, попавший в цепкие и липкие пальцы военкомата прямо из-под ларька, учись стрелять.
Ты ни хрена не стоишь, если не умеешь стрелять, заряжать, чистить и снова стрелять. Ты нахер не нужен вообще никому, если ты не умеешь стрелять. Потому что основное предназначение ВООРУЖЕННЫХ, мля, сил — это стрелять из ВООРУЖЕНИЯ, из таких железных хреновин, которые тебе дают в армии в надежде на то, что ты хоть как-то сможешь захищати рідну землю.
Ты можешь быть аватаром, мерзким типом с ужасным характером, ты можешь быть полным уродом или прекрасной бусечкой в интеллигентных очках, но ты должен уметь стрелять. Не умей ничего, но умей стрелять. И всё. Этого достаточно.
Поэтому я ограничусь одним советом тому, кто, ну если вдруг седьмая волна, придет в армию. Скачай НСД, руководства по ремонту и таблицы стрельбы. Для всего, до чего дотянешься. И возьми с собой. И вот это будет очень правильный подход к теме «что с собой нужно брать в армию».
Ну и хорошие резиновые тапки, ага.
Командир мало спал… Нет. В эту ночь он вообще не спал. Когда-то давно, пару тысяч лет назад, а именно восемь месяцев, комбат на нараде хитро так, в своём стиле, спросил:
— А ну, кто знает, что самое главное при переезде?
Я тогда был на нараде в первый раз, мне сразу представились колонны боевой техники, бэхи, бэтэры, танки, пушки, прицепленные к мощным «Уралам»… чуть ли не Имперский крейсер из «Звездных войн», только в пиксельной раскраске. Я поднял руку. Неусидчивый я был, нет, чтобы в углу пошланговать. Неопытный.
— Ну, — спросил комбат, — вот нам молодое пополнение сейчас расскажет, что же самое главное в переезде?
— Прибыть в нужную точку в означенное время, — бодро выпалил я и замолчал.
— Нет, — все так же усмехаясь, сказал комбат и достал сигарету. — Самое главное в переезде мотопехотной роты — проеб.ть как можно меньше майна.
Мудрость эта согрела мятущееся сердце моего ротного и прожила с ним все месяцы его сногсшибательной военной карьеры. Мудрость эта неоднократно проверялась на практике, так же как и военные постулаты, касающиеся маршей, переездов или ротаций: «В армии ничего не начинается вовремя, но все всегда успевают» или «Главное — не вовремя выехать, а вовремя приехать». Глубокая мысль, да.
Я колупнул кроссовком засохшую глину. Не верится, что этой ночью мы отсюда уходим. Сто дней, ровно сто. Ага, как там говорили в начале: «На три дня зайдете, потом вас сменят»? Ну вот, меняют. На наше место заходит тридцатая бригада, точно такие же люди, как и мы.
Эххх.
Мимо проходит ротный. Голова у него уже кругом, и я подбрасываю новый вопрос.
— Чуешь, Вася.
— А?
— Волынька не доедет.
— Куда?
Оооо, да Вася, кажись, уже мало что соображает. Двое суток сборов, это да… Это охренеть как тяжело.
— В место сбора батальона. Как оно там… «місце очікування ешелону». Ну, туда, на границу областей.
— Точно. Так что ее, тридцатке оставим?
— Та не. Мы там не знаем никого.
— Та все везде одинаковые. — Вася мотает головой, потом садится на ящик.
Тут же подлетают Ляшко с Хьюстоном, хватают этот ящик и волокут в бортовой «Урал». Вася вскакивает и матерится.
— Не. Это все-таки машина. Давай знакомым отдадим, нормальным.
— Ну давай, сам разъ.буйся, мне не до этого.
Набираю одного хлопца из Айдара, с кем недавно познакомился. Контрактник на «два пожизненных», то есть «до кінця особливого періода», невысокий, чернявый, быстрый. Повернутый «на войне», не такой, как мы, по факту мы же временщики в армии, так, мобилизяки с четко очерченными сроками дембеля.
Ярик за.бан и печален. Он только недавно поставил в «Волыньку» сиденья от… Москвича, что ли? И будь я проклят, если спрошу его, откуда он их взял.
— А ты откуда сиденья взял, мой светловолосый карпатский эльф? — спрашиваю его.
— Краще тобі цього не знати, — мрачно отвечает Ярик и поворачивает тонкий руль.
Машинка слетает с террикона и, повернув, казалось, на двух колесах, заворачивает в посадку.
— Мне тоже жалко ее отдавать, — говорю я. — Но ведь мы и лэндровер, и форд отдадим. А эта просто не доедет.
— Доедет, — упрямо говорит Ярик, вот ведь упертый.
— Доедет туда, а на эшелон не встанет. Что нам ее там, закопать?
— Пацани хоч нормальні? — сопит Ярик.
— Сам побачиш. Нормальні. З Айдару.
— Не вграють машину?
— Не. Не вграють.
— Ладно… О, так ми на «Паралель»? Я зара тоді хот-дога в’їбу. А може, й два, — облизывается Ярик.
От проглот. И не толстеет.
Парни приезжают на своем «Уазе»-кабриолете, без верха. Здороваемся, обнимаемся. Они в «woodland-е», и с американскими флажками-шевронами. Приколисты, блин.
— Привет американским инструкторам, — говорю я. — Все хорошо у вас, только афронаемника в комплекте нету.
— Чого нема — того нема, — улыбается Валера и хлопает «Волыньку» по капоту. — Что мы тебе должны за машину? С баблом сейчас не очень.
— Бля, — начинаю злиться я. — Я шо, похож на автосалон?
Не гони, я не продавать ее приехал.
— Ладно-ладно, — айдаровец примирительно поднимает руки, — ты говорил, что на нее номера белые есть?
— Внутри валяются. И даже техпаспорт, — киваю я.
— Братан, — говорит Валера серьезно, — нет слов.
— Мы уезжаем — вы остаетесь. Вот и все слова, — пожимаю я плечами. — Держи ключи.
— Не уграйте машину, вона нормальна, — бурчит Ярик, дожевывая хот-дог.
— Не уграем, — улыбается Валера, — все, погнали мы. Давай, спокойного выхода вам.
— И вам скучной ночи, — я киваю и поднимаю руку.
Две военные машины уезжают в сторону КПВВ, а нас скоро должен подобрать командир. Надо ему кофе взять.
Чуть позже.
— Так, я не поняв, — говорит Хьюстон, тяжело отдуваясь.
— Це не новость, — тут же отвечает Ляшко. — Странно було б, якщо поняв.
— Не еби мене й не мучь. І не п.зди попід руку.
— Хьюстон, — говорит Ляшко проникновенно, порхая аки бабочка вокруг тяжело топающего товарища, — мені медаль дадуть за тебе, точно.
— Ордєн Сутулого.
— Мартіііін, — поворачивается ко мне шагающий Ляшко, — а в нас у когось мєдалі єсть?
— Неа. Настоящих, государственных — нет.
— А ото, шо тебе и Танцору в Гранитном давали?
— «Знак пошани»? То відомча відзнака. Не держнагорода.
— А оте…
— Ляшко, я ж тебе говорю — нема.
— Жодної? — останавливается пораженный этой мыслью Ляшко. — Як так?
— Ну, не навоевали мы на медали. Та ладно, забей. Давайте, я вас тут подожду.
— Чего это тут? Давай с нами. А вдруг там снайпер?
— Хуяйпер. За Хьюстона спрячешься.
Мы идем снимать флаг. Я даже не знаю, зачем я с ними пошел, наверное, чтобы хотя бы на пару минут вынырнуть из того хаоса, который царит внизу и называется «сборы мотопехотной роты». Бэхи ушли прошлой ночью, и у нас остались наши два «Урала» и ЗИЛ с кунгом. Прицеп, плюс цевешка, плюс прекрасная баня на колесном ходу. Интересно, третья рота нашла свои два колеса?
— А нахиба его снимать? Нехай бы стоял, — мы выползли на самый верх, гребя ботинками по осыпающейся щебенке, и теперь смотрим с самой высоты. Эххх… красиво как! Дымка над карьером.
— Это наш флаг. Тридцатка свой поставит. Все, давайте, топайте. Та не вибрируй, сегодня весь день не стреляют, чего ты заволновался?
— Доктор, я нєрвнічаю, — с наигранным ужасом говорит Ляшко. — Мені все врємя здається, что мене хотять вбити.
— Годен! — говорю я. — Вы приняты на контракт в Збройні Сили України. Следующий!
— Ой, не треба. — Ляшко приседает и запускает палец в нос. — Я мобілізований дебіл, шо ви від мене хочете?
— Младший сержант Ляшко, вы переигрываете, — пафосно говорю я. И добавляю: — Та валите уже, а то уедут и вас забудут. Пацаны убредают, нога-за-ногу, за флагом, я сажусь на теплый камень и вытаскиваю сигарету. Ну что, Донбасс, прощаемся? Сколько мы тут про…
Патетику момента портит Президент, легконогим сайгаком взлетающий по насыпи и плюхающийся рядом со мной.
— Посунься, Піпіська, — радостно говорит он. — И шо ты сидишь? Давай уже сигарету.
— Так, сержант Президент. Вычеркиваем, — я протягиваю ему сигарету и на миллиметр сдвигаюсь на камне.
— Откуда ты вже мене вичеркнув?
— Из той группы, что остается, — я киваю вниз.
Внизу Механ сказал Сепару и Кирпичу погрузить в прицеп сборный душ, и теперь они вдвоем мучительно тупят перед этой конструкцией.
— Шо-то я не поняв. Ми ж всі уходимо.
— Всі, да не всі. У ротного Моріарті ієзуїтській план. Впрочем, как всегда.
— Излагай.
— Не могу, он секретный.
— Давай бистріше, поки сєпари не учуяли Хьюстона та нє захєрачили нас з міномета.
— Умереть в последний день будет крайне тупо. — Я швыряю окурок на камни, и он, отскочив и рассыпая жаркие искры, улетает куда-то вниз. — Короче, смотри. Фуры и основная масса уйдут около одиннадцати. Спустим их раньше. Они пойдут через поле и возле «Банана» станут, на повороте на старую позицию в колонну построятся. Будем спускать с паузой минут в пятнадцать. Здесь останется лэндик, пикап и девять человек. Одна дашка, один АГС и один СПГ.
— А птур?
— А нахер он тебе ночью?
— Логично.
— Ну вот. Мы встречаем тридцатку. Позиции их командир и старшина уже смотрели. У них две или три бэхи, они заскакивают, мы им еще раз все показываем и съебываемся.
— Когда они должны быть?
— Вот как раз в одиннадцать. Они через село заезжать будут.
— Зря через село. Ну, то есть, примерно к часу должны быть?
— Как бы не позже.
— И кто остается?
— Ротный, я, Федя, Джонни, Ваханыч, Ярик, Лунгрен, Прапор и ты. Хотя тебя я уже вычеркнул.
— От бля, шо ти за людина?
— А от нєхєр було мене зайо…
Сзади раздается хруст, и между нами просовывается грязная рука в засаленной пиксельке. На руке лежит порванный, замызганный и аккуратно сложенный флаг. Я беру сверток и засовываю за пазуху, потом поворачиваюсь к улыбающемуся Хьюстону.
— Вот видишь. Вы ставили — вы и сняли. Соблюдена историческая справедливость.
— Так Ляшко шо тада ніхєра не робив, шо сєйчас, — бурчит Хьюстон.
— Просто-таки фраза года. Все, солнышки, погнали вниз.
— Чуеш… — Хьюстон останавливается, берет камень, подкидывает на ладони, вдруг размахивается и запускает его куда-то туда, назад, в тыл. — Це ж хорошо, шо ми уєзжаєм?
— Конечно, хорошо, дорогой. Все просто прекрасно.
Через час.
— Знаешь, шо связюки со второго бата сказали? — запыхавшийся Танцор пробегает мимо и с трудом тормозит возле меня.
Я стою и мучительно соображаю, погрузили уже броники или нет.
— Шо?
— Перехват был. Сепары наказ спустили — сегодня не стрелять. «Всем молчать, а то этот еб.нутый не уедет». Приколи.
— Это они про комбата?
— Ага.
— Уважают. Завидуешь?
— Немножко.
— Оставался бы. Пошел бы на начштаба третьего бата, как тебя Семьдесятдевятый убалтывал. Контракт, майорская посада, грудь в медалЯх, все дела.
— Та ну. Їбала жаба гадюку. Я домой.
— Роту выведи и вали уже домой, задолбал всех.
— И я тебя люблю. — И Вася уносится дальше, а я пытаюсь вспомнить про эти чертовы броники. Да где же они?
Спустя два часа.
… Последним съехал кунг с прицепленной цевешкой. Тихонько сполз по многострадальной дороге, повернул в посадку и ушел на поле. Кэш вышел на связь и сказал, что «Урал» с баней благополучно достиг точки сбора, и они ждут ЗИЛ. Мы собрались возле лендровера. Со стороны «Альфы» подбежали Ярик и Прапор. Было около двенадцати, тридцатки не было.
— У меня есть бутылка энергетика, — сказал Прапор и исчез в темной июньской ночи.
— А если не приедут? — задал я идиотский вопрос.
— Тю. Поднимем машины обратно, и все, — командир пожал плечами. — Но должны быть, их ротный звонил.
Тут же зазвонил телефон. Прям, как ждали. Вася взял трубку, прижал плечом к уху, послушал минуту, потом сказал:
— Встретим там, где тогда встречались, — и бросил аппарат в карман.
— Все, тридцатка возле моста стоит. Мартин, бери пикапа и кого-то и встречай их на том перекрестке, де отсюда — к нам, а оттуда — на «Кандагар». Шо там, кстати, Дима Первухин, выходят они?
— Да, Димончик говорил — сегодня, ближе к утру. Ярик, поехали?
— Поїхали, хулі мені.
Из ночи выныривает Прапор и протягивает уже открытую бутылку дешевого энергетика «Black что-то». Всегда недолюбливал эту гадость, но сегодня все жадно пьют.
— Все, погнали, Ярику-братику.
— Чекай, покуримо ще.
— Внизу покурим.
Последний раз мы на этом перекрестке. Я стою, облокотившись о теплый борт пикапа, и то надеваю, то снимаю перчатку. Ярик в кустах отливает. Армейская идиллия.
Фырчат бэхи. А хорошие механы у них: машины идут ровненько, без перегазовок, без света. На машинах молча сидят люди. Ровно такие же, как и мы.
Подскакиваю к передней, почти кричу.
— Здоров, я Мартин, сорок первый. Где командир? — и тут же с брони свешивается какой-то мужик без каски. Я объясняю, что ехать надо за мной, а там, наверху — резко направо, перед красным фонариком, и останавливаться. Фонарик не давить, Президент нам еще нужен. Командир кивает и что-то говорит мехводу, тот тоже кивает. Я бегу к пикапу, заскакиваю в кабину. Ярик, молодец, уже за рулем, сообразил. Турбированный дизель с пробуксовкой задних колес рвет две тонны вперед, за нами в поворот тяжело вваливаются бронированные машины.
Вверх. Опять — вверх. В принципе, им нужно просто залететь на террикон и нырнуть под укрытие склонов, и все, считай, мы сменились. Я поворачиваю направо прямо перед фонариком, да живи уже, Сережа, прижимаюсь влево, торможу и выскакиваю из машины.
Идущая мимо тебя в темноте бэха — эта красиво, страшно и как-то… чарующе? Что-то есть в этих тяжелых, железных, старых и страшных машинах, в этом рыке дизелей и как будто самопроизвольно поворачивающихся пушках, и это пробегает вдоль хребта и отзывается мурашками. Люблю бэхи.
Соскакивает командир, ссыпаются с брони люди, начинают вертеть головами в неуклюжих касках. Мы стоим группой, но потом Танцор уходит с их командиром, а я подхожу к столпившейся пехоте. Оу, да их меньше, чем нас.
— Здорово, мужики. С прибытием. Давайте я тут вам покажу все, где спать, где срать, где бэка разложить. Сколько вас?
— Здорова, — из группы выворачивается кто-то, старшина, наверное. — Двадцать. Ну, давай, ага.
Спустя полтора часа.
Ярик с Прапором поднимают длинное тело ДШКМа и аккуратно опускают в кузов пикапа. Даже как-то вот любя, что ли. Не, «опускают» — это я поторопился, скорее, укладывают рядом с СПГ, пытаясь приладить так, чтобы не выпало и не растряслось.
Бляааа… Ну, я идиот. Уставший идиот. Прицел с СПГ не сняли. Я становлюсь на колесо и сталкиваюсь с Яриком, который решил поехать в кузове, обнимая и придерживая зброю.
— Ярик, а ну посунься, я ПГОК сниму.
— Шо снимешь?
— Прицел с СПГ. Та посунься же ж.
Выдергиваю из своего рюкзака какую-то шмотку и бережно заворачиваю в нее прицел. Мы залезаем в остывшие машины, последним прибегает Танцор, который только что решил оставить тридцатке наш генератор. И гору вогов для АГСа.
— Все тут?
— Не, Президента забыли, ги-ги.
— Я тебе зара забуду, подарю, прям, в тридцятку.
— Ярику, чи злазь з кузова, чи ставь дашульку на кришу і давай сєпарам «паслєднюю гастроль».
— Все, петросяны, погнали. Мартин, за мной и тихонько.
Фары только на поле.
— Та знаю я, знаю. Заинструктировал уже, бля, до слёз.
Две машины тихо съезжают по нашей многострадальной дороге. За спиной тридцатка бегает, таскает майно, забрасывает шмотки в блиндажи, усаживается на эспэшки. Мы молчим. То ли устали слишком, то ли сказать нечего. Поворот, опять поворот.
— Последний раз тут, пацаны. Представляете? Эти кусты, камни, карьер — мы все это видим в последний раз.
— Ти заїбав зі своїм пафосом, рулі давай, а то в’їбемося.
— От умеешь ты, Сережа, почуствовать патетику момента.
— Хуента.
— Ты приземленный человек, не умеющий даже мечтать, — я с гипертрофированным презрением оборачиваюсь к Президенту.
Прапор ржет.
— Була в мене мєчта. С дєтства. Хотів на дємбєль з АТО уйти. Так ти і цю мєчту поламав.
— Я ж причем? То не я, то Оперативне командування «Північ».
— Ну, а ти настроєніє портиш своїми патетіками.
— Ну, ты и язва.
Мы выворачиваем на поле, и я включаю габариты. Белый лэндровер, идущий впереди, и с ними прекрасно видно. Машины начинают подскакивать на горбах.
— Отут мы на бэхах шли тогда, в марте. Вот чётенько эту колею делали.
— Бля, Мартін, і так шкребе в душі, і ти добавляєш. Іді на хєр.
— Молчу-молчу.
Спустя полчаса.
Наша куцая колонна останавливается прямо после моста, напротив хаты, в которой все это время был штаб второго бата семьдесятдвойки, а теперь — какого-то бата тридцатки. Впереди белый лэндровер, за ним три грузовика с прицепами, замыкающим — пикап с Яриком за рулем. Уговорил его слезть с кузова в обмен на возможность порулить.
Колонна остается, мы переезжаем через разделитель и заруливаем к штабу.
— Со мной пойдешь или ждешь? — В руках Вася держит две моторолы и зарядку к ним.
— С тобой. Тре с Булатом и с пацанами попрощаться. И за тобой присмотреть, шоб ты по-быстрому контракт в тридцатке не подмахнул, а то знаю я тебя, ты до войны жадный.
— Чур меня, чур. Шо ты меня пугаешь на ночь глядя?
Обнимаемся с комбатом и с ребятами. В хате идет процесс передачи позиций, все уставшие, замученные, злые. Топчемся в проходе, потом, наконец, оставляем радейки на застеленном вытертой клеенкой столе и быстро, никого не за.бывая, спускаемся к воротам.
— Погнали.
— Стой. Покурим.
— Та поехали уже. — Мне невтерпеж.
— Мартин, покури, дай пять минут спокойствия.
— На. Шо мне, жалко, что ли. Покурить и поебл.бать — это я завсегда.
— Слушай. А ведь мы реально счастливее многих.
— Чего это? Ты мою горку уграл, че, думаешь, я счастлив?
— Та я не о том. Я про сепаров.
— А шо сепары? Вооон там сепары, — я машу рукой куда-то на восток. Сигареты в темноте сыплют искрами, мы стоим в воротах.
— Ты не понял. Мы их видели.
— Ну да. И шо?
— От недолік! Мы! Видели! Противника! Мы могли воевать, стрелять по нему, мы четко знали нашего врага. Мы понимали, нах.я мы здесь.
— Ну да. Вроде как.
— От же ж, блин! Не понимаешь. Сколько людей в АТО?
— Примерно, тысяч пятьдесят.
— Пятьдесят тысяч человек оторваны от дома, от семьи, живут в разных условиях, едят один и тот же тушман и ходят с одинаковыми автоматами. А сколько из них реально видят противника?
— От черт. А точно. Мы были на передке, мы видели. Мы могли стрелять, и по нам стреляли. И у нас был свой участок ответственности.
— Да не в ответственности дело. То есть, и в ней тоже. Но не только. Мы! Мы были тут. Мы видели, для чего мы здесь. Своими глазами.
— И? Видели, когда дождь перестает, а пол кунга начинает подсыхать, как и форма, а грязь с рук можно даже оттереть.
— Я не променяю грязь, камни, недостаток воды, падающие огэшки и пролетающие птуры на любую самую чистую тыловую казарму с видом на море.
— И я. Разве что это будет вид на Черное море.
— С южного берега Крыма?
— Можно с любой другой части побережья, но непременно Крыма.
— И крымские чебуреки.
— Да. И чебуреки.
— Чуеш… А мы ведь вышли без потерь. Ох.енно, да?
— Да. Ох.енно.
Стоим, обнимаемся. Ветер стих, капельки-звезды рассыпались по небу Донбасса. Рядом остывающим двигателем потрескивала белая грязная волонтерская машина.
Десант. Хорошие хлопцы, крепкие, классные, умелые, вообще без вопросов, красавцы. Реально молодцы.
А спецназ… Там вообще запредельно. Ррраз — и ушли, пришли через два дня, спокойные, чуть уставшие. А сепары там уже кого-то хоронят. Ну красота же.
Арта — это вообще. Это что-то божественное, запредельно-властное. Это молот Тора, лавина огня, дрожь земли. Арта наша — спасение и надежда на ответку.
Авиация. Тут все просто. Ужас, падающий с неба. Четырнадцать секунд — и роты нет. Это молнии Зевса, родные мои, это божественное «этих — нахер» и наше «только не по нам, только не по нам…»
Танки. Это зверь, зверюга, это стая злющих сильных ящеров, опасных и быстрых. Это карающие десницы в темпе восьми выстрелов в минуту. Это то, на пути чего не хочется стоять совсем.
Но.
Но я расскажу вам про пехоту.
Пехота, друзья мои, это такой специально обученный класс людей, которым а) не нашлось места среди перечисленных родов войск и б) они этим страшенно гордятся.
Пехота — это то, что зубами держится за две тысячи метров ответственности, пехота — это когда их фигачат артой четыре недели, а они вылазят из блиндажа «скучно, блин, давай антенну починим?», пехота — это ботинки, подымающие облачка пыли, вдруг ночью делают шаг вперед, небольшой, на километр-два, отрабатывают бэка и начинают зарываться в новую посадку.
Пехота — это уставшие глаза, смотрящие в полумертвый тепловизор, пехота — это каждый день отвечать за линию «свои — не свои, но будут», пехота — это когда старшина-вещевик люто садит из СПГ, а лейтенант чинит под обстрелом интернет, так как «мои волноваться будут».
Пехота — это… Это пехота. Никаких божественных аналогий. Просто — это Стикс, преграда между живыми и покаеще-живыми, стена, которая должна принимать в себя все пули с той стороны, чтобы не долетели до мирных.
Когда-нибудь кто-то из них подойдет к воротам, таким огромным, позолоченным, чистым, и Пётр спросит его:
— Грешен?
— Грешен, — ответит человек в грязной форме. — В людей стрелял, водку пил, полгода в АТО, агээсник.
— А… — скажет апостол. — Ясно. Тебе туда, наверх. К своим. За статуями и арфами — направо, там увидишь. Во второй блиндаж заселяйся, там ещё бэха разъебанная стоит, ну ты найдешь…
Фродо: Холодно, капец. Ну, шо, как дела?
Леголас: Нормально. Работаю вот, відомість закріплення зброї заполняю
Фродо: Ого. Прямо таки ведомость? Какой уровень?
Леголас: Тридцатый пройти не могу. Ну, шо там, шо слышно?
Фродо: Та норм. Слышал — гномы дракона сбили над морем?
Леголас: Вот молодцы. А шо Мордор? Уже воюет? Боевые момаки, баллисты?
Фродо: Нифига. Даже не рыпнулись. Кстати… А шо у нас буржуйка не горит?
Леголас: От мля. Затопи, а то ухи мерзнут.
Фродо: Магия закончилась. Надо напилить, нарубить, поколоть… Я такому с детства необученный…
Леголас
Леголас: О! Это ж лист инструктажей личного состава второй когорты сорок первой отдельной конно-пехотной центурии Збройных Сил Средиземья!
Фродо: За какое число?
Леголас
Фродо: О, зашибись, еще действительный.
Леголас: А ну, не отвлекай.
Голос из рупора: Мамонт, конечно, работает, но подковы надо новые с птора выписать, я ж говорил!
Леголас: Мляаааа. Так, это потом. Наряд, шо видно?
Голос из рупора: Орки на терриконе, но далеко, в теплак нормально не видно. Штуки три, а, не, четыре.
Леголас: Ща я подойду.
Наряд: Ага. Три-два.
Леголас
Фродо: Ээээ. Гадание по Статуту? Ну, там третья страница, вторая строчка…
Леголас
Фродо: Трассера возьми. А то будет, как в прошлый раз.
Леголас: О, точно. А де они?
Леголас: Арик, ты куда пкм потащил? Нафиг он тебе нужен?
Арик: А шо, мені вже із арбалету не можна постріляти? Я потім почищу!
Леголас: Я проверю! Давайте там, аккуратненько.
Фродо: Мастер, шо там, не видно ничо? Шо соседи говорят?
Мастер: Ща выйдут, посмотрят. А ночник есть?
Леголас: Ща, де-то был. Фродо, де мой ночник?
Фродо: Там же, де и трассера. В пр@ебе.
Леголас
Голос из рупора: Рота на позиции, мы готовы.
Леголас: Эх. Еще один прекрасный день на Донбассе…
Мастер: Минус двадцать уже. Холодно, мля. Шо там, видно?
Фродо
Леголас: Кстати, а кто видел мою кольчугу?
Фродо
Леголас
Фродо: На склад сдал, шоб на майні роты не висело, надо баланс сводить, конец года же.
Леголас: Мля! Моя кольчуга! Жемчужина моей коллекции! Да я в прошлом году за такую кольчугу…
Наряд: Точно движ есть на терриконе. И лежка у них там, отвечаю на Сарумана.
Леголас: Расчет баллисты к стрельбе готов?
Фродо: Кучно легло. В самую дырочку.
Леголас: Мля! Дебилы! Идиоты! Я шо, говорил стрелять? Какого хера?!
Фродо
Леголас
Фродо
Леголас: …Стоять! Стрелять только по моей команде! Как поняли?
Расчет дашки: Поняв, прыйняв.
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо: Так мы и соблюдаем.
Леголас: Де, мля?
Фродо: Так буржуйка погасла. Огонь, короче, припинився. В ней. Вот.
Леголас: Не просто идиоты. Классические, хрестоматийные дебилы.
Фродо
Фродо: Леголас? Начальника мана? Иди в окоп мана, стрел голова попадет — ай-яй-яй, казенный мана шлем поломаицца, расследавание мана писать нада будет!
Леголас: Не могу. Палантир тока тут берет.
Леголас: Да, товариш полковник! Нет, товарищ полковник! Понял, сделаем! Ага! В смысле — так точно! Щас все будет нормально! Ага. Понял, отзвонюсь!
Леголас
Фродо: Шо, опять сказал «Ібоште все, не пр@єбіть уєбанів, й@баний Стасік, пиздець!»
Леголас: Ага. Тааак… Расчет баллисты! Слушай мою команду!..
Фродо: Ой, блин, не стоило…
Фродо: Праздник скоро. Шо-то надо решать.
Леголас
Фродо: А хочешь еще фокус с СПГ покажу? Смотри. Талисмаааааан!.. Спорим — твоя мегахрень не стреляет?..
Фигура: Здрасте вам, шо делаете?
Леголас
Фродо
Леголас: Кстати, а сколько у нас сена осталось?
Фродо: И какая норма расхода на одну единицу гужевого транспорта, госномер 86–12 жэ? У нас форма 38 не заполнена!
Старший назгул: Воу-воу, полегче! Все есть, не надо так кричать! Я че зашел? Спросить хотел. Когда у нас ближайшая поездка на Минас-Тирит? Мне надо наличку снять.
Леголас
Старший назгул
Леголас: Та завтра ж, наверно… Мля! Я в штаб заявку на завтрашние выезды не дал! Де мой Палантир?!
Фродо
Старший назгул: Да, суки, отжали Арнор…
Леголас
Леголас: Але, мущщина! А ну, несите сюда этот пакет.
Эльф
Леголас
Эльф
Мастер: Соседи вернулись, говорят, за терриконом орки оживились, щас шо-то будет.
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо: Вчера — война, сегодня — война… Когда бумаги готовить будем? От вызовет Владыка Лориена завтра в штаб и поимеет нас извращенным гундабадским способом — шо будем делать?
Леголас
Старший назгул: О, вот и выезд нарисовался….
Мастер: А что за способ?
Фродо: В смысле?
Мастер: Ну, этот… Извращенный гундабадский.
Фродо: Аааа. Это когда берется форма раз, книга инструктажей, форма двадцать шесть по РАО, все это сворачивается в трубочку и засовывается…
Фродо: Пойдем в баню, пока вода есть. А то будет, как всегда. Надо Леголаса звать.
Мастер: Я потом. Я еще с весны чистый.
Старший назгул: А я уже помылся.
Фродо
Старший назгул
Леголас: Снег идет, не видно ни хрена.
Фродо: Лейтенант Очевидность.
Леголас: В наряд. На всю ночь.
Фродо: Молчу-молчу. Когда в штаб?
Леголас: Завтра, на восемь. Где эта ведомость-то?
Фродо: И рапорта на отпуск надо взять. И про убдшки узнать. И воды в банках привезти. И…
Леголас: В наряд. На всю ночь. А утром — в Минас-Тирит, на рынок, купишь там себе гуся…
Краткое содержание предыдущей части: в
Фродо
Арик
Фродо: И как улов, добытчики вы наши?
Арик: Я шо, винуватий, що собаки там бігають?
Фродо: Я, в принципе, понимаю, когда вы за две минуты поймали двух собак, учитывая то, что они были с вами. Но скажите, неужели единорога нельзя было просто отпустить?
Арик
Фродо
Арик: Холодно, аж зуби вимерзають.
Фродо: Буржуйку надо с собой в наряд…
Фродо
Леголас: Фродо! Шо там с формой одиннадцать по автослужбе? Акт закладки подков на мамонта готов?
Фродо
Леголас
Прапор: Холодно, капец. А шо это за единорог во дворе стоит?
Фродо: Это Арик с Ваханычем на рыбалку ходили.
Арик
Леголас: Козачок, где свечной ключ на генератор?
Козачок
Леголас: То есть ключ в пр@ебе?
Козачок
Леголас: Мля…
Леголас
Леголас
Фродо: Когорта, ставай! Рівняаааайсь! Струнко!
Фродо: Не, ну а че. Типа армия же. Как бы.
Леголас
Леголас: Шо, ни у кого нет идей?
Арик: Треба стіл робити такий, шоб не соромно. Салати робити, кобвасу купувати, сиру, шпротів…
Ваханыч
Арик: А шо я, винуватий, шо у мене апетит гарний. І ваапще. Я ще росту!
Фродо
Арик: Чому генералом, я землю обробляти буду, як убдшку дадуть — так мені виділять в селі.
Фродо
Ваханыч
Леголас: Так, стопэ, але, балаган! Фродо, ты шо, идиот, щас у здорового эльфа истерика будет! Арик! Та пошутил он! Он и подписи твоей не знает.
Фродо
Леголас: Так, короче. За Новый год отвечает Ваханыч. Составишь список, запряжем бричку и все купим. Шпрота возьми побольше, вот Арик аж позеленел. Так, с этим понятно… Дальше. У орков за терриконом опять ротация, зашла новая смена, много урук-хаев. Орки новые, прямиком с Мордора, вроде десантники какие — то. Лютые, шо капец, не пьют, мамонты все на ходу, прогреваются каждые два часа, короче зубры…
Главный орк
Начштаба
Главный орк: Какого хера, мля! Чего не прогревали?
Начштаба: Аватарят по-гоблински, все в лежку. Короче, капец.
Главный орк: Мля… Каждую зиму одно и то же… Шо делать?
Начштаба: Шо, шо… Апреля ждать.
Главный орк: Ладно. Шо у нас по разведданным?
Начштаба
Главный орк
Начштаба: Нормально, мля, у них все! Гады остроухие. Леголас не выспался, замерз, буржуйка затухла, злой, как тролль в ВСП. Фродо дуркует, Арик шпротов обожрался и контракт подписал.
Главный орк: Что ж за пиздец такой, в этом кабинете. Как ни зайду, так выпить хочется.
Начштаба
Главный орк: Иди, иди. Апреля жди, урук-хай хренов… Эхх….
Боромир
Фарамир
Леголас: Доброе утро!
Боромир: Так, первый срок — восемнадцать ноль-ноль. У кого не готовы акты — догана.
Фарамир
Фродо
Леголас
Фродо
Элронд: Так, что непонятно? Мы сейчас, вот это вот, рапорт берем — хуяк, отсюда переносим этот вот пиздык, отут смотрите
Фродо: Офигеть! Я и расстрела еще ни разу не видел! Вот это крутяк!
Леголас
Арагорн: Так, а где начальник строевого отдела? Там в штатках пиздец, гоблин ногу сломит.
Боромир: Так, сколько у нас времени? Правильно, 18.00. Майор Фарамир, ну что?
Майор Фарамир: Начальники служб, доложить о сдаче инвентаризационных актов.
Фарамир: Начальник бронемамонтовой службы! Сколько у нас колесниц?
Начбронемамонтов
Фарамир
Боромир: Следующий срок — полночь.
Арагорн: А вот у нас случай был, командир не даст соврать…
Арагорн
Минус
Фарамир: Ты уже не попил на двенадцать тысяч динариев, ты у нас по должности кто? Кстати, а где начальник строевого отдела?
Боромир
Фарамир
Леголас
Боромир
Леголас: Мамонтов и лошадей прогревать. Зима же.
Боромир
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо: Щас оно и у тебя появится. Бачиш отэти бумаги? В них — смерть твоя, на семь лет без права переписки.
Леголас
Тингол: Нет у нас никаких проблем. Кроме вот этого вот всего
Леголас: Таки проблема. Каждую неделю, а точнее каждый понедельник, мне приходится пускаться на дикое порушення режиму таємності. Под статью практически становиться. И виной тому — начальник связи сорок первой…
Тингол
Леголас: Каждый понедельник ты получаешь пароли на неделю из штаба манипулы. Так?
Тингол: Допустим.
Леголас: Не темни. И без этих паролей я не могу поехать ни в Минас-Тирит за шаурмо… по делам, ни во вторник сюда на нараду примчаться.
Тингол
Леголас: Но это же идейно неправильно. Короче. Мне от тебя пароли в понедельник тре.
Тингол: Ну так приезжай в понедельник. Чи присылай этого своего… Хоббита.
Леголас: Не, не так все будет. Узко мыслишь, товарищ старший лейтенант. По понедельникам к тебе будет заходить мой человек и фоткать бумажку с паролями.
Тингол: Ээээ… Вообще охренел? Секретчик в курсе?
Леголас: Конечно!
Тингол: Врешь, как Минус на задувке.
Леголас: Вру. Но с добрыми намерениями.
Тингол: И хто этот «твой человек»?
Леголас
Леголас: Фродо, кто от нас будет пароли брать?
Фродо
Леголас
Эльдамар
Леголас: Дома, на терриконе, в шалаше висит, в секретном месте.
Эльдамар: А должна…
Фарамир: Без пяти шесть, товарищи офицеры и начпрод. Всем предъявить інвентарізаційні акты или приготовиться к расстрелу. Повязки для глаз и последние сигареты можно получить у зампотыла. Начальник навчальних стрільб… тьфу, бля, расстрельной команды — начальник штаба майор Арагорн.
Арагорн
Фродо
Леголас
Фродо: Кажись нам пызда. Помнишь, как у предыдущего командира когорты телега сгорела під обстрілом? Ну, та, где девяносто одна кровать панцирная, семьдесят четыре матраца второй категории и прицел на РПБ-7?
Леголас: Помню конечно, херрасе, самая большая телега в Збройних Силах была, в ОК «Лориэн» сильно смеялись.
Фродо: Ото они и смеялись — расследование не закончено еще с мая.
Леголас: Бля. Я к комбату. А кто расследование вел?
Фродо: А вот и вторая хуйова новина. Эльдамар.
Леголас: Так. Я все равно к комбату.
Фродо: Делай шо хочешь…
Леголас: Стоп. Отставить комбата. Кто начальник комиссии был?
Фродо
Леголас: Так, военный, не вибрируй. Шо у нас в активе?
Фродо: Бричка марки «Газон», ездит, но недалеко и без оптимизма.
Боромир: Фарамир, ну что у нас? Инвентаризация проведена? Кого мы потеряли?
Фарамир: Инвентаризационные акты готовы, на данный момент… Стой, куда? Стоять, я сказал! Наряаааад!
Фродо
Леголас
Фродо: О, значит, пишем в Відомість некомплектності зброї: «Лук ельфійській складний 5.45, закріплений за Леголасом, зіп пр@йобаний у повному обсязі, включаючи масльонку, висновок — директора когорты расстрелять, дата, підпис».
Леголас: Кажись кто-то переобщался с зампотехом. Смотри мне, на штаб отправлю, в рабство в строевую службу сдам, там как раз некомплект.
Фродо: Свавілля влади та злочинні накази. У тебя, кстати, шомпол от баллисты, а ты его в лук пихаешь.
Фродо: Командир говорит — надо наш террикон обойти, посмотреть, шо там к чему. Дорожка там контрабасная есть, дуже цікава. Соседи с нами.
Леголас
Леголас
Мастер
Фродо
Леголас
Мастер: Та я в курсе, Фродо говорил. Группа — восемь организмов и трое соседей, итого одиннадцать, берем Ариков арбалет и стрел дохрена. Выходим утром. Телефоны не берем все, кроме Фродо, а то опять фоток не будет.
Леголас
Принцесса догана
Леголас
Фродо
Мастер: Наряд передал — вспышки на одиннадцать и канонада в стороне Минас-Моргула. Тяжелое что-то. У нас норм, соседи херачатся с дрг, те на террикон какую-то хрень затащили, хотели с нее стрельнуть, но она замерзла. И батарейки к теплаку надо с собой взять. И вообще хватит орать, я спать хочу. И РПБ-7 приберите.
Фродо
Мастер
Фродо: А что значит — 7?
Мастер: Хер его знает. Седьмой год, наверное. Нашей эры.
Леголас
Фродо
Мастер: Заснешь тут с вами. А де Леголас? И когда выходим?
Фродо: Ушел в Кунг Всевластья. Спать мостится. Утром выходим, если в штаб не дернут. Чай будешь?
Главный орк: Што сидишь, ну наливай.
Начштаба
Главный орк: Не гунди. Шо у нас?
Начштаба: Так я, это самое. Операцию задумал. Развле… Разме…
Главный орк: Разведывательную. Мля, кажись, я не только БУКи — я и тебя в военторге купил. По скидке. И, кажись, переплатил. Подробности?
Начштаба: Надо террикон посмотреть эльфячий, там за ним дорога удобная есть, это самое, для подъезда.
Чернявый орк: Не для «подъезда», а для «парадного», сколько ж повторять можно? Ты ж теперь гражданин Великой Орочьей Империи!
Начштаба
Главный орк
Начштаба
Главный орк: Ну-ну. Посмотрим. Та давай из горла, стены эти давят…
Начштаба
Главный орк
Начштаба: Парадное, паребрик, на Гондоре, Саурон-введи-вайска.
Главный орк: Пойдет… Короче давай, выполняй. Не пр@еби хоть эту операцию…
Леголас
Ваханыч: Перший блиндаж топить, так шо ждем до ночи.
Фродо
Леголас
Фродо
Прапор: О, и мне на почту надо, и пацанам. А в магазе мы ж это… Скромно, короче. Кильки возьмем. И пельменей. Сильногазированных.
Леголас
Фродо: Арик, смерть моя лютая, а ты куда собрался?
Арик: У лавці треба майонезу взяти, ти ж знаєш, я ж неп’юшчий. И пива. Бо важко без пива бути неп’юшчим…
Фродо: Арик, ты шо, свежую зраду не читал? Злочинні командири теперь могут премии лишить за латентную аватарку.
Арик
Фродо: Где-то я это уже слышал…
Мастер
Фродо: Больше всего меня пугают, что Арику не надо пояснять слово «латентная»…
Арик: Мені вже Скорпіон пояснив, це значить, «всі знають, але ніхто не бачив».
Фродо
Когорта: Урааааа!
Фродо: За рулем и на проверке закупок — Леголааааас!
Когорта: Бляаааа….
Фродо: Та где эти долбанные пароли? Вроде ж в карман ложил!
Леголас: Не «ложил», а «клал». А я тебе говорил — держи бумажку в бричке.
Фродо: Нізя. Порушення режиму секретності.
Леголас: А про@бать пароли — это не порушення режиму секретности?
Фродо: Да не про@бал я! Ща найду!..
Леголас: От представь, приезжает к нам на воп это самое ОБСЕ, а мы шо? А вдруг там иностранцы? Как общаться будем?
Фродо: Нашел! Кстати, а как расшифровывается ОБСЕ? Очень Быстрые Супер Ежи?
Леголас: А хрен его знает. Так шо у нас с иностранными языками? Прапор?
Прапор: Гондор из зэ кэпитал от Греат Британ.
Леголас: Мда… Арик?
Арик: Ай эм эльфиан хангри солджер плиз гив сам ит.
Леголас: Хм, глубоко… Фродо?
Фродо: Дуос текила пор фавор.
Леголас: Как для армии — просто супер… ОБСЕ будет покорено…
Леголас: Але. Да. Нет. Нет. Да. Пока.
Фродо: Це хто?
Леголас: Воллес звонил. В отпуск хочет. На законы ссылается и на магическую горячую линию Министерства обороны Средиземья.
Фродо: И шо?
Леголас: И ни фига. Это тебе не орки, брат, с огнеметами и таранами. Это Крутая Замполитовская Магия. «Хер тебе, а не отпуск, пока штрафы не заплатишь» называется.
Фродо: Сильно задвинул, внушает. Ну, шо там, скоро лавка-то? А то место тут темное, херовое место, сразу скажу…
Главный орк: Так, всем тихо, мля! Гля, бричка тулит, музыка волает…
Толстый орк: Так это самое, может, ну его, а? А вдруг это эльфы?
Главный орк: Ну и хрен нам? Они все аватары и мобилизованные. Ни хера воевать не умеют. Не то шо мы, добровольцы, цвет и краса Мордора!
Толстый орк
Главный орк: Точно. Так, а ну давай, выходи…
Толстый орк
Главный орк: Знаю я, как вы стреляете. Ни фига. Выходишь на дорогу, блокируешь полосу, на водителя наводишь стрелялку — они станут, тут мы их и возьмем. Не ссы, мы так весной четырнадцатого делали, все срабатывало. План продуман и утвержден на самом верху!
Толстый орк
Главный орк: Давай-давай, не бзди, ща увидишь.
Главный орк: Как герой. Один из героев нашей войны. Мордор будет помнить тебя.
Толстый орк
Главный орк: Незабудем — непростим!
Толстый орк: Ыыыы… Выыыы….
Главный орк: Да. Ты прав, друг. Мы за тебя отомстим. Прощай.
Толстый орк: Втоааааа….
Главный орк
Толстый орк: Хееер тебе….
Главный орк
Фродо
Мастер
Фродо
Мастер: Подполковник Боромир ознакомил с телеграммой из ОК «Лориэн», вот, сделали.
Фродо: Мастер! Шо это такое?!
Мастер: Ну, ты дэбил! Там же эльфийским по грязному написано: «Місце Розряджання Зброї»!
Фродо
Мастер: Телеграмма. ОК «Лориэн». Наказ. Нашли. Отпилили. Вкопали. Доложили. Все з@ебись.
Фродо: Ясно. Кристально по-армейски. Чайник не горячий?
Леголас
Фродо: Ни фига, это не я.
Леголас: Та причем здесь ты! Ааааа! Ведомость! Ведомость, сука, обліку інструктажів! Акт закладки подков на лошадей! Путевки, путевки поменять! Аааааа! Ельфійська Манускриптна Армія!
Фродо: Леголас. Успокойся. Все будет хорошо.
Леголас: Аааа мля! Арррмия! Вперед, спасать страну! Мобилизация! Кто, если не мы! Йоооооопт! А тут — журнал інструктажів особового складу про поводження у відпустці! Ааааа!
Фродо
Леголас: Шо?
Фродо: Орки речку перешли, наряд видит двух бронемамонтов и пехоты до взвода!
Леголас
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо: А я и не боюсь. Зато посмотри на себя, как ожил, осанка — во, глаза блестят, бронешапку даже нашел, ежели коллиматор на луке включить — ваще капец какой тактикульный эльф.
Леголас: Батарейка села.
Фродо
Леголас
Фродо
Леголас: «Кризис-менеджмент в условиях глобального пиздеца», под редакцией Фингольфина, глава шесть: «Управление персоналом при прямой угрозе бунта».
Фродо: Фигня. «Бойовий Статут Збройних Сил Середзем’я». Книга два: Рота, Батальон.
Леголас: Тролль ты, Фродо. Настоящий толстый тролль.
Фродо: То, что я родился на тимчасово окупованих територіях, ничего не значит.
Фродо: Шо, Мастер, приболел?
Мастер: Та пи@дец голову давит третий день.
Леголас: Может, в санчасть?
Фродо: А ты безжалостен. Каждый в армии знает, нельзя попадать в два места — в плен к оркам и в санчасть.
Леголас: Та да… Так, а шо там с кофе?
Фродо: Спостережний пункт «Храпучка» доповідає. По нам насыпали из стрелковки, через минуту две брички вышли со стороны террикона в серой зоне.
Леголас
Леголас
Двадцать семь стрел уходят, ввинчиваясь в еще прохладный воздух ранней февральской весны, слышны крики: «ну шо, ну шо?», «попал, не?», «а шо за смена на Храпучке?», «Ой мля, опять нести улітки?»
Леголас: От скажи мне, Фродо. Кто придумывает наши позывные? Ну, вот ты представь — завтра в журналі бойових дій ты запишешь шо? Эспэ «Храпучка» було обстріляно?
Фродо
Леголас
Фродо
Эльф: Хто?
Старший назгул: Где?
Эльф: Тут.
Старший назгул: Там.
Эльф: И шо?
Старший назгул: А если шо — то шо?
Эльф
Старший назгул: Старший назгул второй роты.
Эльф
Старший назгул: Это со мной.
Эльф: Пароль?
Старший назгул: Не скажу.
Эльф: Не пущу.
Старший назгул: Ну, я тада поехал? (
Эльф: Та ладно, че ты…
Леголас
Фродо: И не мечтай. Сегодня вторник, день отпущения грехов.
Леголас: Ох, мля.
Фродо: Зато у них из крана течет автоматическая горячая вода.
Леголас
Фродо
Леголас
Фродо: Що — я?
Леголас: Я тебя на ней жду. Пойдешь со мной.
Фродо
Леголас
Фродо: Охеренно, мля, приехал, нафига я вообще рот открывал…
Арагорн
Арагорн: А ну, давайте сюда. Кто это вам сказал, что можно куда-то пойти, причем на своих ногах?
Минус
Арагорн: Старшина уехал на заготовку дров. Еще версии?
Минус: Комбат отпустил.
Арагорн: Комбат на кухне чай пьет. Если пьет чай — значит, есть аппетит. Если есть аппетит — то тебя он с утра еще не видел, бо на тебя посмотришь — и аппетит пропадает нахер. Еще версии?
Минус: Начштаба отпустил.
Арагорн
Минус
Арагорн: В армии нет слова «можно», в армии есть слово «разрешите». Так вот. Разрешаю приступить к подвигу.
Леголас: Бажаю здоров’я, товарищ майор.
Фродо: Здрасте.
Арагон
Леголас
Арагорн: Тебе карту выдали? Выдали.
Леголас: Ничо мне не выдавали. Я ж не расписывался, а раз не расписывался, то и не выдавали. Логично? Логично.
Арагорн
Леголас
Арагорн: А как ты тогда воюешь, без карты?
Леголас: Как все. По гуглмапсу. И форма раз у меня не в синем оракале даже. И бирка на ней неправильная. И вообще, я мобилизованный, год как с мэллорна слез.
Арагорн
Леголас: Понять и простить.
Арагорн
Леголас: Та вроде
Фарамир: Товариші офіцери!
Фарамир
Боромир
Боромир: Такого пиздеца я еще тут не видел.
Боромир: Не, ну когда я принимал батальон — тут вообще было именно, что прям вот пиздец… Щас, конечно, стало лучше…
Боромир: Конец месяца прошел, и что? Правильно. Формы двадцать шесть не сверены, подписей начальников служб нет. Почему? Правильно. Потому что все забили хер. А хер забили почему? Правильно. Потому что нужно мне все контролировать самому. Вот когда я еще был командиром роты…
Краткое содержание предыдущей части:
Боромир: Вот когда я еще командовал ротой… Некоторые военнослужащие понимали, что в отчетных ведомостях нельзя, мля, просто взять корректор, замалевать ту херню, что они там понаписывали, и отак принести мне на подпись. Надо так аккуратно — чиииик
Командир первой когорты
Боромир: Шо именно ясно?
Командир первой когорты
Боромир: Все-все?
Командир первой когорты
Боромир
Командир первой когорты: С первого.
Элронд: Так, товарищи. Близится переход на летний период. Заостряю ваше внимание, шо тот, хто не перейдет, — тому пиздец. Потому что вот есть наказ, в котором эльфийским по белому написано «отправить ТНВД на диагностику». И никто ни хера не делает. Вообще. Командир первой роты, ты ТНВД отправил?
Командир первой роты: Я не брал.
Элронд
Командир первой роты: Ничего.
Элронд: А почему?
Боромир
Элронд: Поэтому берете своего зампотеха пиууу, листик ему хуяк, ручку пиздык — и нехай пишет список необходимых запчастей. Акты закладки подков на мамонтов за прошлый месяц все сдали?
Фродо
Леголас: Это же армия, здесь это нормально
Элронд
Леголас: Старший назгул болеет, в шпитале кашляет так, шо аж сюда слышно.
Элронд
Боромир: Так, расписание занятий на неделю все знают?
Боромир: Понятно. Никто ни хера не знает. Всем, я повторяю, всем после нарады взять расписание на КСП. Ясно? Так, дальше. Учебные стрельбы ведутся, а патроны и вообще бэка хто будет списывать? Подготовить акты списания. Командир первой когорты — что такое акт списания та зняття залишків?
Командир первой когорты: Понятно.
Боромир: Что именно понятно?
Командир первой когорты: Все.
Фродо
Фарамир: Так, мущщины, а ну, засунули свои глазные яблоки обратно, а то вы так таращитесь некрасиво, короче нихуя не взірець для підлеглих.
Галадриэль: Вот когда я работала в милиции…
Двалин
Балин
Двалин
Балин
Двалин: А. Похоже на то. Тогда у меня вопрос, а что на карте рисуется как…
Балин: О, Фродо! А ну, иди сюда, карту подержишь. А кофе это кому?
Двалин
Фродо
Двалин: Карту креативим на РТУ.
Фродо
Балин: Да не сиськи это! Это взводный опорный пункт!
Фродо: Ого. А чего это он в болоте?
Балин: Двалин! Ты где ВОП расположил?
Двалин: Я сейчас все исправлю! Где этот отбеливатель?
Глоин: Двалин! Это что за херня?
Двалин: Это минное поле.
Глоин: А зачем оно перед нашими уявными позициями?
Двалин: Для достоверности. Оно же уявное…
Глоин: И как мы через него собрались наступать?
Двалин: Уявно. Но мужественно.
Глоин: Ага. А комбат потом за это ввалит очень даже неуявно.
Двалин: Оно просто на карте красиво смотрится.
Глоин
Двалин: Да понял я, понял. Щас уберу.
Фродо: А шо это за ромбик?
Балин: Это бронемамонт. Взвод бронемамонтов.
Фродо: А почему он тоже в болоте?
Балин: Блиииин….
Глоин: Бэчеэс подали? Двалин: Блиииин…
Глоин: Так, а кто у нас тут свободный есть?
Фродо: Блииин!..
Балин
Оно как-то обрастает фольклором, забавными приметами и всеми такими мерзкими шуточками, без которых армия — просто толпа людей, вытянутая цепочкой на четыреста шестьдесят километров. В отличие от тех традиций, мифов и всякой словесной фигни, существовавших на гражданке, военные являлись «здесь и сейчас», как неотъемлемая часть твоей ежедневной и ежечасной жизни. Ну и, как водится в армии, они все перечислены, пронумерованы и, возможно, внесены в какую-нибудь учетную ведомость.
1. Целых, комплектных и исправных машин не существует. Этот миф живет только в рапортах и на гражданке.
2. То, на что в цивилизованном мире вы тратите четыре тысячи, пять дней ожидания запчастей и кучу телефонных звонков, в армии занимает примерно сто шестнадцать минут (пока не стемнело).
3. Любой ремонт начинается с твоей фразы:
— Вася, она шо-то не едет, посмотри, шо там.
И продолжается, когда Вася-Механ поднимает капот и говорит:
— … йооооопт…
4. На гражданской СТО вам сделают компьютерный анализ повреждений, описание проблем и ориентировочное время их решения. В армии дефектовка в исполнении Васи-Механа занимает примерно пятнадцать секунд.
5. Если в машине проблема с электрикой, нужен кусок провода от полевого телефона и изолента.
6. Если в машине любая другая проблема, нужна проволока, плоскогубцы и, возможно, какие-то лампочки.
7. Если Вася-Механик говорит таинственное слово «патрубки», значит нужно больше изоленты. Или таинственные «якісь хомутікі».
8. Военную машину нельзя отремонтировать полностью. Потому что нельзя.
9. Ремонт машины значительно ускоряется, если рота знает, что именно эта машина и поедет в магазин.
10. Если в бэхе что-то не работает, нужно просто снять это с другой бэхи. Чтобы теперь две не работало.
11. Погранцовский «Кугуар» неминуемо сдохнет, даже если просто ездить на нем туда-сюда по ровной дороге.
12. Самая лучшая вещь на «Кугуаре» — это капот. По нему легко залезать на крышу, чтоб с нее корректировать АГС.
13. Если на вашей бронемашине стоят и пулемет, и прицел, они смотрят в разные стороны.
14. Военную бронемашину нельзя отремонтировать полностью. Вообще нельзя, никак.
15. Как только ты думаешь, что машина отремонтирована, в ее баке заканчивается горючее.
16. Как только горючее залито, в машине разряжается аккум.
17. Как только аккум заряжен, машина замерзает.
18. Как только машина отогрета паяльной лампой, она все равно не заведется. Потому что пока ты возился с горючим, аккумом и паяльной лампой, пришел Вася-Механ и скрутил полмашины, чтобы починить другую.
19. Другая тоже не заведется.
20. Машина на гражданке, которая завелась зимой, вызывает злое нетерпение из-за прогревающейся печки. Машина в армии, которая завелась зимой, вызывает дикий восторг. Все шестнадцать секунд. Пока не заглохнет.
21. Все военные машины произведены в ХVІІ веке. По технологиям ХVІ.
1. В армии нет слов «потерял», «кто-то забрал», «у меня этого не было». В армии есть слово «пр@ебал».
2. Слово «пр@ебал» — самое частое слово при ежегодной инвентаризации.
3. Ежегодная инвентаризация — это смесь логики, общественного помешательства, неуемного творчества и тонны бумаги. Только тут ты узнаешь значение некоторых слов, написанных в твоем «Акті передачі посади».
4. «Вот есть в батальоне какой-то дэбил, которого зовут «сказал». От он ходит и всем говорит какую-то херню. От поймать бы его и узнать, откуда он знает всю ту хрень, которую всем говорит…» комбат(с).
5. «Мля?! Ты вообще нормальный? Ты зачем бинтом автомат обмотал? Какая нахер зима! Какая нахер маскировка?»
6. В армии горючее меряется не в литрах, а в ведрах. А тосол — не в килограммах, а в «сколько я должен в службу ГСМ».
7. Человек, который расписывает график нарядов, является самым непопулярным военнослужащим в роте. Потом лучше спрятаться.
8. «Режим несення служби в Збройних Силах України» — залезть на койку и ни хрена не делать с особым наслаждением.
9. «Мля! Где ты это нашел? Оно ж на роте числится в пр@ебе!» — самая любимая фраза ротного.
10. Человек, который расписывает график отпусков, является самым популярным человеком в роте. Но потом все равно лучше спрятаться.
11. «Ебошим все, Саня, подсвети трассером! Не тупим, даваааай!» — самая любимая фраза всей пехотной роты.
1. Медики есть в каждой части. Но не каждая часть имеет медика. Иногда медик имеет её.
2. Медик — профессиональный хирург будет в соседней роте. В твоей роте медиком будет мобилизованный стоматолог-гигиенист.
3. Все думают, что медик пьет спирт. Это неправда.
4. Это правда. И хрен ты докажешь, что это не так.
5. Если закрыта дверь в медпункт, то все уверены, что именно сейчас медик и пьёт спирт.
6. Никто, оказывается, не знает, что спиртом можно еще и что-то дезинфицировать.
7. Медик, не знающий такмеда, в бою совершает абсолютно все ошибки, даже те, которые обычный мобилизованный не совершит никогда. Например, медик понесётся к трехсотому со жгутами эсмарха в обеих руках и с хлопающей по заднице санитарной сумкой. Не надейся — все бегут, хотя знают, что нельзя.
8. Вернётся с раненым, перемотанным бинтиком, вспомнит, что забыл там сумку, и побежит за ней.
9. При всем при этом, по закону подлости этого медика не убьют. Роте придётся ждать естественной демобилизации этого воина-гигиениста.
10. Следующий медик окажется дедушкой-ветеринаром.
11. Ветеринары тоже умеют пить спирт.
12. А нет, не умеют — вот он бредет. О, опять упал.
13. На каком-то этапе пациенты начнут лечить себя сами. Хммм. Самолечение или бухой медик? Что страшнее?
14. Страшнее самолечение. Так как оно почему-то всегда сопровождается пожиранием антибиотиков в невероятных количествах.
15. Режим «включил мужика» у обычного мобилизованного заканчивается тут же, стоит лишь осе ужалить его во что-нибудь, кроме автомата.
16. Оса для мобилизованного — страшный враг, страшнее сепара и чуть-чуть попроще пьяного медика.
17. Оса ужалит дедушку, его увезут на госпиталь с анафилактическим шоком. Рота вздохнет с облегчением.
18. Следующим медиком будет такмед, влюбленный в протоколы спасения и разбирающийся в марках турникетов. Рота с грустью будет вспоминать и стоматолога-гигиениста, и дедушку-ветеринара.
— Запомни: ты все равно идиот, даже если у тебя два высших образования.
— Если аааа и скоро проверка, и никто ничего не успевает, значит, скоро прозвучит командирское: «р@зъебуйся, и ниипет, шоб успел».
— Не выгляди броско — это привлекает ВСП.
— Не привлекай ВСП — это раздражает твоих товарищей, у которых тоже нет увольняшки.
— Когда сомневаешься — попроси доктора, пусть еще раз задует.
— Никогда не дели кунг с кем-либо более храбрым, чем ты.
— Никогда не забывай: твоя бэха было сделана тридцать лет назад и заглохла еще в Афгане.
— Если бэха не глохнет, то не работает прицел.
— Если работает прицел, тогда окажется, что нет капонира.
— Если проверка из штаба сектора проходит действительно хорошо, значит, проверяют не вас.
— Как бы ни была хороша ваша форма-раз, все равно она ведется неправильно.
— Если колонна выдвинулась вовремя, значит, первым заглохнет командирский кунг.
— Половина пороховых к ОГ-7 обязательно поедена мышами.
— Попробуй выглядеть безразличным: может, замкомбату расхочется еб@ть тебе мозги.
— Именно наличие місця розряджання зброї является основным показателем боєздатності підрозділу.
— Все важное забыто на позиции в папке с документами.
— Все простое — с собой, но комбат на нараде хочет все важное.
— Короткий путь ведет только в ВСП.
— Если ты попадаешь во все, кроме противника, значит ты не ведешь бой, а відпрацьовуєш навчальні стрільби.
— Когда ты выкопал очередной окоп, ты выкопал его не там.
— Пулемет не знает, куда стрелять, без карточки вогню.
— Ни одно готовое к бою подразделение не прошло проверки.
— Ни одно прошедшее проверку подразделение не готово к бою.
— Если впереди блок-пост с трехцветным флагом, ты проеб@л поворот на свою позицию.
— Вещи, которые должны быть использованы вместе, никогда не смогут быть доставлены в одно и то же место.
— Генератор сломается именно в тот момент, когда вы будете ждать звонка по защищенке.
— Что бы ты ни делал, это привлечет на тебя огонь противника или, что хуже, внимание комбрига, даже если ты ничего не делаешь. Особенно, если ты ничего не делаешь.
— Существует лишь одна вещь страшнее огня противника — это перевірка зі штабу АТО.
— Действия профессионалов можно предсказать, но мир полон мобілізованих недоліків.
— Если что-либо не работает, стукните это хорошенько, если оно сломалось, отдайте Васе-Механу — он, по крайней мере, скрутит с этого болтики.
— Если что-либо было важно во время учебных занятий, на войне это бесполезно, но если что-либо было бесполезно, сейчас это в самый раз.
— Пули не осведомлены о том, что «старший по званию имеет привилегии». Зато об этом очень хорошо знает старший по званию.
— Нет ничего более приятного, чем когда подъезжает проверка со штаба сектора, а вас начинают крыть минометами, и проверка в темпе сваливает.
— Если командир роты вас увидел, то его сердце заболело от осознания того, что вы ничем не заняты.
— Мы все равно победим. Потому что мы умеем смеяться. И даже ржать. Нет, смеяться. Нет. Все-таки ржать.
Лофт — сооружение из ящиков, досок, сбитого стола, кусков пленки и масксети, где особовый склад отдыхает, принимает пищу, чистит зброю и просто трындит.
Латте — растворимый кофе со сгущенкой. Готовится в металлической кружке. Кружку не мыть — так вкусней получается.
Двойной латте — растворимый кофе и мноооого сгущенки. Бо сгуща обычно дохрена, а кофе всегда или «заканчивается», или «закончился».
Смузи — чистый сгущ. Бо кофе закончился.
Борщ «Цезарь» — борщ с тушманом, овощи в котором порубаны кусками величиной с кулак. Бо лень.
Борщ «Греческий» — старшина забыл кинуть тушман в «Цезарь».
Бизнес-ланч — жареная картошка с салом и свежим хлебом.
Краудфандинг — рота сбрасывается по двести гривен на ремонт машин.
Тимбилдинг — все свободные от нарядов берут бензопилу и идут в посадку за дровами.
Или «все військовослужбовці, свободные от нарядов, берут бензопилу…»
Коучинг — старшина помогает командиру взвода собрать ДШКМ обратно.
Коворкинг — к сборке ДШКМа привлечен пулеметный расчет.
Воркшоп — к сборке ДШКМ привлечены все доступные військовослужбовці.
Скилл — пришел мехвод, поматерился и собрал. Факап — но он не стреляет.
Дауншифтинг — попытка солдата перевестись из линейной роты в роту матеріально-технічного забезпечення.
Каминг-аут — «хрен тебе, а не перевод». Барбершоп — баню натопили.
Джетлаг — четыре наряда в сутки.
Инвайт — звонок связиста «срочно едь в штаб, комбат орет».
Кайтсерфинг — падение в сочную донбасскую грязь прямо на выходе из бани.
Лоукостер — командирский УАЗ заглох при поездке на Новую почту.
Мастхэв — надежные резиновые тапки. Паблик — утреннее построение.
Тренд — пиксель.
Хипстер — внешний вид командира ВОПа на еженедельной нараде в штабе батальона.
«Проеб@л» — было, было, отут лежало, а теперь нэма.
«Сп@здили» — было, было, отут лежало, теперь нэма, но я точно знаю, хто взял.
«Потерял» — нет такого слова в армии. Смотри два первых пункта.
«Р@зъебуйся» — сделай хоть что-то, чтобы решить свою проблему.
«Неебет» — и я тебе в этом не помогу.
«Н@дрочить» — подготовиться к открытию огня.
«Вьеб@ть» — выстрелить.
«Ох@енно вьеб@ть» — выстрелить и попасть.
«А ну, сделай ох@енно» — заводи бэхи.
«А хоть бы х@й» — нивапрос, щас заведем, три минуты.
«От бля» — щас, погоди, не заводится, разбираемся.
«Еб@ный пизд@ц» — не, не заводится, хоть тресни.
«Не еби мене й не мучь» — заводи, как хочешь.
«Сукабляебаныйпиздецтыжмоядевочка!» — завелась!
«Ты как, сильно расстроишься?» — в машину попало с миномета.
«Пызд@?» — двигатель цел?
«Ваще них@я» — цел.
«До п@зди ті карі очі» — что бы ты ни сделал, ничего не получается.
«Задлянах@я?» — зачем?
«Еб@ла жаба гадюку» — зачем мне это надо?
«В проёбе» — боєць короткочасно самовільно залишив військову частину.
«Один х@й пи@да!» — все равно пропадет.
«Ты знаешь разницу между «еб@ть» и «выеб@ть»?» — не обижайся, за дело же на тебя орали.
«Всім чотири — тобі п’ять» — нормально сработал.
«Х@й его знает» — универсальный военный ответ на любой вопрос, от «где мои тапки?» до запроса оперативной обстановки.
17–00. Пришел на развод. Послушал обязанности. Хотел уйти — не успел, вернули. Жарко.
17–20. Случайно зашел в какую-то комнату с окошком. Оказалось, это комната дежурного по части. Всучили радиостанцию, показали на странный ящичек со слухавкой и ушли.
17–30. Ящичек со слухавкой оказался прибором по кличке «тапик», о чем мне сообщило мое подсознание, пробывшее два месяца в полтавской учебке связи. А еще бывший дежурный по части. Потом ящик начал противно пищать.
17–35. Догадался включить радиостанцию. Для проверки связи нажал на тангету и подул в нее. Прикольно шипит, все наряды так делают.
17–40. Пришел начштаба, дал люлей за шипение в радиостанцию. Отмазка «это не я» почему-то уже не работает. Ящик с ручкой по-прежнему пищит.
17–50. Пришел дежурный по части, посмотрел на тапик, который пищит, потом на меня. Я на всякий случай открыл какой-то журнал с записями и сделал скучное лицо. Дежурный трубку взял, поговорил с каким-то «дежурным по бригаде», теперь хочет нервно покурить. Ума не приложу, чего он расстроился…
18–00. Дежурный по КТП сообщил, что ворота автопарка закрывает, «иниибет». Думаем, чем это грозит обороноспособности страны. Принесли БЧС (Бойовий Чисельний Склад). Первый раз в жизни я его не подаю, а получаю. Что-то сложно все так написано… Мимо окна проехал «КАМАЗ».
18–30. Нашли «КАМАЗ», который пытался спрятаться на территории КТП. Теперь нужно его опечатать. Военная печать состоит из четырех частей: печать, пластилин, веревочка и відповідальний військовослужбовець. Догадайтесь, в чем именно проблема.
18–45. Пришел начфин, засунул голову в окошко и попытался имитировать звук вызова тапика. Потом многозначительно сказал «но вы держитесь, хорошего вам настроения» и ушел курить. Сидим, думаем, что бы это значило.
19–45. Похоже, просовывать голову в окошко стало трендом. Изнутри комнаты зрелище особенно странное. А ведь взрослые же люди, с боевым опытом…
20–15. Нарада на крыльце штаба с участием зампотыла. Сбежал от греха подальше за свое окошко. Дежурный ушел ужинать и до сих пор не вернулся. Наверное, тоже слышит громкие звуки нарады на крыльце и сховался. Никогда не думал, что процесс покоса травы можно обозвать такими разными словами. Некоторые пытаюсь запомнить. Начфин оделся в шорты и футболку умопомрачительной расцветки и рассекает по штабу с нежной улыбкой, но его все равно побаиваются. Все так же жарко.
20–50. Пришел начфин и крикнул в окошко: «Бырлып-бырлып». Возле сердца колет.
20–58. Телега с лошадью покинула территорию части. Протер глаза. Не, все так и есть. Задумался, как записать в журнал. В конце концов, записал: «Гужевой транспорт быстро покинул территорию вч». И-го-го.
21–03. Посыльный сверлит шуруповертом дверь. Начали ржать, потом увидели начштаба и передумали. Все боятся сержанта с шуруповертом.
Пока писал, пришел начфин, просунул голову в окошко и начал петь. Опять колет возле сердца.
21–06. Через несколько минут вечерняя поверка. Именно на ней я стану самым ненавидимым человеком в вч. Будет объявлено, что завтра в 6–10 будет утренняя пробежка. Пожелайте мне удачи.
21–12. Секретчик засунул в окошко руку и тоненьким голосом сказал «фиуууу». Да они издеваются надо мной!
21–21. Спросил у начштаба, может ли помощник дежурного по части задушить начфина антенной от рации. Начштаба ответил: «Это плохая примета» и ушел на вечернюю поверку. Меня не взяли. Кажется, они что-то подозревают.
21–36. Принесли листик со списком резервной группы. Это те, что по команде надевают броники, каски, получают зброю и выбегают выполнять боевую задачу. Команду может подать и помдеж. Оу, это открывает возможности…
21–44. Слышу голос замполита. Надо предложить ему на воскресенье в рамках культурної програми вихідного дня устроить конкурс. Песни и пляски, например. Перетягивание каната. Скачки.
22–01. Пока я ждал его из окошка, начфин постучал с улицы. Матерый, гад.
Нашел в столе кусочек шоколадки и рулон туалетной бумаги. Шоколадку решил оставить до утра. Доложил бчс на бригаду. Скучно. На крыльце зажгли свет, Лундгрен пошел подметать штаб, дежурный по части потерялся где-то на территории.
22–24. Вернулся дежурный, утверждал, что был на построении. Никто ему не верит. Спорим, кто и когда будет спать. Названиваю Танцору в казарму, трубку не берет. Быстро же он нас забыл.
Эстафету с пуганием меня через окошко подхватил замкомбата.
22–45. Ну, ни хрена ж себе тут у них в штабе комары. В казарме таких нет. Место прикормленное, наверное… и тапик молчит. Это настораживает. Кстати, Танцор пришел проверить, шо у нас тут. Теперь тут целая туса. Начштаба жалеет, что сдал пистолет в оружейку. А мы этому радуемся.
22–58. Начфин и спнш ходят в обнимку по штабу и ко всем пристают. При этом абсолютно трезвые.
О, песенку запели. Еще немного — и придется вызывать патруль.
23–50. Хочется спать. Пойду — мне еще два часа осталось. Ну почему они весь вечер рассказывают, что много работали и устали, а покурить всей толпой выходят? Парадокс…
01–10. Все обсуждают события в Турции.
02–30. Сколько ни обсуждай — ничего не выйдет. Ночь. Ни черта не происходит. И это, наверное, хорошо, да? Тихо. Даже финика не видно…
04–30. Стандартным утренним звуком военной части является кашель військовослужбовців.
15–35. Доделали табличку на двери кабинета нш, всем похвастались, сидим. Происходит все и одновременно ничего. Кто-то ходит, что-то спрашивает, кого-то ищет. Начфин теперь прячется у нас в караулке, мы его приютили — в ответ на обещание не петь, не пищать и не угукать. Продержался он минуты три, потом начал немелодично напевать «я дельфин, я дельфин…»
Поступают предложения выгнать броню и поехать брать Крым — очень в море хочется.
15–50. Однако халепа. НШ вышел покурить и увидел нашу креативную табличку на двери своего кабинета. Читает. Чего-то тихо стало. И птицы смолкли…
16–00. Гроза миновала.
18–00. Наряд сдали, фух. Бесценный опыт. Как же хочется спать… но, когда закрываешь глаза, видишь лицо начфина, поющего песенку про дельфинов, и ряд заряжающихся аккумов к радиостанциям…
Этой истории никогда не было, невзирая на реальные позывные и все остальное — это выдумка. Сергеевич жил и работал в другом секторе, мы никогда с ним не виделись, были знакомы только по фейсбуку, и разведрота 10ОГШБр никогда не работала от одного из ВОПов 41ОМПб. Это… художественный вымысел. Алэ…
Это рассказ о типичном, совершенно обычном и тысячу раз происходящем рилейшеншипе между пехотой и разведкой, отношениях сложносочиненных и трудновыстраиваемых, смеси любви и ненависти, кипящих страстей и ледяного спокойствия. Это рассказ об одних и тех же событиях, описанных с двух сторон — типичным пехотинцем и типичным разведосом.
… технически, ну, вот чисто технически — этим утром я стойко и мужественно переносил тяготы и лишения, находясь на переднем крае борьбы Добра со Злом, и за этот вот ежедневный подвиг, получая три тысячи зарплаты и три тысячи атошных. А вот на практике… я «перебував у режимі несення служби у Збройних Силах України» — то есть, валялся на койке в кунге и шарился в фейсбуке. Вообще-то, нужно было спать, после ночного дежурства на КСП еще и ноги толком не отогрелись, но в кунге было холодно, ботинки примерзали к фанерному полу, а идти колоть дрова и разжигать буржуйку было лень, вот со сном и не сложилось. Вокруг меня была замерзшая грязь, присыпанная серым снегом, три блиндажа с тем составом, который у нас гордо назывался «друга мотопіхотна рота за виключенням третього мотопіхотного взводу» в количестве примерно восемнадцати человек «в наявності», замотанный в клеенку СПГ, дашка под плащом, птур с шестью ракетами и бэха-копейка с неработающим прицелом.
Донбасс — это вечный ветер. Ветер ежедневный, постоянный и всегда в лицо, ну, в крайнем случае, сбоку. Не, бывает и в спину, но именно тогда, когда ты оделся слишком легко. Вообще в армии есть очень толковый подход к правильной зимней одежде: или «мля холодно капец», или «епт шо-то я переборщил, жааааркоооо». Мне было холодно, кунгу было холодно, мышам в поле было холодно, и командиру, втыкавшему свою утреннюю смену на КСП, тоже было холодно, хотя он топил буржуйку, чинил подсветку на ПАГ-е, слушал рацию и, вообще, — бодрствовал. Рация, кроме получасовых перекличек наряда, хранила гордое молчание. До сейчас.
— Пшшшччч… на в’їзд, до команди… пшшшч… — мяукнул баофенг и выжидательно смолк. Командир спокойно отложил ПАГ, взял в руку китайскую пластмассовую коробочку, с хрустом вдавил тангету.
— Трон, я — Спарта. Повтор. — В голосе командира явно читалось: «Кого там еще принесло с утра в субботу?» Ответа не было ни у мышей, ни у меня, слушающего радейку в кунге, ни у наряда.
— … пшшш… нцор — Трону. Ма… пшшш… на в’їзд до нас, до тебе. При … пшшш, — раздалось секунд через тридцать.
В трехстах метрах от КСП и в двухстах от «Трона» наряд густо заржал.
— Трон, это Танцор. Нажми на кнопку, подожди две секунды, сформируй в голове фразу, скажи ее вслух медленно и четко, еще подожди две секунды и отпусти кнопку, — командир был спокоен, как комбат перед нарадой, и фраза эта, навязшая на зубах, регулярно повторялась им уже на протяжении примерно тысячи лет, то есть, двух месяцев и шести дней командования мотопехотной ротой.
— Пшшш… Эээээ… Танцор, це Трон, — сказала рация и замолчала.
Стихло все, и даже мыши перестали, кажется, кублиться в ящике с продуктами, а наряд на пулемете перестал ржать и замер в предвкушении следующей серии «РадиоПехота», которая шла каждый раз, когда пересічному мобілізованому недоліку треба було щось доповісти по рації.
— Иии?.. — начал звереть ротный.
Я сполз с лежанки, откашлялся, сунул в рот сигарету и начал привязывать к ногам рыжие таланы. Таланы сопротивлялись. Было удивительно мерзко даже для восьми утра в донбасском декабре.
— Танцор, це Трон, — раздался другой голос в рации. — Приехала шишига, в ней шестеро, инженеры с бригады, хотят заехать. Прием.
— Трон, это Танцор. Документы у них есть? — командир встал с лавки, отпихнул кошку и вышел из КСП, забыв на столе сигареты.
— Танцор, це Трон. Они говорят «хуй вам, а не документы», — голос в рации был слегка озадачен.
— Значит так. Зброю до бою! Расчетам арты — расчехлить орудия и приготовиться открыть огонь бронебойными! Танковая рота — на выход! Вертушки — на взлет! Крейсер — отдать швартовы! Бойовий наказ! Ворожу техніку та диверсантів наказую — знищити! Вогонь! — голос командира звенел, и в звоне этом было все — клубы порохового дыма, грохот барабанов, развернутые знамена, лязг траков, стук ботинок по броне и флаг Украины, гордо дрожащий на клотике авианосца. Я аж заслушался, пытаясь попасть ногой в ботинок. Рота затаила дыхание, наряд сноровисто развернул дашку в направлении въезда. Командир пытался не подавиться смехом.
— Ээээ… Танцор. Вони у машині нервують, але ржуть… — раздалось растерянно в рации.
Мимо промчался Ваханыч в сторону бэхи, за ним — Прапор и Козачок. Козачок зачем-то волок ПКМ Ярика и радостно лыбился.
— Отставить войнушку! — крикнул вдогонку Козачку Танцор, поднял рацию, нажал на кнопку, помотал головой и выдавил: — Отставить убийство. Трон, запускай, пусть сразу до КСП едут.
— Пшшш… Я Трон, прийняв, запускаю… — тембр голоса выдал громадное облегчение старшего солдата.
— От мля… Инженеры хреновы… — Танцор взбежал по земляным ступенькам к кунгу и распахнул дверь, выдувая остатки тепла из железного ящика. — О, ты не спишь уже… Хорошо. Одевайся по красоте, какие-то разведосы приехали, ща будут понты гонять, туману напускать, таинственно пиздеть про «ааааатдельные задачи», а потом окажется, что позицией ошиблись…
Странно, что не на джипе. Честно, странно, что не одиндва волонтерских корча, а цельная шишига на дефицитном бензине, пыхтя и взревывая раненым аватаром, переваливала через смерзшуюся грязь, подгребая к поленнице возле КСП. Мы лениво выползли на пригорок «в силах тяжких», то есть, в разгрузках, с обвешанными автиками и с суровым выражением лиц «я їбав — я воював». Эффект от нашей тяжелой, усталой, но уверенной поступи суперпехоты слегка смазал Кирпич, прошоркавший мимо в дутиках и в синей олимпийке в сторону бани, с пакетиком грязных шмоток в одной руке и с закипевшим чайником — в другой. Шишига, как-то очень уж натужно взвизгнув, остановилась, распахнулась пассажирская дверка, и над мерзлой донецкой землей «пронесся ветер понтов, тактикульности и бесстрашия».
— Спорим, по-любому скажет: «у нас отдельные задачи…»? — негромко сказал я Танцору.
Он кивнул, чуть не поскользнулся на ступеньках и начал искать в карманах забытые сигареты.
Разведос, прикидывающийся инженером, легко спрыгнул с подножки. Интересно, почему они всегда типа шифруются под инженерку? Думают, что его плейт-керриер и остальная дорогая снаряга не палится? Тоже мне, шпиен, мля, Мата Хари. Наши глаза обежали его фигуру, отмечая абсолютную нестатутность формы и снаряги, его глаза — нас, он сделал шаг вперед, мы два — и поздоровались. Чернявый хлопчик, примерно моего роста, только худее раза в два, АКМС с ПБС-ом и «вот это вот тактическое все», с пистолетом на бедре и противноватым прищуром узких глаз.
«Форт четырнадцатый с глушманом, почти новый. Понты гоняет», — автоматически подумал я, разглядывая пистолет.
«Нормальных пистолетов нет, но фабовская ручка на пээме. Понты гоняет», — читалось в глазах разведоса.
Из кузова посыпались остальные.
— Сайгон, — представился чернявый.
— Танцор, — сказал командир.
Я тоже представился, но разведос меня не услышал, сосредоточившись на командире. Офигенно, мля.
— Пацаны, не мерзнем, пошли на КСП, кофе выпьем.
О да, нам было безумно интересно, какого хера они приперлись, но нельзя так, прямо на пороге. Гости приехали, значит, надо пригласить, кофием напоить, а лучше — покормить, а там по теплу они и расскажут. Армейский этикет. Вот будет ржака, если они реально позицией ошиблись…
В шишиге зачем-то остался водила, а вся четверка (неправильно наряд посчитал, пятеро их всего, а не шестеро) потянулась гуськом за мной, шо тут идти, десять метров всего. Скрипнула дверка из дерева и баннеров, дохнула жаром раскаленная буржуйка, из бани послышался лязг упавшего чайника с кипятком и визгливые матюки. Под ногами шмыгнула серая кошка.
— Чай, кофе? — командир был сама любезность.
— Чай. Знаем мы ваш кофе… — Но тут Сайгон увидел турку и запнулся. — А хотя не, кофе. Слушай, командир. Мы, типа, ни хера не инженеры.
— Та я понял. — Танцор умостился за стол, обнаружил на нем свои сигареты и тут же закурил. Все четверо потихоньку размещались, на КСП вдруг стало тесно. — Разведка, да? Залетел, и тебя к нам в пехоту сослали? Бгггг.
— Не, не сослали, мы по бээрке.
Сайгон вытащил откуда-то измятые сигареты и шарил по столу взглядом в поисках зажигалки. Остальные хранили молчание.
Начал пыхтеть чайник, я привалился плечом к столбу и пока не влезал в разговор, привычно изображая «щас нам сержант кофе сварганит».
— Так что, будем Докуч штурмовать? Мы готовы. Тока бэха не заводится, — командир был невероятно серьезен, хотя понятно, что троллил он разведку по-пехотному, следуя сложному и запутанному ритуалу взаимоотношений «окопных аватаров» и «штабных шароебов».
— Не, не штурмовать. У нас отдельные задачи… — и разведос зачем-то взял в руки ПАГ.
Я заржал, командир улыбнулся, закипел чайник, кошка запрыгнула на лавку и вдруг замурчала.
Я разминался на кромке футбольного поля. Во вратарском свитере и перчатках в флектарне. Трибуны ревели, операторы суетились. Потом построение, гимн Лиги Чемпионов … потом не помню, потом помню выход один на один, меня ударили ногой по голове и врач тянул меня за ногу по полю:
— Сайгон. Сайгооооон, чуєш? За ногу тянул Воркута.
— Та ви шо, ахуєлі в суботу в 6 утра будить!? Я в футбол не доіграв. Шо таке?
— Тебе Рева клИче.
— Скажи йому, шо я хотів іти, ну в мене спиздили пісталєт, і я його шукаю, вже даже в прокуратуру позвонив, їде сюда опєратівно … слєдствєнна, — все тише бормотал я, заворачиваясь в спальник.
— Приїде … група…
— Яка група?
— Рамштайн приїде … Бутирка… Може, ще Лєді Гага.
— Тебе Рева кличе, Сайгон.
— Та оставте мене в спокої всі! Я в суботу поки кофе не поп’ю в шесть утра, нікуди не піду… і в неділю… і в пятницю…
— Він сказав, що це наказ.
— От сука. Загнав-таки в угол. Я поняв, — раздосадовано пробурчал я, вылезая из спальника в термухе и синих джурабах. Секунд 30 еще посидел с закрытыми глазами и, наконец, понял окончательно, что уже всё, аллес пиздаускас — вариантов нет и надо просыпаться.
— Кофе хочуууу. Чув, йди буди когось з воділ, хай готовлять шишарь, який їзде.
— Пойняв.
— Буди Кєліма, малого буди тоже і собирайтесь…
— Куди?
— Піздєц! В сраку кудись, на три дні … а може, на сєм … блядь. Щас узнаєм. Де він?
— У ротного. Йди, там і кави поп’єш.
Надел носки, штаны, флиску и берцы. Шапку нахуй тоже… на голову, в смысле. Пистолет в кобуре сунул поглубже под спальник. Дорога от спальника до кабинета — это время одной сигареты. За дверьми я ее прикурил и повернулся лицом к ветру. Он подул, и от крепости первой затяжки и ветра перехватило дыхание. (Ну канєєєєшно, який же Донбасс без вітру? І всєгда в їбло … ну в бочину на крайняк). Помню, как один коренной дончанин тихой ночью у «дашки» рассказывал, что это тектоническая особенность, Донбасский кряж там, роза ветров (хєр його знає, ну всігда в табло дує).
Я шел в темноте по подмерзшей дороге мимо блиндажей. Над блиндажом саперов поднимался шустрый дымок (чайник закіпає, навєрно). Навстречу канал військовослужбовець с автоматом с наряда. Его никто не трогал, но, видимо, ему хотелось с кем-то поговорить этим темным утром:
— Мінус десять було ночью в чєтирє часа, — вместо приветствия сказал військовослужбовець, протягивая руку.
— Які цифри на сьогодні? — ответил я, пожимая ее.
— Дванадцать.
— Спасіба.
В кабинете/спальне/столовой/штабе/оружейке был один Рева в подштанниках и взъерошеной волосней на голове.
— Прівєт.
— Сідай, мій юний надутий друг.
— Дай кофе.
— Я сам ще не пив, бо прибіг Сміх і забрав чайник туди, до гуцулів, вони там завтракають.
— Тоді пока, зайду позже, бо скучив дуже за гуцулами, прям сил нема, так побачити хочу.
— Та всьо вже, прийшов.
— От сука, обложив гад.
— Ви ще в три должні були їхать, це я пожалів, поки ротного нема.
— Шо БР?
— А з яких це пор тобі БР, шоб воювать, стало нада? Готова, фамілії вбить осталось і всьо.
— Обложив, гад.
— Може, тобі легче стане, єслі я скажу, шо це на один день.
— Ага, блядь, на шесть утра суботи. Армія.
На столе зазвонил поцарапанный мобильник. По глазам Ревы я понял, что звонит ротный:
— За вашим наказом … Ага. Да. Щас я сяду писать по цьому дурачку рапорт. Да. Да, група виїхала на дві великих позже, бо коробочка поламалась. Нє, ще не долажували, — летеха смотрел на меня с укором.
Завершив разговор, он начал мне подробно рассказывать суть задачи. Где-то за терриконом две группы беспилотчиков в разные дни обнаружили активность абизян в опасной близости к передовым позициям нормальных пацанов, то есть нашей пехоты. Решили, что это их НПшка, и поставили задачу пойти, обнаружить и ёбнуть дурачков. Но поддержать коптером с воздуха некому, бо наши в командировке с какими-то минометчиками, попросить некого, а идти в лобешник за неизвестный террикон не хотелось. Есть другая дорога, чуть длиннее, но с возможностью выйти в тыл НП противника, если он там есть. Выйти туда можно через позиции смежников, с которыми договора нет, связи нет, знакомых нет.
— Кароче ясно. Розберусь. Ну, це ж на один день?
— Да.
— Щас кофе п’ю і їдем.
— Я вже ротному сказав, шо ви час як уїхали. Виїдьте з бази, станьте коло магазіна і хоть залийтесь тим кофе, тільки подальше десь.
— Я «паджеро» возьму.
— На ньому ротний поїхав в комендатуру забирать нашого дебіла, вчора ночью в городі ВСП спіймало з гранатою.
— Тоді возьму «ельку», помістимося.
— На «елькі» старшина їде в ТПУ бригади шось получать.
Поїдете, як всігда.
— Єсть (не проканало).
На улице позвонил Воркута:
— Кажи.
— У Татаріна колесо треба знімати, не їде машина, а у Нємца бак потік, йому треба його знімати, бо тече струєю, каже.
— Ясно. Ви собрані?
— Майже.
— На один день без ночовки. Скажи воділам, шо в них єсть 15 минут, шоб переставить бак на Нємца машину і розиграть в карти, хто буде за рульом, а через 20 машина должна стоять з вами внутрі на дорозі. Перезвониш.
— Добре.
Вторая сигарета с утра и ни капельки кофе во рту (нічо, в магазіні вип’ю). На пятой затяжке перезвонил Воркута:
— Кажи.
— У Нємца бак перестав текти, він готовий до виїзду.
— Давай, я щас буду.
Недовольные рожи в кузове смотрели на меня, как на врага, недовольный Немец смотрел на меня, как на врага, все смотрели на меня, как на врага. Повисла тишина…
— Пацани, ну як наче я придумав цей двіж, зав’язуйте, блін.
Пока надевал РПСку, плитоноску и кобуру, отвечал на вопросы о «куда/нахуя/наскільки» и стенания «о дебіли/самі сплять в теплому штабі/робити нічого/от і постірався».
Всё, как всегда.
Потом мы погрузимся и, скрипя шишарем, выедем из базы. На улице начинало светать.
Не очень хочу рассказывать о том, что у магазина мы остановились лишь для того, чтоб узнать, что ночью обстрел повредил линию и нет света, и, соответственно, не растет кокос, в смысле хуй, а не кофе мне, чайник не работает. Ну, еще подождать, пока новенький малой купит сосисок в вакуумной упаковке с сомнительно-мутной жидкостью внутри и вчерашний батон.
(Кофе отлажується на хуй зна коли. На крайняк, вже, як вийдем в полі, закип’ячу на спирті води і розчинного йобну.)
— Немец, поехали.
Минут сорок яйцетряски по непонятным фронтовым дорогам с редким мобильным покрытием для определения места нахождения. После очередного переезда по грунтовке мы выехали на асфальт. Газ-66 взревел рыком пьяного замполита и начал набирать скорость по пустой дороге. Я втыкал в планшет и пытался понять, где мы есть, поглядывая в зеркало. В зеркале иногда мелькал улетающий целлофан от сосисок и бычки. Родная навигация планшета не могла найти спутники, а интернета почти не было.
— Немец, смотри, по идее, это вон тот террикон, видишь скаты лежат, ото вроде нам туда.
Машина опять свернула на грунтовку, чихнула, вспугнув стадо жирных фазанов, и, протяжно завывая, поехала к террикону. Возле скатов нам махнули «привет» и беспрепятственно пропустили. Никто не вышел встречать, и пришлось самому искать «старшего».
Мы познакомились и я начал излагать суть и цель визита.
Он кивал головой и обещал полную поддержку.
Потом на моем планшете начали планировать маршрут, мужичек все время говорил «да» (от заєбісь, ніхуя не шаре і «дакає»). Вдруг рисочки мобильного покрытия скаконули вверх и появилась буковка интернета. Я жмякнул кнопку местоопределения и оказалось, что мы почти в трех километрах не там, где я планировал маршрут.
— Шо це… Бляяяяя. Братан, а шо на отому териконі, в 2850 метрах справа от нас?
Я показал рукой в нужную сторону.
— А, то там рота мотопіхотного батальона якогось стоїть, я не знаю.
— Йо-ба-ний ти ішак… Я тобі в карту тикав, ти не бачив, шо то карта не твого тєрікона?
— То я дивлюсь, наче моє, а наче й не моє… Пацаны курили в кузове:
— Шо там, Сайгон?
— Все нормально. Немец, поехали!
Наконец, через 15 минут мы подъехали в нужное место. Руками тут приветов не махали. Нас остановил укутанный «в наряд» пехотинец-недолік, который чуть не упал с пенька, схватил автомат и преградил путь, потом вразвалочку обошел машину вокруг, направляясь к водительской стороне.
— Что говорить, Сайгон?
— Скажи, инженерá бригады, бо щас начнут по своим диснейлендовским рациям кричать «разведка», через 20 минут сепары выдвинут группу нам навстречу.
Немец приоткрыл окно и представил нас инженерáми.
— О, Немец, смотри, щас будет прикол, когда пехотному шлэпперу надо что-то долаживать по рации.
Уася взял рацию, как телефон (він щас рєально «альо» скаже), и тщетно пытался что-то ей доказать. Чувак разговаривал с рацией как с живой. «Тут», «того», «тебе-вас-нас». Командира было четко слышно, а Уася не до конца отбивал, шо тангенту надо держать, а не просто нажимать периодически.
— Она китайская, не понимает тебя, — хохотал Немец за рулем, хлопая себя по ляжкам.
Рация норовисто хрипела, а Уася кричал в нее «шість чоловік на в’їзд».
— Сайгон, я не понял, а откуда он шесть насчитал?
— Та хуй его знает, может, он с нами поедет.
Уася направился опять в нашу сторону с мученическим выражением лица, ему явно не нравилась функция проверяющего:
— Щас аусвайс будет спрашивать, что говорить?
— Кажи, хай нахуй йде, його командір 15 сєкунд назад научив по рациї балакать, а я йому документи должен показувать?!
Немец беззлобно и с улыбкой сказал Уасе:
— Передай: хуй, а не документы, — и закрыл окно.
Уася тяжело вздохнул и пошел назад к стулу, где лежала рация и стоял автомат. По нему было видно, что это его худший наряд в этом месяце. Ветер дул и не было слышно, о чем говорят, но вскоре окрестности наполнились движем, а «дашка» развернулась в нашу сторону. У меня зазвонил телефон, это был Келим из кузова:
— Кажи.
— Я нахуй зара вилізу, я дам їм нахуй «до бою», я зара розкáжу… — в трубке послышался звук затвора пулемета.
— Кєлім, успокойся. Розберемся.
Ситуация сложилась смешная, и я рассмеялся. Но скоро Уасе, видимо, сказали нас пропустить, и он суетливо, держа автомат под мышкой, открыл шлагбаум из деревяшки и радостно показывал рукой куда-то вдаль:
— Туди, до КСП сразу їдьте.
Немец тронулся и направился туда, где должно быть КСП. Встречать вышли двое (навєрное, собрали все «воєнне» по позіциям і сразу одягли на себе), кто был главнее, непонятно, но у одного была, как у меня, «ТурГировская» РПСка и какой-то пистолет непонятный (аааааа… то рукоятка фабовска на ПМі. Пфффф, пісталєтів нормальних нема, так вони рукоятки на ПМи ліплять. Піхота, блін. Це стоїть, дивиться на «Форт» і думає, шо я понтуюсь). «Военность» встречавших немного нивелировал чувак в дутиках и с чайником, абсолютно мирно проходящий мимо стираться (субота, блін, утро). Командира звали Танцор, а позывной ковбоя с фабовской рукояткой я не услышал. Дальше традиционное приглашение на чай/кофе, на которое отозвались все из кузова:
— Немец, не собирайся, ты тут остаешься.
— Какова? Я тоже кофе хочу.
— Такова, шо у тебя перегар.
— Разве?
— Я принесу тебе кофе, нехуй там дышать.
Вся остальная ватага двинула внутрь. Там было жарко, бегала кошка и, наверное, имелся кофе. На столе валялась какая-то хуйня, похожая на прицел и отвертки (ачумєлиє ручкі с Тімуром Кізяковим, блін. Ясно, стрілять вони можуть походу тільки пріблізітєльно).
Я сразу раскрыл карты и смолчал только про то, что наша БРка к ним не имеет никакого отношения.
Терпеливо выслушав ни разу не бородатую шутку на тему «Перевели с разведки в пехоту», я продолжил. Командир был обычной пехотной залупой, троллил, как полагается, но сохранял серьезность:
— Так шо, будем Докуч штурмовать? Мы готовы. Тока бэха не заводится.
— Не, не штурмовать.
Дальше сценарий уходил на вилку. Надо было или сказать, что у нас, суровых рыцарей горки и АКМа, нет беспилотника, который смог бы висеть сверху и докладывать обстановку … или… блин, я не могу сказать, шо нет коптера … сука.
Взяв в руку хуйню со стола непонятного армейского цвета, я твердо добавил:
— У нас отдельные задачи.
«Ковбой» заржал, а Танцор улыбнулся уголками губ (чєрті, блін).
В это время как раз закипел чайник.
(Як же його позивний?… Борман… нє… Лютер… нє… блін.)
— Пацаны, а що там кофе, которым вы угрожали? Есть нерастворимый?
— Да, «Львівська», зелена. Мартин, сделай кофе. (О, сука! Мартін!)
— Мартін, мені два сахара.
— Мені один, — сказал Воркута.
— Мені три, — сказал Келим.
— Я не буду, — сказал малый.
— И чай с двумя сахарами водиле. Можно в одноразовый стаканчик.
Церемония совместного кофепития на войне — это таинство, которое трудно описать или передать. Там надо присутствовать.
Мы тыкали пальцами в планшет, курили и хлебали кофе, говорили цифрами и аббревиатурами, снова курили и думали, как лучше сделать.
Изначально почему-то командир и Мартин решили, что они идут с нами, и пришлось напустить туману про «вы шо», «нет, конечно», «вы ж понимаете». Мне они не мешали, просто вдруг шо, то пизды получат все.
— Пацани, а у вас ті хуйні, шо надворі накриті пльонкой стоять, стріляють? — Я старался сохранить серьезное выражение лица.
— Мы не смотрели еще с лета, — парировал Мартин.
— А як ми шось побачимо, то ви б змогли заглянуть і, єслі стріляють, накидать з «сапога» осюда, осюда чи осюда? — я тыкал пальцами по планшету, а они, нависнув друг над другом, следили за движениями.
— В последнюю точку не достаем.
— Ага, принял. Мы, кароче, пойдем, рацию дадите?
— О, это по Мартина части, я командир роты.
— Але добрий командир, якщо ПАГ самі ремонтуєте, — вмешался в разговор Воркута.
Что такое ПАГ, я не знал, но по улыбке пехотинцев понял, что Воркута сказал что-то правильное и, дабы не выглядеть глупо, заржал вместе с ними.
Еще раз покурив на улице, мы одели рюкзаки, каски, поправили зброю, попрыгали и половили завистливые взгляды личного состава КСП, от чего наши лица приняли форму «Я їбав — я воював».
Эта забава очень понравилась малому, который был просто в восторге оттого, что можно колотить понты перед взрослыми дядьками. Понтов не колотил только Немец, он нашел себе «друга» и они затеяли обмен гаечными ключами у кузова машины. Это такая традиция водил и мехводов на войне.
Ко мне подошел Мартин и протянул рацию:
— На, заряжена.
— Мартин, дай и цифры на всякий случай.
— Я не знаю на сегодня…
— Та не, номер телефона.
— А, записывай. Ноль девяносто пять…
— Ага. Ну, вдруг шо, я маякну.
Воркута первый, я за ним, и дальше по порядку мы нырнули в осыпавшуюся зеленку. Ландшафт позволял идти достаточно быстро, и мы без приключений подобрались к «району проведення операції». Дальше рутинная поисковая работа и аккуратные перемещения между кущами. Место лежки сепаров мы нашли через два с половиной часа. Судя по всему, тут давненько никого не было. Остались только окурки, обертки от конфет, 2 выкопанные ячейки и палочка в земле с горизонтальными насечками:
— Вони шось корєктірували отсюда. Давайте по кругу розсрєдоточтесь. Воркута, давай гранати і нитку.
Десять минут нехитрых танцев в четыре руки и незаметные растяжки заняли свои места в сепарской лёжке.
— Ідьомте.
Понимание того, что день прошел даром, угнетало. Не по приколу было ехать за тридевять земель ради трех гранат. Мы остановились покурить, и я достал планшет. Когда последняя сигарета затушилась, а бычок был аккуратно спрятан в траве, предложил план:
— Пацики, тут до сєпарской лінії один і пять кеме. Може, сходимо, срисуєм шось і дамо піхоті коордінати, шоб в’єбали?
— Вони ж не попадуть нікуди!
— Ну, зато в’єбуть громко. Так шо йдем.
Я знал, как «зажечь разведчиков», и добавил:
— Єслі когось пиздонем — трофєї наші.
Последняя реплика воодушевила группу, и мы свернули с маршрута влево.
Сначала Воркута, потом я, потом малый и последний Келим с лязгающим пулеметом…
— Пацаны, а що там кофе, которым вы угрожали? Таки есть нерастворимый? — Сайгон понял, что со своими «отдельными задачами» как-то смешно получилось. Как всегда, впрочем.
— Да «Львівська», зелена. Мартин, сделай кофе, — командир вернулся к серьезности.
Я взгромоздил турку на каганок, достал пачку красной «Львівської» (откуда у нас зеленая? У нас ее в жизни не было…), щедро сыпанул и залил кипятком. Турка тут же зашипела, я снял ее с огонька, помахал в воздухе, пытаясь никого не облить, и поставил снова. Мигнул свет, из блиндажа показался заспанный Ярик. За моей спиной двое мобилизованных — командир мотопехотной роты и командир группы разведки — достали планшеты и начали, перебивая друг друга, сыпать координатами, терминами, дальностями, короче — пошла работа. Там мне кто-то еще рассказывал в спину про то, сколько им сахара в кофе, и я с удовольствием пропустил эту фигню мимо ушей, бухнул по две ложки в каждую кружку и взгромоздил их на затянутый грязной белой клеенкой дощатый самодельный стол. Кинул в пластиковый стаканчик пакетик чая, сыпанул сахара из обрезанной пластиковой бутылки и вышел из КСП.
… Снаружи опять было холодно. Да когда ж оно уже закончится-то, а? Как же ж оно задолбало. Сигареты, сигареты… ага, вот они. Перед шишигой разведосов стоял наш механ Вася и внимательно на нее смотрел. Вася был ростом метр шестьдесят, весом в пятьдесят килограмм, было ему от роду лет сорок пять, он никогда в жизни не стрелял из автомата и был в роте самым ценным человеком, кроме командира и меня. По моему мнению. А по мнению командира — меня можно было смело из этого списка вычеркнуть. Вася стоял в какой-то страшнейшей серой гражданской куртке и хищно наблюдал за целой шишигой, приехавшей к нему прямо в руки.
Я аккуратно поставил стаканчик на краешек ледяного камня, закурил и выдохнул густой дым синих «Прилук» в низкое злое небо Донбасса. Покачался с пятки на носок, постучал рыжими ботинками друг об друга, глянул на многострадальный стаканчик и понял, шо я, конечно, молодец, тока вот кипятка забыл налить. Вася подошел к шишиге еще на шажок. А молодцы разведосы, что водилу в машине оставили. А то к вечеру у них бы тут кузов на кирпичах стоял… Пойду, кстати, таки водиле чаю сделаю.
— … ті хуйні шо надворі накриті пльонкой стоять, стріляють? — услышал я Сайгона, который умудрился развалиться на маленьком самодельном стуле и хлебал кофе, помахивая в воздухе сигаретой. Отогревшиеся разведчики, имен-позывных которых я не знал, курили и блаженно лыбились.
— Мы не смотрели еще с лета, — тут же ответил я и с сомнением посмотрел на чайник, остыл или нет? Наверное, нет. Шутник, мля, ничо крупнее ПКМа в жизни не видел, на ПАГ смотрит, как комбат на аватара, то есть «с нєпоніманієм».
— А як ми шось побачимо, то ви б змогли заглянуть і, єслі стріляють, накидать із «сапога» осюда, осюда чи осюда? — и Сайгон потыкал пальцами в замацанный планшет.
Все вытянули головы, пытаясь рассмотреть место. Командир начал говорить про дальности, я осторожно взял стаканчик и опять пошел наружу.
Возле кузова шешаря Вася и водила разведосов вместе рылись в каких-то железяках, ключах и гайках. Слышались выражения «там на дванадцять, але тре підмазувати…», «тю, а шо, нізя двумя отверткамі поддєть?», «… шо, реально соляру налили? Дєбііііли…» и остальная механовская фигня, в которой я ничего не понимал. С террикона над нами сыпал какой-то удивительно мерзкий мелкий снег. Возле дальнего блиндажа кто-то колол дрова, потом зажужжала бензопила. Я поставил стаканчик на пол кузова и сказал Васе, пока ничего с машины гостей не скручивать, бо они так никогда не уедут. Водила разведчиков, представившийся как «Немец», заржал, но на Васю посмотрел слегка опасливо. Вася лучезарно улыбался, и в улыбке его была весна, Винницкая область, молодой Вася на собственном тракторе, жнива (что бы это слово ни значило), ладные румяные доярки, яркое солнце и крепкая настойка самогона на чем-то чарующем, что растет только в селе и нам, городским крысам, недоступно. Пойду-ка я к Талисману, надо СПГ готовить…ну, и так, вообще… пройтись по расположению самого северного ВОПа из самого южного сектора «Мэ».
С собою нас, понятное дело, не взяли. Это логично, я бы и сам не взял. Разведосы, преисполняясь невероятной крутостью и уверенностью в своих силах, докуривали возле КСП и готовились выходить. Я скинул броник и палку-стрелялку в кунге, снял красивую куртку из софтшелла и одел теплую, на синтепоне. Холодало прямо на глазах, перчатки уже не спасали. Вытащил запасной баофенг, с сомнением покрутил, сменил батарею, подумал, надо ли давать запасную — на морозе батарейки быстро садились… Не, не дам, проебут еще. Наши повытягивались из блиндажей поглазеть на гостей, гости колотили понты по полной, командир махнул рукой в мою сторону, и Сайгон неторопливо подгреб.
— На, заряжена, — я протянул ему радейку.
— Мартин, дай и цифры на всякий случай.
— Я не знаю на сегодня, — нахрена ему пароли, интересно? Кому он их говорить собрался? На передок у нас внутренних паролей никогда не было, нафига?
— Та не, номер телефона.
— А, записывай. Ноль девяносто пять… — я продиктовал номер и на всякий случай проверил, заряжен ли телефон. Вечная армейская привычка все постоянно подзаряжать… никогда не знаешь, когда вырубится геник и ты останешься с севшими радейками, теплаками и телефонами, как полный дебил.
Дебил — потому что невзирая на отсутствие света выполнение боевой задачи никто не отменял. А боевая задача украинским по белому записана у бойовому наказі.
— Ага. Ну, вдруг шо, я маякну, — мыслями Сайгон уже был далеко, за первой посадкой. А скорее всего — дома, в отпуске, с бутылкой пива в бане.
Нет, шли они не тяжело. Хорошо шли, если честно. Привычно как-то… видно, что постоянно ходят. Маленькая цепочка людей уходила на поле, мы с командиром смотрели на них и молчали. Странно это… ну вот откуда это у нас? Мы все — мобилизованные, мобизяны, мобизяки, гражданские абсолютно люди — сейчас и здесь почему-то были военными, принимали решения, по собственному разумению рулили всей этой херней вокруг, под названием «позиционная войнушка»… и постоянно боялись. Страх есть такой в армии — проебать. Вспышку, дрг, человека… отдать неправильный приказ и потерять людей, или не выполнить боевую задачу… которую мы почему-то всеми силами старались выполнять. Четверо мобилизованных уходили через грязно-снежное поле, еще двое стояли на куче земли, гордо называемой «бруствер» и провожали их взглядом. Надо обо всем этом написать… потом. Когда-нибудь. Если вернемся живыми.
— Все, Мартин, разведка ушла. Задачи их я понял, странно, что с коптера они все это не могли сделать, там же тока глянуть и все. На вторую зеленку пошли. Нам, кстати, надо квадрик покупать, — командир поежился, развернулся и легко соскочил с бруствера.
— И нахрена? Тридцать тысяч некуда деть, которых у нас нет? — я гораздо тяжелее, чем ротный, сполз с кучи смерзшейся грязи и потопал рядом с командиром в сторону КСП.
— Не знаю. Оно-то так… но вот чуйка у меня. Треба квадрокоптер. Китайский есть, такой, как его… «Фантом» называется. Охрененная штука. Дальность — три кэмэ. Двадцать минут в воздухе. Я тебе ссылку дам.
— Хуилку. Инет опят не работает, заплатить надо было вовремя…
И тут меня торкнуло. Я аж остановился. Ччччерт, да что ж такое. Что ж так херово-то?
— Шо ты стал? Идем, холодно.
— Не знаю. Не знаю. Предчувствие херовое, Вась. Херовей некуда. Не знаю, почему.
… Такое лучше не пропускать. Не давить в себе. Есть чуйка? Вот ее и слушай. А чуйка есть, есть у всех, и никто от нее не отмахивается, и это правильно. А если предчувствие плохое, то надо подготовиться ко всякой херне. И слово «подготовиться» в армии обозначает всегда одно и то же — проверка готовности особового складу, зброи и техники к бою. Вот этим и займемся. Чееерт, да что ж оно так кроет-то, а? Аж тошнит. Ладно. Дашка у нас на ходу. Птур — неизвестно, но птур нам и не надо. АГСы — почищены, смазаны и работают, правда, один только выстрелом разряжается, ну то такое, разряжать нам его тоже не надо. Да АГСы и не помогут, не та дальность. Главное — «микропушка» СПГ пашет, надо контакты сейчас проверить.
— Мартин, а Мартин. Чуешь. А у нас сколько выстрелов до СПГ? — вот за что я любил ротного, так это за то, что он никогда не забивал хер на мнение подчиненных, если оно касалось войны. И за то, что думали мы обычно в одну сторону. Ну, если о серьезном.
— Двенадцать, если порохá сухие. Максимум восемнадцать.
— Маааартиииин… А ну, давай без вот этого своего нычкарства, ладно? Не тот случай.
— Лаааадно… Двадцать четыре, по-нашему говоря — четыре ящика, и еще ящик кумулятивов, но он в оружейке, шо нам те дальности… Вася… — я опять остановился.
— Шо?
— Тре Ваханыча. Бэху надо чинить. Срочно.
— Шо, все так серьезно? — мы уже не шутили, все, пехотно-разведчицкие понты закончились, началась работа. Да она и не прекращалась, на самом деле. Ни на секунду.
— Ага.
— Ладно, ща Ваханыча и Васю-механа сориентируем. А вдруг получится? И гэбээрку сформируем, на всякий случай. Если бэха заведется и начнется муйня — выскочим на бэхе, поднакидаем, заберем пацанов и уйдем, лишь бы птура не поймать.
— А не заведется?
— На джипе поедем.
— Все не влезут. А бусик по полю не пройдет.
— Так что теперь, не ехать?
— Тоже правильно. Ладно, разберемся. Можно у погранцов этого их спартана взять. Который с дашкой.
— Он не на ходу. Опять. Ладно, харе пиздеть. На тебе зброя и гбр, на мне — бэха. Срок — до десяти-ноль. Все, разбежались. — И мы разошлись в разные стороны: я — поднимать расчет СПГ, скручивать выстрелы, формировать из нормальных пацанов «группу быстрого реагирования», а командир — совершать настоящий подвиг, то есть чинить бэху.
В десять тридцать Ваханыч вынырнул из недр железяки и крикнул:
— Давай!
Прапор что-то там сделал, бэха помаслала, помаслала и вдруг завелась, выкинув в сторону поля грязный теплый выхлоп. Я улыбнулся и помахал Ваханычу рукой. Счастливый Вася-механ стал вытирать руки о свою кошмарную куртку.
За второй посадкой, возле сепарского ВОПа, неожиданно бахнули две гранаты, хлестнула очередь. Вторая. Третья.
Рация молчала.
… я дернулся. Да все дернулись. Там… где-то там, опять за второй посадкой еще раз бахнуло и смолкло. Рычала бэха, крутил головой, ничего не слышавший Ваханыч, все молчали. Бегом, бегом. Так же молча, не говоря никому ни слова, мы рванули в разные стороны, я и коммандер — до кунга, а пацаны — по блиндажам. Рывком заедающую зеленую дверку, пригнуться на входе, выстуженный кунг встречает навалом вещей, скомканным спальником и стоящими в подобии стойки двумя АКС-ами. Опять рывок — валяющаяся внизу рпска взлетает и падает на плечи, неудобно зажимая капюшон теплой куртки, сверху плитоноску, сцуууука, долбанные липучки, как всегда, цепляются за что попало. Рация молчит. Так, магазины, магазины… три, четыре… четыре на рпске и еще четыре на плейте, две гранаты-ргдшки у меня, я в бросании гранат не силен, так что что-то попроще берем, он нехай коммандер эфки приходует. Развернуться, нырнуть под койку и вытащить настоящее сокровище — медрюкзак. На нем пара подсумков с магазинами, ножницы вот эти вот кривые для одежды, опять название забыл, и пара новых турникетов. Распустить лямки, вывалиться из кунга, накинуть на плечи, застегнуть фастекс, стянув эти самые лямки на груди, снова в кунг, АКС из стойки, и… мляаааа, чуть не забыл.
Ставшими неожиданно горячими пальцами расстегнуть кобуру и швырнуть ее на койку, ну его нахер — по броне вышивать в набедренной, а еще и бегать, мабуть, придется. Неудобно, поэтому сунем зброю по кличке «Пестик» в подсумок на рпске, в другой — два запасных магазина. Вроде норм. Погнали, погнали — я приплясываю от нетерпения на замерзшем холмике, к которому задом подогнан ЗИЛ, мимо проносятся пацаны, на ходу облачаясь, о, красавцы, минимум три мухи увидел и многострадальный ПКМ наш, а РПГ-7 не брали, правильно, не тре нам его, он неудобный будет… И телефон молчит. Да что ж такое… Да быстрее, быстрее, на бэхе уже четверо, сейчас запрыгнем, рывок холодной брони — и пойдем по полю, взметывая комья смерзшейся донбасской земли, тринадцатитонная злобная бестия с двухцветным флагом.
— … ждем, слышишь? — из кунга высовывается коммандер и вместо того, чтобы лететь во весь опор до бэхи, закуривает.
— Ждем… Чего? Чего, блядь, ждем-то? — я вскипаю и срываюсь на крик: — Там пацанов уже порубили, мабуть, чего ждать-то?!
— Мартин… — голос коммандера спокоен и даже вкрадчив, — ну от скажи мне… Куда ехать? Куда мчаться в силах тяжких, бряцая калибром?
— Туда… — машу рукой с сигаретой (когда я успел прикурить?) куда-то в сторону Ростова, — а хотя… Епт. Точно.
— Вот именно, — коммандер выбирается из кунга, выпрямляется и начинает покачиваться с пятки на носок грязнющих рыжих ботинок. — Куда мы поедем? Где точно, вот совсем чётенько, была война? Ну, сядем мы на бэху, вылетим в поле, подгребем до сепарского опорника… а дальше что? Будем по посадке бегать и кричать «Разведкаааа! Ауууу!» Вопрос простой — как мы их найдем?
— Бля. Точно. — И я вдруг успокаиваюсь.
А ведь прав. Рация молчит. Телефон молчит, номера Сайгона у меня нема. Куда я собрался, воин невероятный? Магазинов напхал… Рэмбо хренов. Снимаю медрюкзак и ставлю на валяющуюся рядом какую-то коробку с Новой Почты, давно размокшую под осадками лінії бойового зіткнення.
— … точно — где была война? — коммандер ждет ответа по рации и секунд через тридцать его получает.
— …пшшшшч… За второй посадкой, в районе крайнего сепарского опорника. Точнее не скажу. Не видно нихера из-за посадки, дыма нет, все молчат. Ну, сколько тут… Километра два с половиной по прямой. Мы сейчас все смотрим, как повторится — точнее скажу… как понял меня?.. — Радейка начинает пикать садящимся аккумом, и Танцор прячет ее во внутренний карман грязноватой софтшельной куртки.
— От бачиш… — он снова затягивается, внешне спокойно, но я вижу, как он почти выплевывает дым в низкое мерзкое небо декабря, как подрагивают пальцы и как он слегка наклоняет голову, словно выпрашивая у рации хоть писк, хоть шорох, хоть какой-то намек на то, что четыре пацана, ушедшие три часа назад, все еще живы, и мы можем им помочь.
— Бля. Бля, бля, бля. Шо ж делать-то? — я совсем успокаиваюсь, ругаюсь уже по привычке.
— Ничего. Ждать, не глушить бэху, быть готовым хуярить из СПГ и снова ждать. Контакты работают? Точно? Уверен? Тогда норм. Пехота мы, наше дело — копать, сидеть и ждать. — Танцора тянет на философствование, а это значит, что он сейчас обдумывает все-все подробности и нюансы, впитывает обстановку, ищет решение. И он его найдет, я вам доповидаю, я знаю его уже много лет — то есть два с половиной месяца. По военным меркам — это очень, очень долго.
— Я до СПГ пойду. — Я выбрасываю бычок под кунг, безбожно засоряя ландшафт, состоящий из грязи, снега и войны, накидываю ремень АКС-а через плечо, разворачиваюсь и топаю, оскальзываясь, по узкому кривому распадку в сторону позиции. Молчит рация. Молчит телефон. Номер я у разведоса не взял, дебил мля, идиот охрененный пехотный, одна штука, мозг вообще не утруждал утром, прикольчики строил… Дундук, как ни крути.
— Эй… Эй! — меня догоняет разведосовский водила. Шапка сдернута, руки уже испачканы какой-то фигней. Интересно, у водил вообще бывают чистые руки? И снова философский вопрос, голову усердно заполняю разной херней, чтобы выгнать картинку четырех тел под посадкой, остывающих прямо во вторую зиму войны. Или плен… Бляаааа, только не плен… Хотя плен — это значит живой. А живой — это что? Правильно. Это хорошо. Очень хорошо.
— … шо там? А? Может, поедем? — оказывается, водила мне вопросы задает и уже, кажись, хочет потрясти меня за грудки — настолько я упал в собственные мысли.
— Ничего, брат. Не знаем ни хера. Стрельнули — и затихли. Ждем. Извини. Ждем. Иди на КСП. Чаю сделай себе. Извини.
Я отступаю на шаг и вижу, как неожиданно сгорбившийся дядька как-то неуклюже разворачивается и бредет, шоркая ботинками, в сторону строения из досок из баннеров, где находятся мыши, травящий газовый баллон, чайник, ноут и радейка связи со штабом. Эх… Ччччерт. Ладно, чего канючить, надо на позицию — и глянуть, что там к чему.
И в этот момент зазвонил телефон.
Так быстро я еще не бегал. Или бегал. Это неважно, на самом деле. Важно, что от спокойного и даже скучного голоса Сайгона в трубке «Чуєшь… а ну накинь на орієнтір-чотири… нормально так. І трубку не кладі, я коррєктірую, бля, тока бистріше…» и до первого выстрела СПГ, с хрустом проломившего плотный холодный воздух, прошло не более пары столетий. Я успел увидеть возле гранатомета одного Талисмана, где ж Шматко, бля, мявкнуть в радейку: «Вышел Сайгон по телефону, работаю по его задаче!», подлетел к заряженному СПГ, упал коленом прямо на камень, воткнул глаз в полуприцел, пальцы тронули верньер и нежно-нежно навели трубу на вбитый колышек. Дальность… стоп, так, ноль-тридцать стоит, норм, дальность ставим два-и-два, сколько там по планшету АрмииСОС, два двести тридцать? Не, два-и-три поставлю, лучше чуть перекинуть для начала, да? Все, поднимаем трубу вверх, выводя пузырек на грязной колбочке встроенного «уровня» на центр. Готово. Поднять руку, проверить что взведено, аккуратней, мля, только бы не сдвинуть нетяжелое тело гранатомета… И — руку вниз, ласково обнять спусковой, прижать ухо к плечу, вдавливая телефон в лямку плитоноски. Давай, роднулечка, люблю тебя… Спуск. Бббах — и свист. Ох, как же я обожаю этот трогающий за нервы, нежный высокий звук.
— Быстрее, мля!.. — та никого тут подгонять не надо, хватаюсь руками за лапы станка, пытаясь удержать его на месте, Талисман загоняет новый выстрел, лишь бы контактная группа не заглючила и оба контакта опустились, хлопок, пальцы на верньер по дальности, по фронту я точно не промазал. Далекий «бах».
— … Перекинув сотку, бля, давай ближче і правіше трохи, на п’ятдесят, — голос Сайгона все так же спокоен, только говорит слишком быстро.
Ну, с Богом, СПГ — зброя неточная, по своим бы не попасть, но тут уж как повезет, ага, им там на месте видней.
— … тввввою мать, Мартин! — коммандер нарисовывается рядом, затыкает уши, ббббах — я поворачиваюсь, опять вжимая в ухо телефон, он быстро, пока летит граната, наклоняется. — Ну, шо там у них?
Я пожимаю плечами. Ну шо за дебильный вопрос. Я шо, знаю? Ща спрошу.
— Оце вже заєбісь! Насипай, насипай ровненько отутой! Хуярь на всі гроші! — в голосе Сайгона там, в двух километрах восточнее меня, прорезается эмоция. И только сейчас я слышу, что не я один стреляю — там, на том конце трубки, валит стрелкотня. Отодвигаюсь от СПГ, к прицелу плюхается Шматко, отталкивая меня плечом, аккуратно обнимает теплый гранатомет и тут же начинает орать на Талисмана, который слишком резко захлопывает крышку.
— Сайгон! Таксі треба? — пытаюсь не кричать в трубку, там у них сейчас войнушка, и цифровой мостик, соединивший пехоту и разведку, кажется чем-то зыбко-правильным, совершенно нематериальным и безумно необходимым. Долгое молчание. Дыхание, выстрелы, щелчки, снова выстрелы.
— … Давай. Нє помєшаєт. На лівий угол посадки давай, — краткий ответ на сбитом дыхании.
— Птур?
— Нєма в ніх птура. Вже нэма. — И связь прерывается.
Я разворачиваюсь, подхватываю из-за спины автык и натыкаюсь на взгляд коммандера. Ну, оно и понятно. Сам бы так поступил, епт. И доказывать не надо ничего — только время потеряем. Эх. Остаюсь, короче.
— Левый край. Работайте по третьему — я по четвертому буду накидывать на все деньги. Я на рации, телефон мой возьми, последний принятый… — Я протягиваю ему грязный китайский смартфон. Выхлоп почти в лицо — подлетает бэха, и на ней — люди, и у людей — яркие, горящие, совершенно сумасшедшие глаза. Абсолютное счастье, невероятный страх, дикий адреналин — и снова абсолютное счастье.
— Медрюкзак мой возьмите, недоліки! — кричу я вслед и вдруг вижу мой рюкзак навьюченным на Федю, Федя сидит на башенке и щурится, и бэха идет по полю, оооой…
Ах, как она шла. Гладко, плавно, как ладонь твоя скользит по чистой коже любимой женщины, зажигая оранжевые всполохи в темноте прохладной постели, как теплые подушечки пальцев в полете касаются мурашек и легко, едва слышно, на полувздохе скользят дальше, поднимаясь и опускаясь по изгибам расслабленного тела, оставляя за собой легкую серебристую дорожку смеси нежного желания, чистой грубой страсти и сумасшедшей жажды жить. Бэха шла на восток, я оставался позади, пальцы шарили по карманам в поисках сигарет, да вот же пачка, возле ноги валяется, неожиданно заболело колено, Талисман заряжает гранатомет, далекая уже бэха вильнула, ее пушка довернула чуть вправо и неожиданно рявкнула, выпуская огэ-пятнадцатую в это небо, избиваемое уже полтора года, но все такое же. Мое.
… Километр мы протопали относительно свободно. Танцор сориентировал по позициям абизян, и в этом месте у них было «всё плохо».
По большому счёту первую посадку можно было бы забрать с лёту, но тактических преимуществ это не давало, а любой опорник там был обречен на бесконечные обстрелы. Тупо сидеть и крепиться? Бéспонту, кароче.
Такие места и есть, в основном, самыми частыми локациями для работы идиотов типа нас.
Пехота… она пехота.
Они не ссут сюда ходить, не ссут здесь находиться… Но в конце у пехотного разума почему-то возникает мысль: «Ну був я там. І шо?»
В том-то и дело, блядь, что ничего!) Вообще!) Просто мы тут работаем… Да, Вася пехотный, и ты можешь тут работать. Переводись и будем вместе работать тут. Что? Ах, блиндаж только вырыли с пацанами на зимовку) Ах, только-только буржуйку поставили. Ааааа, только свет туда провели и антенну на роутер купили. Ну, так всё, сиди и жди «двазелёных-одинкрасный» или не дай бог «красный-красный» от разведки).
Ну, как-то так.
Так или не так, но мы пришли к развилке посадок.
— Перекур, пулємьот курить у полі, а малий с той сторони посадки. Старайтеся сохранять той … як його.…
— Спокій? — спросил Воркута рядом, улыбаясь.
— Блядь, візуальний контакт … і спокойствіє.
Малый подссыкал, ну то нормально. Которые не зассали на контракт в разведку — с теми и ходим. (Он, Воркута тоже був молодий, зєльоний… правда не тупив так).
— Малий, шо таке візуальний контакт?
— Ну, це тіпа … ну там… бачить друг друга.
— Та ти, блядь, Енштейн. Йди.
Пулеметчик протарахтел мимо в поле кряхтя про «командирів, блядь, покурити бідному Кєліму ніде». Это нормально, знач, функционирует, раз бурчит.
Я снял рюкзак и поставил его возле дерева, а сам сел жопой на листья и хворост спиной к стволу…
Изо рта шел пар вперемешку с дымом, от чего казалось, что ты паровоз какой-то. Воркута не курил, сидел рядом.
— Воркута, будеш «Снікєрс«? Я брав.
— Певнооооо… Ні, в мене «Мівіна» є.
— Еееех, кофе б щас. (О, а може, поки сидимо, бистро закипятить на сухом спірті? Кружка в рюкзакі зверху. Скільки тут до абізян? Ну, по прямій пятьсот, навєрно. Та ну нахуй).
Я курил, выпуская дым вниз. Напарник хрустел мивиной. Тихо так, как будто нет никакой войны, и ты просто с друзьями, как лох, вышел в посадку в экипе попонтоваться.
Каррр. Каррр. В свинцовом небе, интенсивно махая крыльями, летела ворона по своим вороньим делам. Тихо-то как.
— Сайгон, шо з рацією?
— Я їбав. Виключив і в рюкзак положив.
— Угу. План дій є?
— Нема.
— Угу.
— Хулі «угу«? Дай покурить, не порть настроєніє.
Через 15 минут все собрались. План был придуман секундой ранее и оглашен без вступлений:
— Кароче, пехота казала, шо сєпари щитають це направлєніє танкоопасним, того в пєреміріє викопали на фланзі позицію для ПТУРа. Пулємьот і малий йдіть налєво, а я з Воркутою прямо. Подивимось, шо там. А ви злєва прикриєте, шоб «хвост не кинули».
Идея была отвратительная, только препиздень и я могли подробить группу. Келиму тоже не понравилось:
— А де ми там будем?
— А там ложбинка, в ній нормально.
— Ну, то годі пиздіти, йдіть вже.
— Давай, на тєлєфоні. Малий?
— А?
— Хуйна. Не тупи.
— Не буду.
Мы шли аккуратно с другой стороны посадки. НПшка с ПТУРром была на «девять часов», метров стопийсят от нас. Мы подползли к краю посадки и разместились вдоль разлогих веток. Чуть примяв траву, увидели торец окопа и просвет сквозного входа в блиндаж. Там не было никого. Метрах в пятистах стоял дом, который и был ВОПом…
— Гарно зайшли з флангу.
— Ну.
Минут через десять захотелось в туалет, организм не хотел греть лишнюю жидкость и пытался ее сбросить. В блиндаже и окопе не было никакого движения (якшо смєна, то должні б були уже поміняться).
— Йдемо?
— Нє, наблюдаєм.
Было холодно и страшновато. Нас вряд ли было видно, страшно было оттого, что веревочка размоталась. Идти в окопы к абизянам не хотелось, а прийти, посмотреть и уйти тоже как-то тупо.
Прошло еще десять минут, и из дома кто-то вышел с голым торсом и красной миской. Вылил парящую воду и зашел обратно. Больше никого.
— Йдемо?
— Подивись ще минуть пять, я поссу.
Лежа снял рюкзак, автомат положил рядом и перевернулся, как рулон, три раза вокруг своей оси. Лег поудобней бочком, расстегнул ширинку и с облегчением лежа справился, наблюдая, чтоб лужка не текла в мою сторону. Потом всё в обратной последовательности.
— Нікого?
— Ні.
— Тоді ідьом.
В окоп прыгать не стали, пошли поверху со стороны фронта, пригибаясь и укрываясь за бруствером. До входа в блиндаж оставались считаные метры, когда послышался хриплый, чуть каркающий голос:
— А я ему и говорю, Тяпа приедет и будем базарить, а так я делов не знаю.
— Кхххм, ты смотри, пооперялись…
Мы легли. Дышать не хотелось, хотелось просочиться сквозь замерзшую землю, уснуть и проснуться лет так двадцать тому назад, чтоб поесть рисовой молочной каши и смотреть мультики. Вместо этого рука судорожно достала Ф-ку из разгруза, думать было некогда. Время, пока кто-то из сепаров не глянет в смотровую щель и увидит двух укропов в пяти метрах от себя, шло на секунды. Воркута тоже достал Ф-ку.
Из блиндажа донеслось брязканье оружия (ставят автоматы на пол, самое время). Я отогнул усики, дернул, встал на колени и бросил в окоп по такой траектории, чтобы граната закатилась в дверь. Напарник бросил свою через крышу навесиком с другой стороны входа, и она тоже упала в окоп. Уши зажимать не хотелось, в голове понемногу уже начал распеваться «Рамштайн», кровь ударила в виски, потом — взрыв и сразу еще один. Очень громко. И было видно, как из бойниц ударила волна сизого дыма. Уже на полпути в окоп и когда переводил режим огня на автоматический, увидел этот дым.
…Мерзлый камень вылетел из-под ноги и, потеряв равновесие, я полетел в окоп головой вперед, успев послать в глубь блиндажа длинную очередь. Ударился сначала плечом, потом каской, а потом хрустнула шея. Я не успел закрыть глаза и перед ними тут же грохнулись берцы Воркуты, пыль из-под которых полетела в открытые глаза. Они безумно начали резать и я, пытаясь встать, глупо моргал. Автомат зацепился за стенку окопа, врылся в землю и мешал подняться со спины. Воркута хуйнул длинную в блиндаж. Я бросил автомат, перевернулся на живот, стал сначала раком и с закрытыми от рези глазами рыскал рукой в поисках ствола. Воркута ебонул еще одну, я к тому времени поднял автомат и перевел его на одиночные. Превозмогая адскую боль в глазах, неуклюже перепрыгнул через напарника и, широко разодрав зенки, начал стрелять во все подозрительное внутри будки. Вова зашел со мной. Два тела лежали порознь, одно повисшее на станке поврежденного гранатой ПТУРа, стоящего внутри, а второе сбоку от входа в блиндаж на боку. Оба с осколочными и пулевыми ранениями, не совместимыми с жизнью. Внутри воняло тротилом, кровью, какой-то квашеной капустой и железом. Вокруг было много икон на листах А4, и это было божественно (ну шо, помогло вам, православниє?). Время, отведенное на осмотр, шло на минуту-две, максимум. На импровизированном столе валялись останки ТАПика, других средств связи не было видно. Автоматы покорёженные, с треснутыми прикладами, дырками в магазинах и сквозными отверстиями в крышках ствольных коробок.
— Воркута, шмонай.
Сам я обыскал висящего на станке. Ни хера. Сигареты с зажигалкой, засаленные карты игральные, мелкие деньги, которые я рассыпал по полу, и всё (Боже, та чого ж вони так усі воняють?).
— Сайгон?
— Кажи.
— Є.
— Шо є?
— ПМ є.
Воркута, «блядькая», лихорадочно пытался отстегнуть тренчик штатной пээмовской кобуры на поясе от пистолета.
— Магазін другий не забудь достать.
— Так це кому?
— Ти знайшов — значить твій. Сйобуєм.
Сфотографировав напоследок тела, мы быстро побежали по окопу в сторону посадки. На самом верху, пока напарник прикрывал, я с заготовки смастырил нехитрую растяжку на подъеме из окопа. Затем пробежка галопом — и вот они, спасительные ветви. Мы в зеленке. Никого. Вообще.
Короткая передышка и быстрый шаг между веток и поваленного сухостоя. Тяжело, хекая и сбиваясь с ног. Хорошо, что недолго. На перекрестке, где мы разделились с пацанами, я набрал наших:
— Альо, чуєш, щас ми до вас підійдем сзаді, не йобніть.
— Добре, ждемо.
Воркута вертел в руках и рассматривал ПМ.
— Заховай і нікому не показуй. Я нічо не бачив.
— Добре.
Мы чалапали, пригибаясь и перебегая прогалины. Со стороны опорника сепаров началась стрельба. Вроде, как по нам, но высоко.
Мы дошли до своих.
Келим лежал в когда-то оросительном канале у пулемета, направленного в сторону абизян, а малый зорко смотрел на фланг в том же канале чуть на отдалении.
— Шо тут? — мы плюхнулись в канал рядом.
— Газелька в дворі стоїть, приїхало троє в «горках» ще до вибухів. А шо то було?
— Мінус два хобота.
— Зрозумів.
Тем временем огонь стал более плотным и ближе, как по нам. Иногда пули со свистом турбины Формулы пролетали где-то совсем близко. Насколько близко, думать не хотелось…
— Саме время показать на практікє умєніє работать в связці с пєхотой. Поки можна.
Я достал телефон и набрал последний. Это был Мартин.
— Чуєш… а ну накинь на орієнтір четирі … нормально так. І трубку не клади, я корєктірую, бля, тіки бистріше.
Я повернулся к Воркуте, чтоб дать комментарий:
— Ясєн хуй, шо не попадуть в Газєль прямо, він щас кине дальше, а потом на вилку будем ловить.
— Угу. Тільки ми не встигаємо, вже треба йти, бо пізда, — ответил Воркута.
— Я дуже надєюсь, шо у пєхоти ота хуйня желізна їзде. К нам подполз малый:
— А шо саме хуйове, шо може буть?
— Саме хуйове, єслі Нємца на ВОПі напоїли. Ми вернемся, а з машини пропав гєнєратор і резина.
В этот момент над головами что-то прогудело, полетело дальше и рвануло. Малая пизда решила выглянуть, Воркута успел его схватить и дернуть вниз как раз в тот момент, когда возле него взмылся фонтанчик земли и следом послышался хлесткий выстрел СВД. Я разжал рукой микрофон телефона:
— Перекинув сотку, блядь. Давай ближче і правіше трохи, на пійсят.
Келим кинул первую очередь с «покемона».
— Чув, не давай висовуваться їм.
Вторая граната пришлась по фронтону летней кухни возле дома, пришло знатно…
Я вспомнил фразу дядька Петра Вакуленчука, он работал комбайнером и был всегда при деньгах. Приходя в воскресенье играть в домино, он выкладывал в магазине на прилавок пресс бабла и со словами «На всі гроші» начинал поить всех мужиков.
— Оце вже заєбісь! Насипай ровнєнько отутой. Хуярь на всі гроші! А? Давай, не помішає, на лєвий угол посадки давай. Нема в них Птура. Вже нема.
Воркута стоял рядом со мной, стрельнул с ГП и смотрел вслед до самого разрыва:
— Шо там, Сайгон?
— За ПТУР сєпарский питали. Ггггиии.
Воркута тоже заулыбался. В этот улыбчивый момент захотелось вниз, безумно.
— Очкуй!
Все успели, даже медлительный Келим успел упасть, когда к нам прилетел РПГ. Он разорвался где-то совсем рядом, сразу же придав нашим лицам налет охуения. Взрыв с шипением разнесся на сотни осколков, режущих ветки деревьев и разгоняющих воздух вокруг нас, прогревая его догоряча. Келим неуклюже ударил малого ногой по ноге:
— Це тебе змалювали, пизда. Малый виновато пожал плечами.
— Пацани, даєм на лабутени, до края посадки. Там щас діліжанс приїде за нами. Бо заіграємся, — сказал я.
Бежать было недалеко.
Когда страшно, всегда недалеко. Вперед сепары не пошли, ограничившись ураганным огнем по посадке, что затруднило наше передвижение.
Когда оставалось метров сто пятьдесят, мы услышали рёв мотора «бэхи».
— Бистріше, бистріше.
Еще немного, и вот она, красавица «бэха», и самые лучшие мои друзья из пехоты.
Мы стадом горных баранов вылетели из посадки прямо в их объятья.
— Ну, шо там, рассказывайте, — накинулся командир.
— Блин, Танцор, давай на КСП.
Танцор был возбужден и взбудоражен, ему (раз он сюда уже приехал) хотелось взять штурмом опорник, потом Докуч, потом Ростов, потом Москву, а потом выкинуть бумажный стаканчик из-под кофе в грязную воду Тихого океана в порту Владивостока и поехать домой к жене.
Но он был командиром роты и понимал, шо низзя.
Под звуки очередного прилета нашего СПГ мы подождали, пока чумазый мехвод с торчащей «с погреба» головой развернет гусянку, быстро погрузились и, выдав сноп искр из выхлопного коллектора, рванули вперед.
— Чув, Танцор, ви там Нємца мені не напоїли? — кричал я на ходу, пытаясь перекричать и ветер, и мотор.
Танцор, улыбаясь, пожал плечами.
«Пізда гєнєратору» — подумал я, крепче схватившись за лямку черного мусорского броника пехотного офицера.
— Усе, Мартине. Один ящик зостався, — полуоглохший Шматко почти прокричал эти ненавидимые в пехоте слова и зачем-то пнул этот самый ящик с ОГ-9.
Я выплюнул бычок в замерзшую грязь и сразу же сунул в рот новую сигарету. Во рту вязало и горчило от долбаных сигарет, ненавистного запаха сгоревших стартовых, противной зимы и надоевшей войны.
Наряд не видел ни хрена.
Маленькая коптящая точка бэхи нырнула за первую посадку, которую я всегда так хотел занять, и надежно ушла из поля зрения. Эх, сейчас бы квадрик подвесить и хоть чуть-чуть увидеть, что происходит… Ага, квадрик. И самолет АВАКС. Мы перешли на основной вид пехотного получения информации — на слух. На слуху были маты наряда, пытавшегося с советским биноклем залезть на чахлую акацию, стрелковка вдалеке и редкое уханье пушки нашей бэхи.
— Пятнадцать. У них пятнадцать огэ-пятнадцатых, — произнес я вслух и почесал грязную голову под не менее грязной флисовой шапкой. Пятнадцать и пятнадцать. Смешно. Прям закачаешься. Фу, мля, скоро блевать от этих сигарет буду. — Скручивай, заряжай, но пока не стреляй. Посмотри на колышек, шоб не съехали влево. — И Шматко с кряхтением наклонился к ящику, пытаясь пальцами выдрать проволочки из зеленых грязных замков.
Проволочки выдираться не хотели, а одна кисть у Шматко почти не работала — осколок пробил запястье еще под Старогнатовкой в июле пятнадцатого. Шматко мог комиссоваться влегкую, пальцы едва сгибались, кости ныли на погоду, да и военврачи настаивали, но он вернулся в мотопехотную роту.
Вернуться — это почему-то было важно. Важно, чтоб пацаны не подумали, что закосил. Через три месяца Талисман, с дико болящей почкой будет сидеть на обезболивающих и все равно ходить в наряд, но не уезжать «на больничку». Через четыре месяца ротный с поврежденной ногой будет хромать с палкой по другому ВОПу, но хер его заставишь даже проехать мимо горбольницы в Волновахе.
Это будет потом, а сейчас вывернувшийся из-за бугра Ярик легко выдернул проволоку, пинком открыл ящик и выхватил запаянную в клеенку советскую гранату. Талисман распотрошил пороховой, с сухим морозным щелчком соединились части, и первый из последних шести выстрелов для СПГ воткнулся в грязный гранатомет — единственную зброю, которой мы сейчас могли достать до сепарского опорника. С дерева послышался крик.
— Бэха идет, бэха! — Кто-то из наряда с хрустом спрыгнул с акации (ты гля, залезли-таки!) и начал быстро надевать куртку. — Вон, на поле уже!
Очки я в армии носил в трех случаях — на нараде в штабе, на выезде в Волноваху и на близкой войне. На нараде в штабе я любил наблюдать за лицом того военнослужащего, к которому непосредственно обращался наш комбат с пламенной речью, исполненной лестных эпитетов, удивительных сравнений, матерых метафор и искрометных обещаний. Некоторые особо понравившиеся выражения я старался запомнить, чтобы потом щегольнуть на позиции. Уезжая с той же позиции в город грехов Волновегас, я вел машину в очках, ну а в городе из-за очков был невидим для патрулей ВСП. Грузный чувак в комплекте мультикама, без головного убора, в очках, с папкой бумаг в руках и пистолетом на бедре производил настолько полное и законченное впечатление замполита, что вспшники вежливо отвечали на мое приветствие и шли дальше проверять документы у невероятно тактических разведосов в тактических горках, тактических очках, ну и так далее. К счастью, разведосы ходили по Вахе спокойные, пили кофе и даже почти никогда не гнобили вспшников. Ну, а сейчас подошел третий случай — я выцарапал очки, сделанные в мастерской в той же в Вахе (в два раза быстрее, в два раза дешевле и в два раза лучше, чем в Киеве), взгромоздил их на нос и прищурился в сторону поля.
Бэха шла ходко, по своим следам, и вдогонку не летели самолеты и не мчались бронепоезда. Значит, скатались нормально, тьфу-тьфу, сейчас бы не заглохнуть…
— Не заглохнуть бы на поле — и ото было бы заебись. — Спокойный, как всегда, Мастер вышел из-за спины и протянул мне сигарету. — Связь есть?
— Нема, бля, радейку они не услышат, а телефон я ротному отдал. — Я взял сигарету и сунул в рот.
Опять понемногу начал пробирать холод, подул, естественно в лицо, обычный донбасский ветер, я отвернулся, спрятав зажигалку в ладонях… и увидел всю роту. Ну, всех, кто остался.
Меньше десятка человек стояли в полном экипе образца «шо выдали — в то и оделись», некоторые даже в бронешапках, с автоматами. У Санчика на плече висел банальный грязный советский вещмешок, набитый магазинами, Хьюстон баюкал единственную нашу свдшку, а еще у кого-то на руках уютно расположился РПГ-7, чуть старше меня возрастом, вычищенный и смазанный там где надо и где не надо, и даже с выверенным прицелом. Собранные «морковки» торчали из порванного милтековского «типа тактического» рюкзака. Остатки мотопехотной роты, самопроизвольно выстроившиеся возле позиции СПГ, готовились… та непонятно к чему. Просто делали все, что могли сделать сейчас, то, что забилось уже куда-то очень глубоко: «Что бы ни происходило — бери зброю и будь готов хер знает к чему».
Автоматы, ГПшки и РПГ ничего не могли решить в этой ситуации, и все равно вытащенный в армию пересічний мобилизованный как-то очень быстро привыкал к оружию. Я окинул взглядом арсенал, зачем-то потрогал ремень своего автомата, пошатал вставленный магазин и ничего не сказал. А что тут говорить? Люди вышли воевать. Дым сгоревших пороховых рассеялся, но воздух стал наполняться дымом сигарет, словно Донбасс не мог допустить, чтобы его воздух наконец-то, хоть на один день, стал чистым.
— А где Вася-Механ? — задал я с виду невинный вопрос. Бэха спокойно гребла по полю домой, недалеко от меня маячил Немец, кутаясь в жидкий военный бушлат, а значит, шешарик разведки оказался в непосредственной опасности. Вася и его кулек «Алокозай» с ключами на «все» являлись для всей не нашей техники прямой и явной угрозой.
Угроза вылезла из-за пригорка и безмятежно улыбнулась. Вот за что я любил нашего механа, так это за то, что все мечты Васюма были написаны в его маленьких, но честных глазах, и мечты эти были бесхитростны, неприхотливы и оттого еще более прекрасны. В мечтах своих Васюм уже скрутил «лишнее» с чужой машины, поехал вместе со мной в нашу РМТЗ, там вковтнул пиисяшку с механами, потом затеял меновую торговлю, потом еще пиисяшку, пока я бы сидел с равистом и «бил» номера зброи (два автыка «не бились»), потом прошелся бы по автопарку, неслышной тенью возникая возле машин и без стука и звяканья наполняя бусик какими-то грязными железяками, пластмассовыми коробками, фарами, жгутами разноцветных проводов, тросиками и вообще не понятными мне загогулинами. Потом бы мы заехали в магазин, где Вася был бы вознагражден за труды свои праведные и тяжкие литровкой дешевого мерзкого пива за мой счет и дремал бы в продуваемой всеми ветрами машине по пути обратно на террикон. Вася был мечтателем, смертельно опасным для тех машин и механизмов, которые он у себя в своей лохматой голове заносил в раздел «то не наші», и кои честно считал своей законной добычей.
— Я тут, я нічого не брав, — проворковал Вася и улыбнулся. Все заржали… и меня продрало по спине когтями специфического, привычного и опасного звука.
Шшшииииуууу… Раз. Два. Тр…
Мина упала, когда бэхе оставалось метров триста до трассы и пятьсот — до нас. Тяжелая металлическая «рыбка» взметнула замерзшую землю метрах в ста вправо от бэхи, и сразу следующая — чуть ближе. Машина мгновенно вильнула, взревела стареньким двиглом и рванула вперед, к выезду с поля на трассу. Выезд был один, а слева и справа были насыпи… ааа, бля, неважно. Съезд был у сепаров пристрелян, и сейчас там наш флагман бронетехники и приловят.
— Огонь! — Кажется, мы одновременно с Мастером проорали-выплюнули это слово куда-то вверх, и тут же: — Стоп! Дальность тысяча пятьсот, вправо… вправо… ориентир два и вправо полоборота! — Это уже я. Зачем-то. Зачем? Бах! Бах. Еще две мины. Ближе к переезду. Бэха опять вильнула. Так, так… не тупи, Мартин. Зачем я сказал Шматко перенацелить гранатомет?
— АГС! Ориентир два, на все деньги (вот привязалось!). Вали, Иваныч, вали в темпе! Шматко, работай! — А вокруг бегали люди. Слетел плащ с АГСа, закрутился верньер, усатый пожилой Иваныч налег на черные ручки — и АГС часто-часто застучал, вывешивая в эфир череду маленьких злых цилиндриков. Бах! Почему-то одна мина и опять мимо.… И тут я понял, почему скорректировал огонь. Не видно от сепарского опорника переезда, значит что? Правильно. Корректировщик. Скорее всего, те, кто выходил в бочину разведке, не успел их перехватить, «занес хвост», чи как это правильно называется, и вышел на первую посадку, откуда прекрасно были видны и пустое поле, и бэха, и переезд, и передний край нашей позиции. Надо, надо было эту посадку захватывать… бля.
Уходили, кажется, беспрерывно воги, ухнул СПГ… На птур сесть? Нахер, не увижу я нихрена, просто ракету дефицитную потеряю… Косим, косим посадку в лучшем стиле «тупой аватарной пехоты», пытаясь осколочками из насеченной стальной проволоки нащупать теплую кожу сепарских корректировщиков. Вспух разрыв ОГ-9 среди голых черных веток посадки, почти там, где я хотел, сейчас Шматко начнет накидывать… и быстро закончит. Осталось пять выстрелов… уже четыре.
Бах! Опять одна, и в то же место, что и раньше… Может, залегли и не корректируют? Может (Боже, хоть бы так было!), зацепили кого? Ну, бля! Нам бы выиграть сколько — минуту?
Две? По нам они навалят — ну, и нехай, мы вкопанные, бэха, приехавшая в капонир, почти неубиваема, разве что прямым попаданием…
Мне казалось… иногда все это мне казалось. Мне казалось, что улитка на АГС-е менялась, пока воги еще висели в воздухе, мне казалось, что тяжелая железяка едва ползет по полю, мне казалось, что все или замерло, или несется в диком темпе. И еще мне постоянно казалось, что я что-то забыл, упустил, проебал… и на самом деле так оно и было. Мне казалось, что в следующий раз я буду умнее, предусмотрительнее, аккуратней и смелее. Но вот приходил следующий раз — и я снова что-то проебывал, забывал проверить, учесть и запомнить. Бах!.. Туда же… Дебил. Обычный мобилизованный, ни разу не военный, дебил, которому почему-то вдруг в тридцать пять лет доверили кучу людей, зброи, техники и коммандера, который уебал на бэхе на восток, оставив это все на меня. И надо это… как-то вот сейчас выебну… исхитриться и не проебать оказанное высокое, мля, доверие.
И я заорал. Вдруг. И заорали все. Мы кричали, разрывая себе горло, как будто наш крик мог что-то решить в этом отрезке времени и пространства. И бэха, чуть не взлетев, перевалила через переезд, скачком пересекла трассу и вышла на почти прямые двести сорок метров до позиции… Бах… И снова туда же… Орал Шматко, зачем-то роясь в пустом ящике от выстрелов, орал вечно невозмутимый Мастер, набивая ленту для АГС-а, орал Немец, комкающий в ладонях какие-то перчатки, орал наряд, орали все — и в хриплом крике, взлетевшем над взводным опорным пунктом, было такое ощущение счастья, силы, радости и наслаждения жизнью, что смолкло абсолютно все, мир замер в своем вращении, прислушавшись к двум десяткам хриплых голосов, сумевших этим криком достучаться прямо до Бога.
«Живые…» — и Бог благосклонно кивнул, разрешив на этот раз не сдохнуть никому на самом северном укроповском опорнике самого южного сектора «М» в самой красивой на свете стране.
Бэха вильнула крайний раз, выбросила облако черной теплой копоти и как-то очень уж изящно скользнула в капонир.
И все замолчали.
Я смотрел на машину, скользил взглядом по головам, короче, я занимался самым обычным и самым нервным делом на свете — считал людей после боя. Эдакий свой, внутренний и самый важный БЧС.
Сошлось.
… Они уехали уже сильно ближе к ночи. Позади был и ужин, не сильно уж и разносольный, но обильный, и рассказы взахлеб, и потихоньку возвращавшиеся в разговор шуточки про разведку и пехоту, и Сайгон, с обманчиво-сонным видом пивший какое-то ужасающее количество кофе, и их пулеметчик (Келим? Кэлым?), размахивающий руками и смеявшийся после каждой фразы, мелкий их, который с невероятно заговорщицким видом постоянно совал руку за пазуху и лыбящийся, и Вася-Механ, так и не тронувший их шишигу, зато похмеливший ихнего водилу, и сидевший за столом молчащий коммандер, тихонько улыбающийся и курящий одну за одной, и Серега Президент, привычно и голословно обвинявший меня в ебловании в тылу, и я, счастливо соглашавшийся со всеми предъявленными обвинениями. Они уехали в сторону КПВВ, мы проводили машину, гребущую по полю, взглядами и устало пошли к нашему кунгу.
— Теплеет, — сказал коммандер и поежился, — трубу в буржуйке почистить надо, тяги нема ни хера.
— Надо, ага, — согласился я и посмотрел на ранний закат одного совершенно обычного дня совершенно обычной позиционной войны на Донбассе. — Надо, згоден, — и подхватил так и оставшуюся в неприкосновенности мою величайшую военную ценность — медицинский рюкзак.
Где-то в стороне Брезового застучал ДШКМ.
…
— Докуч — Докуч — Хуйокуч, — прислонившись спиной к дереву и рассматривая сепарский опорник вдалеке, задумчиво произнес Витя.
— Ясне — Ясне — Хуясне, — задумчиво откликнулся я, рассматривая в трубу пийсятку открывшуюся панораму в вечернем пейзаже.
Воркута улыбался и что-то клацал в планшете. Пулеметчик лежал рядом с пулеметом, закинув ноги на ствол дерева выше головы. Так делают футболисты, чтоб кровь ушла из ног и они не так гудели… Не привык … Как его там?
— Чув, братан, напомни свій позивний.
— Ра-гнар, — по слогам ответил тот, с вызовом смотря прямо в глаза, приготовившись отвечать на колкости.
— Гггги, хто це ще такий? — улыбаясь спросил Витя.
— Вікінг один, ярл Категата, — вместо пулеметчика и без насмешки ответил я.
Воркута попрежнему молчал и что-то делал в планшете.
— Скоро уходим? — спросил Рагнар.
— А шо, устал лежать?
— Нет, просто не понимаю…
— Я уже більше года ніхуя не понімаю, шо тут роблю, того мовчи, бо отвєтів нема ні в кого на цей вопрос.
— Гигиггиииии, — заржал Витя.
Воркута все так же молча что-то делал в планшете.
— Скільки тобі год? — спросил я.
— Двадцать шесть.
— Женатий?
— Развожусь.
— Добро пожаловать в клуб, бро, — грустно улыбнулся я.
— Гигггги, — отозвался Витя и продолжил: — У мене нєєє, мене Танюха с Сонєчкой ждуть, скоро поїду.
— Вітя.
— А, шо?
— Помовч, пожалуйста.
— А шо… а, ага, я поняв, — дошло до Витька, и он взял трубу посмотреть на абизян, стоя на коленях на краю зеленки.
— Уууууух, сука, я б їм РПГ прямо в оте вікно закинув би … Да, Сірьожка?
— Нєт, Вітя, во-первих, ти рагуль і не попадеш, а во-вторих, нам тут так настукають хуєм по лбу, шо хуй учешем отсюда, — ответил я, не переставая рассматривать пулеметчика. Обычный контрач «новой волны». Откуда-то перевелся, четвертый месяц в армии, из которых два месяца учебки и две недели у нас. Интеллигентный молодой человек с киевской области, которому ноутбук куда больше к лицу, чем стоящий рядом ПКМ. Но один наш пулеметчик поехал шлюх пороть… (даже хату с джакузи снял и такси с чеком в 400 грн. до города оплатил). Второй в отпуске. Того ты, Рагнарушка, и с нами.
А так бы хер, на шлагбауме сидел.
Пулеметчик кусал нижнюю губу, все так же лежа на земле.
— Шо, братан, про жінку думаєш? До пізди ти їй, єслі до розвода дошло. Компрендо? — спросил я и искренне улыбнулся, смотря ему прямо в глаза:
— Их бин кранк, — ответил он. — На голову.
— То ти ще Вітю харашо не узнав, — лыбился я.
Как в подтверждение моих слов, за жидкой зеленью кустов в «ленточке» донеслось блаженное «гиииигиги» Витька и журчание ручья.
— Я закінчив, — сказал Воркута, застегивая подсумок с планшетом.
— Окєєєєй. Рагнар, в тебе случайно не лайф?
— Лайф. И номер скрыт.
— Прєлєсть яка, набери мені ноль-пійсят…
Лайф брал, и брал хорошо. Больше ничего и не работало. Четыре длинных гудка и удивленное:
— Альооо.
— Це Сайгон.
— О, прівєт опять.
— Прівєт-прівєт. Ми всьо, карочє, вже петлять собираємся.
— За вами виїзжать?
— Нє, тут свої в пєхоті сказали бусіком привезуть. Каністру солярки зільєм їм і повечеряєм.
— Заєбісь.
— Чув… А можна…
— … Шоб Вітя уїбав з шайтан-труби? Нєльзя.
— Та я просто подумав…
— … Шо можна уїбать і вскрить їх огнєві точки? Нє, не нада.
— Рева, блядь, та тут до своїх — восємсот метрів, ми в'їбем і вже через пять минут будем в бліндажі кофе пить.
— Зачєм?
— Ну, він же нить не перестане.
— Хай в'їбе. Тільки верніться.
— Сер, єсть, сер, — бодро крякнул я и положил трубку.
Рагнар подтянул РПСку с подсумком на один короб с аптечкой и сухаркой и протянул руку за телефоном. Воркута вытирал руки об штаны. Витя вышел из-за кустов на «нашу» сторону зеленки:
— Ну шо, Сєрьожка, я заряжаю? — спросил он.
— Їбаш, парєнь, — зло усмехнулся я и продолжил: — Вітя хуяре і давим на лабутени. Воркута первий, потом я. Рагнар підеш із Вітьой, подивишся чи попав у вікно. Уйдеш послєднім. Можеш, якшо є бажання, отгрузить з півкороба — хуярь. Я не был и не считал себя командиром, поэтому, когда мой тон становился похожим на приказной, пользовался одной НЛП-уловкой вносящей эффект совещательности в сказанное.
— Добре? — вот теперь закончил я. Все агакнули и кивнули головой.
— Та хулі там в те вікно попадать, — бурчал Витя, подбирая с земли РПГ.
— Вітя, хуй ти попадеш в нього.
— Хехееееее. Забйом, зьома?
— На шашлик? — предложил я.
— Да. Для всіх пацанів шо тут, — ответил Витя.
— Всьо. Рішили. Тільки бистро.
Витя с пулеметчиком скрылись между веток, а мы с Воркутой начали идти в сторону своих.
— Не попáде, — скептически предположил Воркута.
— Та похуй, — ответил я.
— Ти нáщо тому дурачку дозволив стріляти?
— Йому хєрово, хай пар сбросе трохан.
Через десять секунд жахнула шайтан-труба и коротко застрекотал «покемон» Рагнара.
На часах было 19:08 и 23 секунды.
А вот теперь — на лыжи и додому. Сильно-сильно, быстро-быстро. И спасибо тому человеку, который придумал ручку на ПКМе.
Вот всегда в такие моменты я думал «нахрена я столько курю»? Воздух с шипением и мерзким привкусом выливался из легких при каждом шаге, дыхание сбилось после первых метров и не восстановится, кажись, никогда. Ветка, ветка… С треском расцепилась липучка «корсара», и броник зателепался слева, хлопая боковушкой по ноге. Ттттвою же ж мммать! Впереди Витя как-то ловко нырял под ветки, и даже труба гранатомета, кажется, вообще ему не мешала. Вот всегда в такие моменты…
Так, все, не п.зди сам себе под руку. Не было у тебя раньше «таких моментов». Это — первый. То есть, ты, братец мой Рагнарушка, первый раз в жизни стрелял во врага. Что чувствуешь, яхонтовый мой? Одышку, одышку я чувствую. И еще — злюсь, потому что минуту назад я крепко протупил.
Прям на бегу Витя обернулся и широко улыбнулся, даже помахал мне трубой. Нет, он точно на голову вдаренный… Так, я по привычке думаю во время важного — совсем на другую тему. Во-первых, я втулил двумя очередями почти полсотни. Отак, «на расплав ствола», хотя даже мне, админу, ясно, что стрелять надо короткими. Но я поторопился. А во-вторых, я вроде как ни хера не попал… Точнее так: я попал в человека, это я видел точно, но вот так, высандалив полкоробки в одну дергающуюся зеленую фигурку, — что мне мешало привстать и сделать еще несколько выстрелов? Чуть левее его, перед узкой бетонной плитой, у них стоял…
Витя вдруг рухнул прямо там, где был, и я тут же тормознул, взрыхлив ботинками подсохший грунт, и тяжко завалился на бок, звякнув пулеметом.
«Триста один, триста два, триста три, триста четыре, триста пять…» — а взрыва не было. Значит, не растяжка. Я стал на колено, схватил за ручку ПКМ и поднялся. Где Витя? Что за шелест…
Бах! Бах-бах-бах-бах-бах-бах! Сверху посыпались мелкие веточки. Мне бы тут скорчиться-распластаться на дне какой-нибудь ямки или хотя бы возле дерева, но я продолжал почему-то стоять. Больно. Не очень, но больно. Если не трогать рукой… Я тронул, конечно же. Там, где расстегнулся «корсар», бысто-быстро набухало мокрым. И ниже еще, на ноге. И на жопе, кажись, тоже.
… у них стоял АГС. И мне ничего не стоило подняться чуть повыше и — хоть бы даже и с рук — нащупать струей пуль гранатомет. Мог ведь, да? Мог?
А теперь этот АГС меня, кажись… Впереди поднялся Витя, оглянулся, увидел меня стоящим, махнул рукой и выскочил на поле. И вот тогда я упал. Задергало-закололо справа, вдруг внутри меня шевельнулись десятки острых ежиков, и стало больно. Дебил. Пострелять захотелось. Пострелял? Молодец. Помаши Вите на прощанье, пока он поймет, что я за ним не бегу, пока вернется… То я, наверное, уже и закончусь тут.
Кровь очень быстро набиралась в лужу, я лежал между двух деревьев, нелепо подогнув ноги, в узкой посадке между трассой «Донецк — Мариуполь» и Ясным, и единственное, что мешало сейчас сепарам увидеть меня, — это малюсенькие листочки на обычных донбасских акациях. Смешно, кстати — я считал мои выстрелы. Зачем? Попал-то первым, а остальные — просто всаживал. Сколько там? Сорок, вроде. Значит, в ленте осталось шестьдесят, и еще короб. И еще… аааа нет, эти ленты были у Воркуты. Воркута ушел? Ушел. А ты лежишь тут, бо тебе мозгов не хватило на то, чтобы не стрелять по дурости. Ну и в АГС попасть. Ну да, конечно, в «Колл оф Дьюти» в оружие не стреляют. Ну, так там и крови нет. Танька боится крови…
Раздался уже знакомый шелест. Я закрыл глаза и зачем-то закрыл рукой горло.
Оставалось сто шестьдесят патронов. ВОГи легли за мной.
Думай, думай.
Походу, два моих любимых слова — это «думай» и «ладно». Я нашел в аптечке четыре таблетки солпадеина и две кетанова, с трудом проглотил все и застыл в дурацкой позе, приподнявшись над прошлогодними прелыми листьями. Я постоянно щурился, хотя солнце было прямо за мной, и хрен они меня увидят в этой прекрасной, прям замечательной посадочке. Так, шо у нас?
Голова закружилась, и рука, на которую опирался, вдруг задрожала. Не держит ни хрена. Меня не удержит. А пулемет? Я почти упал на спину и зашипел. Броник давил на живот, сбившись под шею. Разлепить вторую липучку, сбросить его нахер, оставшись в рпс-ке. Каску бы надеть обратно, но это потом.
Ладно.
Смотри сюда. Сейчас ты, допустим, закуришь (хотя нельзя, поэтому хоть помечтаешь про горький вкус сигареты) и прикинешь, что делать.
Группа ушла на позиции. До них… сколько? Кило, может меньше. Наверняка меньше. То есть, дойдут за пять минут. Думаем… Витя их догнал, так? Скорее всего. Значит, сейчас они думают, как вернуться. А вот те, что от сепарской позиции налево пошли, те зайдут во фланг и покосят группу на подходе ко мне. И АГС скорректируют.
Но откуда сепары решили, что группа вернется? Потому что они знают, что я — здесь. Откуда?
Нет, ни хера они не знают, знали — расчесали бы еще раз АГСом, вот так, на все деньги.
Про меня не знают, но думают, что группа вернется. Почему?
Тю. Тупой. Да нипочему. Они просто думают, что группа не ушла. То есть, еще раз. Сепары решили, что группа не ушла. Почему? А хрен его знает. И теперь они сядут во фланг и покосят в бочину подходящих за мной пацанов. Не, они сначала удивятся, почему группа идет «к», а не «от», но то уже значения не имеет. Значит, что? Значит, звонить.
Я вытащил скользкими пальцами мой хуавей из нарукавного кармана. Набрал Сайгона. Вне зоны. Ну, логично, здесь ничего, кроме лайфа, не берет. Тогда — последний набранный, это взводный, Рева.
Рева не брал трубку. Смску? А что написать? Героическое «не возвращайтесь за мной»? Тогда есть шанс, что сепары посидят до темноты, а посадку мою пойдут проверять только завтра. То есть, ночью можно будет уйти. Если смогу. Но я смогу. В апреле рано темнеет, тут херня осталась.
А если не послушаются? Тогда получат в бочину, а я все равно ночью выйду, если крови много не потеряю.
Чего холодно так, а?
… На часах было 19:14:11. Тогда еще было неизвестно, что суперметкий пулеметчик я не попал в АГС, зато прошелся очередью по трем запасным «улиткам», и теперь сепары судорожно набивали ленту в единственно целой.
Я плюнул и написал Реве:
«Це Рагнар 300 в крайней посадке. Не идить за мной, сепары пасут. Ночью сам выйду».
Они не послушались. Да я этого и не ждал.
Ладно. Проклятое «ладно». Принимай решение, ярл Каттегата. Тихаримся, и нехай пацаны, которых я едва знаю, сами разбираются, чай, не маленькие. Или палиться, работая с «покемона» по сепарам? Если начну стрелять — все, я не жилец. Группа за мной тогда по-любому не дойдет, это не кино. Вертолет не прилетит, танк не приедет. Спасай себя, Рагнарушка, не парь себе мозги.
Покурить бы. Всё, решил?
И я понял, что, на самом деле, решил все еще раньше. Тогда, когда решил пойти в армию. Так хера я тогда ною?
Ползти на другой край посадки — это загнать в дырки побольше грязи. Треба как-то на карачках, что ли…
… Ирка ходить долго не хотела. Гасала на четвереньках, и все ее устраивало, а вот на ноги — ни в какую. Ленка тогда истерила сильно, мы мотались по врачам, платили, опять мотались, опять платили, покупали какие-то ходунки. Ну как «мы»? Ленка моталась, отпрашиваясь с работы, а я как раз нашел подработку, поднимать и настраивать сетки.
Пропадал сутками. Это была зима пятнадцатого, с работой по профилю в Белой Церкви было плохо, с деньгами у нашей семьи — тем более.
Ну кто сейчас проверяет почтовые ящики? Ну, раз в полгода, максимум. Ну, я и проверил. В замызганом синем железном чреве лежала рекламная газета, два неоплаченных счета и — повестка.
Чччерт, а я вот себя переоценил, кажись. Башка кружится, а это я только хилую посадку в четыре дерева переполз, волоча за собой пулемет.
Короче… Короче, прямо скажу — зассал я. Ленка кричала, Ирка плакала, потом наоборот… Мама побледнела… Короче, я не пошел. Не пошёл — и все. Сказал себе: «Сейчас не время, дома дел куча, потом. Я потом схожу».
И не пошел.
Миха, сосед сверху, смешливый и дурнуватый, пошел. Зассал я? Или заботился о семье?
Молодец. Хорошо позаботился.
Через год все стало как-то выправляться, и я перестал занимать деньги до зарплаты. Я их случайно спалил, пидора этого и Ленку. Ленка много смеялась и пила мохито, такой, очень белоцерковский, но ей, наверное, нравилось. Он ездил на синей камрюхе, а я — на желтом троллейбусе, и все дальнейшее было делом времени. Белка — город маленький.
И тогда я нажрался. В говно, в сопли, в слезы и отходняки. Отходняки прошли, вместе с ними позади осталась работа, деньги, смерть Михи под Дебальцево и смысл жизни.
Ирку жалко. Хотя она еще малютка, забудет. Ленка… Ленке похеру.
… Так, я с этой стороны посадки палюсь. Та ну и хер. По моим прикидкам — именно сейчас Сайгон с пацанами должны вернуться. Я расцепил сошки и взгромоздил тяжелый, заляпанный темно-красной кровью «покемон» на маленький бугорок. Развернулся вдоль посадки. Царапая пальцами, вытянул из тугого подсумка запасной короб. Быстро холодало… Или это меня так морозит?
Лег, вытянувшись за пулеметом. Ччерт, а каску я там забыл.
Вот дебил. Тебя сейчас убьют, а ты про каску думаешь.
На часах было 19:17, а секунды я опять не посмотрел. Зато смотрел на смартфон. Почти полгода прошло, а телефон Ленки до сих пор стоял на быстром наборе.
Малой трусил впереди, оскальзываясь на корнях, я шел вторым, хотя должен был быть последним. Привычка, мля. Сзади Сява постоянно толкался и пыхтел, и мне казалось, что его прокуренное дыхание, с клокотавшими бульканиями, разносится на всю темную пустую посадку.
Мы шли правее, то есть, севернее. Надо было метров триста пробежать по нашему кривому окопу, ну, или по траншее, и это было просто, невзирая на грязь и пустые склизкие банки. Небо затягивалось темным, может, дождь скоро будет, а дождь — это херово. Надо успеть выбраться на наш край, а от него рвануть быстро-быстро в посадку, там упасть в удобных голых кустиках и ждать. На перебежке нас могли спалить, но тут уж, как повезет. А могут и не спалить, и тогда все нормально пройдет. Заляжем красиво, че я, зря пулемет вместо АКС-а взял?
Ну, самому себе… Мля, Сява, та харэ толкаться! … Так вот. Не пизди самому себе, Боря, пэкээма ты взял, потому что на АКС-е нагнулся подствольник. Нехер было на Батином дне рождения дурковать и херачить полста ВОГов. За два дня — хер забил, не разобрал. Так и как его разбирать? Вот и взял пулемет, и даже Батин «СМЕРШ» надел, на нем подсумок под коробку есть. Коробка, новомодная, из ткани, хлопала по ляжке, разгрузка, сильно большая, телепалась на бронике, сзади пацаны давили «Гарсингами» рыжеватую землю.
Малой стал, и я, задумавшись, въехал в него башкой. Сзади в меня ткнулся огромный Сява, потом еще и еще — и вся наша толпа остановилась в этой долбаной траншее. Траншея закончилась, и Малой, смешно вытянув шею и зачем-то растянув беззубый рот в щербатую улыбку, рассматривал посадку.
Мимо меня протолкнулся Клим и стал рядом с Малым. Клим был за командира в этой поспехом собранной толпе, и уже одно это вселяло надежду. Клим мало бухал, был худым, высоким и каким-то нескладным, но очень толковым. Наколки, перстни, темные руки с огромными ладонями, и светлые-светлые, будто выцветшие, голубые глаза буровили посадку почище термовизора. Надеюсь, ща он махнет, и мы все повернем назад, и все будет нормально, два дня ж до ротации, хера тут геройствовать?
Не махнул. Толкнул плечом Малого, и тот, закинув автомат на плечо и изо всех сил гребя новыми ботинками, полез из траншеи на поле. За ним двинулся я, потом Клим, а потом на поле выбрались и остальные супервоенные.
Я оглянулся. Дебилы, мля. По всем правилам, полученным еще в Советской Армии и подкрепленным полугодом на Донбассе, нам нужно было двигаться ползком, ну, или хотя бы на карачках, пересекая эти триста метров с большими паузами, но… Всегда было это «но» и «впадлу». Поэтому мы, чуть не наступая друг на друга, шумяшей, топающей и звякающей толпой неслись к редким деревьям. Ох, спалят нас, ох, спалят… А может, это и неплохо, что спалят. Всех же сразу не завалят, ну, не должны, в натуре, и остальные тут же вернутся домой. Два дня до ротации. Хоть бы дождь не пошел.
Кто-то где-то когда-то сказал, что дождь — лучший друг диверсанта. Типа, если пошел дождь, то постовые нихера не видят, и ДРГ прям-таки толпами ходят по тылам. Херня это все. На Донбассе дождь — это по три кило грязюки на каждом ботинке, захэкиваешься уже через сто метров, до сортира дойти проблема, не то шо до противника. Не воюет никто по дождю, максимум — так, пострелять по черточкам чужих траншей, и опять в тепло, в сухость… в относительную сухость блиндажей и полуразбитых домов, к кошкам, собакам и мышам. Интересно, а у врага мыши есть? Та по-любому есть. И ненавидит он их точно так же, как и мы.
Малой влетел в посадку, ткнулся плечом в хилый ствол акации, заставив верхушку качнуться, и тут же заработал подзатыльник от меня. Повернули налево, первым пошел Сява, раздвигая нечастые голые ветки как-то удивительно аккуратно и проскальзывая между ними всей своей огромной тушей. Сзади зашушукались, Клим тут же обернулся и внимательно посмотрел. Шушуканье смолкло.
Вот он, клинышек кустов из посадки — на следующее поле. Мой выход, мой и Бубны, у меня пулемет, а у него СВД. Скоро стемнеет, и нахера нам СВД, непонятно, но все-таки… Пусть будет.
Бубна, маленький и толстый, тут же скинул каску, аккуратно пристроил ее под дерево, не чинясь, лег на пузо и пополз в кусты. Я вытащил из подсумка короб, сбросил СМЕРШ и остался в одном бронике и каске. Опустился на колени, положив пулемет на спину, взял в руки мягкий новомодный короб и, неудобно сóвая локтями и отставив жопу, заполз в кусты, что тут ползти, метров пять. Но земли на одежду набрал, да куда ж без этого. Стянул холодный ПКМ и на боку, стараясь не сильно ворочаться, разложил сошки. Не, надо сместиться, куст закрывает… вот, теперь норм. Отлично. Пятьсот метров поля до следующей посадки отсюда, сбоку, просматривались отлично. Ну, пока светло. По темноте будет хреново, поэтому у Бубны вместе с СВД есть и теплак. Он смотрит — я стреляю. Если придется. Ой, чую придется.
Чччерт. Курить хочется, но тут хер покуришь. Ладно, потом накурюсь, думаю, мы тут ненадолго. Я опять заворочался, раскачивая кусты. Блин… Ладно, надеюсь, они не заметили. Клим молча махал руками, распределяя людей, и через пару минут все девять человек, пыхтя и шурша ветками, толкая деревья, как-то расселись вдоль посадки. Короче! Нормально все будет, не мандражируй, Боря! Справа, лежащий в паре метров Бубна повернул ко мне круглое лицо и подмигнул. Обмотанный какой-то тряпкой ствол СВД тихонько рыскал, прощупывая белорусской оптикой незасеянное три года поле, по которому скоро должны будут идти хохлы.
В двух с половиной сотнях метров на качание кустов и деревьев смотрел, валяясь в медленно натекающей луже собственной крови, один из этих хохлов — Рагнар.
Номер Ленки до сих пор был на быстром наборе. Конечно же, я не позвонил. Привет там, как дела, че звонишь. Ирку услышать? Так она у бабушки… Ну, вот и поговорили. Нахер нужны такие разговоры?
Маме позвонить… Мама дома уже, наверное…
Бля! Да что ж за херня такая? Дохнуть собрался, сука, блядь, ярл Каттегата? Звонить маме, прощаться? Шоб мама с инфарктом, а ты тут весь в печальном образе? Ебнулся, блядь, совсем на своей печальке? В армию пошел себе доказать, а как прищемило — маме звонить? Нахер пошел. Нахер, бегом, это, блядь, душевные терзания! Открой глаза и смотри, героический герой, свичечка, блядь, крапка, гиф! Дебил!
Я выдохнул. Фуууух… отэто пробрало, аж голова закружилась, в глазах мелькают-раскачиваются какие-то… Стоооп. То не в глазах. Шо, не привиделось? Есть?
Впереди, на краю моей же посадки, метрах в трехстах мелькнула чья-то бочина. Сбочинил чувак, бгггг, засветился. Качнулись кусты раз, потом другой… Ага. Вот значит как — они вылезают в кусты на поле, а остальные… остальные по посадке растянутся, ко мне ближе. Сюда они не пойдут, думают, шо здесь группа, а не один калека с одним «покемоном»… Так что делать-то? Палить себя или нет?
И вдруг стало совсем просто. Я даже перевалился на спину, тяжело упал на скользкие прошлогодние листья, зашарил рукой в нарукавном… Слушай, а солпадеин работает, боль утихла, только дергает немного. Небо… Я сделал то, что делал уже много тысяч раз — сунул в рот сигарету «РотмансДэми», почиркал оранжевой покоцанной зажигалкой, затянулся глубоко-глубоко и с силой выдохнул дым в низкое небо Донбасса. Небо было красивым.
Короче, майн диар кулеметник. Вот теперь они, точно, на сто процентов уверены, что разведгруппа, которую изображаем мы втроем — я, сигарета и ПКМ, — все еще тут. Еще и ржут над дебилами-укропами, которые курят палевно. Иии… Так, о чем это я… Блин, чего-то херово, не надо было курить… Так вот. Теперь их глазки смотрят на меня и ждут моей инициативы. А Сайгон в это время… должен уже начинать идти за мной. Так? А хер его знает. Это я себе так думаю. По привычке. А еще — если я таки начну стрелять, то перезарядиться не успею. Значит херачим «на расплав», шестьдесят патронов есть, ну и норм.
Хотя… нет, неправильно. Глупости это все, ненужное никому геройство. Долежу до темноты, сепары по темноте сюда точно не пойдут, и уйду. А пацаны — не дураки, как за мной идти будут, увидят сепаров, и тут же…
И тут же все равно пойдут за мной. Ну, тогда хера я себе ебу мозги?
Я проглотил комок горячего сухого дыма и запустил бычок прямо вверх, в апрельское небо под Докучаевском. Выдохнул, зачем-то провел ладонью по щеке и вдруг, сам того не понимая, выплюнул в эту мою странную грязную последнюю реальность самое страшное заклинание Збройних Сил України:
«А чи нам нє похуй?» Похуй. Погнали. Три.
Крутнулись небо-земля, я привалился к пулемету, зашипела, кажется, внутри меня ставшая неожиданно горячей кровь.
Два. Пошатать взад-вперед «покемона», умащивая сохи в землю. Прицел выставить на «три» — и под цель, под крайние кусты.
Один.
Дооолгий выдох. Сцуко, хоть бы не заклинил, хоть бы не заклинил…
Пулемет загрохотал, выпуская горячие кусочки металла по кустам, посадке, вхрыхляя землю и улетая в небо. Пули секли тонкие ветки, стая каких-то мелких птиц взмыла над посадкой и заметалась. Дальше, дальше! До конца, добить короб, все, нехер ждать, перезарядиться не дадут! Йууухуууу!
Бдзинь! Пулемет заткнулся. Все, лента кончилась, и теперь… неожиданная тишина. Одна секунда, две, три…
В посадке хлопнули подстволы и пара выстрелов, гранаты упали передо мной, далеченько, метрах в сорока. Шо, по науке, да, въебать из всех стволов не хотели? Окей, сепар, в эту игру можно поиграть и дальше.
Пот стекал на глаза, и вдруг я понял, что очень шумно дышу, и вообще, какого хера я здесь делаю? Вообще, здесь, на Донбассе? Воюю. Уахахахаа. Под посааадкой вииикинг маладооооой… И башка кружится. И новая коробка все никак не хочет цепляться. А мы успеееем, траляля, а мы успеем… Кедь ми прийшла кааааарта нароковац… О, поцепилась. Крышку вверх, ленту заложил, вниз, затвор на себя — и спокойно вперед, до конца. Стал я свого нееееня дошікоовац… Хуйня это все, ваши берсерки с мечами и драккарами. Покемон — вот где сила… Неню ж ти, мій нееееню, вчинь ми таку волю…
Пуля рванула краешек плеча, обожгла и улетела дальше. Хлопнули подствольники, и гранаты медленно-медленно, както нехотя описали положенную им законами физики дугу и упали за спиной. Из деревьев вдруг рванул сноп огня, дымный след протянулся полого и вдруг крутнулся, уйдя вверх почти надо мной. Ухтышка, у вас и «муха»… была. А у нас есть пулемет, траляля, трампампам… Сука, больно… Йди за мене слуууужить на ту вооойну.
А теперь короткими. Вы мне дали перезарядиться, хер его знает, почему… И я уж не облажаюсь. Так, откуда там у нас «муха» летела?
Пулик задрожал, выпуская тяжелые пули, затолкался в плечо. Я елозил по земле, рыская стволом туда-сюда, стараясь чуть ли не угадать, где были сепары… было больно, неудобно и как-то весело. Куски дурацких мелодий прилетали в голову и тут же покидали…
Звяк! Пуля пришла в край ствола и отскочила вбок. Херррасе, пристрелялись? Опять хлопки подстволов, ну вилочку они уже нарисовали — теперь, вроде, должны попасть… Сколько у меня патронов? А черт его знает.
Блииин, закурить бы сейчас.
Я так и не узнал, что первая очередь моя, длиннющая, срезала аж троих и ранила четвертого сепара, тоже пулеметчика. Тупо повезло. Со второй коробки я сумел каким-то рикошетным чудом попасть еще в одного, и остальные сейчас пытались всеми силами понять, как меня завалить и почему стреляет только один, забыв про все остальное.
На часах была половина восьмого. В ленте оставалось двадцать восемь патронов.
В принципе — всё. Шо успел — то сделал, шо не успел — хер с ним.
Я отвалился от горячего ПКМ-а и зачем-то глянул вниз. Ох нихера ж с меня натекло… Сейчас они чутка отойдут и все сделают правильно. Чего АГС молчит? Невже я его поломал? Хотя… А мне-то какая разница?
Две… нет, три пули прошелестели рядышком. Если пулю слышишь — это не твоя, где-то читал об этом, да? Сейчас и моя будет. Или не будет? Ччччерт, а жить-то хочется.
Посадка стреляла. Реденько, жиденько, но в падающих сумерках вспышки были хорошо видны. Слушай, Рагнарчик, ну шо ты лежишь? В ленте еще патроны есть? Есть. Ну, так давай.
Зашипел от боли. Все начинало опять болеть. Дышать было больно, думать было больно, бояться тоже было больно. Я опять потянулся к пулемету, только пальцы дрожат, чччерт. Сейчас, сейчас… Направил тяжелую, неподъемную тушу «покемона» куда-то, примерно в сторону сепаров и нажал на спуск.
Пуля скользнула рыбкой, шею обожгло, и в глазах стало темно-темно. Ни хера не вижу. Льется, кажись… Льеееется… прямо на форму.
И болеть все перестало. Теперь можно и покурить, только руки долбаные не поднимаются, да и пачка валяется где-то подо мной. Тело было тяжелым, чужим и неуклюжим. Ну чисто, как аватар, ха-ха…
Я с трудом подобрал телефон. Плывет все, глаза не фокусируются. Так… Мама, папа, Ленка… Хуавэй выпал, я навалился грудью и стал пальцем тыкать в экран. Рукав совсем мокрый. Та быстрее бы уже, что тянешь, ты, долбаная война, а?
И телефон зазавонил сам. «Лена» высветилось на синей заставке. И Ленка моя, в обнимку с Ируськой, еще осень была, мы в парке были, в Александрии, я этим же телефоном фоткал.
Посреди незасеянного грязного поля, под очень слабым человеком, лежал телефон и требовательно пищал.
— Пока, — сказал я фотке на дрожащем экране. Крупная капля сорвалась с воротника и капнула рядом. — Всё, береги малую. Пока, сонечко.
— … Иииии привет! — толкнув мою ногу, рядом свалился запыхавшийся Воркута и тут же залыбился: — Че лежим, кого ждем?
— Бляааа… — Я разлепил губы и посмотрел на худого пацана. — Сцуко, я мечтал перед пиздецом, шоб доця привиделась, а привиделся ты… Ну шо за херня…
— Не ссы, ваенный, лучше смотри фокус, — буркнул Воркута и отвернулся к рации: — Знайшов. Хуйовий, но живий.
— Прийняв, — донеслось из моторолы. — Ща пєхота в’єбе, будєш корєктіровать.
И после этого я закрыл глаза.
Телефон звонил, и мне пришлось заткнуть Сайгона и взять трубку. На экране была фотка барышни с ребенком, в красных и желтых листьях. Что я ей скажу? Сейчас — что? Как объяснить?
Саня повернул между бетонными блоками, замигал фарами, и пацаны в зеленой форме отпрыгнули с пути микроавтобуса. Внутри немилосердно швыряло, я цеплялась руками за полки, Сайгон, вообще, чуть ли не уперся ногами. А тело на носилках между нами лежало, казалось, как влитое, недвижимое, тяжелое.
Сайгон говорил с начала поездки, не переставая. Про посадку, про какую-то Воркуту, про этого мальчика-пулеметчика, про то, что первый раз пошел, про то, как минометчики стреляли без приказа, как они бежали по полю, как какой-то Витя валил из эрпэгэ чуть ли не очередями, как тащили его, тяжелого и уже желтого…
Я смотрела на телефон.
— Дай сюда, — сказал Сайгон и требовательно протянул руку. Ладонь была грязной — земля, кровь, какие-то травинки… — Я поговорю.
— На, — я с удовольствием отдала ему телефон и снова нагнулась на мальчиком. Эххх…
— Пу-ле-мет, — мальчик вдруг открыл глаза и выдохнул это слово. Булькнуло где-то внутри.
— Все хорошо. Держись. Держись, родной, все хорошо. — Я потянулась к нему, стремясь поймать убегающий, теряющийся взгляд, и говорила, говорила, посматривая на пластиковую банку с физухой и повязку на его шее.
— Ле-нка, — опять выдохнул мальчик.
— Все хорошо, сейчас с ней разговаривают, ты не рвись, все нормально, все закончилось…
— Ле-нка. По-ка.
По темной улице Волновахи, с вытьем повернув возле автовокзала, мчался старый микроавтобус в иностранной раскраске, за которым не отставал не менее старый эл-двести. Город был пуст, грузен и безлик, фары выхватывали куски-картинки из окружающего мира, шипела резина, успокаивающе бубнил в трубку Сайгон, я сжимала не хотящую остывать руку и считала пульс. Пульс выравнивался. Хер тебе, сучья война. Довезем, никуда он денется. Сколько пацанов погибло… Но — не сегодня, блядь, ты поняла?
Не сегодня.
На ровном полу волонтерской скорой расплывалась лужица, и покачивался грязный, заляпанный водой этой войны ПКМ.
На часах было ровно восемь. Патронов в пулемете больше не было.
… и руки вспотели. Перчатки надо было брать, идиот. Надо-надо, хоть и жарко до черта. А ведь вечер. Уууу… раз-дватри-семь. Три по сорок пять, четыре по тридцать. Это будет… будет… чччерт, не могу сообразить. Вытереть левую ладонь о штанину. Перехватить руль и вытереть правую. И очки бы протереть, да ладно. Что-то же вижу.
Мы припхались в штаб батальона в неурочное время. Не вторник, не нарада, срочных дел нет. Жаркое лето шестнадцатого вступало в свои несносные права в Старогнатовке, непривычная зелень резала глаза, бегали по холмам какие-то овцы, ветер был знойным и пыльным, и все село лениво жарилось под ярким синим донбасским небом. Бурчал двигателем праворульный форд-рейнджер, недавно пригнанный Народным Тылом взамен разбитого бусика, я крутил руль, курил, само собой, а слева, на пассажирском месте, сидел командир и лениво выглядывал фазана.
В армии можно было курить в машине. Не знаю, почему мне это так нравилось — дома я в машине, само собой, не курил, почти никогда этого не хотел, даже в этих идиотских киевских пробках, когда ты делаешь радио погромче, включаешь кондиционер похолоднее, откидываешься на спинку и лениво подпеваешь какому-то очередному трехдневному хиту. Где-то впереди тебя кто-то закипел/заглох, полгорода стало, и ты стоишь и пытаешься понять, почему не поехал на метро. В армии было по-другому. В Старогнатовке, например, пробок не было. Вот вообще. Метро, правда, тоже.
А если кто-то из военных закипал/вставал, то мимо проезжающий військовий автотранспорт останавливался, все вылезали из машин, опять дружно закуривали и начинали давать бесценные советы. Через полчаса кто-то доставал трос (тросы обязательно были в военных тачках), брал на буксир, все опять рассаживались по машинам и разъезжались. Радио было не у всех, да и что слушать-то по радио? Новороссиярокс? Отож.
Короче, рулишь себе потихоньку, нашариваешь в левом набедренном кармане застираной мтпшки пачку сигарет, вытягиваешь ее, и дальше что? Правильно. За ней тут же выпадает зажигалка, прямо на пол машины, где на гражданке лежит резиновый коврик, а на войне — что угодно: от дохлой мыши до потерявшейся месяц назад ргдшки. Ругаешься на чем свет стоит, шаришь рукой по полу, и в тот самый момент, когда кончики грязных пальцев нащупывают теплую пластмассу, командир перестает уныло втыкать в окно, истошно вопит:
— Стой! Фазан! — и начинает выцарапывать макарова из набедренной.
Мы припхались в штаб батальона не просто так. Само собой. Вы вообще покажите мне в армии командира роты, который захочет просто так, по своей воле приехать в штаб. Потому что в штабе — что? Правильно. В штабе ротного сначала поймает майор-зампотех и ласково спросит:
— Где відомість закріплення на тяжеляк, товарищ директор роты?
Как только ротный отбрешется от зампотеха и сделает шаг в сторону выхода, неслышно появившийся из-за спины начальник секретки аккуратно возьмет его за пуговицу на понтовой горке и вкрадчиво поинтересуется, где и как хранится бесценная «карта всіх наших болотів» и на каком этапе находятся поиски пролюбленной месяц назад ротной печати? Ротный, как матерый военный, тут же скажет, что карту он не получал, а печать у него висит на цепочке на груди, прям возле сердца, рядом с крестиком, и бережет оная печать оное сердце ротного от пули вражеского снайпера. Впечатленный этим ответом, секретчик даст слабину, и наш ротный мгновенно упадет в объятия начштаба и будет срочно рожать паспорт ВОПа и карточку огня. Ротного в армии любят все начальники. Только зампотыл не любит его. Зато ротный зампотыла просто обожает, особенно фразами «где форма, мля?» и «а я в фейсбуке читал, что нас уже давно мясом должны кормить».
Всласть задолбав зампотыла, командир роты заносит ботинок над порогом и замирает, пригвожденный к бетонному полу ледяным взглядом комбата, вышедшего на шум выкурить сигарету и, возможно, попить кофе по случаю того, что уже прошло целых полдня, а в батальоне еще ничего не случилось. Усталый взгляд комбата обежит молодцеватую подтянутую фигуру директора роты, остановится на трехдневной (полумесячной) небритости, пятнах на штанах, слипшихся волосах на лбу, комбат вкусно закурит сигарету, выдохнет дым и скажет: «Ну что у вас там? Все нормально?»
Комбат стоял в коридоре и спокойно смотрел на нас. Вася был впереди, я расстегнул рюкзак, вытянул замацанный лист бумаги с принтерным текстом и сунул ротному в руку. Вася кашлянул, зачем-то встряхнул эту бумажку и протянул комбату.
— Что это? — комбат неторопливо взял листик, прищурился, пробежал глазами строчки текста, вздохнул и посмотрел на нас долгим взглядом. — Бля. Вася, — сказал комбат.
— Мы такое пропустить не можем, — твердо сказал командир роты.
Я на всякий случай кивнул.
— Идем на улицу. — Комбат развернулся и пошел в сторону бокового выхода, держа бумажку на отлете. — Сколько хоть человек?
— Девять, — быстро ответил ротный.
— Много, — буркнул комбат и толкнул дверь. В глаза щедро плеснуло солнцем июня.
— Тогда семь, — тут же ответил Вася.
Я опять молча кивнул, мы этот вариант обсуждали.
— Много, — опять сказал комбат и шагнул, пригнув голову, под полог палатки.
— Два на птур, два на спг, два на квадрики и медик. Как раз семеро. — У нас были заготовлены ответы.
— Много, — в третий раз сказал комбат и опять посмотрел в бумажку.
Бумажка лениво трепыхалась на ветерке. Появившийся изза угла военный увидел комбата и резко изменил направление движения, исчезнув туда, откуда вышел, в мгновение ока.
— Откуда узнали-то?
— Ходят слухи, — ненатурально пожал плечами Вася и достал сигарету, — це ж армия…
— Мда… Ладно, — проворчал комбат, аккуратно свернул рапорт и вернул его Васе, — я подумаю.
— Когда позвонить? — Вася был настойчив.
— Мммм… завтра набери. Ближе к двенадцати… нет. К двум. Кто у тебя на квадрике?
— Я и Президент, — ответил командир. — В смысле сержант…
— Та знаю я Президента, — махнул рукой комбат, — медиком Мартин?
— Угу, — улыбнулся Вася и кивнул в мою сторону. — От него хрен отмажешься. Плешь проест.
— Проем-проем, — закивал я, — и Васе проем, и вам, СанСаныч, проем, и вообще, хрен вы меня оставите.
— Птур и спг отказать. У Алмаза свои спецы есть. Медик, два на квадрокоптер и водителя возьми. И достаточно. Завтра позвонишь. Все, давай, не доставай, пока я не передумал, — комбат выкинул окурок и протянул руку.
— Поняв-прыйняв-запысав, — тут же оттарабанил Вася, мы попрощались с комбатом и быстро, пока он действительно не передумал, нырнули в раскаленную машину.
— Давай, заводи бегом, и валим отсюда. — Вася аж подпрыгивал на сиденье.
Я поднял с пола зажигалку, сунул ее в нагрудный карман и нажал на кнопку. Затарахтел стартер, машина рыкнула, задрожала, выпустив клуб черного дыма в пыльный донбасский воздух, и я с третьего раза поймал заднюю.
— Механ… Васюма брать? Шо думаешь? — ротный уже прикидывал «сили та засоби».
— Думаю, что мы с тобой — два дебила. — Я сдал назад, со скрипом вывернул руль и рванул к шлагбауму, привычно гадая, успеет наряд его поднять или нет? Успел.
— Почему? — Вася с интересом посмотрел на меня.
— Потому что только мы можем радоваться тому, что комбат возьмет нас на маленькую победоносную войну. Вася, подумай сам. Три дня копать позиции, ночами, под самым носом у сепаров. За пару недель до вывода батальона в тыл. И вообще — это задача не наша, а третьей роты. Тебе регалий мало? Нас могут убить, Николаич. И не только нас. А мы радуемся. Мы точно — дебилы.
— Ага. Круто, скажи? — промурчал Вася и улыбнулся. — В магазин заедешь. К Лине. Сигарет пацанам треба взять.
— Усе, Николаич. Трындец тебе. Спекся, курчавенький, ща тебя разорвут на запчасти. — Я лыбился со страшной силой и перехватывал из руки в руку горячую чашку.
В чашке плескалось две ложки заварного кофе из красной пачки «Львівська», кубиков пять сахара и едва закипевший кипяток. Чашка была норм — она была со мной с первого дня в армии, здоровая, грамм на шестьсот, с раскладными ручками. Я в ней кофе заваривал, поэтому стенки ее были покрыты явно видимым налетом тысяч и тысяч выпитых филижанок за тысячу лет в атэо, то есть, примерно за восемь месяцев.
— Че это? С какого… эээ… почему? — тут же вскинулся Вася и чуть свою чашку не расплескал от возмущения. — Алё, военный, ты мне это брось. Скорее нам пиццу из Докуча привезут, чем я не поеду на войнушку.
Мы сидели на пороге кунга и, скажем честно, — мы любовались. Раннее лето на Донбассе, да еще и вечер… Оооо. Красиво-то как. Зеленые склоны террикона, покрывающиеся медными горящими листьями, тихий ветер, обнимающий тебя за плечи и тут же улетающий дальше. Высокие облака медленно превращались в сказочные фигуры, двигаясь с запада на восток. Вон слон, а вот — вроде как нос корабля медленно вдвигается в борт вражеской галеры. Вот лепесток розы заворачивается на округлое женское бедро…
— Мартин, гля, — ротный махнул рукой на далекое облако, — комбат вставляет звиздюлину начпроду за бутылированную воду. Похоже, да?
Я вздохнул и отставил чашку. Перед кунгом лежал камень, дальше начинался один из склонов террикона, а рядом, рукой махнуть, наш первый блиндаж, двухместное «бунгало» в два наката. В бунгало жили Гала и Васюм, наш золоторукий механ. В данный момент Гала резал овощи на окрошку и ругался на Васюма, а Васюм чистил сваренный картофан и ругался на Галу. Мы с командиром сидели, ждали окрошку и тоже вяло переругивались. Окурки падали в пустой цинк, было пронзительно хорошо и абсолютно спокойно.
К кунгу потихоньку подгребали остальные — могучий молчаливый Федя, худой и острый на язык Президент, неразлучные Прапор с Козачком, Джонни, чернявый, вечно бурчащий и недовольный, и Кэш, сержант, ставший младлеем пару недель назад и получивший ужасно выгодную и безумно карьерную посаду «командир першого взводу другої мотопіхотної роти». Пока рассаживались, пока курили и болтали, сверху на взводный опорный пункт неодолимо, медленно и прекрасно опускались сумерки.
— Товарищі військовослужбовці, призвані за мобілізацією, — начал командир и отхлебнул кофе, — планы поменялись. Ой, а також наши мощные контрактники, — тут командир поклонился в сторону Козачка. Козачок обернулся, никого за собой не увидел, потом приосанился и сделал гордое лицо.
— Удивительно, шо так долго протрималися ці наші плани. Ми ж в армії, — тут же съязвил Президент, — все понятно. Война відміняється, можно расходитись. Все, я у.бую, мені через час в наряд.
— Не, война не отменяется. Но нас мощно почикали. Поедут четверо, — сказал ротный.
Пацаны зашевелились, Козачок вытащил из кармана камень, шмыгнул носом и подозрительно посмотрел на Прапора. Прапор был спокоен, улыбчив и неподвижен.
— Даю расклад. Два на квадрики, летать будем по очереди.
Один водилой, и один — медик.
— Хто на квадриках? — тут же спросил Президент.
— Я и ты.
— Остальные? — вклинился Федя.
— Мимо кассы. Медиком — Мартин, на колесах — Васюм. Остальные остаются на позиции и воюют тут. Командует Кэш, когда его убьют — Федя, после Феди — Прапор. Пытання?
Команда зашевелилась и забурчала. Именно эти недоліки, ну и плюс еще несколько, составляли ядро «второй эльфийской» и, собственно говоря, и были теми самыми дебилами, которые любили повоевать и не любили все остальное. Пехота за месяцы на позициях настолько вживалась в этот стиль существования, одновременно медленный и быстрый, опасный и банальный, что иногда мне казалось, что мы никогда уже не сможем жить без этого свиста, клацанья, лязга и грохота. Как странно это было: мы ненавидели войну и одновременно любили ее. Я так и не понял, почему так получалось?
— Ну, мы пошли? — прапор встал и начал отряхивать свои флектарновые штаны.
Особо чище они от этого не стали, хотя пылюка поднялась знатная. Кэш потянулся и оперся о мое плечо.
— Погоди, — сказал ротный, — советы ваши треба. Нам.
Тем, кто пойдет.
— О, так я иду! — сообразил Президент. — Ура!
— Сцуко, нема в мене більше друга, — промурчал ему Прапор прямо в ухо и улыбнулся.
— Не накручуй себе, — тут же ответил Президент одной из любимых фраз второй роты. — Тре було на квадрику учиться летать. Сиди тепер, сопєрєживай.
— Молимось за тебе, — сказал Джонни и потер переносицу. — Янгола-охоронця. Повертайтесь живими. Хлопці з АТО прийдуть — порядок наведуть…
— Хай син лейтенанта воює! — тут же вклинился я. Лейтенант, гордый отец двух дочерей, подозрительно посмотрел на меня.
— Ліпецька фабріка, — тут же продолжил Прапор, и понеслось.
Президенту желали «нарожати діточок», мне — «загинути смертю хоробрих та отримати ордєна», ротному — карьеру в Збройних Силах України, посаду начштаба и майорский погон. Президент кричал на всех, я ржал, ротный представлял себя майором и бледнел. Козачок смотрел в небо и мысленно подсчитывал, сколько месяцев он уже на контракте. Выходило что-то около двадцати.
— Охрененно помогли. Вот прям неоценимо, — ротный вернулся к теме нарады. — Давайте теперь серьезно.
— Васюуууум! Васюуууум! — заорал я в сторону блиндажа.
— Ще не готово! — откликнулся механ и в доказательство показал на Галу: — Це Марджаджа тормозить, бо дуже мєдлєнний!
— Вася! Мля! Ты бы поменьше п.здів і побольше работал! — тут же ответил Гала и хлопнул комара на руке.
— Васюуууум! Бросай свою окрошку та йди сюди!
— Зара! — механ бросил нож, вытер руки какой-то безумной мехводовской тряпкой и потопал к кунгу, шлепая тапками.
— Мартин, по медицине все на тебе. Шо по срокам? — ротный начал нарезать задачи.
— Берем рейнджера, он пикап жеж. На дугу смастрячу подвес под физуху, плюс расходников в кузов накидаю. Бак под пробку зальем, хотя… ща, уточню.
— Вася, шо по пальному? — уточнил ротный у подошедшего Васи.
— Тогой… є у бульках літрів сорок… Чи ти про соляру?
— Про все доповідай.
— Зара… — задумался Вася. Из кармана ношеных треников появилась пачка «Прилук» и зажигалка. — Так, по бєнзіну щє літрів сорок, плюс гєнік повний. І баки на зілах повні, як ти казав. Волинька — півбака.
— Волынянку долить. А на нычке сколько?
— Якої нички? — сделал удивленное лицо Васюм.
— Вааася… Не п.зди мені у вічі. Тільки правду. Добровольное признание смягчает наказание.
— Тридцятка є. На крайняк.
— Норм. Шо по соляре?
— Так, баки на уралах повні. По бехам не знаю, вони ж не наші. Твій, білий — під пробку, в зеленого тре три відра залити. На остачі зара бочка точно, і щє трохи є.
Пального у нас было много, потому что мы его не продавали. И еще с зимы мы выполняли приказ комбата «баки всех машин всегда должны быть полными. Готовность к маршу мотопехоты — два часа». Не, понятно, что за два часа все майно роты мы бы не свернули, но машины были заправлены, в этом можно было не сомневаться. Под словом «білий» Васюм имел ввиду Лендровер Дискавери, праворульный, на котором, в основном, ездил ротный, а под словом «зелений» — Форд Рейнджер, тоже праворульный, здоровенный лифтованый камуфлированный трехлитровый злой корч, на котором ездил я. Плюс — у нас имелся запас в бочках и банках из-под бутилированной воды. Соляра на волонтерские машины привычно и традиционно списывалась на один из Уралов, что совершенно логично, так как два джипа, все равно, «кушали» меньше, чем один Урал, мой ровесник. Это было абсолютно незаконно, абсолютно правильно и никогда и ни у кого не вызывало вопросов.
— Васюм, слушай бойовий наказ. Едешь с нами на войну. Дня на три. Форма одежды военная, автык не забудь. Спальник, каремат, че-то пожрать. Там обещали олл инклюзив, но ты понял. По машине. Едем толпой на рейнджере. Покрути передние колеса, они опять в разные стороны смотрят. Бак залей и тосола долей, отого, волонтерского, нормального, шо в банках. Масло, ну и так далее.
— А без мене ніяк? — подофигевший механ уныло посмотрел на ротного.
— Не сцы, военный. Мы за тебя отомстим, — хлопнул маленького Васюма по плечу Джонни. — Идем, я помогу.
— Ща, погоди, — вклинился я, — в кузов геник рабочий и пару булек бенза кинь. Бк не надо — по-любому нам его нахлобучат в батальоне.
— Геник зачем? — спросил ротный и нахмурился.
— За квадриком. Мы на три дня. Как ты батарейки к коптеру заряжать будешь? Уверен, что там геник будет и он не сломается? А боевую задачу никто не отменит из-за отсутствия электричества.
— Логично. Так, Васюм. В наряд сегодня не выходишь. Делаешь все по плану, як Мартин сказал. В помощь тебе Джонни и… и Федя. Срок — до семи утра, нехер тянуть. Пытання?
— А… эээ… — начал было Васюм.
— Бэз пытань. Отлично. Едем дальше. Президент?
— А. Я. Так точно.
— Шо у тебя с пилотированием нашей мощной авиации?
Где первый сбитый?
— Мартин ото вчив.
— Мартин?
— Вести сможет, корректировать — не знаю, не пробовали.
Взлетит и сядет.
— Та бачили ми, як він літає, — перебил Прапор, — нормально. В дерево не воткнет.
— Вот и хорошо. Форма одежды тактикульная, планшет АрмииСОС тоже ты берешь и ты же за него отвечаешь. Мартин, выдай ему планшет. Шо самое главное в планшете АрмииСОС?
— Зарядить и не про.бать, — ответил опытный сержант Збройних Сил.
— Красава. ПКМ не бери, там их будет достаточно. Пытання?
— Нема, — спокойно ответил Президент и опять защелкал зажигалкой.
— Ладно. Мчимся дальше. Мартин?
— Медицину закрою, ничего ни у кого брать не надо. На бате дежурит таблетка с медроты бригады, я с ними войду в зацепление и расшарю по порядку забора раненых. И по маршрутам. Я прикинул — нормально будет, мы там левее «Ромашки» возьмем, а они нас на «Горе» будут перехватывать.
— Комбат обещал МТЛБ намутить на эвакуацию раненых.
Или бэтэр разведчицкий на крайняк.
— Мэталэба — то херова тема. Она не наша, мы ее не знаем, вдруг она станет? — опять Прапор.
— А бэтэр?
— Бэтэр разведкин. Они на нем свои задачи будут выполнять, поэтому можем не увидеть его тогда, когда он будет нужен. Реально, оно так и есть, — это уже я прикидывал варианты, — поэтому рассчитываем на рейнджера. Васюм его в посадке спрячет, норм будет. Да и его уже миной по.бало, второй раз должно повезти. Сколько там до сепаров?
— Меньше километра, по идее.
— Хм… агсом достанут. Ладно… не. Все равно, на рейнджере поедем. Чуйка у меня — именно он нужен.
— Так и порешали.
— Комбат не зарубит?
— Не до нас сейчас комбату, своих задач куча. Норм все будет, не вибрируй.
— Кстати, — вдруг спросил молчавший до этого Кэш, — раз вы меня тут бросаете, то скажите хоть, на какое число запланирована эта маленькая победоносная война?
Все переглянулись. Не, понятно, секретность, все дела, да и рулить группой всей и операцией по отжиму серой зоны будет Алмаз, командир третьей роты… но реально — когда? Все уставились на Танцора.
Сумерки окончательно рухнули на лінію бойового зіткнення, за холмом залаял щенок.
— Завтра, — произнес Танцор и тяжело поднялся на ноги, — это будет завтра.
Утро началось прекрасно, весело, с юмором и про войну. То есть — с наряда. Наряд мой на «Чарли» начинался в восемь, а заведенная в атэо барская привычка начинать ранок з кави заставляла вставать не за тридцать минут до наряда, як усі, а за час. Зато зубы можно почистить. Я ногами спихнул спальник куда-то в ноги, сел на койке и посмотрел на дрыхнущего Танцора. Почесал щеку, встал, взлохматил волосы и поплелся ставить кофе. Выйти из кунга, со скрипом распахнув крашеную дверку, вдохнуть ранний воздух, помахать рукой с откуда-то взявшейся сигаретой и ступить резиновым тапком на подсохшую глину террикона. Из-за борта вывернулся не менее сонный Президент, и начался классический утренний ритуал. Долгие недели на «новом» терриконе он повторялся изо дня в день, уже успел надоесть, но все равно исполнялся с завидным мобилизованным прилежанием.
— Привіт, недолік, — буркнул я и покосился на вырезанный из бутылки рукомойник. Воды, само собой, не было.
— Здоров, — буркнул Президент и взгромоздился на еще холодный с ночи камень, поставив рядом АКМС, — ти каву поставив?
— Х.й тобі, а не каву, — я нашел шестилитровую бульку с остатками воды, вылил ее в рот, прополоскал пащу и эту же воду струйкой выплюнул на зубную щетку. — Ты шо, не читал останній керівний документ штабу АТО?
— Шо ти вже придумуєш, — насторожился Серега, достал из-под кунга красный газовый баллон и поставил его в дверях. От стука командир пошевелился.
— Там украинским по белому написано, шо через такого недоліка, як замдиректора першого взводу другої мотопіхотної роти сорок першого оемпебе некоего Сирожи з погонялом «Зе Мистер Президент», имиджу Збройних Сил нанесен непоправимый ущерб. Люди смотрят на тебя и понимают… — я задумался на секунду, потом решительно взял зубную пасту Танцора. А чо. Может у меня своя закончилась. Месяца три назад. — … И понимают, что ты либо хворий, либо сержант.
— Чего это я хворий? — Сережа полез в кунг за чайником, пытаясь переступить через баллон.
— Потому что нормальна людина в армию не пойдет. Шо тебе подфале не шиделошь, военкомму попавшя, — я начал чистить зубы.
Больно, мля. Да, подрастерял зубки в ато, хрен его знает, сколько потрачу на гражданке на ремонт. Если вернусь, конечно.
— Я доброволець, — Серега мерзко улыбнулся и уронил чайник.
Жестяной грохот даже меня заставил вздрогнуть, а Танцор вскинулся на койке и схватился зачем-то за лежавший под подушкой пистолет.
— Все, кончай его, кофемана хренова, — я махнул в воздухе зубной щеткой и повернулся к Президенту: — Капец тебе, недоліку, ща тебя Николаич грохнет из своей карманной гаубицы, а Шматко на тачке отвезет вниз и сбросит в карьер. Отак злочинна влада знищує добровольців. Валар моргулис, сонечко.
— Це як переводиться? — Сережа поставил чайник на газовый баллон.
— Це переводиться «Вам усім п.зда», — хрипло проворчал ротный и почти свалился с койки. — Каждое утро — одно и тоже. Шоб вас усіх сєпари забодали. Кофе и на меня роби. И в наряд вы вже опаздываете, воины, мля, невероятные. Мартииииин! Давай уже сигарету…
— Красиво оделись, — ротный осмотрел наше воинство, в силах тяжких приползшее к «форду» и закидывающее шмотки в кузов, — наче на війну.
В означенном кузове здоровенной машины стоял красный генератор, отчаянно воняющий бензином, несколько булек с запасом топлива, рюкзаки, коробки с квадрокоптерами, спальники, пыльная запаска и масксетка, которой мы наивно решили маскировать машину уже там, в новой посадке.
Жаркий день разгорался, я поглядывал на любимые белые кроссовки и лениво размышлял, не слишком ли палевно будет их обуть. Нервничающий Николаич имел мозги Механу Васюму, надевшему вместо пиксельной куртки любимый вусмерть угвазданный свитер родом из девяностых, тот, который был у каждого, с ужасающими геометрическими рисунками. Президент курил, опершись о грязный борт, имел вид скучающе-утомленный. Рядом с ним стоял Прапор и рассказывал ему прямо в ухо, какой Сережа плохой друг, как он бросил боевого товарища погибать от скуки на терриконе и как сам Прапор ему за это коварно отомстит. Скука на терриконе характеризовалась стуком дашки со стороны Кандагара, неожиданно хорошо слышимой в донбасском воздухе, изредка разбавляемом хлопками вогов. Было… Было, как обычно. Только мандражило что-то. Я ткнул кулаком медрюкзак, опять в уме посчитал объем физухи, количество турникетов, тампонады и ножницы. Разделил на предполагаемое количество человек, которые удостоились великой чести участвовать в захвате посадки под Новоласпой, и опечалился.
Ротный отстал от Васюма, придал ему направление на блиндаж для переодевания в камуфляжку и подошел ко мне.
— Ты за рулем, — сказал Танцор и вытащил у меня из кармана свою пачку Мальборо, — є цікава новина.
— Жги, военный, не томи. Как и подобает укроповскому воину, я с честью приму все удары судьбы, кроме отмены отпуска.
— Комбат звонил. Второй бат дает МТЛБ.
— С механом? — тут же спросил я.
Президент развернул к нам правое, не занятое Прапором ухо, и вовсю начал прислушиваться.
— Конечно, с механом. Вот ты умеешь маталыгу водить?
— Я и машину с трудом вожу. Мне-то нахрена? Васюм умеет, — я мотнул головой в сторону блиндажа, откуда вылетали вперемешку шмотки и ключи — механ искал пиксельную куртку. Ща не найдет и сопрет у Галы, к бабке не ходи.
— С механом, — повторил Николаич, — будет у нас бронированный медэвак. Классно?
— Не классно. Я с Юлькой Евдокимовой общался и в курсе про эту металебу. Небэгэ..
— Совсем? — прищурился Танцор.
— Совсем, — опять мотнул головой я и повторил: — Небэгэ.
БГ — это такой специальный военный термин, касающийся всей номенклатуры военной бронетехники. Я его впервые услышал в декабре пятнадцатого, когда ударили первые заморозки и не завелась наша единственная бэха-копейка. Услышал я его ровно за шесть секунд до того, как комбат развесил мощных военных звиздюлин на батальонной нараде за то, что вверенная техника — неБоеГотова. То, что отхватили все командиры рот, ни капли не утешало, бо эта бэха была нашим единственным призрачным шансом оказать не только внятное сопротивление, «ежели попрут», но еще и осуществить эвакуацию раненых, которые неизбежно появятся в результате виконання бойового наказу про утримання позицій. Или убитых — мы старательно о них не говорили, но предполагали, само собой.
Трубка лопнула, тосол вытек, прицел не работал, аккум сел — все случаи, когда боевая машина не могла самостоятельно заводиться, ехать, более-менее прицельно стрелять, все назывались емким и иногда страшным выражением «техніка небоєготова». Или — небэгэ. Ты можешь быть любым командиром — пьяницей, затянутым уставником, рубахой-парнем, демократичным менеджером или зверским сатрапом, но твоя техника всегда должна быть боеготова.
— Побачим, все равно сейчас заедем за ней, — сказал ротный и выкинул наполовину скуренную сигарету на смесь глины и крупной щебенки, составлявшей основное дорожное покрытие нашей дороги-на-террикон, спускавшейся с позиции четко на восток и простреливаемой сепарами на протяжении всех пятисот метров. Проволочки их птуров иногда путались под ногами, и мы старательно скручивали их, пытаясь не намотать на колеса машин.
— Та не выкидывай ты. У меня в машине можно курить, — мстительно сказал я и закинул свой РПК на гору вещей. — Президент, ты планшет взял?
— Узяв, узяв, не зайобуй, — отозвался Серега. — Он обошел машину сзади и неожиданно ловко вскарабкался на гору шмоток в кузове. Уселся, нацепил на нос понтовые тактические очки и требовательно постучал рукой в перчатке по кабине: — Погнали вже, харе тупити.
— В бошку себе постучи, пассажир, — тут же отозвался я. — Кєпочку свою тримай, гроза «жигулей».
— Не треба заздрити. От був би ти реально воєнний, а не діловод хєров, тоді би їб@в мені мозги. Поїхали.
— Васюууууум! — дружно заорали мы с командиром.
По узкой глиняной тропинке бежал Механ в новеньком кителе с болтающейся биркой, за ним гнался Гала, размахивая руками, и громко обещал всяческие кары подлому похитителю речового майна. Лицо Васюма было бесстрастным, воздух мощно надувал его прокуренные легкие, руки двигались свободно, нульцевые рыжие таланы легко касались неровной земли Донбасса. Ах, как он бежал… Гала остановился, махнул рукой и выругался. Мы заржали и полезли в кабину. Прапор помахал рукой и отошел от «форда». Сверху опять раздался требовательный стук.
— В бошку себе стучи! — крикнул я и подключил телефон к колонкам, приклеенным на торпеду. — Что слушаем?
— Диси. Ща, жди, — ротный поднял радейку и запросил эспешки.
Ответ пришел ожидаемый, типа «все спокойно, движа на их позициях нет, слетайте». Спуск на машине занимал около сорока секунд — и мы свято верили, что этого времени сепарам не хватит, чтобы увидеть нас и пустить ракету птура в лоб нашей машине, точнее, что мы успеем свернуть в крутой поворот внизу террикона и уйти из видимости. Пока получалось. Поэтому на спуске мы всегда вслух отсчитывали секунды, да и на подъеме тоже. Я сдал назад, развернул тяжелый джип, воткнул первую и тыцнул по экрану смартфона. Все равно, мы не сможем услышать за дребезжанием машины и ревом мотора пуска птура, зато хоть музыку послушаем. Из маленьких колонок врубился саундтрек из «Железного человека».
— Кто считает? — перекрикивая первые аккорды AC/DC, спросил я.
— Я! — прокричал Танцор, и я увидел, как зажглись его глаза. — Погнали!
Задние колеса с хрустом провернулись по щебенке, машина рванула с места и вывернула на дорогу.
— Раз! — крикнул Вася и улыбнулся.
Ах, как он стоял. Так искренне, так смело, так отчаянно красиво и невероятно по-военному. Я аж залюбовался, даже схватил смартфон, валявшийся на пыльной приборке, чтобы включить что-нить эдакое… соответствующее моменту. Придерживая левой рукой руль, перемотанный желтым скотчем, я правой клацал в телефоне. Так, алё, военный, аккуратней. В лужи не заезжать… Стоп. Какие лужи, плюс тридцать в Новотроицком… Мля.
Не, с виду МТЛБ была аки новая. Ну как, новая… по атошным меркам. Равномерно покрашенная, равномерно грязная и равномерно стоявшая, притулившись к забору, окружавшему хату, в которой жил штаб второго бата. Мы подъехали… Ладно — мы подлетели, громыхая подвеской, генератором и Сережей в кузове, я оттормозился, в очередной раз заставив слегка понервничать варту на воротах, ротный выпорхнул из машины, не зацепившись ничем, и исчез в недрах штабной хаты. Я закурил и откинулся на серую спинку сидушки, на крыше послышалось шебуршание, в оконном проеме показалась рука и требовательно щелкнула пальцами. Я вытащил сигарету и сунул в ладонь этому нахабе. Рука исчезла, сверху глухо послышалось «бля…», потом рука с сигаретой появилось снова. Я злобно улыбнулся, вытащил сигарету, прикурил, глубоко вдохнув горький и тягучий дым, и снова отдал. Рука с грязными каемками под ногтями исчезла и больше не появлялась.
Странный опыт все-таки получаем. И как-то незаметно, потихоньку, не замечая, мы осваивали автомобильные привычки войны. Не пристегиваться. Быстро выскакивать из машины, как только она останавливалась. Даже если остановилась она у ларька с шаурмой в Волновахе — все равно пальцы автоматом цепляют ручку, локоть толкает грязную дверку, и через секунду ты уже стоишь в паре метров от машины. На тебе плейт и рпска, в руках — рпк, иногда еще и папка с бесконечными военными бумагами… Мы как-то научились ни за что не цепляться и ничем не звенеть, и совершенно этого не заметили. Ротный на каком-то потустороннем автоматизме втыкал свой акс возле ручника. Мда… Прибавлять газу на открытых участках. Автоматически смотреть по сторонам. Не становиться на заросшей обочине, если хочешь стать на дороге — стань, мля, на дороге. Ничего, кому мешаем, тот объедет.
Да. И еще — не закрывать машину. После армии я раз двадцать не просто забывал закрывать свою, а еще и ключи в замке оставлял. Парадокс — в мирном тыловом городе, который собственно и оберегает, за который воюет армия, нельзя оставить машину открытой, обнесут. А на войне — не вопрос, хоть бумажник в ней оставляй или, что ещё важнее, командирский «акт передачі посади».
Слишком быстро он вернулся. Та ну. Не может быть. Пять минут? Не смешите меня. Все не так. Ротный должен был зайти в штаб и сказать:
— Я за маталыгой, где мехвод?
Ему должны были ответить, что без понятия, про аренду маталыги первый раз слышат, мехвода ее в глаза не видели, и вообще, он уехал в медроту лечить зуб и будет хер знает когда, бо склонен к вживанню, а тут — Волновегас, город соблазнов, зуб, опять же, обмыть надо… Тогда ротный позвонил бы комбату, комбат бы сказал, что он не на месте и пусть Вася звонит НШ. НШ бы сказал, что ему задачу никто не ставил и что он перезвонит комбату и уточнит, и вообще, он в Волновахе, воспользовался оказией, что кого-то повезли зуб лечить, и покупает билеты домой, в отпуск. И пусть Вася найдет ЗНШ, он где-то тут, на месте, и вот тот уже… Короче — разберетесь. И вот уже ЗНШ, сержант, мобилизованный в шестую волну, почесал бы черную густую бороду, задумчиво посмотрел бы на ротного и начал бы процесс выдачи маталыги «во временное пользование на три дня, с возвратом». Короче, всей забавы — часа на полтора минимум.
Но этого не произошло. И мехвод был на месте, и комбат, и НШ, и мтлб завелась почти сразу и, чихнув теплым выхлопом, двинулась в сторону трассы «Донецк — Мариуполь». Мехвод, правда, пытался объяснить, что он по маталыге не шарит, но выбора у него особо не было. Вася тут же вскочил на броню, сделал картинно-грозное выражение лица «Усім ворогам — п.зда» и вот так, верхом на бронированном тягаче, умчался в жаркий полдень начала лета шестнадцатого года.
«Форд», за рулем которого оставался я, на заднем сиденье — Васюм, а в кузове — невероятно тактический Президент, пристроился в кильватер маталыги, и так мы летели долго. Метров пятьсот.
Я вильнул, чуть не выронив телефон, и объехал лужу. То есть, не лужу… Мля.
— Танцор — Мартину! — крикнул я в радейку.
Ну-ну, покричи еще, он же на броне, не слышит ни хрена. Я бы посигналил — да сигнал не работает. Фарами мигать бесполезно — они основательно замазаны грязью. Бля.
Я прибавил, свернул левее, поравнялся с броневичком и начал махать рукой. О, заметил. Знаками показал Танцору, шо треба пит-стоп, шота сильно резво взял, того и смотри — гонку выиграет, Молния МакКвин наш мотопехотный…
Маталыга стала, как останавливается вся гусеничная техника с неопытным механом внутри — замерла как вкопанная, сильно клюнув носом. Ротный чуть не улетел вперед, влекомый инерцией постоянства законов физики, столь же неизменных, как закат солнца или текущий краник на цевешке.
— Николаич, ты это… Кино американское видел, боевик чи шо? — я высунулся в окно и прикурил сигарету. Опять.
— Ну. А шо? Че стоим? — Вася был слегка недоволен, но не рычал, знал, что просто так я их бы не тормознул.
— Бо ща мы это кино еще раз можем посмотреть. А ля натюрель, так сказать. Из крейсера твоего соляра п.здует шо дурна, — я кивнул на ручей, лившийся откуда-то из дна маталыги и заливающий пыльную дорогу, и метко кинул в него сигарету. Сигарета пролетела положенные ей три метра, шлепнулась прямо в лужу и с шипением потухла.
— Хороший у нас соляр. Военный. — Вася задумчиво посмотрел на сигарету, на ручеек, на неумолимо приближающийся полдень и вздохнул. — Все. Ща нехай домой п.здует. Нема у нас брони.
— Словами «я же говорил» всего не передать, — я сказал это максимально мерзким тоном и улыбнулся. — И снова наш добрый паровозик к вашим услугам. Николаич, да садись ты, потом позвонишь и доложишь, с дороги, давай, а то войну без нас начнут.
— Не должны, — Вася запрыгнул в машину, снова ничем не зацепившись, и посмотрел на меня: — Ну, чего сидишь? Давай уже сигарету…
— Чуєш… Так ми шо, вже в Старогнатівку не поїдемо? — подал голос доселе молчавший Васюм.
— Ах, Васюм, друг мой… Если бы в нашей прекрасной роте был бы еще кто-то, хоть вполовину столь же рукастый, толковый и мастеровой… — ласково промурлыкал ротный и обернулся к Васюму, — то я бы обязательно, во что бы то ни стало, без промедленья та довго не вагаючись, взял бы… Конечно, тебя! Те Бя! Воин, мля! Не сцать! Все будет заебись!
— Та мені похєру, тіко ж футбол сьогодні… — пробормотал Вася и замолк.
Мы уставились друг на друга.
— Футбол, — сказал Вася.
— А-хре-неть, — ответил я.
— Коварен, как Локи.
— Клаузевиц! Маннергейм!
В окне показалась рука и снова требовательно защелкала пальцами.
— Від’їбіться від нас! — крикнул я в окно.
— Чого вы там трындите? Че не едем? — Президент попытался перевеситься через кабину и заглянуть в салон через лобовуху.
— Серега, — проникновенно сказал я, — сегодня футбол.
— И шо? Я його не люблю.
— Это фигня, шо ты не любишь. Главное, его любят сепары.
— И шо? — спросил Президент.
— Сережа. Не тупи. Мы заходим на захват новой посадки, отжимаем «серую» зону ровно в тот вечер, когда все в этой армии, ну и в той, в соседней, будут смотреть футбол.
— Бля. Охрененно. — Серега расцвел, и на перевернутом лице это смотрелось еще страшнее.
— Васяаааа… А мы ведь дебилы. Натуральные. Мобилизованные, — протянул я и тронулся с места.
Машина резко стартанула, оставив позади мотолыгу, ругающегося мехвода и расползающуюся лужу соляра.
— Сх.яли, мон колонель, — ротный попытался поудобнее устроиться на пыльном сиденье. — Мля, броник забыл снять.
— Потому что мы рассуждаем про броню для эвакуации. Маталыгу вон чуть не уграли… А на нашем терриконе остались две бэхи.
— Всего две.
— Целых две. На ходу. С прицелами. С двойным бэка.
— С тройным, — командир иронично на меня посмотрел, — шо я тебя, не знаю, ты наверняка от жадности нагреб неучтенки.
— Инсинуация это, Николаич! — я даже головой мотнул от возмущения. — И вообще! Если бы не моя некоторая эээ… запасливость, где бы мы были? Недостачу броников бы считали и за голову бы хватались? Не нужно голословных обвинений. Есть двойной бэка, как положено, и небольшая нычка на день Жо.
— Ясно. Исходя из витиеватых выражений — у нас не тройной, а четверной бэка. Не готов осуждать, всячески приветствую. Я… то есть, ты за меня про него расписывался?
— Пффф, — я всеми силами изобразил презрение к этой возможности, — все ровненько, лежат себе ящики и лежат. Я у шестой роты взял, они с бэх работают и бэка на них списывают. Поменялись мы.
— На что это, интересно? — подозрительно спросил ротный.
— На хорошее отношение. От шо ты выпытываешь? Нихто тебе не расскажет тонкостей армейских горизонтальных взаимовыгодных связей. Ты у нас кто? Командир, — я по привычке перешел на комбатскую манеру изъяснятся. — Твоё дело что? Правильно, командовать. Вот и командуй. И бэху тре с собой цеплять. С бэхой вообще ветер будет.
— Не будет ветра. Ты шо думаешь, я не прикинул этого варианта? Прикинул. Не выйдет.
— Разверни, а то я не понял. Туповат-с.
— Три причины. Номер раз, — ротный увидел валяющуюся в бардачке початую и мятую пачку «Прилук», тут же выдернул из нее сигарету, осмотрел ее на предмет следов грызунов и сунул в рот. Зачем-то начал хлопать себя по «Корсару» в поисках зажигалки. Я протянул красную дешевую запальничку и начал слушать дальше: — Бэхи по докам стоят на нашем ВОПе. О них знаю, рассчитывают, взять одну — это залет. Во-вторых, а если она заглохнет по пути?
— Дернем.
— Чем?
— Второй бэхой.
— То есть снять с позиции уже обе бэхи? Не, идея супер, в бригаде нас расстрелять не расстреляют, но того здоровья уже не будет. И ладно, первую бэху мы могли ночью с террикона спустить. А вот вторую пришлось бы уже днем. И за тридцать секунд она не съедет. Мы их прогревы даже слышим, значит и они — наши. Да только она из капонира дернется — у них уже расчет на птуре сидеть будет. Мы у них две бэхи прибили и жигуля, не считая всего остального. Они у нас — бусик заптурили. Мы ведем три-один, они злые как черти, и просто так нам спуск бэхи не подарят.
— Ладно. А шо — три?
— А три — это, друже мій Мартіне, возможность эту бэху потерять. Там. И этим очень круто подставить комбата. И всю операцию, которая планировалась две недели и план которой утверждался везде, где только можно. И там четко расписаны «сили та засоби». И если количество людей эээ… вариативно, то вся броня — четко и по пунктам. И никаких двух арендованных в семьдесятдвойке бэх-двоечек в этом плане ни хера нет.
— Хммм… А ведь можно ж было…
— И вот это и есть «в-четвертых» — прищурился Вася. — Да, именно так. По тебе ж видно. Две бэхи, вытянутые с позиций — это дикий соблазн поехать на них дальше в село.
— А чем плохо? Плюс километр — и «Белокаменка наша».
— Птур в борту «наш» и минометка из Новоласпы. Тоже наша. Никто этого не планировал. Не считал. Не думал. Мы, такие красивые, с ходу операцию менять собираемся? Так нельзя.
— Чего это так нельзя? — протянул я уже из чистого упрямства.
— Того это. Все это весело, конечно — мы, все такие невероятные, на двух бэхах, влетаем в Белокаменку… и мощно выгребаем звиздюлей. Не, взять-то мы ее возьмем, нахрапом… Но сколько мы людей потеряем?
— Мля. Ты такой благоразумный — аж противно. Через Бугас ехать или по дальней дороге?
— Через Бугас. Раньше приедем — раньше пожрем, — сказал Николаич старую военную мудрость. — Через низ погнали, кстати, в магазин заглянем.
— Пиво? Под футбол? — из меня опять попер очень-очень, вот прям невероятно смешной юмор. При слове «пиво» с заднего сиденья послышалось невнятное кряхтение.
— Очень смешно… Не, ты понял? Гигиии… Мотолыга теперь — это ты. Она ж в БРку вписана и закреплена за медицинской складовой нашого хаотичного воєнізованного движа.
— Мобилизированного, — поправил я. — Правильно говорить — «мобилизированного».
Я ржал и все никак не мог остановиться. Броник валялся в кузове пикапа, убакс я уже где-то и в чем-то выпачкал, а пистолет и пара магазинов плюс аптечка и еще один турникет — все это висело на поясе… Мммм… Я называл его «warbelt», по сути, это была рпс-ка, только без лямок. И этот самый «warbelt» сейчас трясся от смеха вместе со мной, я так скоро икать начну, оооох, аж слезы выступили… Вдох-выдох… Уууух.
Судьба-злодейка заглянула в добрые глаза ротного, когда мы пафосно заехали во двор штаба в Старогнатовке. Все было абсолютно спокойно, ничем не отличалось от предыдущих восьми месяцев, хотя… Вон на раздолбанном асфальте приткнулись две «таблетки» из медроты семьдесятдвойки, возле них с неподражаемым врачебным цинизмом курили медики. Наряд на шлагбауме посмотрел на нас осоловевшими от скуки глазами, поднял раскрашенное бревно и равнодушно отвернулся. Пикап приткнулся к хлебному фургончику, прямо под шикарную акацию, сверху заматерился Серега, въехавший в листву этой самой акации, мы выскочили из машины и завернули за угол. За углом под навесом, натянутым из брезента, обычно стояла военно-полевая кухня КП-130, на которой никто не готовил, рядом — сложенный из кирпича кривоватый квадрат, на котором бесконечно закипал безнадежно закопченный казан. На лавке, шатающейся возле КПшки, сидел комбат и лениво курил.
— Бажаю здоров’я, — сказал ротный.
— Здрасте, Сан Саныч, — сказал я, — а где кипиш?
— А какой тебе кипиш нужен? — сказал комбат вместо приветствия и покосился на мою обувь. — Ну надо же. Не в своих белых кроссовках.
— Не хотел вас бесить заранее, — абсолютно серьёзно ответил я и повернулся к ротному. — Если я не тре, то я до медиков, познакомлюсь, нашу тему перетру. Войду, так сказать, в зацепление. Угу?
— Давай, будь на телефоне, — ответил Вася и поправил кобуру на бедре.
А я — умница, я кобуру дома оставил, а пестик на многострадальный «warbelt» перевесил, воткнув в магазинный подсумок. Умница я? Реальность показала, что нет.
Я завернул обратно за угол штаба, сложенного из серого силикатного кирпича, сунул в рот сигарету и уставился на наш пикап. У открытой задней двери стоял Васюм, ежащийся в необмятом пиксельном кителе, на кузове сидел Президент и пытался отодрать от моего старого рюкзака привязанную за разложенные ручки кружку. Васюм сочувствующе вздыхал, Президент зверел, сверху тихо шелестела листьями акация. Идиллия, епт.
— Сереженька, а ну прибери грабки от моего рюкзака и слезай с моей машины, — ласково сказал я и начал шарить по карманам в поисках зажигалки. Блин, я ж ее командиру отдал, в машине еще.
— Як ти її прив’язав? — Серёжа не оставил попыток отодрать кружку от рюкзака. Рюкзак сопротивлялся.
— Васюм, навіщо цьому недоліку моя кружка? — обратился я к Механу.
Механ вздохнул и развел руками. Колыхнулась в прозрачном воздухе неоторванная бирка.
— Кохве хочу, — пропыхтел Президент и наконец-то отстал от кружки, — в штабе ж чайник, небось, есть.
— Сережа, не выпендривайся. Сп.зди кружку в штабе, будь, как все. А это что? — Я углядел высовывающийся из-за борта знакомый пламегас. — Президент. Ну, бля.
— Это не я. Это Механ, — попытался съехать Президент. Механ на него возмущенно уставился.
— Не рубай мне окуня, сонечко. — Я запустил обе руки в кузов и из-под вороха спальников, карематов и баклажек с бензином вытянул ПКМ. — Вот нахера ты его взял?
— Один покемон всегда лучше, чем ни одного покемона, — родил мудрость Сережа и наконец-то спрыгнул с машины. — Нехай лежит. Лишним не будет.
— Ротный сказал — не брать. Прямо сказал. Нарушаем, гражданин? — Я не видел проблемы в покемоне, но не выполнить прямую вказівку — это неправильно. Хотя… ПКМ это вам не автык. ПКМом можно и войну воевать. А воевать из ПКМа Президент умелый. — Чей хоть тиснул? Варвы?
— Варвы, — кивнул Серега, — норм аппарат, почищенный, приведенный к точному бою. Три коробочки имеется к нему. Не сцыте, военный, я сам потащу.
— Короче. Перед Васей отмажу. Иди в штаб, мути кофе.
И мне намути. И Васюму, он вон тоже пить хочет.
— А ми тут як, надовго? — как бы равнодушно поинтересовался Механ.
— Ни хера, Васюм, ни в какие магазины никто не идет. Сигарет и хавки мы купили, воды щас наворуем у начпрода, больше нам ничего не надо. Тепленьким на войну никто не поедет. Все, я погнал до медицины, Сережа — кофе, Механ — не проеб.ться. Контроль за виконанням наказу залишаю за собою. — И я потопал мимо банной палатки в сторону «таблеток».
Через полчаса карма-злодейка довела меня до истерики, а ротного и Президента — до вусмерть испорченного настроения.
— Танцор, смотри сюда, — комбат развернул карту на столе первого этажа штаба. Ротный наклонился вперед, одновременно протягивая руку куда-то вбок, в которую Президент сразу же вложил планшет АрмииСОС, — отмечай себе. Цель семнадцать, бээмпэ противника. Отут капонир, видишь? Нашел?
— Нашел, — ответил Вася и тыцнул по экрану потрепанного «Asus»’а.
— Карту надо иметь. Кар-ту. А не только планшет, — веско сказал начштаба.
— Карта есть, но наша, окрестности Докуча. И на планшете удобнее.
— А сядет планшет?
— Заряжу. Два пауэрбанка с собой.
— А сломается?
— На телефоне открою.
— А телефон сядет или сломается? Как тогда задачу выполнять будешь?
— А карта порвется, проеб.тся или сгорит? Викторыч, я не понял, вы чей друг, мой или медведя? — Вася посмотрел на начштаба.
Роман Викторович покачал головой.
— Так, если двадцать первый век закончил выяснять отношения с девятнадцатым, вернемся к ориентирам. Смотри. Цель восемнадцать, укрепленная позиция. Ориентиры прикинул? Понял? Точно? Дальше, цель девятнадцать, минометная позиция… — комбат быстро нарезал задачи, хотя торопиться вроде некуда.
Я оглянулся. А Механ-таки проеб.лся, вот блин. Ну, ничего, не дай Боже придет с запахом — он у меня обратно на террикон пешком пойдет.
— Минометная позиция, — начал смаковать Вася. — Это хорошо. Эх. Накрыть бы…
— Накроем, если надо будет. Дальше. Цель нумер двадцать. Отдельно стоящее здание. Там живут лентяи, не хотят в блиндажах жить. Ничего, это ненадолго.
— Принял, нанес.
— Я говорю куда — и ты туда летишь. Если надо, будешь корректировать СПГ или семьдесятдвоечные минометы.
— Все понял.
— Вы на хрена генератор приперли?
— Батарейки заряжать.
— Там есть геник, свой выбросьте тут. Мне машина ваша нужна.
— Это не машина, это медэвак, — вклинился я, — я уже все точки забора раненых с медиками согласовал.
— Медэвак у нас — бэтэр разведки, — комбат злился, но все-таки объяснял.
— Доповидаю. Бэтэры разведки у вас и огневое прикрытие, и медэвак. Так не пойдет. Бэтэра не окажется тогда, когда он мне понадобится. Медэвак — это всегда отдельная машина, нигде и никак больше не участвующая. Я медиком иду и отвечаю за эвакуацию до «Пятого клапана», и чтоб живым довезти. — Я наклонил голову и смотрел на комбата исподлобья.
— Так, военный. Во-первых, ты не понял. Во-вторых, рановато ты начал комбату перечить, — комбат вдруг стал необычайно вежливым, и это обозначало — оно взбешено. — На машине своей ты повезешь сапера и кучу бэка и вооружения. Так что геник свой выбрасывай к херам, и остальное тоже, стой ровно и жди команды.
— Я повезу все, что надо и куда надо. Но потом пикап останется медэваком со мной.
— Мартин. Иди, покури, остынь и не п.зди мне тут, — махнул рукой комбат.
Я остался на месте, мы оба были упрямцами, только он отвечал за весь батальон и за всю операцию, а я — нет. А с другой стороны, медэвакуация — это моя зона ответственности, и если я посчитаю нужным, позвоню сейчас на террикон, и через два часа сюда приедет бэха-двойка. Ммм… То я перегибаю, пожалуй, вызывака грозный нашелся. Я аж зубами скрипнул, ну как же ж не понимать, что медэвак — это самое важное. Хотя… Каждый, буквально каждый, кто за что-то отвечает в армии, считает именно свое направление самым важным и «выносит мозг» комбату именно по своим задачам. Эх… Пойти покурить? Кофе наконец-то намутить?
— А… Насчет зарядки…Так, а геник откуда на новой позиции? Неужели с собой понесут? Или разведка заволокла? — вклинился ротный, пытаясь спасти меня от комбатского гнева.
— А кто тебе сказал, что ты идешь на новую позицию? — посмотрел на Васю все еще раздраженный комбат.
— А куда? — недоумевающе спросил Вася.
— Ты летаешь вон от него, — кивнул комбат на «Малыша», командира РВП. — С «Кукушки». А Прези… тьфу, Сергей будет работать с СПГ с «Кондора», который становится тылом.
— С «Кукушки«? На захват я не иду? — ужаснулся Вася.
— С чужого СПГ? С непонятно пристрелянным прицелом? — в унисон ужаснулся Президент.
И вот тогда я заржал. Взахлеб, до истерики. И все, кто увидел Васино лицо, это выражение «меня не взяли на войну», засмеялись. Дурное напряжение, царящее в большой комнате на первом этаже здания, лежавшее тяжелой холодной тушей на взгорбленном паркете и давившее на души каждого, кто участвовал в подготовке операции, вдруг куда-то делось. Все смеялись, в двери заглянул зампотыл, увидел ржущую толпу, на всякий случай улыбнулся и быстро исчез.
А мы ржали. Даже Вася улыбался, и я вдруг представил, что сказала бы его жена, Оксана, если бы узнала, что ее муж страшенно расстроен тем, что его не взяли в группу на захват новой безымянной посадки, затерявшейся среди тысяч таких же по всей длинной и нагретой щедрым солнцем линии разграничения.
— Тыловые крысы. Покы я на передку воював, вы в тилу баб портылы! — я изгалялся как мог, выдумывая все новые и новые мерзкие выражения, адресованные Васе и Президенту, стоящим за машиной. Вася копался в планшете, Президент отбрехивался и скрипел зубами.
— Повертайся живим. Янгола-охоронця, — буркнул Вася, выключил планшет и сунул его в нагрудный карман горки.
— Так, не п.зди мені отут, воєн ніхуясебе! — рявкнул Серега.
— Обидеть героя может каждый! — тут же ответил я. Стоявший у меня за спиной начштаба засмеялся.
Расклад был простым, и в этом раскладе каждому нашлось место. Комбат все задумал, защитил перед старшими начальниками и теперь рулил подготовкой. Начштаба все рассчитал, нарисовал на карте «Задум командира батальону» и теперь отвечал за координацию с підрозділами, которые должны нас прикрывать, если начнется халепа.
Прикрывала нас минометная батарея и два танка из танкового батальона. Наверное, еще кто-то, но меня как-то забыли поставить в известность. Насчет прикрытия я бы не обольщался, честно говоря, по-правильному было бы рассчитывать только на свой батальон. То есть, два бэтэра разведки, которые ездят и стреляют. В одном из них мехводом — Серега «Зубастик», и это вселяет надежду, да и начраз, он же командир разведвзвода, был нормальным. На этом бронетехника батальона начиналась и заканчивалась.
СПГ наши должны были работать с «Кукушки» и «Кондора», и на эти микропушки я крепко надеялся, мы все же были пехотой, «земляными червями» и «окопным быдлом», а пехота обожает СПГ. С «Кукушки» должен был работать Ваня, он же «Малыш», и я не знал никого в батальоне, кто мог бы управиться с тройкой гранатометов так же изящно-непринужденно. Плюс там наш ротный, тоже далеко не дурак с СПГ, плюс в дневное время — корректировка с квадриков, в которой он наблатыкался на терриконе.
С «Кондора», с той позиции, через которую пойдет группа захвата и которая становится тылом, должен был работать из одного граника Президент, и эта ироничная падлюка, младший из трех братьев — притом что оба старших тоже повоевали на этой войне — своего бы не упустил ни за что. Остальные… Мой бат, но вот так — стопроцентно, я был уверен в своей роте. Это уже ни хрена не мало, на самом деле. Еще, конечно, Васюм — несмотря на все наши приколы и трепетную любовь Механа к спиртосодержащим жидкостям, когда нужно, Васюм превращался в совершенно отбитого пехотинца с лозунгом «Ни ума, ни мозгов, ни жалости», такого же, как и большинство остальных, не боявшегося ни черта и выполнявшего свою задачу в любой ситуации и с любыми вводными.
Резервом командовал замкомбата. Резерв я обожал, так как старшим расчёта АГСа был наш бесценный начальник финслужбы батальона Андрей с позывным «Вуди», молодой, умный и абсолютно адекватный. Еще в резерве был Толик «Банкир», начальник строевой… Короче — резерв у нас был, и этот резерв теперь выдвигался на «Кондор» как на основную позицию, на которой они могли встретить возможную контратаку сепаров. А вез их кто? Правильно, я. И еще я вез своих, кучу бэка, воды и зброи.
Был вечер… Замечательный. Тихий, ласковый, удивительный вечер, мне было откровенно страшно, я старался не подавать вида, быть «как все», натужно шутил, подкалывал Васю, Президента и Механа и постоянно нащупывал в кармане телефон.
Звонить? Не звонить? Эххх… Черт его знает… Нет, не буду звонить. Телефон-то выключить придется. Хотя бы на день… И тут телефон зазвонил.
Жену не обманешь, тут как ни придумывай. Чувствует. Вроде днем уже разговаривали, вроде и повода для звонка никакого… Но звонит. А что сказать? Что вообще принято говорить? Что все будет хорошо. Что какое-то время буду на сержантских курсах в Волновахе и не смогу говорить. Что люблю… И что целовать ребенка надо очень много и часто. Ну и все, в принципе. Ничего не сказал… но как-то полегчало. Так, ну что, погнали, не?
Тяжело нагруженный и просевший пикап, в кузове которого болталась невероятная куча бэка, зброи и мобилизованных пехотинцев, зарулил на «Кукушку». Вася выскочил из машины, вдохнул, посмотрел на позицию, на улыбавшегося Малыша, вылезшего из блиндажа, и принял подаваемые Президентом из кузова коробки с квадриками. И третий «Фантом», и четвертый были без рюкзаков, просто в картонных упаковках, к каждому был отдельный волонтерский планшет, и они были какими-то… бессмертными, что ли. Заколдованными непонятно кем и когда, квадриками-несбивайками, мы пролетали на высотах в сто пятьдесят — двести над активно стреляющими сепарами, падали на серую зону — и квадрики упорно выживали. Тройка вообще влетела в кузов шишиги на полной скорости и отделалась только сломанными лопастями. Зачарованные, точно.
Я передал Васе его потертый АКС, спальник и рюкзак сбросили из кузова.
— Малыш, принимай гастарбайтера! — крикнул сверху Президент.
Малыш засмеялся, ротный погрозил Сереге кулаком.
— Я этого Гаранта на «Кондоре» подарю в третью роту. Навсегда. С тебя магарыч, — пообещал я Васе. — Все взял?
— Та, вроде, все.
— Ага. Что забыли, назад привезем, — кивнул я.
— Себя назад привезите, — буркнул Вася.
— Рано хоронишь, начальник, — засмеялся я.
— Тьфу на тебя, дурко. Все, давай. Скучной ночи.
— Скучной ночи, Николаич. Все будет заеб.сь. — Я обнял командира и залез обратно в машину.
Вася помахал рукой населению кузова и поднял рюкзак. Машина заскользила задними колесами по траве, немножко буксанула, дернулась и вывалилась на грунтовку. Мне было… странно. Неуютно, что ли. Непривычно. Без ротного… В нем я был уверен на тысячу процентов, я настолько привык, что он присматривает за мной, а я — за ним, что оказаться отдельно было… хм… Ладно, не отвлекайся, мобилизованный сержант, сегодня у нас будет интересная ночь.
Серега и остальные сползли на «Кондоре», там же сгрузили часть бэка и Серегин ПКМ, нехай сам с ним еб.тся. Мы с Васюмом покурили с населением «Кондора», попили водички и поехали на РОП, позицию еще западнее «Кондора», нужно было догрузиться, и там в машину должен был подсесть Иисус — наш сапер, он же начальник инженерки. Кроме Иисуса в машину очень хотел АГС, и мы с Васюмом стали перед дилеммой — взять с собой сапера, единственного из нас, кто знает путь, по которому может пройти машина, ну и расположение мин на этом тернистом пути, или единственный АГС. Было около половины десятого вечера, во рту горчило от бесчисленных сигарет, вокруг нас собирался вечер и сводный взвод тех, кто должен был идти вперед.
Навьюченная по самое «не зайобуй», привязавшая к разномастным рюкзакам лопаты, цинки, короба к пкмам, какието скатки, свертки и ленты — возле машины собиралась пехота. Пехота была дурная, резкая, вечно недовольная и совершенно родная, мимо протопало двое связюков, пытавшихся друг другу втулить четвертую катушку кабеля. По пыльной асфальтовой дороге подкатил бэтэр разведки, сидящий за мехвода Зубастик высунулся и помахал нам рукой. Сзади к нам неслышно подвалили два метра и сто килограмм, обвешанных оружием, я обернулся и увидел единственного из моих знакомых военного, кто мог носить в набедренном кармане горки саперную лопатку, и ни у кого это даже не вызывало желания пошутить. Дима, «Алмаз», командир третьей мотопехотной роты и сегодня — командир сводной группы. Дима выглядел так, как и должен был выглядеть и чувствовать себя командир перед таким интересным мероприятием — он был за.бан, зол и в меру ядовит.
— Чего стоим, кого ждем-на? — вместо приветствия буркнул Дима и хлопнул комара на тыльной стороне ладони.
— Тебя ждем, точнее, твоего мудрого командирского решения. Вот у нас дано — пикап, один Механ, один я, один Иисус и один АГС. Выбери три из четырех.
— Если ты хочешь мудрое решение-на, то это к комбату.
А я по-простому скажу. Ты медик-на?
— Угу. — Я тоже хлопнул комара.
Вот задолбали, сепары летающие, хуже мышей. А хотя нет, ничего нет хуже мышей.
— Тогда ты в теме. Ну и машина твоя-на. Механ тоже надо — он и машину водит-на, если ты ээээ… — Алмаз покрутил сигаретой в воздухе, — закончишься-на. И копать сможет.
— Угу.
— АГС мне во как нужен, у меня ж только три ПКМа-на, СВД у разведосов и остальное — пукалки. А сапер-на мне нахер не впал. Иисус, без обид-на. — Алмаз посмотрел сверху вниз на Иисуса. Иисус был ростом метр шестьдесят пять, чистого весу без погон имел килограмм пятьдесят, и при этом проглотить без соли этого жилистого, хитрого и упертого дядьку не получалось еще ни у кого.
— Нема сапера — машина не доедет. Они пути не знают. И ТМ-ки там стоят. Я туда на машине ездил, на «Волыньке» своей. Ну, не совсем туда, но близко, — Иисус без боя не сдавался. — А, и еще есть приказ комбата.
— Мля. Мартин-на. Делай шо хочешь, хоть приматывай Иисуса-на скотчем на капот, но АГС мне обеспечь. И улиток штук десять-на. Эй, мля, ты шо это скинул? — вдруг заорал Алмаз в сторону. — Я тебе, бля, щас скину-на! Спальник щас оставишь, а коробку понесешь! Охерел-на, воин?
— Эх… — Я облокотился о теплый борт машины, пощелкал грязными ногтями по кружке, все так же привязанной к моему рюкзаку, и улыбнулся. — Что-то придумаем. Мы же в армии.
На дороге показался комбатский паджеро, подрулил к нам, качнувшись на горбах грунтовки, и из него вылез комбат. Воинство, до этого громко возмущавшееся своей нелегкой пехотной судьбой, тут же примолкло, солнце бросило свои последние… нет, крайние лучи на двадцать пять человек, две машины и жидкую зеленку под Старогнатовкой.
— Речь, — сказал комбат и замолчал.
Пехота тихо внимала. Кто-то чихнул, кто-то выронил лопатку и, звеня майном, наклонился ее подобрать, пытаясь не упасть. Связюки пытались тихонько подложить катушку с проводом на гору бэка в кузов пикапа, зоркий Васюм, сидящий сверху, безмолвно пресекал этот произвол угрожающими жестами.
— Речь, — повторил комбат. — Она будет краткой. Нет лучше войск, чем пехота, нет лучше пехоты, чем сорок первый батальон. Копайте тихо и быстро, не палитесь, и все будет заеб.сь. А если спалитесь, мы их танками в пять секунд расх.ярим. С Богом.
Толпа заухмылялась. Я вспомнил, что танков у нас аж два, и те неизвестно где и когда подскочат. С другой стороны — они из танкового бата семьдесятдвойки, а командира танкистов я знал, он был абсолютно чокнутый в хорошем, военном смысле этого слова. Если их… если нас начнут сильно ху.рить, он и роту выкатит, наплевав на всякие «заборони на відкриття вогню» и ОБСЕ, и отровняет ландшафт по полной. Надеюсь. Крепко надеюсь. И комбат, наверное, достиг некоторых эээ… договоренностей на их, комбатском, уровне. Никогда нельзя недооценивать силу армейских горизонтальных связей.
— Перекур и выдвигаемся, — зычно крикнул Алмаз. Комбат подошел к пикапу, поднял голову и начал с интересом рассматривать Васюма, сидящего сверху на горе ящиков. Васюм занервничал.
— Это что? — комбат махнул рукой вверх.
— Это не «что», это матрос Васюм, готовящийся войти в историю, как первый механик-водитель, на.бнувшийся с волонтерского пикапа при захвате серой зоны в секторе «Мэ», — быстро ответил я.
— Та я понял, что Механ. Я спрашиваю, почему без бронежилета и каски? — комбат даже не усмехнулся. — Эй, на крейсере! Где бронежилет и каска?
— Виноват, тарщ полковник! — гаркнул я во всю мощь прокуренных легких. — Разрешите устранить?
— Устраняй, — комбат отвернулся к Алмазу.
— Я в бронике-на, — на всякий случай сказал Алмаз.
— Но без каски, — тут же парировал комбат.
— Она у него в кармане, — вклинился я, — под саперной лопаткой.
— Юмористы. Петросяны херовы. А кто за все отвечает?
— Вы, — хором сказали мы с Алмазом.
— Отож, — вздохнул комбат. — Так, выдвигаешься через полчаса, а то и через сорок минут. Ближе чем на восемьсот не подъезжай! Карту запомнил? Все. Жди моего звонка. Иисуса нашел?
— Нашел.
— И где он?
— Ээээ, — я обернулся к машине.
За кабиной раздалось невнятное шебуршание, сдавленные маты, и тут же показался Иисус в надетой набекрень незастегнутой каске.
— Я тут.
— Что решил? Затягивать будешь?
— Сбоку в посадке, справа — да, поставлю. На поле — нет.
Палевно, срисуют в момент.
— Я же говорил… — комбат опять обернулся к Алмазу: — Ладно, давай уже сигарету, и выдвигайтесь.
Алмаз протянул открытую пачку, потом зажигалку. Понемногу начинало холодать, полетели на дорогу яркие светлячки окурков, и маленькая группка уставших людей, вытягиваясь в колонну, неторопливо потопала на поле. Последними шли два связиста, один разматывал кабель, второй пытался пристроить, ну хоть куда-то, четвертую катушку.
Я поставил локти на капот, положил подбородок на сплетенные пальцы и постарался запомнить навсегда, вбить, впечатать в память этот кадр — куцая зеленка, поле, две машины, набитые боекомплектом, и два с половиной десятка людей, о которых никто и никогда не вспомнит, не оценит, не наградит, и которые уходят туда, в сторону Белокаменки, ни черта не зная и упрямо переставляя ноги, шаг за шагом, стукая берцами в донбасскую пыль. На восток, откусывая по километруполтора-два, нечасто, потихоньку, теряя людей, сжигая топливо и вгрызаясь в грунт, двигалась украинская пехота.
— Нооочь… И тишинаааа… Данная навеееек… — я распевал песню, втискивая тяжелый пикап вдоль посадки где-то между Гранитным и Старогнатовкой, пытаясь приехать куда надо, а не хрен знает куда. В «хрен-знает-куда» было плохо, мне туда не хотелось, да и никому, честно говоря, не хотелось. Слева от меня, на переднем сиденье машины, в немыслимой для гражданского человека позе ехали обнявшиеся Иисус и АГС.
— Слушай, я не понял, тут левее, нет? — Я придвинулся к лобовому стеклу, но виднее не стало. Попытался высунуть голову в окно, но так тоже ни черта не было видно.
— Я так не скажу, — просипел Иисус, — я ж не вижу ничего из-за этого твоего АГСа.
— Это не мой. Это алмазовский. Ты мне чужой АГС не приплетай. И ногами там не шуруди, прицел сломаешь.
В ногах у сапера лежал завернутый в какое-то рядно ПАГ, булька с водой и еще какая-то минно-взрывная фигня, постукивающая друг о друга твердыми боками в банальном советском замызганном вещмешке. Мне совсем не хотелось знать, что там. В кузове, на башне из ящиков с бэка, горделиво возвышался Васюм, обозревая окрестности, то есть, серую зону, полосу безвластной и ничейной земли. За нами тащился комбатовский паджеро с Мадьяром за рулем. Дороги Мадьяр тоже не знал. Мы тулили вдоль посадки, инет стоически отказывался работать, навигатор помещал нас то в Кальмиус, то к «нижнему» магазину в Старогнатовке, то почему-то к волноваховскому автовокзалу. Хотелось есть.
— Да. Тут налево, вдоль посадки до угла, и там разгружаемся. До наших будет примерно метров восемьсот-девятьсот.
— О. То шо комбат прописал. Погнали.
— Потихоньку давай. Я тут не проверял ни черта.
— Вот умеешь ты обнадежить. Поползли. Васюууум, — я опять высунул голову в окно.
— А? — раздалось уставное выражение второй роты откуда-то сверху.
— Посилити пильність, людей в укриття, спостерігати і доповідь мені! — пробормотал я и с третьего раза поймал вторую передачу.
— Шо? — прилетело с башни-из-сплошного-бэка.
— Ничо. Забей. Высматривай угол, скоро приедем.
— Ага, — равнодушно ответил Вася.
Но тихо было, да. Урчание двух машин, идущих без света, только и вплетало в эту ночь солярный выхлоп и треск травы под горячими шинами. Тихо… И это было прекрасно. Люди дошли, сбросили бэка, выползли на поле и взялись за лопаты. Нам бы три ночи… Ээээх, не перегибай, Мартин. Хотя бы две, и мы хоть немного закопаемся. А ежели мы хоть немного закопаемся, то выковырять нас можно или тяжелой артой, или ножками, ножками к нам пришлепать. Мечты, мечты. Интересно, как футбол закончился? Кто хоть играл-то?
— Не понял, — сказал Иисус и опять засовался на сиденье.
— Отэто ты сейчас плохо сказал. Неуютно. А учитывая, что ты еще и сапер, это вдвойне херово.
Я нажал на тормоз, тяжелая машина стала, сзади тут же остановился паджеро.
— По моим расчётам мы уже проехали угол. Но угла-то нет!
— Мда… — я вылез из машины и посмотрел вверх.
Махнул Мадьяру, он подхватил свой АКМС и тоже вылез наружу.
— Шо такое?
— Иисус нас завел, хер знает куда. Еще полчаса — и Россия.
— Эй, ты того, не перегибай! — возмутился Иисус. — Просто с посадкой этой долбаной не совсем ясно. Там надо было на восток сначала…
— Я карту не смотрел, — тут же открестился Мадьяр. — Я занят был. Саныч сказал, шо Иисус все знает.
— Ни хера я не знаю, отвяньте от меня.
— Так, военные. Давайте рассуждать логически. Мы должны были ехать вдоль посадки с запада на восток. Доехать до тупого угла. Разгрузить машины, нашу замаскировать, тебя отпустить с Богом, — я кивнул на паджеро, Мадьяр согласительно поворчал. — А потом пройти примерно восемьсот метров на юго-восток, вдоль этой стороны посадки, и пешком выйти к нашим. Так?
Ответом мне было гордое молчание. Я еще раз покрутил в голове карту. Вроде, похоже. Звезды… Вон Полярная. Вроде бы. От нее… Блин. Мы едем на юго-восток. Хм. Насколько мы уехали? Мы могли не доехать до нужной нам лесополосы, свернуть раньше… Тогда Белокаменка от нас четко на севере, так? И мы приехали к сепарам. Но тогда мы бы пересекли асфальтовую дорогу, раньше соединявшую Белокаменку с Гранитным… А мы ее не пересекали. Здоровый топографический кретинизм пехоты боролся во мне с пониманием, что площадь-то тут небольшая, ограниченная асфальтовыми дорогами, и потеряться толково, со вкусом, с форсированием Кальмиуса и выходом на Красный Октябрь мы просто не сможем. Значит, мы возле одной из аж двух посадок…
— Эээ… Мартин, чуеш… — прокашлялся с высоты Васюм. — Якщо ви вже закінчили блукати, то я тоді злізаю та йду далі пішки. Бо, по-перше, наши тут йшли, ось польовка на кущах, — Механ махнул рукой вбок, на кусты. — А по-друге, вон впереді наші біля посадки шорхаються, шо дурні. Метрів двісті, чи шо. Так я піду?
— Бля, — сказал я.
— Ливингстон, — сказал Иисус из кабины. — Заберите АГС, пожалуйста.
— Контакт сзади, — сказал Мадьяр и исчез.
Я дернул РПК из кабины, упал на колено и аккуратно, тихо-тихо, опустил предохранитель. Чччерт, очки замацанные, не вижу ни черта толком. В кабине шоркается Иисус, пытаясь выбраться из-под гранатомета, Васюм наверху привстал и всматривается в темноту.
Из этой самой темноты, ровно оттуда, откуда мы приехали, появились две смутно знакомые фигуры. Связисты, ругающиеся друг на друга, тащили четвертую катушку, видно брошенную на полдороге. Они молча обошли обе машины и потопали вперед, с неуклюже болтающимися автоматами, в брониках и нелепо сидящих касках. Я поднялся, выдохнул и сунул в рот сигарету. Из кустов неслышно появился Мадьяр, а из кабины с каким-то непонятным хрустом выпал Иисус.
— Давайте вже розгружатись, бо їсти охота, — проворчал Васюм и ловко соскочил на землю.
— Ох.енно, бл.дь, — подвел я краткий итог первого этапа захвата серой зоны силами одного отдельно сводного взвода одного невероятного мотопехотного батальона.
… чи ее руками просто затолкать в кусты? Ну да, сильно мы две тонны затолкаем. Не, треба заводить этот трактор с турбиной, по неясной для меня причине именовавшийся пикапом, и сдавать задом в посадку. Посадка была настолько хилой, что казалось, газани я чуть сильнее, и проскочу ее насквозь, вывалившись прямо на поле перед Белокаменкой. Задние фонари были давно и надежно залеплены вот этим американским серым скотчем, таким, что легко рвался руками, но как прилепишь — фиг отдерешь потом. Чуть назад… Васям, не молчи, много еще?
— Давай, не сцы, давай… Стооой. Отутой нормально буде, все, глуши. — Васюм махнул рукой и буцнул какую-то ветку. Ветка не шелохнулась, а Васюм захромал вдоль машины. — Ключи на сідушку брось, повний привід не вимикай. І дверку сильно не зачиняй.
— Фуууух. Упарился. Ладно. Тре пацанам сказать, чтоб богатство до утра забрали, а то палевно будет. — Я вытащил откуда-то из-под сиденья бутылку теплой воды и надолго присосался к горлышку.
Перед нами справа от машины лежало аккуратно то, что мы привезли двумя машинами. Иисус уже умчался куда-то в чахлые деревья, забыв свой рюкзак со шмотками, зато прихватив вещмешок с саперными своими приблудами.
АГС с прицелом, девять улиток набитых и еще цинков семь вогов. Стрелкового бэка до чёрта, мух двадцать шестых десять… не, одиннадцать, десяток булек с водой, четыре коробки-сотки к ПКМ-у и жемчужина нашей коллекции, вишенка на тортике советского военпрома — 9П135М и пять стотринадцатых ракет. Нет, гоню, три стотринадцатых и две стоодиннадцатых. О как. Я накинул на плечи медрюкзак, сгреб второй, с хавкой, шмотом и магазинами, отцепил спальник, каремат, третьей рукой подхватил РПК и побрел, пошатываясь, вперед, вдоль посадки.
Алмаза я нашел на поле. На том самом поле, где все копали позиции — по факту просто лунки в земле типа «яма пехотная, стрелковой ячейкой обзываемая», которые потом, достигнув нужной глубины, должны будут соединиться траншеей и образовывать что-то типа полукруга, из любой точки которого будет открываться прекрасный вид на Белокаменку. Алмаз, скинув броню, ожесточенно вталкивал лопату в сухую землю сектора М, второй человек, рядом с ним, смотрел на поле в теплик.
— Бог в помощь, — я присел рядом с ямой.
— Пригнись ниже, не маячь-на, — буркнул Алмаз, не отвлекаясь. — АГС привез?
— Все привез, как заказывали, ровно по накладной. Доставочка до подъезда, на этаж не поднимаем. Рассчитаться бы. Товарные чеки в коробочках, на гарантии распишитесь — и я поехал дальше по заказикам.
— О, юмор, — выдохнул Алмаз, разогнулся и аккуратно положил лопату на будущий бруствер. — Юмор я люблю. Давай так — я сейчас нашего агсника кликну, ты ему всю фигню отдашь, и он пойдет размещаться.
— Позицию по АГС тоже будешь копать?
— Потом. Хер знает когда. Нам тут бы успеть… Светает рано. Сейчас почти двенадцать… Копаем до трех, до четырех маскируем позиции и съебываем в посадку, а тут весь день разведка дежурит.
— Успеешь?
— Выбора нема… Но это п.здец засада-на, Мартин. Тут курган, явно. Пацаны-на уже черепок какой-то выкопали. Сантиметров пятьдесят-на земля, а дальше все, звизда. Кирками сейчас будем ху.рить-на.
— Это херово.
— Шо у тебя по медицине? Я с вечера не зае.бывал, сам за.баный был, ну и ты говорил, шо все ах.енно будет.
— Я тебе и сейчас мозг мусорить не буду. Все нормально будет, по максимуму. Отработаем, но лучше бы не пришлось.
— Та отож. Все, давай, размещайся там, зброю выдай только моим. А то мы тут и копаем, и смотрим, — и Алмаз кивнул на аккуратно лежащий на автомате «Пульсар».
— Там на краю мой Механ сидит. Передай своим, чтоб нашли его, он скажет, где зброю забрать. И остальное до рассвета сгрести бы надо, бо спалимся.
— Далеко?
— Метров до двухсот. Проеб.ли чутка с маршрутом. Но то такое, приныкали нормально машину, и если что — нести ближе.
— Лучше бы не пришлось-на.
— Да, лучше бы не пришлось.
Молчим, курим в яме. Слева и справа раздается хэканье и стук лопат, странные звуки для обычной летней ночи. Кто бы сказал еще два с половиной года назад…
— Короче. Хватай свою тяпку, я сейчас за пуликом сгоняю и сяду у тебя тут за СП. Все равно делать нечего.
— Копай себе дневку, ховаться по светлому надо будет, увидят — п.зда нам-на.
— Лопату именную серебряную дома забыл. Да нормально все, под утро выкопаю. Сколько теплаков?
— Один.
— Бля.
— Еще два ночника, но такие-на, хероватые.
— Ладно. Механа я тебе на правый край поставлю, ночник возьмет.
— На левый-на его загоняй, справа Иисус в посадке шарится, ядреную-на бомбу мастерит.
— Понял-принял. Ща вернусь, три минуты.
Я поднялся и, пригибаясь, потопал в посадку. Обернулся, сузил глаза под мутными очками. Старлей, командир мотопехотной роты, тяжело взмахивал лопатой, всаживал ее в твердую землю и шумно выдыхал при каждом ударе. В нескольких сотнях метрах восточнее, за полем, невидимая сейчас нами, стояла брошенная жителями Белокаменка.
… Включить, подождать полминуты. Подняться, стать на болящие колени и потихоньку, слева направо, за минуту ощупать черно-белый мир, пытаясь сквозь тепловизор понять, дотянуться, потрогать — это точно не человек там, на поле? Движется? Может, лежит, точно так же всматриваясь в меня через свой такой же теплак?
Через минуту картинка в теплаке замыливается, нужно выключить и подождать. Лежу на земле, пытаюсь проморгаться, рассматриваю огромное небо, раскинувшееся сверкающими каплями над двумя восточными областями. Мерцают, собаки такие. Боже, красиво-то как, даже на мой невпечатлительный взгляд айтишника, никогда не поднимавшего взгляд выше монитора. Красиво. Прохладный ночной ветер подлетает к грязному лицу, гладит прозрачными пальцами кожу, проводит по переносице какой-то легкой сухой травинкой и улетает дальше, прочь от маленькой горстки уставших теплых людей, копающих землю, которой миллиарды лет.
…Еще удар, еще. Плохо наточенное лезвие лопатки вбиваю в землю, стоя на коленях, отбрасываю аккуратно, нельзя расшвыривать, палевно будет, поэтому вот так вот, холмиком. Капля пота скатывается по носу, повисает на кончике и падает в пыль. Бух. Бух. Надо было свою лопату с террикона везти. Именную, мля. Серебряную. С инкрустацией. Бух. Что ж тебе дома не сиделось, воин, мля, ох.евший. Бух. Не, главное «куда вы без меня, я такмед, я в учебке инструктором был!». Инструктор хренов. Бух. Маленькие дети, ни за что на… Бух… свете не ходите, дети, в «warbelt’e» копать. По штабу рассекать — оно да. Воевать, мабуть, тоже. В Волновегасе бередить сердца юных и свирепых вспшников… Бух… Но копать… Лучше бы я лопату взял. Уууух. Перерыв. Что ж колени так болят, а? Нема наколенников, не подобрал удобные, а неудобные раздал. Надо было себе штаны такие понтовые, со встроенными «коленями», купить. Ага. Но — дорого. Нам еще машины перед маршем доворачивать, бабла уйдет, ооой, сколько. Нахер мне те штаны, лучше еще один аккум на моторолу прикупить. И маленькие — на теплак. На теплак даже нужнее. Все, отдохнул? Потом покуришь, айтишник мотопехотный, инструктор, мля, невероятный. Бух. Ччерт, светает уже, быстрее надо…
… Включить теплак. Осмотреть поле. Выключить, экономя батарею. Лечь спиной на землю, почувствовать все ее неровности, бугорки, впадинки…
… Бух. Еще раз. Еще. Покури, братан, я тебя подменю. Молодой хлопец, три недели как из учебки, сворачивается на дне ячейки и с наслаждением хлебает теплую воду. Бух. Отдохни, я покопаю, я же медик, мля…
… Включить теплак…
Они спалили нас только под вечер второго дня. Черт его знает как, но эти хлопки ни с чем не спутаешь, звук ввинчивающихся в воздух вогов продрал по спине и ушел куда-то в ноги. Краем глаза я увидел, как наш агсник рвет взвод и накручивает наш единственный гранатомет куда-то в сторону выходов.
Ячейки были готовы едва наполовину. Сантиметров шестьдесят от силы, а про траншею никто ещё и не мечтал. Шестьдесят сантиметров — много или мало? Мы с Васюмом… Ну ладно, в основном, Васюм… Мы отрыли полблиндажа в зеленке, назвали это медпунктом и готовились к ночи. Ночь наступила чуть раньше. Васюм соскользнул в четырехугольную яму, я схватил РПК и спрыгнул вслед за ним. Мимо пронеслись два хлопца, первый тащил установку птура, а второй нежно прижимал к груди эм-стоодиннадцатую. Пшикнула рация, тут же вышла еще одна серия вогов. Эти легли в посадку, ближе к нам, примерно между машиной и нашей позицией. Нащупывают. Наши почти все, кроме разведки и расчетов тяжеляка, были на поле. Шестьдесят сантиметров… Мда.
Куда я пулемет схватил, идиот? Я отбросил РПК, застегнул на себе многострадальный, измазанный землей «warbelt» и выдернул из-за поваленного ствола медрюкзак. Каску нахер, неудобная эта темповская хрень, подвес явно дебил делал с квадратной головой. Плейт на себя, магазины нахер, на поясе есть два и один сорокпятый в пулемете, этого хватит.
Вот долбаная липучка… Еще два турникета в набедренные карманы… Как, как еще подготовиться? Носилки, точно, мягкие носилки развернуть и засунуть под лямку. Все. Ждем.
Выходы. По нам. Всё, нащупали. Сейчас они АГСом перестанут играться, и по нам отработает миномет. Ну что, майн диар командир мотопехотного взвода, вы в первых рядах, поздравляю. Поле замерло совсем. Шестьдесят сантиметров. В маленьких ямках посреди Донбасса на никому не известной операции приготовилась воевать пехота. Три ПКМа, один АГС, птур, почти бесполезный из-за падающих сумерек, и двадцать пять украинских военных. Херрасе. Целых двадцать пять… Я сплюнул и закинул рюкзак на плечо. Хлоп, хлоп, хлоп… Приходы… Сейчас въ.бут из миномета.
Выходы. Грохот, свист — и три железных болванки разлетаются среди Белокаменки. Осколки хлещут по стенам домов, секут низкую траву. Еще. Еще. Три СПГ с «Кукушки», беглым, я не знал, что Малыш может стрелять с такой скоростью. Сепарский АГС заткнулся, и тонкие свисты ОГ-9 тянули свои ноты в этом прекрасном, замечательном, самом вкусном воздухе, раскидывая металл над сепарскими позициями. Васюм присел на краешек, вытащил из мятой пачки синих «Прилук» сигарету и протянул мне. Я взял.
— Ще поживемо, — сказал Васюм и улыбнулся.
— Спасибо, Малыш, — неожиданно охрипшим голосом произнес я в пространство и закурил.
…
— Спасибо, Ваня, за приют, за ласку, — ротный закинул коробки с квадриками в кузов и обнялся с Малышом. Я помахал Ване из машины. Сзади сидел Васюм и грустно смотрел на китель Галы. Китель был весь уделан землей, а из полуоторванного рукава торчали яркие зеленые травинки. Васюм печалился, я улыбался, ротный захлопнул дверку и повернулся.
— Ну, шо там. Доповідай.
— Все за.бісь, товарищ генерал-лейтенант. За вашим наказом — без подій, — я развернулся и покатил на выезд с «Кукушки».
— Ну, норм. По дороге расскажешь. Погнали в штаб, отметимся — и домой.
— Ау, погоди, за Президентом заехать надо.
— А может, мы его на «Кондоре» забудем? Типа в подарок, — глаза ротного загорелись от этой прекрасной идеи. — Я хоть одно утро нормально посплю.
— Не прокатит. Я тут прикидывал — хорошо, но не получится.
— Чего это? Все получится, мы же в армии.
— Ну, во-первых, он шо тот кошак, по-любому домой дорогу найдет. Хоть к сепарам его завози, ну, я не знаю.
— Это точно.
— Во-вторых, у его жены есть мой номер телефона.
— Ой, бля.
— Отож. Хера мы отмажемся, любящее сердце х.й на.бешь.
— Зная его характер, может, она сама не против, чтобы он потерялся где-то в донбасских степях.
— Женщин нам не понять. Да и ребенок у него. Кстати, может его лучше хлопнуть? Шестьсот тысяч, все дела. Оформим, как надо, геройская смерть, грудью закрыл командира от вражеского снаряда калибром сто пятьдесят два миллиметра…
— А это мысль. Спишем на боевые, мол, так и так…
— Ээээ… Граждане вєлікіє начальнікі… — подал голос Механ. — На штабу тре гєніка нашого забрати, бо сп.здять, до бабки не ходи. І ета… В магазін треба заїхати.
— Заедем, Васюм, заедем. Пиво свое ты точно заслужил. Попей перед смертушкой лютой, пока Гала свой дембельский китель не увидел. — Ротный обернулся к Васюму и сделал строгое лицо: — Тока это… Без перебільшень. А мы кофейку треснем. Или, может, уже на терриконе?
— Николаич, ты будешь смеяться… — Я свернул на грунтовку к «Кондору», аккуратно объехал яму от градины и продолжил: — Помнишь кружку мою ох.нную, с раскладными ручками, шо я кофе в ней варил?
— Помню, конечно. Хорошая мензурка, почти новая, с пробегом по АТО. Еще бы ты мыл ее хоть иногда, цены бы ей не было.
— Если не мыть, кава вкусней получается… Так вот. Нема больше кружки. Там осталась, на «Спарте».
— От халепа какая. Так что, «Спартой» нарекли позицию?
— Ага. Мы же пехота, обожаем всякие древние эпосы.
— Ну, нехай «Спарта».
— Так и я о чем. Но кружку жалко. Кстати, о Президенте, Николаич. А знаешь, что в-третьих? — я притормозил, увидев, как от блиндажей к нам шагает улыбающийся Серега.
— Шо?
— В-третьих, нам без цього недоліка будет просто и банально скучно.
— Мы будем по всему этому скучать, Мартин, — командир посмотрел на грязный камуфлированный капот волонтерского джипа.
— Да, Николаич. Мы будем по всему этому скучать.
Портал «Литературная Лаборатория» – международный проект – создан Дмитрием Вохмяниным, Павлом Белянским и Игорем Гавриловым прежде всего для того, чтобы каждый автор мог познакомить со своим творчеством читателей из самых разных уголков нашей планеты. Не просто познакомить, но и получить достойное вознаграждение за свои произведения.
Мы хотим, чтобы в мире появлялось больше интересных книг, а их авторы имели возможность и средства продолжать творить, совершенствоваться и развивать свой талант.
«Литературная Лаборатория» поможет писателю создать полноценную книгу, тем самым избавляя его не только от издательской кабалы, но и траты лишних денег и времени на подготовку, печать и продажу своих произведений.
Мы проведем литературную редактуру вашего текста, сделаем верстку и создадим электронный вариант книги во всех популярных форматах.
За короткое время ваша книга поступит в продажу на сайте «Литературная Лаборатория», а вы получите первые деньги, заработанные вашим творчеством. Ваша книга станет доступной по всему миру, читатели ближнего и дальнего зарубежья сумеют купить ее, сделав пару кликов.
Если вы хотите выйти на новый уровень, быть не просто блогером или любителем, который пишет тексты ради собственного удовольствия, если вы готовы сложить из ваших историй книгу и показать ее широкой аудитории, вам наверняка будет полезна «Литературная Лаборатория».
www.http://litlab.online