— Прежде всего, — сказал я, когда моя маленькая аудитория уселась вокруг стола, — условимся относительно трех вещей: во-первых, я не буду следовать историческому порядку при изложении собранных мною материалов; во-вторых, я считаю себя в праве доводить рассказы о юности знаменитых людей лишь до того момента жизни, когда их призвание становится совершенно ясно обозначенным; в-третьих, я не буду говорить о современных знаменитых людях.

— Необходимо нам также условиться и относительно того, что если вы встретите имена известных людей на первом плане нашей картинной галереи, то не должны непременно думать, что речь идет о людях самых знаменитых: человек, имя которого благодаря необычайным обстоятельствам, обусловливавшим раннее развитие его таланта, нам будет интересно и дорого, в настоящее время может быть уже всеми забытым; и наоборот — человек, о котором мы едва упомянем в рассказах наших, в виду того, что история его юности не представляет ничего особенного, будет между тем принадлежать к числу самых выдающихся и знаменитых людей минувших времен. Это происходит главным образом оттого, что для наших бесед я имел в виду только истинные события, а не сказки; вместе с тем я опасался при выборе материалов пристрастия, с которым кстати и некстати стараются обыкновенно отыскивать в самом раннем детстве знаменитых людей различные многозначительные признаки и предзнаменования. Между тем этого странного способа изложения придерживаются весьма многие, Так, например, если пишут биографию Тюрена, то не преминут упомянуть, что, будучи ребенком, он как-то вечером заснул на лафете пушки; отсюда тотчас же выводится заключение о врожденных воинственных наклонностях мальчика. Между тем известно, что пушка, на которой заснул ребенок, была в нескольких шагах от его отцовского дома, и кроме того этот случай имел место во время полнейшего мира. Спрашивается, что можно этим доказать?

— Этот случай, — сказал Генрих, — доказывает только, что маленькому Тюрену захотелось спать, что он не был трусливого десятка, так как выходил один вечером из дому, и наконец, что он не был изнежен, потому что мог при случае довольствоваться и деревянной подушкой.

— Прекрасно! Но посмотрите, до чего может доводить пристрастие к мнимым предзнаменованиям. Писавшие о Лаланде, знаменитом астрономе, уверяли, что он в детстве несколько раз спрашивал, каким образом звезды прикреплены на небе, и что по этому одному уже можно было судить о его будущем призвании. Неправда ли, какая многозначительная примета?.. Рассказывают, что сын римского консула Аттика был до того туповат, что для обучения его грамоте к нему приставлено было отцом двадцать четыре раба; каждый из них носил название буквы, а на груди у них были самые изображения соответствующих букв. Если бы этот мальчик сделался впоследствии великим астрономом, то это конечно было бы нам известно из истории; но так как история об этом ничего не знает, то я с уверенностью могу сказать, что сын Аттика и впоследствии не отличался высоким умственным развитием; но между тем, если мы допустим возможность, что и этому туповатому мальчику не раз приходила в голову мысль о том, каким образом звезды держатся на небе, то в этом, понятное дело, никто не усмотрел бы ни малейшего предзнаменования. Когда поэт Ронсар достиг известности, то и о нем не замедлили распространить всевозможные чудеса; а именно говорили, что кормилица, неся маленького Ронсара в церковь для крещения, уронила его в цветочную клумбу и это не причинило ему никакой боли. Говорили еще, что несколько дней спустя девушка, державшая в руках кувшин с розовой водой, нечаянно уронила его на голову ребенка, — и тот не только не получил никакого ушиба, но даже не выразил ни малейшего беспокойства. По словам одного из современников поэта, любителя подобных предзнаменований, это было предвещанием чудных ароматов, которыми цветы поэзии Ронсара наполнили Францию.

Если этот вымысел и не остроумен, то по крайней мере он поэтичен. Если вообще существовали когда либо необыкновенные люди, то Наполеон несомненно принадлежит к их числу. Нечего и говорить, что собиратели анекдотов с особенным наслаждением ухватились за его детство.

Если верить их словам, то юный Наполеон Бонапарт с самого раннего возраста обнаруживал воинственный дух и глубокое понимание стратегии; он обладал характером гордым, неукротимым и выражался не иначе, как кратко и наставническим тоном. В военной школе Бриенна в особенности стараются откапывать многозначительные признаки, указывающие на будущее великого полководца. Уверяют, что он еще там составлял планы сражений, сочинял прокламации и восставал против строгости учителей; между тем, во всем этом нет ничего даже приблизительно верного, потому что в мемуарах, писанных под диктовку самого императора, мы находим, между прочим следующее: «Наполеон был непокорный, ловкий, живой и необыкновенно проворный ребенок. Десяти лет он поступил в Бриеннскую школу. Свое имя с корсиканским акцентом выговаривал примерно так: Napolioné, вследствие чего товарищи по школе и дали ему кличку „солома в носу“ (la paille au nez). Ко времени поступления его в школу следует отнести перемену в характере Наполеона; вопреки всем вымышленным рассказам и анекдотам из его жизни, Наполеон в Бриенне был скромен, послушен, прилежен и вообще кроткого нрава».

Далее мы читаем там же: «Император много смеялся над всевозможными рассказами и анекдотами из его юности; он не признает почти ни одного из них».

Читая в другом месте тех же мемуаров, мы можем заключить, что прежде чем придавать значение предзнаменованиям или толкованиям, необходимо по крайней мере, принимать в расчет личное достоинство тех людей, которые являются авторами этих предзнаменований или толкований.

«Наполеон перешел из военной школы Бриенна в Парижскую где и оставался до восемнадцатилетнего возраста. Все учителя этой школы сумели оценить его высокие качества. Один только Бауер, толстый и неуклюжий учитель немецкого языка, ошибся в нем. Наполеон очень плохо учился по его предмету, и потому Бауер, который не признавал ничего важнее немецкого языка, питал в виду этого глубокое презрение к Наполеону».

Однажды, когда Бауеру сказали, что Наполеон отлично выдержал экзамен из артиллерии, то он спросил: «Разве он знает что-нибудь?» — Ему ответили, что Наполеон считается лучшим математиком в школе. — «Ну, сказал немец, — я слышал от многих и сам глубоко убежден, что математика дается только дуракам!»

«Мне бы очень хотелось знать, — говаривал Наполеон, уже будучи императором, — убедился ли теперь Бауер в том, что он тогда совершенно ошибочно судил обо мне?»

^{Наполеон.}

Правда, что у многих замечательных людей высокие способности обнаруживались весьма рано; но говоря вообще, нет ничего обманчивее внешних проявлений призвания человека. Мимолетная фантазия, каприз, минутное влечение не могут быть сочтены признаком действительной, глубокой склонности, и тот, кто следует первому побуждению, часто рискует совершенно уклониться от своего прямого назначения. Как знать! Весьма возможно, что Альфонс, несмотря на свой воинский пыл, будет мирным и почтенным ученым, миролюбивый Поль — знаменитым воином, а Генрих — хорошим негоциантом, аккуратно сводящим свои счеты, получки и платежи.

Все три брата громко рассмеялись.

— Вот послушайте, — сказал я им, — во времена Людовика XIV, в Париже жил бедный врач; его звали Бюрет. Дела его шли очень плохо, потому что он был врач мало сведущий да и те клиенты, которые к нему обращались, платили мало и неаккуратно. В свободное время Бюрет занимался игрою на арфе и в конце концов он достиг того, что в совершенстве овладел этим искусством. У него была семья, которая состояла из жены и маленького мальчика; прокормить их было ему очень трудно, и потому в один прекрасный день он решил совершенно прекратить свою докторскую практику и отправился с своей арфой искать иных средств к существованию. Дебюты его не были особенно блестящи; сначала он играл по дворам, а потом его пригласили в какой-то богатый дом давать уроки. Мало-помалу у него появилось большое количество учеников, и таким образом он мог безбедно существовать со своей семьей; он был счастлив, что переменил свою прежнюю профессию на новую, более соответствующую его способностям. Сын Бюрета был мальчик слабый, болезненный; не мало требовалось забот и попечений со стороны родителей, чтобы поддержать его жизнь. Когда он подрос, то оказался настолько хворым, что его даже не решались посылать в школу: опасались, что малейшее умственное напряжение может быть для него гибельным. Тем не менее, по всей вероятности с целью развлечь маленького Жана (так звали ребенка), отец давал ему изредка уроки музыки, при чем не без удовольствия замечал, что они не только не утомляли ребенка, но, приятно развлекая его, развивали его ум и оказывали благотворное влияние на его здоровье. А потом, как только Жан обнаружил расположение к гаммам и упражнениям, отец поспешил уже как следует развить его музыкальные способности, которые оказались блестящими. Спустя несколько месяцев маленький Жан, хотя тогда ему было не более семи лет, знал теорию музыки не хуже отца и играл превосходно на клавесине. Восьми лет маленький Жан играл уже перед публикой; ему много аплодировали; слух о его раннем таланте так быстро распространился по Парижу, что Людовик XIV пожелал послушать это маленькое чудо. Жана привели во дворец, где он дал концерт; он исполнил не только труднейшие произведения известных композиторов, но и много собственных сочинений, которые имели большой успех; отец же его, в свою очередь, сумел пленить августейшую аудиторию своей игрой на арфе. Успех, выпавший на долю обоих, был громадный, и бедный экс-лекарь с того времени зажил с семьей своей в довольстве; его осаждали ученики с просьбами давать уроки: на арфе — отца, на клавикордах — сына. Интересно, встречал ли Генрих, знающий много имен знаменитых артистов, имя Пьера-Жана Бюрет, того самого мальчика, который, как я вам сейчас рассказал, подавал в детстве столь блестящие надежды и умер на восемьдесят втором году жизни?

— Нет, мне никогда не попадалось такого имени, — отвечал Генрих.

— Это нисколько не удивляет меня. Способности маленького Жана потребовали вскоре более широкого развития. Вечное бренчанье на клавесине и разучивание пьес не могло наполнить жизнь даровитого юного артиста. Маленький Жан знал, что кроме музыки есть еще много другого в мире, что совершенно неизвестно ему. Все деньги, полученные за уроки, он тратил на покупку ученых книг и сочинений классических писателей, за чтением которых он манкировал уроки, заставляя проводить в томительном ожидании своих учеников.

Отец Жана был в дружеских отношениях с одним аббатом. Жан упросил его выучить его латинскому языку, на что тот с радостью согласился. В короткое время Жан был уже в состоянии довольно свободно читать Виргилия и Цицерона. Пожелав затем ознакомиться с греческими классиками, Жан занялся греческим языком уже совершенно самостоятельно, при помощи какого-то старинного учебника. Таким же образом он изучил без всякой посторонней помощи физику, ботанику, геометрию и историю, продолжая в то же время, хоть и не очень аккуратно, давать уроки, чтобы не сидеть на шее у отца; последний хотя и не препятствовал его научным занятиям, но располагал очень скудными средствами, так как своею игрою на арфе он имел лишь мимолетный успех. Одним словом, на восемнадцатом году жизни Жан, обещавший так много на музыкальном поприще, совершенно неожиданно решил избрать карьеру медика и начал изучать медицину с азбуки; семь лет спустя, как раз в то время когда оперные артисты готовились исполнять одно из лучших произведений молодого артиста, который в детстве восхищал двор Людовика XIV своим замечательным исполнением, — в ученом мире наделал много шума блестящий экзамен, который доставил Пьеру-Жану Бюрету звание доктора медицины.

Пьер-Жан Бюрет был один из самых знаменитых врачей своего времени. В продолжение 30 лет, он редактировал Journal des savants и сделался членом академии наук и искусств; в издаваемых им сборниках статей он помещал, между прочим, много заметок о музыкальном искусстве в древности. Этим он как бы отдавал дань своему первоначальному призванию.

— А что, Поль, не встречал ли ты когда-нибудь имени Ноэля Карбонеля среди имен ученых?

Поль ответил, что этого имени никогда не встречал.

— А между тем, достоверно известно, что около 1760 года умер в Провансе бедный пастух; он жил в маленькой деревушке Салон; его звали Карбонель; после него остался сиротою двенадцатилетний мальчик по имени Ноэль. Маленький Ноэль выказывал такие способности к учению, что сострадательные люди, сделав складчину, поместили его в школу иезуитов.

В короткое время маленький Ноэль успел поразить всех своими успехами, так что когда ученый епископ посетил школу, то ему представили Ноэля, как самого выдающегося ученика в школе. Мальчик отвечал с такою уверенностью на предложенные ему вопросы по всем предметам, что епископ, провидя в нем будущую знаменитость, объявил, что берет его под свое личное покровительство. Ребенок вполне оправдал надежды своего покровителя примерным усердием в занятиях.

Когда он блистательно кончил курс в школе иезуитов, то изъявил желание изучать медицину, для чего и был послан в Париж, где слушал лекции лучших профессоров.

И в Париже Ноэль выдавался среди товарищей блестящими успехами, так что ученый мир имел полное основание ожидать, что скоро в числе людей науки будет одной знаменитостью больше. Однажды вечером, желая отдохнуть от усиленных занятий, Ноэль решил так или иначе развлечься; с этою целью он пошел в оперу; на этот раз давали одно из замечательнейших произведений того времени. И с того вечера Ноэль сразу изменил своему научному призванию: он стал мечтать только о музыке. Сделаться музыкантом стало его заветной мечтой; несколько лет спустя, в то время, когда, по всеобщим ожиданиям должна была прогреметь в ученом мире слава о блестящем диспуте сына пастуха, совершенно другого рода публика теснилась в театре, чтобы послушать новую увертюру, в которой Ноэль Карбонель, уже приобретший известность артист, должен был исполнять соло на флажолете.

Флажолет не что иное, как род маленькой флейты о трех отверстиях. Вас, может быть, удивляет, что Ноэль, увлекаемый страстью к музыке, избрал такой жалкий инструмент, что он бросил книги и медицинскую школу для того, чтобы усовершенствоваться в искусстве извлекать слащавые звуки из деревянной дудки; но здесь нет ничего удивительного.

Все наследство, оставшееся после отца Ноэля, который был пастухом, заключалось именно в одной флейте. Ребенок с благоговением хранил эту святыню и по временам, вспоминая о своем бедном отце (сирота даже при самых нежных попечениях всегда чувствует свое одиночество), он брал маленькую флейту, прикладывал ее к губам и пробовал играть те простые мотивы, которые наигрывал отец на пастбище, куда брал и его с собою.

Конечно, флажолет последовал за Ноэлем и в Париж; в минуты, когда одиночество в многолюдном городе еще сильнее ощущалось Ноэлем, чем в деревне, он и там не раз брался за свою дудочку, чтобы отдаться воспоминаниям об отце и далекой деревушке Прованса, которую он любил, как обыкновенно любят родину.

Решив отдаться душою и телом музыкальному искусству, Ноэль был, вероятно, в некотором затруднении относительно выбора инструмента и, может быть, в одну из таких минут нерешимости он совершенно машинально стал наигрывать пастушеский мотив. Несмотря на то, что флажолет инструмент в сущности очень жалкий, несмотря на то, что даже не существовало учителей игры на флажолете, Ноэль остановился именно на этой жалкой дудке.

Он принадлежал к числу тех людей, которые словом и делом доказывают, что «захотеть — значит сделать». Если ему случалось высказывать кому-либо свои надежды достигнуть известности в искусстве игры на флажолете, то ему обыкновенно говорили, что этот инструмент никому неизвестен. «Тем лучше, возражал он, значит посредством моей игры его узнают».

Для хорошего мастера не существует плохого инструмента; известно, что впоследствии многие из лучших композиторов писали произведения, предназначенные собственно для флажолета Карбонеля. В начале нынешнего столетия Карбонель умер, и его партия в оркестре Большой Оперы никем не могла быть заменена.

Вместо того однако, чтобы указывать на Карбонеля, который имел все-таки весьма ограниченное значение, я укажу лучше на Рубенса, великого и знаменитого живописца, который вместе с тем может считаться настоящим чудом в отношении классического образования. «Десяти лет, — говорит один из биографов Рубенса, — его показывали в школе как феномен; он переводил с листа стихи Гомера, речи Демосфена и труднейшие места из Тацита». Тринадцати лет он одинаково свободно говорил на семи языках, знал историю, литературу и другие науки, одним словом обладал совершенно законченным образованием. В это время крестная мать Рубенса, графиня Лален, пожелала взять его к себе в пажи, обещая матери его доставить ему впоследствии хорошее положение в свете, в котором она пользовалась большими связями. Так как Пьер-Поль Рубенс отличался прекрасным телосложением, замечательной красотой и благородством в чертах лица и кроме того обладал большой физической силой, которую мог бы пустить в ход при надобности, — то карьера его могла считаться вполне обеспеченной. Мать уже воображала его себе генералом, а высокая покровительница предназначала его в посланники.

Но вот Поль однажды исчезает из блестящего дворца графини; после долгих поисков его находят с карандашом в руке в мастерской Октавия Ван-Виена, портретиста. Можете себе представить разочарование и горе графини и матери Поля, их опасения, что взлелеянные ими надежды разлетятся как пух. Нужно заметить, что Пьер-Поль Рубенс происходил из дворян, а по взглядам того времени, искусство во всех его видах было занятием недостойным человека благородного происхождения. Тем не менее Поль решительно объявил, что намерен последовать своему влечению; так как он был еще очень молод, то, считая это влечение минутным капризом, ему позволили заниматься в мастерской Ван-Виена, в надежде, что он не замедлит бросить эту недостойную профессию. Между тем Поль все более и более отдавался искусству. Ван-Виен, усмотревший громадный талант в своем ученике и сознававший бесполезность своих уроков, посоветовал графине Лален отправить молодого человека в Италию, для окончательного усовершенствования в живописи. На этот раз пришлось уже окончательно расстаться с мечтами, взлелеянными матерью и покровительницей Рубенса. Они не хотели взять на себя ответственность за решение этого вопроса, а потому был созван семейный совет, который одобрил предложение Ван-Виена, по тем соображениям, что это путешествие во всяком случае может послужить на пользу, какую бы дальнейшую карьеру не избрал молодой человек. Разрешение на путешествие было формулировано следующим образом: «Родные Пьера-Поля-Рубенса, убежденные в способностях его и прекрасном поведении, не встречают никаких препятствий к поездке молодого человека в Италию, которая должна послужить ему к усовершенствованию в светском обращении, по примеру благородного отца его, и в искусстве, по примеру достойного и почтенного преподавателя его Октавия Ван-Виена».

Рубенс отправился в Италию; там он настолько усовершенствовался в живописи, что вскоре занял место среди самых выдающихся художников Европы. Но из этого не следует, что добрые женщины, опекавшие его в раннем детстве, совершенно обманулись в своих ожиданиях. Всю свою жизнь Рубенс гордо и с достоинством носил благородное оружие, доставшееся ему от отца в наследство; даже короли отличали его и давали ему различные политические поручения.

Однажды, когда Рубенс прибыл по одному из таких поручений ко двору одного из монархов, он обратил на себя особенное внимание; один из придворных спросил: «Что это за человек, который своим приездом наделал столько шуму у нас?» Ему отвечали: — «Кавалер Пьер-Поль Рубенс, живописец».

— Понимаю, — сказал придворный, — это вельможа, который забавляется иногда живописью.

— Вы ошибаетесь, отвечали ему, — это живописец, который ищет иногда развлечения в деятельности посланника.

Вот что выходит часто из так называемых призваний и предзнаменований.

Я вовсе не утверждаю, что не следует придавать никакого значения склонностям, которые обнаруживаются в детстве; я говорю только, что надо весьма осторожно относиться к преждевременным решениям участи; пример на лицо: такой человек, как Рубенс, казалось бы, должен был выказать задатки своего необычайного гения; но он решительно не проявлял их в детстве, так что о нем составилось даже очень невыгодное мнение.

Предприимчивый и храбрый моряк Турвил до восемнадцати лет был мальчик очень хилый и слабый. Когда родственник его Ларошфуко представил его министру как участника экспедиции, отправлявшейся против пиратов в Африку, — то министр сказал: «Что будет делать на военном корабле юноша, который скорее годится быть придворным кавалером, чем моряком, жизнь которого исполнена всевозможных лишений и опасностей?»

События однако вскоре показали, до какой степени министр ошибся, составив себе о человеке мнение по одной наружности.

Знаменитый греческий историк Плутарх свидетельствует, что Фабий Максим, один из самых опытных римских полководцев, слыл за неуклюжего простака. Клода Желе, написавшего такое множество восхитительных пейзажей, считали буквально идиотом. Людовик Карраш, основавший школу, из которой вышло много знаменитых живописцев, казался до того ограниченным, что его прозвали волом; его первый учитель советовал ему бросить живопись, и когда он обратился затем к Тенторету, одному из гениальнейших живописцев своего времени, то и Тенторет дал ему тот же совет. Гретри, известный композитор, автор «Ричарда Львиное Сердце», был отрекомендован своему второму учителю первым в следующих выражениях: «Посылаю вам одного из моих учеников. Он прекрасный мальчик, доброй нравственности, но в музыке настоящий осел».

Когда Расин прочел Корнелю одно из первых своих произведений, то старый поэт, — слишком хорошо известный благородством характера, чтобы быть заподозренным в зависти, — сказал ему, что он благоразумно поступил бы, если бы отказался от сочинения трагедий. Фонтенель сказал то же самое Вольтеру.

Поэт Буало, прославившийся беспощадной критикой всех тех современников, которые казались ему достойными этого, был такого обходительного и мягкого нрава в детстве, что отец его говаривал: «Славный мальчик, он никогда не скажет ничего дурного о людях».

И сколько еще можно привести примеров людей, в отношении которых предсказания не оправдались ни на волос!

Маленькая Мари, взобравшись ко мне на колени, нежно упрекнула меня, что вчера я как будто бы подобрал рассказы исключительно для ее братьев, но не подумал о ней.

— Подожди, милая девочка, — сказал я, целуя ее, — дойдет очередь и до тебя. Затем я обратился ко всем с вопросом:

— Может ли Альфонс объяснить нам, что следует понимать под любовью к славе?

— Да, — отвечал поспешно будущий полководец, — под любовью к славе следует понимать желание заставить говорить о себе весь мир.

— Ну, если так, мой друг, то Эрострат, бешеный сумасброд, который сжег храм в Эфесе, одно из семи чудес света, только для того, чтобы его имя так или иначе сделалось известным потомству, приобрел огромную славу, потому что трудно встретить человека, мало-мальски образованного, который не слышал о диком, чудовищном подвиге Эрострата. Не смешиваешь ли ты славу с известностью?

— Это правда, — чистосердечно сознался Альфонс, — я хотел сказать, что любовь к славе состоит в стремлении человека сделаться достойным всеобщего уважения.

— А какими способами, по твоему мнению, можно достигнуть такого прекрасного результата?

— О! Есть очень много способов. Прежде всего надо одерживать победы, затем открывать новые страны; потом… — и он запутался.

— Изобретать машины, писать ученые сочинения, — добавил Поль.

— Писать замечательные картины, лепить изящные статуи, писать стихи, музыкальные произведения, — сказал Генрих.

— Оказывать помощь бедным и несчастным, — сказала Мари.

Жорж не высказал своего мнения.

— В таком случае, как бы вы все засмеялись, если бы старая Анкета, которая мирно готовит вам каждый день обед, стала утверждать, что и она тоже когда-то стремилась к славе и надеялась, быть может, достигнуть ее, не прибегая ни к одному из способов, указанных вами, не ища иного поля сражения и не посещая никакой неведомой страны, кроме кухни, не вдохновляясь никакой иной музыкой, кроме звяканья кастрюль, наконец, не снимая никогда своего фартука.

— О, да, конечно! Это было бы очень смешно.

— Вот потому-то я и хочу рассказать вам вполне до сто верную историю, которая начинается приблизительно также, как сказка: «Мальчик с пальчик». Но здесь речь идет не о бедном дровосеке, но о бедном плотнике; впрочем, разница не велика; дело происходит не в лесу, а в самом центре Парижа, но и в этом я не вижу особенной разницы, так как много, много несчастных блуждает по многочисленным улицам Парижа, не находя ни убежища, ни средств к существованию, подобно детям дровосека, которые не находили пристанища и пищи в темных дебрях дремучего леса. Кроме того, у дровосека было семеро детей, а у нашего плотника их было еще больше, а между тем он был также беден, как и дровосек, так что содержать свою семью ему было еще труднее. Прибавьте ко всему этому, что это происходило в конце прошлого столетия, в такую эпоху, когда исполненная случайностей военная деятельность считалась едва ли не самой выгодной и почетной.

Что сделал дровосек, когда ему нечем было больше кормить детей? Вы знаете, что он с женою отвел их в лес и там покинул. Бедняк прибегнул к этому ужасному средству, чтобы не быть свидетелем голодной смерти своих малюток. Да, нищета дает иногда очень страшные советы и истребляет в человеке самые святые чувства! Бедный плотник, вероятно, читал или слышал сказку «Мальчик с пальчик», потому что, дойдя до безвыходного положения, поступил по примеру дровосека. Ему казалось, без сомнения, что поговорка «с глаз долой — вон из мысли» верна.

Но история отличается в этом случае от сказки только в том, что дровосек решился бросить на произвол судьбы всех детей разом, а плотник покинул сначала только одного. Из этого не следует, что он не намеревался поступить также и с четырнадцатью остальными, но так как мы не имеем никаких доказательств за или против такого предположения, то не оскверним памяти этого бедного, несчастного человека таким подозрением; лучше решим, что эта мысль никогда не приходила ему больше в голову. Как бы то ни было, однажды, ранним утром, наш плотник подошел к постели, в которой спал сладким сном его двенадцатилетний сын.

— Антонен, — сказал он, — вставай, дитя мое, одевайся! Поцелуй мать и пойдем со мной!

— Куда же мы пойдем, папа? — спросил удивленный ребенок.

— Скоро узнаешь!

Антонен оделся, поцеловал мать и вышел с отцом из дому.

Отец, по-видимому, еще не знал, куда отвести ребенка, а может быть его нерешительность обусловливалась тем, что он приводил в исполнение свой замысел не без содрогания. Многие утверждают, что он увел Антонена сначала в поле, чтобы лишить ребенка возможности запомнить дорогу; но, проходя мимо заставы, он зашел в загородную харчевню, где сытно накормил и напоил сына; затем он снова часа два бродил с ним по городу, все-таки не решаясь привести в исполнение задуманное.

Наконец, плотник остановился на одной из многолюдных улиц и, положа руку на плечо сына, сказал:

— Антонен! Мы должны здесь навсегда расстаться с тобой.

— Навсегда! — повторил Антонен словно во сне и посмотрел на отца своими большими изумленными глазами.

— Да, дитя мое, так надо! Ты более не вернешься домой, потому что я ничего не могу для тебя сделать. Тебе двенадцать лет, ты достаточно силен и достаточно ловок. В наше время не трудно пробить себе дорогу; для этого нужно иметь только ум. Оставь нас с нашею нищетою и постарайся сам устроить свою жизнь. Иди, милый мой, иди! Может быть, сегодня же или завтра тебе кто-нибудь даст убежище. Иди с тем, что дал тебе Господь!

Сказав это, плотник поцеловал сына и скрылся в шумной толпе прохожих.

Изумленный Антонен стоял среди улицы, опустив руки и поникнув головой, стараясь понять значение последних слов отца: «С тем, что дал тебе Господь».

Сказать по правде, несчастному ребенку в эту минуту показалось, что Бог ничего ему не дал, кроме городской мостовой, на которой он мог бы прилечь и заснуть, когда настанет ночь, с тем, чтобы на другой день уже не прилечь, а упасть на нее от усталости и голода.

Вы скажете, что он мог возвратиться домой, потому что двенадцатилетний мальчик всегда может ориентироваться даже в большом городе. Конечно, для этого вовсе не требовалось, чтобы дорога была отмечена белыми камешками или крошками хлеба; плотник жил на чердаке в улице Бак и чтобы выйти туда из квартала Монмартр или Св. Антония, где был покинут ребенок, не нужно было обладать большим пониманием. Но спрашивается, для чего было возвращаться домой? Для того, чтобы снова быть изгнанным? Чего мог ожидать Антонен в доме, где было столько голодных ртов и без него? Хотя Антонен был еще ребенок, но обладал уже самолюбием и был для своих лет очень развит. Вместо того, чтоб в отчаянном положении своем усмотреть жестокость отца, он усмотрел в нем вызов, пробуждающий его силы, чувство собственного достоинства. Подняв голову и сделав рукой решительный жест, Антонен сказал: «Пусть будет так! я пойду с тем, что мне дал Господь!» И он смело пошел вперед. Но куда он шел? Была ли у него какая-нибудь цель? Он этого и сам не знал. На какой улице тот дом, где он, по словам отца, может найти приют? Правда, отец добавил: «сегодня или завтра». Но если его приютят только завтра, то кто накормит его сегодня и на какой постели проведет он холодную ночь?

Все это были вопросы, на которые не мог ответить сам Антонен.

Всякому другому на его месте пришла бы в голову мысль просить милостыню у прохожих, искать ночлега и пищи.

Но я уже сказал, что Антон был самолюбив и ни о чем подобном не думал. Но с другой стороны, если бы он и хотел добывать кусок хлеба трудом, то это было бы почти невозможно, так как он не был приучен ни к какой работе, не учился никакому мастерству.

Размышляя о своем безысходном положении, Антонен шел все вперед и вперед. Таким образом он, нисколько не заботясь о том куда идет, дошел до заставы и оставил громадный город за собою. Он шел мимо целого ряда трактиров, харчевен и таверн, где пили, ели, болтали и пели всякого рода люди из низших сословий.

Антонен невольно заглядывал в эти шумные заведения и случайно увидел мальчика своих лет, прислуживавшего в одной из таверн за столом. Это навело его на мысль, что и он с успехом мог бы исполнить такую работу, Антонен тут же решил предложить свои услуги хозяину одного из подобных заведений. Но он боялся; по несколько раз проходил он мимо десятков дверей, не смея переступить порог: то замечал он множество прислуги, — и думал, что там ни в ком больше не нуждаются; то хозяин заведения, по своему внушительному виду, казался ему страшным, злым… Наконец, сквозь тусклое стекло низенького окна, над которым красовалась большая вывеска загородного кабачка, Антонен увидел человека, который очень понравился ему во всех отношениях. Это был веселый толстяк, одетый в белую куртку и носивший на голове бумажный колпак; он стоял за прилавком, наполнял с добродушным смехом стаканы посетителей и сам чокался с ними. Тем не менее Антонен все еще не осмеливался войти; он довольствовался тем, что смотрел на доброе лицо хозяина, думая про себя: «Хорошо, если бы этот взял меня к себе». Продолжительное заглядывание в окно мальчика обратило на себя внимание хозяина, который вышел к нему.

— Что ты тут делаешь? Чего смотришь? — спросил он у бедняги; тот ответил ему без малейшей робости, потому что сразу почувствовал доверие к толстяку:

— Я ищу, сударь, места, и если бы вы пожелали взять меня, я стал бы делать все, что только в состоянии делать, лишь бы угодить вам… о, вы увидели бы!..

— А что ты умеешь делать?

— Ничего особенного, но я выучусь.

— Ты никогда не прислуживал за столом?

— Нет, но это должно быть не хитро, и если бы меня хоть немного подучить…

— Ну войди! Посмотрим!

Антонен вошел; шаг, сделанный им через порог этого кабачка, был, как он говорил впоследствии, его первым шагом на пути к славе. Хозяин посадил его за прилавок и стал расспрашивать.

Посетители не оставались безучастными к нему и внимательно слушали мальчика, который подробно рассказывал о себе.

— Решено! сказал толстяк, — я беру тебя к себе: ты начнешь пока служить в залах; а потом, если окажешься способным, я возьму тебя на кухню; от тебя самого будет зависеть научиться и усовершенствоваться в поварском искусстве, — добавил он, опираясь рукою на рукоятку большого ножа, который был заткнут у него за поясом, — для этого ты должен только запоминать все то, что я сам буду делать на твоих глазах.

— Я буду стараться! сказал ребенок.

— Как тебя зовут? — спросил хозяин.

— Антонен.

— Это имя. А фамилия?

— Карем.

— Карем![1] Какое смешное имя для повара! — сказал хозяин, рассмеявшись.

Посетители тоже вслед за ним повторяли: «Да, да, смешное имя!» и очень удивлялись этому странному «противоречию».

— Карем! — закричала маленькая Мари, — Антонен Карем! Но ведь это имя я прочла в толстой книге, в которой мама с Анетой справляются, когда хотят приготовит какое-нибудь новое блюдо. Я помню, когда я в первый раз увидела это имя, то оно показалось мне очень смешным, слишком постным для книги, которая учит хорошо стряпать. Это маленький Антонен ее написал?

— Несомненно, потому что это имя, столь сметное для поваренка, стало именем человека, знаменитого в своем роде: Карем — один из самых замечательных представителей кулинарного искусства.

Антонен около двух лет прожил у содержателя таверны и, увидя, что больше уже ничему не может научиться у своего хозяина, перебрался в город, где получил место трактирного повара, затем он поступил к кондитеру Бальи, в улице Вивьен, пользовавшемуся в то время большою известностью.

Антонен не замедлил заслужить благорасположение своего нового хозяина, который подметил в нем прекрасные способности и относился к нему с большим вниманием.

Антонен не довольствовался тем, что месил тесто и взбивал сливки; чувствуя истинное влечение к своей профессии, он, в часы досуга, учился рисованию, чтобы уметь придавать оригинальные формы кондитерским произведениям, и занимался чтением, так как был глубоко убежден, что развитие ума должно оказать благотворное влияние на его успехи в кулинарном искусстве.

«Достигнув семнадцатилетнего возраста», — говорит он в своих интересных мемуарах, — «я был у Бальи первым мастером. Этот добрый хозяин очень дорожил мною; он позволял мне отлучаться, чтобы посещать кабинет гравюр и эстампов национальной библиотеки и заниматься рисованием. Когда я ему высказал, что чувствую особенное призвание к кондитерскому искусству, то он доверил мне приготовление конфект, заказанных к столу, первого консула. Я по целым ночам рисовал, просиживал иногда до утра за рисунками; его доброе расположение ко мне вознаградило меня вполне за мои труды. В то время между кондитерами известен был Авис, и я подражал ему, я изучал искусство во всех его тонкостях. Мои работы вызывали всеобщие похвалы. Я составил двести рисунков; все они были в современном вкусе. Вскоре я со скорбью простился с добрым Бальи и поступил к Жандрону на очень хороших условиях. Через несколько месяцев я навсегда покинул кондитерские, чтобы заняться кухмистерским делом; оно пошло у меня прекрасно и я зарабатывал большие деньги».

Но деньги не вполне удовлетворяли самолюбивого Антонена; он жаждал славы. Карем читал сочинения всех времен, стараясь найти в них то, что могло бы служить к усовершенствованию современной ему кухни; он издал весьма обстоятельные исследования о кулинарном искусстве у древних народов.

Он искал всегда сообщества людей, известных в избранной им профессии, и без малейшей зависти пользовался их советами и указаниями. Во времена империи ни одно собрание дипломатов (а такие собрания были очень часты в то время), не обходилось без того, чтобы Карема не приглашали угостить на славу высоких особ, управлявших делами Европы.

Очень и очень возможно, что вкусные обеды знаменитого повара имели иногда благотворное влияние на решение чрезвычайно важных дел, которыми занимались дипломаты, и уже по одному этому артист в кулинарном искусстве заслуживает уважения потомства.

Почтенный добрый Карем приобрел много друзей в среде выдающихся ученых. Между ними были и знаменитые врачи, с которыми он иногда спорил относительно вопросов, касающихся питания. Непомерные труды подточили его здоровье; он умер на пятидесятом году жизни (1784–1833). По его мнению, углерод, который входит в состав нашей пищи, действует пагубно на наш организм и сокращает жизнь; но при этом он замечал: «чем короче жизнь, тем больше славы».

Карем, заведывавший многими кухнями, написал много прекрасных сочинений; замечание Мари свидетельствует о том, что вы должны часто благодарить маленького поваренка за те вкусные блюда, которые приготовляются в вашей кухне по его указаниям.

— Ну что, будешь-ли ты еще жаловаться, что я о тебе забываю? — шепнул я Мари.

— Нет! — сказала она, награждая меня прелестной улыбкой; — когда я буду большая, то при чтении книги Карема всегда буду вспоминать маленького Антонена.

— Ну, что, Альфонс, — спросил я, — не заслуживает-ли простая и скромная слава, о которой мечтал стоя у печи Карем, предпочтения пред той громкой славой, которой люди достигают, убивая людей?

— Я не скажу «нет», но…

— Но и «да» не скажешь. А что ты, например, думаешь о пастухе, который, сделавшись римским императором Аврелием, хвастал тем, что в день восшествия на престол убил около сорока восьми человек? — который впоследствии насчитывал до девятисот пятидесяти человек, погибших от его собственной руки?

— Но подобных ему теперь уж больше не существует.

— И слава Богу! — сказала Мари.

— Кроме того, — возразил Альфонс, — если бывает война, то она ведется не для того чтобы иметь удовольствие считать убитых, а для того, чтобы защищать свою родину или завоевывать другие земли. Так Александр…

— Ну, хорошо! Будем говорить об Александре, так как ты его ставишь на первый план. Я думаю, сказать тебе по секрету, что ты восхищаешься его великими подвигами не зная их во всех подробностях.

Когда Александр Македонский появился на свет, то отец его, Филипп, написал великому мудрецу Аристотелю письмо, в котором между прочим, было сказано следующее:

«У меня на этих днях родился сын, дорогой Аристотель, и я благодарю богов не столько за то, что они мне его даровали, сколько за то, что он родился в твое время. Твои заботы о его воспитании служат мне порукой за то, что он выйдет из школы достойным тебя, достойным меня, и будет способен, надеюсь, достойно управлять со временем Македонией».

Таким образом, отец Александра, Филипп, очень опытный и счастливый воитель, проводивший всю жизнь в расширении границ своих владений, признавал, что сын и наследник его должен быть человеком образованным и развитым, а потому образование и воспитание его поручил человеку, который считался и считается поныне одним из самых умных и мудрых людей всех времен. О том, чтобы ребенок приобрел славу именно на военном поприще в начале не было и речи. Может быть это происходило вследствие тщеславия, присущего людям, подобным Филиппу, которые обыкновенно не допускают мысли, что дети могут превзойти своими подвигами родителей. Как бы то ни было, Аристотель принял на себя попечения, возложенные на него царем македонским; он употреблял все усилия к тому, чтобы укротить дух честолюбия, который очевидно царил в душе его ученика.

Александр унаследовал инстинкты своего отца; когда же Филипп заметил это, то решил, что ничего не следует предпринимать для искоренения их. Тут-то философ убедился, что ему поручено было воспитание будущего завоевателя и старался по крайней мере развить в своем ученике чувство человеколюбия и справедливости.

Одаренный блестящими способностями, царственный ребенок с неутомимым рвением, обнаруживая необыкновенную восприимчивость, принялся за учение. Презирая игрушки, он не расставался с книгами; его приходилось силою отрывать от чтения произведений поэтов и риторов.

Чтобы заставить себя как можно дольше бодрствовать за чтением книг, он прибегал, как говорят, к тому же средству, которое употреблял в былые времена его учитель, а именно — держал в руке серебряный шар над серебряным же тазом; когда, вследствие весьма понятного утомления, сон начинал смыкать его веки, то рука ослабевала, шар звонко падал в таз, и этот шум будил Александра, напоминая ему о занятиях.

По временам наставник, видя необыкновенное прилежание ребенка, надеялся, что эти миролюбивые наклонности восторжествуют над врожденным воинственным духом; но если в ту минуту, когда научные занятия по-видимому всецело поглощали Александра, случайно приходила весть о какой-нибудь победе, одержанной Филиппом, то Александр тотчас же забывал все и восклицал с досадой: «Отец все завоюет, мне не кого будет побеждать!» Тогда философ с грустью думал: «Ясно, что из него может выйти только завоеватель», и он продолжал воспитание маленького Александра.

Александр родился в тот самый день, когда Эрострат, о котором я уже упоминал, сжег храм Дианы в Эфесе.

Древние были еще более склонны к вере в предзнаменования и видели их везде и во всем. Когда храм Дианы сгорел, то греки очень удивлялись, почему богиня не явилась тушить пожар. И знаете ли какое придумали объяснение люди, желавшие польстить непомерному самолюбию Александра? «Ее надо удивляться, говорили они, что Диана допустила сгореть свой храм: она, как богиня, была в это время поглощена заботами о появлении на свет Александра».

Плутарх, древнегреческий историк, который сообщает нам об этой низкой лести, оценивает ее по достоинству и говорит, что богиня была слишком равнодушна, чтобы позаботиться о тушении пламени, объявшего храм; он прибавляет дальше: «Совершенно справедливо, что все гадатели и предсказатели, бывшие тогда в Эфесе, считали этот пожар предзнаменованием большого бедствия; они метались по городу и, с воплями ударяя себя по лицу, кричали, что в этот день должно было случиться какое-нибудь великое несчастье и произойти страшная потеря для Азии». С другой стороны, говорят, что Филипп, в тот день, когда объявили ему о рождении Александра, узнал, что один из его полководцев в кровавой битве одержал блестящую победу и что один из из его коней взял приз на олимпийских играх; гадатели же предвещали, что сын его, родившийся под такими предзнаменованиями, будет впоследствии великим, непобедимым завоевателем.

Действительно Александр был непобедим; описания одержанных им побед кажутся до такой степени поразительными, что историков часто обвиняли в том, что они пишут сказки.

Квинт Курций подробнее чем все другие авторы распространялся о невероятных подвигах Александра. Говорят, что Тюрен, когда ему было двенадцать лет (тот самый, который заснул на пушке), вызвал на дуэль одного из придворных, который утверждал в его присутствии, что сочинение Квинта Курция есть не что иное, как сборник басен. Александр, как я уже сказал, был непобедим, и знаете ли, какова была первая одержанная им победа? Об этом повествует, по Плутарху, Шарль Роллен, французский историк. Из Фессалии был доставлен Филиппу боевой конь, статный, сильный и горячий; коня этого звали Буцефал. Его продавали за тридцать талантов, т. е. тридцать шесть тысяч франков на наши деньги. Царь со своими приближенными спустился в равнину; он хотел, чтобы коня испытали при нем. Но никто не мог сесть на него, до такой степени Буцефал был неукротим: он становился на дыбы, как только подходили к нему. Филипп, гневаясь, что ему привели такого дикого и неукротимого коня, приказал отвести его назад. При этом был и Александр. «Какого коня они лишаются! сказал он, — и только вследствие недостатка ловкости и отваги!» Филипп приписал эти слова безумной смелости молодого Александра. Но так как тот настойчиво просил позволения сесть на коня, то отец, действительно огорченный тем, что конь должен быть отослан обратно, позволил ему произвести опыт. Тогда юный принц радостно подходит к коню, берет его под уздцы и оборачивает его голову к солнцу, так как он заметил, что Буцефал боится своей тени. Затем он начинает тихонько гладить его рукой; увидя, что конь немного успокоился, он быстро вскакивает на него, улучив удобный момент. Затем Александр выпускает узду из рук и выжидает, не нанося коню ни одного удара, не причиняя ему никакого мучения, пока тот совершенно успокоится. Затем он пускает его во всю прыть, понукая грозным криком и сильно пришпоривая.

Царь Филипп и вся его свита дрожали от страха. Но принц, проскакав во весь опор и доведя коня до изнеможения, возвратился, гордясь тем, что ему удалось укротить Буцефала, которого сочли неукротимым. Когда он сошел с него, то отец, проливая слезы радости и обнимая сына, сказал: «Сын мой, ищи другое государство, еще более тебя достойное. Македонии тебе мало!»

Всегда предзнаменования! И вот это последнее было произнесено устами самого царя, хотя, казалось, оно было бы гораздо уместнее в устах содержателя цирка, так как я полагаю, что управление лошадьми не может быть уподоблено управлению гражданами.

Александр, которому не было еще двадцати лет, когда он по смерти отца своего вступил на престол, хотел овладеть всеми государствами, нисколько не заботясь об том, в праве ли он сделаться похитителем всего того, что ему казалось возможным похитить. В настоящее время, начиная войну, стараются оправдать ее необходимость разумными основаниями, или хотя бы придумывают предлог, потому что все-таки сознают, что война — вещь ужасная. Во времена Александра этого сознания не было: начинали войну из-за одного тщеславного желания одерживать победы; опустошали страны, вырезали целые народности, сжигали города и села, и все это для того, чтобы потом иметь удовольствие сознавать, что никто не мог помешать завоевателю совершать все эти милые подвиги. С такой же точки зрения смотрел на войну и юный Александр; это он сам однажды высказал, когда находился в затруднительном положении: «О, греки! воскликнул он, — в состоянии ли вы поверить, что я подвергал себя таким страшным опасностям только из желания заслужить похвалы ваши?!..»

Действительно, он был человеком великим, сострадательным и великодушным во многих случаях, даже во время опустошительных варварских нашествий, которые он совершал; при разрушении города Фив, он приказал пощадить дом и имущество Пиндара; он всегда поступал благородно, насколько это было возможно, исполняя кровавое дело завоевателя; всем этим он был обязан наставлениям Аристотеля, внушенным ему в детстве.

Роллен говорит о нем: «Александр считал себя завоевателем по призванию и он упрекнул бы себя, если б оставил в покое хоть один уголок земли, не обрекая его всем ужасам войны».

Однажды азиатский жрец, увидя Александра во главе войска, вместо того, чтоб с благоговением, преклониться перед ним, указал ему рукой на землю. «Что значит этот жест?» — спросил Александр. «Никто, — отвечал жрец, — не должен владеть этой стихией в большем количестве, чем ему предназначено. Ты отличаешься от обыкновенных смертных только тем, что ненасытен; ты обходишь земли и моря для того, чтобы причинять зло тем, кому они принадлежат; но когда ты наконец умрешь, то займешь в земле такое место, какое будет потребно для твоей могилы».

Александр не рассердился на этот ответ, так как он, без сомнения, напоминал ему одно из наставлений его великого учителя.

Когда Александр достиг апогея славы, ему случилось подъехать к жилищу весьма странного вида, — это была бочка, в которой жил человек, настолько же презиравший земные блага, насколько Александр стремился к ним. Человек этот был знаменитый философ Диоген.

— Проси все, что пожелаешь, и я для тебя все сделаю, — сказал Александр, которому Аристотель внушил благоговение к мудрецам.

— Не заслоняй солнца, вот мое единственное желание! — ответил спокойно философ.

Александр ушел, сказав, что если бы он не был Александром, то желал бы быть Диогеном. И он был прав, так как известно, что Диоген, благодаря своей гордости, которая равнялась, может быть, самолюбию Александра, живя в нищете и грязи, был безусловно счастлив.

Однажды к Александру привели пленного пирата (морского разбойника). Когда Александр стал угрожать ему жестокой казнью, то пират сказал: «Ты меня называешь разбойником, потому что я плаваю по морю на маленьком корабле с небольшой толпой храбрецов; но сам ты занимаешься тем же промыслом, с тою только разницей, что обладаешь высоким титулом и тысячами солдат, почему тебя и называют завоевателем!»

Приведем еще эпизод, который покажет вам, до чего простиралось тщеславие, или, вернее сказать, безумие этого великого человека.

Когда несметная армия Александра пришла в отчаяние от совершенно бесполезных походов; когда она отказалась следовать за ним в неизвестные страны, куда он имел намерение вести ее; когда с большими усилиями Александра уговорили вернуться, он сделал следующее: чтобы внушить в отдаленных странах убеждение о непобедимости своей армии, он приказал обвести громадный лагерь свой канавою в пятьдесят футов глубины и десять футов ширины; затем он приказал своей пехоте устроить в палатках кровати в семь с половиною футов длины, а кавалерии вдвое большие стойла для лошадей. Все это было сделано для распространения слухов о том, что он, его войны и даже кони были существами необыкновенными.

Как жалок великий человек, которому могли приходить в голову подобные мысли! Но этого мало: ему пришла в голову идея заставить почитать себя как бога; он решил отречься от своего отца для того, чтобы принять титул сына Юпитера, которого в то время считали владыкой вселенной.

Один из придворных, из желания подслужиться всесильному владыке, предложил приближенным воздавать Александру божеские почести. В собрании этом присутствовал мудрец, родственник Аристотеля, которого последний рекомендовал вместо себя в качестве наставника. Этот философ, по имени Калисфен, имел дерзость воспротивиться постыдному предложению. «Александр, сказал он, один из самых великих царей и завоевателей — это верно; но что он бог, — это неправда».

Александр, подслушивавший за занавесью, слышал слова Калисфена и возненавидел его. Спустя некоторое время был открыт заговор на жизнь его: тут-то он получил возможность отомстить философу по той простой случайности, что главный заговорщик пользовался дружбой Калисфена; философ был посажен в тюрьму и предан самой жестокой пытке для того, чтобы вынудить от него сознание в соучастии в заговоре.

Так как ни в чем не повинный философ, несмотря на мучения, оставался непоколебимым и не соглашался клеветать на себя, то ученик его, Лизимах, желая освободить от невыносимых страданий своего учителя, дал ему яду, который сократил его муки и освободил от ненасытного гнева деспота. Александр был до того взбешен этим поступком, что приказал бросить юношу на съедение голодному льву. Осужденного привели на арену, куда вслед затем был выпущен страшный зверь. Лизимах, увидя, что разъяренный лев уже хочет броситься на него, обернул руку плащом, бросился на льва, всунул руку в пасть его и вырвал язык; лев тотчас же околел.

^{Лизимах.}

Говорят, что при виде этого необычайного мужества царь переменил гнев на милость, простил Лизимаха и удостоил его даже своей дружбой. Но тем не менее Калисфен погиб только оттого, что не захотел признать мнимого божества в тщеславном владыке.

Лизимах тоже достиг славы, но не за свой подвиг, а за то, что, будучи одним из первейших полководцев Александра, он, по смерти завоевателя, очутился в числе тех претендентов, которые с оружием в руках хотели овладеть престолом Македонии. Он даже царствовал в продолжение четырех лет, восседая на том самом троне, на котором некогда восседали Филипп и Александр.

В конце своего четырехлетнего царствования он вынужден был защищать трон от притязаний других претендентов и в битве с соперниками был убит, Он был так обезображен рассвирепевшими врагами, что его узнали только потому, что собака Лизимаха, которая всюду сопровождала его, не отходила от его трупа.

Рассказ о подвиге Лизимаха со львом, сообщенный историком Юстином, считается Квинтом Курцием баснею; Роллен того же мнения. Я охотно подчиняюсь этим двум авторитетам потому еще, что желал бы очистить память Александра от лишнего совершенного им преступления. Но во всяком случае я прошу вас не произносить еще окончательного суждения, прежде чем вы не выслушаете другую, также всем известную историю, которая, по мнению моему, совершенно правдива, так как она основана на бесспорных, доказанных фактах.

Дело происходило в начале прошлого столетия, в одной из деревень, расположенных в окрестностях Витри в Шампаньи. В этой деревне жил крестьянин, у которого был сын; с виду мальчику нельзя было дать более восьми лет, хотя на самом деле ему уже было одиннадцать. Его звали Жак Ферронье.

В деревне, уже самое слово «волк» наводит на детей и даже на взрослых ужас. Надо сказать, что в зимнее время, когда земля покрыта снегом, встреча с волками действительно опасна, так как они голодны и дерзко нападают на людей. Летом волк трус.

Жак, наслушавшись разных ужасов, ненавидел этих хищных зверей и охотно истребил бы их всех; он спросил однажды у отца: «Как лучше всего убивать волков?» Считая вопрос этот простым любопытством, отец отвечал ребенку шуткой, которую, вероятно, слышал у уличного паяца, увеселяющего народ. «Самый верный способ убить волка?.. Я тебе открою секрет, Жак. Так как волк нападает обыкновенно с открытою пастью, то нужно засунуть ему руку в глотку, как можно дальше, до самого хвоста, и, ухватив хвост, вывернуть волка наизнанку, как чулок».

— Однако, — возразил Жак, серьезно обдумывая эту странную процедуру, — у меня, может быть, руки не так длинны, чтобы достать до хвоста.

— В таком случае, — сказал отец, — я думаю, что, засунув посильнее кулак в волчью глотку, тебе удастся, может быть, задушить его.

— Благодарю! — сказал мальчик, задумчиво отходя в сторону; отец, улыбаясь, смотрел ему в след.

В том году (1709 г.) зима стояла чрезвычайно суровая; густой снег на целый фут покрывал землю; даже старожилы не помнили таких жестоких и продолжительных морозов; так что волки, не находившие на полях даже стеблей травы, днем врывались в дома.

Однажды утром отец и мать Жака, уйдя из дому, оставили его стеречь маленькую сестру, лежавшую в колыбели.

Но вот полуоткрытая дверь подается и на пороге ее, подобно Сказочному людоеду, почуявшему свежее мясо, показывается волк, который тут же бесцеремонно направляется к спящей девочке.

Свирепый голодный зверь не мог, конечно, рассчитывать, что Маленький Жак давно уже подготовлен к встрече С ним, так как вполне поверил данному отцом наставлению. Не медля ни минуты, Жак бросился на волка и, сжав кулак, засунул его в пасть зверя. Волк отбивался, но Жак, ухватившись за его язык, употребил все усилия, чтобы запихать ему кулак в самую глотку; он прижал его к стене и держал до тех пор, пока задыхающийся зверь не упал на пол. Волнение, чрезвычайные усилия, которые победитель должен был употребить в этой борьбе, истощили его энергию, — он тоже растянулся возле побежденного врага.

Отец и мать скоро возвратились; трудно выразить словами их ужас и изумление, когда они увидали волка и ребенка, лежавших друг подле друга.

Когда Жак пришел в себя, первыми словами его были: «А волк не съел мою маленькую сестру, нет?»

Быть может, я изменил поставленному условию, приводя эпизод из жизни Жака Ферронье. Будучи взрослым человеком, он не совершил ни одного подобного подвига и вообще ничего такого, что давало бы ему право на громкую известность. Правда, небольшая история о маленьком крестьянине, рисковавшем жизнью, чтобы спасти свою сестру, и один на один вышедшем против волка, всем известна; тем не менее ее никто не изучает, как пространную историю великого царя Александра, который совершенно напрасно пролил столько крови только для того, чтобы обессмертить свое имя.

Заметив, что Альфонс сегодня какой-то скучный, я подумал, что он сердится на меня за непочтительность, с которой я накануне говорил о его излюбленном герое — Александре Македонском.

— Вот и дурное расположение духа! — сказал я. — Оно мне кажется совсем неуместным. В обществе порядочных людей свобода мнений — основной принцип, потому что если ссориться из-за всякого несходства в образе мыслей, то…

— Ты дурного мнения обо мне, — перебил меня Альфонс, — я вовсе не сержусь на то, что ты откровенно высказал свое мнение о героях, ведущих войны с исключительною целью прославиться. Напротив, я со вчерашнего вечера стал раздумывать и пришел к заключению, что эти люди действительно достойны порицания. Меня вовсе не огорчают твои суждения; я боюсь только, что будучи равнодушен к доблестям воинов ты забудешь о том, что и я принадлежу к числу твоих слушателей.

Я протянул руку доброму мальчику, попросил у него извинения за мнение, которое я составил себе о его характере, и высказал, что, крайне сожалея об ужасной необходимости, которая вынуждает иногда людей убивать друг друга, я умею однако делать различие между злодеем, хладнокровно мечтающим об убийстве, и разумным существом, которое служит делу справедливости. Кроме того прошли уже, слава Богу, те времена, когда преклонялись пред грубой силой. Мы далеки от тех времен, когда юный Баярд, знаменитый рыцарь без страха и упрека, считал себя достаточно образованным, когда выучился подписывать разборчиво свое имя. Из огромного числа людей, прославившихся своею доблестью, можно указать не мало таких, которые отличались в то же время широким умственным развитием и занимали видное место на поприще мирной деятельности. Весьма нередко прекрасные свойства души соединяются с истинным героизмом.

Двенадцатилетний Жозеф Барра был барабанщиком В республиканской армии. Во время битвы его окружили королевские войска и под угрозою смерти заставляли кричать: «Да здравствует король!» До двадцати ружейных дул было направлено в него; но он все-таки закричал: «Да здравствует республика!» — и был убит; двадцать пуль прошли через него на вылет. Этот Жозеф Барра поступил в солдаты десяти лет, чтобы не быть в тягость своей матери, бедной вдове, которой он аккуратно присылал свое маленькое жалованье с тех пор, как вступил в армию.

^{Жозеф Барра.}

Подобный же пример геройской смерти был и в королевской армии лет за тридцать до подвига маленького республиканца.

Луи Д’Асса, капитан овернского полка, отважился один предпринять ночью рекогносцировку; он был внезапно окружен пруссаками, которые грозили ему смертью, если он станет звать на помощь.

Д’Асса, не обращая внимания на эту угрозу и думая только о спасении своего полка, который мог быть окружен неприятелями врасплох, закричал во всю мочь: «Ко мне, овернцы! Враги близко!..» Он был убит на месте пруссаками; но его последние слова были сигналом к битве, в которой пруссаки были разбиты. Людовик XVI назначил в 1777 году наследственную пенсию семье Д’Асса. Конвент сделал почти то же: он принял содержание матери молодого барабанщика Барра на средства нации.

В 1791 году т. е. в эпоху, когда начались войны, которые Франция вынуждена была вести в продолжение двадцати пяти лет, в Меце, под председательством знаменитого математика и астронома Лапласа, производились экзамены молодым людям, изъявившим желание поступить в артиллерийское училище в Шалоне. Так как программа экзаменов требовала со стороны кандидатов весьма серьезной подготовки, то на конкурс явились только дети из достаточных классов общества. Но вдруг, во время экзамена показался в зале молодой человек лет семнадцати; он резко отличался от всех других кандидатов своею походкою и странною одеждою. На нем было платье очень не изящного покроя, — из серого толстого сукна; в руке он держал шапку из грубого войлока; пыль, густым слоем покрывавшая его тяжелые башмаки, окованные железом, и суковатая палка, которую он держал в руке, когда входил, — все это доказывало, что он только что совершил дальний путь. Нечего и говорить, что появление этого мальчика возбудило всеобщее внимание и любопытство, в особенности когда заметили, что он пробирается через толпу на скамью экзаменующихся. Все подозревали какую-нибудь ошибку или проделку с его стороны; даже экзаменатор, бывший того же мнения, прервал экзамен, чтобы заметить этому странному кандидату, что по всей вероятности ему неизвестно, что происходит в этой зале.

— Извините! — возразил молодой человек в пыльных сапогах и с войлочною шляпою, — я помещен в списке кандидатов и пришел держать экзамен.

— Ваше имя? — спросил ученый.

— Антуан Друо, из Нанси.

Экзаменатор просмотрел список, в котором действительно это имя было внесено, и сказал:

— Хорошо! Ждите очереди.

Он продолжал экзаменовать других кандидатов, бросая по временам любопытствующий взгляд на вновь прибывшего. Наконец очередь Антуана Друо настала, и тогда-то присутствующие увидели, вернее услыхали, истинное чудо. Он без запинки отвечал не только на все вопросы по программе, но и на все другие, которые ему задавал экзаменатор, пораженный невероятным запасом знаний молодого бедняка, его неслыханной эрудицией. Лаплас, упрекая себя за то, что поддался предубеждению, желал загладить свою ошибку. Сойдя с своего места, он подошел к Антуану Друо и в присутствии всех с восторгом обнял его. Тотчас же со всех сторон посыпались комплименты; Антуана Друо хвалили, поздравляли, им прямо восторгались; так что спустя несколько лет, когда бедный юноша, появившийся из Нанси, был уже назначен в главный штаб адъютантом к первому консулу, Лаплас сказал однажды последнему: «Никогда я не видел экзамена более блистательного, как тот, который держал когда-то ваш адъютант Антуан Друо», — и при этом воспоминании знаменитый ученый отер слезу умиления. Чувство, под влиянием которого экзаменатор поцеловал молодого кандидата, будет для вас совершенно понятно, когда вы узнаете, что Лаплас был почти такого же происхождения, как и Друо.

Симон Лаплас родился в маленький деревушке Нормандии; он был сын бедного землевладельца, которому стоило больших лишений платить за сына в приходское училище. Лаплас отличался большими способностями, удивительною памятью и быстрым пониманием; в том возрасте, когда дети только еще начинают посещать начальные училища, Лаплас знал уже все, что только учитель мог сообщить ему. Поэтому отец предназначил его к духовному званию, и еще более стеснял себя, чтоб только иметь возможность перевести его в приходское училище. Поступив туда, юноша, пренебрегая всеми другими занятиями, страстно предался математике. Когда ему минуло девятнадцать лет, Лаплас, снабженный рекомендательными письмами к одному из самых замечательных ученых того времени, отправился в Париж, где надеялся найти средства, чтобы иметь возможность следовать по избранному пути.

В этих письмах, между прочим, с особенною похвалою отзывались о солидных знаниях и прекрасном характере молодого человека; поэтому Лаплас уже мечтал, что знаменитый академик, прочтя эти письма, примет его с распростертыми объятиями. Но он тщетно добивался личного свидания с академиком; дверь оставалась перед ним закрытою, несмотря на то, что письма, от которых он ожидал всяческих благ, были переданы по принадлежности. Что было делать Лапласу? Он написал недоступному ученому, но в письме своем он говорил не о том, что он хочет куда-нибудь пристроиться и просит его содействия, нет: он говорил о главных основаниях механики. На другой же день он получил следующий ответ:

«Милостивый Государь! Вы видите, что я не придаю никакого значения рекомендациям; но Вы и не нуждаетесь в них, так как сумели сами себя зарекомендовать, — мне этого вполне достаточно. Вы можете рассчитывать на мою поддержку и на мое содействие. Приходите, я ожидаю Вас».

Спустя некоторое время после первого свидания с ученым, Лаплас был назначен учителем математики в военной школе. Ему было тогда всего девятнадцать лет.

^{Лаплас.}

Ответ, полученный Лапласом от академика, был подписан именем «д’Аламбер»; но настоящая фамилия академика была Жан; вернее, он совсем не имел фамилии. Он был подкинут ребенком на паперть маленькой церкви св. Жана в Париже. Люди, которые нашли маленького Жана, отнесли его к комиссару квартала; тот, назвав сироту по имени патрона церкви, около которой он был поднят, уже хотел было отправить ребенка в приют; но нашлась добрая женщина, жена бедного стекольщика, которая изъявила желание принять ребенка; она усыновила сироту. Таким образом Жан был отдан стекольщице, которая полюбила его, как собственного ребенка, и с истинно-материнским чувством радовалась первым проблескам ума, которые в нем обнаруживались.

Подкидыш оказался одним из тех талантов, которые скорее угадывают, чем научаются чему-нибудь от других, которые хватают знания на лету. Когда мальчику минуло десять лет, учитель, к которому посылала его стекольщица, объявил, что ничему больше не может научить маленького Жана. Поступив в училище Мазарини, он тринадцати лет от роду окончил свое образование, а двадцати лет уже издал свои заметки по высшим вопросам физики и математики; эти заметки доставили ему звание плена Парижской академии наук.

Когда Жан сделался уже известным ученым, то родная мать его, которая подкинула его на церковную паперть, — женщина из хорошей фамилии — пожелала признать его своим сыном, но он ответил, что у него никогда не было и не будет другой матери, кроме той доброй, честной женщины, которая приняла его на свое попечение; он остался с бедной стекольщицей, продолжая быть ее любящим и преданным сыном.

Но я замечаю, что, распространяясь по поводу экзаменатора в Меце о маленьком математике из Нормандии, а по поводу знаменитого академика о маленьком подкидыше Жане, я совсем забыл о кандидате к поступлению в артиллерийскую школу в Шалоне. Антуан Друо был третьим ребенком бедного булочника в Нанси, у которого было всего двенадцать человек детей. Вы вероятно согласитесь с тем, что отцу — булочнику было чрезвычайно трудно дать своим детям хорошее образование, если бы даже он искренно и желал этого. Поэтому, как только маленький Антуан выучился читать и писать, он должен был разделять с отцом ежедневные труды его для поддержки существования многочисленного семейства. Антуан на это не жаловался, но скоро понял, что тяжелый физический труд, к которому его обязывала сыновняя преданность, не должен служить препятствием для его умственного развития.

Все свои досуги он посвящал чтению книг, чтобы с их помощью пополнить свое образование. Так как у него не было денег на покупку книг, то он по большей части доставал их у ленивых школьников, которые очень рады были отделаться от них хоть на короткое время, а Антуану достаточно было двух или трех дней, чтоб усвоить сущность содержания, или переписать наиболее важные места. Это влечение к образованию вскоре обратило на себя внимание. Старый школьный учитель охотно помогал иногда Антуану своими советами и доставлял ему книги, в которых тот нуждался. Таким образом, благодаря почти исключительно собственным усилиям, продолжая месить тесто и дежуря у печки, Антуан приобрел такие познания, которых не приобрел бы ни в каком училище; он обладал в особенности обширными познаниями в математических науках, к которым он имел необыкновенные способности. Антуану едва минуло семнадцать лет, когда он прочел объявление о конкурсе в Меце. Когда он высказал родителям свое намерение явиться на конкурс, отец сказал ему:

— Ты прав. Кто ничем не рискует, тот ничего не выигрывает. Если ты ничего не добьешься, то можешь возвратиться; за такой короткий срок ты конечно не разучишься печь булки.

— Иди, Антуан! — сказала мать, — да благословит тебя Господь!

^{Антуан Друо.}

Антуан послал в Мец заявление с просьбою внести его в список кандидатов. Так как молодому человеку приходилось пропутешествовать тринадцать лье от Нанси до Меца, то ему купили пару новых башмаков и дали шесть франков на дорогу; он выбрал дубовую палку из пучка, который был приготовлен для топки печи, и отправился в путь, чтобы поступить в артиллерийскую школу… лучше сказать, чтобы достигнуть самой безупречной славы, какая только возможна была в то воинственное время.

На войне Друо оказался в одно и то же время искусным тактиком и очень храбрым в деле.

В мирное время его обширные познания дали ему возможность оказать немаловажные услуги администрации. Он оставил после себя превосходное сочинение об устройстве грунтовых дорог.

Будучи придворным, он никогда не опускался до низкой лести, которая часто опошляет характеры высокие и благородные. Однажды, играя с Наполеоном в мяч, Друо все время брал верх над императором; отличаясь большою ловкостью в этой игре, он не унижался, подобно многим другим придворным, и не поддавался Наполеону нарочно, чтобы угодить. Однако Наполеон не любил проигрывать. Не раз было даже замечено за столами экарте или пикета, что великий завоеватель, лишь бы только не сознать себя побежденным, не считал грехом даже иногда сплутовать. У великих людей нередко бывают маленькие пороки.

Проиграв Друо несколько партий кряду, Наполеон, с мячом в руках, закричал раздражительным тоном:

— Отчего это, Друо, я никогда с вами не выигрываю в эту игру?

— Что же делать, государь! — ответил простодушно генерал, — это оттого, вероятно, что в этой игре нельзя плутовать.

В своей частной жизни Друо всегда соблюдал такую же простоту, к какой привык смолоду.

Его добродушие, презрение к богатству и щедрость вошли в поговорку.

Наполеон, вспоминая о нем на острове св. Елены, отзывался о Друо таким образом: «Друо был бы одинаково счастлив, получая сорок су в день, как получая королевские доходы; его высокая нравственность, его честность и искренность выдвинули бы его на первый план в самую блестящую эпоху римской республики.» Но все же Наполеон преувеличивал, утверждая, что Друо необходимо было иметь сорок су. Когда Друо попал в немилость, и друзья выражали ему по этому поводу свое соболезнование, то он успокаивал их следующим образом: «Было бы у меня только двадцать су в день, я отлично устрою свои дела».

Друо сам открыл секрет своей счастливой жизни: «Мне очень много помогало то, что я никогда не боялся ни бедности, ни смерти», говорил он.

Вернувшись на старости лет в свой родной город с целью провести в нем остаток дней своих, Друо занимался чтением научных сочинений, земледелием и в особенности благотворительностью. Однажды он даже отпорол с своего мундира золотые галуны, чтобы оказать помощь бедным.

Когда племянник, у которого он жил, стал протестовать против этого, доказывая, что мундир должен оставаться самым драгоценным достоянием наследников Друо, то добродушный старик отвечал: «Я для того и сделал это, чтобы мои племянники не забывали, что они внуки бедного булочника». Друо отлично понимал, как смешно скрывать свое происхождение, особенно тогда, когда своим возвышением обязан исключительно самому себе.

Писатель Воатюр был однако совершенно противоположного мнения. Сын виноторговца, или вернее буфетчика, он сделал карьеру благодаря стихам, сочиненным им, когда ему едва минуло тринадцать лет. Достигнув впоследствии почестей, принятый в домах высокопоставленных лиц, Воатюр всегда страшно конфузился, когда в его присутствии говорили о его отце. Какой-то аристократ очень остроумно отозвался о Воатюре: «Странно, — сказал он, — вино большею частью располагает к людям, а в Воатюре оно вызывает к ним отвращение».

Братья Август и Аннибал Карраш, оба известные живописцы, были сыновьями портного. Когда они приобрели известность, то Август стал вести жизнь светского человека и посещать людей высшего круга. Однажды он очень резко напал на Аннибала, упрекая его плебейский образ жизни и неразборчивость в знакомствах. Аннибал, делая вид, что очень внимательно слушает брата, водил карандашом на лежавшем перед ним клочке бумаги. Когда тщеславный брат окончил свои наставления, Аннибал показал ему, вместо ответа, рисунок, изображавший бедного портного, отца их, сидящего со скрещенными ногами и с иглой в руке на своем рабочем столе.

Феликс Перетти родился в очень почтенной семье поселян. В детстве его считали до того ограниченным, что заставили пасти не коров и не овец, а презренных свиней, — «другого скота, говорили родители, ему нельзя поручить».

Однажды, в то время как Феликс пас своих свиней, проезжавший мимо него монах попросил указать ему дорогу. Ребенок с готовностью исполнил просьбу; между ними завязался разговор, при чем Феликс выказал столько ума и сообразительности, что привел монаха в восторг; он сам вызвался поместить его в школу. Согласием родителей монах заручился без всякого труда.

Перетти столь блестяще оправдал ожидания монаха, что тринадцати лет уже был принят в монашеский орден; затем он сделался профессором богословия, встал во главе своего ордена, достиг сана епископа, кардинала, и наконец избран был папой, под именем Сикста V. Когда он был уже папою, одна из его сестер, оставшаяся в деревне, захотела повидать его; думая, что к нему нельзя иначе явиться, как нарядно одетой, она заказала себе дорогое платье. Но Сикст V, увидав богатый туалет сестры, отказался принять ее. «Не может быть, чтоб это была моя сестра, сказал он: я отлично помню, что она была простою крестьянкою». Он только тогда согласился принять сестру, когда она надела свой обыкновенный костюм.

За 400 лет до того времени, когда Феликс Перетти сделался папой, в одной из провинций Англии жил бедный человек по имени Брекспир. Оставшись вдовцом, с ребенком на руках, он поступил сначала служкою в монастырь, а затем сделался монахом, поступив в монастырь св. Альбана. Монахи приняли его в орден, но отказались принять его сына, который, по их мнению, не обладает достаточным образованием и казался вообще юношею малоспособным. Они пустили бедного мальчика на все четыре стороны; прося милостыню и работая, он добрался до Авиньона и по примеру отца поступил там служкой в монастырь св. Руфа. Здесь по-видимому не так строго относились к недостаточному умственному развитию; его стали учить; вскоре он сделался ученее всех во всей общине и впоследствии был выбран в настоятели. Но, из зависти ли, которую этот пост возбуждал среди братии, или потому что новый настоятель захотел ввести более строгие правила, — монахи вскоре стали раскаиваться в том, что избрали его своим главой; чтобы отделаться от него, они оклеветали его пред папою. Папа Евгении III вызвал Брекспира в Рим для допроса и, не отпуская его обратно к недовольным, оставил при себе — кардиналом!..

По смерти Евгения III кардиналы избрали папою Анастасия IV, а после смерти его папский престол был занят Брекспиром, под именем Адриана IV; это был самый замечательный первосвященник того времени.

Когда английский король Генрих II посылал депутацию к Адриану IV, чтобы поздравить его с восшествием на папский престол, то к посольству присоединилось два монаха из монастыря Св. Альбана; они везли богатые приношения новому духовному владыке. Те люди, которые некогда отказались принять участие в молодом Брекспире, когда он находился в крайности, вероятно страшились мести Адриана IV и рассчитывали подарками отвратить тяжкие последствия ее. Адриан IV очень милостиво принял монахов и поручил им заверить всю братию монастыря, что он питает глубокое уважение к обители св, Альбана и при случае не преминет это доказать. Но ни одного из великолепных приношений, повергнутых монахами к стопам его, он не пожелал принять, объявив: «Ваша обитель слишком бедна; поэтому, приняв ваши дары, я способствовал бы еще большему обеднению ее».

Когда же монахи старались самым почтительным образом дать ему понять, что их обитель обладает теперь большими средствами, то Адриан IV произнес с достоинством: «Уверяю вас, что монахи обители св. Альбана очень бедны. Мне это известно лучше, чем кому либо, так как в юности мне однажды пришлось попросить у них самой простой одежды, чтобы прикрыть свое бренное тело, — и они отказали мне в этом». Только этим и ограничилась месть Адриана IV, вернее — Брекспира.

В противоположность большинству людей, которые, достигнув высокого, положения, почему-то стыдятся своего низкого происхождения, существуют и такие, которые, наоборот, не отличаясь никакими особенными заслугами и ничего не достигнув, гордятся славой своих предков. Свифт, автор путешествий Гулливера, так отзывается о подобных людях: «Они похожи на картофель, лучшая часть которого находится в земле».

Тридцать лет тому назад в аристократическом парижском салоне зашел разговор о высоких наследственных титулах; каждый из присутствовавших приводил имена высокопоставленных особ, отпрыском которых он считал себя, и все наперерыв старались блеснуть древностью своего рода.

В самом разгаре этого вечера какая-то очень молодая девушка, почти ребенок, также заявила, что у нее есть своя генеалогия, которою она гордится, так как один из ее предков принадлежал к фамилии Перетти.

«Да, да! — заметил кто-то, — но вы конечно хотите сказать — к фамилии папы Сикста V?» «Нет! — ответила девушка, — к семейству свинопаса Феликса Перетти».

Молодая девушка, столь остроумно посрамившая глупое тщеславие этих людей, была Дельфина Ге, которая впоследствии вышла замуж за известного писателя Эмиля де Жирардена.

Я выше уже приводил примеры нелепой слабости, которая побуждает людей скрывать свое происхождение из низших сословий. Слава Богу! примеры эти редки среди людей, занимающих видное место в литературе и искусствах. Жак Ажио, известный своим оригинальным и изящным переводом Плутарха, был сын простого кожевенника. Ему было десять лет, когда он, совершив какой-то ничтожный проступок и не смея показаться домой из боязни быть строго наказанным, бежал из своей семьи, без денег, едва одетый. Он шел вперед, сам не зная, куда идет. Бедный ребенок шел по дороге к Орлеану; после тридцатичасовой ходьбы, изнуренный, голодный, он упал.

Человек, проезжавший мимо верхом, посадил его к себе на лошадь и, приехав в город, поместил в больницу.

^Амио.

Там отдых и хорошая пища восстановили силы мальчика, и по выздоровлении он был отправлен домой с двенадцатью су на дорогу. Жак однако не возвратился к отцу, боясь его чрезмерной строгости; он пошел в Париж, где в первое время существовал тем, что исполнял обязанность рассыльного при какой-то школе; затем его расторопность и симпатичная наружность обратили на себя внимание одной богатой дамы; она взяла его к себе в услужение — он провожал ежедневно ее детей в школу. Присутствуя постоянно на уроках, Жак захотел и сам учиться; несмотря на лишения, которые ему приходилось переносить, чтобы иметь возможность покупать книги, он силою воли и неутомимым прилежанием еще в молодых летах достиг известности в ученом мире.

Впоследствии, когда его ученость и положение в обществе доставили ему хорошее состояние, Жак Амио, никогда не стыдившийся своего низкого происхождения, завещал двенадцать сот экю Орлеанской больнице в воспоминание о двенадцати су, которые он получил от нее в детстве.

Это произошло спустя триста лет после Роберта Сорбона, который, придя в Париж без денег и без всякого покровительства, сделался сначала доктором богословия, а затем капелланом и духовником короля Людовика IX. Роберт Сорбон, в воспоминание о тех трудностях, которые ему пришлось преодолевать в молодости, основал училище для бедных. Это училище называлось сначала «Дом бедных», учителя же, преподававшие там, — «наставниками бедных»; но впоследствии оно стало называться именем основателя — Сорбонной; это знаменитый богословский факультет Франции. В истории литературы и науки это учреждение пользуется весьма громкою известностью.

Однажды Императрица Екатерина II, желая почтить великий талант скульптора Франсуа Фальконе, творца памятника Петра Великого в С.-Петербурге, пожаловала его орденом св. Владимира, который дает право потомственного дворянства.

— Ее величество не могла выбрать лучшей награды для меня, — с улыбкой сказал художник офицеру, вручившему ему орденские знаки, — хотя я и без того очень высокого происхождения: я родился на чердаке.

Слова эти были переданы императрице Екатерине, которая на другой же день посетила мастерскую Фальконе. Сделав артисту множество комплиментов, императрица призналась, что очень интересуется началом его художественной карьеры, «так как, заметила она, вы действительно ничем не обязаны своему происхождению, что сами сознаете с такою искренностью».

— Ваше величество, вы оказываете мне слишком много чести, интересуясь моими первыми дебютами, отвечал скульптор; — но вы ошибаетесь, предполагая, что бедность моих родителей служила препятствием моему призванию. Совершенно напротив.

— Как так? — спросила императрица.

— Папа и мама… — тут скульптор замялся, заметив улыбку на лице императрицы. — Ваше величество, простите меня: но я с детства всегда называл и теперь так называю моих родителей. Итак, мои отец и мать были люди совсем неграмотные; они тяжелой работой содержали свою семью. Они не были противниками просвещения, сознавая, что в мире существуют более важные профессии, чем физический труд. Поэтому они не щадили ничего, перенося всевозможные лишения, лишь бы только посылать меня в школу до тех пор, пока я не выучусь бегло читать и писать. Когда мне минуло, двенадцать лет, они стали раздумывать, к какой профессии было бы лучше всего меня подготовить. Как только возник этот вопрос, мои добрые родители решили прежде всего подмечать мои склонности, чтобы, сообразуясь с ними, выбрать мне карьеру. В это время как раз и проявилась во мне наклонность лепить из глины и вырезывать из дерева всевозможные вещицы. Сначала отец и мать мало обращали внимания на эти шалости; но когда однажды мне удалось слепить голову одного из наших старинных знакомых, то на нашем чердаке в этот день в присутствии нескольких друзей и соседей начались весьма серьезные совещания. Так как мое призвание проявлялось уже очень ясно, то единогласно было решено во чтобы то ни стало дать мне возможность сделаться скульптором.

— Теперь предоставьте это дело мне; я берусь устроить мальчика так, что от него потребуется только побольше прилежания, — сказал, вставая с места, цирюльник, закадычный приятель моего отца.

— На следующий день он действительно пришел за мной, и спустя полчаса, исключительно благодаря удачно вылепленной мною голове, по поводу которой и собирался семейный совет, я был принят в ученики к очень искусному мастеру, делавшему деревянные болваны для париков. Срок моего учения был назначен в четыре года; эти годы я провел, вырезывая с утра до вечера деревянные головы для париков, без глаз, носа и ушей; а по окончании работы я занимался лепкою фигур из глины по рисункам, которые покупал на свои кормовые деньги; вследствие этого мне часто приходилось голодать. В последнее время моего учения, когда мне минуло 16 лет, я случайно увидел на выставке работы знаменитого скульптора Лемуана; я много слышал о добром сердце и великодушии этого художника.

— К фабриканту деревянных болванов для париков меня рекомендовал цирюльник, а скульптору я решил представиться сам; я захватил с собой те эскизы скульптуры и рисования, которые были сделаны мною в продолжение многих часов, отнятых от сна.

— Великий артист принял меня очень любезно; он сам вызвался давать мне уроки, причем единственным вознаграждением его было взятое с меня обещание пользоваться в случае нужды его же кошельком. С того дня, в, который я познакомился с этим человеком, мне оставалось только пользоваться его советами и примером, чтобы возвыситься до той чести, какой я удостоился сегодня, рассказывая Вашему Величеству свою биографию.

Фальконе мог бы еще добавить к своему рассказу то, что время, отнятое от сна, уходило не только на скульптуру и рисование, но и на выполнение пробелов его скудного образования; занимаясь постоянно скульптурой, он нередко садился писать; таким то образом он написал замечательное оригинальное сочинение о скульптуре и сделал несколько переводов произведений древних авторов.

Из С.-Петербурга перенесемся в Версаль, а из мастерской Фальконе, скульптора императрицы Екатерины II, в мастерскую Аведа, живописца Людовика XV.

В этой мастерской восседает король Людовик XV, с которого пишет портрет художник Авед; позади художника стоит двадцатидвухлетний юноша, который смотрит на работу и по временам подает ему краски или кисти, смотря по тому, что потребуется. По всему видно, что кроме служебных отношений, его связывает с живописцем большая дружба.

В мастерской ничего не слышно, кроме легкого движения кисти по полотну и шелеста листов рукописной тетради, на которую король по временам обращает свой взгляд; содержание этой рукописи невидимому, крайне озабочивает его.

— Авед, — говорит король, — присоедините на минуту к вашему званию живописца короля Франции титул его тайного советника; скажите мне ваше мнение об этом проекте, который только что представлен на мое благоусмотрение.

Вам, может быть, покажется очень странным, что король Франции, человек несомненно очень умный и осторожный, каким по вашему мнению непременно и должен быть монарх такой великой нации, решился столь легкомысленно обратиться за советом о весьма серьезном вопросе государственного управления к простому живописцу. Но как хорошо поступил бы Людовик XV, если бы всегда делал такой удачный выбор своих советников! Тщеславные люди, которыми большею частью бывают окружены короли, приучили Людовика видеть в своем высоком сане только титул, избавляющий его от всяких трудов и забот и дающий ему право на наслаждения и удовольствия. Могло случиться, что Людовику XV в этот день захотелось поскорее избавиться от серьезного дела, которое подлежало его решению, и обратиться к предметам более занимательным или же (я позволяю себе всевозможные предположения для объяснения этого факта, который, хотя и кажется невероятным, но тем не менее совершенно достоверен) король поступил так, движимый простым любопытством. Привыкнув выслушивать всегда только затверженные банальные мнения от людей, поставивших себе за правило льстить и угождать монарху, он, быть может, ради одной оригинальности пожелал узнать самостоятельное мнение человека, совершенно чуждого делу управления государством.

Слова короля так удивили и поставили в столь затруднительное положение художника, что он поспешил было отклонить от себя честь, оказанную ему монархом. Но Людовик XV настаивал, показывая ему на тетрадь:

— Это проект новой подати на крестьян. Я вам в нескольких словах объясню мотивы, на которых основывается проект, и вы откровенно выскажете мне свое мнение.

Произнося эти слова, король внимательно наблюдал за художником; его очевидно забавляло его замешательство.

— Ваше величество, соблаговолите избавить меня… пробормотал Авед, никогда не мечтавший занять ответственную должность королевского советника; не находя однако никакого предлога отделаться от этой неожиданной миссии, он молча стоял перед королем. Тот улыбался. Но молодой друг Аведа, заметя улыбку Людовика XV и возмущаясь скромностью даровитого художника, произнес дрожащим голосом:

— Новая подать на крестьян! Если б ваше величество знали так, как я, нищету поселян, то Вы отвергнули бы этот проект!..

Молодой человек вдруг умолк, так как король, не привыкший, чтоб к нему обращались без позволения, устремил на непрошенного советника грозный взгляд.

Художник также быстро повернулся к своему ученику, чтоб заставить его замолчать. Молодой человек действительно остановился; краснея и отыскивая с замешательством приличные выражения для оправдания своего бестактного вмешательства и не находя в то же время ничего в свое оправдание, об счел за лучшее тотчас же выйти вон из комнаты.

— Кто этот юноша? — спросил король, когда тот вышел, — лакей ваш, или помощник, растирающий краски и моющий кисти?

— Простите, ваше величество, — ответил Авед, оправившись от замешательства, — этот юноша один из моих учеников, или вернее сказать, мой лучший ученик; он из числа тех талантов, которые призваны своими произведениями содействовать славе вашего царствования… Но какая бы артистическая будущность ему ни представлялась, я не нахожу оправдания его дерзкому проступку, хотя вместе с тем надеюсь, что ваше величество, из снисхождения к его летам, простите его неосторожные слова, сказанные только по легкомыслию.

— Как зовут этого юношу? — спросил король.

— Антуан Лебель, государь, — он только что получил первую премию живописи в академии.

— А откуда он родом?

— Из деревни Монтро в Шампаньи.

— Он жил, вероятно, с крестьянами или, может быть, даже родился в их среде?

— Да, государь, и при том в среде разоренных крестьян.

— Как же это случилось, что он стал вашим учеником?

— Это произошло благодаря сплетению целого ряда обстоятельств довольно странных.

— Я бы желал узнать в чем дело.

— Антуану было едва десять лет, когда мать его овдовела; она занималась пряжею на дому; работу она доставала на фабрике. Это неблагодарное ремесло требовало много труда и доставляло ничтожный заработок. Бедная женщина, чтобы зарабатывать больше, выучила своему нехитрому искусству сына, как только он немного подрос. Маленький Антуан научился прясть. Ваше величество! Можете представить себе положение бедного ребенка, сидящего с утра до ночи у станка, — вечное вращение колеса и один и тот же глухой стук… Мальчику хотелось бы побегать по зеленому лугу, порезвиться в лесу с своими сверстниками, а между тем…

— Бедное дитя! — вздохнул король.

— Ваше величество, можете себе представить это мучение! Но кроме того, Антуан, принуждаемый постоянно сидеть за прялкой, возненавидел это занятие тем сильнее, что из-за него должен был отказывать себе в удовлетворении склонности, начинавшей переходить в страсть. Склонность, которой Антуан желал бы отдаться всею силою души, заключалась в том, что он безумно любил рисовать. То углем на стене, то палкой по песку чертил он деревья, скалы, дома, людей, животных; конечно, он рисовал как умел.

Антуана считали мальчиком набожным, несмотря на его малый возраст, так как случалось, что он по несколько часов, сряду стоял на коленях в сельской церкви; но он делал это не столько для молитвы, сколько для того, чтоб как можно внимательнее всмотреться в две или три картины висевшие за алтарем; картины эти он старался потом рисовать наизусть. Как только мать переставала за ним наблюдать, он потихоньку покидал станок, чтобы предаться своему любимому занятию. У него не было ни карандаша, ни бумаги; концом булавки царапал он белые черточки на черной спинке стула. Мать сердилась и бранила его, но ничто не помогало. Бедная женщина в праве была требовать от сына работы, которая по крайней мере окупала бы его содержание; но влечение Антуана было непреодолимое. В продолжение трех лет он с отвращением занимался против воли пряжей; за то случалось, и притом не раз, что он скрывался из дому с раннего утра и возвращался только вечером. В такие дни он питался переспелыми плодами, которые валялись под забором; но сколько рисунков он оставлял на горных камнях и сколько образов, закрепленных в памяти, он уносил с собой, чтобы нарисовать их дома!

Наконец бедная вдова, усматривая в постоянных отлучках сына признаки неисправимой лени, от которой по обязанности матери она считала необходимым отучить его, стала запирать Антуана в комнате. Ему было тогда пятнадцать лет.

Антуан беспрекословно примирился с этим наказанием и в продолжение своего заключения чертил углем по стенам всевозможные изображения; когда же срок заключения кончился и его выпустили, то он сказал своей матери: «Матушка, я уж достаточно вырос, чтоб не быть вам в тягость; ремесло, которым я вынужден заниматься, мне слишком не по сердцу; я не могу продолжать его. Не сокрушайтесь обо мне, если я не вернусь ни сегодня вечером, ни завтра. Я постараюсь своим трудом зарабатывать деньги, не причиняя никому вреда; если я покидаю вас, то только потому, что всей душой люблю вас. Бог даст, и я когда-нибудь буду богат, но никогда я вас не забуду. Прощайте, матушка!» Мать хотела его остановить, но Антуан ушел. Через несколько дней, после утомительного и тяжелого путешествия, он прибыл в Париж.

Хотя Антуан и работал над своим природным талантом, но это был талант в таком первобытным состоянии, что не мог ему доставлять никаких средств к существованию.

Может быть Антуану даже и не приходило в голову извлекать из него материальную выгоду, а между тем нужно было существовать. Перепробовав различные способы зарабатывать насущный хлеб, он избрал самый независимый, а именно: он приходил ежедневно к Новому Мосту с ящиком и щетками и чистил сапоги прохожим; все свободное время он употреблял на посещение церквей и осмотр монументов, при чем старался набрасывать снимки с картин и изваяний, не имея иного руководителя кроме своей постоянно усиливающейся любви к художественным произведениям. Вашему величеству известно, что дом мой стоит на спуске Нового Моста и следовательно не далеко от того места, где Антуан практиковал свое жалкое ремесло.

В тот день, когда королевская карета остановилась у моей двери, Антуан услышал в толпе, что дом, в который ваше величество только что изволили войти, принадлежит живописцу.

На другой же день, Антуан встал в нескольких шагах от подъезда и когда увидел меня выходящим из дому, почтительно подошел ко мне и просил меня удостоит его доверием, в случае, если мне понадобиться послать кого-нибудь с поручением. Я согласился, потому что мне чрезвычайно понравилась его наружность. Однажды я послал его отнести письмо к одному из моих приятелей; на это письмо должен был последовать ответ. Антуан не замедлил возвратиться и принести устный ответ. В то время я находился в мастерской и был занят своим делом. Выслушав Антуана и отпустив его, я был уверен, что он давно уже ушел, но, оглянувшись, с удивлением увидел его углубленным в созерцание пейзажа, который я начал писать с натуры, но не окончил, а затем дополнил кое-какими изображениями животных.

— Ну-с? — обратился я к нему просто для того, чтоб напомнить ему об уходе, — как тебе нравится эта картина?

— Я нахожу ее прекрасной! — ответил он, — но голова у этой коровы плохо сделана.

— Как плохо? Разве ты понимаешь что-нибудь?

— Я столько видел коров, что отлично знаю, как они выглядят, — наивно ответил он мне.

Пока я смотрел на моего импровизированного критика, он без церемонии вынул из кармана кусок угля, нагнулся к лежащему на полу листу бумаги, начертил на нем голову коровы и, подавая мне, сказал: «Вот какая голова у коровы»!

Отбросив в сторону самолюбие, я принужден был сознаться, что критика была основательна. И вот, государь, таким-то образом случилось, что Антуан Лебель из моего учителя превратился в моего ученика.

Художник кончил свой рассказ. Король молчал, он, казалось, обдумывал кое-что. Через несколько минут он позвал свитского офицера, ожидавшего в зале на случай каких-нибудь приказаний, и сказал: «Призовите молодого человека, который только что вышел; пусть он придет сюда». Затем, обратясь к художнику, он продолжал: «Я прикажу вручить вам двадцать пять луидоров, которые вы отдадите ему от моего имени».

— Ваше величество, — сказал Авед, — бедная пряха в Монтро разбогатеет!

— Как так? — спросил король.

— Я хочу сказать, — ответил живописец, — что золотые монеты, которые я отдам Антуану от вашего величества, будут тотчас же отправлены в Шампань: Антуан не забыл о бедной женщине, которая его вырастила и воспитала, и если он и добивается материальных выгод от своего искусства, то только для того, чтобы избавить мать от крайней бедности, в которой он ее покинул.

Антуан Лебедь вошел. Его нашли в соседней зале, где он в страхе и тоске ожидал отъезда короля, чтобы узнать от Аведа о последствиях своей неуместной откровенности.

— Господин Лебель! — сказал король, как только увидел молодого человека. — Вы так скоро вышли из комнаты, что не успели окончить вашей фразы. Мне кажется, начало ее было прекрасно. Окончите же ее…

Антуан решительно не знал, как нужно понимать слова короля, так как вернулся крайне взволнованный; он очень смутился и не мог произнести ни слова.

— Ну что же вы ничего не отвечаете? — продолжал король. — Может быть, вы уже забыли то, что сказали? В таком случае я вам напомню. Вы сказали, что если бы я поверил вам, то отверг бы этот проект.

— Государь!.. — начал Антуан, но тут же запнулся.

Тогда король, протягивая ему руку с тетрадью и указывая другою на камин, в котором пылал огонь, произнес:

— Кончайте же вашу фразу!

И Антуан понял; он окончил свою фразу тем, что собственноручно бросил в огонь тетрадь, которую принял из рук Людовика XV.

По отъезде короля, Антуан, радостно указывая своему наставнику на огоньки, бегавшие по обгорелым листьям, сказал:

— Как вы думаете, стоит это зрелище хорошей картины, или нет?

— О, без сомнения, друг мой! — ответил Авед, — но вот беда: завтра же могут найтись люди, способные исписать тетрадь, совершенно подобную той, которую ты с превеликим удовольствием видишь пылающею в огне!

^{…Его будили игрою на мандолине…}

Впоследствии, чтобы приохотить ребенка к чтению, обыкновенно делали вид, что запрещают ему много читать, а между тем оставляли книги в его полном распоряжении, заменяя каждый раз прочитанные новыми.

Для каждого вновь изучаемого предмета отец выдумывал какое-нибудь остроумное средство, чтоб сделать уроки по возможности доступными и приятными Мишелю. Таким образом можно сказать, что отец Монтеня как бы сам подготовил те прекрасные произведения, которые были впоследствии написаны его сыном.

Бенжамен Констан, знаменитый писатель и политический оратор, был в детстве предметом подобных же нежных забот.

Отец его, не доверяя воспитанию в школах, хотел, чтобы сын воспитывался на его глазах избранными учителями.

«Одному из них, — говорит Бенжамен Констан, — пришла в голову счастливая мысль предложить мне изобрести новый язык, который был бы понятен только нам обоим. Я с радостью согласился на это. Сначала мы составили азбуку, в которой он показывал греческие буквы, потом лексикон, в котором переводилось каждое французское слово на греческий язык. Все это удивительно запечатлевалось в моей памяти, потому что я считал себя изобретателем языка. Я узнал целую массу греческих слов и, занимаясь изобретением правил для согласования их в речи, изучил греческую грамматику, сам того не подозревая».

Весьма понятно, что при такой поддержке и поощрении со стороны родителей, выходили такие замечательные люди. Но мы удалились в сторону от тех бедных детей, которыми овладевает желание учиться и выдвинуться из общего уровня, а между тем у них нет не только учителей и книг, но даже куска насущного хлеба. Такие-то дети могут смело сказать вместе с художником Фрагонаром:

— Когда природа меня вызвала к жизни, то сказала мне: «милый мой, справляйся сам, как знаешь!» — и я справлялся.

Фрагонар обязан своим талантом и своею славою исключительно своим собственным усилиям и личным трудам.

Пиетро Боргезе, итальянский живописец XV века, прозванный «отцом перспективы», потому что первый сумел раскрыть в своих картинах все ее тайны, происходил из богатой и очень почтенной семьи. Франческа, его мать, овдовела еще в молодых летах, и хотя за нее сватались весьма достойные люди, но она отказалась от вторичного замужества, чтобы посвятить себя исключительно образованию сына. Пиетро сначала обнаруживал большие способности к математике, по, пристрастившись затем к живописи, он на пятнадцатом году жизни приобрел себе уже известность как настоящий художник. Большая часть его произведений конечно уступает бессмертным творениям Рафаэля; но то, что из числа их сохранилось до настоящего времени, показывает, что он достиг очень высокой ступени в искусстве в такую эпоху, когда оно вообще стояло на очень низкой ступени развития. Итак Пиетро Боргезе был знаменитостью; но если вы будете искать его под этим именем в истории живописи, то рискуете вовсе не найти; но наверно встретите, если будете искать под именем Pietro della Francesca; это имя было принято художником в знак глубокой признательности своей к нежно любимой матери.

До сих пор мы говорили о родителях, которые, имея средства, способствовали развитию природных наклонностей и талантов своих детей; но и между менее достаточными мы встречаем подобные примеры.

Антонио Герарди, также итальянский живописец, родившийся в 1664 году, в деревне Риети, был сыном простого поденщика. Этот честный труженик не только не противодействовал природным наклонностям сына, но еще переносил всевозможные лишения, чтоб скопить маленькую сумму на поездку в Рим, где надеялся встретить какого-нибудь великодушного художника, который примет участие в ребенке. Но в древней столице мира такого человека не нашлось, и поденщик, издержав почти все деньги, должен был вернуться домой, оставив сына у садовника, земляка своего, который взялся содержать ребенка с тем условием, чтобы тот помогал ему в работе. Но лопата и лейка не отнимали всего времени у маленького Антонио. В часы отдыха мальчик рисовал и учился владеть кистью. Совершенно случайно он познакомился с продавцом картин; последний, пользуясь затруднительным положением мальчика, стал заказывать ему копии с картин и рисунки изваяний; в вознаграждение за весь труд Антонио каждый вечер получал кусок хлеба.

Однажды этот жадный торгаш повел даровитого поденщика в дворец кардиналов и там заказал ему рисунок с мраморной статуи. Управляющий дворцом, проходя мимо, обратил внимание на ребенка, расспросил его и, тронутый его наивными ответами, а вместе с тем и удивленный столь ранними способностями, взял его под свое покровительство и отдал в учение знаменитому Пиетро де-Кортоне, который был обязан подобному же случаю возможностью беспрепятственно последовать влечению своего гения.

Пиетро де-Кортоне был сын бедного тосканского пастуха, который и для сына не думал искать иного занятия. Пиетро пас коз и проводил дни, рисуя углем на скалах и выдавливая разные изображения на песке. Он чувствовал себя художником, не зная может быть даже значения этого слова. В одно прекрасное утро, покинув свое стадо, он направился к Флоренцию, где надеялся найти одного из своих маленьких товарищей, тоже тосканского пастушка, который не задолго перед тем поступил поваренком на кухню кардинала.

Во Флоренции двенадцатилетний Пиетро легко мог умереть с голода, если бы Провидение, избирающее иногда непостижимых посредников, не предназначило бывшего маленького подпаска, сделавшегося помощником кардинальского повара, быть спасителем будущего великого художника.

Этот маленький товарищ Пиетро верил в великую будущность своего друга еще в те времена, когда стерег вместе с ним овец. Уезжая, он обещал известить товарища, когда почувствует себя в силах помочь ему, — и сдержал свое слово.

Когда Пиетро явился к своему товарищу, то все было уже приготовлено к его приему; правда, прием был очень скромный, но вместе с тем он служил редким доказательством искренней дружбы. Поваренок предложил товарищу половину своей постели в маленькой комнатке под кровлей дворца и стал уделять ему половину своей порции, которая давалась ему со стола кардинала. В продолжение двух лет, твердо надеясь быть в состоянии когда-нибудь сквитаться со своим другом, Пиетро принимал не только эту помощь, но даже брал в займы деньги, на которые покупал карандаши и бумагу. Целыми днями бродил он по Флоренции, повсюду, где только мог, делал снимки с картин и статуй; возвращаясь домой, он вешал эти снимки по стенам своей конурки.

Однажды поваренок устроил таким образом, что некоторые из рисунков Пиетро попались на глаза кардиналу, который, полюбовавшись ими, пожелал видеть самого художника.

Представьте себе восторг поваренка, который, признавшись кардиналу в тайном гостеприимстве, оказанном им Пиетро, гордо ввел к нему своего друга, заручившись обещанием содействия, которое действительно кардинал и оказал молодому художнику. Пиетро де-Кортоне приобрел славу и богатство, но ни то ни другое не изгладило в нем памяти о благородном сердце друга, поддержавшего его в самое тяжкое время его жизни.

На доходы со своих работ знаменитый художник выстроил себе роскошный дом в одном из лучших кварталов Флоренции; когда его строили, Пиетро часто брал под руку маленького поваренка, сделавшегося поваром, но не нуждавшегося в работе, так как разбогател благодаря содействию художника, и говорил ему: «Пойдем, мой друг, посмотрим, как подвигается постройка нашего дома».

Если Антуан Герарди, сын поденщика, ученик Пьетро де-Кортоне, не сделался столь же богатым и знаменитым, как его учитель, то это происходило не от недостатка таланта. Герарди был прежде всего художником, работавшим из любви к своему искусству; заказы его стесняли; он хотел быть свободен в своем вдохновении и пользовался им для работ, исключительно им же задуманных. Его осыпали почестями, но он принимал их равнодушно. Фортуна тоже не один раз стучалась в его дверь, но Герарди приотворял ее лишь настолько, насколько того требовала необходимость. Герарди мог бы оказать ей более радушный прием, этой столь желанной для всех гостье, тем более, что он должен был заботиться не только о самом себе, но и о содержании отца, которого тотчас же вызвал к себе, как только начал пользоваться некоторым довольством; но дело в том, что Герарди, кроме художественного, владел еще одним талантом, весьма редким, — он умел довольствоваться малым; поденщик Риети был человек такого же пошиба в этом отношении, — он смотрел на богатство также, как и сын его.

Этот честный труженик напоминает мне бедного германского чеботаря Винкельмана, который, провидя великие способности своего сына Иоахима, тоже переносил самые тяжкие лишения, чтобы дать ему образование.

Когда чеботарь заболел и ослабел до того, что его отвезли в больницу, то он горевал только о том, что в ходе образования сына произойдет остановка.

Ректор училища предоставил маленькому Иоахиму возможность учиться бесплатно. Иоахим продолжал свои занятия и обнаруживал необыкновенные способности к археологии.

Винкельману еще не исполнилось шестнадцати лет, когда ректор одной из больших берлинских коллегий взял его в воспитатели для своих детей. Все деньги, которые Иоахим мог сэкономить на этом месте, он посылал своему престарелому отцу; тот принимал эту помощь с большим удовольствием, видя в ней осуществление надежд, возлагаемых им на сына.

Но Иоахим Винкельман не хотел остановиться на полдороге.

Он работал, учился, путешествовал и еще в молодости достиг известности, как чрезвычайно сведущий археолог того времени. Его труды по истории искусства в разные эпохи обнаруживают высокое поэтическое настроение автора, в соединении с глубокими познаниями.

Вслед за примером немецкого чеботаря, приведем пример английского каменщика Блеклока, который хотя и обладал некоторым образованием, но тем не менее занимался простым ремеслом каменщика. У этого каменщика был сын, потерявший от оспы в шестимесячном возрасте зрение. Это несчастие возбуждало в отце необыкновенную нежность к ребенку, которому очевидно предстояла самая печальная будущность. Как только маленький слепец достиг того возраста, когда у человека является понимание, каменщик начал изыскивать всевозможные средства для развития природного ума ребенка; несколько близких друзей содействовали ему в достижении этой цели. Ребенок постоянно был занят разговорами; ему читали вслух; он имел таким образом всегда много предметов для размышления среди мрака, в который был погружен.

^{Блеклок.}

Мальчика конечно нельзя было посылать в школу; но дети соседей, его товарищи, приходили каждый вечер и рассказывали ему уроки, заданные им учителями. Каждый из них по очереди читал ему что-нибудь из истории, сказки, отрывки из поэм. Но несмотря на то, что бедный слепой был окружен дружбой и нежною заботливостью, ему нередко приходилось все-таки, покоряясь необходимости, выносить одиночество. Однажды ему пришла в голову мысль — переложить в стихи один из рассказов, слышанных им от товарищей. Эта попытка конечно окончилась неудачей, так как ребенок не знал правил стихосложения; тогда отец немедленно изучил их сам, чтобы сообщить сыну. Два года спустя слепой поэт издал уже собрание своих стихов, послужившее началом его известности, а за этою книгою последовало несколько других. Имя и труды Томаса Блеклока, умершего в 1791 году, еще и теперь очень распространены и ценятся в Англии.

Отец великого художника Рафаэля был сам художник и хотя сам не сделал карьеры, но не отклонял от искусства своего сына.

Лесюэр, которого кто-то назвал французским Рафаэлем, был сын простого резчика. Резчик мечтал о том, что сын его сделает блестящую артистическую карьеру; пользуясь блестящими способностями мальчика, он учил его всему, чему только в состоянии был научить. Когда ученик сравнялся в знаниях с учителем, отец приказал мальчику взять свой картон с рисунками и следовать за собой. Он повел сына к Симону Вуэ, живописцу Людовика XIII.

— Вуэ, сказал он, — я привел к вам сына; я считаю его достойным ваших уроков, судите о нем по его эскизам.

Симон Вуэ оставил при себе Лесюэра, который вскоре сделался его любимым учеником. Но увы! Блестящая будущность, о которой мечтал отец, настала лишь по смерти самого художника, как это ни странно. Жизнь его была рядом неудач, разочарований и несчастий; он умер в 1655 году, на тридцать восьмом году жизни, изнуренный чрезмерною работою, которой предавался до самозабвения.

Другой французский художник, прославившийся в недавнее время, Антуан Гро, творец знаменитой картины «Прокаженные в Яффе», украсивший своею живописью купол Пантеона, был сын миниатюриста, имя которого без сомнения осталась бы в неизвестности, если бы он с отеческой заботливостью не занялся развитием природного таланта своего сына.

«Некоторые большие снимки с картин Карла Ванло, — говорил впоследствии Антуан Гро своим ученикам, — отец заставлял меня переделывать раз до десяти». Этим настойчивым упражнениям он обязан был своею уверенною кистью. Тем не менее, когда настало время поступить в студию, отец повел сына на выставку картин лучших живописцев и сказал Антуану:

— Смотри и выбирай себе учителя, которого ты сам признаешь для себя наиболее подходящим.

Антуан остановился перед картиной Давида и на следующий же день был определен отцом к этому художнику. Последствия показали, что Антуан был достоин своего учителя.

Получив первую премию в академии, Антуан отправился в Рим. В Женеве он познакомился с молодым художником Жироде, который был опасно болен и не имел никаких средств. Поселившись недалеко от Жироде, Гро ухаживал за ним, лечил и кормил его на свои деньги, а когда кошелек опустел, то добывал деньги для больного писанием портретов. Он до тех пор не продолжал своих собственных занятий, пока Жироде не поправился совершенно.

Много, очень много лет спустя после этого, когда Гро был уже профессором академии, он проходил однажды в свою мастерскую и увидел на ступеньках рисовальной школы одного из своих учеников с куском черного хлеба в руке.

— Что вы тут делаете? спросил Гро.

— Обедаю в ожидании урока, ответил мальчик.

Гро уговорил начальника этой школы не брать платы с этого бедного мальчика. Теперь мальчик этот, который довольствовался в то время самым скудным обедом, носит одно из самых громких имен; при том он богат и также благоразумно пользуется своим богатством, как и талантом.

Вы очень желали бы, может быть, чтоб я назвал вам его имя, но я дал себе слово не говорить о знаменитостях настоящего времени.

В конце царствования Людовика XIII жил золотых дел мастер Баллен; он вел свои дела успешнее своих собратий и принадлежал к числу самых богатых мастеров в Париже. У Баллена был сын; мастер не щадил ни забот, ни издержек, чтоб сделать из него достойного преемника в своем прибыльном ремесле.

Если в торговых книгах ведется аккуратно коммерческий баланс, то деловой человек считается уже достаточно образованным, и никто не обращает особенного внимания на его грубые ошибки в правописании; по крайней мере так это было во времена Баллена, а потому маленького сына Баллен не счел нужным знакомить ни с литературой, ни с какими бы то ни было другими науками.

В те времена золотых дел мастера не ограничивались, как это часто делается теперь, простым приемом заказов: все, что выходило из мастерской, продавалось, если не ими лично, то мастеровыми под их присмотром. Чтобы получить право торговать произведениями собственной мастерской, необходимо было предварительно выдержать экзамен в цехе; требовалось, чтобы желающий получить такое право представил образчики произведений своей собственной работы. Таким образом Баллен, получивший право на торговлю за образцовые произведения своего искусства, хотел, чтобы и сын его Клод также зарекомендовал себя своим искусством, — не только потому, что этим приобреталось право на торговлю, а потому, что личное уменье в ремесле всегда служит порукой материального успеха. Итак Клод с детства познакомился с плавкой, резьбой и чеканкой драгоценных металлов. Чему не могли его научить отец и лучшие работники мастерской, тому учили его особо приглашаемые учителя, щедро вознаграждаемые за уроки. Сам Баллен умел настолько хорошо рисовать, что был в состоянии добавлять некоторые украшения к вещам, заготовляемым для продажи; что же касается до вещей, сделанных по особому заказу, то он отдавал их большею частью известным мастерам. Чтобы избавить Клода в будущем от этой дорогостоящей зависимости, отец заставлял его рисовать; рисование он совершенно справедливо считал душою своей профессии. Клоду нанят был особый учитель рисования, и Баллен тем более радовался прекрасным успехам своего сына, что, отдаваясь с истинным наслаждением рисованию, он вместе с тем обнаруживал не меньше искусства в управлении гравировальным резцом.

С каждым месяцем и годом Баллен находил все более и более утешения в своем будущем наследнике. На шестнадцатом году жизни Клод владел также хорошо формовкой металлов, как и отец его, а благодаря прилежанию, с которым мальчик продолжал заниматься рисованием, карандаш не знал больше трудностей, и воображение его начинало смело разыгрываться. Несколько вещей, отделанных им по своим собственным рисункам, были уже признаны весьма изящными.

Баллен был в восторге; он уделил Клоду отдельную комнату в верхнем этаже и, чтобы предоставить молодому человеку полную свободу в работе, позволил ему перенести туда все инструменты и иные принадлежности, в которых он нуждался, и запираться в своей маленькой мастерской днем и ночью, чтобы никто не мог помешать ему в работе.

Одним словом Баллен, уверенный в призвании сына, хотел, чтобы он следовал ему без малейшего стеснения.

Клод не злоупотреблял своею независимостью; он приносил от времени до времени то прелестный снимок с эстампа, которым приводил в восхищение отца, то собственное изделие тончайшей чеканки, которое мастер пускал в ход по очень высокой цене.

Но с некоторого времени отец стал замечать, что Клод начал запираться в своей мастерской и, появляясь вниз с озабоченным видом, не приносил уже больше ничего нового.

Сначала Баллен только удивлялся этому, а потом очень встревожился. Беспокойство обусловливалось не тем, что он не видел больше работ Клода, а совершенно другим обстоятельством.

Клод примкнул к кружку молодых художников, которые в складчину приобретали модели для живописи. Сын золотых дел мастера был самым усердным и выдающимся членом этого кружка молодых людей, готовившихся собственно к художественной деятельности, тогда как Клод должен был бы, по мнению отца, отдаваться всецело своему ремеслу. Трудно было бы передать восторженное отношение этих молодых людей к образцовым произведениям великих живописцев и скульпторов. Одному Богу известно, к чему собственно они стремились; к каким только увещаниям не прибегали они, чтобы внушить Клоду убеждение, что его место не жалкое ремесло, не выделка посуды и ведение конторских книг, но чистое святое искусство, чуждое утилитарных стремлений. Некоторые из них, бывавшие у Клода на дому, решались даже выражать золотых дел мастеру досаду, что он не позволяет ему свободно следовать своему призванию к искусству. «Если б Клод пробыл только год в мастерской Симона Вуэ или Пуссена, говорили они, и затем года два в Италии, какого великого артиста подарил бы г. Баллен Франции!» Клод слушал подобные разговоры, не произнося ни слова, и улыбаясь лишь искоса наблюдал за физиономией отца; так как улыбка эта была очень двусмысленная, то старый Баллен хмурил брови, думая про себя: «Я воспитал золотых дел мастера не для того, чтобы из него вдруг вышел художник. Золотых дел мастер всегда будет сыт, а художник!..» Помимо заветной мысли сделать сына достойным наследником своего дела, у него было некоторое предубеждение против карьеры художников; он часто имел сношения с ними и видел с какими затруднениями и разочарованиями сопряжена их деятельность.

Крайне встревоженный, старый Баллен, может быть, охотнее всего запретил бы Клоду видаться с этими опасными товарищами, но, сообразив, что силою трудно добиться чего-нибудь, старался кроткими увещаниями потушить разгоравшуюся в сыне страсть. «Клод, говорил он ему, — ты, я думаю, уже достаточно усовершенствовался в рисовании и мог бы прекратить уроки».

— Чем больше учиться, тем лучше, — кротко возразил Клод.

— Это правда, согласился Баллен, — но рисунки твои уже в большом ходу, и было бы вполне достаточно, если б ты занимался рисованием только в свободное время. При том я становлюсь стар и тебе придется скоро заменить меня в мастерской.

— Но вам известно, отец мой, что я не имею права быть мастером, пока мне не минет двадцати лет, следовательно впереди еще много времени.

— Это правда!.. — продолжал Баллен, находя в конце концов, что лучше приступить без уверток прямо к делу. — Но ты, я надеюсь, не намерен сделаться художником? — начал он нетерпеливо. — Тебе, разумеется, не приходит в голову эта нелепая мысль?

— О, отец мой, почему же это нелепая мысль? — кротко спросил Клод. — Живопись может в одно и то же время дать и славу, и богатство; посмотрите: Рубенс, Рафаэль…

— Ну, ну, хорошо, об этих что говорить; но посмотри на того, посмотри на другого, на третьего… я не знаю имен их, но знаю, что они сплошь и рядом умирают в нищете. А вот в нашем деле, в особенности ты, получая в наследство совершенно готовое…

— Но я ничего не имею против нашего ремесла, отец мой, — прервал Клод в свою очередь отца — и избави Бог, чтобы я позволил себе когда-нибудь пренебрегать занятием, которое доставило нам почет и богатство.

Ничего не объясняя более, Клод ушел в свою комнату, снова заперся, и если спускался вниз, то с пустыми руками. Между тем отец много раз уже замечал, как он взбирался на лестницу, пряча что-то под полою, или приносил с собою тайком предметы, вовсе не пригодные золотых дел мастеру — предметы, которые годились скорее живописцу, как например: холст, рамы, на которых он натягивается, большие листы бумаги, предназначаемые обыкновенно для эскизов. Наконец, Баллен однажды заметил, как пробирался по лестнице, ведущей к Клоду, старик с длинной седой бородой, известный всем как натурщик.

С этой минуты Баллен не мог более сдерживать себя, и на следующий день, едва взошло солнце, он стоял уже у двери Клода. Приложив ухо к замочной скважине и сдерживая дыхание, он начал прислушиваться. Судя по шороху, он понял, что Клод уже за работой, но шорох этот не был нисколько похож на резьбу по металлу, он походил скорее на трение маленькой щетки по какой-нибудь материи. Баллен хотел заглянуть через замочную скважину замка, но эта предательская щелочка, так часто удовлетворяющая непрошеному любопытству, была законопачена. Баллен быстро надавил щеколду, готовясь накрыть виновника на месте преступления и произнести громовую проповедь, которая вертелась уже на языке его; но дверь не подалась, так как была заперта на замок.

— Боже милосердый! произнес глухим голосом Баллен, поднося сжатый кулак к голове. Надо вам сказать, что слова «Боже милосердый!» были самым сильным выражением, которое Баллен употреблял в пылу гнева; слова «благословение Божие!» он произносил в порыве радости. Когда Баллен произносил свое знаменательное «Боже милосердый», то никто в доме не осмеливался смотреть ему прямо в глаза, когда же он восклицал: «благословение Божие!» то все знали, что в душу его проник луч небесной радости.

Клод не мог не узнать этого восклицания за дверью, но тем не менее он спросил самым равнодушным тоном: «Кто там»?

— Я, я! «Боже милосердый!» — закричал Баллен так, что стены задрожали.

— Ах, это вы, отец мой! — сказал Клод, по-видимому нисколько не смущаясь, несмотря на то, что неожиданный посетитель произносил эти слова грознее, чем когда-либо. — Очень вам благодарен, что разбудили меня; если я вам нужен, то я сию минуту сойду.

— Нет, мне совсем не нужно, чтобы ты сошел. Я хочу говорить с тобой в твоей комнате. Отвори!

— Почему же именно в моей, а не в другой? — спросил Клод, по-видимому не желавший повиноваться.

— Потому что я так хочу! Этой причины, я полагаю, достаточно. Отвори!

— Но у меня в комнате беспорядок, и я стесняюсь принять вас.

— Это не причина. Отвори, говорят тебе!

— Я повторяю вам, что в моей комнате полнейший хаос, и я ее в настоящую минуту прибираю. Я немедленно явлюсь к вам, как только кончу уборку. Мне бы не хотелось, чтоб вы ее видели в таком виде, в каком она теперь находится. Вы, может быть, меня разбранили бы за беспорядок.

— Отвори! Боже милосердый!

— Я вам готовлю сюрприз, не отнимайте у меня этого удовольствия.

— Отвори, или я выломаю дверь!

— Обещайте мне исполнить одну просьбу.

— Какую?

— Я прошу вас не сердиться, чего бы вы ни увидели у меня в комнате.

— Я ничего не обещаю.

— В таком случае, позвольте мне кое-что спрятать…

— Нет, я хочу, чтоб ты немедленно открыл дверь.

— Обещайте не сердиться!

— Ну, хорошо! — сказал Баллен, начинавший выходить из терпения, — честное слово!

Замок щелкнул и дверь открылась: «Войдите, отец мой!» — сказал Клод кланяясь; и Баллен вошел в мастерскую сына.

Он вошел и быстрым взглядом окинул таинственное убежище виновного. О, да! Виновного и очень виновного в глазах Баллена, потому что, знаете ли вы, что он увидел в комнате, которую он дал Клоду, рассчитывая на его усердие? Знаете ли вы, что он увидел там?

Глазам Баллена предстали четыре большие круглые рамы, обтянутые холстом, а на холсте — картины мифологического содержания. Три из этих картин развешены по стенам, четвертая еще на мольберте художника, а на стуле разложены палитра и кисти, только что отложенные в сторону художником… что же касается до рабочего станка юного золотых дел мастера, то он стоял в углу без инструментов, а на самой средине его красовался лоскут оборванного фартука.

Полог кровати был наглухо закрыт; за этим пологом Баллен, быть может, нашел бы еще более важные доказательства непослушания сына, но несчастный отец не имел уже больше надобности в доказательствах.

— Боже милосердный! — воскликнул он, скрестив руки и останавливаясь перед картинами, как будто жалуясь им на свое горе.

— Отец мой! — сказал Клод спокойно, — я вам напоминаю, что вы дали честное слово не сердиться.

Спокойствие сына, в виду отцовского гнева, казалось старику положительно необъяснимым.

— Да! — начал он, сдерживая себя по возможности, — я это обещал. Хорошо! Но все-таки нам надо объясниться.

— Объяснимся, отец мой, и постараемся придти к соглашению, но с тем, что вы не будете сердиться.

— Посмотрим, несчастный! — сказал Баллен, — что это такое?

— Это, отец мой? Что вы хотите сказать?

— Я спрашиваю про эти холсты, которые, судя по своему виду, предназначены для какого-нибудь балагана?

— Эти холсты, отец мой, не что иное, как четыре произведения вашего сына Клода, изображающие четыре мифологические века; золотой, серебряный и медный, как видите, окончены и развешены по стенам, а железный я поставил на мольберт, чтобы исправить фигуру старика. Когда вы пришли, то я проводил последние штрихи.

— Хорошо! — сказал с волнением Баллен, который слушал Клода и не верил ушам своим. — И так, несчастный, это все, что ты можешь сказать мне?

— Да, отец мой!

— Но, Боже милосердый! Знаешь ли ты…

— Я имею ваше честное слово, батюшка.

— Я беру его назад, свое честное слово! — начал гневно Баллен. — Знаешь ли ты, что я в клочки изорву эти твои четыре века…

— Вы этого не сделаете.

— Я этого не сделаю? А кто мне помешает, спрашиваю я тебя?

— Я, отец мой!

— Ты!!! Посмотрим!

Бросившись к станку, Баллен схватил шило, чтобы разодрать немедленно все четыре картины; но Клод бросился за занавеску кровати, и когда Баллен подбежал с шилом в руке к картине, изображающей золотой век, то столкнулся с сыном. Чтобы отвратить удары, готовящиеся его картине, Клод поднес отцу блестящее серебряное блюдо, на котором великолепно вычеканена была картина золотого века.

^{Клод Баллен.}

Баллен остолбенел и остался неподвижен. Шило выпало из рук его.

— Благословение Божие! Что я вижу?!

С разинутым ртом и разведенными в сторону руками смотрел он изумленными глазами то на сына, который плутовски улыбался, то на блюдо, сличая гравировку с картиной. В восторге он пытался заговорить, подойти поближе, чтобы лучше рассмотреть работу, но его изумление приковало его на месте.

Клод, поставив образцовое произведение свое под картиною, которая служила ему моделью, возвратился к постели и из-за полога вынул другое такое же блюдо, которое поставил под картиной серебряного века. Новое оцепенение Баллена; Клод принес и третье блюдо.

— Клод!.. Клод!.. — воскликнул отец дрожащим от слез голосом, — дитя мое!..

— Перед вами века золотой, серебряный и медный; если я не предъявляю вам железного, то потому, что он еще на станке, — и сняв со станка лоскут фартука, Клод раскрыл начатое четвертое блюдо, которое должно было служить панданом к первым трем.

— Сами на себя пеняйте, — добавил Клод, — за эту неудачу, отец мой: вы не согласились дать мне ни минуты отсрочки, когда я говорил вам о сюрпризе, который для вас готовился.

Наступило минутное молчание. Баллен все еще не мог придти в себя от радости. «Благословение Божие!» — воскликнул, он подпрыгнув на месте, как ребенок, — «я могу умереть спокойно: мой Клод великий золотых дел мастер!»

Клод обнял отца, сказав: «Теперь вам, я думаю, нечего опасаться влияния на меня истинных художников; признайтесь, отец мой, что я им слишком обязан, чтобы можно было думать о них дурно, хотя вы были к этому очень и очень расположены, когда вам пришла в голову мысль, что я желаю сделаться живописцем».

Баллен беспрекословно согласился; в эту минуту он не мог ничего возразить сыну.

Четыре образцовых произведения Клода были отправлены на выставку художественных произведений и вызвали всеобщий восторг. Их приобрел кардинал Ришелье, который заказал маленькому мастеру кроме того еще вазы с отделкою в таком же роде. Клод исполнил эту работу с таким же совершенством как и предыдущую и вскоре приобрел громкую известность, как величайший гравер по металлу.

Его замечательных произведений теперь уже больше не существует. Продолжительная и кровавая война, которую Людовик XIV поддерживал с целью упрочить испанский престол за своим потомством, до того истощила королевскую казну, что монарх и первейшие сановники, которые из любви к отечеству согласились есть с фарфоровых тарелок, пожертвовали все свои богатые сервизы на монетный двор; там их расплавляли и превращали в деньги.

Таким образом много произведений, носивших на себе отпечаток великого таланта Клода Баллена, пошли на заготовление фуража и амуниции для войска, которое сражалось из-за личных выгод Людовика XIV.

Сегодня обитатели Светлых вод были сильно встревожены странным поведением Жоржа.

Так как дождливая погода не позволяла детям выходить из дому, то по мнению отца следовало воспользоваться случаем, чтоб вернуть несколько потерянных часов, проведенных в праздности в течение недели. Но как раз в этот день Жорж проявлял такое равнодушие, непонимание и невнимание во время всего урока, что отец, всегда терпеливый, вышел из себя и запер Жоржа в его комнате на хлеб и на воду до тех пор, пока он не выучит заданного урока. Братья и сестра, вступились за Жоржа и старались выпросить, если не полное прощение, то по крайней мере смягчение наказания; но на все настойчивые просьбы отец отвечал: «Не просите меня за этого ленивого, негодного мальчика, который хочет все делать по своему. Леность и непослушание заслуживают кары».

В противоположность другим детям Жорж принял наказание без слез и без всякого сетования. Он ограничился только тем, что, уходя в заключение, с грустью сказал: «Разве я виноват, что не могу, не умею, не понимаю… если все это мне до смерти надоело?!..»

Я в свою очередь тоже попытался выпросить Жоржу прощение; но отец был неумолим, и я должен был преклониться пред его родительским авторитетом.

Заточение Жоржа очень опечалило братьев и сестру; все они очень любили его. Остальная часть дня была проведена без игр, без оживления; разговор не клеился, при чем беспрестанно упоминалось имя Жоржа, при том со вздохами соболезнования. Обед тоже прошел вяло, потому что стоило кому-нибудь взглянуть на незанятое за столом место Жоржа, чтобы почувствовать глубокое сострадание к бедному узнику.

Тем не менее, когда настал час вечерней беседы, в которой Жорж не должен был на этот раз принимать участие, маленькие слушатели мои явились, к удивлению моему, без малейших признаков печали на лицах. Я не скажу, чтобы они обнаруживали свою обычную веселость; но они словно вполне примирились с участью брата.

Я не мог допустить мысли, что только любопытство, возбуждаемое моими рассказами, могло произвести такую быструю перемену в детях; ведь все они были так искренно привязаны к своему брату — это было мне достоверно известно. Кроме того я понял, что перемена в настроении их была следствием маленького совещания, происходившего шепотом в углу залы. Я издали видел это совещание; как мне казалось, мнение Мари получило решающее значение.

Я не мог догадаться, что за вопросы решались на этой маленькой конференции; зная до какой степени Мари становится серьезною в важных случаях и заметив, что на тайном совещании на ее стороне был перевес, я поневоле должен был признать ее ответственной за решение, которое было всеми принято. Мне казалось, что Мари, всегда послушная и прилежная, доказала братьям, во первых, что наказание Жоржа является заслуженным возмездием за его леность и непослушание, во вторых, что чем больше они будут огорчаться, тем более выкажут неуважения к образу действий отца, которого все они очень любили. Да и можно ли похвалить Жоржа? Мне казалось, что братья безусловно подчинились этому благоразумному мнению.

Допустив это, я в глубине души должен был признать, что дети, подчиняясь чувству уважения к своему отцу, поступают вполне похвально, но вместе с тем я не мог мысленно не упрекнуть их в том, что к наказанию, наложенному на Жоржа, они относились слишком легко, забывая о своих собственных слабостях и недостатках.

Вот почему, когда они собрались вокруг меня, я сказал им тоном, который, как мне казалось, вполне выражал мое настроение:

— А что, если я сегодня буду говорить о мнимых лентяях?

— О мнимых лентяях? — повторила Мари с лукавой усмешкой, которой я раньше никогда не замечал.

— Да! — ответил я, многозначительно отчеканивая каждое слово, так как улыбка Мари усилила сложившееся во мне убеждение, — о мнимых лентяях и о мнимом непослушании!

— И о мнимом непослушании! — повторил Генрих, улыбаясь подобно сестре.

— Это прекрасно! — сказал Альфонс.

Дети снова улыбнулись, обменявшись взглядами, значение которых я не в состоянии был понять, так как конечно не мог допустить мысли, что они, хотя бы и поняв мою мысль, до такой степени успели утвердиться в своем решении, что считали мой намек просто смешным. Сбитый с толку физиономиями моих слушателей и отказавшись от дальнейших догадок, которые были бы может быть не утешительнее прежних, я приступил к делу.

Когда Эрострат, о котором мы уже говорили, сжег храм Дианы, считавшийся одним из семи чудес света, то в числе остальных шести чудес осталась большая, великолепная башня, выстроенная на острове, у входа в Александрийскую гавань в Египте.

На вершине этой башни, которая, если верить показаниям древних историков, была сделана из белого мрамора, имела в вышину более пятисот метров и состояла из нескольких сот комнат, расположенных в двенадцати этажах, соединенных между собою такими широкими лестницами, что вьючный скот мог свободно проходить по ним, — на вершине этой башни, как говорят историки, разводили каждый вечер большой огонь, поддерживаемый в продолжение целой ночи. Этот огонь служил мореплавателям указанием близости земли; в то же время он освещал вход в гавань.

— Это был, как его называют обыкновенно, Александрийский маяк, — сказал Поль.

— Да. В настоящее время, на одном только морском берегу Франции насчитывают до двухсот пятидесяти маяков. Но в прежние времена число их было весьма невелико, и при том эти маяки так плохо освещались, что скорее служили к вреду, чем к пользе мореплавателей; по неправильному или слишком слабому мерцанию огня лоцманы зачастую принимали их или за звезды на горизонте, или за огни, разведенные случайно на берегу. Последнего рода ошибка была тем возможнее, что прежде маяки освещались посредством дров или угля, сжигавшихся в железных решетчатых печах, а затем посредством ламп первобытного устройства со светильнями из хлопчатой бумаги, пропитанными маслом или салом. Когда в 1784 году Арган изобрел нового устройства лампу, которая теперь во всеобщем употреблении, то маячное освещение сделало огромный шаг вперед, так как свет в новых лампах неимоверно усиливался посредством вогнутых зеркал, помещаемых за пламенем. Дальнейшее усовершенствование маяков было произведено Бюффоном и знаменитым физиком Френелем; благодаря последнему маяки получили возможность распространять свет на расстоянии шестидесяти и даже семидесяти тысяч метров.

При виде этих изумительных результатов изобретения Френеля, Франсуа Араго, один из величайших физиков XIX века, сказал: «Френель приобрел славу, благодаря этому замечательному изобретению, в пользовании которым все народы принимают одинаковое участие и которое никогда не вызовет нареканий в человечестве».

Теперь, когда мы сделали поверхностный очерк истории маяков, обратимся к Нормандии, какою она была шестьдесят пять лет тому назад, и остановимся в маленьком селении Брольи, недалеко от Эврё.

Старенький школьный учитель, с очками на лбу, с руками за спиной, смотрел с порога своей школы на вверенную его попечению шаловливую толпу, которая высыпала из школы по разным направлениям.

Самые маленькие ученики, или, как их называют, «малолетки», идут попарно, сообщая друг другу, без сомнения, очень важные секреты, бегают в одиночку во всю прыть, кричат во все горло, или бродят вдоль стен домов, грызя остатки лепешек или булок, принесенных из дому.

«Большие» шагах в пятидесяти от школы столпились в кучу и, по-видимому, о чем то совещаются; затем трое или четверо отделяются от группы и возвращаются к учителю, наблюдающему за ними. Остальные товарищи внимательно следят за депутатами. Остановясь в двух шагах от учителя, трое из них снимают шапки, и самый отважный из них обращается к учителю с следующими словами:

— Простите, пожалуйста, Огюста, мы все просим за него!

— Да, — повторили двое других, — мы все просим за него, освободите его!

— Нет, господа! — ответил учитель строгим тоном, принимая важный вид, — Огюст неисправимый лентяй; пусть он послужит примером, что леность заслуживает наказания.

— Простите Огюста! Мы вам обещаем, что он будет стараться, — повторили посланные.

— Если бы это зависело от вашего слова, то я, конечно, исполнил бы вашу просьбу; но он не замедлит обмануть ваши надежды. Предоставляю вам самим рассудить: чего можно ожидать от девятилетнего мальчика, который после трехлетнего посещения школы едва читает и не в состоянии написать двух строк без ошибки. Этот испорченный мальчишка — самый ленивый из всех моих учеников; это — мальчик, который впоследствии, без всякого сомнения, будет несчастием своих родителей.

— Нет, г. учитель, вы увидите, что он будет теперь умнее; он будет хорошо учиться. Простите его!

— Нет, господа! — сухо возразил учитель и хотел уже было уйти и запереть за собою дверь, чтобы прекратить разговор; но в это время толпа учеников, издали следившая за ходом дела, незаметно приблизилась. Один из трех депутатов решился взять учителя за руку и, вынув из своей сумки маленькую тетрадь, показал ее:

— Посмотрите, г. учитель, вот мои отметки, ведь они очень хороши и, не правда ли, я их заслужил?

— Да, без сомнения, потому что вы, скажу прямо, мой лучший ученик. Потому-то я и удивляюсь, что вы просите за лентяя…

— Я отказываюсь от всех своих отметок, если вы простите Огюста.

— И мы тоже, и мы тоже! — закричало двадцать голосов, и двадцать рук с тетрадями поднялись кверху — все наши отметки за освобождение Огюста!

Учитель, очевидно тронутый этим единодушием, хотел однако представить ученикам своим еще резоны, но их крики заглушили его голос. Он поднял руку, чтоб восстановить спокойствие; все смолкло.

— Господин Огюст, выходите! — сказал учитель, обращаясь к дверям класса, и вслед за тем на пороге появился маленький мальчик, худощавый, слабенький, бледный; он приближался спокойно, стирая пыль с панталон; это ясно доказывало, что он все время стоял на коленях. Подойдя к двери, мальчик остановился и, опустив глаза, однако без всякого смущения, стал слушать проповедь учителя; но это только по-видимому: в действительности он совсем не слушал ее.

— Господин Огюст! — сказал учитель — великодушие ваших товарищей заставляет меня сегодня простить вам вашу леность и непослушание. Тронутый их просьбами, я совершенно освобождаю вас от наказания, которое вы однако вполне заслужили. Не благодарите меня (Огюст и не думал благодарить его), но знайте, что я в последний раз оказываю вам снисхождение, а для того чтоб быть достойным великодушия ваших товарищей, постарайтесь же наконец сделаться похожим на них. Ступайте и не доводите меня больше до необходимости наказывать вас!

— Да здравствует учитель! — закричали хором школьники; но маленький Огюст молчал; он также равнодушно принял прощение, как незадолго перед тем принял наказание. Шумная толпа удалилась, увлекая с собой бывшего узника; но тот, вместо того, чтобы присоединить свой голос к возгласам товарищей, шел тихо, нахмурив брови, очевидно погруженный в тяжкие думы.

— Ты, должно быть, очень скучал в классе, один, да еще на коленях? — спрашивали его товарищи.

— Нет! — отвечал он задумчиво-Нет… я думал, я ломал голову, как бы найти… и мне кажется, что… — Затем, подняв голову, он воскликнул со сверкающими глазами:

— Ну, да! Именно так я и понял!..

— Что понял? — спросили товарищи.

— Пойдемте, пойдемте все! — крикнул он и пустился во всю прыть по направлению к деревне. Веселая толпа бросилась вслед за ним, но самые быстроногие едва поспевали.

Он добежал до густой рощи, которая находилась за лужайкой: «Подождите!» — сказал он товарищам и скрылся в чаще, откуда тотчас же вернулся со связкой деревянных палочек. «Все оказалось на том же месте, где я спрятал», — сказал он, разбирая в траве связку, в которой показались стрелы, лук и деревянные хлопушки — обыкновенная забава деревенских детей. Разложив перед собой все это, Огюст сел, вынул из кармана нож, вырезал прут из орешника и стал рассучивать и перетирать веревку, чтобы приготовить паклю. Продолжая работать с лихорадочным оживлением, он в то же время объяснял что делает окружающим с таким серьезным видом, словно он разрешает задачу, которая всех их также интересует, как его самого. Эта важная задача заключалась в том, чтобы хлопушки, которые выбрасывали пыж очень слабо и без определенного направления, обратить в настоящие боевые снаряды, пригодные для стрельбы в более или менее далекую цель; другими словами, это значило сделать из трескучей невинной игрушки оружие до некоторой степени опасное.

Огюст не замедлил доказать, что все затруднения побеждены. Вместо того, чтобы ввести, как это обыкновенно делалось, в пустой ствол хлопушки простую пробку из жеваной бумаги, он нарядил хлопушку двумя короткими стрелами. Стрелы были снабжены железными остриями из гвоздей и крыльями, импровизированными из тростниковых листьев.

Быть может, я не совсем точно передал вам все подробности этого опыта, так как не сохранилось подробного описания его; но несомненно во всяком случае то, что Огюст, прицелясь в дерево на расстоянии двадцати шагов, выстрелил, и стрела, содрав кору ствола, пролетела, по крайней мере, еще шагов на десять.

Френель.

— Браво, Огюст, браво! — закричали дети, весело прыгая и хлопая в ладоши.

Огюст после минутной радости, снова задумался:

— Это еще не все, сказал он, — нужно чтобы из хлопушек можно было стрелять, как из ружей; их нужно снабдить прикладом, чтоб можно было хорошенько прицеливаться. Затем мне надо так рассчитать ширину и длину ствола, чтобы хлопушка била как можно дальше. Но подождите! Я надеюсь, что добьюсь и этого. Что же касается лука и стрел, то я этим делом занимался вчера целый день. Я вам сейчас скажу, что я открыл. — Осмотрев все снаряды, которые были разложены на лужайке, Огюст более часу объяснял своим товарищам, какого рода ветки — свежие или сухие, в коре или очищенные, — пригоднее всего для самого крепкого и упругого лука, и какого рода дерево лучше всего подходит для выделывания совершенно прямых и быстро летящих стрел. Когда дети возвращались по домам, то многие из «больших», умевших уже при случае выражаться высоким слогом, провозгласили, что Огюст великий человек.

Это впрочем не помешало великому человеку на другой-же день опять быть наказанным учителем — вероятно за то, что, погруженный в размышлениями о прилаживании устройства ружейного приклада к хлопушке, он не успел приготовить ни одного урока.

— От вас, кажется, никогда не добьется никакого толку! — сказал учитель, наказывая Огюста.

— Нет, г. учитель, если бы вы мне говорили о таких предметах, которые меня интересуют, — отвечал Огюст, — то я охотно учился бы, но ваша грамматика, география, священная история, все это один зубреж и больше ничего; как же вы хотите, чтобы это мне нравилось?..

— Молчите и не рассуждайте! — закричал учитель, приказав Огюсту стать на колени.

Несколько недель спустя, учитель сам отвел маленького «великого» человека к отцу и объявил положительно, что решительно не знает, какие употребить средства, чтобы из мальчика вышло что-нибудь путное.

Вскоре после того происходило торжественное заседание отцов и матерей семейств местечка, которые наложили запрещение на усовершенствованные хлопушки и стрелы, так как употребление их сопровождалось уже несколькими несчастными случаями, более или менее серьезными.

На этом совещании было кроме того решено, что было бы очень благоразумно запретить детям всякие сношения с Огюстом, от которого они могут научиться только лености и разным другим порокам.

Бедный отец Огюста, огорченный уже заявлением школьного учителя, вслед затем получил известие еще и об этом оскорбительном решении относительно его сына; несмотря на это, он все еще надеялся, — родители всегда питают надежду в глубине своего сердца, — что Огюст исправится, быть может, если поместить его в какое-нибудь другое учебное заведение на чужой стороне. Под влиянием этой мысли, он отвез мальчика в Каннское училище и, возвратясь в Брольи, стал с нетерпением ожидать известий, которые должны были принести утешение родительскому сердцу, или причинить ему еще большее горе.

Как первое свидетельство с отметками, так второе и последующие, были приблизительно все одинакового содержания: «грамматика — слабо, сочинение — очень слабо, синтаксис — весьма посредственно, история — очень плохо, уроки-не выучены» и т. д. в том же духе.

Несмотря однако на все это, на семнадцатом году Огюст был принят в политехническую школу одним из первых. Как известно, нет экзамена труднее приемных испытаний в Парижскую политехническую школу. Каким же образом и когда произошло это изумительное превращение? Чем объяснить это неожиданное усердие к занятиям, это стремление к знаниям, которое очевидно обнаружилось в молодом человеке? Эта метаморфоза произошла без сомнения в тот незабвенный дней, когда вполне развившийся ум мальчика был увлечен чудными плодами великого древа человеческого познания. Желая вкусить плоды, он должен был взобраться на это дерево и проложить себе дорогу через множество колючих ветвей, чтобы достигнуть той, на которой висели плоды и которая его привлекала. Тут только мальчик постиг вкус плодов и нашел их до такой степени сладостными, что, достигнув вершины дерева, не захотел больше с него спуститься на землю.

Такова история Огюста, такова же история многих других детей, которые также увлеклись сладостью плодов древа науки. Взобраться на него трудно, и восхождение это преисполнено тысячами препятствий, но уже минутный отдых на ветвях, усеянных дивными плодами, так приятен, а плоды так нежны, что заставляют не только забыть, но даже всей душой любить тот тяжкий труд, посредством которого они приобретаются.

В 1808 году, девятнадцатилетний Огюст вышел из политехнической шкоды с званием инженера; в продолжение шести лет он исполнял с усердием и знанием дела свои обязанности по постройке мостов и сооружению дорог.

В 1815 году, по политическим обстоятельствам, он должен был оставить свои служебные занятия и посвятил себя научным изысканиям. Вскоре наблюдения и открытия в области физики, сделанные молодым ученым Огюстом Френелем, наделали много шума в ученом мире.

В 1819 году академия объявила конкурс на решение одного из самых трудных и наименее разработанных в то время вопросов — о преломлении лучей света. Огюст получил первую премию. Четыре года спустя он был избран членом академии, назначен экзаменатором политехнической школы и корреспондентом научного общества в Лондоне.

Каждый последующий год в жизни Френеля был отмечен каким-нибудь изысканием в наименее разработанных отделах науки; всякое изыскание его всегда имело громадное значение. Наконец, после продолжительного изучения световых законов, он развил идею Бюффона, не имевшую до того времени почти никакого применения. Френель усовершенствовал способ освещения маяков. В настоящее время аппаратом его снабжены все маяки. Мореплаватели всех наций благословляют имя Френеля, не подозревая, быть может, что его носил когда-то маленький лентяй, исключенный из шкоды, легкомысленный шалун, сообщество которого было признано вредным для его сверстников.

Можем ли мы из приведенного примера вывести заключение, что наклонность к лени служит ручательством блестящей карьеры ребенка? Без сомнения нет, и вы видели, что успех, достигнутый Огюстом Френелем, был результатом усердных занятий, за которые он принялся тотчас же, как только попал на настоящую дорогу.

Слишком однообразное школьное образование прежнего времени, не принимавшее в соображение различия в способностях и склонностях детей, подчиняло всех их одной и той же узкой педантичной программе и большею частью оставляло родителей в заблуждении относительно истинного призвания их детей.

Я расскажу вам еще историю о другом лентяе, Клоде Желе. Он был сын лакея, который служил в замке Лоррен, отчего он и известен больше под именам Клода Лоррена.

В раннем детстве Клод был до того туп, что в школе едва мог научиться подписывать свое имя.

Он никогда не упускал удобного случая убежать из школы на поле; но при этом в нем отнюдь не замечалось никакой особой склонности к чему бы то ни было, как у маленького Френеля; он не интересовался ни хлопушками, ни луком, ни стрелами, вообще ничем таким, что обыкновенно больше всего интересует ленивых школьников. Клод блуждал по полям, наблюдал все, но ни на чем в особенности не останавливал внимания; он был похож на человека, который блуждает во сне или спит с открытыми глазами. Если он садился, то оставался по целым часам в совершенной неподвижности, спокойно и, пожалуй, бессмысленно глядел на пейзажи, расстилавшиеся перед его глазами.

Что делалось в этом мальчике? Какие ощущения испытывал он? О чем он думал? Этого никто не знал, потому что Клод почти совсем не говорил, а если и скажет иногда несколько слов, то они могли показаться признаком слабоумия. Умел ли он дать себе отчет в своем созерцательном самозабвении? Крайне сомнительно. Отданный в ученье к пирожнику, Клод и там обнаружил не больше расположения к работе, чем в школе. Оставшись на двенадцатом году круглым сиротою, Клод отправился в Фрибург в Швейцарии к своему старшему брату, который был резчиком на дереве. Брат хотел было выучить его рисованию, но Клод не добился в этом искусстве, также как в искусстве печения пирогов, никакого успеха; когда же брат хотел прибегнуть к мерам строгости, — Клод бежал. С тех пор история Клода становится очень темною; известно только, что он отправился в Рим, куда был увезен, по одним известиям — каким-то дальним родственником, по другим же он побирался милостыней на пути и сделался бродягою. Последнее предположение вернее. В самом деле, с какою целью дальний родственник предпримет далекое путешествие в Рим с тупоголовым мальчиком? Но допустив даже, что это было так, возможно ли предположить, что по прибытии в Рим он покинул на мостовой бедного мальчика, которого сам же завез на чужую сторону?

Во всяком случае несомненно то, что Клод Желе был в Риме и там прямо с улицы взят одним пейзажистом, по имени Тасси, который сжалился над беспомощным положением ребенка и взял его к себе в услужение.

Клод Желе.

Клод должен был растирать краски, готовить обед (Тасси вероятно не был особенно взыскателен в гастрономическом отношении), ухаживать за лошадью и вообще исполнять все обязанности домашнего слуги.

По условию, заключенному между ними, художник, сверх скромной платы, будет давать Клоду уроки рисования; но мысль об этом пришла в голову художнику без всякой просьбы со стороны Клода.

Вы думаете, может быть, что тут-то способности Клода так внезапно развернулись, что с первых же попыток уже можно было провидеть в нем замечательного будущего пейзажиста? Ничуть не бывало. Тасси в этих уроках видел лишь способ утилизировать с возможною выгодою труд маленького бродяги, потому что, как он рассчитывал, из Клода может выработаться помощник, не требующий особых расходов. Но увы! Весь расчет Тасси очень долго не оправдывался, так как толстую кору лености и тупости Клода было очень трудно пробить.

Наконец луч света проник в умственную жизнь Клода. Он начал понимать уроки своего хозяина и с пользою применять их к делу; увидев однажды несколько картин, присланных из Неаполя знаменитым пейзажистом, Клод был поражен; тут только он понял свое призвание. Он ушел из Рима прямо к этому живописцу, картины которого его так поразили, чтобы просить как милости позволения поступить в число его учеников.

В просьбе этой не было отказано Клоду и он с таким рвением принялся за учение, что в двадцать пять лет уже успел прославиться, как великий художник.

Пейзажи Клода Желе (известного больше просто под именем Клода) замечательны жизненным пониманием природы: это понимание освещает и оживляет их; оно, может быть, усвоено Клодом именно в те часы продолжительного и безмолвного созерцания, которому он безотчетно предавался в детстве.

Полдень при палящих лучах солнца; прозрачность воздуха и облаков; росу, покрывающую траву; духоту и жар, наполняющие атмосферу; беспредельный горизонт — все это Клод умел мастерски воспроизводить на полотне с помощью дивной кисти своей.

Все явления природы, которые он созерцал в детстве, в часы самозабвения, казалось, запечатлелись в его памяти, подобно тому как глубокие, тихие воды отражают в себе очертания берегов. Клод перед мольбертом давал волю своим воспоминаниям; они-то и водили его кистью и порождали чудные произведения, обнаруживающие и поэтическое чутье художника, и глубоко прочувствованный жизненный реализм. Так как на свете нередко слава признается только тогда, когда она выражается в золотой монете, то не излишне будет заметить, что картины Клода продавались по самым высоким ценам. Я знавал одного торговца старыми картинами; этот человек получил возможность прекратить дело, так как разбогател благодаря случайному приобретению картины Клода. Торговец этот приобрел ее за бесценок на аукционной продаже вещей в каком-то старом замке, а перепродал ее за 50 или 60 тысяч франков. Вероятно, он мог бы получить еще высшую цену, потому что четыре пейзажа Клода, находящиеся в настоящее время в С.-Петербурге, в Императорском эрмитаже, ценятся более чем в полмиллиона франков, картины же, хранящиеся в Лувре, совершенно неоцененны.

Еще один маленький лентяй, но уже совершенно другого рода, родился в Париже 16 января 1632 года.

— Его отца — говорит биограф, — звали Поклен; он был королевским обойщиком и жил в Париже в улице Сент-Оноре, в доме, на котором изображены были обезьяны, бросающие друг в друга яблоки. Над воротами дома висела, вроде вывески, надпись: «Павильон обезьян».

Хотя Поклен был человек со средствами, но, имея восемь человек детей, не ставил другой цели своему честолюбию, как передать своему старшему сыну звание королевского обойщика при дворе Людовика XIV. Для этого он выучил его читать, писать и считать, затем поставил за прилавок, а также заставил набивать волосом подушки кресел и обивать их материею. Но ремесло обойщика нисколько не привлекало маленького Поклена, который зевал до судорог над конторскими книгами и обнаруживал как неспособность к делу, так и полнейшее равнодушие к занятиям в отцовской мастерской. Прибавьте к этому, что маленький Жан-Батист на десятом году от рождения лишился матери и что немного спустя его отец вторично женился — на женщине, которая своим неспокойным характером вызывала весьма часто грустные воспоминания о безвозвратной потере родной матери. У мачехи кроме того были собственные дети, которых она конечно предпочитала детям своего мужа; в виду всего этого становится очень понятным, что Жан крайне безотрадно проводил свое детство в «Павильоне обезьян». Без сомнения, мальчик был бы в затруднении, если бы ему самому предоставили свободный выбор карьеры; но во всяком случае он начинал чувствовать все больше и больше отвращения к конторским книгам и вообще к ремеслу.

Так как Жан-Батист страшно скучал в отцовской лавке, а невдалеке от дома, у Нового моста, всегда собирался праздный народ позевать на уличных фигляров, которые увеселяли зрителей своими грубыми фарсами, то он часто скрывался из дому, чтобы посмотреть на уличные преставления на вольном воздухе.

Когда отец замечал, что сына нет ни в лавке, ни в мастерской, то отлично знал, где его можно найти. Часто случалось, что в самом разгаре представления, когда маленький Жан с сияющей от восторга физиономией стоял в толпе ротозеев и смотрел на шутовские выходки какого-нибудь знаменитого комика странствующей труппы, — вдруг чья-то рука хватала его за ухо и не выпускала вплоть до самого порога «Павильона обезьян».

^{Мольер.}

Тогда Жан-Батист плакал и, сознаваясь в своей лености, решал во что бы то ни стало исправиться, превозмочь самого себя и сделаться наконец обойщиком. Маленький Поклен любил своего отца; хотя он был еще очень молод, но, обладая природным здравым смыслом, он понимал, что отец его прав; он понимал также, что тратя время на посещение шутовских представлений у Нового моста, далеко не уйдешь.

Он снова принимался с превеликим усердием за счетную книгу и обойный молоток, но врожденная мечтательность и любознательность скоро брали верх над благоразумием. Перо и молоток выпадали из его рук, и он снова погружался в полное бездействие; он страшно тосковал. Отец начал наказывать его еще строже, а от мачехи ему совсем житья не было. «Павильон обезьян» стал для маленького Поклена могилою, в которой его заживо похоронили.

Темная лавка была для него тюрьмой; ремесло обойщика — каторжной работой. Жан-Батист всеми фибрами души порывался на свободу. Куда уйти, — он этого и сам не знал; он чувствовал только, что за стенами постылого отцовского дома есть какая-то сродная ему среда, в которой ему следовало бы жить; в ожидании, что все это еще как-нибудь изменится, мальчик продолжал тосковать, мучиться и конечно лениться.

В то время, как отец маленького Поклена огорчился леностью сына, не понимая его страданий и даже не замечая их, другой человек — старик, который тоже имел право на привязанность Жана-Батиста, — не только не обращал никакого внимания на его леность, но искренно сочувствовал ему.

Это был дедушка Крессе, отец покойной матери Жана-Батиста.

Хотя он нажил изрядное состояние также обойным делом, но нежное сердце старика понимало, что это дело могло быть вовсе не по вкусу маленького Жана-Батиста. Старик сам не сумел бы указать другую профессию, которую можно было бы предпочесть занятиям обойщика, но его очень трогали страдания маленького внука.

Подобно маленькому Поклену, который так любил даровые представления комедиантов у Нового моста, дедушка Крессе тоже весьма аккуратно посещал, но за деньги, представления актеров Бургонского отеля. Там блистали тогда на первом плане Бельроз, Готье, Ларгиль, Гро, Гильом, Тюрлюпен и др., которые играли между прочим первые пьесы великого Корнеля.

Дедушка Крессе доставлял иногда своему любимцу невыразимое наслаждение, а именно водил его изредка на представления в Бургонский отель. Каждый раз после этого отец Жана-Батиста замечал обыкновенно, что он еще рассеяннее, и потому совершенно запретил ему ходить в театр. Но дедушка Крессе нарушал это запрещение. Конечно, он быть может поступал нехорошо, но горе маленького Поклена очень уж огорчало его, а комедия безусловно разгоняла тоскливое настроение мальчика; при всем том Крессе был дедушка, а известно, что деды всегда балуют внучат, даже и тогда, когда они вовсе не находятся в таком печальном положении, в каком находился маленький Жан-Батист.

Дедушка Крессе нарушал, таким образом, запрещение и отец сердился не только на сына, но и на старика.

— Если посмотришь, с каким усердием вы водите моего сына в театр, то можно подумать, что вы хотите сделать из него комедианта, — сказал однажды отец Поклен, презрительно улыбаясь, старику Крессе.

— Что же… дай Бог! — возразил дед с достоинством, — чтобы внук мой сделался таким же знаменитым актером, как Бельроз!

Королевский обойщик пожал плечами и еще решительнее заявил Крессе, что он запрещает водить Жана-Батиста в театр. Но дедушка Крессе, как ни в чем не бывало, продолжал нарушать эти запрещения при всяком удобном случае; в конце концов поднялась страшная война из-за ребенка.

Дед и внук изыскивали средства, чтоб положить конец такому невыносимому положению, и нашли исход. Кто из них нашел его — внук или дед? Вероятно первый, но это не имеет значения, так как они заключили теснейший союз, чтоб совместными усилиями достигнуть цели. Когда отец Поклен накрыл однажды заговорщиков, тайком возвращавшихся из Бургонского отеля, то Жан-Батист приступил к делу без боязни, но и без дерзости, потому что уважал своего отца. Он объявил, что положительно ненавидит обойное ремесло и что он желает учиться. Дед Крессе, не рассчитывавший на согласие отца, поспешил придти на помощь внуку.

— Да, — сказал он, — Жан-Батист хочет учиться; он жаждет познаний, но не имеет возможности удовлетворить своему прекрасному влечению; очевидно в нем нет ни усердия, ни любви к работе. — Послушайтесь меня, Поклен, не препятствуйте мальчику…

Дедушка Крессе намеревался привести еще более убедительные доводы, но отец Поклен остановил его, объявив, что не нуждается в дальнейших доказательствах, так как ничего не имеет против желания сына.

— Как! — воскликнул маленький Поклен, — вы соглашаетесь?!

— Да! — ответил Поклен, — и завтра же ты будешь помещен в школу.

Жан-Батист в восторге бросился на шею отца, но тот принял его ласки со странной улыбкой и сказал на ухо старику:

— Вы думаете, что училище изменит характер этого ребенка? Вы жестоко ошибаетесь. Я поступаю по вашему желанию, но только для того, чтоб доказать вам, что он и в школе будет также лениться, как в мастерской.

Но последствия показали, что дедушка Крессе был прав. Маленький лентяй в мастерской обойщика оказался самым первым по трудолюбию учеником в школе. Через пять лет он окончил свое образование; тем не менее ему все-таки пришлось заместить в мастерской отца, который по болезни должен был удалиться от всяких занятий, а вся семья конечно желала поддержать столь выгодное дело. Жан-Батист должен был последовать за двором Людовика XIV в путешествие на юг и пробыл там около года. По возвращении в Париж, как раз в то время, когда театр представлял самое излюбленное развлечение молодежи, он присоединился к кружку любителей, которые вскоре образовали под руководством Поклена настоящую труппу и основали общественный театр, в котором давались произведения лучших тогдашних авторов.

Семья Покленов пришла в ужас при известии, что старинная почтенная фамилия их перешла на позорные театральные подмостки. Хотя королевский эдикт, не задолго перед тем изданный, и возбранял считать позорным ремесло актера, но Поклены общими силами отца, дяди, двоюродных братьев — твердо решили заставить Жана-Батиста отказаться от избранной им жалкой деятельности. Жану-Батисту теперь приходилось одному отражать общее нападение, так как дедушки Крессе уже не было в живых; тем не менее молодой человек сумел отстоять себя и продолжал лицедействовать на сцене.

Он поступал так по непреодолимому влечению, а вовсе не из желания идти наперекор людям, в среде которых протекло его детство. Потому-то сын королевского обойщика, сделавшись актером, переменил имя, которое дал ему отец, и принял другое — Мольер, принадлежавшее некогда довольно известному актеру. В настоящее время имя это занимает одно из первых мест в списке знаменитых писателей. Мольер играл в молодости пьесы лучших авторов своего времени, как бы в ожидании произведений своего собственного гения, занявших место на ряду с самыми высокими творениями человеческого ума.

Образцовые произведения Мольера читаются и должны читаться всеми, их можно и теперь еще видеть очень часто на сцене, хотя Мольер умер уже около двухсот лет тому назад.

На могиле Жана-Батиста Поклена несколько лет тому назад воздвигнут памятник; вместо пространной надписи, на мраморе вырезано только одно слово: Мольер, и никто не удивляется, что к этому ничего больше не прибавлено: всемирная слава Мольера столь же громка, как неувядаема.

^{Ж. Б. Мольер.}

Еще один маленький лентяй, Оноре Бальзак, впоследствии, благодаря своим многочисленным произведениям, занял очень высокое место в ряду романистов нашего времени.

Я приведу подлинные слова сестры Бальзака о детстве этого писателя, который буквально сократил свою жизнь чрезмерною работою: «Семи лет его отправили в училище в Вандом. Мы навещали его каждую Пасху и присутствовали при раздаче наград; но Оноре, не отличаясь на публичных экзаменах, получал только одни выговоры, а не награды. Он пробыл семь лет в этом училище, но всегда считался ленивым учеником, так что почти каждый день подвергался заключению в карцер. По болезни он должен был возвратиться к отцу; по выздоровлении он стал приходящим учеником училища в Туре. Там он тоже не делал никаких успехов; родные и учителя видели в нем очень обыкновенного мальчика, которого надо постоянно понукать, в особенности к приготовлению уроков из греческого и латинского языков. Оноре считали до того малоспособным, что если ему случалось сказать что-нибудь осмысленное, то мать обыкновенно говорила: „Ты конечно, сам не понимаешь, что говоришь, Оноре“».

В Париже Бальзак побывал в нескольких училищах, но и там дело шло не лучше, чем в училищах Вандома и Тура.

Только на восемнадцатом году Бальзак почувствовал расположение к учебным занятиям и тогда стал быстро преуспевать. Тем не менее один из знакомых и даже друг семьи Бальзаков все-таки говорил, что Оноре (хотя он уже и кончил курс), способен быть только писарем, так как у него красивый почерк. Сделавшись великим писателем, Оноре отомстил этому другу за опрометчивый отзыв, посвятив ему одно из лучших своих произведений.

Из молодого Оноре хотели сделать нотариуса. Его принудили изучать юриспруденцию и строчить кляузы на гербовой бумаге; но в молодом человеке постепенно пробуждалось стремление к славе; он стал подумывать о том, как бы составить себе литературное имя. Родные не противились его желанию, но согласие их было того же рода как согласие отца Поклена, который скрывал в нем заднюю мысль, а именно, что неудачи направят юношу на путь истины. Семейство Оноре обладало средствами; но ему наняли мезонин, очень бедно меблированный, и назначили пенсию, которая могла удовлетворить только самым насущным потребностям. Надеялись, что бедность скоро образумит молодого человека; ему дали два года на испытание.

Оноре с твердостью и с легким сердцем переносил лишения и работал изо всех сил, чтобы доказать, что влечение его имеет вполне прочное и разумное основание. Спустя год и несколько месяцев, он пришел к отцу и показал ему свою трагедию в стихах; он хотел, чтобы она была прочитана в семейном кругу. Нечего и говорить, что желчный друг дома, столь нелестно отозвавшийся о его способностях, был также приглашен. Когда чтение окончилось, тот же друг снова повторил свой резкий отзыв; родные Оноре также не вынесли из чтения ни малейшего впечатления и вполне согласились с ним.

Тогда Оноре обратился к более компетентному судье; это был человек очень ученый, старик; он согласился прочесть его пьесу, а по прочтении сказал автору по чистой совести, что он может заниматься чем угодно, но только не литературой.

Оноре все-таки не отчаивался. «Трагедии не соответствуют моему таланту — вот и все! — сказал он — но я попробую нечто другое».

Он принялся за прозу. Это было ему разрешено, потому что срок испытания еще не истек; молодому человеку позволили переселиться в отчий дом и работать при лучших условиях. Но у него не хватало денег на покупку книг, потому что родные, хотя и смягчились до известной степени, но были еще не совсем на его стороне.

^{Бальзак.}

К счастью, у Оноре была нежная мать, которая его любила также, как добрый дедушка Крессе маленького Поклена. Она изобрела средство снабжать сына деньгами, не вызывая гнева отца. Каждый вечер Оноре играл с матерью в вист или бостон и как-бы по рассеянности она постоянно делала в игре промахи и проигрывала ему небольшие суммы. Прошло два года. Оноре хотя и не обнаруживал еще блестящего таланта, но был так трудолюбив, так уверен в будущем успехе, что мешать его занятиям никто уже более не решался.

В продолжение пяти лет он написал более сорока томов; но большею частью они оставались неизданными, а если некоторые из этих сочинений и появлялись в печати, то под чужим именем. Оноре строго относился к своим первым опытам и, чувствуя, что его талант не достиг еще окончательного развития, боялся компрометировать себя, издавая под своим настоящим именем произведения слишком слабые.

Более 40 томов пробы! Вот результаты трудов прежнего лентяя! Молодые писатели, жаждущие славы и при первых неудачах теряющие энергию, не забывайте этого примера!

Вскоре однако успех анонимных произведений Бальзака позволил Оноре издавать свои труды и под собственным именем.

В продолжение двадцати лет, он написал девяносто семь томов и Бог знает, сколько бы он написал еще, если бы от усиленных трудов не умер на пятидесятом году жизни.

А вот и еще лентяй, некто Дидье Эразм, голландский уроженец: в детстве он был определен учеником в хор певчих Утрехтского собора; но его забраковали и отослали домой к матери за неспособностью и за непослушание. А между тем когда его поместили в другую школу, где сумели лучше развить его дарования, он приводил учителя в восторг своими сочинениями, который неоднократно предсказывал ему блестящую будущность, что и сбылось; в самом деле, имя Эразма, как поэта, сатирика, ученого и даже богослова, гремело в XVI столетии.

^{Линней.}

А вот и еще один лентяй, знаменитый ботаник, швед Карл Линней; но… однако уже поздно; мы вернемся в другой раз к непослушным и ленивым детям; перечень их далеко еще не закончен.

По окончании беседы, пробираясь в свою комнату, я, к удивлению своему, встретил на лестнице Жоржа, который поджидал меня, чтобы поблагодарить за «интересные истории», рассказанные мною в этот вечер.

— Ты следовательно слушал? — спросил я.

— Конечно! Потому что мама позволила мне встать за дверью тайком, не сказав ни слова отцу.

— Вот что! — сказал я, думая о последствиях, которые могли иметь мои беседы. Я был глубоко убежден, что Жорж никоим образом не мог слышать их.

— Но будь покоен, — добавил Жорж, как бы угадывая мои мысли, — ты увидишь, что отец будет мною доволен завтра; если я и причиняю ему иногда огорчения, то ведь неумышленно, как маленький Поклен.

— Подумай: если ты не сдержишь обещания, то отец твой может обвинить меня также как отец маленького Поклена обвинял дедушку Крессе.

— О, будь покоен! — повторил Жорж.

— Хорошо, я на тебя надеюсь; но скажи мне: знали ли братья и сестра что ты был за дверью?

— Конечно, знали! Мари это и придумала.

Наконец-то я разгадал загадку! Мне было очень приятно убедиться в ошибочности всех моих предположений; там где я заподозрил недостаток привязанности, обнаружилось напротив самое нежное проявление братской любви.

С восходом солнца Жорж усердно принялся за работу; к завтраку все уроки его были выучены и вообще сделано все что следует. Ему достаточно было нескольких часов, тогда как даже у самого способного из его братьев это отняло бы целый день.

Этим вполне подтвердилась польза и справедливость наказания за леность и невнимательность Жоржа.

— Вчера вечером, — сказал я, начиная нашу шестую вечернюю беседу, на которой Жорж теперь уже не тайком, а открыто присутствовал, — мы говорили о мнимых лентяях и к этому предмету, повторяю, еще возвратимся, но не сегодня. Нужно разнообразить наши беседы и кроме того вы вероятно сами согласитесь, что нам следует воздать некоторого рода дань уважения нашему другу Жоржу за благоразумие, которое он проявил сегодня самым блестящим образом. На этот раз мы обратимся к детям, совершенно противоположным по характеру тем, о которых мы говорили вчера, а именно мы будем говорить о детях, которые всегда отличались трудолюбием и послушанием. Вы увидите, что в этих-то именно качествах и заключается самое верное средство к достижению успеха в жизни.

Пьер Гассанди родился в 1592 году, в деревне Шантерсье в Провансе. Его родители, простые земледельцы, желали, чтобы и сын их сделался тоже земледельцем; но прежде чем допустить мальчика к полевым работам, они хотели выучить его грамоте.

За отсутствием в окрестностях школы, приходский священник безвозмездно принял на себя обязанности учителя; он обучал не всех, но лишь некоторых детей элементарным основам знания. Если этот почтенный пастырь и ограничивал свое преподавание такими узкими рамками, то это происходило не от недостатка знаний, — напротив, он обладал таким образованием, которое значительно превосходило обыкновенный уровень знаний у приходских священников той эпохи. Священник должен был ограничиваться обучением грамоте и закону Божию собственно потому, что сами родители очень сокращали срок обучения своих детей. Лишенные по большей части всякого образования, эти простодушные люди были уверены, что давая своим детям возможность выйти из совершенного невежества, они с своей стороны делают все что нужно; дети же конечно стремились только к тому, чтобы поскорее отделаться от скучных уроков и по выходе из школы тотчас забывали все чему учились, кроме грамоты.

Родители Пьера, посылая его к священнику по общепринятому среди поселян обычаю, делали это быть может только для очищения совести, чтобы избегнуть впоследствии упреков; но за то Пьер с самого раннего возраста обнаружил наклонности совершенно противоположные тем, которыми отличалось большинство его товарищей.

С того дня, как Пьер научился азбуке, он мечтал только о чтении; с той минуты, как в его молодой ум проник первый луч знания, он почувствовал непреодолимое желание узреть и все остальные лучи.

Наставник оказался вынужденным расширить собственно для него программу преподавания; одаренный любознательностью и замечательным для своих лет умом, Пьер в особенности доискивался объяснения явлений природы. Школьные занятия и объяснения, даваемые наставником во время уроков, по-видимому служили для него лишь некоторым развлечением, или простыми упражнениями памяти; но движение небесных светил по беспредельному пространству, перемена времен года, таинственное начало, которое лежит в основе жизни и оплодотворяет землю, падение атмосферных вод, течение облаков, завывание бури, — вот что занимало мальчика и погружало его в глубокие размышления.

Он забрасывал вопросами доброго священника; тот восхищался этою раннею пытливостью и беспрерывною умственною деятельностью ребенка и старался, как умел, удовлетворить его любознательность; однако очень многое оставалось иногда по необходимости необъясненным, или же случалось так, что наставник, затрудняясь сразу ответить на вопросы ученика, отыскивал в своей библиотеке книгу, где можно было найти ответ на них, и отдавал ее мальчику. Так как дня было далеко не достаточно для того, чтобы обдумать все недоразумения, проверить все теории, которые только что были преподаны учителем, и еще читать книги, то Пьер занимался по ночам. Когда луна показывалась на небе, Пьер читал при ее серебристом свете; когда же ночь была темна, то он просил, чтобы его запирали в деревенской церкви; там он, с книгою в руках, становился около священной лампады.

^{Гассанди.}

Когда же он не мог воспользоваться ни одним из этих двух божественных светильников, то он взбирался на вершину какой-нибудь скалы или высокого дерева. Там, устремив глаза на темную кремнистую дорогу, он предавался созерцанию природы и размышлению о законах ею управляющих. Родители Пьера, которым священник без сомнения кое-что сообщил о гениальных способностях его, решили не противодействовать блестящему будущему, которое, как казалось, ожидало его; но опасаясь, что усиленные занятия расстроят его здоровье, они употребляли все средства к тому, чтобы он отдыхал как можно больше. Ночью они запирали его без огня в комнату, которая помещалась так высоко, что выбраться из нее обыкновенным путем было совершенно невозможно. Но Пьер превращал свои простыни и одеяла в канаты и в то время когда родители предполагали, что он спит глубоким сном, он был уже далеко и восхищался дивным блеском небесных светил. Днем отец брал Пьера с собою на поле, не для работы, а для того, чтобы заставить его хоть этим способом отдохнуть и развлечься; но каждое зерно, пускающее росток, белая маргаритка, поднимающая в траве свою серебряную головку, щебетанье птиц, — все это снова погружало Пьера в глубокие размышления.

Пьеру было немного больше десяти лет, когда в деревне Шантерсье произошло большое волнение по случаю приезда епископа. Все работы были остановлены, единственный колокол стал издавать свой торжественный звон; все население в праздничной одежде отправилось со священником и хоругвями во главе к границе прихода, чтобы встретить монсиньора Антуана Булонского, епископа Диньского, который объезжал свой округ. Пьер Гассанди в белом стихаре и белой шапочке находился в хоре детей, составлявших кортеж священника.

Епископ вышел из экипажа, и священник, приняв от него благословение и поцеловав его руку, счел своим долгом в нескольких прочувствованных словах выразить чувства радости и почтения, которые испытывают все прихожане и он сам по случаю высокой чести, которой удостоил их монсиньор. Речь священника была понята поселянами, так как он произнес ее на местном наречии; они поспешили своими приветственными восклицаниями засвидетельствовать епископу, что пастырь верно передал их чувства. Епископ с своей стороны отвечал краткою речью; он намеревался уже занять место в центре процессии, которая должна была направиться к церкви, но в эту самую минуту мальчик выступил из хора, подошел к нему и произнес приветствие, но не на таком простом языке, которым говорил священник, а на латинском, которым в то время пользовались все ученые. Епископ, две или три духовных особы из его свиты и священник деревни Шантерсье одни только и могли понять эту речь; но лица этих немногих слушателей так ясно выражали восторг и удивление вызванные, красноречием маленького оратора, что такой же восторг и такое же удивление вскоре охватили и толпу. Когда ребенок кончил, то епископ, понимавший, что мальчик не мог бы с таким воодушевлением говорить заученные фразы, заметил, что эта речь не могла быть подготовлена другими.

— Вы не ошибаетесь, ваше высокопреосвященство, — сказал священник, — ребенок сам приготовил этот сюрприз без нашего ведома.

— В таком случае я могу смело предсказать, — произнес епископ, — что этот ребенок сделается впоследствии чудом нашего века.

Предсказание епископа сбылось. Пьер — конечно вы догадываетесь, что маленький оратор, был не кто иной, как он, — посланный затем в школу для окончания своего образования, был и там предметом всеобщего удивления. Но не думайте, что он занимался только отвлеченными науками и сухими размышлениями: он находил также время для сочинения очень забавных и веселых комедий, которые читал товарищам в часы досуга и даже разыгрывал в них с большим искусством главные роли.

Шестнадцати лет Пьер был удостоен на конкурсе звания профессора риторики, а двадцати — преподавал в городе Э (Aux) философию и богословие. Достигнув, спустя некоторое время духовного сана, который дал ему возможность оставить профессорские занятия, Пьер занялся исключительно научными исследованиями и философиею. Это было началом его громкой славы, которая сделалась впоследствии всемирною.

«Пьер Гассанди — говорит его биограф — был философом, археологом, историком, физиком, натуралистом, астрономом, геометром, анатомом, проповедником, беллетристом и биографом; он изучил множество наук и искусств. Он же вложил всю душу свою в дело развития ума и сердца гениального Мольера. Наставник с учеником оставались друзьями в течении всей жизни; Пьер Гассанди был свидетелем успехов своего ученика, которые, как он говаривал, напоминали ему то время, когда он и сам сочинял комедии, но конечно далеко не такие».

Около 1740 года в деревне Рорам близ Вены жил бедный колесник. В часы отдыха от тяжкой дневной работы он аккомпанировал иногда по вечерам на плохой арфе своей жене, которая умела петь национальные песни. К этому семейному концерту присоединялся обыкновенно их сын, которого звали Жозеф; ему было не более восьми лет. Он не мешал концерту, так как ограничивался одним только подражанием скрипке, водя одной деревянной палочкой по другой.

Нужно заметить, что звуки, издаваемые этим странным артистом, обнаруживали верность слуха; сам он был всегда в большом восторге в продолжении всего концерта. Случалось, что он и подпевал своей матери; голос у него был приятный и пел он верно. Школьный учитель, будучи вместе с тем учителем пения в капелле маленького соседнего города Геснбурга, однажды случайно присутствовал на одном из этих домашних концертов. Пораженный прекрасным голосом Жозефа и движимый желанием приобрести хорошего певчего для капеллы, он упросил отца отдать ему на воспитание маленького Жозефа.

Отец согласился. Ребенок был в восторге от мысли, что будет учиться музыке; он охотно согласился переселиться в город к своему учителю. Три года пробыл он в капелле.

Дома Жозеф занимался музыкою по собственному влечению; он пел как поют веселые птички в лесах. Невинные упражнения в пении вызывали улыбку и похвалы добродушных родителей, которые несмотря на свою бедность, избавляли его от всяких лишений; но увы! в капелле Геснбурга обстоятельства изменились.

Там в продолжение нескольких часов нужно было повторять одну и ту же гамму; приходилось путаться в делом хаосе черных точек, крючковатых линий, строго соображаться с требуемым тактом и согласовать во что бы то ни стало усилия голоса с движениями палочки; и все это под надзором строгого учителя, который не обращал внимания на утомление, никогда не хвалил, потому что даже не допускал мысли, чтоб можно было приготовить урок дурно, — выходил из себя и строго взыскивал за малейшую ошибку или небрежность; он по целым дням мучил и морил голодом несчастных мальчиков, предоставленных его суровой власти.

Хотя он обязан был кормить своих воспитанников, но в этом отношении он обнаруживал столько же скупости, сколько щедрости он проявлял в колотушках; каждое наказание давало ему экономию, так как оно заключалось помимо побоев в оставлении без обеда. Во время посещений капеллы епископом, маленький Жозеф пел в хоре и играл на цимбалах в праздничном оркестре. «В эти дни, — говаривал он позже, рассказывая воспоминания о своем детстве, — хотя я добросовестно старался исполнять свою партию, но, ударяя по цимбалам, всегда сам рассчитывал получить потом удары».

Между тем, когда отец и мать, навещая мальчика спрашивали, доволен ли он своим положением, Жозеф никогда не жаловался; обходя молчанием ежедневные посты, ругань и колотушки, он говорил только о своих успехах в музыке; она одна поддерживала его; для нее он забывал все лишения, наказания и несправедливости.

Быть может он повторял про себя, сам того не зная, слова, которые произнес за несколько лет перед тем другой бедный ребенок — Гаэтано Майорано. Этот ребенок приводил в отчаянье своего отца, потому что бегал по целым дням за странствующими музыкантами, никогда не упускал случая послушать в церкви органа и петь в хоре. Органист одной капеллы, заметив постоянные посещения церкви мальчиком и внимание, с которым он слушал певцов, спросил его однажды:

— Ты очень любишь пение?

— О! — отвечал ребенок, с восторгом поднимая руки, — лучше жить без хлеба, чем без музыки!

Органист принял на себя воспитание Майорано, который сделался впоследствии знаменитым певцом, под именем Кафарелли.

Таков по всей вероятности был девиз и маленького Жозефа.

Одаренный кроме того самым счастливым характером, какой только можно себе представить, всегда разговорчивый и остроумный, Жозеф был настоящим утешителем своих сотоварищей, осужденных на те же труды, наказания и лишения.

Однажды Жозефа позвали к наставнику, когда тот обедал. Войдя в столовую, он застал учителя вдвоем с каким-то иностранцем у стола, заставленного блюдами и бутылками, посреди которых возвышалась целая пирамида прекрасных вишен, каких ребенок еще не видывал. Жозеф, войдя в комнату, не отрывал глаз от ягод. Он не ел вишен с тех пор, как взят был в Геснбург, а между тем он страстно любил эти ягоды и в Рораме имел полную возможность лакомиться ими из сада соседа-кузнеца. Иностранец, заметив маленькую слабость Жозефа, обещал угостить его вишнями если он споет что-нибудь. Жозеф охотно исполнил просьбу иностранца и спел с таким воодушевлением музыкальный отрывок на слова св. писания, с каким никогда ему еще не случалось петь в хоре.

— Прекрасно! — сказал иностранец, разрушая пирамиду и давая маленькому певцу изрядную порцию вишен.

— А не хочешь ли ты ехать в Вену?

— В Вену? — спросил ребенок с полным ртом вишен, — это для того, чтобы петь?

— Да, в большой церкви.

— Если так, то я очень охотно поехал бы туда.

— В таком случае, уложи свое платье; ты сегодня же вечером отправишься туда с учителем пения Рейтером.

Рейтер был учителем пения в капелле св. Стефана, лучшей капелле Вены. Геснбургский учитель уступал лучшего своего ученика из желания угодить своему влиятельному собрату.

Таким образом, Жозеф двенадцати лет был взят в Вену; хотя и там он должен был работать без отдыха, но Рейтер по крайней мере не бил своих учеников и не морил их голодом, а при таких условиях труд не был тяжел для Жозефа.

Кроме того, Рейтер, как образованный музыкант, преподавал своим ученикам теорию музыки; благодаря этому они могли делать весьма серьезные успехи. Жозеф работал с большим усердием, так что вскоре уже приобрел себе известность между любителями пения. Маленький певец капеллы св. Стефана отличался в хоре своим прелестным голосом, правильным произношением и глубоким музыкальным пониманием. Достаточно было года, чтоб Жозеф обратил на себя всеобщее внимание. Но он не ограничился своими первыми успехами; искусство исполнять чужие музыкальные произведения не удовлетворяло его; ему хотелось сочинять самому.

Он писал целые страницы под диктовку собственного воображения и сам восхищался своими произведениями. «Я тогда думал, — говорил он уже в старости, — что чем больше испещрена бумага нотными знаками, тем лучше и самая музыка».

Сначала он сочинят, не говоря никому ни слова, потому что, как только миновал первый энтузиазм маленького композитора, инстинкт подсказал ему все недостатки его собственных произведений. Но когда одно из произведений показалось Жозефу удовлетворительным, он решился показать его учителю.

— Ого! — сказал Рейтер, смерив ироническим взглядом своего ученика, — ты хочешь уже сочинять!

— Я пробую… — пробормотал сконфуженный Жозеф.

— Пробовать не запрещено; но от пробы до успеха еще далеко.

— Надо же когда-нибудь начать, — сказал Жозеф.

Рейтер пробежал тетрадь и, возвращая ее Жозефу, сказал:

— Плохо по содержанию и кроме того везде ошибки в гармонии; учись, мой милый! Ты будешь сочинять, когда усвоишь все то, что нужно для этого.

Этот неодобрительный отзыв не привел Жозефа в уныние; напротив, он еще с большим рвением стал работать, чтобы усовершенствоваться в понимании законов гармонии, и продолжал свои музыкальные опыты.

Прошло шесть месяцев. В продолжение этого времени много было исписано нотной бумаги без ведома Рейтера, и молодой композитор снова попытался узнать мнение своего наставника.

— Кое какие успехи, — сказал на этот раз Рейтер, — но это далеко еще не то, что называется самостоятельным произведением. Учись, Жозеф, учись!

Жозеф еще усерднее принялся за занятия, так как последний отзыв Рейтера был уже гораздо снисходительнее.

Через месяц он представил еще одно произведение Рейтеру; тот ничего не прибавил к своему прежнему отзыву и снова повторил:

— Кое-какие успехи, но еще далеко не то, что называется самостоятельным произведением.

В продолжение двух лет, Жозеф каждый месяц представлял свои произведения на суд Рейтера, который продолжал повторять свой прежний ответ; однако Жозеф, не теряя надежды, постоянно изучал теорию музыки, потому что все эти «кое-какие успехи, — думал он, — присоединяясь к предыдущим, когда-нибудь приведут к окончательному развитию моего таланта; настанет же, наконец, то время, когда я в состоянии буду написать самостоятельное произведение».

Выжидая тот счастливый день, когда Рейтер изменит свою обычную ответную фразу, Жозеф упустил из виду одно обстоятельство.

Он достиг уже того возраста, когда голос его стал меняться; переходный период, когда голос теряет тонкость звука, свойственную детскому возрасту, и переходит в звук более густой и низкий, довольно продолжителен; в это время малейшее усилие при пении очень опасно, так как нет ничего легче как надорвать голос именно в этот переходный период. На шестнадцатом году Жозеф вынужден был оставить капеллу, так и не дождавшись окончательного приговора Рейтера.

Выброшенный судьбою, без всяких средств и житейской опытности, на мостовую большого города, сын колесника не потерял однако веру в результаты своего упорного труда; он был уверен, что добьется чего-нибудь. Однако борьба с нуждой в течение двух лет была в высшей степени изнурительна для молодого человека. Проживая в тесном чердаке на жалкие гроши, зарабатываемые игрою на органе в частной капелле, не имея даже приличного платья для того, чтобы ходить в дома давать уроки, Жозеф все-таки работал и работал. Одно произведение следовало за другим. Он играл свои сочинения на органе, который был ему поручен, но никто не знал имени композитора. Надежда поддерживала его, ласкала обещаниями в будущем… «Без хлеба, но не без музыки», стало теперь более, чем когда либо его девизом.

Таково было неприглядное положение Жозефа, когда случай столкнул его с знаменитым поэтом того времени, Метастазом; о нем мы теперь и скажем несколько слов.

Лет за двадцать до рождения Жозефа, у некоего золотых дел мастера в Риме находился в обучении маленький мальчик, по имени Трапасси, сын солдата. До вступления в обучение мальчик выучился читать, и чтение сделалось его страстью. Сначала он читал все, что попадалось ему в руки, но, случайно напав на произведения Торквато Тассо, великого итальянского поэта, он превратил чтение всех других книг. Один только Тассо интересовал его; выучив наизусть лучшие произведения знаменитого поэта, мальчик восторженно декламировал их. Декламация, в свою очередь, породила в ребенке поэтическое вдохновение и незаметно побудила его к стихотворным опытам.

Трапасси отличался чутким сердцем и обладал остроумием; поэмы Тассо выработали в нем понимание гармонии и стихосложения; прибавим в этому, что он имел счастье родиться в такой стране, где люди, принадлежащие к самому невежественному классу, по врожденному инстинкту, способны понимать поэтические и художественные красоты.

Во Франции низший класс народа поет песни грубые и вульгарные, нарушающие как правила грамматики, так и законы гармонии; а в Италии и теперь еще нередко случается видеть толпу, окружающую уличного поэта, который импровизирует на какую-нибудь возвышенную тему правильными и грациозными стихами. Там очень много городов, в которых импровизаторы существуют на постоянные приношения толпы, всегда слушающей с восхищением их поэтические экспромты. Такой профессии нигде в мире больше не существует.

Маленький Трапасси сначала импровизировал стихи только для самого себя, без слушателей, потом пригласил в судьи одного из своих товарищей по мастерской и наконец рискнул однажды вечером дебютировать на одной из площадей города. Этот дебют вызвал в толпе большой энтузиазм, потому что маленький импровизатор, декламируя стихи, отказывался от денег, которые ему предлагали.

В короткое время молодой импровизатор получил известность. Каждый вечер площадь, куда он приходил после окончания работ в мастерской, была покрыта толпой, жадно ожидавшей импровизаций, которые Трапасси декламировал исключительно для того, чтобы заслужить аплодисменты.

Однажды вечером, когда маленький Трапасси импровизировал с большим вдохновением, чем когда-нибудь, в числе его слушателей, принадлежавших по большей части к низшему классу народа, находился случайно известный литератор и профессор Винченцио Гравина. Восхищенный свободой импровизации маленького поэта, Гравина подошел к нему и предложил золотую монету, от которой поэт столь же решительно отказался, как отказывался и от медных. Это даже подало ему повод добавить несколько хороших стихов к тем, которые он уже продекламировал.

Тогда Гравина назвал свое имя и предложил давать уроки маленькому поэту, чтобы облегчить ему доступ к блестящей карьере, к которой он по-видимому предназначен. Легко представить себе, с каким восторгом наш уличный поэт принял подобное предложение, дававшее ему возможность рассчитывать на счастливую будущность.

Таким образом ученик золотых дел мастера сделался воспитанником, или лучше сказать приемышем Гравина; тот взял его к себе в дом и приложил всевозможное старание к его образованию; Гравина же переменил его грубое имя Трапасси на имя Метастаз.

Четырнадцати лет Метастаз сочинил уже трагедию, но Гравина, считая еще недостаточным его образование, свез мальчика в Кротон, свой родной город, чтоб дать ему возможность слушать лекции философа, который когда-то был его собственным наставником. Затем возвратясь в Рим, он к сожалению умер, оставив своему воспитаннику в наследство свои весьма обширные имения. Метастаз получил тогда возможность беспрепятственно предаться поэзии. Первая его пьеса, игранная в Неаполе, доставила автору европейскую известность. Метастаз принял приглашение Карла XII, императора германского, жить при его дворе и переселился в Вену, которую потом не покидал уже никогда. Там Метастаз написал главные свои произведения, доставившие ему столь громкую славу.

В это время случилось так, что Метастаз нанял квартиру в том самом доме, где на чердаке жил в крайней бедности и пресмыкался в неизвестности Жозеф.

Жозеф конечно и не думал, что можно извлечь какую либо пользу из этого соседства, но нашлась добрая женщина, которая позаботилась о нем. Это была жена привратника того дома, в котором жили богатый поэт и нищий музыкант. Она знала бедность и трудолюбие Жозефа, она слышала его пение в капелле св. Стефана и была убеждена в его гениальности. С другой стороны, ей было известно по слухам и то, как Метастаз сделал карьеру. Рассчитывая на то, что бывший ученик золотых дел мастера не забыл прошлого, она решилась представить ему Жозефа. Ей хотелось добиться того, чтобы знаменитый поэт поручил Жозефу какую-нибудь поэму для переложения на музыку; она надеялась, что в случае удачи тяжкая пора испытаний для Жозефа должна миновать.

Добрая женщина предварительно сообщила о своем намерений бедному юноше, который конечно принял его с восторгом; затем она сказала о нем несколько слов богатому писателю; тот согласился принять музыканта, и наконец ей удалось свести их обоих. Все казалось было улажено как она предвидела. Метастаз расспросил Жозефа о его происхождении, о его работах, ободрял его, обещал, что придет послушать его исполнение и вообще займется им. Это было слишком много для первого свидания, но увы! Это было и все, что поэт сделал для Жозефа. Светская жизнь и удовольствия отнимали все его время, а музыканты, бывшие тогда в моде, расхватывали его поэмы. Его несчастный проситель мало интересовал его. Метастаз забыл своего бедного соседа, который также как и его добрая покровительница Остался при своих светлых надеждах.

Вынося жестокие удары судьбы, Жозеф все еще не отчаивался; но он мог бы умереть с голоду, если бы вовремя не подоспела помощь доброго человека, который, однако, далеко не мог для него сделать то, что сделал Гравина для Метастаза. Этот человек был бедный цирюльник, большой любитель музыки; он считал за счастье видеть у себя великого артиста, голосом и игрою которого он так часто восхищался еще в капелле св. Стефана. Добрый цирюльник предложил Жозефу убежище под своей кровлей и место за своим столом. Жозеф принял это пособие, но чтобы не быт в тягость своему великодушному другу, удвоил рвение к работе. Переходное состояние его голоса тем временем миновало и он добился места в хоре соборной церкви, но лишь в качестве сверхштатного певчего, с весьма ограниченным вознаграждением. Вознаграждение это было так скудно, что для того, чтобы заработать 15 су, Жозеф должен был петь в один и тот же день в двух церквах и играть на органе в третьей.

Наконец, достигнув 18 лет, Жозеф добился того, что его оперу поставили на венском театре. Эта пьеса имела некоторый успех. Квартет и симфонии, изданные им вслед за тем, были приняты с восторгом музыкальным миром.

Но фортуна все-таки не удостаивала своим посещением жилища композитора; Жозеф часто вынужден проводить в постели холодные зимние дни, за недостатком топлива. Только в 1760 году, т. е. на двадцать восьмом году жизни, когда Жозеф издал уже много замечательных произведений и приобрел громкую известность, один из германских владетельных принцев предложил ему управлять его капеллой; вознаграждение, назначенное принцем, могло считаться для того времени весьма приличным.

Обстоятельства сразу улучшились; но Жозеф продолжал работать с прежнею неутомимостью. Произведения, которые он издал уже находясь в благоприятной материальной обстановке, прямо свидетельствовали о его гениальности, — еще больше чем сочинения, вышедшие в свет в годины тяжелых испытаний.

Немного лет спустя Иосиф Гайдн стал пользоваться в музыкальном мире такою же репутацией, какою Метастаз пользовался в литературном. Гайдн и теперь еще считается одним из гениальнейших композиторов когда либо существовавших.

— Еще бы! — сказал Генрих, которому было знакомо имя Гайдна.

— Если ты знаешь Гайдна, — сказал я ему, — то вероятно слышал и о Доницетти, также знаменитом композиторе?

— Конечно, — отвечал Генрих, — я часто видел его имя на афишах Парижской оперы, и раз даже отец водил меня слушать его оперу «Фаворитка».

Автор «Фаворитки» и двадцати других прекрасных опер хотя и был одарен от природы прекрасными способностями, но своими успехами обязан только упорному труду и неутомимой настойчивости в стремлении к намеченной цели. Я не буду рассказывать все подробности его жизни; достаточно будет и одной черты, чтобы получить понятие о необыкновенном трудолюбии, посредством которого Доницетти удалось достигнуть столь блестящих результатов.

Доницетти брал уроки музыки у многих учителей, но для довершения своего музыкального образования он решил брать уроки у знаменитого Болонского профессора Маттеи. Этот Маттеи был тогда уже в преклонных летах и давно отказался от преподавания, желая отдаться вполне благочестивой жизни вдали от дел. Он уступил однако настоятельным просьбам молодого человека, в котором видел истинное призвание к музыке; но чтобы получить желаемые уроки, Доницетти пришлось действовать следующим образом:

— Ты зайдешь за мной завтра в такую-то церковь, в четыре часа дня, — говорил Маттеи.

— Хорошо, я зайду, — отвечал Доницетти.

Он аккуратно являлся к назначенному часу, в назначенную церковь, хотя бы она находилась в самом конце города. Там он находил старика, который продолжал молиться гораздо дольше, чем все другие.

^{Доницетти.}

По окончании молитвы, они выходили из церкви и шли в дом Маттеи, где Доницетти брал урок; но дорогой, случалось, что колокол возвещал о каком-нибудь особом богослужении в другой церкви, и Маттеи отправлялся туда в сопровождении Доницетти. Проходил еще целый час. Приближалась ночь, и так как Маттеи дал обет ходить каждый вечер в собор для вечерней молитвы, то по выходе из второй церкви они отправлялись не домой, а в собор.

По окончании вечерней молитвы, учитель с учеником шли уже домой. Но у Маттеи была престарелая мать, которую он окружал самой нежной заботливостью; она просила Доницетти составлять ей партию в карты. Доницетти садился играть с доброй старушкой и играл около часа; когда оканчивалась игра, надо было опять ждать, пока Маттеи поужинает. После ужина читалась последняя молитва; старушка уходила спать, — и тогда только начинался желанный урок, который продолжался иногда до полуночи, потому что, раз углубившись в занятие искусством, старый наставник также увлекался, как и в своем религиозном усердии.

Бенинкори, другой итальянский композитор, хотя и менее замечательный, чем Гайдн и Доницетти, с таким рвением занимался музыкой, что, желая упражняться на скрипке ночью, несмотря на запрещение родителей, которые противились такому рвению сына, намазывал смычок салом. Понятно, что инструмент не издавал никакого звука; но мальчик находил эту немую игру весьма полезной для техники.

Антонио Паганини был генуэзец; он носил звание маклера, но, собственно говоря, не имел почти никакой практики. Весьма редко занятый своим делом, маклер постоянно оставался дома и, в ожидании скудного вознаграждения за работу, предавался глубокомысленным вычислениям вероятности выигрыша в лотерею. Сверх того, заметив у сына своего Николо некоторые способности к музыке, он начал обучать его скрипичной игре, так как сам довольно Хорошо владел этим искусством. Николо не замедлил доказать, что отец не ошибался в нем; в несколько месяцев блестящие способности мальчика обнаружились во всей силе. Отец, человек суровый и корыстолюбивый, тогда же задумал разбогатеть эксплуатациею таланта своего сына и значительно усилил его упражнения. Николо принужден был иногда по целым дням играть экзерсисы на скрипке. Малейшая рассеянность, малейшая небрежность наказывалась колотушками и оставлением без еды; изнурение мальчика доводилось отцом до такой степени, что здоровье Николо значительно пошатнулось. Руководимый исключительно корыстными расчетами, отец, будучи таким же малосведущим, как и жестоким, не сообразил, что если ребенок и не умрет от чрезвычайного переутомления, то кончит тем, что получит отвращение к искусству, к которому прежде имел влечение; так и случилось бы, если бы не вмешалась в дело мать.

Насколько отец Николо был суров, настолько мать его отличалась нежностью. За то Николо, чувствовавший к отцу только вынужденное почтение, любил мать всем сердцем, до обожания.

Эта добрая женщина, опасаясь за здоровье сына, пыталась убедить мужа обращаться с сыном не так строго; но чем более Николо делал успехов, тем требовательнее и неумолимее становился отец, видя приближение желанной минуты. Ни возражения, ни просьбы не имели успеха: не было возможности бороться с корыстолюбивым упрямством этого человека. Для бедной женщины осталось только одно средство — возбуждать в сыне артистическое рвение, чтобы избавить его этим по возможности от отцовских наказаний и быстротою успехов сократить срок учения.

Однажды утром, когда ребенок пришел поцеловать мать, она сказала ему:

— Послушай, мой Николо, я расскажу тебе прекрасный сон, который я видела сегодня ночью. Ко мне явился ангел и объявил мне, что все, чего я ни пожелаю, будет исполнено. Я просила у него, чтобы ты был первым скрипачом в мире. Ангел обещал мне это, и я была очень счастлива.

Было ли действительно у матери Николо ночное видение или это была только выдумка, — для нас это не важно; дело в том, что Николо конечно нисколько не сомневался в истине ее слов. С той минуты, как возвещение ангела сделалась известным мальчику, он работал уже не ради слепого повиновения строгому отцу, а для осуществления тех светлых надежд, которые питала его мать. До этих пор Николо делал очень быстрые успехи, но с этого времени он стал делать чудеса. Восьми лет он сочинил сонату, которая была так трудна, что не нашлось никого, кто мог ее исполнить, кроме него самого. Вскоре Николо начал играть в церквах, в театрах, а затем приобрел известность в своем родном городке. Отец, отлично понимая, что Николо еще далеко не достиг всего, чего можно достигнуть, повез его в Парму к Ролле, самому знаменитому из скрипачей того времени.

Когда отец с сыном приехали, артист лежал больной; их впустили в соседнюю комнату. Там на столе лежала скрипка и около нее партитура последнего концерта сочинения Роллы. Николо взял скрипку и с листа исполнил весь концерт. Больной пожелал узнать, кто этот артист, исполняющий так искусно его произведение. Когда ему сказали, что этот артист — ребенок, он не хотел верить, встал с постели и, полуодетый, бросился в комнату, где был Николо. Последний при его входе прекратил игру.

— Зачем вы здесь? — спросил пораженный Ролла.

— Мы пришли просить вас принять меня в число своих учеников, — отвечал Николо, кланяясь.

— В число учеников? — повторил Ролла, — но я затруднился бы научить вас чему-нибудь.

^{Паганини.}

Таков был прием, сделанный знаменитым скрипачом ребенку, который уже не имел себе соперника. Четырнадцати лет Паганини давал концерты в главных итальянских городах и повсюду имел небывалый, громадный успех.

Затем он посетил Германию, Францию и Англию, и путешествия эти были настоящим триумфом для артиста. Он был не только замечательным скрипачом-исполнителем, но и чрезвычайно выдающимся композитором. Величайшая похвала, о которой только может мечтать современный скрипач, заключается в том, что его назовут «современный Паганини».

Стон, один из самых замечательных английских математиков, был сын садовника герцога Аргильского. После того как один из товарищей его отца выучил мальчика азбуке, чтению и письму, он сам уже изучил языки французский, латинский и греческий, геометрию и все науки, учебники которых мог достать; все это произошло в то время, когда маленький Стон состоял на службе у герцога в качестве лакея. Однажды герцог, рассерженный непослушанием Стона, который не являлся на его звонки, вышел в переднюю с намерением наказать маленького лентяя, но нашел этого последнего в глубоком размышлении с книгою в руках.

Стон, заметя герцога, поспешно спрятал книгу; но герцог, подозревая в виду замешательства мальчика, что он предается какому-нибудь вредному чтению, настойчиво потребовал показать книгу. Каково же было его удивление, когда он увидел, что книга эта содержит в себе один из самых отвлеченных трактатов великого математика Ньютона. Сначала герцог приписал это случайности, по которой книга могла попасть в лакейскую; но после некоторых расспросов, сделанных мальчику, всякое сомнение исчезло.

Пораженный тем, что мальчик сам, без посторонней помощи, достиг таких знаний, такой эрудиции и обладал такими наклонностями, герцог дал ему возможность закончить свое самообразование: он оказал материальную поддержку, в которой Стон только и нуждался.

Раффе, один, из самых оригинальных французских художников, был сын бедной вдовы; его ребенком поместили в ученье к токарю.

По окончании дневного труда, Раффе все свои вечера уделял посещению курсов рисования, а ночью исполнял заданные учителями уроки.

Знаменитый историк Роллен, о котором я несколько раз уже упоминал, пятнадцати лет от роду работал у отца своего, имевшего точильное заведение. Бенедиктинский монах, заметив способности юноши, начал заниматься с ним, а потом выхлопотал, чтоб его поместили в школу Плесси, где Роллен обратил на себя внимание всех учителей.

Мишель Седен (родился в 1719 году), известный драматический писатель, был сын парижского архитектора, разорившегося вследствие неудачных спекуляций. Получив место в Берри, бедный отец Седена отправился с ним и вторым сыном своим в провинцию, третьего же оставил при жене в Париже. Едва успел он приехать на место, как захворал и умер. Мишелю, старшему сыну, было тогда тринадцать лет и он должен был везти брата в Париж. Не имея денег, чтобы заплатить за два места в почтовом дилижансе, он купил одно для брата, а сам следовал пешком за каретой, что, между прочим, дает нам некоторое представление о скорости езды в те времена. Было очень холодно, и маленький брат Мишеля совсем окоченел от мороза в плохо устроенной карете; Мишель отдал ему свой камзол. Доброе сердце мальчика тронуло пассажиров; они сделали складчину и заплатили кондуктору за место. Мишель поместился на козлах.

Приехав в Париж, он стал единственною поддержкою матери и братьев. Он научился ремеслу камнетеса и скоро так преуспел в этом деле, что мог зарабатывать такие деньги, которых было достаточно для содержания всей семьи.

^{Мишель Седен.}

Занимаясь своим тяжелым ремеслом, Мишель Седен в то же время сумел достигнуть известности в качестве одного из лучших драматических писателей своего времени. Его произведения имели тогда огромный успех, а одно из них, именно «Философ поневоле», пьеса остроумная и талантливо написанная, и теперь еще смотрится с большим удовольствием.

На сегодня довольно, хотя материал далеко не весь исчерпан; прежде чем расстаться, одно маленькое замечание: может быть вы заметили, что большинство перечисленных мною имен принадлежит живописцам, музыкантам, писателям и ученым; следует ли отсюда заключить, что вообще общество получает свои главные жизненные силы только от этого класса людей? Конечно нет. Но дело в том, что воспоминание о тех лицах, чья деятельность проявляется ярче, поневоле сохраняется дольше. История многих людей замечательных по своей энергии и уму, но в других отраслях, хотя не менее полезных, к несчастью забыта, хотя эти люди вполне достойны того, чтобы потомство хранило о них добрую память.

Как вам известно, я не сочиняю, а сообщаю сведения по сохранившимся документам; поэтому не моя вина, что несмотря на все мои старания я не всегда нахожу материал, которым можно было бы воспользоваться.

Если бы мне пришлось из беседы настоящего вечера составить главу книги, то я назвал бы ее так: «О знаменитых людях, которые в детстве были то, что называется детьми-феноменами».

Очень многие, при виде такого заглавия, поспешили бы возразить, что не верят в существование таких людей в силу того предрассудка, что будто бы все гениальные дети обречены на преждевременную смерть, а если и случается, что они вопреки поговорке[2] переживают годы детства, то становятся впоследствии самыми обыкновенными людьми. Это могло бы даже подать повод думать, что все замечательные люди вообще обязательно должны быть в детстве тупоумными.

Нет сомнения, что человек, как и растение, достигает полного развития лишь с большою постепенностью; сначала появляется цвет, а затем плод. «Посмотрите, — говорят сторонники предрассудка, — на скороспелый плод, который получается только благодаря насилованию природы: этот плод совсем почти лишен вкуса». Это совершенно справедливо, и я допускаю, что поздний плод всегда предпочитается скороспелому; но нет правил без исключения, как в отношении людей, так и растения; ежедневный опыт с полною очевидностью доказывает это.

Вы только что слышали о детстве Паганини, Метастаза, Гассанди, — я мог бы вам назвать еще сотню других имен.

Самым знаменитым из детей отличавшихся преждевременным развитием был Пик-де-ла-Мирандоль, который на десятом году от рождения занял уже видное место среди известных артистов и поэтов своего времени; а двадцати трех лет он обнародовал в Риме девятьсот тезисов о том, что доступно человеческому познаванию. Он вызывался защищать эти тезисы публично против всякого, кто бы пожелал опровергнуть их; люди влиятельные, завидуя репутации, которую ему мог бы доставить этот диспут, под тем предлогом, что многие тезисы подрывают господствующие верования, добились того, что ему были запрещены всякие публичные диспуты.

Один сановник, столь же грубый, как и невежественный, сказал однажды в присутствии Мирандоля:

— Все эти гениальные дети делаются совершенными тупицами в зрелом возрасте.

— О, сударь, значит вы были очень умны в ваши молодые годы! — возразил маленький феномен.

Пик-де-ла-Мирандоль умер тридцати одного года, оставив по себе много сочинений, которые не раз были признаны достойными печати, что вполне доказывает, что и произведения его детских лет не лишены достоинств и что блестящее детство не помешало основательному развитию его ума в зрелом возрасте.

Плутарх, рассказывая о детстве Цицерона, сообщает следующее: «Как только Цицерон достиг того возраста, когда ходят в школу, он приобрел себе такую известность между детьми быстротою ума и развитием, что, встречая его на улице, они тотчас же выстраивались попарно и сопровождали его. О нем столько говорили, что родители других детей приходили в школу нарочно, чтобы посмотреть на него и удостовериться, действительно ли этот ребенок обладает таким замечательным умом»… В самом раннем возрасте он уже обладал всевозможными познаниями и еще ребенком написал маленькую поэму, впоследствии потерянную.

В нашу эпоху мы видим повторение поступка римских детей, которые так трогательно почитали необыкновенные способности своего товарища. Один из политических деятелей, который был и оратором, и публицистом, и замечательным ученым и оставил по себе весьма много оригинальных научных исследований, Самюэль Дюпон де-Немур, был гениальный ребенок. Когда Дюпон уже был стариком, его спросили: какое самое приятное воспоминание в его жизни?

— О, это воспоминание относится к давно минувшему времени, — отвечал он. — Мне было двенадцать лет и я считался (теперь такое признание не будет нескромным) самым лучшим учеником. В непродолжительном времени это превосходство сделалось предметом зависти для моих товарищей; некоторые из них косились на меня, другие подсматривали за моим поведением, чтоб найти в нем что-нибудь предосудительное и донести учителю.

На одном публичном экзамене я так хорошо отвечал, что собрание сделало мне настоящую овацию… Выслушав бесчисленные комплименты, я выходил из залы совершенно счастливый, и это счастье отравлено было только горькою мыслью, что блестящий триумф должен был послужить поводом к усилению зависти и вражды ко мне со стороны моих товарищей.

Я уходил, думая, что меня ожидает радость по крайней мере в отцовском доме, как вдруг на повороте улицы я увидел двух или трех учеников моего класса, которые как будто стерегли меня; как только они заметили меня, то бросились со всех ног за угол улицы с криком: «Вот он! Вот он!» Признаюсь, что если бы меня не сопровождали родные, то я не считал бы себя в безопасности, так как в числе крикунов было двое, которые особенно сильно мне завидовали; я боялся если не нападения, то по крайней мере овации совершенно противоположной той, которой удостоен был на экзамене. Завернув за угол, я не без страха увидал в расстоянии тридцати шагов густую толпу учеников, намеревавшуюся заградить нам дорогу.

— Что они хотят со мной сделать? — спросил я отца, инстинктивно прижимаясь к нему.

— Это мы сейчас узнаем, — отвечал отец, улыбаясь моему страху.

Мы приблизились к толпе; из нее вышел нам навстречу один из самых старших учеников; это был мой заклятый враг.

— Самюэль, — сказал он, — мы сегодня так гордимся тобой, что решили высказать тебе это и представить доказательство нашей дружбы. Прими его с таким же удовольствием, с каким мы его тебе приносим.

Когда эта простая речь была произнесена, все ученики закричали разом: «Да здравствует Самюэль!» Двое из них передали мне корзину с превосходными фруктами; она и была тем доказательством дружбы, о котором говорил оратор. Вы конечно легко можете себе представить какое чудное мгновенье я пережил тогда.

Я имел вообще много успеха, как писатель, как оратор; я был часто предметом самого высокого почета; но при всем том не задумываясь всегда скажу, что поднесенная мне корзина с фруктами до сих пор служит лучшим воспоминанием о почестях, которые когда-либо были мне оказаны; я убежден, что это маленькое происшествие имело влияние на всю мою жизнь.

Два самых великих драматических писателя, которыми гордится Испания, Лопе-де-Вега и Кальдерон, сочинили свои первые произведения для сцены ранее четырнадцатилетнего возраста.

Ариосто, знаменитый поэт Италии, восьми лет разыгрывал со своими братьями и сестрами пьесы собственного сочинения, которые приводили в восторг интимный кружок присутствовавших на представлениях.

Торквато Тассо, тот поэт, который своими произведениями вдохновил Метастаза, говорил совершенно бегло — если верить его биографам — будучи шестимесячным младенцем; трех лет он учился грамматике, четырех изучал классиков, а семи — писал по-латыни и понимал по-гречески.

Михаил Бер, немецкий поэт, брат знаменитого композитора Мейербера (Мейра Бера), перевел в двенадцать лет итальянскую поэму; перевод этот был напечатан.

Моцарт, один из тех музыкальных гениев, произведения которых никогда не стареют, изучал гаммы одновременно с азбукой; трех лет он очень искусно играл на клавесине и скрипке, четырех — начал сочинять, шести — давал концерты и восхищал своей игрой слушателей, двенадцати — управлял в императорском дворце в Вене оркестром, который исполнял большую кантату, сочиненную Моцартом для какого-то празднества; за это Моцарт был пожалован в звание придворного концертмейстера. Четырнадцати лет он написал свою первую оперу, которая имела огромный успех в Милане, и каждый год, чтобы не сказать каждый день, появлялись в свет его образцовые произведения, одно за другим. Моцарт умер, едва достигнув тридцатишестилетнего возраста, но имя автора Дон-Жуана также бессмертно, как и его произведения.

^{Моцарт.}

Однажды Моцарт был приглашен послушать игру одного молодого человека, который, как ему сказали, был очень талантливым импровизатором на клавикордах (ныне рояль). Молодой человек играл пред знаменитым композитором, который слушал его игру равнодушно, тогда как другие были в восхищении от импровизации; когда тот кончил, Моцарт сказал, что эта импровизация похожа на затверженный урок. Молодой человек попросил композитора дать ему оригинальную тему; Моцарт, думая поймать его, написал мотив чрезвычайно трудный. В продолжение получаса молодой музыкант играл на заданную тему с такой свободой, с такой гениальностью, что Моцарт в восторге воскликнул:

— Обратите внимание на этого молодого человека, он пойдет далеко!

И действительно, этот молодой человек пошел далеко; имя его Людвиг Бетховен. В то время ему было 18 лет, но уже за десять лет до того, он был хорошим исполнителем и обнаруживал большие композиторские способности.

^{Бетховен.}

В таком же возрасте начали сочинять композиторы Керубини и Пиччини.

Мендельсону было четырнадцать лет, когда в Берлине исполнялась его первая симфония.

Рамо, которого некогда называли отцом французской музыки, едва умел ходить, когда его маленькие пальцы уже творили чудеса на клавикордах.

Шорон, основатель консерватории классической музыки и один из тех людей, которые серьезнейшим образом заботились о распространении музыкального образования в низших классах населения, встречал в детстве препятствия своим музыкальным упражнениям со стороны родителей, и потому еще ребенком изобрел способ излагать на бумаге мотивы, которые он слышал или создавал в своем воображении.

Микель-Анджело, который был и великим скульптором, и превосходным поэтом, двенадцати лет достиг высшей ступени образования; ему нечему было учиться у преподавателя, к которому его отдали. Шестнадцати лет он вылепил статую, которую зарыл в землю; в этом месте проводилась впоследствии канава, и знатоки признали статую эту, когда она была отрыта, произведением какого-нибудь великого мастера.

Джиованно Лоренцо Бернини восьми лет вырезал голову из мрамора, которую находили безукоризненною. Папа Павел V пожелал видеть этого необыкновенного ребенка и спросил, умеет ли он нарисовать голову пером.

— Какую? — спросил ребенок.

— Ты ведь умеешь рисовать всякие? — возразил папа.

— Я попробую.

— Ну так нарисуй мне голову Св. Павла.

Ребенок в несколько минут кончил свой замечательный рисунок. Когда он показал его папе, последний сказал одному из своих кардиналов, большому любителю искусства, заведывавшему школою живописи в Риме.

— Позаботьтесь об этом ребенке, — это будет Микель-Анджело нашего времени.

Папа, выражаясь таким образом, рисковал произнести несбыточное предсказание, потому что люди, подобные Микель-Анджело, появляются на свете редко.

Джиованни далеко не достиг той высокой ступени в искусстве как Микель-Анджело, но все-таки он занимал одно из первых мест после своего блестящего предшественника.

Знаменитый итальянский астроном, который был так жестоко преследуем за то, что осмелился утверждать будто земля обращается вместе с другими планетами вокруг солнца, Галилей, десяти лет устраивал машины, которые приводили специалистов в изумление, и в то же время он делал прекрасные пояснительные чертежи.

^{Галилей.}

Джозеф Гендерсон, английский ученый, который был столь же простодушен, добр и скромен, как и сведущ в науках, двенадцати лет был уже профессором греческого языка в одном из университетов. Следующий случай из его жизни дает понятие о его характере.

Однажды за обедом он спорил о каком-то научном вопросе с очень дерзким студентом; последний, разгорячась, швырнул ему в лицо стакан с пивом.

— Это не более как отступление, — сказал ученый, спокойно вытирая лицо, — разберем теперь ваши доводы.

Нечего и говорить, что студент просил у него прощения и признал себя побежденным в споре.

Гиббон, один из самых знаменитых английских историков, четырнадцати лет стал писать обширное сочинение, касавшееся древности.

Иеремия Бентам, знаменитый английский публицист, читал трех лет историю Англии, а семи — переводил «Телемака» Фенелона.

^{Бентам.}

Фридриху Ган, немецкому историку, в двенадцать лет решительно нечему было больше учиться.

Галлер, один из видных представителей! германской науки, был анатомом, ботаником, философом и поэтом; на четырнадцатом году он собирал вокруг себя слуг своего отца и объяснял им очень красноречиво тексты из Св. Писания; девяти лет он говорил речи на греческом языке, а четырнадцати писал поэмы, трагедии и комедии. Когда в доме его отца случился пожар, маленький Галлер к ужасу окружающих внезапно исчез; его искали всюду; вдруг его увидели выбегающим из комнаты объятой пламенем, куда он бросился, рискуя жизнью, чтобы спасти свои произведения; эти произведения он впрочем собственноручно сжег несколько лет спустя, потому что увидел в них массу недостатков.

Агриппа д’Обинье один из старых французских писателей, в семь лет уже был знаком с древними языками, а в восемь издал перевод «Диалогов» Платона, одного из самых выдающихся греческих философов.

Клеро, знаменитому геометру, было только тринадцать лет, когда он представил в академию наук заметку по некоторым вопросам математики.

15 июня 1623 года в Оверне родился Блез Паскаль. Его отец, обладавший большими познаниями, хотел сам заняться воспитанием сына. Чтобы отдаться исключительно этому делу, он отказался от занимаемой им в провинции должности и переселился с семейством в Париж, надеясь встретить там более благоприятные условия для достижения цели, которую он себе поставил. В юном Паскале обнаруживалась в особенности замечательная способность быстро проникать в сущность предмета и различать основательные, веские доводы от фразерства.

Однажды, когда ему было всего десять лет, кто-то за столом нечаянно ударил ножом по фаянсовому блюду; ребенок сейчас же заметил, что протяжный звук, произведенный ударом ножа, прекратился как только к блюду прикоснулись рукой. О причине этого явления он спросил отца, который и объяснил ее мальчику, как умел. Не удовлетворившись отцовским объяснением, маленький Паскаль обратился к изучению акустики, науки о звуке. Эти опыты повели к тому, что он написал по этому предмету нечто вроде трактата, состоявшего из многочисленных замечаний, сделанных на основании наблюдений и, по большей части, отличавшихся силою ума и основательностью выводов.

Отец, опасаясь гибельных последствий опасной наклонности сына к непосильным умственным занятиям в таком возрасте, когда нервы неспособны еще выдерживать утомление от слишком продолжительных умственных работ, — употребил все усилия к тому, чтобы отвлечь ребенка от научных занятий. Он спрятал все серьезные книги и избегал даже разговоров, касавшихся физических и абстрактных знаний. Но было уже поздно: Блез столько успел прочесть, что знал о существовании целой отрасли наук, называемых математическими, и в особенности обратил внимание на книгу под заглавием: «Геометрия».

— Что такое геометрия? — спросил он однажды отца, который старался привлекать его внимание к менее серьезным предметам.

— Это наука, которую ты будешь изучать через несколько лет.

— Отчего же не теперь?

— Ты еще очень молод, и при том геометрию вообще преподают только после многих других наук, потому что она очень сложна.

— Хорошо, я буду ждать, но скажи мне только, чем трактует эта наука?

— Пожалуй, но под условием, что ты никогда не будешь больше ни думать, ни говорить об этом. Геометрия — такая наука, которая указывает способ составлять правильные фигуры и изучает их взаимные отношения.

Хотя объяснение это и не совсем верно, так как геометрия, по гораздо более простому определению математиков, есть собственно наука, которая имеет предметом измерение пространства или троякого протяжения тел: длины, ширины и высоты; но ребенок повторил определение, данное отцом, и в задумчивости удалился.

Семя было брошено и не замедлило пустить росток.

«По одному простому указанию, — говорит сестра Паскаля, которая описывает его жизнь, — что геометрия научает способам делать правильные фигуры, мой брат начал размышлять в часы рекреации о предмете геометрии. Оставаясь один в зале, куда он приходил обыкновенно играть, он брал уголь и чертил на полу фигуры, отыскивая способ сделать правильный круг, треугольник с равными сторонами и углами… Потом он доискивался отношений между фигурами. Но так как отец с особенною заботливостью припрятывал от него подобные книги, то Блез не знал даже настоящих названий фигур. Он вынужден был сам выдумывать названия, и потому путал окружность с кругом; линии он называл полосами.

Так как в этой науке все находится во взаимной связи и одно вытекает из другого, то Блез в своих изысканиях зашел очень далеко.

Однажды, когда он был углублен в эти занятия, вошел отец; Блез был так увлечен своим делом, что долго не замечал присутствия отца. Трудно сказать, кто из них был больше поражен: сын, увидевший отца, который строго запретил ему подобные занятия, или отец, увидевший сына, углубленного в вычисления и черчение фигур? Удивление отца было однако сильнее, потому что когда он расспросил Блеза, и тот подробно объяснил, чего добивался, то оказалось, что брат дошел уже до тридцать второй теоремы по геометрии Евклида. Отец спросил, что побудило его к этим головоломным занятиям; тогда Блез стал рассказывать, как он делал геометрические открытия одно за другим, и все это он объяснял, употребляя свои собственные термины.

Одним словом, двенадцати лет брат мой, благодаря исключительно своему трудолюбию, изобрел свою собственную вполне самостоятельную геометрию.

Отец был до того поражен необыкновенными математическими способностями сына, что отправился к одному из своих друзей, человеку очень ученому, и рассказал ему все, что мой брат сделал в своих геометрических исследованиях. Тот нашел, что после таких чудес следовало предоставить ему чтение тех книг, которые от него прятали.

Отец, находя это мнение основательным, дал Блезу „Начала Геометрии“ Евклида. Он изучил их совершенно один, не нуждаясь ни в каких объяснениях. В то время как Блез занимался Евклидом, отец водил его в ученые собрания, которые происходили тогда каждую неделю; на них сходились всегда самые выдающиеся люди Парижа, чтобы рассуждать о своих или чужих работах. Мой брат с честью занимал там место и принимал участие как в обсуждении чужих трудов, так и делал самостоятельные сообщения, которые всегда отличались интересом и новизной. Туда присылались работы из Италии, Германии и из других стран; мнение брата при обсуждении различных научных вопросов принималось с таким уважением, какого никогда никому другому не оказывали; светлый ум его, случалось, открывал ошибки там, где другие их вовсе не замечали. Между тем он занимался геометрией только в часы отдыха, серьезно же он занимался в то время латинским языком. Тем не менее находя в этой науке те истины, которые всегда так привлекали его, он отдался ей всеми силами своего ума; успехи Блеза были столь поразительны, что пятнадцати лет он написал уже трактат, который считается великим произведением; ученые находили, что подобного произведения не бывало со времени Архимеда».

Таково было детство Паскаля, который, разгадав геометрию, занялся затем физикой и сделал в этой науке многие важные открытия. Его исследование о тяжести воздуха было одним из первых между ними; кроме того Паскаль является изобретателем барометра. Ему приписывают также мысль изобретения тачки, которая ныне вошла во всеобщее употребление. Впоследствии из сферы чисто научной Паскаль перешел к литературе, философии, где вскоре прославился двумя сочинениями, которые считаются произведениями образцовыми в своем роде; это «Провинциальные письма» и «Мысли».

^{Паскаль.}

В эпоху основания Политехнической школы, т. е. в 1794 году, математику читал знаменитый ученый Лагранж.

Желая принести своим преподаванием, как можно больше пользы своим слушателям, этот образцовый профессор объявил, открывая свой курс, что всякий, кто встретит в его лекциях повод к возражению или пожелает разъяснить какое-нибудь недоумение, может письменно обращаться к нему со своими замечаниями, на которые он будет отвечать в следующую лекцию.

Некоторое время все шло по принятому порядку: кое-кто из слушателей посылал профессору свои заметки, требующие объяснения или выражающие сомнение относительно того или другого вопроса, и так-как каждая из этих заметок должна была иметь подпись, то Лагранж получил возможность довольно точно судить о способностях и прилежании тех слушателей, которые к нему обращались.

Но однажды среди заметок, посланных к профессору, оказалось такая, которая обнаруживала в авторе весьма замечательные способности. В ней заключалась не просьба о разъяснении, как в большинстве других, но ясное, остроумное теоретическое изложение, развивавшее одно из основных начал, высказанных Лагранжем на его последних лекциях. Во всяком случае профессор не мог эту заметку приписать кому-либо из своих слушателей, так как тот, кто написал ее, воздержался от подписи. Лагранж должен был ограничиться выражением перед всеми слушателями высоких похвал своему анонимному корреспонденту, которого он просил вместе с тем объявить свое имя. Но несмотря на лестное предложение, которое могло бы победить скромность автора, последний продолжал скрываться.

Спустя несколько дней новая заметка анонима, столь же замечательная, как и первая, и опять настояния профессора, чтобы автор объявил свое имя. Но ответа нет.

На следующей неделе — третье послание, обнаруживающее еще больший талант в авторе, продолжающем скрывать свое имя.

— Зачем прячется тот, кто пишет эти письма? — воскликнул на этот раз Лагранж, — зачем не объявляет он своего имени? Это серьезная ошибка с его стороны, потому что мы живем в такое время, когда Франция нуждается в конкуренции великих умов, и если я желаю знать своего тайного корреспондента, то только для того, чтоб с радостью приветствовать в нем одного из будущих научных светил нашего отечества.

В более лестных выражениях трудно было отозваться о незнакомце; но все-таки никто в аудитории не заявлял своего права на честь, оказанную профессором автору заметок. Воспитанники, удивленные не менее чем и сам профессор, передавали один другому анонимную рукопись, надеясь в своей среде узнать по почерку того, который соединял в себе такие блестящие познания с такою беспримерною скромностью. Пока слушатели были заняты рассматриванием рукописи, Лагранж произнес:

— Я мог бы предположить в данном случае мистификацию или лучше сказать остроумную шутку со стороны одного из наших наиболее выдающихся математиков, если бы заметки, которые я получал, не касались именно предметов, которых и я касаюсь на моих лекциях: следовательно я убежден, что автор их принадлежит к числу моих слушателей. Но что ни предполагал и ни говорил Лагранж, каковы бы ни были догадки, на которые рукопись навела учеников Политехнической школы, тайна оставалась непроницаемою.

Когда кончилась лекция и профессор, еще больше прежнего заинтересованный, выходил из аудитории, к нему подошел один из учеников, объясняя с сконфуженным видом, что он, как ему по крайней мере мере кажется, мог бы разрешить недоразумение.

— Это вы? — спросил с живостью профессор, объясняя избытком скромности смущение молодого человека.

— Нет, это не я.

— Так кто же из ваших товарищей?

— Это и не из моих товарищей…

— А! Я был уверен, что это пишет посторонний. Но…

— Извините, — скромно заметил ученик, вы только что высказывали противоположное мнение, если только память не изменяет мне, а именно, что это должен быть непременно один из ваших слушателей.

— Это правда… Я, кажется, теряю голову… Но назовите же мне того замечательного ученого, который…

— Но это и не ученый…

— Во всяком случае это…

— Но это не мужчина.

— Кто же это наконец?

— Молодая девушка восемнадцати лет, Софи Жермен, дочь одного из народных представителей.

Профессор был крайне изумлен и спросил, каким образом этой девушке могли быть известны его лекции. Молодой человек объяснил, что он очень дружен с ее семейством, видится с нею ежедневно и неоднократно давал ей свои записки, вовсе не подозревая цели, с которой она интересуется ими.

Как бы то ни было, профессор Лагранж пожелал немедленно сам приветствовать юную знаменитость. С того времени имя Софи Жермен заняло видное место среди самых выдающихся имен ученого мира. Изданные ею сочинения вполне подтвердили мнение Лагранжа, составленное о ней на основании ее анонимных математических заметок. Детство Софи Жермен имело некоторое сходство с детством Паскаля. С самого нежного возраста труднейшие занятия были шуткой для Софи, одаренной пытливым умом и тонким пониманием. Родные ее хотя и восхищались успехами маленькой девочки, но, опасаясь умственного переутомления от непосильных занятий, должны были запретить ей чтение серьезных книг. Впрочем им очень нравилось, что маленькой Софи легко даются знания, которые в практической жизни освобождают женщину от многих недостатков, присущих, как обыкновенно думают, ее полу; но отсюда конечно было еще далеко до мысли о том, что Софи — будущая знаменитость в области науки. Когда маленькая Софи прочла книгу, содержащую в себе исторический очерк математических наук, то ее особенно поразило то место, где автор превозносит заслуги, оказанные знаменитым математиком Архимедом своему родному городу Сиракузам; ей пришла в голову мысль идти по следам этого великого человека. Чтобы объяснить это странное желание молодой девушки, нужно вспомнить, что в ее время подражание героям древности было сильно в моде. Кроме того, это было время патриотического настроения. Случайно прочитанная на двенадцатом году книга пробудила в ней страсть к математическим занятиям. Родственники старались отвлечь ее от этой наклонности, казавшейся им совершенно неуместною в молодой девушке; но это был с их стороны напрасный труд. Пробуждающийся гений преодолевает всевозможные препятствия. Софи умела добывать книги для своих занятий; у нее их отнимали, — она добывала новые и прятала, но их отыскивали и поступали с ними также, как и с прежними. Ей удавалось однако снова запасаться книгами и она прятала их так, что разыскать их было почти невозможно: разделив их на особые тетрадки, по три и четыре листка, она прятала каждую из этих тетрадей в особое место; если отыскивали одну из тетрадок ею прочитанных, то она не сожалела об этом, так как все, что она прочла, было уже навсегда начертано в ее памяти. Если же случалось, что открывали тетрадку еще не прочитанную, то Софи пополняла этот пробел собственными силами, и подобно Паскалю угадывала сама то, чего ей не пришлось вычитать из книги.

Так как за ней очень строго следили, то днем она не имела возможности предаваться своим любимым занятиям, но за то ночью, когда все думали, что она спит, Софи вставала и занималась. Ей не давали свечей, — она тайком запасалась свечными огарками и, чтобы свет не был замечен, запиралась в большой шкаф. Зимой от нее отбирали даже платья на ночь, но она завертывалась в одеяло и до того увлекалась своими занятиями, что не чувствовала ни малейшего холода.

Благодаря такой необычайной энергии, в четырнадцать лет Софи могла бы поспорить в знаниях с опытным математиком; но она должна была скрывать свои познания, потому что математические занятия ей были строго запрещены. Этот суровый запрет все еще продолжался, когда молодой девушке пришло в голову начать анонимную корреспонденцию с профессором Политехнической школы. Родные сдались наконец, услышав восторженные похвалы ученого, и тогда только Софи Жермен открыто выступала на ученое поприще.

В Сомюре жил глубоко сведущий профессор, по имени Лефевр; у него было двое детей — сын и дочь. К делу воспитания сына отцом было приложено особенное старание, что же касается маленькой девочки, предназначенной, по принятому обычаю, исключительно к исполнению обязанностей хозяйки, то родители заботились только о том, чтоб она знала хорошо всевозможные рукоделия.

Отец давал обыкновенно сыну своему уроки в зале, где дочь в то же время занималась вязанием и вышиванием. Мальчик, по природе равнодушный ко всему и рассеянный, был очень невнимателен во время уроков и успевал в ученьи очень медленно. Он всегда путался в ответах, писал бессмыслицы в задаваемых сочинениях и делал самые грубые грамматические ошибки. Отец бранил его и даже наказывал, чрезвычайно огорчаясь его ленью и невниманием; но ничего не помогало. Но однажды с мальчиком произошло что-то особенное; он совершенно переменился. В этот день отец, вместо того чтобы самому, как это всегда бывало, смотреть в латинскую книгу, из которой мальчик переводил вслух, ходил взад и вперед по комнате. Мальчик сидел за столом, а возле него работала сестра, которая, казалось, была совершенно углублена в вышивание.

Обыкновенно мальчик читал сначала латинскую фразу, затем разбирал и переводил ее; на этот раз против обыкновения, он очень удачно переводил фразы и верно понимал истинный смысл текста. Отец выражал одобрение, но в то же время, удивленный и весьма довольный, он становился в тупик от столь быстрых и неожиданных успехов сына. Остановившись, чтобы посмотреть, каким образом последний справляется с оборотом фразы, которая была особенно трудна, он увидел, что мальчик смутился и искоса взглянул на сестру, которая, не поднимая глаз, шевелила губами. Делая вид, что он ничего не заметил, отец подошел поближе к детям, стал прислушиваться и тогда явственно услышал, что сестрица тихонько подсказывала, а братец повторял только ее слова. Отец крайне удивился, так как было очевидно, что мальчик, получавший такое заботливое воспитание, только пользовался на этот раз познаниями сестры, об образовании которой никто не заботился.

Всецело погруженный в дело обучения сына, отец конечно не мог допустить даже и мысли, чтобы дочь, присутствовавшая на его уроках, могла все усвоить себе гораздо лучше брата.

Лефевр взял из рук сына книгу и, положив ее перед дочерью, сказал дрожащим голосом:

— Ну, дитя мое, переводи громко; я так хочу… я тебя прошу.

Маленькая девочка бросилась к ногам отца; бедняжка считала себя виновною, но тот поднял ее и, лаская, со слезами на глазах выразил ей всю свою радость. Затем он в свою очередь искренно просил у нее прощенья в том, что не сумел оценить ее блестящих способностей и обещал ей в будущем не делать никакого различия между ее воспитанием и воспитанием брата.

Вскоре он должен был изменить этому обещанию, потому что новая ученица его в короткое время так опередила брата, что отец вынужден был заниматься с каждым из них отдельно. Спустя несколько месяцев, Анна Лефевр свободно переводила с листа Виргилия и Теренция, а два года спустя была также хорошо знакома с греческими классиками, как и с латинскими.

По смерти отца, Анна Лефевр отправилась в Париж, где ее имя было уже известно. Ей было тогда двадцать лет. Ее включили в число тех писателей, которым поручено было выпустить в свет великолепное издание древних классиков, предназначенное для дофина. Спустя несколько лет Анна Лефевр вышла замуж за молодого ученого, который в одно время с нею брал уроки у ее отца.

Под именем г-жи Дасье она издала много переводов древних авторов. Ее перевод обеих поэм Гомера издан более чем полтора века тому назад, и хотя после него выходило много других переводов, но до сих пор он все еще считается одним из самых лучших.

Итальянка Вероника Малегуцци, прославившаяся на литературном и философском поприщах, выдающаяся драматическая писательница, четырех лет от роду поправляла латинские упражнения своих старших братьев.

Мария Аньези, тоже итальянка, оставила очень почтенные труды по математике; десяти лет она издала на латинском языке речь в защиту женщин, двенадцати знала языки греческий и еврейский; тринадцати сделала на французском, итальянском, немецком и греческом языках перевод дополнений Квинта Курция, а девятнадцати защищала сто один тезис по философии.

Люди, которые безусловно отказываются признавать в очень раннем развитии умственных способностей человека задатки великой будущности его, держатся совершенно другого мнения, когда дело касается героизма или иных высоких душевных качеств. Охотно соглашаясь с тем, что смелый ребенок предвещает в будущем героя, они однако не допускают возможности, чтобы ребенок умный и много знающий мог в будущем сделаться замечательным ученым. Но отчего же уму не дать тех же привилегий, какие дают сердцу?.. Это противоречие, которое я не могу понять. Так как мы заняты теперь детьми, обнаруживающими признаки преждевременного развития, то постараемся опровергнуть общепринятое мнение, в силу которого существа, одаренные от природы высокими качествами, проявляющимися уже в раннем детстве, обязательно должны погибнуть во цвете лет.

История юного Давида, будущего великого царя израильского, который победил великана Голиафа, когда был простым пастухом, вам, без сомнения, известна; но так как она дошла до вас, по всей вероятности, в приукрашенном виде, то я расскажу вам ее так, как она изложена в библии.

«Царь Саул и все воины Израиля, сражавшиеся с филистимлянами, были около долины Дуба.

Филистимляне стояли на одной горе, а израильтяне на другой, совершенно противоположной, так что их разделяла долина.

Из лагеря филистимлян вышел человек, которого звали Голиафом и который был ростом в шесть локтей с ладонью (около десяти футов). На нем был медный шлем и чешуйчатый панцырь того же металла, имеющий пять тысяч сиклов (около ста пятидесяти фунтов) веса; кроме того медные наплечники и набедренники. Древко его копья похоже было на вал, употребляемый ткачами для навертывания холста, а железо этого копья весило шестьсот сиклов (до полупуда). Перед ним шел человек, который нес щит его.

Он вышел на долину и сказал: „Зачем всем нам вступать в бой? Я филистимлянин, а вы рабы Саула. Выберите одного из своей среды и пусть он сойдет сюда; если он будет сильнее меня и убьет меня, то филистимляне будут вашими рабами; если же я возьму перевес и убью его, то вы поработитесь моему народу“.

Услыша слова филистимлянина, Саул и воины его были удивлены и поражены страхом. Но в то время в Вифлееме жил человек у которого было восемь сыновей, и из числа их трое старших последовали за Саулом на войну. Однажды он сказал своему младшему сыну Давиду, который пас овец: „Предоставь свое стадо стеречь другому и поди в лагерь узнать о здоровье твоих братьев, потом возвращайся ко мне с ответом“.

Давид пошел, как приказал ему отец, и прибыл в лагерь к своим братьям в то самое время, когда филистимлянин снова повторял свои слова.

Давид, видя, что все боялись этого человека, удивился, сказав: „Может ли быть, чтобы идолопоклонник наводил страх на детей Бога Живого?!“

Когда эти слова были переданы царю Саулу, — царь Саул велел привести к себе Давида. И юноша сказал царю: „Пусть никто не боится этого филистимлянина, я пойду и убью его“. Но царь сказал: „Ты не сможешь убить этого человека, ибо ты еще дитя, а он уже испытанный воин“.

Давид возразил: „Когда я пас овец моего отца, то медведь и лев унесли овцу из стада; но я пошел на них, и когда они напали на меня, то я схватил их за челюсти и убил. Этот филистимлянин будет для меня то же, что медведь и лев. Бог, который поддержал меня против этих зверей, поддержит меня и против него“.

Тогда царь велел вооружить Давида собственным оружием, заставил его надеть шлем на голову и панцырь на тело и дал ему свой меч, говоря: „Иди теперь сражаться. Предвечный да хранит тебя!“

Но Давид, который никогда не носил оружия, не мог в нем ходить. Поэтому он сбросил с себя панцырь, шлем и меч и, взяв только свою палку, выбрал себе в источнике пять совершенно одинаковых камней, которые положил в свою пастушескую котомку, и, вынув из кармана пращ, пошел к филистимлянину.

Голиаф, увидя подходящего мальчика с белокурыми волосами и нежным лицом, воскликнул: „Разве я собака, что ты идешь на меня с палкою!“ Потом, воззвав к своим идолам, прибавил: „Иди, я отдам твое мясо воронам и лютым зверям!“

Давид возразил: „Ты идешь с мечом и копием, а я иду во имя Бога Живого, который отдаст тебя в мои руки“.

Когда филистимлянин приблизился, Давид вынул из котомки камень, вложил в пращ и метнул камень в лоб Голиафа, который и упал навзничь.

У Давида не было оружия, чтобы покончить врага, но, подбежав к нему, он бросился на его меч, вынул из ножен и отсек ему голову. Филистимляне, увидя, что их великан убит, бежали. Израильтяне их преследовали и перебили».

^{Давид и Голиаф.}

Человек, который не изменил никогда в жизни благородству и великодушию своего характера, обнаружившегося уже в детстве, был римлянин, по имени Катон Утический. Чтобы не попасть живым в руки Цезаря, он пронзил себя мечем и ускорил свою смерть, разорвав свои внутренности собственными руками. Язычество не запрещало самоубийства.

Катон, прозванный Утическим, в отличие от прадеда его, Катона-ценсора, оставшись с детства сиротою, жил с братом у дяди своего Друза, который был народным трибуном, и пользовался поэтому большим общественным влиянием. Одно из племен, присоединенных к римской республике, желая исходатайствовать себе какое то преимущество, которое впрочем не могло быть ему даровано иначе, как по воле народа, послало в Рим депутатом одного из именитейших граждан своих, который был другом Друза, у которого он и остановился в доме; он познакомился таким образом с Катоном и его братом.

— Ну, мои юные друзья, — сказал он однажды детям смеясь, после игры с ними, — надеюсь, что вы вступитесь перед дядей, чтобы он своим влиянием на народ помог мне подучить то, о чем я приехал просить.

Брат Катона, улыбаясь, сделал головою утвердительный знак; но сам Катон смотрел в лицо Перупедия (имя приезжего) так, словно он ничего не слышал.

— Ну, а ты не хочешь помочь мне? — спросил Перупедий, — не хочешь оказать мне услугу, как твой брат?

Катон не ответил, но легко было заметить, что он не хотел исполнить эту просьбу.

Тогда Перупедий, схватив его поперек тела, стал держать мальчика за окном, угрожая сбросить его на землю, если он не согласится оказать ему поддержку перед дядею; но угроза произвела такое же действие, как просьба: мальчик молчал.

Перупедий, удивленный такою силою характера, поставил маленького Катона на ноги и сказал:

— Какое счастье, что Катон еще ребенок; если бы он был уже взрослым, то мы наверное не имели бы за себя ни одного голоса в народе.

Во времена юности Катона Рим был еще республикой, но диктатор Сулла давал чувствовать своему отечеству все ужасы самой кровавой тирании. Все дрожало пред этим своенравным тираном, который позволял себе играть жизнью граждан.

Сулла собрал всех детей из важнейших римских домов для воинских игр и упражнений, назначив из их числа двоих предводителей. Дети признали одного из этих предводителей, пасынка диктатора, но не пожелали признать другого, хотя он был племянником Помпея. Сулла спросил их, кого они сами хотят иметь предводителем; все дети единогласно назвали Катона, и юноша, которого перед тем выбрал Сулла, сам охотно уступил эту честь Катону, как более достойному.

Сулла был когда-то в дружбе с отцом Катона и потому признал юношу в качестве предводителя, даже велел его наставнику иногда приводить к нему молодого Катона, подававшего такие прекрасные надежды, чтобы иметь возможность побеседовать с ним. Но жилище Суллы, говорит Плутарх, походило тогда на ад или темницу по огромному числу заключенных, которых туда приводили, и жертв, которых там убивали.

В первый раз, когда привели Катона туда, он увидел, что несут головы людей очень известных, как ему тут же объяснили; юноша спросил своего наставника, отчего не найдется человека, который убил бы тирана.

— Это потому, — отвечал наставник, что страх пред ним сильнее ненависти.

— Ну, так дайте же мне меч! — воскликнул в негодовании юноша, и я освобожу нашу страну от такого постыдного рабства!

Если бы Катона не удержали, то нет сомнения, что он попытался бы исполнить на деле свою угрозу.

Имея такие героические наклонности, Катон не был чужд и самых нежных чувств. Однажды юношу спросили, кто его лучший друг; он назвал своего брата. — «Ну, а после него»? — «Мой брат»! — «Ну, а затем»? — «Опять-таки брат»! Действительно, Катон никогда не соглашался играть или гулять, если его брата не было с ним. Говорят, что Катон, достигнув двадцатилетнего возраста, ни разу не ужинал без своего брата. Он прославился своею храбростью на войне, справедливостью и добросовестностью в мирное время. Когда дело шло о случае мало вероятном, то вошло в обычай выражаться так: «Сам Катон сказал бы, что нет возможности этому поверить». Этой одной черты достаточно, чтобы охарактеризовать его честность.

Бретонец Бертран дю-Геклен был таким безобразным ребенком, какого редко кто видел. «Ну что, же! — говаривал он, — если я не обладаю красотою, чтобы заставить любить себя, то буду храбр, чтобы по крайней мере меня боялись!»

Грубый, злой, заносчивый, он бросался с палкой на того, кто решался ему сделать какое-нибудь невинное замечание. Наставник прекратил занятия с мальчиком после безуспешных попыток выучить его даже чтению. Бертрана могли научить только фехтованию и стрельбе. Не было дня, чтобы он не возвращался домой оборванный, с исцарапанными руками и лицом.

— Хуже мальчика я не знаю! — говорила его мать, — он всегда или поколотит кого-нибудь, или сам бывает поколочен.

Бертрану было уже более пятнадцати лет, когда в Ренне состоялся турнир, на котором мальчику хотелось присутствовать; но отец не взял его с собой, Бертран нарушил приказание отца, сел на лошадь соседнего мельника, вооружился как мог и, спустив забрало своего шлема, присоединился к всадникам, которые отправлялись на турнир.

Выступив на ристалище, он опрокинул более шестнадцати самых храбрых рыцарей; никто из них не мог выбить Бертрана из седла, который был узнан только тогда, когда его же отец появился с тем, чтобы у него оспаривать победу, что он и сделал.

Из этого примера, разумеется, не следует, что черты грубого характера в детстве непременно превращаются в отвагу. Дю-Геклен составляет исключение.

Маршал Виллар с самой ранней молодости выказывал такую неустрашимость и страсть к битвам, что Людовик XIV выразился о нем следующим образом: «Где бы ни раздался выстрел, этот мальчик готов выскочить из-под земли, чтобы быть на месте». Однажды, когда Виллар бросился с гренадерами в огонь, хотя сам был кавалеристом, король сделал ему выговор за атаку, приведенную без предварительного на то приказания. «Я полагал, государь, — отвечал молодой Виллар, — что ваше величество простите мне желание поучиться ремеслу пехотинцев в то время, когда кавалерии нечего делать».

Незадолго до начала французской революции, в деревне Лурмарен, в Провансе, в замке, расположенном на берегах Жабру, небольшого притока реки Дюрансы, жил ребенок, которому знаменитый историк и философ аббат Рейналь предсказал, что он будет великим поэтом. Этого ребенка звали Филипп де-Жирар; он принадлежал к богатой и благородной фамилии, которая умела благоразумно пользоваться своим богатством. Де-Жирары своим образованием и благотворительностью давно уже заслужили всеобщее уважение в местном населении; кроме того, предки их прославились тем, что в эпоху религиозных преследований предпочли смерть отречению от своих верований.

Филипп уже в раннем детстве обнаруживал прекрасные сердечные качества и выдающиеся умственные способности.

Его отец, человек весьма ученый, и мать, образец любви и нежности, сами заботились о развитии ума и сердца своего сына.

Будучи еще ребенком, Филипп обнаруживал самые разнообразные способности. То он устраивал какой-нибудь самодвижущийся кораблик и пускал его по ручейку, то с величайшим воодушевлением рисовал с натуры какой-нибудь соседний берег, то собирал и сортировал минералы. Случалось также, что Филипп приводил в изумление своих родных какою-нибудь музыкальной импровизациею, или писал стихи, в которых воспевал прелестное солнце Прованса, братскую любовь, святое дело благотворительности. Прослушав некоторые из его произведений, исполненных юношеского вдохновения, Рейналь предсказал Филиппу будущность великого поэта. Мы увидим, в какой мере предсказание это оправдалось; но предварительно сделаем маленькое пояснение о значение слова «поэт», термина которым щедро наделяют всякого стихотворца. По этимологическому своему значению, слово «поэзия» означает творчество, замысел. Термину «поэт», завещанному нам древней Грецией, в средние века у французов соответствовало название трубадур (trouvères).

Четырнадцати лет Филипп изобрел машину для применения силы прилива и отлива морской волны. Немного позже он изобрел другую — для резьбы на твердом камне и выделывания статуэток. Первое из этих замечательных изобретений осталось без применения; второе было разработано Колласом и создало особый род промышленности, доставляющей возможность получения множества копий с произведений скульптуры.

Настала эпоха революции, провозгласившей уничтожение всех старинных привилегий, эпоха изгнаний и ссылок для тех, кто отказывался признать новый порядок вещей. Фамилия де-Жирар, оставаясь верною старинным учреждениям, эмигрировала. Филипп еще шестнадцатилетний юноша, стал главной поддержкой для своего обедневшего изгнанного семейства. В Магоне, на Балеарских островах, он добывал средства к жизни целой семье, занимаясь писанием портретов; в Ливорно, куда затем переселилась семья, он основал мыловаренный завод и добывал таким образом в Италии средства к существованию промышленностью, как он добывал их своим искусством на испанской территории.

Когда Италия, побежденная французским оружием, покорилась Франции, семейство де-Жирар должно было искать иного убежища, но так как вместе с расширением французской территории ослабела строгость преследований, то де-Жирары могли возвратиться в отечество, лишившись только своих богатств, которые исчезли бесследно во время революции.

Узнав в Ницце, что открывается конкурс на занятие профессорских кафедр химии и естественной истории Филипп явился соискателем почти без всякой подготовки; после блестящего экзамена он занял обе кафедры. Ему было тогда девятнадцать лет. Впоследствии он преподавал химию в Марселе, где основал первые фабрики соды, и наконец вернулся в Париж, как в центр просвещения, привлекающий к себе все светила науки.

Там Филипп продолжал свои открытия и изобретения. Представив на выставку телескопические объективы, в которых стекло было заменено жидкостью, и лампы нового устройства с шарообразными матовыми стеклами, он в то же время сделал некоторые усовершенствования в паровых машинах только что в то время изобретенных. Филипп никогда не ограничивался каким-нибудь одним занятием; едва, увлекшись одним делом, он уже обдумывал другое.

Вот каким образом осуществилось предсказание философа. Не находите ли вы, что де-Жирар вполне заслуживал название поэта в первоначальном значении этого слова, потому что постоянно изобретал и создавал? Но кроме того ему было предсказано, что он будет великим поэтом, и он вполне оправдал это название. Быть может, было бы лучше, — я не говорю для человечества, а собственно для самого Филиппа, если бы это предсказание вовсе не сбылось, потому что вы узнаете из истории, как только ознакомитесь с ней поближе, что на долю великих поэтов, изобретателей и артистов выпадает иногда участь поистине мученическая. Филипп постоянно делал открытия и изобретения, но ему, как и большей части гениальных людей, не доставало умения заставить ценить свой талант по заслугам. Люди, никогда ничего не изобретавшие присваивали себе честь его изобретений; люди, которые могли бы и даже должны были бы оказать ему покровительство, подбодрять его, были к нему равнодушны. Филипп пребывал в бедности, как и все семейство де-Жирар, потому что из всего богатства своего, оставшегося от революционного погрома, де-Жирары сохранили только свой дом в Лурмарене.

За большими республиканскими войнами следовали войны империи. Война охватила почти всю Европу. Как в древности из за ненависти могучего Рима к цветущему Карфагену, до двадцати наций, непричастных к интересам воюющих, было совершенно разорено, так и в первое десятилетие нашего века опустошительная бойня людей происходила повсюду из-за соперничества Франции с Англией.

Франция господствовала на всех окраинах континента, но с возраставшим могуществом Англии на морях провоз колониальных товаров во Францию становился все более и более затруднительным.

Внутреннее производство было крайне неудовлетворительно, и во многих отраслях промышленности замечался совершенный застой за недостатком сырых продуктов, которые изобиловали у деятельных, энергичных англичан. Героизм французских солдат, разумеется, ничего не мог сделать против так называемой колониальной системы.

Необходимо было призвать на помощь науку, промышленность, чтобы посредством местных продуктов обойтись без чужеземной помощи; это и сделал Наполеон.

До того времени сахар добывали из тростника тропических стран; теперь нашли способ добывать его из свекловицы, растущей повсюду. Взамен хлопчатой бумаги, которую англичане пропускали только на свои фабрики, стали в изобилии сеять лен; но льняные фабрикаты стали конкурировать с произведениями из хлопчатой бумаги только с изобретением прядильной машины, потому что во Франции льняное производство было ручное, тогда как для хлопчатобумажных изделий давно уже существовали машины. Много сделано было попыток в этом направлении, но волокнистая ткань льна неудобна для машинной обработки теми аппаратами, которые употреблялись для других тканей, хотя аппараты эти и подверглись значительным усовершенствованиям. Чтобы создать промышленность, нужно было пойти по новому пути. Наполеон это понял, и 12 мая 1810 года появился декрет следующего содержания: «Назначается премия в миллион франков тому, кто изобретет лучшую машину для прядения льна, к какой бы нации изобретатель ни принадлежал».

Лурмаренское семейство, в том числе и Филипп, сидело за завтраком, когда принесли газету, в которой был напечатан этот декрет. Отец первый прочел его, передал сыну и сказал:

— Посмотри, Филипп, это тебя касается.

Нужно заметить, что Филипп никогда не занимался тем производством, о котором шла речь. «Миллион»! — подумал он, взглянув на близких его сердцу, которым он всей душой хотел помочь.

Он впал в глубокое раздумье и бродил около часу по саду. Сначала пришла ему в голову мысль изучить все что уже сделано в этом направлении; но вскоре Филипп убедился, что уже грандиозность предлагаемого вознаграждения достаточно очевидно доказывает неудовлетворительность всех прежних попыток, и решился обратиться к изысканиям без всякого руководительства.

Он достал льна, ниток, увеличительное стекло, затем заперся в своей комнате и, держа в одной руке лен, в другой нитку, произнес: «С помощью этого надобно все совершить!» Он вымочил в воде лен, рассмотрел в подробности его волокна, взял их в руку и ссучил очень тонкую нитку… «Теперь мне надо придумать машину, которая делала бы то, что я сейчас сделал руками» — подумал он. Быть может смешным покажется тот изобретатель, который так наивно ставил себе подобную задачу. Но нужно вспомнить, что Христофор Колумб тоже казался смешным, когда, поставив палец на пустое место всемирной карты произнес: «Нет ли там земли?» Когда догадки перешли в глубокое убеждение, и Колумб сообщил свою мысль ученым своего времени, то они смеялись над ним, а между тем вам известно, кто был прав — насмехавшиеся ученые или этот человек, которого объявили полупомешанным. Если бы промышленники, потерпевшие неудачу в применении ко льну бумагопрядильной машины, застали Филиппа де-Жирар углубленным в изыскания по этому предмету, то они точно также посмеялись бы над человеком, который, не имея понятия о сделанных уже опытах, имел дерзость рассчитывать на успех в то время, когда все решили, что это дело невозможное.

Между тем на другой день, когда все семейство собралось к завтраку, Филипп в восторге объявил, что миллион принадлежит ему, что машина изобретена!.. Машина действительно была изобретена, и с июля месяца того же года Филипп получил привилегию, в которой были изложены основания этого изобретения, чрезвычайно поднявшего льняное производство. Машина была изобретена: по надо было привести ее в действие, сначала в малом размере, а затем в большом; задача трудная, в особенности для человека, не имеющего никаких средств. Два года было употреблено на усовершенствование и исправление деталей, которые нельзя было сразу предусмотреть, и к концу 1813 года, истратив на свое предприятие все до последнего гроша, все состояние, каким только располагал Филипп и его семейство, он открыл в Париже механическую льнопрядильню.

Задача была практически разрешена и обещанный миллион заслужен самым законным образом.

Но досталось ли это вознаграждение гениальному человеку? Получило ли бедное семейство богатство, столь честно и самоотверженно заслуженное? На эти вопросы приходится дать — увы! очень грустный ответ.

Без сомнения, Наполеон сдержал бы свое обещание, но к сожалению как раз то время, когда Филипп де-Жирар одержал блестящую победу на технической арене, было самым бедственным для великого полководца. Непобедимый Наполеон начал терпеть неудачу за неудачей, и в конце концов пал; Бурбоны же, занявшие престол Франции, не хотели признавать распоряжения узурпатора — человека, который присвоил себе их трон. Филипп не только не получил никакого вознаграждения за свое изобретение, но кроме того попал еще в тюрьму за неуплату долга в шесть тысяч франков, которые он занял для довершения своего дела. Друзья Филиппа заплатили долг, но он все-таки вынужден был эмигрировать. Филипп отправился сначала в Австрию, где устроил паровое судно на одной из тамошних рек, затем в Польшу, где сделался инженером и с поддержкою русского правительства учредил льнопрядильную фабрику. Это учреждение имело столь важное экономическое значение, что из образовавшегося вокруг него поселения постепенно возник новый город[3].

В продолжение двадцати лет, которые Филипп провел в Польше, он не ограничился деятельностью управляющего фабрики.

Изобретательный ум де-Жирара чуть не ежедневно творил новые чудеса техники. Кроме машины для чесания льна, он изобрел аппараты для добывания свекловичного сока, гидравлическое колесо, динамометр — инструмент для измерения физической силы, особой системы овин, машину для сучения пакли, машину для выделки ружейных прикладов, машину для усиления жара в плавильнях и много других. Возвратясь во Францию в 1844 году, де-Жирар посетил промышленную выставку и в каждом отделе встречал там свои изобретения: некоторые были присланы им самим, а другие носили имена, которых он совсем не знал.

Филипп де-Жирар умер семидесяти лет от роду; великий поэт сделал для промышленности более, чем кто либо из техников-специалистов, а между тем его собственное отечество оказалось по отношению к нему крайне неблагодарным и не оценило его великих трудов. Ошибка эта была впрочем поправлена, но слишком поздно. Город Лилль, как центр льняной промышленности, воздвиг изобретателю прядильной машины статую, а правительство назначило пенсию его племяннице и внучке — единственным представительницам древней Лурмаренской фамилии.

Христофор Колумб, о котором я только что упомянул, был сын бедного генуэзца, чесальщика шерсти. После открытия Нового Света, которому Колумб не мог завещать даже своего имени, этот великий человек умер почти в цепях и в нищете.

^{Колумб.}

Везалий, который считается основателем и преобразователем современной анатомии человека, отличался уже в юности замечательною пытливостью; еще во время своего студенчества в Лувене он постоянно занимался вскрыванием трупов животных и изучением их организации.

Профессор на двадцатом году жизни и вскоре после того лейб-медик многих европейских монархов, Везалий вследствие высокого положения своего нажил себе много врагов, которым и удалось погубить его. Распустили слух, что Везалий однажды вскрыл труп молодого человека, причем присутствовавшие ясно видели, что сердце еще бьется. Вследствие этого Везалий был обвинен в святотатстве и убийстве инквизиционным трибуналом; он избегнул лютой казни только благодаря покровительству короля Испании, который должен был все-таки заставить его совершить путешествие в Иерусалим для очищения совести от совершенного им преступления. Великий анатом, который даже в случае справедливости взведенного на него обвинения мог бы упрекнуть себя разве только в безмерном увлечении наукою, должен был подчиниться этому приговору. Путешествие в Иерусалим он совершил, но на обратном пути был выброшен во время кораблекрушения на необитаемый остров и там умер с голоду.

Сервантес, автор Дон-Кихота, и Мильтон, автор Потерянного рая, оба признаны всем миром великими писателями, и оба в то же время великие мученики. Сервантес, родившийся в 1574 году в Старой Кастилии, происходил из благородной, но бедной семьи. Так как духовное звание открывало тогда дорогу к богатству, то родители Сервантеса желали, чтобы он посвятил себя церкви. Но молодой человек, уже чувствовавший страсть к поэзии, отказался от этой карьеры. Так как родные были очень недовольны его отказом, то он уехал в Рим, рассчитывая сделаться секретарем кардинала, к которому имел рекомендацию; но он сделался только лакеем его. Почувствовав отвращение к такому занятию, он нанялся в солдаты и в знаменитой Лепантской битве лишился руки. Вспоминая о родине, он страшно тосковал; он отправился на корабле из Неаполя в Испанию. Морские разбойники напали на этот корабль и увезли своих, пленников в Алжир, где и продали их в рабство. Сделавшись невольником алжирского дея, Сервантес составил со своими злополучными товарищами план бегства, но был открыт вследствие изменнического доноса. Дей, к которому провинившихся привели на казнь, обещал пощадит жизнь тому, кто назовет главного виновника. «Это — я! — ответил Сервантес — казни меня, но пощади моих товарищей».

Этот геройский ответ по-видимому произвел впечатление на дея, и Сервантес думал уже, что его решимость спасет жизнь товарищей, но случилось не так: именно их то всех и казнили. Что же касается Сервантеса, то дей пощадил его, полагая, что человек с таким гордым сердцем должен принадлежать к какой-нибудь знатной фамилии, которая в состоянии дать за него громадный выкуп. Пленнику дарована была жизнь, но строгость заточения значительно усилилась. Сервантеса стерегли днем и ночью, держали в цепях, жестоко наказывали за малейшее неповиновение, и он должен был переносить эти ужасные страдания в продолжение целых шести лет.

Наконец известное монашеское братство (Frères de la Merci), которое обращало собираемые от жертвователей приношения на выкуп христиан, попавших в рабство к мусульманам, выкупило Сервантеса и он снова увидел родную Испанию. Все средства его к жизни заключались тогда в его пере; но средства эти были очень скудны; несмотря на свою плодовитость, Сервантес жид в одиночестве, униженный и презираемый всеми; его положение было хуже, чем во времена рабства. Дот-Кихот, произведение исполненное неподражаемого юмора и глубокомыслия, написано было Сервантесом в алжирской тюрьме.

Лишь после смерти воздана была должная справедливость Сервантесу. Ему воздвигли великолепную гробницу, выпустили роскошное издание его произведений и стали прославлять страну, которая была его родиною.

^{Сервантес.}

Мильтон, знаменитый английский поэт, слепой, подобно Гомеру, оставил мемуары, из которых мы узнаем некоторые подробности о его детстве.

«Я родился в Лондоне, — пишет он, — в почтенном семействе; родители мои были люди честные и добродетельные; мать моя была, кроме того, известна своею благотворительностью.

Отец предназначал меня с самого раннего детства к литературному труду, и я так горячо предался ему, что с двенадцатилетнего возраста не мог уже отрываться от работы раньше полуночи. Это и было главною причиною слепоты, которая постигла меня впоследствии. Но так как ни слабость зрения, ни частые головные боли не могли ослабить моего рвения в занятиях, то отец не щадил ничего для моего образования Он нанимал мне лучших учителей, а когда увидел, что я обладаю уже знанием нескольких языков и приступил к изучению философии, то отправил меня в Кембриджский университет. Там в продолжение семи лет, подчиняясь школьной дисциплине, никогда не предаваясь разгулу и заслужив уважение всех достойных людей, я получил степень магистра».

Таково было начало литературной деятельности Мильтона. После этого он путешествовал несколько лет по Италии и Франции и, возвратясь в Лондон, сделался простым школьным учителем, хотя некоторые поэмы его на латинском, итальянском и английском языках уже были изданы.

Замешанный в политические интриги, происходившие в то время в Англии, Мильтон лишился всего. Слепой нищий, всеми оставленный, страдая от неблагодарности собственных детей, поэт жил в своей родной стране, как в ссылке, и умер, не дождавшись успеха своего Потерянного рая.

Издатель, купивший у него эту рукопись за десять фунтов стерлингов, считал издание ее делом очень рискованным, потому что люди, имевшие тогда влияние на общественное мнение, отзывались обыкновенно следующим образом о великом поэте: «Этот старик Мильтон не что иное как жалкий бедняк, написавший по Библии какую-то длинную, скучную, причудливую и фантастическую поэму».

Таково было суждение современников о произведении, которое считается теперь одним из величайших творений человеческого гения.

Сколько есть еще других людей, которые возвысились только силою своего ума и затем стали мучениками своего гения. Камоэнс, Драйден… Но оставим этот печальный перечень и приведем пример из французской жизни несколько более утешительный.

В полдень 1777 года лесной сторож, обходя дозором равнину Клиши, увидел ребенка, выходящего из чащи леса, который очень строго оберегался, как хорошее убежище для дичи. Ребенок направился к обработанному полю, нарвал репы и стал есть.

Конечно похищение нескольких штук репы не могло причинить большого вреда хозяину, но в самом поступке мальчика уже заключалось преступление, хотя и маловажное, но тем не менее предусмотренное законом и подлежащее уголовному преследованию. По своей обязанности лесной сторож должен был схватить маленького грабителя, и он исполнил свой долг. Ожидая, что воришка обратится в бегство, лесничий уже решил про себя, что не удовлетворится за предстоящую ему неизбежную одышку одним арестованием его. Но вместо того чтобы пуститься бежать, мальчик спокойно поджидал лесничего, и когда тот подошел, сказал ему умоляющим голосом:

— Не причиняйте мне зла, я не вор, а если и сорвал одну репу, то потому что я голоден, очень голоден! Лесничий, строгий в отношении службы, но мягкий по натуре, вынужден был сделать над собой усилие, чтобы не разжалобиться словами ребенка, — так много в них было искренности и так невинно смотрело лицо маленького вора.

— Если ты голоден, то это оттого, что ты маленький бродяга, — отвечал он, принимая строгий тон, — мальчик твоих лет не должен блуждать один по полям; я отведу тебя в тюрьму, пока родители не возьмут тебя к себе.

С этими словами лесничий уже протягивал руку, чтобы взять мальчика за ворот.

— Увы! — сказал со вздохом ребенок, — мои родители не могут взять меня. Они умерли.

— Умерли! Так откуда же ты? Кто ты?

— Я из Шатель-Санзуар, близ Авалона в Бургундии; иду из Парижа. Я не бродяга, уверяю вас.

— Вижу! — сказал лесничий, забывая о строгости своих служебных обязанностей, — так как ты ел сейчас репу за неимением лучшего, — продолжал он ласково, взяв мальчика за руку, — то значит ты очень голоден. Пойдем!

Он привел мальчика к себе в дом, который находился в ста шагах от поля, накормил его, и когда увидел, что мальчик достаточно подкрепил свои силы, сказал ему:

— Теперь расскажи мне откровенно, кто ты и каким образом попал в эти места.

— Я обещаю вам, — ответил мальчик, — что буду говорить только правду. Меня зовут Эдм Шампион; мне тринадцать лет; я, как только что сказал вам, родом из Шатель-Санзуар; это деревня на берегу Ионны. Мой отец был лодочник; мою мать звали Франциской ла-Рош; она была дочь разорившегося фабриканта, который имел однако порядочное состояние. Но, как кажется, ее родным не нравилось, что она хочет выйти замуж за моего отца, так как Пьер Шампион не имел никаких средств к жизни и добывал очень мало денег своим тяжелым трудом. Ей позволили выйти за него, но не дали никакого приданого, и с тех пор совершенно забыли о ней, словно она умерла. Что касается меня, то я никогда не видел никого из родных моей матери. Мой бедный отец работал изо всех сил, чтобы добыть каких-нибудь десять или пятнадцать су в день, — подумайте, как могли мы жить на эти деньги? — тем более, что нас было трое в доме. Не один раз, я помню хорошо, всем пятерым приходилось довольствоваться на обед маленьким караваем черного хлеба, испеченного из останов выжатых семян, и скверной вонючей селедкой. Зачастую же даже и селедки не было. Моя мать умела читать и писать и зарабатывала несколько су тем, что писала письма для местных обывателей; но этим и ограничивалась та помощь, которую она могла оказать отцу, так как ей надо было еще смотреть за нами, шить на нас, и кроме того она отличалась слабым здоровьем.

Часто я видел, что она плакала; ее страшно огорчало равнодушие ее родных, которые конечно могли бы помочь нам в нашем стесненном положении, так как это были в сравнении с нами богачи.

Однажды, когда у нас буквально не было ни куска хлеба, она решилась написать одному из своих братьев о том, в какой мы страшной нужде; мы все плакали, слушая чтение ее письма. Я помню, что она писала так: «Подумай, милый брат мой, что у меня трое детей, что муж мой, неустанно работая, получает крайне скудное вознаграждение, что я больна…» Письмо отправили, и мы с нетерпением ожидали ответа. Ответ этот пришел. В тот день все мы почти что ничего не ели. Мы теснились около матери, которая дрожащими руками распечатала письмо, и вот что прочла нам: «Милая моя сестра, если у тебя трое детей, то это не моя вина. Отдай их в приют для нищих!» О, я никогда не забуду ни этих слов, ни отчаянья моей матери, когда она прочла письмо!

Мы продолжали жить на отцовские заработки, пока он не заболел и умер; вслед за ним умерла и мать. В это время мой старший брат был уже взрослый; его определили на ферму; соседи взяли из сострадания мою младшую сестру. Мне было тогда восемь лет. Не знаю, что произошло бы со мною, если б в нашей деревне случайно не жила приезжая из Парижа привратница одного из домов на улице Тиктонн, если бы женщина эта по доброте своей не взяла меня с собою в Париж. Вскоре после моего прибытия в столицу некоторые из обитательниц дома пожелали меня видеть; они сделали для меня очень много. Одна приняла на себя заботы о моей одежде, другая — о моей обуви, третья — о помещении меня в школу. Мне жилось в то время так хорошо, как никогда.

В течение трех лет я ходил в школу и учился очень прилежно; мне хотелось, чтобы женщины, которые заботились обо мне, остались мною довольны. Одна из них, заметив, что я читаю и пишу уже довольно хорошо, пожертвовала небольшую сумму на обучение меня какому-нибудь мастерству. Решили поместить меня к ювелиру, и я был очень счастлив в тот день, когда явился к новому своему хозяину. Я дал себе слово работать как можно усерднее, чтобы сделаться поскорее мастером и зарабатывать деньги, не обременяя никого. Я думал, что хозяин начнет меня учить мастерству в тот же день, как к нему поступлю. Но я ошибся: пробыв у него полтора года, я почти не видел мастерской, потому что был вечно на посылках, то относя заказанные вещи, то по каким-нибудь другим поручениям: когда хозяйка шла на рынок, я нес ее корзинку; я прислуживал за обеденным столом, и за малейшую неловкость меня бранили и даже били. Один или два раза я убегал к доброй привратнице в улицу Тиктонн и сообщал ей обо всем. Она отводила меня обратно к хозяину, который уверял ее, что я лентяй, что я лгун и что в моих жалобах нет ни капли правды. Оказалось, что я напрасно беспокоил бедную женщину; положение мое не изменилось, со мной обращались даже хуже прежнего… «Если я жалуюсь, — говорил я, — то только потому, что хочу учиться делать дело, хочу быть ювелиром, а не лакеем!»

Нужно вам заметить, что каждое воскресенье у ювелира обедают его знакомые и друзья; по этим дням на мне лежит очень тяжелая и неприятная обязанность: помогать кухарке стряпать, всем прислуживать и затем мыть посуду. Это ужасно надоело мне. Я очень, очень несчастлив!

Сегодня у ювелира торжественный обед. Хозяин угрожал мне строгим наказанием, если я не буду служить исправно; я начал плакать, а он отколотил меня. Тогда я отворил дверь и бросился из дому, дав себе клятву скорее умереть, чем возвратиться к этому злому человеку. Да, если отведут меня туда, то я умру, я не хочу быть лакеем, я хочу быть самостоятельным тружеником!

Ребенок произнес последние слова с пылающим взором.

— После твоего побега от ювелира заходил ли ты к той доброй женщине в улице Тиктонн? — спросил лесничий.

— Нет.

— Отчего?

— Я не знаю. Я не посмел к ней явиться. Я был очень рассержен, и сам хорошенько не знал, куда иду, но шел все вперед. Около полудня я очутился у заставы, потом на полях и спрятался в лесу; я лег на землю и горько заплакал. Почувствовав голод, я стал искать пищи, а затем хотел вернуться опять в лес, чтоб остаться там на всю ночь. Я не хочу возвращаться к хозяину, я хочу научиться работать!

Тронутый до глубины души лесничий утешил маленького бедняка, посоветовал ему возвратиться к привратнице и научил мальчика как убедить ее, что его жалобы на дурное обращение хозяина вполне основательны. Затем лесник проводил ребенка до заставы и при прощании хотел вручить ему серебряную монету, но мальчик отказался.

Это происходило в 1777 году, а в 1829 году, в суровую зиму, мэр деревни Шатель-Сансуар получил письмо, в котором между прочим, говорилось следующее: «Дороговизна хлеба, без сомненья, усиливает суровость нынешней зимы для бедняка. Если к этим двум бичам присоединится еще недостаток в заработке, если люди больные, бедные, дряхлые, сироты и вдовы будут терпеть нужду, то вы можете располагать хлебом, говядиной, дровами, шерстью, холстом. Я вместе с этим письмом написал к булочнику Роле, чтобы он предоставил в ваше распоряжение необходимое количество хлеба. Нотариус Шабер заплатит за все остальное, что только понадобится».

Это письмо было подписано — Эдм Шампион.

19 декабря 1834 года писали в одном из главных парижских журналов следующее: «Вчера, в сильный мороз, бедная женщина переходила улицу Жюивери с маленькой пяти или шестилетней девочкой, почти совершенно босой. Какой-то человек подошел к женщине и спросил: „У вас нет башмаков для ребенка?“

— Нет, — отвечала женщина.

Тогда прохожий взял на руки девочку, вынул несколько пар детских башмаков, примерил их и, подобрав подходящие, обул ребенка; затем он скрылся в толпе. Все спрашивали об имени этого странного человека; какая-то женщина объяснила, что несколько минут тому назад он сделал такой же подарок ее дочери. „Разве вы не знаете этого человека? — спросил один работник, — все парижские бедняки знают и благословляют его, — это Маленький Синий Плащ“».

Работник говорил правду: этот человек, которому дали название в виду его излюбленной одежды, был давно уже благодетелем парижских пролетариев. Везде, открыто и тайно, на улицах и на чердаках, проявлялась его благотворительность. Во время страшного промышленного кризиса многие видели, как он сам на парижской набережной кормил до тысячи человек, не говоря уже о помощи, которую он оказывал заочно бедным, стыдящимся своего положения. Многие школы и приюты обязаны ему своим существованием; сироты получали от него средства на свое воспитание, больные — облегчение, заключенные за долги — свободу. Эдм посещал города и селения, избы и чердаки, повсюду разыскивая бедность и нужду. Не ограничиваясь милостыней, он утешал несчастных добрым словом, а материальною помощью в то же время облегчал их тяжелое положение. Особенно сильную поддержку оказывал он рабочим при дурных обстоятельствах и изобретателям, когда они оказывались в безвыходном положении.

Маленький Синий Плащ умер лет двадцать пять тому назад; многие из парижан знают Эдма Шампиона по наружности и одежде; но весьма немногие знают его по имени. Понятно само собою, что сын лодочника приобрел очень значительное состояние, если мог делать столько добра бедным. Действительно, Эдм Шампион из крайней бедности дошел до чрезвычайного богатства, которое составил себе трудом и уменьем сберегать деньги.

Вот что произошло с бедным покинутым ребенком с тех пор, как он расстался с лесничим.

Возвратясь к своей доброй покровительнице в улицу Тиктонн, он сумел убедить ее в справедливости своих жалоб. Мальчика поместили к другому ювелиру, который так хорошо выучил его своему ремеслу, что маленький Эдм сделался вскоре лучшим работником в мастерской. Неудовлетворительный ход дела и семейные обстоятельства заставили ювелира покинуть Париж; он передал свою мастерскую Эдму Шампиону, которого полюбил как сына. Таким образом Шампион получил в свои руки большое промышленное заведение, и, по многочисленности клиентов, дела его росли со дня на день. Это было началом богатства, которое Эдм Шампион упрочил выгодными денежными операциями.

Сын Франциски ла-Рош не забыл своего печального детства. Разбогатев, он нередко вспоминал с глубоким чувством о тех днях, когда в родном городе Шансель-Сансуар не было хлеба. Письмо его дяди не выходило у него из памяти, также как и слезы матери после прочтения этого письма. Он не забыл и добрых женщин, которые общими усилиями открыли ему путь к блестящей карьере. Сын бедняков, разделявший их тяжелую участь, посвятил себя облегчению страданий других бедняков; жалкий сирота посвятил себя отеческой заботливости о беспомощных сиротах. Люди, способные порицать все, что хорошо, все, что великодушно, уверяли, что он делал добро из тщеславия. Но если бы далее обвинение это и было основательно, то оно не имеет все-таки никакого значения, потому что деятельность Эдма была направлена к добру.

Кто решится порицать славолюбие в поэте, ученом, живописце?.. Без сомнения, никто. В них напротив уважают эту склонность, как вдохновляющую их и стимулирующую их высокие произведения. Почему же та же самая склонность достойна порицания, когда она побуждает человека к делам благотворительности и к помощи страждущим?

Был ли Эдм Шампион побуждаем к благотворительности любовью к славе, или он делал добро просто по сердечному влечению, это во всяком случае вопрос, тайна которого унесена Эдмом в могилу. Я скорее расположен к последнему из этих двух предположений, но если бы очевидность вынудила меня принять первое, то я все-таки не видел бы в этом ничего дурного.

В половине прошлого столетия жил в Лионе бедный бочар; у него был сын Клод. В то время не было еще такого множества благотворительных учреждений и учебных заведений, как теперь, так что дети людей бедных не могли приобретать, за редкими исключениями, никакого образования, и потому сплошь и рядом высшие способности не могли ни обнаружиться, ни развиться. Несколько школьных учителей-рутинеров, вооруженных розгою и нередко гордившихся тем, что учат тому, чего не знают сами (как о них выразился Беранже, знаменитый поэт, о котором нам придется еще говорить), были единственными рассадниками образования среди неимущего класса народа. Таким образом, когда маленький Клод Мартен выучился читать, писать и узнал четыре правила арифметики, то отец, не имея средств, чтобы дать сыну более широкое образование, выучил его делать бочки, надеясь превратить мальчика в искусного и честного бочара.

Клоду было тогда около двенадцати лет. Послушный, прилежный и смышленый ребенок приводил сначала в восхищение отца Мартена, обнаруживая с каждым днем все более ловкости и расположения к работе; чрезвычайно усердный, как хороший взрослый работник, Клод избегал, даже в часы отдыха, сообщества сверстников, хотя имел полную возможность принимать участие в их играх. Вместо того он читал первую попавшуюся под руки книгу; к счастью, Клод мог удовлетворять своей склонности к чтению благодаря тому запасу книг, которым располагали друзья и знакомые отца. Запас этот был однако очень не велик, так как среди последних было мало людей грамотных; поэтому ресурсы маленького любителя чтения должны были вскоре истощиться. Пришло время, когда получение какой-либо новой книги становилось настоящим событием. Потому Клод очень дорожил книгами и старался обыкновенно продлить свое наслаждение; читая книгу очень медленно, он возвращал ее только тогда, когда совершенно усваивал ее содержание от доски до доски.

В один прекрасный день, роясь в чулане, заваленном всяким хламом, Клод наткнулся на объемистый том, который был немного попорчен мышами; тем не менее при виде его мальчик подпрыгнул от радости. Впрочем, вслед за тем последовало разочарование: взглянув на заглавие книги, Клод увидел учебник математики, а перелистывая ее, не находил в ней ничего, кроме цифр. Клод все-таки поздравил себя с находкой, которая открывала его любознательности новое поле. Он унес с собою толстую книгу и в первую свободную минуту углубился в чтение.

Книга, в которой излагались последовательно все отрасли математических наук, начиналась теми элементарными сведениями, которые были приобретены Клодом еще в школе; так что новое приобретение открывало ему доступ к высшим отделам математической науки. Шаг за шагом, без всякой посторонней помощи Клод основательно изучил все части математической энциклопедии.

Такому отвлеченному занятию он не мог однако предаваться без того, чтобы напряженное состояние ума не пошло во вред его физической деятельности. Несколько раз случалось Клоду прерывать работу для того, чтобы вдуматься в какую-нибудь сложную цифровую комбинацию, и нередко, прежде чем выстрогать бочарную доску, он мелом исписывал ее математическими формулами. Отец Мартен, обратив внимание на эту рассеянность сына, был очень встревожен. Клод прежде был всегда домоседом, а с этого времени стал выказывать совершенно противоположные наклонности: оставляя иногда даже мастерскую, он бродил целыми днями по полям. Отец Мартен, приписывая эти выходки сына дурным наклонностям, рассердился. Клод сознался, что уходит для практических занятий геометрией, и показал сделанные им землемерные чертежи. Но старый бочар, ничего не понимавший в этом деле, не поддался неотразимым доводам Клода и объявил, что во всяком случае побросает в огонь все книги, которые отвлекают мальчика от работы.

Но Клод, не покидая своих любимых занятий, начал кроме того еще учиться рисованию и пользовался каждой удобной минутой для решения математических задач и рисования копий с эстампов. «Черт возьми! — воскликнул отец, — ты с ума сошел, Клод! К чему все это поведет, я тебя спрашиваю?» — «Я сам не знаю, — отвечал Клод, — но я не в силах отказаться от моих занятий; я их люблю, а к вашему ремеслу не имею никакого расположения».

Пришло однако время, когда Клод сумел дать своему отцу лучший ответ. Случайно прочитав подвернувшиеся ему рассказы о путешествиях в отдаленные страны, он сказал отцу:

— Вы спрашиваете меня, к чему послужат мне мои книги, — к тому, чтобы составить себе состояние, а это можно достигнуть путешествуя. Я совершу путешествие на корабле вокруг света; мои познания доставят мне почести и богатство. Когда я возвращусь, вы будете гордиться мной и все мы заживем в довольстве. Я буду делать добро бедным людям, и имя Клода Мартена, сына бедного бочара, который с помощью богатства, приобретенного в чужих краях, помогал бедным, долго не забудется потомством.

— Или, — возразил отец, — сложишь где-нибудь у дикарей свою голову, так что земляки не будут даже знать, что сделалось с Клодом Мартеном.

— Кто ничем не рискует, тот ничего не выигрывает! — ответил Клод.

Так как жажда к славе и богатству всецело овладела Клодом, то борьба его с отцом не прерывалась в течение нескольких лет. В борьбе принимала участие и мачеха Клода, а у этой женщины рука была столь же поворотлива, как и язык; при том она имела неприятное обыкновение, говоря с пасынком, сопровождать свои слова жестами. Клоду представилось уже несколько случаев привести в исполнение свое намерение, но каждый раз он встречал сопротивление со стороны отца. Юноше было уже около шестнадцати лет, когда он узнал о том, что вербуется войско в Индию; он снова стал просить у отца позволения уехать. Утомленный настояниями сына, бочар сказал ему с досадой: «Если тебе хочется ехать, так и уезжай! Желаю, чтобы твои надежды исполнились». А мачеха дала Клоду две пощечины и, швырнув ему небольшой сверток с монетами, крикнула: «Ступай и не смей возвращаться, иначе как в карете!»

^{Мартен.}

Клод уехал и… больше не возвращался. Но лет пятьдесят спустя, мер Лиона узнал, что сын бочара, который жил в этом городе, Клод Мартен, поехавший простым солдатом в Индию и сделавшийся там генералом, умер, завещав своему родному городу значительную сумму денег. Деньги эти предназначались для учреждения благотворительного заведения, по усмотрению лионской академии. Остальную часть своего громадного состояния, простиравшегося до десяти миллионов, Клод Мартен завещал на устройство благотворительных учреждений в тех городах Индии, где он жил в продолжение своей службы. Мартен обязан был своим огромным состоянием преимущественно своему знакомству с математическими науками. Какой-то индийский набоб, увидя карту северной Бенгалии, составленную Мартеном, поручил ему составить такую же карту своих собственных владений. Мартен обнаружил так много искусства в этой работе, что набоб удержал его при себе, назначил главным начальником своего арсенала и с тех пор ничего не предпринимал без советов Мартена, которые всегда очень щедро вознаграждались.

Сделавшись обладателем огромного богатства, Мартен мог вполне удовлетворить своему влечению к делам благотворительности. В Лукнове, Калькутте и Шандернагоре он основал бесплатные школы и приюты, выкупал рабов, с которыми дурно обращались господа, поддерживал сильно нуждающихся ремесленников и расточал пособия бедным. При этом Мартен не забывал, что источником его богатства были научные познания. Он первый сделал попытку ввести в Индии воздухоплавание, первый ввел там употребление паровой машины, устроил у себя обсерваторию, снабженную лучшими инструментами, и, пользуясь своим влиянием на набоба, старался возбудить в нем любовь к наукам, искусствам и вообще к европейской цивилизации.

Предвидя недоброжелательные толки относительно своих действий, он опередил критиков следующими словами, помещенными в заголовке его завещания: «Я обладал в жизни моей двумя страстями: стремлением к славе и стремлением к делам благотворительности; признаюсь, что часто тщеславие было главным рычагом моих благих деяний». И действительно, в его завещании наряду с чисто благотворительными распоряжениями проглядывает желание не быть забытым потомством. Благотворительные заведения в Индии, относительно которых он делал распоряжения, обязательно должны носить его имя. В Лионе подобное учреждение основало близ церкви св. Сатурнена, где он, Клод, был окрещен. Он завещал капитал для выдачи приданого молодым девушкам хорошей нравственности и при этом выразил желание, чтобы на их свадебном пиру был провозглашен тост за благодетеля. Вообще во всех своих распоряжениях он требует, чтобы память о нем, как о благодетеле, была свято чтима. Так, он оканчивает свое завещание словами: «Я всегда сам умилялся своим добрым делам, и многих подбивал на такие дела, играя на людском честолюбии; надеюсь, что мне простятся эти слабости!» Да простит Бог его тщеславие, как присущую всякому человеку слабость! Лионская академия, которой он предоставил право распорядиться завещанным ей капиталом, достигавшим 1 1/2 миллиона, решила основать ремесленную школу с художественным отделом. Будучи почти земляком Клода Мартена, я бывал в этой школе, называемой в честь его «Мартиньер»; постановка учебного дела в ней образцовая, и несколько человек из числа моих бедных товарищей в детстве получили в ней безвозмездно образование, которое доставило им солидное положение в жизни.

Еще раз повторяю: добрые дела, совершенные Мартеном, столь значительны и плодотворны, что было бы черствою неблагодарностью не простить слабых сторон его характера.

Жорж снова был героем дня, но на этот раз уже в совершенно ином отношении.

Ришар, будучи превосходным садоводом, занимался прививкой шиповника и плодовых деревьев. Все мы окружили его и наперерыв осаждали вопросами относительно этой общеупотребительной в садоводстве операции, которая тем более поражает своими результатами, что в сущности очень проста. Но я ошибся, сказав, что все предлагали ему вопросы: Жорж ни о чем не спрашивал, но внимательно слушал и с любопытством следил за отцом, когда последний на деле объяснял теорию прививки деревьев. Вся процедура ее совершилась на наших глазах, и все последствия, которые она может иметь, были нам выяснены. Ришар изложил нам теорию скрещивания различных пород растений и сообщил много любопытного о симпатиях в их взаимных соотношениях. Он сделал исторический очерк этого важного вопроса, начиная с древних времен до новейших изысканий наших ученых садоводов. При этом Ришар не упустил случая объяснить нам изумительные явления в жизни растений, незаметные для людей несведущих в ботанике; он обратил наше внимание на аналогию в обращении соков растений с кровообращением у животных, на каждодневный и каждогодний сон растений, на их дыхание и прорастание, на рост ствола кверху при противоположном направлении роста корней, на разнесение семян ветром, на образование древесинных слоев, на болезни и смерть растений. По мере того, как Ришар вводил нас в интересные тайны растительного мира, полного чудес, все мы приходили в восхищение, и только Жорж не прерывал молчания. С видом глубокой задумчивости он следил с напряженным вниманием за отцом в продолжение его любопытных объяснений. По окончании разговора, братья пошли играть на террасу, а Жорж, задумчивый и молчаливый, ушел в чащу леса, примыкающего к саду. Полчаса спустя, гуляя с Ришаром по террасе, я увидел Жоржа, который выходил из лесу и направлялся к нам быстрыми шагами. Глаза его блестели оживлением, и он, казалось, освободился от тяжелых мыслей, в которые еще так недавно был погружен.

— Папа, — сказал он решительным тоном, останавливаясь в двух шагах от нас, — папа, послушай!

— Говори, мое милое дитя, я слушаю; ты наверное хочешь сообщить мне что-нибудь приятное? — спросил отец.

— Я хотел бы быть садовником, если ты ничего не имеешь против этого, — ответил Жорж.

— Садовником? — переспросил отец.

— Да, папа. Ты согласен? — спросил еще раз ребенок с лихорадочным нетерпением.

— Я не отказываю, — отвечал отец, — потому что я был бы очень счастлив, если бы кто-нибудь из моих сыновей сделался искусным садоводом. Но прежде чем решиться на это, подумал ли ты, что садоводу недостаточно уметь выполоть грядку, обрезать или привить дерево: садовод должен иметь основательное и всестороннее образование.

— Я об этом думал, — сказал Жорж. — Я потому хочу быть садоводом, что желаю сам узнать все то, о чем ты нам рассказывал. Я хочу видеть все это каждый день собственными глазами. Это так прелестно!

— Хорошо, я окажу тебе полное содействие в достижении цели, но ты с своей стороны должен обещать мне заниматься так, чтоб приобрести необходимое ученому садоводу образование. Например, для знакомства с классификацией растений ты должен будешь изучать латинский язык, к которому до сих пор относился с большим пренебрежением.

— Теперь уж я пренебрегать им не буду, ты увидишь! — сказал Жорж.

— География, в которой ты всегда хромаешь, знакомит нас с положением страны относительно широты и долготы и дает садоводу понятие о климате, что необходимо для выращивания экзотических растений.

— Я буду прилежно заниматься географией.

Одним словом, Жорж не испугался трудностей, а отец, уважавший все профессии, сближающие человека с природою, не мог не одобрить намерений сына; но так как Жорж обязан был своим решением случайному обстоятельству, то это навело меня на размышления о том, какое влияние имеют иногда на участь человека обстоятельства, которые по-видимому должны были бы пройти совершенно бесследно.

Воспользовавшись этой мыслью, я вечером объявил моим маленьким слушателям, что беседа наша будет иметь предметом вопрос: от каких причин иногда зависит призвание человека?

За 400 лет до Рождества Христова греки собрались в Элиде на берегах реки Алфея для празднования олимпийских игр — национального празднества, о котором ни одно из наших новейших празднеств не может дать ни малейшего понятия. «Не ищите на небе звезды, которая была бы ярче солнца, — говорит греческий поэт Пиндар, — а среди человеческих празднеств не ищите чего-либо великолепнее олимпийских игр».

Учреждение олимпийских игр греки приписывали своим богам; игры эти имели религиозное и общественное значение, и потому бесконечное число зрителей стекалось на них. Различные греческие племена принимали участие в них в лице своих лучших представителей, которые употребляли все усилия к тому, чтобы выказать в самом благоприятном свете свое родное племя.

Эти праздники продолжались обыкновенно около пяти дней; они открывались торжественными процессиями и жертвоприношениями богам; затем следовали: единоборство, состязание в физической силе, бег для детей и для взрослых, конские ристалища и бега на колесницах. Все эти состязания сопровождались обыкновенно музыкой, и хоры певцов прославляли победителей. Призами служили простые оливковые венки или пальмовые ветви, но одержать триумф на олимпийских играх было самою высшею почестью для гражданина Греции. Победа прославляла не только того, кто одержал ее, но и все его племя. При возвращении победителя с празднества, в городской стене делалась брешь, чрез которую он должен был въезжать на колеснице, запряженной четверкой лошадей. Это означало, как повествует Плутарх, что город, обладающий таким гражданином, не имел уже более надобности в укреплениях. Вы помните, что когда Филиппу объявили о рождении Александра, то он видел счастливое предзнаменование для новорожденного в известии о призе, который получил на олимпийских играх один из его коней.

Празднество обыкновенно оканчивалось религиозными церемониями и торжественными пирами в честь героев, удостоенных венка или пальмовой ветви. Так как на эти игры собирались лучшие мужи Греции, то артисты, поэты и писатели соперничали там своим искусством. Живописцы и скульпторы выставляли свои произведения, поэты читали свои стихотворения, ораторы произносили речи; все эти произведения оценивались по достоинству и в случае успеха доставляли авторам всенародную славу.

Всякая племенная вражда прекращалась на время празднеств, которые происходили один раз в течении каждого пятилетия. Промежуток между играми назывался олимпиадою; олимпиадами велось летосчисление. Эпоха, о которой я буду говорить теперь, обозначается по летосчислению греков восьмидесятою олимпиадою, по нашему же летосчислению это будет 400 г. до P. X.

Состязания в физической силе были окончены, бесчисленные зрители восторженно приветствовали победителей, а в промежутках между состязаниями многие поэты, пришедшие из различных городов, читали сочиненные ими гимны богам или национальные легенды. Воспроизведение национальных воспоминаний составляло в ту эпоху как бы привилегию поэзии. Краткие повествования о подвигах и событиях, с обозначением имен героев и времени происшествий, можно было найти на мраморных стенах храмов; некоторые из летописцев собирали или упрощали сведения, заключавшиеся в этих надписях; но несмотря на богатство и обилие исторических событии, Греция, собственно говоря, не имела еще настоящего историка.

Человек еще молодой, лет тридцати приблизительно, но обнаруживавший уже привычку к серьезным занятиям и размышлению, вышел со свертком в руке из группы граждан Самоса и по-видимому просил внимания. В собрании воцарилась мертвая тишина; оратор на мелодичном ионийском наречии произнес следующее: «Граждане Греции! Геродот Галикарнасский, которому боги не даровали счастья носить принадлежащее вам по рождению благородное имя, почувствовал однако с самых юных лет пробуждавшееся в нем влечение ко всему тому, что касается славной страны, сынами которой вы имеете счастье быть. Еще юношей покинув свое отечество, он посвятил десять лет на путешествие по странам, история которых имеет связь с историей Греции; он ознакомился с наречиями и нравами обитателей этих стран, почерпал знания из монументов, из греческих книг и из рассказов старцев. Затем он обошел всю Грецию, предаваясь тем же занятиям и исследованиям. По возвращении на родину он нашел ее под игом жестокой тирании; он искал в Самосе необходимого ему покоя для того, чтобы привести в порядок приобретенные сведения и приступить к бытописанию греческих племен. Составленная им история написана в девяти томах, и он пришел сюда предложить вам прослушать из нее главные повествования, чтобы убедиться — достойно ли его произведение того высокого предмета, о котором оно повествует».

Слова эти встречены были одобрительными возгласами. Чтобы чтение историка было слышно всему собранию, ему дали место на почетной трибуне, где восседали в пурпуровых тогах судьи состязаний, так называемые элланодики. Ближайшие к эстраде места были заняты известными по своему высокому образованию гражданами Афин. Между ними был и Олор, потомок знаменитого Мильтиада, прибывший на празднество с своим двенадцатилетним сыном, учеником великого философа Анаксагора.

Тишина снова водворилась. Геродот сделался предметом напряженного, благоговейного внимания, так как самое событие имело весьма важное значение для греков. Он развернул свою рукопись, начал читать один из главных эпизодов первой книги истории, и через несколько минут собрание было уже вполне очаровано его чтением: до такой степени его повествование отличалось простотой и занимательностью, а слог — ясностью и благозвучностью. «Никогда, — сказал один из слушателей в промежутке, — греческая проза не была так величественна и изящна!»

«Это — прибавил афинянин — божественный Гомер, говорящий на человеческом языке с такою же прелестью, с какою он пел в былые времена, языком богов!»

Когда Геродот прервал чтение, чтобы перейти ко второй книге, раздались громкие рукоплескания, что свидетельствовало о благоприятном впечатлении, произведенном им на слушателей, хотя в первой книге была только история изнеженных народов Азии, порабощенных впоследствии греками.

Историк читает об Египте, Аравии, возвращается снова к Азии… и снова рукоплескания.

Наконец он открывает летописи Греции, читает о борьбе греков с варварами, которые осмеливались думать о порабощении Эллады, читает о геройском сопротивлении, о подвигах и победах борцов за свободу… и вот, он возбуждает уже не удивление, а энтузиазм. Не только слог его пленяет слух, но и самая речь восхищает граждан: слава прошедшего восстает пред слушателями во всем своем величии и во всей реальности. Как только историк прервал свое чтение, все собрание поднялось, и воздух огласился восторженными криками:

«Честь и слава Геродоту Галикарнасскому! Честь и слава тому, кто обессмертил великие деяния Греции! Слава отцу истории!..»

Возгласы сопровождались продолжительными и шумными рукоплесканиями; из всех побед, одержанных на празднестве, победа Геродота была несомненно самая блистательная и самая бесспорная.

Но человек, на которого обрушился поток похвал и рукоплесканий, продолжал чтение, не обращая внимания на произведенное им впечатление, а в промежутках не смотрел на толпу, но на одно только существо из всего многочисленного собрания.

Быть может потому, что лицо это оставалось неподвижным в то время, когда все прочие громко выражали историку свои восторги? Потому, может быть, что лицо это занимает место среди афинских граждан, и историк считает его голос имеющим важное значение в собрании? — Нет. Существо это, привлекавшее внимание Геродота, не могло нести никакой общественной обязанности, не могло иметь значения при решении дел в народных собраниях. Это ребенок, который пришел на олимпийские игры со своим отцом. Но ребенок этот был так глубоко тронут чтением, что историк не мог не обратить на него внимания, хотя ему внимали десятки тысяч. Слезы, навернувшиеся на глазах ребенка, Геродот ценил выше шумных рукоплесканий многочисленной толпы.

Чтение было окончено; один из самых почетных граждан города Минервы (город Афины считался под покровительством этой богини мудрости, войны и искусства)[4], повторив всеобщие похвалы, сказал: «Пусть имя одной из девяти муз дано будет каждой из девяти несравненных книг Геродота Галикарнасскаго!» Слова эти повторены были единодушно всем собранием.

Сойдя с эстрады среди шумных приветствий, Геродот прошел через толпу афинян к ребенку, привлекавшему его внимание, и спросил его имя.

— Меня зовут Фукидидом, я из рода Мильтиада, и вот Олор, мой отец, — отвечал ребенок.

— Твой сын имеет влечение к славе и к науке, — сказал Геродот, обращаясь к Олору. — Позаботься о развитии его прекрасных способностей, и имя Фукидида будет одним из тех, которые прославят Грецию.

Если вы хотите знать, сбылось ли предсказание историка, то выслушайте Квинтилиана, римского писателя, мнения которого и теперь еще пользуются уважением: «Греция имела много знаменитых историков, но все согласны с тем, что из числа их двое превзошли всех остальных и имеют одинаково важное значение. Сочинения Геродота отличаются плавностью, точностью, обстоятельностью; произведения Фукидида — ясностью, сжатостью и неуклонным преследованием раз поставленной цели».

Геродот самый древний из историков, оставивших нам свои труды; он описал славные войны греческих племен, соединившихся для отпора азиатских завоевателей; Фукидид повествует о злополучных распрях, которые привели к гибели те же самые племена, подпавшие вслед за тем под власть их общего врага. По особенностям своего характера, Фукидид избрал для своих произведений форму, противоположную той которой придерживался его предшественник Геродот, но нет сомнения, что стремление сделаться историком было в нем порождено публичным чтением отца истории на Олимпийских играх.

Из под вечно-лазоревого неба Греции перенесемся в более пасмурную Германию, от времен давно минувших — к временам новейшим.

У ректора академии маленького города Старгардта в Померании, по фамилии Мейоротто, было двое детей — дочь и сын. Разница в их летах была так велика что сестра была уже взрослой девушкой, а брат еще ребенком. Людвиг (так звали его) больше всего любил, как и все дети в его возрасте, слушать сказки и забавные рассказы; сестра же отличалась, подобно большинству молодых девушек, болтливостью; сверх того она одарена была превосходною памятью и сильным воображением. Она очень любила своего брата, и потому не удивительно, что к величайшему удовольствию ребенка сделалась искусною рассказчицею. Несмотря ни на какое расположение духа сестры, маленький Людвиг постоянно от нее требовал новых и новых рассказов, и когда она повторяла один и тот же рассказ, то он без церемонии напоминал ей, что уже слышал это. Сестра часто бывала вынуждена или пополнять запас своих рассказов из книг, или давать полную свободу своему воображению, чтобы только оставаться в мире и согласии с братом. Как только Людвиг выучился читать, то конечно перестал нуждаться в рассказах сестры. Чем старше он становился, тем сильнее становилась его любовь к сестре, тем больше ценил он те услуги, которые она оказывала ему, когда он был еще маленький.

Отец Мейоротто был профессором греческого языка. Людвига он также готовил к ученому званию и был его единственным учителем; воспитание мальчика совершалось на глазах сестры, которая, закончив свое образование, должна была заниматься исключительно рукоделием и музыкой. Маленький Мейоротто не обнаруживал никакого прилежания; леность и равнодушие мальчика начинали даже беспокоить отца, который бранил и наказывал сына, но не мог от него добиться прилежания.

Наступило время, когда Людвиг должен был уже изучать древних авторов и держать экзамен в академию; но мальчик был безнадежно слаб: он плохо знал и Цицерона и Геродота. Сестра также побуждала его к занятиям, но он ссылался на то, что все это для него нисколько не интересно. Не было никакой надежды, чтобы этот мальчик в состоянии был когда-нибудь получить ученую степень.

— Помнишь ли, Людвиг, какое удовольствие доставляли тебе мои рассказы? — спросила его однажды сестра.

— Еще бы, конечно!

— Ну, так точно также как ты интересовался тогда сказками о феях, которые я тебе рассказывала, я теперь в свою очередь хотела бы познакомиться с некоторыми произведениями, которые я не могу прочесть, потому что…

— Почему же?

— Потому что произведения эти написаны на языке, которого я не знаю. Я хотела бы прочесть, например, Метаморфозы Овидия, о которых слышала так много хорошего, знаменитую Энеиду Виргилия, которую считают величайшим, образцовым произведением римской поэзии. Но это счастье мне не суждено: у меня нет ни времени, ни возможности изучать латинский язык, а между тем в книгах, написанных на латинском и греческом языках, очень много прекрасного.

— Ведь я немного знаком с нею… с этою латынью, — сказал Людвиг.

— Да, но не настолько, чтоб сделать верный перевод, — возразила сестра.

— Но если я постараюсь, то думаю, что достигну и этого.

— Я не сомневаюсь, но не хотела бы тебя утруждать неприятной работой; а потому не будем больше говорить об этом. Мне просто пришла в голову фантазия, каприз, — и я сумею отделаться от этого.

Разговор тем и кончился; прошла неделя, и девушка была глубоко убеждена, что брат забыл о нем, но вскоре Людвиг принес ей толстую тетрадь.

— Что это такое?

— Перевод первой книги Овидия, который я сделал как умел. Может быть ты не найдешь в нем изящества, но, как мне кажется, я не извратил истинного смысла текста, и перевод может дать тебе о нем полное представление.

Сестра прочла перевод и затем сообщила брату, какое удовольствие доставило ей чтение, из которого она узнала мнение древних о божестве, о сотворении мира и о четырех веках. Особенно хвалила она описание золотого века и потопа, причем заметила брату, что конечно сумеет воздержаться от желания познакомиться таким же путем с продолжением этого прекрасного произведения. Но Людвиг уже не нуждался в дальнейших понуканиях. Не предупредив ее, он принялся снова за работу, и через несколько дней принес ей перевод второй книги.

— Сомневаюсь, — сказала сестра Людвигу, прочитав новый перевод, — чтобы Виргилий мог стать наряду с Овидием даже в своих Эклогах, хотя их и превозносят.

Замечание сестры послужило косвенным намеком Людвигу, который не замедлил доставить ей возможность ознакомиться также с прекрасным произведением Виргилия.

Не скажу, чтобы отец не участвовал в замысле дочери, но несомненно то, что благодаря этой невинной хитрости Людвиг Мейоротто постепенно дошел до вполне сознательного понимания классиков. Они внушали юноше отвращение пока он машинально перелистывал их по обязанности школьника, — те же классики увлекли его поэтическими красотами, когда он стал вникать в их смысл, побуждаемый братскою любовью.

Дальнейшие хитрости оказались уже безусловно излишними: Людвиг был совершенно увлечен своими занятиями, к которым его прежде считали совершенно неспособным.

Людвиг Мейоротто сделался одним из самых замечательных ученых Германии. В числе других произведений он написал «Картину нравов и социальной жизни римлян», — сочинение, доказывающее, какими глубокими знаниями обладал Мейоротто, возбуждавший в детстве так много тревожных опасений в отце.

Приблизительно в то же самое время, в маленькой деревне другой германской провинции жил мальчик, которого звали Франц Иосиф Галль. Отец его был купцом и предназначал сына к торговой деятельности, мать же хотела, чтобы Франц поступил в духовное звание. В ожидании разрешения этого вопроса, или лучше сказать в ожидании пока ребенок достигнет того возраста, когда можно начать воспитание, соответствующее его будущему призванию, Франц проводил время то помогая отцу в лавке, то играя с братьями и сестрами, то посещая школу, в которой преподавание было однако далеко не блестящим. Не имея понятия о существовании естественных наук, маленький Франц, одаренный наблюдательностью, сделал уже несколько собственных выводов относительно нравов насекомых, прозябания растений и атмосферических явлений, а между тем, не смотря на это преждевременное развитие ума, он считался одним из плохих учеников в школе.

Франц отвечал довольно хорошо на уроках только тогда, когда он мог отвечать на вопросы собственными словами; он справлялся с задаваемыми письменными работами, но не смотря на все усилия изощрить свою память, он не мог добиться того, чтобы быть в состоянии передать слово в слово хотя бы самый маленький рассказ; но так как упражнения памяти, зубреж, составлял главное дело в школьном учении, то Франц получал обыкновенно плохие отметки.

Ребенок инстинктивно чувствовал свое превосходство над теми, которые имели первенство только благодаря своей счастливой памяти; сам же он чувствовал расположение к занятиям, а потому очень страдал, замечая, что все усилия его тщетны.

Когда, в ожидании своей очереди, он дрожал на школьной скамье, уверенный, что собьется на первой же фразе, или когда он уже выдерживал самую пытку, которою обязан был своей плохой памяти, — я предоставляю вам судить, с какой завистью и досадой смотрел мальчик на тех счастливых попугаев, которые пересказывали наизусть, не пропуская ни одного слова, целые страницы, хотя и не понимали их содержания.

Однажды, когда по обыкновению бедняжка запутался на первой же фразе и был наказан учителем, случилось, что отвечавшие вслед за ним пять или шесть учеников не сделали ни малейшего пропуска.

Учитель не упустил случая сделать сравнение между этими примерными учениками и мнимым лентяем. Так как все ученики сидели на одной скамье, то Франц, поставленный на колени, в углу класса, мог сразу окинуть их всех одним взглядом, и взгляд этот, казалось, говорил: «Почему это вы выучиваете так легко уроки, тогда как я не могу запомнить ни одной фразы?»

Не находя ответа на этот вопрос и продолжая рассматривать своих счастливых соперников, мальчик заметил, что у всех этих привилегированных учеников были большие выпуклые глаза.

Пораженный странностью этого явления, он приписал его простой случайности, но, взглянув машинально в другую сторону, он заметил ту же особенность еще у одного ученика, также обладавшего превосходною памятью. Вслед затем он заметил, что у соседа этого последнего, всегда плохо аттестуемого за изустный ответ, глаза значительно вдавались внутрь. Исходя из этого двойного наблюдения, он осмотрел всех своих товарищей и нашел возможность вывести общее заключение, что глаза выпуклые были у всех тех, которые знали всегда свои уроки, а все те, у которых глаза вдавались внутрь, отличались плохою памятью. Наконец маленький наблюдатель обратил свои исследования на себя самого, и в подтверждение своего наивного вывода нашел, что у него глаза принадлежат к последней категории, т. е. впалые. Возвратясь домой, он имел еще случай проверить свои наблюдения на братьях и сестрах, которые не ходили в школу.

Это сделалось предметом глубоких размышлений юного наблюдателя. Окончательно проверив свои наблюдения, Франц перестал заниматься ими, за исключением тех случаев, когда представлялась возможность применить их к какому-нибудь новому субъекту. Наконец наступило время, что он стал уже пренебрегать проверкою своего наблюдения, до такой степени он убедился в его правильности.

То же самое часто бывает и со всеми нами; так например, мы почти не замечаем тех феноменальных явлений природы, которые постоянно совершаются перед нашими глазами.

Франц Иосиф Галль впоследствии сам сознавался, что в этом простом наблюдении, сделанном в детстве, крылся зародыш одного из его позднейших научных изысканий.

Отец, как я уже сказал, хотел посвятить Франца торговле, мать — духовному званию; но ни тот, ни другая не успели еще достигнуть соглашения по этому предмету; однажды приехал дядя и изъявил желание взять к себе на воспитание Франца. Родители согласились. Сначала он занимался с ним сам, затем определил его в Баденский университет и наконец в медицинскую школу в Страсбурге.

Франц, весьма трудолюбивый и способный, имел особую склонность к естественным наукам. Он получил ученую степень доктора и поселился в Вене, где вскоре приобрел репутацию превосходного врача. «Я продолжал делать те же наблюдения, — говорит он, — над моими товарищами в университете и медицинской академии, какие делал над учениками сельской школы, и находил выпуклые глаза у всех тех, которые обладают хорошею памятью. После долгого размышления, я пришел к такому заключению, что если обладание хорошею памятью обнаруживается во внешних признаках, то и по отношению к другим умственным способностям должно иметь место то же самое; я начал ряд наблюдений, которые и привели меня к открытию механизма психической деятельности».

Галль очень долго производил свои наблюдения, изучая в то же время медицину и продолжая свою медицинскую практику. Родившись в 1758 году, он только в 1798 году обнародовал первые основы своей науки, френологии, определяющей соотношения между душевными способностями и развитием известных частей мозга, отражающимся на выпуклостях черепа.

Нечего и говорить о том, что в изложении своей теории Франц Галль не упустил случая сослаться на выпуклость глаз у человека, как на неопровержимое доказательство хорошей памяти. Открытие Галля, которое одни превозносили, другие порицали, было одним из величайших научных приобретений начала нашего века.

И теперь еще френология имеет много последователей, хотя признано уже, что теория его во многих отношениях не выдерживает критики; но некоторые основные положения его стали бесспорным достоянием науки. Галль открыл, или надеялся открыть, соотношения между головными выпуклостями и развитием в человеке способностей и страстей; задача крайне сложная и трудно разрешимая; но в основе ее лежит совершенно правильный, открытый Галлем, закон, что душевные свойства суть функции определенных мозговых участков.

В ту же самую эпоху, во Франции, у знаменитого астронома и туриста Шаппа д'Отерош было три племянника. Отправляясь в путешествие, из которого он (заметим кстати) уже не возвратился, он поместил младшего племянника, Клода, в Анжерскую семинарию, предназначая его к духовному званию, а двух остальных он отдал в светскую школу.

Здание школы находилось против семинарии. Дети были сильно привязаны друг к другу и до того времени никогда не расставались. Нечего и говорить, что разлука была для них тяжела, и весьма естественно, что Клоду приходилось хуже, чем братьям, потому что они могли, по крайней мере, говорить друг с другом, а он постоянно оставался один. Отпуски из семинарии разрешались весьма редко, поэтому Клоду пришла мысль начать с братьями переписку.

Из окон школы видны были окна семинарии; подходя к ним в условленные часы, братья могли видеть друг друга в маленькие подзорные трубы, которые подарил им дядя, могли обмениваться знаками, но и только. Такой способ сообщения был конечно очень однообразен и не удовлетворял их.

Клод начал изобретать более удобную систему сношений. «Нужда — мать изобретательности» — говорит французская пословица, а непреодолимое желание — брат нужды, можно было бы к этому прибавить. Непреодолимое желание Клода сократить расстояние между окнами привело его к многочисленным попыткам, которые впоследствии превзошли даже его собственные ожидания.

Большая линейка из белого дерева, которая вращалась на шпиле, вделанном в середину ее, и имела на своих концах по маленькой линейке, таким же образом прикрепленных, вот и весь изобретенный им аппарат; сообразно изменявшемуся положению линеек, получались разнообразные знаки.

Для производства первого опыта над этой нехитрой машиной, Клод послал своим братьям копию с составленного им перечня знаков, соответствующих буквам и слогам. Увидя братьев на их наблюдательном посту, он начал делать линейками знаки, отделяя их мгновенными остановками. Опыт превосходно удался и посланный принес Клоду от братьев совершенно точный перевод его знаков. Вслед затем, такой же аппарат появился и на окне школы; с тех пор братья могли также легко переговариваться, как при личном свидании. Такого рода сношения между ними продолжались в течение пяти лет.

Двадцать лет спустя, т. е. в эпоху, когда французские войска должны были защищать границу от соединенных сил многих европейских наций, а почтовая гоньба была самым быстрым способом передачи известий, настал день, когда достаточно было нескольких минут для того, чтобы северная армия, действовавшая в пятидесяти лье от Парижа, доставила в национальный конвент, в Тюльери, известие о своей победе и успела получить от него ответ.

Каким образом совершилось это чудо?

За несколько месяцев до этого события, возбудившего всеобщее внимание, изложение системы телеграфа было представлено конвенту аббатом Клодом Шаппом, который изобрел ее. Когда опыты, произведенные по распоряжению конвента, оказались вполне удачными, то декретом 26-го июля 1793 года изобретателю поручено было провести первую телеграфную линию между Парижем и Лиллем. Линия соединялась двенадцатью павильонами, устроенными на расстоянии пятнадцати километров один от другого. На каждом из этих павильонов был аппарат, подобный тому, который служил когда-то способом сообщения между маленьким семинаристом и его братьями. Внутри павильона человек приводил аппарат в движение посредством особого механизма и с помощью двух стекол, приспособленных наверху павильона, наблюдал те знаки, которые он должен был передавать и в то же время проверял точность передачи. Время, необходимое для передачи знаков по всем павильонам, определяло быстроту сообщения между Парижем и Лиллем. Быстрота эта в то время казалась неимоверною. Таким образом и было доставлено в конвент известие о победе; по странной случайности оно было первою новостью, доставленною по телеграфу.

Клод Шапп умер в молодых летах; но брат его Жозеф, принимавший с ним вместе участие в усовершенствовании изобретения и в устройстве многих телеграфных линий, разрешенных декретом после успеха первой линии, пережил его и был до конца жизни директором телеграфов Франции. Бронзовое изображение линейки со знаками, изобретенными Клодом, представляет собою на его надгробном памятнике красноречивую и простую эпитафию. Я говорю красноречивую, так как в эпоху, когда этот памятник был воздвигнут, на территории Франции было уже до шестисот телеграфных павильонов, а в большей части городов аппараты со знаками были устроены на вершинах монументов. Для современного поколения, которое никогда не видело машины Шаппа, вращающей своими черными крыльями на каком-нибудь холме или на верхушке колокольни, эта фигура, изображающая продолговатый Z, укрепленный в отвесном положении на свае, не имеет никакого значения. Такова участь всех вообще изобретений. Одно изобретение в скором времени заменяется другим. Изобретение, изумлявшее вчера, остается в пренебрежении завтра. Где ручная пряжа льна, с тех пор как Филипп де-Жирар изобрел льнопрядильную машину? Где старинные почтовые дилижансы, с тех пор, как локомотивы летают по рельсам? Куда исчезло множество художников-портретистов, которым нужны были продолжительные сеансы, чтобы в портрете было хотя малейшее сходство с оригиналом, с тех пор как фотография воспроизводит изображения мгновенно и с безукоризненною верностью? Все это ушло туда же, куда и павильоны Шаппа, — куда пойдут, без сомнения, и многие изобретения, которые изумляют нас в настоящее время, т. е. в общую историческую сокровищницу человеческих знаний. Конечно, в этой сокровищнице изобретение Клода Шаппа занимает почетное место, потому что открыло возможность передавать в несколько минут известия с одного конца Франции в другой, но телеграф Шаппа имел много недостатков: ночная темнота и малейший туман прерывали телеграфные сношения; кроме того, хотя передача одного знака происходила быстро, но сообщение целой депеши требовало довольно продолжительного времени; это было тем неудобнее, что пока передавалась одна депеша, другие оставались без движения.

Эти недостатки устранены с введением электрического телеграфа. Павильоны сделались не нужны с устройством телеграфных линий вдоль дорог. Менее минуты, менее секунды достаточно, чтобы передавать известия на самые дальние расстояния; по сделанному вычислению, электрический ток в состоянии пролететь два раза вокруг экватора в одну секунду, так как в течение секунды он проходит 18 тысяч лье или 75 тысяч километров. Каковы бы ни были окружающие условия, этот дивный гонец всегда готов отправиться в путь, и количество депеш его не затрудняет. Он обегает материк и проходит моря. Простой металлической проволоки достаточно, чтобы совершать эти изумительные путешествия.

В 1747 году, т. е. за пятнадцать лет до рождения Клода Шаппа, в Нейшателе в Швейцарии, в одном французском семействе, которое эмигрировало из Франции в эпоху религиозных преследований, родился ребенок, окрещенный именем Луи-Авраам Брегет. Как только мальчик достиг такого возраста, что мог начать учиться, родители, имевшие кое- какое состояние и предназначавшие сына к научной деятельности, поместили его в училище. Но маленький Луи учился довольно плохо. Вскоре отец умер. Мать принуждена была взять Луи из училища, а несколько времени спустя, вышла замуж за небогатого часовых дел мастера. Отчим, стесненный в средствах и вместе с тем зная о прежней малоуспешности пасынка, вовсе не думал снова отдать его в школу. Он оставил его при себе и начал приучать к своему мастерству. Вследствие ли грубости отчима, или по собственному равнодушию к работе, — Луи не отличался в мастерской усердием, также как прежде в училище. Тем не менее счастливый случай указал ему его призвание; поступив к другому часовщику, Луи обнаружил замечательные способности и расположение к ремеслу, которое раньше по-видимому было ему противно. Сделавшись искусным часовых дел мастером, он мог бы по смерти отчима и матери открыть собственную мастерскую, но Луи не считал свое учение оконченным. Пристрастившись к своему делу, он надеялся не только отличиться своими изделиями, но и обогатить часовое производство новыми изобретениями. Продолжая работать ради материального обеспечения самого себя и сестры, он умел находить время для серьезного изучения математики, и знаменитый профессор Мазарен скоро отличил Брегета между своими слушателями, принял в нем участие и посвятил его во все тайны науки.

Луи Брегет вскоре приобрел известность своими остроумными изобретениями. Произведения его рук были в большом ходу. В то время когда аббат Клод Шапп изобретал механизм, приводивший в движение линейки на вершине телеграфных павильонов, он обращался за советами к Луи Брегету. Брегет был одним из первых механиков-изобретателей своего времени.

Выйдя из училища, где ничему не научился, и перейдя в простую мастерскую часовщика, где был плохим подмастерьем, Луи Брегет сделался членом института, членом географического бюро и часовщиком французского флота.

Таким образом можно сказать, что карьера Брегета зависела от случайного выбора призвания, который сделала его мать после своего второго супружества. Старинные английские летописи повествуют о случае еще более странного свойства. Вы помните, что история Антонена Карема начиналась как сказка «Мальчик с пальчик»; история же Ричарда Виттингтона начинается, как сказка «Кот в сапогах». «Один мельник, — говорит сказка, — оставил в наследство троим сыновьям своим только мельницу, осла и кота. Раздел произведен был без замедления: старший сын получил мельницу, средний — осла, а младший — кота.

Последний из братьев был в отчаяньи, получив такую жалкую долю: „Мои братья, говорил он, — могут жить честным трудом, соединившись вместе; а я, когда сем кошку и сделаю себе из шкуры ее муфту, должен буду умереть с голоду“»[5].

«Ричард Виттингтон, родившийся в Лондоне, — повествует старинная хроника, — был бедный ребенок, у которого, по смерти родителей, не осталось ничего, так как все взято было кредиторами. Он вынес из родительского дома только кошку, которую не хотел бросить, не смотря на то, что и сам оставался без пристанища, без куска хлеба и без покровительства». Не будучи суровым эгоистом и не питая, подобно сыну мельника, кровожадных замыслов относительно бедного животного, Ричард взял своего друга детства на руки и пошел с ним, как говорится, куда глаза глядят.

Мы не будем следить за Ричардом в течение его продолжительных похождений по улицам огромного города. В конце концов ему удалось найти добрую душу, которая приняла на себя заботы не только о нем, но и о его кошке. Этим добрым человеком оказался купец; он принял Ричарда в число своих приказчиков и разрешил держать кошку в маленькой конурке, которую ему отвели. Ричард работал чрезвычайно усердно, чтоб отблагодарить хозяина за это двойное гостеприимство.

Ему жилось хорошо у своего благодетеля, и он делился всем со своим мохнатым другом.

Увлеченный всеобщим стремлением к предприятиям, купец решился рискнуть всем своим состоянием ради какой-то выгодной операции; дела его в Лондоне, по всей вероятности, были не совсем блистательны.

Обратив свой капитал в деньги, он нанял корабль, на котором рассчитывал отправиться к берегам Африки с различным товаром для выгодного обмена с туземными дикарями.

Каждый из приказчиков, служивших у купца, был приглашен к участию в путешествии и, чтобы заинтересовать их в предприятии, купец предоставил каждому из них право взять с собой тюк товаров, для выгодной перепродажи их в Африке за собственный счет. Увы! Ричард не мог воспользоваться этим правом, — у бедняги не было другого имущества, кроме кошки.

Ричарда так любил хозяин и товарищи, что никто я не подумал бы уехать без него и его кошки. Все смеялись над таким «тюком», потому что он не обещал своему хозяину ни малейшей прибыли… Но вы увидите, что они жестоко ошиблись! Они отправились в путь и пристали к берегам отдаленной страны, до того опустошаемой крысами, что сам владетель ее в своем дворце не мог избавиться от беспокойных нападений этих маленьких животных. В целом крае не было ни одной кошки, которая могла бы вступить в борьбу с этим врагом. Можете себе представить, как кстати появился друг Ричарда в этой злополучной стране и до какой степени его подвиги возбуждали всеобщее сочувствие!

Кошка творила такие чудеса, что король предложил Ричарду уступить, продать ее за очень высокую цену. Ричард очень любил ее, но предложенная цена и увещания товарищей убедили его заключить торг. Кроме того, он был спокоен за участь своего друга, о котором будущий владелец конечно позаботится.

Возвратясь в Англию с маленьким состоянием, которым был обязан своей кошке, Ричард так искусно и честно воспользовался своими средствами, что сделался одним из самых крупных и наиболее уважаемых богачей в Англии. Он обладал десятками миллионов. Избранный в мэры Лондона, того самого города, по которому он блуждал жалким бедняком со своею кошкою на руках, Ричард основал очень много благотворительных учреждений, большая, часть которых существует еще и до сих пор, несмотря на то, что Ричард Виттингтон умер уже четыре столетия тому назад. Весьма естественно, что вследствие простоты этой истории, отдаленности времени и счастливого употребления, которое герой ее сделал из своего состояния, воображение историка неизбежно должно было приукрасить вымыслом приключения бедного ребенка, обогатившегося благодаря своей кошке. У англичан еще и до сих пор приключения эти служат предметом национальной гордости. Мы, с своей стороны, должны признать их лишь весьма назидательным примером для всех тех, у кого не хватает мужества и энергии в борьбе с превратностями и невзгодами.

Во Франции всем и каждому знакома песенка, столь же распространенная и избитая, как песенка «Мальбрук в поход собрался»; это песня «о добром короле Дагобере», в каждом куплете которого говорится о «великом святом Элоа». Странное дело: в песне о Мальбруке проглядывает желание подтрунить над одним из величайших полководцев XVII века; но это еще можно кое-как объяснить: во время кровавой войны Англии с Франциею Мальбрук одержал две блестящих победы над французами — при Рамилли и при Мальплаке — и они больше ничем не могли удовлетворить свое оскорбленное национальное самолюбие, как только насмешкой, иронией. Смех во все времена считался оружием убийственным.

И в песне о короле Дагобере смеются над тем, что вовсе не смешно. Прежде всего совсем не остроумно называть короля Дагобера (VI век) «добрым», так как он отличался очень беспутным поведением и самою бессердечною жестокостью. Если это тоже «ирония», то она крайне неудачна, и кроме того для современников (спустя тринадцать столетий) совершенно непонятна.

Король Лотарь II, говорит летописец, — желая восседать на троне, достойном по роскоши и красоте его королевского величества, призвал своего казнохранителя Боббона и сообщил ему о своем намерении.

— У меня есть работник, — сказал Боббон, — который сумеет исполнить такой заказ.

Этого работника звали Элоа. Он был сыном бедных родителей, родом из деревни Шатела в Лимузене. Заметив в нем большие способности, родители отвезли его в Лимож, где он был определен учеником на монетный двор и стал учиться чеканному делу и золотых дел мастерству. Вскоре его необыкновенные способности в составлении изящных рисунков и искусной обработке металлов обратили на себя всеобщее внимание. Его работы получили такую известность, что Боббон, который много слышал о нем, выписал его в Париж.

Король Лотарь объяснил ему свое желание, и молодой Элоа составил рисунок трона с многочисленными золотыми украшениями. Королю рисунок этот очень понравился. Он приказал другим золотых дел мастерам (из недоверия к Элоа) сделать расчет, сколько понадобится золота для такого трона; они, завидуя Элоа, ровно на половину уменьшили потребное количество. Тем не менее Элоа справился и сработал великолепный трон.

Король был очень доволен и немало дивился изяществу и тонкости работы. Желая по заслугам наградить Элоа, он призвал золотых дел мастеров, чтобы они оценили труд. Они притворно восторгались; но один из них сделал королю намек, что Элоа несомненно употребил в дело не более трех четвертей отпущенного ему золота, а добрую четверть прикарманил, вероятно предвидя недостаточно щедрую награду. Король спросил Элоа, не осталось ли у него золота. Молодой артист, победивший цеховых ремесленников работою, победил их и честностью.

— Простите, ваше величество, сказал он, — у меня осталось золото, но я его тоже употребил в дело; я сделал второй совершенно такой же трон.

Сказав это, Элоа ушел, и вскоре был принесен второй, сделанный им трон, ничем не отличавшийся от первого. Король Лотарь щедро наградил Элоа и приблизил его к себе.

При Дагобере, сыне Лотаря, Элоа, продолжая заниматься искусством, которому он был обязан своим возвышением, сделался королевским казнохранителем и посланником. Разбогатев, он, будучи еще человеком далеко не старым, раздал все свои богатства бедным и сделался монахом. Впоследствии он был епископом Нойонским. Вся его пастырская деятельность была истинным служением Христу. Церковь причислила Элоа к лику святых.

Вот теперь пусть объяснит кто может, почему народная песня сопоставляет такие две противоположности, как король Дагобер и св. Элоа, и подтрунивает над обоими. Что смешного или заслуживающего насмешки в личности, жизни и деятельности такого человека, как Элоа, достигшего высшего положения в государстве и церкви только благодаря своей честности, мудрости и христианской любви?

В 1624 году, в одной из самых оживленных улиц Флоренции столпилось однажды множество прохожих — послушать тринадцатилетнего мальчика, который очень искусно для своих лет играл на скрипке, а в промежутках забавлял слушателей веселыми прибаутками, что приводило их в восхищение.

Отвлекаясь от необыкновенного искусства, с которым мальчик владел смычком, и беглости в пальцах, в его наружности нельзя было найти ничего такого, что могло возбудить особенное любопытство.

Мальчик был мал ростом, худощав и довольно некрасив, но умное выражение лица заставляло забывать все недостатки. В числе прохожих, привлеченных разглагольствованиями маленького виртуоза, находился человек, наблюдавший за ним с особенным вниманием; когда толпа разошлась, он приблизился к нему.

— Дитя мое, — сказал он, — хочешь ехать со мной во Францию? Я представлю тебя там одной очень любезной и доброй особе, которая очень скучает; она поручила мне приискать ей смышленого и веселого ребенка.

— Очень охотно! — ответил маленький музыкант.

— Решено! Я беру тебя с собой. Особа, о которой я говорю, будет слишком прихотлива, если не одобрит моего выбора.

Эта дама была не кто иная, как герцогиня Монпансье, двоюродная сестра короля Людовика XIV; прохожий был герцог Гиз, из лотарингской фамилии, а маленький музыкант был Жан-Батист Люлли. Люлли был сын бедного мельника. Монах, любитель музыки, обратив внимание на способности ребенка, дал ему несколько уроков и выучил кое-как играть на гитаре. Вскоре после этого Люлли, уже сам научившись играть на скрипке, стал довольно, бегло играть народные песни и своею музыкою зарабатывать собственный кусок хлеба.

Привезенный в Париж Гизом, Люлли был представлен герцогине Монпансье; но знатная особа, забыв уже вероятно о данном ею Гизу поручении, удивилась, когда он привел к ней маленького флорентийца:

— Что за мысль пришла вам в голову привести с собой этого уродца? — сказала она Гизу.

Гиз без особенного протеста покорился приему, оказанному его избраннику; но ребенок был очень огорчен, тем более, что прием отнюдь не соответствовал обещаниям. Он приехал в качестве музыканта или шута, который рассчитывал блистать в салоне, а герцогиня отослала его в кухню поваренком…

Мечты маленького бедняка растаяли, как снег при первых лучах солнца, и он начал уже жалеть об улицах Флоренции, где жилось так свободно и весело. Но так как природа одарила мальчика характером более счастливым, чем его наружность, то он покорился своей участи, и взамен блестящих успехов, на которые рассчитывал, удовлетворился превосходными обедами, которыми пользовался благодаря своему новому положению. Кроме того, от него требовали не слишком много, и главный повар предоставлял ему полнейшую свободу играть на скрипке. Люлли воспользовался этой свободой, чтобы приобрести себе славу хотя бы даже в людской, куда судьба его забросила. Каждый вечер он давал там концерты, которые привлекали много слушателей и вызывали со стороны их шумные рукоплескания. Вместо того чтобы развлекать герцогиню, как это некогда предполагалось, он приводил в восхищение ее лакеев, и их похвала, хотя более грубая, доставляла тем не менее удовольствие молодому артисту и льстила его самолюбию.

^Люлли.

Однажды вечером граф Ножан, который приехал к герцогине, поднимаясь по лестнице, услышал в кухне гром рукоплесканий. Он остановился и прислушался; за смехом и рукоплесканиями следует очень оригинальная мелодия, обличающая глубокое чувство и необыкновенную технику в исполнителе. Граф, движимый любопытством, направляется к этой концертной зале и видит поваренка, который, взобравшись на стол, восхищает своих товарищей. При виде знатной особы, музыкант останавливается, и слушатели приходят в некоторое смятение, но граф говорит: «Продолжай, дитя мое, я пришел тебя послушать, а не мешать тебе».

Люлли, мечтавший постоянно о том, чтобы быть оцененным, начинает снова, еще с большим воодушевлением, играть прекрасные мотивы своего репертуара, составленного из флорентийских мелодий.

Граф слушал с восхищением итальянские фантазии, которые исполнял ребенок и, слушая, думал о странностях судьбы, загнавшей истинного артиста в такую обстановку. Из уважения к знатной особе, слуги, хотя и сами были в восторге от игры Люлли, не решались аплодировать; это молчание не понравилось маленькому честолюбивому музыканту.

— Отчего же — воскликнул он с своим итальянским акцентом — вы не аплодируете мне, как прежде? Разве присутствие вельможи обратило моих слушателей в ослов?

Эта вспышка окончательно убедила графа, что перед ним был ребенок, действительно достойный внимания. Подав сигнал к рукоплесканиям, которые маленький музыкант, как видно, очень любил, он отправился к герцогине и в присутствии окружавших ее гостей рассказал все, что видел и слышал. Люлли был немедленно позван в салон герцогини, разумеется в костюме поваренка, и должен был повторить перед блестящей публикой те чудеса искусства, которыми он пленял прислугу. Игра Люлли была настолько удачна, что герцогиня тотчас же обратила его из поваренка в своего камер-музыканта.

От герцогини Люлли перешел на службу к королю, который, услыхав его в концерте в доме своей сестры, упросил ее уступить его. Он организовал для Люлли даже целую труппу, которую называли «маленькими придворными скрипачами». Заслужив всеобщие одобрения своим талантом, Жан-Батист Люлли, в звании директора королевской музыки, начал компонировать. Его первая опера имела огромный успех, сопровождавший потом и все другие его произведения, поставленные на сцену в продолжение пятнадцати лет. Лучшим его произведением считается Армада; но и остальные не сходили с репертуара: Сюда принадлежат оперы: Атис, Кадм, Роланд, Альсест, Фаэтон. Будучи другом Мольера, который не раз заставлял его писать музыку для партий пения и интермедий своих пьес, Люлли пользовался в ту эпоху одинаковой известностью с этим знаменитым драматургом.

Оперы Люлли, которые пользовались некогда столь огромным успехом, в настоящее время больше не исполняются; но французские композиторы изучают их и нередко вдохновляются ими. В то время, когда они были новинками, мадам де-Севинье называла их «дивным волшебством, стоящим выше всякой похвалы», а ее подруга мадам де-Лафайетт боялась «накликать на себя Божий гнев, так как слушала оперы Люлли с чрезмерным удовольствием». Один из современных музыкальных критиков (Кастиль-Блаз) по этому поводу шутливо замечает, что напротив, слушая оперы Люлли, современная публика могла бы заслужить прощение грехов; заметим кстати, что эта ирония совершенно неуместна, так как она направлена против человека, создавшего французскую оперу и приводившего в восторг тех же самых ценителей искусства, которым обязаны своими лаврами Мольер и Расин.

Люлли приписывают также чудный мотив известной песни «Au clair de la lune». Если она действительно принадлежит ему, то этого совершенно достаточно, чтоб память о Люлли надолго оставалась в потомстве. Французская консерватория исполняет от времени до времени произведения Люлли, которые и по настоящее время не утратили своих достоинств.

От известной песни до знаменитого сочинителя песен — только один шаг. Поговорим же о поэте, который простыми народными песнями сумел приобрести себе всемирную известность.

Беранже родился, как он сам пишет в своих стихах, в 1780 году, «в Париже, нищетой и золотом богатом». В детстве он воспитывался у своего деда — бедного портного. Так как сам Беранже прекрасно рассказал свою биографию, то мы приведем выдержки из его подлинных мемуаров.

«Мой дед и моя бабушка баловали меня свыше меры; они обратили моих дядей и теток в мою прислугу, и не их конечно вина, что я не приобрел склонности к роскоши.

В детстве я был много раз опасно болен и вообще отличался слабым здоровьем, поэтому меня очень поздно начали посылать в школу, хотя она находилась против нашего дома. Мне кажется, что я посетил ее не более двадцати раз, потому что очень ловко умел придумывать разные предлоги, чтобы избегать этой тяжелой обязанности. Мои родные, к сожалению, и не принуждали меня, хотя сами очень любили чтение. Желания учиться у меня не появлялось; я больше всего любил приютиться в каком-нибудь укромном уголке, вырезывать и рисовать фигуры, или делать маленькие корзины из вишневых косточек, искусно выдолбленных. Эта работа, занимавшая меня по целым дням, приводила в восхищение всех моих родных.

Я много слушал и мало говорил. Учился многому, но не выучился почти ничему. В начале 1789 г. мой отец, проживавший в Анжу, возвратился к Париж. Решено было поместит меня в пансион предместья Сент-Антуан, куда меня и отдали; но я не помню, учили ли меня в этом пансионе читать и писать. Однако я прочел уже Генриаду Вольтера и перевод освобожденного Иерусалима Тассо, подаренные мне дядею, который хотел приохотить меня к чтению. Каким образом я выучился читать, — я никогда не мог себе в этом дать отчет. Непродолжительное пребывание в этом пансионе оставило во мне два воспоминания, которые я с удовольствием всегда возобновляю в своей памяти. В пансион часто приходил старик; он навещал своего внука, самого старшего из воспитанников, который обыкновенно пребывал в беседке в углу сада. Я тихонько ходил подсматривать сквозь ветки настурции и душистого горошка на почтенного старика, имя которого часто слышал от товарищей: это был поэт Фавар, пользовавшийся в свое время большою известностью. Меня и теперь еще не покидает мысль о том, почему, при моем круглом невежестве, я ощущал особенные удовольствие каждый раз, когда смотрел на престарелого поэта. Не было ли это смутным предчувствием моего собственного призвания?»

Так как Беранже упомянул о Фаваре, то я прерву рассказ, чтоб предоставить слово старому поэту, который также оставил интересные воспоминания о своей юности или, лучше сказать, о своих первых шагах на литературном поприще.

«Мой дед — говорит Фавар — был секретарем Суассонского интенданта; он умер, потеряв все свое состояние. Вдова, не имея возможности дать образование своим детям и желая обеспечить их участь, решилась отдать их в обучение ремеслам. Один из сыновей ее был отдан в ученики к пирожнику в Париже и достиг таких успехов, что впоследствии открыл собственную лавку. Я был сыном этого пирожника. Отец и мат сами заботились о моем воспитании в первые годы детства. В короткое время, не прибегая к учебникам, они весьма остроумным способом выучили меня читать и писать буквы. Однажды отец делал при мне разные буквы из мягких свинцовых пластинок; на мой вопрос, что он делает, он отвечал мне, что изобрел особую игру в буквы. Я просил его научить меня этой игре; немного помедлив, чтобы желание мое разгорелось, отец сделал вид, что уступил моим просьбам, и с тех пор я усердно занимался игрою в буквы. Когда я вел себя дурно, то мне запрещалось играть в буквы, — это еще более увеличивало мое желание заниматься ими. В течение десяти месяцев я научился таким образом бегло читать и выводить слова на бумаге. Моя мать сделала вид, что желает учиться латинскому языку; я должен был повторять с ней первые правила и поправлять ее ошибки. Мой отец был человек веселого нрава; меся тесто и делая пироги, он пел песни. Афоризмы, которые он перекладывал на куплеты, научили меня правилам нравственности; распевая вместе с ним эти куплеты, я легко заучивал их. Мать с своей стороны старалась просветить мой ум нравоучительными баснями и эпизодами из истории, сообразуясь с моим развитием.

Семи лет я был отдан в пансион, а через три года из пансиона перешел в училище Людовика. Усиленные занятия расстроили мое здоровье; я заболел во время каникул. Отец, крайне опечаленный этим, взял меня из школы и, так как мне строго запретили даже читать книги, — начал учить своему мастерству. Я очень жалел, что оставил училище, и один из моих знакомых, аббат Валле, принимая во мне участие, вызвался заниматься со мною. Мать, желая развить во мне охоту к научным и литературным занятиям, снабжала меня, тайно от отца, различными книгами; некоторые из них я покупал на свои собственные деньги. Отец любил театр и часто водил меня с собой. Я сочинил водевиль и показал отцу; он был так восхищен моим произведением, что предоставил мне полную свободу заниматься литературой и позволил мне снова приняться за учение. Таким образом, я возвратился в прежнее свое училище; в течение шести месяцев я слушал там лекции знаменитого историка… Смерть отца прекратила мои занятия; сыновняя обязанность и любовь к матери указывали мне на необходимость приняться за дело».

Сделавшись по необходимости пирожником, Фавар стал вместе с тем и литератором, следуя своему природному влечению. Одному Богу известно все то, что он писал в стихах, которые никогда не выходили в свет и были известны лишь его матери. Живя на деньги, которые добывал сын, мать Фавара была счастлива тем, что он мог находить себе развлечение в умственных занятиях. Помогая сыну по части пирожного мастерства, она тем самым сберегала ему несколько лишних свободных часов для его литературных занятий. Она отказывала себе во многом, лишь бы иметь возможность покупать ему книги, и требовала, чтоб он показывал ей свои литературные опыты, которые она слушала с любовью, но к которым тем не менее относилась критически. На двадцатом году жизни пирожник-поэт послал одно из своих стихотворений в Парижскую академию на конкурс и имел счастье получить премию. После первого успеха Фавар, не пренебрегая своим ремеслом, написал пьесу, имевшую большой успех на сцене. Возвратясь из театра домой после первого представления, он узнал, что в отсутствии его был сделан в лавке большой заказ. Поэт снял свой парадный туалет, надел белый колпак, фартук и запустил руки в тесто. Едва он принялся за работу, как к дому подъехал экипаж, из которого вышел роскошно одетый человек и спросил о Фаваре, авторе новой пьесы. По чувству тщеславия, хотя и неуместному, но совершенно понятному, поэт не хотел, чтобы его застали за печением пирогов. После некоторого колебания ему пришла в голову мысль выдать себя за приказчика и объявить, что он сейчас сходит за хозяином. Благодаря этой хитрости, мнимый приказчик отправился в свою комнату с целью переодеться. Но, к несчастью, единственное окно этой комнаты выходило в ту же самую лавку; посетитель понял хитрость и с большим трудом удержался от смеха при возвращении Фавара, автора новой пьесы, вызванного своим приказчиком. Не подавая однако же вида, что хитрость поэта понята, посетитель сказал:

— Директор театра, указав мне ваш адрес, сообщил мне, что вы, кроме таланта, не обладаете никаким состоянием. Я сам также долго не ладил с фортуной, но под конец она отнеслась ко мне благосклонно. Мое имя Бертен. Я пришел предложить вам свои услуги, потому что всегда считал поддержку литературы и искусств наиболее достойным употреблением своих средств. У меня устраивается маленький праздник в честь моей жены; мне необходимо, чтоб распоряжение этим праздником взял на себя какой-нибудь поэт; не захотите ли принять на себя эти хлопоты?

Фавар не отказался от предложения, и Бертен хотел тотчас же увезти его с собой, чтобы познакомить с теми лицами, которые могли бы принять участие в празднике; но так как заказ пирожного не мог быть оставлен без выполнения, то поэт просил позволения приехать в другой раз. Бертен возразил с коварной улыбкой, что если Фавара задерживает какая-нибудь работа, то он может положиться на своего приказчика, который встретил его, Бертена, и показался ему очень смышленым малым. Этим Бертен дал понять поэту, что его невинная хитрость была обнаружена. Кончилось тем, что Бертен увез поэта и прислал в лавку двух своих поваров, которые заменили Фавара в то время, когда он проводил вечер у их хозяина. Этот Бертен постоянно поддерживал Фавара; с его помощью поэт мог свободно предаваться литературным занятиям и выпустил в свет множество сочинений. Большая часть из них была очень хорошо принята публикой, а некоторые и до сих пор еще не сходят с репертуара.

Возвратимся однако к рассказу Беранже.

«Другое мое воспоминание, — говорит Беранже, — совершенно иного рода. В числе учеников того пансиона, в котором я находился, были дети трагика французского театра Граммона. С младшим из них, милым и скромным мальчиком, я был очень дружен; но к старшему отношения мои были совсем иные; он внушал мне просто страх своим грубым обращением. К счастью, столкновения с ним случались у меня редко; он принадлежал к числу „больших“, а я был еще с „маленькими“. Вследствие головных болей меня часто увольняли от посещения классов. Эта привилегия возбуждала уже зависть во многих товарищах, а торжественный день раздачи наград привел старшего Граммона в ярость. При раздаче наград, на которые я никогда не имел никаких притязаний, надо было случиться такому несчастью, что мне присудили почетный знак за благонравие. Я имел на него некоторое право, потому что никогда не обнаруживал буйного характера и непослушания. Но если гордость моя при получении награды была велика, то, увы, она была и непродолжительна.

В тот же самый день, во время рекреации, я стоял на дворе у решетки, любуясь плодами и разными лакомствами торговцев, приходивших продавать их школьникам. Маленькие запасы, которые давались родными своим детям под названием „недельных денег“, весьма быстро превращались в лакомства; мне же приходилось только любоваться ими, потому что я не получал „недельных“.

Одно прекрасное яблоко с аппетитным румянцем особенно возбуждало мой аппетит. Я пожирал его глазами и в эту самую минуту услышал грубый голос: „Бери яблоко, бери, или я дам тебе подзатыльник!“ Это был старший Граммон; его кулак уже придавил меня к решетке. Что происходило в ту минуту в моей душе?.. Я не решался, но страх, сопровождаемый жадностью, восторжествовал. Уступая угрозам и забыв о награде за благонравие, я протянул дрожащую руку и быстро схватил роковое яблоко. Едва совершено было преступление, как Граммон взял меня за ворот с криком „вор!“ и представил сбежавшимся товарищам поличное. Меня отвели к учителю, но я был в таком ужасном состоянии, что не мог слышать своего приговора…

Во всяком случае меня заставили возвратить почетный знак, который еще прежде того сорвал с меня Граммон. Благодаря ли этому происшествию или по какой-нибудь другой причине, но я с тех пор чувствую отвращение к яблокам.

Вскоре отцу надоело платить за мое посредственное учение, и он отослал меня в дилижансе к одной из своих сестер, бездетной вдове, даже не предупредив ее об этом. Старая кузина привезла меня в маленькую гостиницу в одном из предместий Перонны; эта гостиница составляла все достояние моей тетки. Тетка приняла меня с недоумением, прочла письмо отца и потом сказала кузине: „Я не могу взять мальчика на свое попечение“.

Эта минута и теперь еще перед моими глазами. Мой дед, разбитый параличом, не мог оставить меня при себе; отец также отстранил от себя заботы обо мне. Мне было только девять с половиною лет, но я чувствовал себя покинутым. Я переживал одну из тех страшных минут, которые запечатлеваются навеки в памяти.

Я не хочу умалять достоинств доброго поступка моей тетки; я помню только, что она сначала посмотрела на меня искоса, потом взволнованная и тронутая заключила меня в свои объятия и со слезами на глазах сказала: „Бедный сирота, я буду заменять тебе мать!“ — и никогда, быть может, ни одно обещание не было лучше исполнено.

Бедная трактирщица, обладавшая однако природным умом, взяв на себя попечение обо мне, завершила мое образование чтением серьезных книг: по Телемаку, Расину и Вольтеру, составлявшим всю ее библиотеку, она выучила меня хорошо читать, потому что хотя я и знал наизусть Генриаду и Иерусалим, но умел читать только глазами и не умел сложить двух слов вслух; старый школьный учитель, приглашенный теткою, выучил меня считать правильнее чем я умел до тех пор. Но на этом остановились мои занятия, потому что тетка не имела средств продолжать мое образование. Я имел большое расположение к рисованию, и она желала развить во мне эту склонность; но и тут непреодолимым препятствием явились неизбежные расходы. Мое нравственное воспитание шло своим порядком, благодаря наставлениям, которые добрая женщина умела приноравливать к моему возрасту».

Это скудное образование автора знаменитых песен не давало бы по-видимому права требовать от его произведений ничего иного, кроме безыскусственных красот природного гения, т. е. живых и остроумных мыслей, хотя порою и причудливо украшенных, но в сущности не глубоких. Между тем вышло наоборот: редкий писатель владел до такой степени языком и отличался такой безукоризненной внешней отделкой своих произведений, как Беранже. Этот человек, так мало знавший по латыни, что на первой исповеди священник должен был разрешить ему читать молитвы на французском языке, мог по справедливости быть поставлен на ряду с Горацием — одним из лучших поэтов древнего мира.

Тетка маленького Беранже собиралась отдать его в учение к часовщику, так как это мастерство ему нравилось и подходило к его природной склонности, но несчастный случай помешал этому.

«В мае месяце — говорит Беранже — я стоял в дверях гостиницы. Бушевала сильная буря. Раздался страшный удар грома, который поверг меня на землю почти в бездыханном состоянии.

Я долго не мог оправиться от потрясения; мое зрение, до тех пор очень хорошее, весьма пострадало; поступить в учение к часовщику мне было уже невозможно. Тетка понимала однако, что мои занятия по хозяйству в гостинице не могут обеспечить мое будущее. Кроме того она заметила, что мое маленькое тщеславие всегда чувствовало себя оскорбленным, когда мне приходилось служить за столом или идти в конюшню. Она отдала меня к золотых дел мастеру; но учитель мой, человек очень бедный, выучил меня лишь очень немногому. Из его заведения я перешел к нотариусу, который сделался потом мировым судьей. Этому прекрасному человеку удалось поместить меня в типографию, только что основанную Лене в Перонне. Я пробыл там два года, охотно занимаясь работой; но я не мог сделаться хорошим наборщиком по своей малограмотности. Сын Лене который был немного старше меня, стал моим другом и старался научить меня началам родного языка; ему удалось также передать мне правила стихосложения. Я не скажу, чтобы именно он возбудил во мне расположение к стихотворству, так как я уже давно чувствовал его. Двенадцати лет, не имея понятия о том, что стихи подчиняются какому-нибудь размеру, я писал рифмованные строки одинаковой ширины по двум линейкам и полагал, что стихи эти также правильны, как стихи Расина…»

^{Беранже.}

Отозванный из Перонны, Беранже возвратился в Париж к отцу, который нуждался в его помощи для финансовых операций, не имевших впрочем никакого успеха. Отец Беранже открыл в Париже кабинет для чтения и вверил его надзору сына. Это занятие оставляло молодому человеку много свободного времени, которое он употреблял на сочинение стихов. Но в то время ему было восемнадцать лет, а имя Беранже сделалось известным только на тридцатом году жизни поэта. Сколько опытов и усилий сделано было в продолжение целых пятнадцати лет! И сколько также лишений пришлось перенести Беранже в первое время! Сатиры, комедии, водевили, исторические произведения, — он перепробовал все, но из всего этого ничего или почти ничего не сохранилось. Путь к известности суров и труден; Беранже испытал это больше, чем кто-либо. Сколько различных перемен он должен был испытать, прежде чем достигнуть цели! Мальчик в гостинице, золотых дел мастер, клерк у нотариуса, наборщик, — он прошел все эти многочисленные профессии, прежде чем сесть в кабинет для чтения в качестве библиотекаря. Впоследствии Беранже служил при университете; там его занятия были чисто канцелярские; он удержал их за собою до того времени, когда успех его песен открыл ему новый источник существования.

Так как уже два писателя дали нам свое жизнеописание, то обратимся к третьему.

Валентин Жамере-Дюваль был сын бедного крестьянина маленькой деревни Артенэ в Шампани. Ему не было еще десяти лет от роду, когда отец его умер, оставив вдову со многими детьми в жертву нищете. Валентин был старший в семье; мать тотчас же поместила его в услужение к соседу, который поручил мальчику стеречь индюшек.

Должно быть Валентин стерег их плохо, потому что по прошествии нескольких месяцев, он был выгнан хозяином с таким позором, что, не смея возвратиться к матери и не желая быть ей в тягость, пошел куда глаза глядят, надеясь на милосердие Божие и на помощь добрых людей. Это было в начале суровой зимы 1709 года; путешествие казалось очень тяжелым Валентину, лишенному всяких средств к существованию.

«Когда я шел из Прованса в Бри, — рассказывает он сам, — я чувствовал такую жестокую боль, что мне каждую минуту казалось, что голова моя распадается. Подойдя к одной ферме, я умолял вышедшего из дверей человека дать мне приют, чтобы обогреться и прилечь; я не мог дольше переносить мучительную боль. Этот человек тотчас же провел меня в овечий хлев, где дыхание этих мирных животных согрело меня и уничтожило оцепенение, в котором я находился; что же касается до головной боли, то она доводила меня почти до обморока.

На другой день утром фермер, зайдя взглянуть не меня, испугался моих сверкавших воспаленных глаз, распухшего лица и красного тела в прыщах. Не колеблясь, он объявил, что у меня оспа, что я неминуемо должен погибнуть, потому что он решительно не может содержать меня в течение такой продолжительной болезни; но и помимо этого, вследствие переменчивой погоды, моя болезнь непременно должна быть смертельна. Он видел, что я не в состоянии выдержать дорогу до места где мне могли оказать действительную помощь. Увидев, что я не в силах отвечать на его сочувственные слова, фермер был тронут и, оставив меня, возвратился с узлом старого белья, в которое завернул меня, как мумию, сняв с меня предварительно мои лохмотья.

Так как овчарня была устлана подстилками из навоза, то фермер, убрав некоторые из подстилок, очистил для меня место, покрыл его соломой, а на эту солому положил меня, посыпав ее пухом; затем он покрыл меня теми самыми подстилками, которые прежде снял с земли, т. е. навозом. Укутав меня таким образом, он перекрестил меня и оставила на волю Божию, так как был твердо убежден, что я умру.

Я остался в положении Иова, но только я лежал не на навозе, а в самом навозе по горло. Теплота, исходившая от него и дыхание овец спасли меня. Испарина вызвало наружу яд, которым я был поражен; высыпание произошло очень быстро, не причиняя мне особенно сильных страдании. Пока я лежал в заразе и гнили, зима чрезвычайно удручала обывателей деревни. Меня часто будил внезапный шум бури, похожий на раскаты грома или пушечные выстрелы. На утро, на расспросы мои о прошлой ночи, мне объясняли, что от жестокого мороза огромные камни распадались на куски, а ореховые и дубовые деревья трескались и кололись до корня. Я сказал уже выше, что добрый фермер по бедности затруднялся дать мне приют; и действительно, оброк и подати до такой степени разорили этого бедняка, что у него не только взята была из дому мебель, но был продан даже рабочий скот. Овчарня оставалась нетронутой, потому что принадлежала владельцу фермы. Мой хозяин был прав, предупреждая меня о приеме, на который я мог рассчитывать. Правда, в начале болезни я не был ему в тягость, потому что несколько времени не мог ничего есть; по могло случиться, что я погиб бы от изнурения, если бы добрый фермер, за неимением питательного бульона, не давал мне каши, которая потому только и имела кое-какой вкус, что щедро была приправлена солью. Он присылал мне эту кашу два раза в день в сосуде с пробкою, имевшем форму графина; я ставил этот сосуд в навоз для предохранения от мороза. Это была моя единственная пища в продолжение пятнадцати дней; за отсутствием жидкой пищи я должен был довольствоваться водой, которую мне приносили на половину замерзшею.

Между тем мои силы потребовали боле существенного питания, а фермер мог мне давать только жидкий суп и несколько кусков черного хлеба, до такой степени окоченевшего от мороза, что его надо было разрубать топором. Таким образом, несмотря на голод, который я сильно ощущал, я должен был сосать замерзший хлеб, или ждать, пока он отогреется, по методе, которую я употреблял в отношение каши.

Несмотря на скудость моей пищи, бедный фермер объявил мне, что не в состоянии долее нести и эти расходы, что поэтому он уже ищет людей, которые приютили бы меня. Он говорил с священником прихода, который жил в четырех лье от фермы; священник согласился, чтобы меня перенесли в соседний дом. Меня вытащили и, завернув в какие-то лохмотья и сено, чтобы предохранить от холода, привязали к спине осла; кто-то взялся проводить меня, чтобы не дать мне упасть. Меня привезли на место полумертвым от холода и думали, что если я не умру, то наверное останусь с отмороженными членами. Это действительно так бы и случилось, если бы меня положили тотчас же перед огнем; но по благоразумной предосторожности мне прежде всего начали тереть лицо, руки и ноги снегом, до тех пор, пока в них не пробудилось осязание, и потом положили в такое же убежище, из какого меня взяли. Через восемь дней, когда холод поутих, меня перенесли в комнату и положили на постель. Благодаря попечениям сердобольного священника, здоровье и силы мои восстановились».

К несчастью, священник был немногим богаче фермера, и Валентин должен был покинуть приход точно также, как и ферму, с пожеланиями всего лучшего и ничтожною суммою денег. Он прошел таким образом всю Шампань, держась постоянно направления к восходу солнца и остановился только на границе Лотарингии в деревне Клерантине, где поступил в услужение к пастуху, у которого и пробыл два года. Немного спустя он случайно попал в пустыню св. Анны, где жили четыре старца. Эти пустынники, тронутые страдальческим видом и желанием Валентина учиться, взяли его к себе и поручили ему пасти своих коров.

«Я выступил на новое поприще, — продолжает Валентин, — и выучился писать; один из пустынников неверной и дрожащей рукой выучил меня первоначальным правилам этого остроумного искусства. Плохой образец воспроизводился, разумеется, в плохой же копии. Чтобы не беспокоить доброго старца и обойтись без его помощи, я придумал следующее: я вынул из окна стекло и, положив его на рукопись старика, чертил по стеклу буквы. Повторяя это упражнение по несколько раз, я выучился в короткое время писать, хотя и плохо, но скоро. По сокращенной арифметике, найденной мною в старой, никуда не годной библиотеке старцев, я выучился первым четырем арифметическим правилам. Эта удивительная наука, которая с помощью вычисления вносит свет в темную область бесконечных чисел, служила мне источником развлечения и удовольствия. Я выбрал в лесу убежище, удобное для занятий; мне часто случалось проводить там в размышлении прекрасные летние ночи. Однажды вечером, любуясь бесчисленными звездами на безграничном небе, я вспомнил, что видел в календарях различные фигуры, обозначавшие положения солнца в известные дни года; фигуры эти изображали животных: овна, тельца и пр. Мне хотелось узнать значение этих знаков; думая, что на небе находятся группы звезд, соответствующие фигурам животных, я начал свои наблюдения. Выбрав самый высокий дуб в лесу, я устроил на вершине его сиденье из ветвей; оно походило издали на гнездо аиста. Каждый вечер я отправлялся на эту обсерваторию, где поворачивался в разные стороны небесного свода, надеясь увидеть фигуру тельца или овна. Так как я и не подозревал даже о существовании оптики, то заменял телескоп собственными глазами. Утомив их понапрасну, я уже хотел оставит свое предприятие, как случайно встретил более точные указания, которые поддержали мои надежды постигнуть тайны астрономии.

Однажды в ярмарочный день меня послали в Люневиль. Между вывешенными на продажу картинами, я увидел карту небесного свода, на которой звезды были поименованы и представлены в их различных величинах. Эта карта, да еще карты земного шара и четырех частей света истощили все мои финансы, заключавшиеся в пяти или шести франках. Скоро я изучил взаимное расположение большей части созвездий, но чтобы в точности применить эти познания к наблюдениям, мне надо было выбрать на небе точку, которая могла бы служить мне исходным пунктом. Я узнал по дошедшим до меня слухам, что одна только полярная звезда неподвижна в нашем полушарии, что положение ее определяло северный полюс; но каким образом было найти эту звезду и убедиться в ее неподвижности? После многих разысканий и расспросов я узнал, что существует стальная игла, которая обыкновенно поворачивается к полюсам; этому чуду я едва верил, когда даже увидел его собственными глазами. К счастью, у самого старшего из пустынников нашелся компас. С помощью этой чудесной иглы мне сделались известны четыре противолежащие части горизонта, которые называют обыкновенно четырьмя странами света; вместе с тем я узнал и направление ветров, начерченное на пластинке компаса. Но так как точное положение полярной звезды мне все-таки оставалось неизвестным, а между тем в том-то и заключалась вся суть дела, то я прибегнул к следующему способу: я выбрал из числа звезд одну, которая мне казалась звездою третьей величины, и против нее просверлил буравчиком ветку дерева. Сделав это, я рассуждал, как последователь Птоломея: эта звезда или неподвижна, или принадлежит к числу движущихся. Если она неподвижна, то я буду ее видеть постоянно, потому что и мой наблюдательный пункт также неподвижен; если же она подвижна, то я скоро потеряю ее из виду, и тогда возобновлю прежнюю операцию. Это последнее мне и пришлось сделать, но с тем же успехом, с тою лишь разницею, что я сломал буравчик. Неудача меня заставила прибегнуть к другому средству. Я выбрал крепкий бузинный ствол и разрезал его на две половинки; вынув сердцевину и связав ниткою обе половинки, я повесил этот пустой ствол на самую высокую ветвь дерева, которая была моим наблюдательным пунктом. Направляя и устанавливая свою трубку против различных звезд, я наконец нашел ту, которую искал. Тогда мне было уже легко наблюдать расположение главных созвездий, проводя линии от одной звезды к другой по карте небесного свода. Познакомившись немного с этой картой, я убедился, что мне следовало ознакомиться также и с картою земного шара. В моем распоряжении было пять карт, купленных на ярмарке. Я истощил все свои усилия, чтобы понять, какое значение имели круги, проведенные на всемирной карте, а именно меридианы, тропики, зодиаки и т. д. Я сделал тысячу предположений, чтобы угадать значение этих трехсот шестидесяти черных и белых полосок, которые разделяли экватор; наконец я решил, что это лье, и не колеблясь заключил, что шар земной имеет триста шестьдесят лье в окружности. Сообщив это важное открытие одному из пустынников, который бывал, между прочим, в Калабрии, я узнал от него, что, отправляясь туда, он проходил гораздо более трехсот шестидесяти лье, а между тем не замечал, что делает путешествие вокруг света. Я понял тогда свою ошибку, был очень огорчен этим и быть может пришел бы в отчаянье, если бы не произошло следующее.

Каждое воскресенье я имел обыкновенье ходить к обедне в церковь кармелитов в Люневиле. Войдя однажды в церковный сад, я заметил в конце аллеи, с книгой в руке, смотрителя сада Реми; эта книга была учебником географии. Я просил Реми дать мне на время эту книгу; он охотно исполнил мою просьбу. Сначала мне пришло в голову переписать ее, но нетерпение узнать ее содержание заставило меня тотчас же просмотреть ее; не дойдя еще до дому, я узнал уже переложение градусов на меры длины разных наций. Тогда мне сделалось ясно, как ничтожен земной шар в сравнении с громадным пространством вселенной. Предавшись изучению географии до того, что она мне грезилась даже во сне, но не имея возможности усовершенствовать свои занятия, я решил искать новых материальных средств для достижения заветной цели. Чтобы достигнуть этого, я наловил куниц и хорьков и продал их меха в Люневиле; на эти деньги я купил себе карты и книги. Но я накупил столько книг и географических карт, что совершенно истощил свои средства. Добродушный книгопродавец, никогда не знавший и не видавший меня до того времени, заметил, что у меня не хватило денег на приобретение всего того, что я намеревался изучить, и включил меня в число своих должников, на сумму до двадцати или тридцати франков. На мой вопрос о причине этого доверия, он отвечал: „По вашей физиономии и пылкому стремлению к занятиям я вижу, что вы меня не обманете“.

Согнувшись под тяжестью ноши, я сделал пять лье пешком, возвращаясь в свое уединение. С тех пор моя клетушка обратилась в целый мир, хотя и в миниатюре: ее стены покрылись раскрашенными странами света и государствами. Комната моя была очень мала, и потому карту небесного свода пришлось поместить на потолке над кроватью, так что я не мог проснуться без того, чтоб не взглянуть на звезды».

Однажды Валентин нашел золотую печать с гербом. Он заявил о своей находке, и владелец печати нашелся; это оказался англичанин.

— Если это ваша печать, — сказал молодой пастух, — то прошу вас подробно описать мне герб, который на ней вырезан, и объяснить все его фигуры.

— Ты издеваешься надо мной, — сказал англичанин, — что ты понимаешь в геральдике? Да я могу наговорить тебе все, что вздумается, и ты ровно ничего не поймешь.

— Как вам будет угодно, — возразил Валентин, — по повторяю вам — я не отдам печати, пока вы не растолкуете мне ее герба.

Англичанину пришлось повиноваться. Получив свою печать, он стал с любопытством расспрашивать молодого пастуха. В награду он заплатил ему приличную сумму денег, на которые Валентин мог накупить новые книги, — а книги он любил больше всего на свете.

Этот молодой ученый в деревянных башмаках и холщовом балахоне приобрел такие познания, которых не имеют даже многие студенты; прежнее положение уже не нравилось ему, притом оно лишало его возможности извлекать пользу из приобретенных знаний. Но в это самое время представился счастливый случай, совершенно изменивший участь Валентина.

Однажды утром Валентин лежал растянувшись на траве, обложенный своими географическими картами и некоторыми из любимых книг. К нему подошел какой-то иностранец и спросил с удивлением, что он делает.

— Вы видите, что я занимаюсь географией, — ответил Валентин.

— Разве вы что-нибудь понимаете в этой науке? — снова спросил иностранец.

— Разумеется, я занимаюсь тем, что понимаю.

— Далеко вы ушли в ней?

— Настолько, что я теперь ищу дорогу в Квебек, чтобы пойти туда продолжать свои занятия в университете, — отвечал наивно Валентин, читавший в книгах, что там находится знаменитый университет.

— Есть гораздо ближе университеты, и я могу вам указать один из них, — возразил с улыбкой иностранец, — там вы будете приняты благосклонно. Я могу вам содействовать.

Оказалось, что иностранец, предложивший Валентину свое содействие, был Леопольд, герцог Лотарингский. Нечего и говорить, что Валентин принял предложение. Занятия Жамере-Дюваля шли столь успешно, что через четыре года, совершив путешествие, он по возвращении во Францию сделался профессором истории в Люневиле.

Жамере-Дюваль умер в Вене в 1772 году; он был там библиотекарем и хранителем нумизматического кабинета (нумизматика — учение о монетах).

Скромность и любовь к ближнему были всегда главными добродетелями бедного пастуха, сделавшегося ученым и богатым. Благотворительность была его любимым делом. Он отправился в свою родную деревушку, купил дом, в котором родился и на его месте выстроил школьное здание, которое подарил общине. Затем он купил несколько акров земли, которую подарил добрым монахам, столь милосердно приютившим его.

Однажды в Венской библиотеке какой-то господин о чем-то справился у Дюваля; тот откровенно сознался в своем незнании.

— Однако император платит вам за вашу ученость, — резко сказал посетитель.

— Извините, ответил Дюваль, — император платит мне за то, что я знаю; а если бы он платил мне за то, чего я не знаю, то на это не хватило бы всех доходов империи.

К этим трем историйкам я в заключение присоединю четвертую, очень коротенькую.

Гробница Франциска II и Маргариты, герцога и герцогини Бретани, находящаяся в Нантском соборе, далее, гробница Фибера Прекрасного, герцога Савойи, в церкви Notre-Dame в Брессе, считаются самыми выдающимися произведениями французской скульптуры. Но представьте себе, никто не знал ничего не только о жизни замечательного творца их, но даже о его имени. История словно хотела охладить пыл тех, которые, мечтая о славе, посвящают себя служению искусству. Но вот, не слишком давно, всего несколько лет тому назад, в Нантском соборе была найдена старинная гробница с надписью, очевидно сделанною самим усопшим задолго до его смерти. Вот эта надпись:

«Я, Мишель Коломб, был бедным покинутым ребенком, бесприютным, питавшимся подаянием и хранимым милосердием Божиим и святых, чтимых в Бретани. Часто я забывал о пище и питье, когда мне приходилось видеть резные кресты и надгробные памятники на кладбище прихода Леон. Я и сам посредством маленького ножа упражнялся в вырезывании крестов из камней. Добросердечные священники сжалились надо мной, приютили меня и сказали: „Работай, мальчик! Изучай сколько угодно ажурную колокольню Сен-Поль (Леонская церковь в Бретани) и прекрасные произведения товарищества скульпторов и камнетесов. Изучай, молись Богу и люби Спасителя твоего и присноблаженную святую деву Марию! Ты достигнешь славы!“ Я так и сделал. Я работал усердно и долго и в совершенстве изучил это дело. Наша герцогиня Анна заказала мне изваять гробницу герцога Франциска II и супруги его герцогини Маргариты»…

Мы ни одного слова не прибавим от себя к этой надписи, которая является краткой, но трогательной и прекрасной биографией.