— Отпуск! Отпуск! Отпуск-это свет и радость!!!

Я шагала с работы, распевая переделку старой пионерской песни. Я пританцовывала, приплясывала, размахивала сумкой. И улыбалась!

И мне было все равно, как это воспринимали прохожие, были ли среди них мои дети, их родители и все остальные, кто могли бы видеть учителя в радости и расценить это странное и необычное зрелище, как проявление крайнего неадеквата.

Да пожалуйста, мне не жалко.

Тяжелый, невозможный год, который, как я иногда думала, глухо рыдая в подушку ночами, просто невозможно пережить — и он остался позади. И я вышла из всего победительницей.

Развод, который надо пережить, заплатив за это удовольствие частью своей души.

Долги, потому что человек, которого я считала самым близким и родным, с которым я прожила тринадцать лет, подставил меня еще и на деньги. Как? Да очень просто. При разводе и разделе имущества делятся и долги, которые имеются у одного из супругов. Щедро делятся, надо отметить.

Работа — двадцать четыре на семь, потому что помимо школы, как частный репетитор учеников на подготовку к экзаменам я набрала… как бы так помягче выразиться? Много.

Школьный чудесный год со своими специфическими удовольствиями, выпускным девятым классом — там собрались красавцы и красавицы, просто песнь песней. И высказывание нашего милейшего директора, не далее как сегодня с утра: «Я все- таки склонен расценивать столь высокий результат, как случайность». Это он меня в отпуск провожал и решил отметить, так сказать, мои высокие достижения в педагогике.

Случайность. Конечно.

Ну да-ну да. А еще мозгоклюйство всем в моем исполнении: детям, родителям, классному руководителю. Ну, и в первую очередь, себе самой. Потому что, как я сказала, зайдя в этот самый класс первого сентября:

— Дети, у меня не было такого, чтобы кто-то, готовясь со мной, экзамен не сдал. И не будет. Потому как никому не позволено портить мне репутацию.

В общем, год был такой, что наша милейшая школьная психолог, женщина тонкой душевной организации, отловив меня в коридоре, как-то спросила:

— Олеся Владимировна! А как вы отдыхаете?

Я посмотрела на нее с удивлением, поморгала глазоньками, в которые кто-то словно песка насыпал и ответила:

— Я сплю.

— Вы не поняли моего вопроса. Я спросила про отдых. А сон — это естественная потребность организма.

Я только рассмеялась.

— Это вы не понимаете. Сон — не потребность, сон — это роскошь.

И побежала отлавливать своих восьмиклассников, чтобы они снова не удрали с физры, которая была последним, седьмым уроком. Взяли моду! А потом «Олеся Владимировна, физкультурник к нам придирается-я-я-я-я». И глазоньки такие честные-честные. И страдания такие… страдательные.

Так что бегала по этому году с присказкой: «Я люблю спать — и спать любит меня, но утро не позволяет нам быть вместе».

Но все это было позади. Поэтому я имела полное моральное право идти по залитому солнцу Питеру, приплясывая и распевая во весь голос:

— Отпуск! Отпуск! Это песни и мечтыыыыыы!!!

А мечты у меня, Олеси Владимировны, учителя русского языка и литературы, были самые что ни на есть простые. Сегодня покататься с дочкой в парке. Я на самокате, она же обещала мне показать, как научилась управляться со скейтбордом. Потом погрузиться в неземную роскошь и блаженство сна. Вволю. Без будильника. А завтра уехать к маме в Вологду.

Вот такие планы на лето. Не сказать, чтобы грандиозные, но весьма и весьма приятные.

Жаль, конечно, что в них нет места поездке на море на своей машине. Мы с дочерью это просто обожали, но… На следующий год, если Бог даст и я дораздам долги, то…

Так. Не писсимиздим! Только позитив. Только работа. Только хардкор.

Страдать и рыдать над загубленной судьбой — это самое простое. А вот выдохнуть, улыбнуться: «Как любопытно вышло!» и идти по жизни, смеясь — вот это самое интересное.

Я уже подходила к дому, как у меня загудел телефон.

— Кто говорит? — спросила я у него недовольно. — Слон?

Телефон, понятное дело, не ответил, только продолжил гудеть и сообщать, что номер не определяется.

— Да, — осторожно сказала я. С некоторых пор я очень не любила общение по телефону непонятно с кем. Потому как люди, которые звонят, чтобы выбить долги — и не важно, что они не твои, а бывшего мужа, приятными в общении априори быть не могут.

— Добрый день, Олеся Владимировна.

Боже, какой голос. Низкий, бархатный, глубокий. О! Я не знаю, кто это, но карьеру в сексе по телефону мужчина определенно сделал бы фееричную. Причем ему просто надо было бы здороваться. Ну, вот просто обидно будет, если это очередной коллектор — привет от бывшего супруга.

— Добрый, — ответила я ему, вдруг осознав, что пауза затянулась.

— Я — Олег Викторович Томбасов.

И такие интонации величественные, будто мне, по меньшей мере, принц Уильям позвонил. Потом я подумала еще. И сообразила, что да. Практически принц Уильям. Ну, по крайней мере, по соотношению сторон и места в мировом порядке.

— Очень приятно, — соврала я владельцу заводов, газет, пароходов, пренеприятной личности, к которому у меня был ряд претензий. Это был отец моих частных учеников, которого за два года, пока готовила его детей к экзаменам, я ни разу не наблюдала. Это ж кем надо быть, чтобы на два года практически бросить своих мальчишек, которые и так лишились матери — та погибла несколько лет назад в автомобильной катастрофе! Я вот общалась с почтенной дамой, которую я искренне считала бабушкой мальчишек. Пока в разговоре не поняла, что она — экономка. Она же, кстати, со мной и договаривалась о занятиях, она же и платила.

Брррр. Какой мерзкий тип! И что звоним? Дети сдали экзамен прекрасно. Один из них — Андрей, на сто баллов из ста, другой — Никита, на девяносто восемь.

— Олеся Владимировна, в течение часа жду вас у себя в офисе, машину я уже отправил.

ЧТО?

Это что он мне только что сказал? Я так взбеленилась, что вынуждена была остановиться. В глаза словно белым острым светом плеснули. Это что ж — каждый суслик непонятно на каком основании мне приказы отдавать будет? И портить день, предназначенный для меня и МОЕГО ребенка? Даже не поинтересовавшись моими планами?

— Олеся Владимировна? С вами все в порядке?

Несколько глубоких вдохов-выдохов. Очень-очень глубоких. В школе и мои ученики, и даже администрация уже были в курсе, что в такие моменты надо бы стать человеками-невидимками, потому что… во избежание…

— Я потороплю шофера, — проговорил голос в трубке, который мне показался гадким.

— Не стоит, — ответила я холодно и вежливо. Все-таки нецензурные вопли я смогла подавить. Надо будет уехать в лес, там стоять под какой-нибудь березой белой и орать благим матом. Иначе меня когда-нибудь просто разорвет от моей выдержки.

— Сожалею, у меня планы на день, отменить я их не могу. Всего доброго.

И я отбила звонок, надеясь, что отец моих учеников — уже бывших — что бы он там ни хотел донести до моего сведения, пусть даже и свою искреннюю благодарность, додумается оставить меня в покое.

— Мама! Смотри!

Ох! Моя девочка разогналась над уклон на своей доске — и где были мои мозги, когда я, поддавшись на уговоры, купила ей этот ужас! Она согнула ноги, набирая еще скорость, подпрыгнула, держась за край доски — и… Снова покатила дальше. Теперь уже сильно забирая то влево, то вправо.

— Скорость гашу! — крикнула она мне. Подъехала, гордая собой до невозможности, остановилась, соскочила с доски. Уставилась на меня. Глаза сияют, мордашка счастливая совершенно, косички растрепались.

Я обняла ее. Мое вредное счастье.

— Мааам, а мы поедем на море?

Я отрицательно покачала головой. Сияние в дочкиных глазах померкло — мое сердце защемило. Вот как ни крути, я чувствую себя виноватой перед самым дорогим существом на свете. Все-таки в разводе виноваты двое. Что-то я не так сделала, что наша жизнь пошла под откос…

— У нас же будет когда-нибудь машина снова.

— Обязательно, Машенька. Обязательно!

Поцеловать в макушку. Не сметь плакать! Вот просто — не сметь. Финансовые вопросы решаемы. Надо только работать, много. Тщательно все подсчитывать. И подождать. Уже стало легче. Скоро — бог даст, будем роскошествовать. Машинку купим, отложим на отдых. И…

— Мааам, а что с репетитором по вокалу?

— Александра Юрьевна ищет.

Наша учительница музыки рыскала по знакомым, но ее пока никто не устраивал. Школа вокала сейчас была — кто громче, тот и выиграл. А дочь это не устраивало. Да и у дочки так громко, как от нее хотели, не выходило. Она мимо петь начинала, если надо было форсировать звук и наращивать его. Красиво не получалось. А те, кто реально мог поставить моей дочери голос на таком уровне, как ей хотелось, стоили… Ох, машина доступнее…

Вот мы и искали.

— Мне надо конкурс выиграть!

Кулачки у моей дочери сжались, глаза заблистали. Но теперь грозным огнем. Кто-то ей что-то гадкое на последнем конкурсе юных исполнителей сказал, так она до сих пор в себя прийти не может. Хорошо еще характер такой бойцовский. Она не сдалась, не забилась в угол, не бросила петь. Она собиралась бороться. И это замечательно. Моя порода. Осталось придумать, как ей помочь.

— Так мы на лето снова едем к бабушке? — задала еще один неудобный вопрос дочь.

Я кивнула.

— Терпеть не могу Вологду.

Ожидаемо.

— А мне там нравится, — улыбнулась я ей.

Дочка посмотрела на меня с жалостью: дескать, что ты мать, в жизни понимаешь? Потом будешь в сентябре читать сочинения, как надо было лето проводить — и приплакивать о бездарно проведенных днях.

— Машка! — строго посмотрела на нее.

Мне тут же продемонстрировали рожицу, символизирующую кота из Шрека.

— Не работает, — честно сообщила дочери то, что она и так прекрасно знала. — Потому как бесит.

— Ох, мама-мама. Воспитывать тебя некому, — заявила мне строго одиннадцатилетняя барышня — и удалилась. Снова разгоняться на доске и трепать мне нервы.

Я тихонько села на скамейку. Посмотрела на самокат. И поняла, что сегодня мне удивительно лень подыматься и совершать какие-то лишние телодвижения. Не хочу

— и все. Подумала еще. И решила не бороться с собой. Устала я. Останусь здесь — на радость комарам, которые тут же решили составить мне компанию.

— Олеся Владимировна, — послышалось за спиной. Нежно и бархатно. Не сказать — коньячно. Я подпрыгнула от неожиданности. Резко обернулась.

— Простите, я, кажется, вас напугал.

Позади меня высился мощный мужчина. Серый костюм, белоснежная рубашка. И галстук, серебристый. Мой бог. В парке. В восемь вечера. Удивительно уместно.

— Олег Викторович? — догадалась я.

— Он самый.

Мужчина сделал шаг- и оказался рядом со мной.

— Мама?

Мы увидели, как на скейте летит Машка. Спрыгивает впереди своей доски, бежит ко мне, гася скорость, потом хватает доску.

— Мама, с тобой все в порядке?

— Маш, если ты не будешь меня так пугать — то да. Все в порядке.

— Ой, да брось. Я ж этому трюку училась. На ютубе объясняли, как его делать, правда, хорошо получилось?

— Ты что — впервые его делала?

— Да. Но там ничего сложного.

Я задохнулась. Вот ведь… оторва!

— Мама, а это кто?

И взгляд такой… Недовольный, строгий. Еще бы! Непонятно кто посмел нарушить процесс любования ее подвигами! Я, кстати, была с ребенком совершенно согласна

— У нас и так почти нет времени друг на друга.

— Добрый вечер, Маша, — мужчина, успевший уже усесться на скамейку, поднялся. — Я — Олег Викторович. Мои сыновья учились у твоей мамы. И прекрасно сдали экзамен.

— Да вы издеваетесь! — я поднялась, положила цветы на скамейку. — Маша, мы уходим.

— Подождите.

Мужчина был спокоен, расслаблен даже.

— У меня не было намерения задеть вас, просто… дело деликатное. И требует, действительно, волшебных навыков.

— Мне это не интересно.

Маша подъехала. И так резко затормозила на своем скейте, что непременно бы полетела и расшиблась, если б не Олег Викторович. Тот перехватил ее и поддержал, не давая упасть.

— Пустите!

Машка вырвалась и подбежала ко мне.

— Ты не ударилась? — обеспокоенно спросил мужчина.

— Нет, — дочь смотрела на него исподлобья. Спустя мгновение, собравшись с духом, она добавила: — Вы зачем маму расстраиваете? Она и так устала за этот год.

— Понимаешь, девочка…

— Маша!

— Понимаешь, Маша, мне нужна помощь твоей мамы. И я предложил ей работу на лето. Очень высокооплачиваемую работу. Но она отказывается. Значит…

— Нужно оставить меня в покое! — рявкнула я. — У меня — отпуск!

— Ничего подобного. Надо предложить то, что вас заинтересует.

— Да зачем я вам понадобилась?!

— Вы справились с моими близнецами. И они с уважением и симпатией отзываются о вас. Кстати, об единственном взрослом из их окружения. Значит, вы справитесь с любой ситуацией.

— Послушайте. — Усталость внезапно накатилась на меня. — Я не хочу справляться с ситуациями. Не хочу работы и не хочу предложений. Я хочу просто выспаться. И все.

— Вынужден настаивать. И… скажите: что вы хотите за полчаса вашего времени, которое я потрачу, чтобы обрисовать проблему, с которой я пришел к вам.

— Ни-че-го.

Я подхватила свой самокат, Машка — доску и мы пошли прочь из парка, злясь на этого господина, что своей бесцеремонностью и дурацкими требованиями испортил нам первый вечер отпуска.

— Ладно, — раздалось у нас за спиной.

Какой настырный!

— Зайдем с другой стороны. Вы же общались достаточно плотно с моей экономкой, Инной Львовной.

— Да, — вот тут я стала осторожной. Женщина была симпатичная, добрая, по- настоящему привязанная к мальчишкам.

— Она очень много лет служит у меня, но… Вы же понимаете — я зол на нее. Она участвовала в обмане. И все-таки она работает на меня, а не на моих сыновей.

— И что вы предлагаете?

— Я ее не увольняю. Даже не наказываю по деньгам. А вы меня выслушаете.

Мы переглянулись с Машкой. Тяжко вздохнули.

— Только выслушать, — уточнила я. — Я ни на что не соглашаюсь, просто выслушиваю.

Он устало кивнул. И я поняла вдруг, что и у него этот год был насыщенным. И сон для него был такой же роскошью, как и для меня.

— Могу я рассчитывать на ваше молчание в том случае, если мы не договоримся? — он устало потер глаза. Удивительно — как только он перестал что-то из себя изображать, в голос вернулось коньячно-бархатное очарование.

— Безусловно.

— Только я не пойду кататься, — решительно сказала дочь. — Я должна знать, во что вы втягиваете маму.

— Все законно. И принесет твоей маме много денег, если она согласиться.

— «Если» — хорошее слово, — процитировала дочь мультик про Геркулеса.

— Но пока мы все не обговорили с твоей мамой, я вынужден настаивать на конфиденциальном разговоре.

— Я не болтушка.

— Вынужден настаивать.

Машка поджала губы. Я улыбнулась — и дочь моих ожиданий не обманула.

— Дело в том, что если мама не пошле…

— Маша.

— Прошу прощения. Если мама не…

— Согласится, — подсказала я своей девочке, что разрывалась между «не бортанет» и «не пошлет» и как-то запуталась, как ей поприличнее выразить свои совершенно правильные мысли.

— Короче. Мама все равно мне все расскажет, потому что она не согласится и не откажет, пока не обсудит со мной. Так что можно существенно сэкономить время.

Господин Томбасов усмехнулся. Красивые губы дрогнули.

— Покорен вашей логикой, Маша.

Я улыбнулась: конечно, покорен. Дочь та еще ритор! Моя школа!

Бизнесмен тем временем задумался, что-то просчитывая — вон как складка лоб прорезала. Снова посмотрел на часы. Тезисы беседы он там подсматривал что ли?

— Ладно, — вздохнул Томбасов тяжко. — В конце концов никакой секретной информации я вам не сообщу, об этих проблемах в СМИ не трубил только ленивый. Лишние подробности как не спасут, так и не дотопят проект. Пойдемте.

Шесть утра. Звонок в дверь.

Мда, вот совершенно не так я планировала первый день отпуска. Но… дочь улыбалась — и это было самое главное.

— Доброе утро, — поприветствовал нас очередной мужчина в черном, волосы которого были подозрительно мокрыми, как и плечи, — меня зовут Вадим, я ваш шофер.

Но стоило ему увидеть переноску с Клео, как его улыбка померкла.

— Кошечка, — убито сказал он. — А ваша… ко-шеч-ка… она в машине не… того? Дорога длинная. Машина не дешевая.

Клеопатра, наша аристократка и умница, не говорящая только потому, что с презренными людишками ей беседовать было не о чем, укоризненно посмотрела на меня. «Ты уверена, Олеся, что этот человек достаточно разумен, чтобы его можно было пускать за руль? Раз он способен сказать подобную глупость, то… не знаю. Ребенка доверяем все-таки».

— Прости, Клео, — Машка прижала к себе наше сокровище. — Вадим просто тебя не знает. Он не подумав. Не обижайся.

Кошка кивнула. И с тяжелым вздохом, дескать «Я вас предупреждала» прошествовала в переноску.

— Вы готовы? — спросил бедный парень, явно не привыкший к такому табору.

— Да, — я кивнула на вещи. Доска Машки, мой самокат, два рюкзака, огромный чемодан. Ну, и переноска с кошкой. Наша донская черно-розовая сфинксина возлежала с крайне оскорбленным видом.

— Там дождь как из ведра. У вас зонт есть?

Ну надо же. Я была так погружена в свои мысли, раздумья, что не услышала дождя, барабанившего по стеклам. Растерянно посмотрела на Машку. Вот у меня зонта не было, несмотря на то, живу в Питере, где, говорят, без этого аксессуара никак. Не знаю, я обходилась.

— Есть! — радостно закричала Машка, подхватила стул и мгновенно забралась на антресоли. Тут же что-то загрохотало, свалилось вниз — Вадим успел подхватить глиняную статуэтку прижимающейся друг к другу паре. Обнаженной. Вот на мой взгляд, весьма неприличного толка.

— Осторожнее! — я подскочила к табуретке, готовая подхватить Машку.

— Да нормально все, не парься.

Судя по растерянному взгляду водителя, мой взгляд на «произведение искусства», оказавшееся у него в руках, он вполне разделял. Это мужчина остальных богатств на антресолях не видел. Ну, не объяснять же, что у меня есть эксцентричная родственница, стоюродная тетушка, что время от времени нас с Машкой навещает. И мы стараемся ее не огорчать. И расставляем ее подарки по видным местам к ее приезду. Кстати, она считает, что все эти вещи обладают «удивительной магией», и непременно «принесут мне счастье».

Сверху посыпались бусы, браслеты. Еще какая-то белиберда. Клео тяжело вздохнула. Острые черные уши-локаторы дрогнули, лицо собралось и напряглось. Ее подобная суета утомляла.

— Мам! Нашла. Держи.

На меня спикировал совершенно ужасный, совершенно огромный и противно- красный зонт.

На этом мы уехали.

Ну, ничего. Парень уже на выезде из Питера успокоился. Пассажирами мы были привыкшими, искренне любившими машину и соскучившимися по дороге.

Как было хорошо. Скорость, пустая дорога — июнь, шесть утра — красота просто, опытный водитель, хорошая машина — мерс все-таки.

Правда, накрапывал дождь. Небо было все обложено тучами, но дождь в дорогу — это же хорошо!

Одно меня тревожило. Я вспоминала разговор с мамой — он получился неприятным. Мама почему-то с крайним отвращением восприняла идею о том, что на лето я нашла себе подработку, да еще и такую. Воспитывать четырех взрослых мужчин, да еще и добиваться от них того, чтобы они работали, а не скандалили… Да еще и в доме, который принадлежит их продюсеру… Это же просто дурной тон! Это разврат какой-то. И что скажет муж?!

Вот тут я взбунтовалась совершенно. Напомнила, что прошел уже год с того момента, как мы развелись. И свернула беседу. Кстати, никакие мои доводы, что по осени я имею все шансы закрыть все долги, ка маму не подействовали. А между тем господин Томбасов проявил небизнесменскую щедрость в зарплате и пообещал искусившую меня премию, если летние гастроли и осенний концерт в Крокусе пройдет блестяще.

А Машка просто предвкушала, как будет заниматься вокалом. И научиться так же точно мощно наращивать звук, не вереща при этом свинкой — и красиво, без взвизга его сворачивать.

— Вот как-то они это делают, — вчера я еле-еле загнала ее в кровать, насколько перевозбужденной была дочь. — Значит, и я научусь.

Меня же тревожила невыполнимость поставленной задачи. Это легко сказать — «чтобы они прекратили скандалить — и просто пели». Думаю, эти четверо — не идиоты и прекрасно сами понимают, что им выгодно, а что — нет. Что им жизненно важно не рассориться Олегом Викторовичем, тем еще Карабасом, надо признать. Важно петь, раз уж у них получилось пролезть, как я понимаю, на Олимп. Важно не растерять аудиторию, а в идеале нарастить ее.

Но… пустились они во все тяжкие. Что там говорил господин Томбасов? Я снова стала листать файлы, что мне пришли на почту.

— Проказница мартышка, осел, козел да косолапый мишка затеяли играть квартет… — проворчала.

И снова уставилась в фотографии и биографии.

Утром понедельника мы ожидали четверку, не сказать, боевую, стоя с Олегом Викторовичем на крыльце особняка, в которым располагалась репетиционная база группы.

Господин бизнесмен поглядывал на часы с неослабевающим интересом. Вот интересно, может быть, у него там что-то было типа рецепта смысла жизни? Или добычи денег из воздуха? Вот второе вернее.

Следующий костюм нового серого оттенка, галстук теперь в полоску. Мрачен. Недоволен. Или нервничает?

Десять утра ровно. Открываются ворота и впускают на роскошном велосипеде… что-то очень ярко-оранжевое. Бейсболка козырьком назад, солнцезащитные очки в пол-лица, футболка и кроссовки вырви глаз. И зеленоватые штаны.

Прелесть какая. Это у нас блондин-тенор пожаловали. Как я понимаю, единственный вовремя. Он глянул на почетную делегацию в моем лице и в суровом лице хозяина балагана и такое ощущение хотел развернуться и рвануть что было сил в закат. Но ворота уже закрылись.

— Добрый день, — вежливо поздоровался он с нами.

— Добрый, — ответили мы хором. Я с улыбкой, потому как по-другому на это чудо смотреть было попросту невозможно. Господин Томбасов же — с сомнением.

Певец тяжело вздохнул, прислонил велосипед к стене. Улыбнулся нам, неуверенно, стащил очки, покусал дужку. И потянулся за телефоном.

— Пожалуйста, не надо, — отреагировал на это его движение Карабас Барабас. — Мне хочется сделать сюрприз и представить Олесю Владимировну всем и сразу.

— А Олеся Владимировна?.. — перевел на меня взгляд певец.

— Все, как я и обещал.

Любопытно, что им обещал господин Томбасов, что парня так перекривило. Вот обидно. Меня из отпуска сдернули, все планы нарушили. А певец мне козьи морды корчит. Но что-то мне подсказывало, что это все цветочки.

Мы с интересом смотрели друг на друга. Не знаю, что мужчина пытался рассмотреть во мне, а я наблюдала опять же, потрясающую энергетику. Если Сергей был скалой — незыблемой, мощной… но вместе с тем какой-то странно- уютной, то этот мальчишка — был переливающимся на солнце ручейком. И если не всматриваться в серые, бездонные, мудрые глаза, то… мальчишка — и мальчишка. Не скажешь, что мой ровесник.

Бэха и мерс появились синхронно. Одинаково черные, блестящие и прекрасные. И так же синхронно остановились, пропуская друг друга. На дорожку, ведущую уже к отъехавшим воротам, разом могла подъехать лишь одна машина. Потом одновременно тронулись — и чуть не цапнулись. Я не сдержала тревожного «Ай!»

— Не переживайте, — улыбнулся Иван. — Это у них традиция такая.

Наконец, Артур на Бэхе и Лев на мерсе выстроились — и чинно друг за другом заехали. Вышли, улыбнулись Ивану, настороженно посмотрели на господина Томбасова, недовольно — на меня. Потом снова — уже вопросительно — на Ивана.

Были они одеты нарочито просто. Белые футболки и джинсы. Но вот если на Льве — высоком и вальяжном все сидело как с иголочки, то Артур выглядел помятым. И белая футболка странно контрастировала с его несвежим лицом.

Уууу. Печаль какая.

— Я попросил Ивана не портить сюрприз, — кивнул им Олег Викторович. — И соблюсти трудовую дисциплину. И кстати о ней, родной. Вы опоздали на семи минут.

— Это наша новая экономка? — спросил Лев, срывая с себя очки и одаривая меня взглядом, от которого я — ну, по его мнению — должна была затрепетать. Это как минимум. А лучше упасть в обморок. Я широко улыбнулась и посмотрела ему прямо в злые зеленые глаза.

— Познакомьтесь, — спокойно ответил ему бизнесмен. — Это Олеся Владимировна, руководитель проекта «Крещендо».

— До сих пор, — Лев даже побелел от гнева. — Мы прекрасно справлялись сами.

Ой, как искрит. Того и гляди, вспыхнет.

— До сих пор вы не позволяли себе петь мимо. Так часто, — голос Томбасова был нарочито безразличен. Похоже, он злит Льва. И делает это с удовольствием и абсолютно намеренно.

— А где Даня? — спросил Артур. До этого он стоял поодаль и внимательно нас разглядывал. Был он небрит и выглядел измученным и невыспавшимся. Вот у него если и была энергетика какая-то, то не сегодня. Не сегодня.

— Даня уволен. Еще в пятницу.

Я ожидала возмущения, каких-то протестующих возгласов, но… все трое просто посмотрели друг на друга, потом — расцепили взгляды. И еще раз. Потом — плавные, как у птиц, движения рук. Это было так красиво, так выразительно… И я поняла, что, даже не сказав ни слова, они уже не только матом охарактеризовали решение господина Томбасова, но и прикопали его, предварительно расчленив.

И все это исключительно эстетично.

— Но почему же он не позвонил, не предупредил? — спросил вдруг Иван.

— Потому что он очень хотел ту работу, которую я ему предложил. Но он ее получал только при условии радиомолчания на этих выходных.

— Значит, мы будет петь втроем? — спросил Артур.

А Иван подался вперед, глаза зажглись азартом. И я была готова поклясться чем угодно, что он что-то считал.

Интересно, что?

— Нет, вы будете петь вчетвером, — ответил Олег Владимирович.

— С кем? — вот теперь воскликнули все трое.

И словно в ответ на их вопросы, ворота стали открываться. Показался мотоциклист. Весь в черном. Ну, реально Дарт Вейдер на отдыхе в Подмосковье! Только плаща не хватает. Ну, и световой меч припрятал, чтобы с российской полицией проблем не было.

И судя по тому, как изменились лица тройки исполнителей, что-то приехало им родное и известное.

Вот любопытно, это постановка? Сергей с господином Томбасовым столь удачно подгадали? Или же случайность?

Мотоцикл перестает сыто урчать. Дарт Вейдер снимает шлем. И широко улыбается всем:

— Утро доброе, — рокочет его голос.

— Да вы шутите! — в голосе Льва был гнев, была ярость.

Вот что они с Сергеем могли настолько не поделить?

— Вы дурака проваляли год, — был ответ самого дипломатичного из людей — Томбасова Олега Викторовича. — Он отдохнул. А теперь — вперед. Работать.

— Я не буду…

— Отлично, — хищно улыбнулся господин бизнесмен, глаза которого язвительно заблистали. — Я вас больше задерживаю. Какую внести сумму за неустойку и срыв концертов, вам сообщат мои адвокаты. Да, и сумму за аренду Крокуса со штрафами на троих раскидайте. Думаю, это не составит вам труда.

Певцы снова переглянулись. Пообщались.

— А какие еще предложения? — осторожно спросил Артур.

— Мамааааа, — подняла на меня глаза Машка. — Мамаааа. Этооооо. Этооооо.

Она сидела с кошкой в обнимку на ступеньке лестницы и похоже, слушала, не шевелясь. Мы с Клео вздохнули: ой, мы ее теряем.

— Мама, я хочу у них учиться!

— Попробуем, конечно, только. Дочь. Не всегда тот, кто умеет делать что-то сам хорошо, умеет учить. Это разные навыки.

— Я понимаю, но… Мам, какая постановка голоса. Я так тоже хочу.

— Их в интернате учили, с семи лет, — вздохнула я. — И с детством, как я понимаю, у них большие проблемы.

— А ты бы меня сдала? — блеснула глазами дочь. — В интернат.

— А ты б захотела? — спросила я у нее и кивнула на дверь, откуда лились знакомые всем звуки. Короткие жесткие команды в исполнении Льва. Слов пока не было, была музыка. To «ла-ла-ла», то «м-м-м-м», то «а-а-а-а».

— Вот бы их уговорить кусочки репетиций пописать. И на ютуб выложить. Да подписчиков будет миллион, — дочь с жадностью прислушивалась.

— Да?

— Мам, да за эту кухню люди…

— Так, погоди. Кухня. Пошли, я тебя покормлю.

— Мы с Клео уже ели. Что мы — маленькие что ли?

— Пошли все равно. Ребята не хотят, чтобы их репетиции черновые слышали.

— Пошли, — недовольно вздохнула дочь. Но все-таки поднялась.

Минут через тридцать на кухню заглянул Артур. Клео тут же исчезла, словно накинула на себя специальную кошачью шапку-невидимку.

— Вот вы где.

— Здравствуйте, — широко улыбнулась ему Маша.

— Привет. Ты — дочь Олеси Владимировны?

Машка смутилась.

— А у меня тоже дочь, — и в глазах плеснулась такая тоска, что нам с дочерью стало неловко, как будто мы подсмотрели что-то настолько личное, совершенно не предназначенное для чужих.

— Мы готовы! — словно очнулся Артур. — Пошлите слушать.

Машка вскочила, чуть не перевернув стул. Смутилась, жгуче покраснела.

— Ты хочешь учиться петь? — тихо спросил у нее Артур.

— Да!

— Если мама разрешит, я могу давать тебя уроки.

— И на форте петь научите?

— Я постараюсь.

Хор мальчиков-зайчиков выстроился. Позади рояля с недовольным Львом — Сергей. Безмятежный, как на видео фота того года, когда он ушел. Ой, как не хорошо. На переднем плане, перед роялем, две стойки для теноров.

— Это Маша, — представил мою дочь Артур. — Она учится петь.

Вот я снова ошиблась. Честно говоря, я ждала от них снисходительных взглядов, по типу «ой, девочка, куда ж ты лезешь». Но участники вокальной группы «Крещендо» посмотрели ка нее спокойно и серьезно.

— Чем можем — поможем, — сказал Лев.

Визг Машки просто оглушил. Я посмотрела на нее с укоризной, парни рассмеялись.

— А какая у мамы песня любимая? — тут же спросил Артур.

— «Кружат ветра», — не задумываясь, выпалила Маша. Тут же перевела взгляд на меня — не сболтнула ли она чего-то.

Я закатила глаза и недовольно посмотрела на Артура. Вот у ребенка информацию обо мне выуживать… Нехорошо.

— Простите, — он изумительно покаянно потупил глаза.

Вот просто взять словарь Ожегова — тяжеленный, на хорошей бумаге, и как врезать!

— Нам очень интересно. Кого принесло по нашу душу, — серьезно проговорил Лев. — Нам все-таки работать вместе.

— Давайте всю информацию вы будете узнавать у меня.

— Если вы будете выдавать ее, а не утаивать.

Какая у него, у этого самого Льва улыбка. Особенно когда искренняя, как сейчас. С ума сойти.

— Я предлагаю вечером поужинать вместе. Заказать, кто что любит — и поиграть в интереснейшую игру.

— В бутылочку? — ляпнул Артур, посмотрел на Машку — и покраснел: — Что-то я дикий стал. Простите.

Машка фыркнула, типа, открыл Америку. Теперь на дочь посмотрела уже я. Потом — на квартет. Много чего пообещала взглядом. Как я поняла, язык взглядов и жестов они читали просто на ура.

— Так в чем суть игры, — спросил Сергей.

— Мы задаем друг другу вопросы. Сначала — вы мне по одному. Потом все разом, например, Сергею. Потом Льву, Артуру и Ивану. Порядок установим. Если кто-то не хочет или не может отвечать на вопрос, то спрашивающий может задать другой.

Все четверо переглянулись. Кивнули. Меня вот просто завораживало, как они делали все это вместе. Как будто репетировали.

— А теперь песня, — улыбнулся Лев. Четверка разошлась по своим микрофонам.

Машка подняла руку.

— Что? — спросил у нее Лев, уже успевший опустить руки на клавиатуру.

— Можно я записывать буду? — ребенок вытащил телефон.

— Ну, во-первых, репетиции пишутся, мы потом материал отсматриваем и отслушиваем, что понаработали. А во-вторых, — он взглядом посоветовался с остальными: — Можно, только без разрешения в сеть не выкладывать.

Ребенок закивал.

Раздались переливы нот. Я в наслаждении закрыла глаза.

— В юном месяце апреле, в старом парке тает снег…

Вот как в котах можно было передать полет, надежду, тревогу… И какую-то мольбу? Я не анализировала, кто какую партию из этих четверых вел, я не смотрела, кто как пел, кто дирижировал, как летали пальцы Льва над роялем, как держал основу Сергей, как звенели нежными колокольчиками Иван и Артур.

Я наслаждалась.

И когда стихли последние ноты, то тихо вытерла глаза и сказала:

— Спасибо.

Не знаю, отчего, но смутились все четверо. По логике, они должны были привыкнуть к подобному.

— Мама, а они помирятся?

Мы сидели втроем на террасе, рассматривая золотистый закат, ласкающий липы и дубы, что окружили особняк. Клео подумала — и забралась к Маше поближе, поближе к теплу. Уткнулась мордой в живот и тихонечко муркнула: «Не расстраивайся, не надо!»

После того, как Лев выскочил, раздался рев мотора, завизжали колеса.

— Твою ж, — подвел итог репетиции Артур.

— Парни, я правда, — растерянно проговорил Сергей. — Вот правда, чем хотите клянусь. Я не…

— Может, он подумал, что ты хочешь переметнуться к Туру, в его проект с драконами,

— предположил Артур. — Тебя же туда звали.

— Ну, спел я за всех драконов, — нахмурился Сергей. — Кстати, сначала предполагалось, что за них будет петь наша группа в полном составе. Я же договорился.

— А я партии расписывал, — вздохнул Иван, — но это же никому не помешало.

— Скажи еще, что ты там и бэк-вокал работал!

— Нет. Я хотел, и Павел Тур предлагал, но Сергей сказал, что не стоит.

— Я боялся Ваньку подставить. Не хотел, чтобы Лева на него окрысился.

— А вот мне сказать? — возмутился Артур.

— Да тебе не до того было, брат.

— Это точно. — Глаза Артура погасли, словно кто-то выключил лампочку.

На этом они и ушли. To ли ловить Льва и приводить того в чувство, то ли… Ох, чует мое сердце, придут они завтра больные и без голосов. На самом деле, алкоголь как семечки противопоказан для хорошего вокала. Хотя, может, нарушение всего и сразу пойдет им на пользу?

Будем надеяться.

Я задремала в кресле-качалке, как вдруг почувствовала, как меня укутывают в плед. Почувствовала тепло рук и как-то бессознательно потянулась к ним, настолько уверенными и сильными они мне показались, а я была так растеряна всем, что происходило вокруг…

— Мааааа, — услышала я голос дочери — и проснулась.

— Добрый вечер, — хрипло, должно быть со сна, поприветствовала я господина Томбасова, наслаждаясь этими случайными прикосновениями.

— Добрый, — откликнулся он точно таким же хриплым голосом, замирая.

— МРРРРР? — поинтересовалась у меня царица Клеопатра, поднимаясь на коленях у дочери, выгибая спину и неторопливо выпуская когти сначала на одной лапке, потом на другой. Хищницу нашу явно возмутило подобное беспардонное нарушение моего жизненного пространства.

Скорее всего, господин Томбасов, как и положено таким бруталам, был человеком беззаветной храбрости, но… увидев нашу кошку, да еще и не в духе, отскочил от меня с каким-то странным звуком. Хотя, может быть, не от меня (это было бы обидно), а от моей защитницы.

— Мр? — нежно спросила у меня победительница и королева.

«Порвем? Или пусть бежит?»

Я улыбнулась. Погладила мою защитницу.

— Ох ты ж, — мужчина с опаской смотрел на кошку. — Я вот… еще девочке плед принес.

Мда, наша совершенная, черно-розовая Клео, нежная и плюшевая снаружи, сталь и огнь внутри, производит на неподготовленного человека… странное впечатление. Это недовольное выражение лица, ушки-военные локаторы, горящие огнем янтарные роскосые глаза. Мы не обижаемся, а Клео с поистине царским достоинством принимает всю убогость человеческого сознания. Только еще больше морщит мордочку и тяжело вздыхает.

— Она хоть не ядовитая? — проворчал бизнесмен, издалека протянув плед Машке. Дочь забрала и закуталась.

— Не летает? — продолжил господин Томбасов рисковал жизнью, явно не понимая, что от жестокой расправы его отделяет только аристократическое воспитание Клеопатры и ее философское отношение к жизни.

Мы обреченно вздохнули все втроем. Что поделать. Мы не опустим голову перед разочарованиями.

— Олеся Владимировна, вы ужинали? — спросил Томбасов.

— Да. А вы?

— И я не голоден. Мы можем поговорить?

— Конечно, — поднялась я. Ненормированный рабочий день. Я тебя люблю. Наверное.

— Спасибо.

Мы дошли до гостиной, в которой они были вчера с Сергеем, расселись в кресла. Я посмотрела на камин с сожалением. Как было бы прекрасно, если бы можно было его разжечь. Но летом, тем более, таким жарким, как сейчас…

— О чем вы задумались? — спросил у меня господин Томбасов, слишком пристально изучая мое лицо.

Улыбнулась ему, не отводя взгляд. В его глазах заплясали огоньки, словно отблески зажженного камина. Так. Олеся Владимировнаааа. Уймись, не позорься. Куда тебя несет? Уверенный в себе мужчина, с четкой аурой успеха и властности. С сильными теплыми руками… Эх.

— Я хотел бы выразить вам огромную благодарность, — тихо сказал Олег Викторович.

Кивнула. А что — мне не жалко, пусть выражает. Доброе слово и Клео приятно.

— Я посмотрел запись репетиции. Надо разбираться, действительно, откуда у Льва взялась информация подобного толка.

— Диверсия?

Бизнесмен посмотрел на меня с насмешкой:

— Ну, это не госконтракт, чтобы задумывать такую сложную многоходовку. С дезинформацией и диверсиями.

— Ну, может быть, для вас это и не такой уровень, а вот для кого-то… Как вариант. Информация же просто так не берется и в уши не заливается.

— To есть, что-то направленное не против меня, а против ребят?

— Почему нет.

— Глупость. Поют и поют. Кому они могут помешать.

Хотела спросить, в какие суммы он оценивает это «поют и поют». Но стало как-то неловко. Во-первых, чего чужие деньги считать, а во-вторых, понятно, что у нас весьма разные системы координат по финансовым понятиям. Скорее всего, та сумма, что повергла меня в двухлетнюю долговую яму, вызвала бы у него усмешку — типа, как можно переживать из-за подобной мелочи.

— Вам Андрей и Никита привет передавали, — внезапно сказал господин Томбасов.

— Спасибо. Как они?

— Полны планов. Улетели.

— Гарвард?

— «А если я чего решил, то выпью обязательно».

Я рассмеялась и согласно кивнула. Правильная характеристика. Действительно, мальчики у него были… упертые. Хотя, почему их певцы охарактеризовали как «исчадий ада» понять мне было сложно. Молодые люди как молодые люди. Упрямые, дерзкие, не без снобизма, над которым я веселилась. Достаточно едко. Как они искренне удивились, когда на фразу — «Но это же мое мнение», я ответила им, что они пока находятся в зачаточном состоянии той личности, мнение которой может меня как-то заинтересовать. На самом деле, имелось в виду слово «противозачаточной» — уж сильно они меня завели, но я сдержалась. Это мы, кстати говоря, по поводу участия союзников во Второй мировой не сошлись характерами. И вот эта позиция молодых, что исконно-посконное — гадость редкая, ну может быть, балет и водка — туда-сюда, а больше гордиться нам и нечем… Вот раздражает, честное слово.

— Я смотрел ваши дискуссии, — улыбнулся Олег Викторович. — И кстати, меня удивило: чем больше вы их осаживали, тем более уважительно сыновья к вам относились.

— Границы. Их надо задавать. И не позволять нарушать.

— А как же свобода?

— Как там Владимир Ильич говорил. «Свобода — это осознанная необходимость». И если добавить старое доброе английское «Ваша свобода заканчивается там, где начинается кончик моего носа».

Господин Томбасов изволил улыбнуться. Снова. Улыбка у него замечательная: каменное лицо становится человеческим, глаза — живыми. Кстати, я так и не поняла, какого они цвета. Но с чего это я его так веселила? Нет, я не против, не жалко, но вот любопытно: откуда такая реакция?

— Я сегодня с таким интересом отсмотрел репетицию, — снова сменил тему бизнесмен. — Парни пели как в старые времена. Я рад, что не ошибся в вас, Олеся Владимировна.

Я кивнула растерянно. Прелюбопытная жизнь у него. Не поговорить, не узнать, не зайти послушать… Поставить видеоконтроль и прослушку — и контролировать кто что сделает.

Поежилась. Гадко как-то осознавать, что ты находишься под камерами. Есть в этом что-то безумно напрягающее и вызывающее… брезгливость что ли.

— Только рабочие моменты, — верно понял мое раздражение Олег Викторович. — В гостевых комнатах камер нет.

И на том спасибо.

— И дети занимались в гостиной. В Питере. Там есть. В гостиной. Там я с вами и познакомился. В записи.

Я снова поежилась и спросила:

— И как вам живется?

— В смысле?

— Под камерами?

— Привык. Безопасность прежде всего.

Хотела спросить о том, что он высмотрел такого, что решил пригласить меня на работу, но в этот момент в дверь постучали. Тревожно. Так, что сразу стало понятно

— что-то случилось.

Я вздрогнула. И мне вдруг показалось, что мужчина сейчас меня обнимет — и просто укроет ото всех тревог, что могли подстерегать меня за этой самой дверью, но он качнулся назад, решительно поднялся и распахнул дверь.

— Что еще?

— Драка.

— Какая еще драка? — господин Томбасов явно растерялся.

— Наша четверка. С кем-то. Непонятно. Все в полиции.

Нас встретила в отделении полиции тяжелая железная дверь. Звонок. И голос в динамике, который долго и изо всех сил не хотел понимать, что от него надо и изо всех сил советовавший приходить завтра. Послезавтра. А лучше — никогда.

На что сначала Томбасов, а потом примкнувший к нему адвокат рекомендовали допустить их до тел господ артистов.

— Нам бы еще все по-тихому сделать, — ворчал Томбасов. — Не хватало еще хулиганки этим… гениям вокала.

Наконец мы прорвались. И не только в дежурку, к стеклянным уже дверям, но и в конечном итоге, к телам господ артистов, чудесно смотревшимися в переполненном, шумном обезьяннике.

Выглядели герои дня «изрядно ощипанными, но непобежденными», если цитировать «Бременских музыкантов».

— Как вы красивы сегодня, — резюмировал Томбасов, пристально глядя на музыкантов. Они как-то попытались отступить за сотоварищей по камере. Потом поняли, что им это не удастся. Вздохнули — вот меня просто поражало, насколько в такт.

— Добрый вечер, — поприветствовали они личного Карабаса Барабаса слаженно и дружно. И как-то не храбро что ли.

— Черепно-мозговые, челюстные? — спросила я, подходя к клетке. — В травму кому- то надо? Пальцы?

— Вы что — тоже адвокат? — поинтересовался у меня седой благообразный импозантнейший мужчина, у которого был вместо галстука шейный платок. — Или доктор?

Я отрицательно помотала головой:

— Я классный руководитель буйного восьмого «В» — головной боли не только родителей. Но и всей нашей несчастной школы.

Взгляд адвоката, обращенный к Томбасову был полон крайнего изумления.

— Это Олеся Владимировна, руководитель нашей боевой четверки, — ответил Томбасов адвокату. — Я подумал, что кто-то, умеющий обращаться с безмозглостью и делающей из них человекообразное, нам очень и очень пригодится.

К нам присоединился майор:

— Сегодня у нас просто аншлаг, господа, — он печально покачал головой. — Полнолуние действует на психов, наших обычных клиентов и примкнувших к ним несознательных элементов.

Несознательные элементы вздыхали, но молчали, правильно понимая бешенство господина Томбасова, на которого было жутковато смотреть.

— Мы же все понимаем, что на моих клиентов было совершено нападение? — начал было адвокат.

— Если вы посмотрите записи камер, то увидите, то первыми в драку полезли они, — кивок на понурую четверку. — Особенно отличился вот этот. Белый.

Иван, светленький, тоненький, эдакий ангел в вертепе разбойников, тяжело вздохнул. И покраснел.

— Кстати, для музыкантов они вполне прилично дерутся.

И взгляды такие у всех… Проникновенные. «Кто умеет драться? Мы?! Это же наверняка фотошоп!»

Сны. Сны. Сны.

Яркие, цветные.

— Привет! — улыбается мне муж. Полулежит на нашем диване, Даная эдакая. Радостная улыбка, рубашка в красную ковбойскую клетку — была у него такая на заре туманной юности. Терпеть ее не могла.

А я… стою на пороге комнаты — и глупо улыбаюсь. Понимаю, что надо кричать: «Убирайся! Что ты тут забыл?» Понимаю, что сейчас, прямо во сне, понесусь менять замок на двери, предварительно взяв в руки топор. А гляди ж! Стою — и улыбаюсь. Я же сплю. И мне хочется, чтобы все произошедшее за этот год оказалось дурным сном. И все в моей жизни было по-прежнему.

Или не хочется?

Меня просто начинает колотить, когда он поднимается — и подходит ко мне. И я внезапно осознаю, что это совершенно чужой, жуткий своей чуждостью человек. Он по-другому морщит лоб, по-другому растягивает губы в улыбке. И, главное, он подходит недопустимо близко. И пытается меня обнять.

Я какое-то время смотрю ему в глаза, пытаясь отыскать хоть какие-то черточки того, кого я любила, но… не нахожу. Лицо то же. Человек — нет. Безжалостно — нет.

И это настолько страшно. Настолько дико. Но тот, который во сне, этого совершенно не понимает. Склоняется надо мной, ниже. Ниже. Я упираюсь спиной в стену, отчего-то холодную, шершавую. Слышу шепот:

— Я соскучился.

Изо всей силы отталкиваю его и бегу прочь. Так и вываливаюсь из сна, задыхающаяся, как будто и правда удирала.

Посмотрела на часы. Половина шестого утра. Засада. Как же я хотела выспаться! Просто жаждала весь год. А тут — снова облом. Ладно, когда-нибудь. Получится. Вот точно. А пока вполне можно прогуляться на кухню, напиться кофе. Подумать.

Первое. Надо нарыть в Инете все, что связано с очаровательной Даной. Уж больно персонаж замысловатый. На благо кого она работает? Хотя не так. Понятно, что она работает лишь на благо себя, любимой, но как ее благо соотносится с группой «Крещендо». И что у нее с Сергеем?

Второе. Надо внимательно отсмотреть все рекламные ролики группы. Все, что в этот год… И в прошлый появлялось на просторах сети. И подумать.

Третье. Сегодняшняя репетиция…

Я поняла, что составляю план работы. И хорошо, если на сегодня, а не на несколько последующих недель. А то и до августа.

Я же хотела увольняться!

Ой. Ну вот трудоголикам-маниакам посвящается. Куда ж тут спать, как же тут сбегать, если работа не сделана, билеты не проданы, программа не готова, рекламы толковой нет, поют мимо, и вообще, столько интересного. Ну, хоть залезть в головы парням — на самом деле, взрослым мужикам, моим ровесникам, не говоря уже о Сергее, тот на десяточку постарше. Залезть, поковыряться и посмотреть — где у них кнопка. Где мозги. И как прелюбопытно они их используют. Если. Если используют. И если мозги.

А пока — кофе. Чудесный капучино. Будем считать, что именно он примирит меня с господином Томбасовым, который, если уж говорить правду, совершенно не виноват в моих личных загонах и несчастливой истории любви.

Я зашла на кухню — и обомлела. За столом, в компании огромной охапки белоснежных роскошных роз, сидел Олег Викторович собственной персоной и листал планшет.

— Доброе утро.

Он отложил гаджет и поднялся. Выглядел, кстати говоря, бизнесмен, отвратительно. Как будто он вчера, после того как отвез меня домой, вернулся в отделении полиции, попросился в обезьянник и провел там всю ночь в теплой компании нарушителей правопорядка. Буяня и время от времени получая от сотрудников органов педагогической дубинкой по ребрам.

— Доброе, — ответил он. И спросил: — Хотите кофе?

— Хочу, — ответила я и покосилась на розы.

— Это вам, — чуть улыбнулся он. — Я понимаю, что это нелепо — пытаться цветами загладить свою грубость, но… Я зауряден. Ничего в голову мне больше не пришло.

Что тут скажешь.

— Мне бы хотелось, чтобы вы продолжили работать с парнями, тем более что вы, похоже, прониклись симпатией к ним.

Передо мной появилась чашечка костяного фарфора, источающая дивный аромат. Я поднесла ее к губам и отпила божественный напиток. Развернулась к окну: в окна во всю стену можно было наблюдать деревья, что беззаботно шелестели листвой.

Я прикрыла глаза, стараясь нарисовать в голове картинку всего, что меня окружало, чтобы запомнить это навсегда. Розы. Кофе. Потрясающий мужчина, который ждал моего пробуждения, чтобы извиниться. И если отмести мысль о том, что он просто не хочет потерять ценный кадр, то…

В любом случае, подобного со мной такого еще не приключалось. Понять бы — к худу или к добру все это…

— Мне бы очень не хотелось, чтобы вы из-за моей глупости бросили все.

Кивнула. И поняла, что и мне, на самом деле, не хотелось бы. Рассвело. Страхи исчезли — или попрятались до темноты, не важно.

— Олеся Владимировна…

— А?

— Вы остаетесь?

Попросить у него в качестве компенсации кофе-машину и годовой запас такого кофе? Бонусом за чудо.

Рассмеялась. Удобно ли Мэри Поппинс, призванной сотворить чудо, торговаться? Тем более, выпрашивать кофе-машину.

— Остаюсь.

— Я улетаю на неделю, — проговорил он, поднимаясь. — Оставляю шофера в полное ваше распоряжение. Сегодня приедет Инна Львовна. Кстати, она счастлива, что Сергей вернулся и велела кланяться вам.

Парни переглянулись, посоветовались.

— Мы решим этот вопрос. Скинете ссылку? — за всех ответил Лев.

Я кивнула.

— Пойдемте слушать, что получилось, — улыбнулся мне Артур. Уже нормально, без стрельбы глазами по мишеням.

Я согласно кивнула, обрадовавшись, потому как выглядел он поживее, чем вчера или даже сегодня утром.

Мы уже выходили с кухни, как нам в спину донеслось ядовитое:

— Какая идиллия!

Это Дана у нас что — обличительную речь решила произнести? Я развернулась. Любопытно-любопытно.

— Значит, как будто ничего и не было? — она поднялась. Грудь вперед, волосы назад, глаза сверкают. — Все в полном порядке?

Она обвела всех ненавидящим взглядом, особенно досталось Сергею — кто бы сомневался!

— Возвращение блудного сына прошло удачно? Погодите, его снова перемкнет — опять будете всех обзванивать, вокалиста искать. За неделю до концерта. Или ты забыл, Лева, как у тебя шарахнуло давление, когда один вас бросил, другой — загулял, потому как страдал. Третий на нервах петь не мог. А новый только глаза делает большие и красивые и судорожно учит партии и фигеет от того, что «капец, все сложно, а оно вам зачем так напрягаться?»

— Дана. Пожалуйста, — нехорошим голосом проговорил Лев.

Но девушку уже понесло:

— Ты под капельницей давно лежал? Снова захотел? Может, уже бросишь весь этот балласт никчемный? Подумаешь о себе? О своей карьере? О нас?!

— Дана!

Девушка-красавица окинула всех ненавидящим взором.

— Ты среди сборища неудачников. Один — все никак в детство не наиграется, петь соло не умеем, как и первую фразу нормально выпевать. Это не говоря уже о спазмах на любой нервяк. Правда, Иван?

Блондин побледнел. Как полотно.

— Замолчи сейчас же! — загрохотал Артур.

— О, наш герой любовник. Друга защищает. Похвально. А сам? To страдает, то пьет, то на сцене мимо орет. Да так, что фиг заглушишь.

— Прекрати, — беспомощно сказал Лев.

— Да почему? Если это правда — и вы все это знаете лучше меня. У вас же у всех абсолютный слух. Вы же слышите!

— А что ты скажешь мне? — тихим ненавидящим голосом проговорил Сергей.

— Ты… — девица подошла и провела кончиками пальцев по щеке, при этом глядя прямо в глаза Льву.

Сергей дернулся, будто по нему змея проползла.

— Ты же наш герой-любовник. С бархатным голосом, по которому тосковали все домохозяйки страны, забрасывая нас требованиями тебя вернуть. Медведь, который на сцене смотрится как бревно, нормально двигаться не может, все тупит. Предатель, который за неделю перед важным мероприятием подставил всех. Неудачник, который так ничего и не добился за год. И прибежал обратно, поджав хвост…

Сергей усмехнулся:

— Так вот что ты Леве в уши льешь? Что он только один тут талантливый? Что остальные балласт? Что Томбасов — только во вред и «Крещендо» тормозит карьеру гениального вокалиста?

— Довольно, — я вышла вперед. — С обличениями пора заканчивать.

— А то что? — девица шагнула ко мне.

— Милая, я вам позволила сеанс разоблачения черной магии только потому, что нашим солистам немного подправить корону на голове полезно. Так сказать, взгляд со стороны от тех, кто их не любит. Немного шоковой терапии. Чтобы они понимали, что не боги и тоже косячат.

Девица окинула всех нас ненавидящим взором, остановилась на Льве. Он демонстративно отвернулся. Она фыркнула — и вылетела из дома. Взревел мотор. И мы услышали жуткий хруст и крик дочери.

— Машка! — закричала я. И бросилась бежать. Нет-нет-нет!!!

Я выскочила на крыльцо и столкнулась с дочерью.

— Живая?!

Я схватила ее в объятия, ощупывала руки и ноги, плечи, спину.

— Да мамааааа! — высвободилась дочь.

Уставилась на нее, тяжело дыша.

— Я на крыльце была, — пояснила Маша. — А она увидела доску и специально на нее наехала.

— Доска… — Я без сил опустилась на ступеньку. Вот тут меня затрясло. — Доска.

Маша обняла меня:

— Маааа, да ну ее. Все же в порядке. Мам, успокойся, а…

— Простите. Я куплю новую. Я…

На Льва было жалко смотреть.

— Я сам куплю, — вдруг зло сказал Иван. — Ты в них все равно ничего не понимаешь.

— A твоя девица… — начал Артур, шагнув вперед и ткнув в товарища указательный палец.

Меня шатало. Меня колбасило. Мне надо было оппиться успокоительными и хоть как-то унять сердце, стучавшее в ушах, но… я поднялась. Подняла руку вверх и тихо проговорила:

— Стоп!

А что — у меня так класс в прыжке замирал при необходимости. И эта четверка не оказалась исключением. Они застыли и уставились на меня.

— Никаких обличительных речей. Никаких обвинений. Вообще режим радиомолчания. Даже жестами не смейте общаться друг с другом!

Но в глазах у всех четверых был мрак. Неужели этой козе удалось вот так, с наскока разрушить все, чего добились это парни. И они все-таки разбегутся. Да еще и вот так — врагами?

— Олеся Владимировна! — огромный, похожий на медведя мужчина принял меня в объятия. Краем глаза я заметила недовольство в глазах четверки, которую с какого- то перепуга резко стала считать «своей». Похоже, и они мне как-то быстро присвоили этот же статус.

— Здравствуйте, Григорий Петрович. Рада вас видеть.

— А что ж тогда не заезжаете? Год уже как!

Машка посмотрела на меня с укором — типа, что ж ты, мама, говоришь, что на лето кроме как в Вологду к бабушке податься некуда?

Только как объяснить дочке, что одно дело приезжать — на своей машинке, заказывая коттедж (пусть даже со скидкой), ни в чем себе не отказывать несколько дней. А совсем другое — проситься бедной родственницей, у которой даже нет возможности добраться до базы отдыха самой. Нет, конечно, меня бы и встретили, и разместили. Но…

Гордыня? Наверное.

— Я и ухи вашей любимой поварам заказал. И рыбу запекли. И баньку протопил, и… вам удобно будет в гостевом коттедже? Или вас с Машей разместить отдельно? Или нет, знаете, я вам большой выделю. Там как раз пять спален, все и разместитесь с комфортом.

Я с насмешкой посмотрела на парней, которые напряглись. Похоже, им было непонятно и непривычно, что внимание при встрече не у них, звезд и красавцев, а у не пойми кого. На них не кидаются, автографы не выпрашивают. И вообще — они при учительнице, которая завезла бедняжек в какую-то глушь. А не наоборот. Я улыбнулась. И так бывает. Это жизнь.

— Спасибо огромное, Григорий Петрович.

— Ну что же мы на стоянке, пойдемте, я все покажу.

Сергей подхватил наш с Машкой рюкзак, взял свои вещи, Лев еще и гитару в футляре. Вот хочу вечером провести психологическое исследование — кто же из них играет все-таки.

Сначала мы шли шумящей еловой аллеей, чуть мрачноватой, несмотря на яркий свет дня. Мелькнула лазурью полоска воды. Мне захотелось бросить все — и бежать туда. Как же я об этом мечтала!

Хозяин базы отдыха «У рыбака» посмотрел на меня с доброй насмешкой:

— Давайте, вы пообедаете, а потом уже засядете у воды, Олеся Владимировна. Маш, тебе велосипед выдать?

— Да!

Иван посмотрел на хозяина:

— А можно и мне велосипед?

Григорий Петрович спросил у меня взглядом. Расхохотались уже все. Такой пионерский отряд для сильно старшего возраста получается. Не хватает только горна и барабана.

— Сначала обедаем, — распорядилась я. — Потом идем к озеру слушать тишину.

— И кормить комаров, — проворчал Артур.

— На кого поставишь, — вдруг спросил Иван у Сергея, — на кровь Артура или комаров.

— Бедные зверьки…

— Комары — не зверьки.

— Все равно бедные.

— А есть еще и Лева. Там у них вообще нет шансов.

— Да идите вы, — откликнулись Лев и Артур. Хором.

— Разговорчики, — на армейский манер прорычала я. — Выполнять!

Эти клоуны переглянулись, ловко выстроились по росту: Сергей, Лев, Иван и Артур и бодро ответили. Хором. В такт. В один вдох:

— Есть, мэм! Разрешите выполнять, мэм!

Вот как они умудряются, а? Никто не дирижировал. Никто знака не подавал! Волшебники.

Григорий Петрович — ну, просто красный командир — встал впереди этого отряда пионеров-молодцов-удальцов и повел этих взрослых мальчишек заселяться. Они еще и старательно топали, делая вид, что маршируют.

И вдруг грянуло:

— Расцветали яблони и грушииииии… Поплыли туманы над рекоооой.

Бедный хозяин не ожидал, что у него за спиной начнется такое безобразие — и даже подпрыгнул. Эти клоуны засмеялись, не переставая, однако, петь на четыре голоса.

Уха была совершенной, запеченная рыба выше всяких похвал, но… я едва чувствовала вкус и краем уха слушала разговор Сергея и Григория Петровича о рыбалке, способах приготовления ухи и том, что ей является, а что — нет. Машка бубнела, что рыбу она не так, чтобы любила. И выясняла, что будет на ужин. Григорий Петрович сообщил, что жареная картошка.

— Боже! — закатил глаза Иван. — Я жареной картошки не ел…

— Никогда ты ее не ел, — заржал Артур совершенно искренне, громко. — Ты за весом следишь больше, чем любая модель.

— Мне тяжело работать, если я набираю.

Я посмотрела на хрупкого и изящного тенора. Ну, в каждой избушки свои таракашки.

— Если кто что не ест — вы скажите. Я листья какие-нибудь найду. Салатные там. Или капустные. Ну, там, лимоном взбрызнем. И куриную грудку на пару подам вместо говядины с грибами. Там, если что — сливочное масло присутствует.

На гитаре играли все!

Вот и психология, постановка рук, моя наблюдательность и дедукция с умозаключениями вкупе. Мда, не Холмс я.

И еще, передавая гитарку по кругу, они еще и посверкивали глазами. Хулиганы и выпендрежники.

Они и пококетничать успели. Ой, сто лет в руки не брали, ой, да не умеем. Все забыли. Ехидные переглядывания. Я смотрела на этот цирк просто с умилением, а Машка сжимала телефон и готовилась записывать. Очень надеюсь, что мы с ней съемку ночную настроили правильно. И запись получится.

— Кто первый? — подыграла я, изобразив суровость и нетерпение.

С тяжелым — ну, вот просто каторга, бедняжке — гитару взял Лев. Первые аккорды. Ну надо же, играть он не умеет. Хрустальные перезвоны струн поплыли над поляной. Пальцы легко скользили по грифу. Мягко, по кошачьи.

Ох ты ж! Дядя Саша Розенбаум. Я поняла, что сейчас Лев будет петь: сладкозвучно и волшебно про «Любовь мою последнюю, со слухами да сплетнями, ты осень разгляди да сбереги…» И прикрыла глаза, приготовившись наслаждаться. Но. Вдруг Лев помотал головой и резко сменил звенящий перебор на рваный, нервный бой. И…

— Нарисуйте мне дом. Да такой, чтобы жил. Да такой, где бы жить не мешали. Где, устав от боев, снова силы копил. И в котором никто никогда бы меня не ужалил…

Он не кричал, даже не выпевал особо. Не играл голосом. Но такая тоска и одиночество было в каждой ноте. Такая жажда чего-то, что не сбылось…

Мда.

Мы замерли все, когда отзвучало последнее «И летят в небеса, в облака поднимаются листья этих нот, горьких нот, облетевших с разорванных струн». Только ели гудели сочувствующе. Да Машка глядела с восторгом. Самым удивленным из нас всех выглядел, пожалуй, сам Лев. Певец замер, невидящим взглядом уставившись в костер. Тяжело вздохнул.

Иван похлопал его по плечу, утешая. А может, передавая какую-то информацию — кто их знает.

Артур потянул руку за гитарой. А этот чем удивит?

Легкий перебор, постановка рук — умереть от зависти. У меня никогда подобной легкости добиться не получалось. И…

— Сигарета к сигарете, дым под лампою. Здравствуй, вечер катастроф, час дождя.

О, Визбор пошел. Тоже полный оптимизма. И главное — поет самый звонкий из солистов даже не в полголоса. В четверть. В восьмую от силушки молодецкой. Чтобы не тревожить озеро, что чутко прислушивалось к нотам и голосам, да не беспокоить весело потрескивающий костерок, явно не понимающий, что тут происходит. Но очень любопытствующий.

— Синий дым плывет над нами мягкой вечностью. Чиркнет спичка, сигарета вспыхнет вновь. Под окнам с зонтами ходит человечество, обокраденное нами на любовь…

Я замерла от восторга, закипевших на глазах слез, чего-то, что пронеслось по мне и легким крылом нежно коснулось души.

— Слушайте, а вот у нас есть вообще мажорчик хоть какой-нибудь? — Иван протянул руку за гитарой. — Или только страдашки выразительные такие? Чтоб душа сначала развернулась, а потом свернулась?

Он лицом дурашливо изобразил печаль. Мы все посмотрели на него… неласково.

— А что? — он хитро улыбнулся. — Не, Артур, я не к твоему пению. И не к твоему, Лева. Просто мысли вслух. Хочется позитива, в конце концов.

— Ну, так и спой, — проворчал Артур. — Кто тебе не дает?

— Ты б нам мажорчик и соорудил. — Добавил Лев. — Написал. Песенка нам нужна. Веселая. Чтобы мы хитпарад порвали. Что-нибудь ла-ла-ла. Про лето. Максимально простенькое и без изысков. Но заводная.

— Легко сказать — напиши. Да у нас если перебирать русские песни — сколько позитивных? А? То-то же.

Я рассмеялась.

— Вы мне моих учеников сейчас напомнили.

— Чем? — и такое возмущение в голосах. Ой, не нравится? К чему бы это.

— Они так же мне говорят о русской литературе. Типа — страдают там все: и автор, и герои, и читатели. Особенно они, бедняжки, на уроках.

— Ладно, пострадали — и хватит.

Хитрый-хитрый Иван, пока шла беседа, что-то вспоминал на гитаре. И…

— Ты мое дыхание, ты мое утро раннее, солнце мое жгучее и дожди. Весь себя измучаю, стану самым лучшим, по такому случаю ты подожди.

Колокольчик, легкий, светлый, невесомый. Капель, радостно встречавшее тепло… Бесконечное весеннее небо, зовущее за собой в счастье.

Парни заулыбались. Искренне, не рисуясь. Просто загляденье как хороши сразу стали. Машка, стараясь быть невидимкой, снимала и снимала.

— Ванька, ты совершенство, — светло улыбнулся Артур.

— Когда в голосе, — вдруг помрачнел Иван.

— Да в любом случае, слушай.

Иван хотел ответить что-то резкое, но. Вдохнул лесной воздух, посмотрел на костер. И просто передал гитару Сергею.

Вот от баса я почему-то ожидала Высоцкого. Сама не знаю, с чего. Но меня снова удивили. Был Цой. Железные литые звуки гитары. «Группа крови».

Да… «Звездная пыль на сапогах. Не нажатый вовремя курок». Мощно. Сильно. Отчаянно. До мурашек. Но опять же — негромко. И на втором куплете ему подпевали все. Соло не соло, но молчать было невозможно. Я, правда, делала это беззвучно, а ребята — тихонько, и сразу на многоголосье. Ну что делать — выучка — она такая. Даже если просто вокруг костра и себе в удовольствие. Они просто смотрели в огонь и чуть отражались отголосками в этом мире.

— Так вы считаете, что надо попробовать попеть соло? — спросил у меня Лев. После того, как мы

— Если вы решите, что это доставит вам удовольствие, — улыбнулась. — Только всем. Четыре солиста. Четыре номера. Остальные — бэквокалят. Развлекитесь. Гарантирую, что фанаты будут в экстазе.

Парни усмехнулись.

— А вот и зря. Вы знаете, что у каждого очень ревнивые поклонницы. Они высчитывают, сколько кто пел. По секундам. Кого обидели, кому меньше времени отдали в сольном отрывке. Ваши поклонницы, Лев, терпеть не могут поклонниц Сергея. И наоборот. А вот поклонницы, которые фанатеют Иваном и Артуром более мирные. Но печалятся, когда тенорам дают мало времени для соло. Особенно Ивану. Так что…

— Да откуда вы все это знаете?

— Интернет вообще кладезь информации, — сообщила я истину певцам. — Особенно если внимательно почитать комментарии на ютубе к роликам. Да не потертые, которые у вас в официальной группе и на сайте, а те, что по просторам. Что на самом деле пишут.

— Слушайте, а как давно вы фанатеете… простите, следите за нашим творчеством? — спросил вдруг Артур.

— Я о вашем существовании узнала от Томбасова в пятницу. Сегодня вторник. Считайте.

Вот просто наслаждение. Такая детская обида во взоре. Прелесть какая. Даже Сергей. Я расхохоталась.

— Мы кажемся вам тщеславными? — тихо спросил Иван.

— Любой человек тщеславен. Просто одни — по поводу, другие — без.

Как-то под новый год меня взяло… даже не отчаяние. А какая-то тупая опустошенность. Я пришла с работы. Шесть уроков, педсовет по итогам полугодия, совещание по девятым и два частных ученика. Села в коридоре. И просто не могла шевелиться. Принеслись Машка и Клео. Испугались. А я… просто сидела. И не было сил даже снять сапоги или заплакать.

После этого я решила увольняться из школы.

Но как-то дотянула до каникул. Выспалась. Отпраздновала с Машкой и мамой новый год в Вологде. Нагулялась по городку, очаровательному и ситцевому. Еще выспалась. Еще немножко. И резко застрадала бессонницей. И острым приступом жалости к себе. До слез. До истерики.

С какой радостью я выходила на работу! Чтобы после нее прийти, упасть. И устать за день так, чтоб на мысли даже мыслей не оставалось.

А сейчас, без школы и любимых учеников. Пожалуйста. Проснулась я как по будильнику. Посмотрела на телефон. Пятнадцать минут второго. Поуговаривала себя. Повертелась. Позлилась. Получается, такой сумасшедшей как я, нагрузка по воспитанию квартета в духе героев капиталистического труда — это слишком мало. Чтобы просто устать и просто спать.

Решила почитать. Уже достала планшет. И вдруг вспомнила, что Томбасов говорил: в доме есть бассейн. Вот я же никому не помешаю, если тихонько прокрадусь, найду его. И поплаваю часок. Вода, говорят, успокаивает.

Сказано — сделано.

Да! Вода призывно заблестела под неярким электрическим светом, который включился, стоило мне войти. Бассейн был достаточно большой, метров десять. Моя мечта в течение всего учебного года, на которую не хватало ни сил, ни времени.

— О! — я просто со стоном наслаждения погрузилась в воду. Круг. Еще. И еще… Хорошо. Просто прекрасно!

— Олеся Владимировна?! — услышала я удивленное.

Вынырнула.

И уткнулась взглядом. Ой, хотела бы сказать, что в длинный мускулистые мужские ноги… Но справедливости ради должны отметить, что… не в них. Чуть выше. Обтянутое черными плавками-шортами. Оооох.

Томбасов не стал ждать, пока я там разгляжу что-то еще, внушительное и прекрасное, а просто рыбкой прыгнул в бассейн. Замечательно так у него получилось: вошел в воду практически без брызг. Какие разнообразнейшие таланты у человека.

Доплыл до стенки, коснулся ладонями, перевернулся, ловко как. И поплыл обратно.

Поймала себя на том, что взгляд не могу отвести. И что это такое? Давлю тяжкий вздох. Олесяяяяя. Бассейн. Люди просто плавают тут. Хоть и пересеклись посреди ночи.

Его плечи мерно бугрятся, поднимаясь над водой. Лицо сосредоточенное- сосредоточенное. Я слежу за ним, как завороженная. Сердце колотиться. Ох, ну не дура ли?

Хозяин изволил пожаловать. Хо-зя-ин. Надо просто успокоиться и объяснить себе это. И что ж Томбасову не спится. И вообще — что он тут делает? На репетиционной базе. Не дома?

Он подплывает ко мне, замершей у бортика, и тихо говорит:

— Вернулся чуть раньше.

Мне нравится это «чуть». Уезжал на неделю, вернулся на третий день. И сразу проверить, как мы тут. Не с самолета ли принесся?

Хриплый голос, сверкающие карие глаза. Мощное подкачанное тело. Капли воды скользят по коже… Ночь. Глубокая. С ума сойти, насколько все искушающе. И… нужно мне или нет?

Я неожиданно для самой себя поднимаю глаза и смотрю прямо в его. Вижу там бурю, что грозит захватить меня и утащить за собой. Бурю, что манит за собой, обещая страсть и блаженство. Мужчина не делает шага, что разделяет нас. Не нависает. Не подавляет. Он смотрит на меня и ждет.

Что я решу. Сделаю ли шаг вперед? Или просто качнусь навстречу, можно даже сделать вид, что будто бы случайно. Я ведь жажду, до дрожи жажду почувствовать крепкие руки на своих плечах, дающие иллюзию защиты и опоры? Я ведь так хочу, чтобы меня обняли и позволили забыть обо всем. Хотя бы до утра, которые наступит слишком быстро. Рискну. Или нет. Буду себя ругать за то, что не сделала, но останусь с сердцем, которое не придется снова собирать из мелких кусочков рассыпавшегося пазла?

Я покачала головой. И поплыла к лестнице, что была в другом конце бассейна.

Нет уж. Не надо. Не хочу.

— Я просто не смог оставаться дома. С тишиной. Простите, — донеслось мне в спину.

— Надеюсь, у вас все в порядке? — любезно поинтересовалась я, выбираясь из бассейна. Завернулась в полотенце — и почувствовала себя увереннее.

— Да. Спасибо. Скажите, а кто?

Я удивленно посмотрела на Томбасова, который не сдвинулся с места.

— В каком смысле «кто»? — переспросила я.

— Из парней, — на его лице отразилось что-то непонятное. Злость что ли?

Я продолжила просто смотреть. Ему надо что-то спросить — вот пусть и изъясняется нормально.

— Из парней кто понравился.

— Все, — я с неумением посмотрела на Олега Викторовича. Выспаться бы ему, а не по бассейнам плавать, да меня смущать.

Взгляд его становится грозовым.

— У меня странные чувства к этим четверым, — против воли я начинаю улыбаться. — Трое — мои ровесники, один и вовсе старше. А я отношусь к ним как к мальчишкам из моего восьмого.

На этом я и удалилась (не сказать, сбежала). Душ и спать! Не думать, что завтра будет на голове. С головой. Вообще ни о чем не думать.

Я даже заснула. Только там, во сне, тот самый шаг сделала я. Неловко подалась вперед, заглянула в такие притягательные глаза…

— Олеся… — выдохнул Томбасов. — Я…

— Шшш, — я приложила палец к его губам, скользнула вниз, по гладко выбритому подбородку, вернулась к губам, легонько погладила.

— Олеся. — еще раз прошептал он, обнимая меня и прижимая к себе. — Что… что ты делаешь со мной?

Сильное мужское тело чуть подрагивало в такт нашему дыханию. Неровному, едва слышному. Он хотел того же, что и я…

Я рассмеялась, запрокинув голову и Тамбасов, уже не в силах сдерживаться, прижался губами сначала к моей шее, а потом и к губам.

Он был насколько нежен. Что я задохнулась, сначала от благодарности, а потом сразу от нахлынувшего желания. Оно бурлило во мне, нарастало и побеждало.

Это было какое-то безумие… сладость губ, нежность объятий.

Стон — возбужденный, громкий. Мой. И… я просыпаюсь. В первое мгновение даже не могу сообразить, почему я одна.

Беззвучно заходит Клеопатра, смотрит вопросительно.

— Ох, не спрашивай…

«Отказала? Жалеешь?» — спрашивает меня взгляд янтарных глаз.

— Отказала. Жалею. Нет. Не жалею. Не знаю. И не надо мне «лучше пожалеть о том, что сделала, чем о том, что не сделала».

Взгляд кошки становится насмешливым. Типа — «ты сама это сказала. Не я».

— Ладно. Пошли работать. Сколько там времени?

И понимаю, что уже почти двенадцать. А я… проспала. И в доме тишина…

Бам-бам-бам. Сердце колотилось как бешеное. Где Машка? Где все? Почему в доме такая оглушающая недобрая тишина?

Я скатилась кубарем по лестнице, рванула на себя дверь репетиционного зала. Тут же в уши ворвалось слаженное:

— Где сосны рвутся в небооо, где быль живет и небыль, умчит меня туда лесной олееееень.

Я застыла на пороге. В голове стучит, губы подрагивают. Как там говорится — увеличьте дозу успокоительных?

Парни работали номер. Сходились — расходились. Перед ними стоял какой-то незнакомый мне парень и в параллель пению считал:

— Раз-два-три-четыре. И… раз… Куда, Артур, а. Четыре. И… Серый, убью.

Разноцветные дреды, белая майка, светлые джинсы и кроссовки такого лимонно- кислотного оттенка, что рот против воли наполнялся слюной. Раскинутые руки, изящная постановка пальцев. И такое четкое, такое выразительное изображение этого самого счета всеми частями тела, что просто непонятно, зачем он проговаривает слова вслух:

— Раз-два-три-четыре, Вань, не дергайся…

— Лесной олеееень, — пытались закончить песню крещендовцы, четко разойдясь на многоголосье и победно вскинув микрофоны вверх. Но видимо что-то сделали не так, потому что парень взвился:

— Да блик. Это не он олень. Это вы олени, а! Кто куда. Только Ваня молодец. Но на вас смотрит и сбивается. Вот как вы поете в ритм — у вас его нет, — он горестно запустил руки в дреды. — Один ржет, Лев, тебе с чего вот весело? Ну, пойди убейся об стену! Другой все делает чуть быстрее. Артур, это я тебе. Куда ты летишь? Сергей — ты медленно. Вот опять же ничего нового. Не знаю, как у вас по вокалу, ребятки, а по движениям — ну, полная архаика в разделе местечковой самодеятельности! Еще раз. Кто собьется…

Тут он понял, что его особо никто не слушает. Парни заметили меня и смотрели обеспокоенно.

— Олеся, что случилось.

Все четверо собрались было рвануть ко мне со своей репетиционной сцены, но вопль — «КУДА!!!» — остановил их чуть ли не в полете. Парень медленно развернулся и одарил таким взглядом, что просто захотелось удрать на край света. Потому как таким бешеным взглядом можно было убивать.

— Прошу прощения, — я и сама не поняла толком, что на меня нашло. Но резко стало неловко. Тишина в доме — так у них все звокоизолированно. — Все в порядке.

— Точно? — спросил Лев, пока остальные просто смотрели.

— Это еще что? — отмер парень, развернулся и уставился на меня с негодованием. — Это кто? Да кой черт вообще происходит?

— Познакомься, Женя, это наш руководитель Олеся Владимировна. Олеся Владимировна, это наш постановщик, Евгений.

— Очень приятно, — проворчал Евгений, опять же, всем телом показывая, насколько ему «приятно». — Олеся Владимировна. Заходите и не отвлекайте ваш народ. Они и так не фонтан, скажу я вам правду.

— Слушай, — возмутился Артур.

— Ты вообще молчи, человек-поперек, пускающийся в пляс. Еще с жестами из Хава-Нагилы в романсе.

Артур возмущенно посмотрел на Льва. Тот сделал выражение лица «Прости, друг, но это правда».

— Олеся, — продолжил постановщик. — У меня для вас есть крайне важное поручение. Пожалуй, мы без вас просто не справляемся.

Я кивнула, пытаясь прийти в себя. Да что ж сердце колотится, как заполошное? Ничего же не случилось?

— Олесяяя. Вы меня слышите?

— Да. Простите.

— Этим клоунам нужен зритель. Чтобы они сосредоточились. И работали на кого-то. Иначе это просто потеря времени. Они все считают, что если они петь умеют, то им больше ничего и не надо.

— Хорошо. А Маша где?

Я огляделась и поняла, что Машки с неизменным телефоном в репетиционной нет.

Лица всех четверых приняли виноватое выражение.

— Что?

— Вы только не сердитесь. Мы вчера договорились с нашим преподавателем по вокалу, чтобы он посмотрел и поработал. Он время назначил. Мы и дернули Машу. Ее шофер повез.

— А согласовать со мной?

Они переглянулись:

— Ну, Петр Фомич же согласился, — недоуменно протянули они хором. — Что время терять. А Маша сказала, что вы спите. И будить жаль.

— Мы работать будем? — прорычал Евгений.

Я покачала головой. Одарила всех многообещающими взглядами. Ладно. Оставим воспитание на потом. Все свое получат. Но. Сначала — работа.

— Маша вам сообщений накидать должна была, — быстро проговорил Иван.

«Не отвлекайтесь», — показала ему глазами. Уселась в кресло.

— Погнали оленя, — скомандовал постановщик.

Выглядели парни в не пример мне бодро и энергично. Не знаю, правда, как себя чувствовали, но…

Два часа — и они прогнали первое отделение.

— Вот, — одобрительно посмотрел на меня Евгений. — Я ж говорю — зрители нужны. Они ж нарциссы. Им самим себе не интересно. А теперь еще раз финальную — схождение-расхождение. Ваня, успокойся. Сергей, не тупи. Артур и Лев, слова не забывайте, если уж сами концерт ведете. Лев, прекрати смеяться. Работаем.

Вот я все-таки какая-то неправильная. Отчего-то восторг в глазах Сергея меня смутил. И привел в странное состояние. Странно-плохое. Недовольства собой. Раздражением окружающими. И не то, чтобы я не понимала, что платье чудесно, а я в нем… вот правда прекрасна, но…

Ох, загоны — они такие загоны. И что я там про тараканов парней рассуждала и готовилась гоняться за ними с тапочками? С моими бы кто разобрался.

Сергей, чутко уловив, что меня сейчас лучше не трогать, молчал всю дорогу. Время от времени вопросительно на меня посматривал, но…

Что же меня выбило из состояния позитива? Я ведь так старательно его в себе лелею? Не может же быть, чтобы самое роскошное платье в моей жизни… Так не подходящее мне. Не по фигуре — тут то проблем не было. Может, в нем была уже не я? А кто-то, изменившийся за эти несколько дней, кому стало тесно в том хрустальном мирке, куда по сути не было входа никому, кроме дочери и кошки?

А теперь что? Как бы не закончилась история о том, как училка певцов спасала, в тех рамках комфорта, что я себе задала, мне будет не так. И я не знала, как к этому относиться. Честно сказать, я была в такой же растерянности, как в тот момент, когда пришел муж (тогда еще самый любимый человек на свете, единственный и обожаемый) и сообщил мне, что полюбил другую. Как-то подобные переживания не доставляли мне удовольствия. А ведь еще и Маша. Ее планы на жизнь. Тренер по скайтборду, преподаватель по вокалу — и все это легко, не напрягаясь обеспечили солисты Крещендо. И главное, с искренним удовольствием.

Страшно. Страшно поверить, что все это — на самом деле. И я могу остаться и вписаться в эту жизнь, брызжущую энергией и манящей легкостью.

Скомканно распрощавшись с Сергеем, я зашла в дом. И сразу попала в объятия совершенно счастливой дочери:

— Мамочка! Спасибо-спасибо-спасибо! Прости-прости-прости! Я… я… Мамочка, ты же не злишься?

И я не смогла, глядя в эти сияющие глазенки, сказать злобно: «Злюсь!»

Память об утреннем испуге, сомнение, раздражение — все испарилось. Даже план жестко отчитать Я видела сияние глаз, счастливую мордочку и ликование.

И… что мне делать? Вот что?!

Хорошо, что есть великий принцип великой Скарлетт. «Я подумаю об этому завтра». И дополнение от меня лично. «Если засну, конечно».

Даже во сне я чувствовала ликование — у меня получилось. Я спала. И такое счастье, ни с чем не сравнимое!

— ААААААААААААА!!!!!! — ворвался в мой замечательный, спокойный, желанный сон высокий, мужской, громкий и хорошо поставленный голос. Очень испуганный голос.

Меня просто снесло с кровати. Я вылетела в коридор, пытаясь понять: кто я? Где я? Что происходит.

И…

— Вы — сдохшие каракатицы, — резюмировал Евгений на следующий день. — Причем не первой свежести.

И растерянно посмотрел на меня, потому как ответной реакции от парней не последовало. Все четверо выглядели так, словно они — вареный шпинат, по которому неплохо проехался бульдозер. Туда-сюда. И сюда-туда. Ну, что с Артуром

— понятно. Я вообще раздумывала, не обратиться ли к кому из врачей и не прокапать его. Штормило беднягу просто зверски. Как он при этом хоть какие-то ноты издавал, для меня оставалось загадкой. Лев был… никакой. Просто долговязый парень, поющий чисто. В нем не было ни-че-го. Даже длинные волосы поникли. Иван похоже поймал настроение людей, работать с которым в связке было записано у него на подкорке. И приуныл. А Сергей. Непонятно. Растерялся он что ли? Потому как не искрит вокруг.

Все четверо пели. Кстати, вполне прилично. И шагали старательно, видно, что считая про себя, чтобы не сбиться. Но это было… уныло. Никак. Ни о чем.

С учетом того, что во второе отделение они выставили всяческий мажор, позитив и драйв, что наш, что зарубежный и много солнечной Италии, смотрелось это… Еще более жалко.

— Олеся? — Евгений посмотрел на меня растерянно. — И что с ними делать?

Он уже и ругался, и перекривлял каждого по отдельности, и считал, и изображал как надо, и… только что дрался стойкой от микрофона — без толку.

— Как вот Лева вообще петь может, если он завернулся просто в узел.

И постановщик очень похоже изобразил Льва, который изогнулся, странно переплел руки на груди да еще и скрестил ноги.

— В вас же вбить должны были открытую позу при исполнении. Ноги на ширине плеч, плечи расправлены. Так же дыхание не взять, да и смотрится убого совсем. Лееев. Я к кому обращаюсь, а?

Я потерла глаза. Вот что еще за напасть?

— А давайте сделаем перерыв, — проговорила, когда поняла, что Лев не слышал даже краем уха этот пассаж, а остальные были — как ежи, впавшие в испуганную спячку. — Выпейте кофейку. Лев, я могу с вами поговорить?

— Вы думаете, стоит? — вдруг включился певец.

Он ощетинился как еж. Большой, долговязый, несчастный и злой на весь мир еж.

— Определенно, да.

Он нервно дернул плечами и пошел за рояль. Остальные потянулись к выходу, бросая сочувственные взгляды… На меня.

Дверь закрылась, отсекая нас от всего остального. Из-под пальцев музыканта полилась мелодия — мажорная, бравурная и насквозь фальшивая, хотя по гармонии все было правильно. Исполнено профессионально. Лев и сам это понял, потому что оборвал себя посреди аккорда и, не глядя на меня, попросил:

— Спойте что-нибудь.

Я поморщилась. Но вдруг поняла, что это — крик о помощи. И сейчас поддаться своему смущению и нежеланию — это как не протянуть руку утопающему. Поэтому я отправилась в угол, где у нас появилась гитара. Раскрыла футляр. Села на свое место в зрительском ряду, где были несколько кресел для супер-зрителей. Вздохнула, посмотрев на пальцы, где был маникюр и не было уже мозолей от игры. И коснулась струн. Ну, здравствуй, молодость.

— Река за поворотом

Изогнет седую спину.

И наша лодка вздрогнет

В ожидании беды…

Я забыла, что стеснялась петь при профессионалах такого уровня, забыла о том, что действительно давно не брала в руки инструмент и последний раз распевалась… уже и не помню когда. Осталась лишь я — и песня. Отчаянная, она захватила меня.

Наш маленький нестойкий экипаж

Мы разбиваем безднами сомнений.

И каждый неудавшийся вираж

Лишь повод для взаимных обвинений.

С упорством, непонятным нам самим,

Не ощущая боли, как в угаре,

Мы бьем того, кто более любим.

И любим лишь, когда больней ударим…

(С) Иващенко А. И. Альбом «Две капли на стакан воды» Неистово рекомендую. Сольный альбом одного из Ивасей.

— Вот странно, — проговорил Лев, когда смолкли звуки, а я просто замерла, выплеснув все, что во мне было. — Технически это… так себе… А вот эмоционально

— просто сносит. Почему?

— Ну, на этом вопросе держится весь феномен бардовской песни, — смогла улыбнуться я. — Окуджава с его слабым дребезжащим голосом. Высоцкий с всегда нестоящей гитарой.

— И Олеся. — Пауза. — Владимировна.

— Ну, вы мне льстите.

— Честно говоря, я собирался вам сегодня высказать все. И начать с того, что «Вы во всем виноваты».

Я рассмеялась:

— Простите. Простите, но вы сейчас — один-в-один мой ученик.

— Понял, — уныло проговорил Лев. — Из восьмого «В», про который мы все уже наслышаны.

— Нет. Этот был раньше. И, как и сыновей Томбасова, я его готовила к экзаменам.

Лев покачал головой:

— Я все еще не верю, что вы — учитель. И все эти байки не выдумываете по ходу. Для нашего с парнями воспитания.

— Ну, дело ваше. А там была совершенно замечательная история. Звонит мне юноша и кричит в трубку: «Это вы во всем виноваты. С вашим русским». Я говорю: «Конечно. Только я и русский язык. А что случилось?» В общем, выяснилось, что он мать довел — домашнее сочинение ему никак было не усесться писать. Мать взяла топор и воткнула в системный блок на компе.

Лев недоуменно на меня посмотрел. Уронил голову на руки и расхохотался.

— Ужас. Хорошо, что хоть не в голову.

— Вот! Я сказала то же самое.

— И чем история закончилась? Парень поступил?

— Конечно. Ежики же птицы гордые. Если пнуть как следует — вполне себе летают.

— To есть вы к нам так и относитесь?

— Замечательно я к вам отношусь, — скривилась я. И этот туда же, а. — Сама удивляюсь насколько. Да еще за такое короткое время. Да с учетом того, что меня сорвали из отпуска. Вы даже представить себе не можете, как я его жаждала.

— Я уволил Дану, — тихо проговорил Лев.

Я сидела и уныло помешивала ложечкой кофе в чашке, наблюдая занимательную картинку. Злой Томбасов — вполне подходящее название шедевра. To, что я смотрела на это все из-за стекла, прибавляло драматизма. Ну, и абсурдности, куда ж без этого.

На Ивана только рявкнули и махнули. Певец развел руками и кивнул в сторону желтой машинки и постаравшейся в ней спрятаться девице. Томбасов смерил ее убойным взглядом. Красавица вообще погрустнела.

Томбасов посмотрел видеорегистратор, что-то еще сказал Ивану. Не сильно приятное, судя по лицу бизнесмена и его артикуляции. Но судя по тому, как расслабились у всей четверки плечи, то обошлось.

Осталось только придумать, куда деть мои глупые слезы, которые кипели на глазах — и никак не хотели уходить. Ну, ни в какую.

Я себе уже и пожалела. И разрешила поплакать — иногда помогало, чтобы выплеснуть эмоции и резко успокоиться. И выпила пару таблеток корвалола — не то, чтобы я чувствовала себя нехорошо. Так, уже просто на всякий случай. Но…

Кап-кап-кап…

ТЬФУ!!!

Потом я на себя позлилась. «Ты — наемный сотрудник, работающий с парнями первую неделю. Пусть ты добилась определенных результатов, однако — это не твои друзья. Это не твои близкие люди. Это — те, кто тебя нанял. И чего ты ждала?»

Но сердце упорно кричала: «Не этого». И плакало.

Тут я увидела, что к кофейне, где я обосновалась, направляется Томбасов. Вот и с чего? Ехал бы по своим делам, а.

— Как ты? — спросил он, врываясь в помещение. И вроде бы и дверью не хлопнул, и тихо спросил, лишь подойдя ко мне, а такое у всех ощущение, что смерч налетел. Стихийное бедствие устало опустилось на стул напротив меня. И уставился, похоже, ожидая, что я кинусь ему в объятия.

Что происходит в этом мире и его окрестностях?!

— Нормально, — только и ответила я.

— Мне не нравится твое состояние, поедем к врачу.

— Я не поеду к врачу. Потому как здорова. Я хочу забрать дочь и познакомится с тренером, куда мы и ехали, когда эта мадмазель на нас налетела.

— Маша на тренировке?

Кивнула.

— Ты плачешь, — голос у него стал ниже. Он протянул руку и коснулся моей мокрой щеки.

У меня возникло желание. Огромное, оно просто захватило меня, накрыв как цунами. Я часто читала про предающее тело. Вот и мне пришлось испытать это на себе. Как же мне захотелось схватить сахарницу и надеть вот на эту темную голову… Прямо в голове помутилось. Правда, в следующее мгновение нестерпимо захотелось прижаться к руке, что гладила меня по щеке, чуть прикасалась к волосам… Закрыть глаза и снова почувствовать вкус его поцелуя.

Но мозги — превыше всего. Поэтому я просто отстранилась и проговорила:

— Раздергалась, не больше.

— Олеся, я…

Подняла ладони, загораживаясь:

— Не надо. Пожалуйста.

Если он сейчас начнет объясняться и извиняться, что, наверное, еще хуже, то я устрою некрасивую бабскую истерику. Может, разобью чашку с блюдцем. И потому себя буду поедом есть за это. А зачем оно мне? Себя любить надо — больше же некому.

Томбасов замолчал. Смотрел на меня долгим и странным, испытывающим взглядом. В ответ я уставилась в окно, уговаривая себя успокоиться. Как там у нас в «Острове Сокровищ»? «Деньги-деньги-дребеденьги, позааабыв покой и лень. Делай деньги, делай деньги, а остальное все дребедень!» Пора. Вот пора уже повзрослеть и понять, что твое доброе отношение к людям важно только лишь в том объеме, в котором помогает обеспечить выполнение поставленных задач.

А для всего остального есть Машка, мама и Клео. Больше никто не достоин. Все.

И вот стоило мне настроится на злобу к людям, нет, я понимаю, что не совсем справедливую, как слезы высохли. Или это корвалол наконец подействовал.

Томбасов вздохнул и тихо проговорил:

— Поехали, заберем Машу. А то она будет волноваться.

Хотела было предложить, чтобы меня отвез Вадим, чтобы его императорство не беспокоить, но посмотрела в сумрачные темные глаза, коснулась взглядом твердых, жестко очерченных губ — сладких, каких же, черт возьми, сладких. Приказала себе об этом не думать. Ну, поцеловались на нервах, ну, с кем не бывает… Со мной не бывает… не бывало. До сегодняшнего дня.

Стоп, Олеся!!! Быстро скажи:

— Спасибо, Олег Викторович.

Он поморщился:

— А с боевой четверкой клоунов, я смотрю, вы уже на «ты».

— Аккурат с этой аварии, — я только сейчас сообразила, что мы с Иваном и Сергеем как-то убрали «вы» из нашего общения. Чего, честно говоря, я делать была не намерена.

— Может, и нам с вами на брудершафт выпить, раз уж…

Это он мне сейчас так «изящно» намекает на то, что мы с ним целовались?

Я отвернулась и с еще большим интересом стала рассматривать то, что происходило на улице. Подъехали ДПСники. Иван им показывал регистратор, остальные парни изображали группу поддержки, барышня не выходила из красивой желтой машинки, какой-то парень, подъехавший к ней на помощь, так зыркнул на бедняжку… В общем, как Томбасов на Ивана в первый момент. Четверо певцов, плечо к плечу о чем-то быстро переговаривались. Вслух, кстати. Иван жестикулировал больше всех, Артур чему-то устало улыбался, Сергей дирижировал сам себе, в чем-то убеждая остальных. Лев кусал губы — и злился. Любопытно. На кого.

— Поедем? — спросила я, не глядя на бизнесмена. Ну, хочется ему побыть почти человеком, спуститься с Олимпа и совершить рыцарский подвиг, на кой-то черт — пусть совершает. Не говоря о том, что целуется он просто божественно. Что правда, то правда.

Мы вышли из кофейни. Томбасов протянул руку и ему отдали ключи. Охранники посмотрели на его с нескрываемым раздражением. Он замечательно проигнорировал это недовольство. Осталось надеяться, что он знает, куда ехать. А то заберем мы Машку, перепугается еще, пока мы плутать будем. Он распахнула передо мной дверцу машины. Я поймала на себе изумленные взгляды двух крещендовцев. Злобный — Льва. А вот Сергей широко улыбнулся. Вид у него при этом было донельзя довольный. И вот, спрашивается, с чего?!

Томбасов обошел машину, сел. Поправил зеркало, посмотрел на меня, коснулся плеча:

— С тобой точно все в порядке?

Нет. Я не буду устраивать скандала. Я натравлю на него Клеопатру. Он что — издевается что ли?

— Со мной все в порядке.

Хотя, судя по тому, как его скорчило от моего замечательного, «специального», металлического тона, до вроде бы начало доходить. Вопрос только — что.

— Вам говорили, — о! как он изумительно ехидно подчеркнул это «вам», — что у вас ужасный характер, Олеся Владимировна. И главное, не понять. To, что нормального человека вводит в ступор и истерику, вызвало у вас только желание защитить Ивана. А вот остальное, что… обычно нравится… привело в какое-то странное состояние, объяснить себе которое я не могу.

«Ой, можно подумать, я могу!» — возмутилась я про себя.

— Могу я спросить: по крайней мере, это не было неприятно?

— Не было, — ответила я чистую правду.

— Тогда — почему?

— Не знаю, — растерянно ответила я. И поняла, что слезы снова закипели у меня на глазах.

— Вот могли бы сразу правду сказать. А то — учитель-учитель.

Как-то Лев просто кипел. Остальные же изо всех сил пытались его остановить. Я уже немного разобралась в их жестах, которыми певцы общались между собой, когда пели или не хотели проговаривать что-то вслух. Судя по тому, что остальные трое показывали баритону ладонь, потом растопыривали пальцы, чуть приподнимая руки и собирали их в кулак, они требовали, чтобы он прекратил подавать звук. А судя по выражениям лиц и зубам, которые они демонстрировали в оскале, то он или пел мимо или говорил что-то с тем же успехом. И они требовали, чтоб он замолк. Но Лева как-то не обращал внимания ни на кого. Он пылал чем-то праведным. Похоже, что и гневом.

И закрыть рот он просто не мог. Как-то эта функция в его организме отключилась.

— Зачем вы нам морочили голову?

— Какую правду вы хотели услышать? — спросила.

— Олеся, мы ж вроде бы перешли на ты, — улыбнулся Сергей, не включая, однако режима мачо.

Я же смотрела прямо в глаза баритону, ни на кого не отвлекаясь:

— Лев. Хотите верьте, хотите нет. Но я встретилась с господином Томбасовым лишь восемь дней назад. Тогда же получила предложение о работе. И…

— И тогда это вас замечательно харак…

— Или ты закроешь рот, или я дам тебе в морду, — тихо проговорил Артур. А остальные шагнули к тенору, явно поддерживая его решение.

Лев оглядел нас бешеным взглядом. Вот Сергей был прав — об этот взгляд зарезаться было можно. И надо ничего говорить, не надо даже оскорблять. И так все понятно.

Баритон развернулся. И молча направился к двери. Та вдруг приоткрылась — и в репетиционную залу влетела Клеопатра. В самом что ни на есть раздраженном состоянии — глаза горели просто потусторонним огнем. Она застыла на пороге, не сводя разъяренного взгляда с певца. Уши злобно топорщились. Моя защитница была готова порвать всех.

— Что. Это. — Прошептал Лев.

— Кошечка Олеси. — Мстительно сообщил ему Артур. — Трепетное создание. Мне так сказали. Хотя может и убить. Взглядом. Как столкнешься в темноте с ее глазами — а они горят… Так и сдохнешь в муках. От ужаса.

— Хорошо, что сейчас не ночь, — задумчиво сказал Лев, не сходя с места, как загипнотизированный.

— Ну, я думаю, что для тебя это роли уже не играет.

— Да бросьте вы, — радостно улыбнулся Иван. — Она же просто прелесть. Само изящество и красота.

Клео перевела на него царственный взгляд. И снисходительно кивнула.

— Вань, ты все-таки с другой планеты, — почесал нос Сергей. — Как и эта… кошка. Если это кошка.

Но после плавного грациозного шага в его сторону, правда с выпущенными когтями, бас что-то пробормотал. И отступил назад.

— Слушайте, — в зал влетела Машка, размахивая телефоном. — Клео, привет. Тут такоеееее.

— Что еще? — вздохнула я, на самом деле раздумывая, злится мне на Леву или не стоит. С одной стороны — хамство же. С другой… ничего кроме правды. Как характеризует меня эти восемь дней? А? А вот впервые в жизни я не знаю… И не то, чтобы хотела узнать.

— Маааам! Ты меня слушаешь?

— Что? — я огляделась и поняла, что Клео сидит в кресле и приглядывает за порядком, а все остальные что-то судорожно роют у себя в телефонах. И беззвучно переговариваются. Крайне злобно.

Я вопросительно посмотрела на дочь.

— Ты где-то витаешь.

— Маша.

— Там все снесено. Сайт. Социальные сети. ВК, Инстаграмм. Официальных групп просто нет.

— Канал на «Youtube»? — тихо спросил Иван.

— Тоже.

Тяжелым вздохом я подавила все слова, которые просто рвались из меня. Не ругаться же при ребенке, Клео и четырех мужчинах, которые тоже себе этого не позволяют. Так что мне просто нечего было сказать этому миру.

— Зато запустили… Смотри. — Иван протянул мне свой телефон.

«Кружааат ветраааааа»…

На видео была чудесная нарезка из отвязного вечера в караоке-баре. С оскорблениями молодых людей, докопавшихся до певцов. Матом (не в нашем исполнении) Дракой. Полицией. Наручниками. Заломленными руками. Воронком. Супер! Вот просто звезды пленительного счастья.

— Хороши, — кивнула я на ролик. — Чего приуныли? И такое бывает. Это Клео совершенна, а вы только люди. Хотя время от времени об этом забываете.

— Это же катастрофа, — Лев вцепился в волосы. — Там уже сто тысяч просмотров. Вся наша репутация, наша работа над имиджем! Столько лет… Все к черту.

— Ролик выложили минут тридцать назад, — вздохнула Машка. — Это за столько набежало.

Проснулась и поняла, что моя мечта исполнилась. Я выспалась. Наконец-то! Ничего не тревожило меня, никакие мысли не гудели неотвязными комарами. Ни в какой бассейн меня не тянуло посреди ночи. И…

Я скосила глаза и поняла, что сплю я не одна, меня нежно приобнимают и тихо сопят мне в ухо. И сладко-сладко спят.

Томбасов.

Получается, что ему я обязана покоем. Даже мысли о том, что я понятия не имею, сколько сейчас времени и как прошли интервью и что вообще происходит с доверенным мне квартетом… Как-то беспокоили, но не изводили. И даже не мешали особо. Справятся. Не маленькие.

Милое воскресное утро получается. Я покосилась на мужчину рядом. Мощный. Расслабленный. Хищник на привале. Длинные черные ресницы. Черная занятная щетина. До губ мне хотелось дотронуться. Прижаться. И Снова испытать все то, что было вчера. Меня даже в жар бросило. Мысли нашлись, куда-то заскакали, заметались, задурили. Меня кинуло сначала в жар, потом в холод. Прокатило на американских горках. От дикого стыдного ужаса — вот что я творю, а. До эйфории, разлившейся живой водой по венам — я желанна, я привлекательна. Меня хотят!

Зажмурилась крепко-крепко. И… сбежала в душ. Может, под водой удастся. Понять бы еще, что именно надо, чтобы удалось. Все-таки я проспала все на свете, все поняли, где ночевал Томбасов, и придется объясняться с Машей.

Охохонюшки!

Ладно, надо вылезать. Закутываться в банный халат. И. Я опасливо выглянула из- за двери. Томбасов сопел по-прежнему сладко.

Я тихо подошла и села рядом. Он тут же уронил меня рядом с собой. Я оказалась спиной прижата к нему.

— Подманил. Попалась.

Олег коснулся губами моей шеи. Я закрыла глаза и прошептала:

— Хитрец. — Получилось хрипло. И еще неприличнее, чем его руки, пробравшиеся под халат и поглаживающие мою спину.

— Думал уже, что ты удерешь.

— Нет.

Как-то вчера, перед тем как выключиться, я чувствовала себя увереннее, чем сейчас, при свете дня. И вдруг кто-то зайдет.

— В доме мы одни, — сообщил Томбасов. — Есть еще, правда, твое чудовище, но в двери замок. Я его закрыл.

— А…

— Если ты спросишь, где все — я буду лютовать, — честно предупредил меня Томбасов. — А если мне придется еще и рассказывать — всех уволю!

В ответ я извернулась, оказалась с ним лицом к лицу и прижалась к его губам.

— Олеся, — прошептал он.

Все-таки Олег был прав. Все, что происходило между нами — это было не бред и не сумасшествие. Это было чудо. Мы совпали друг с другом так, будто нас создали для этого. Чтобы в какой-то невероятный день произошло все. Вскрики, жар переплетенных тел, дикое ликование. И… все-таки страх. Потому что на самом деле, так не бывает… И поверить в то, что это не сон, пусть даже самый прекрасный в моей жизни — было практически невозможно.

Олег же… словно считывал все мои сомнения, мои тревоги — и уводил меня прочь от них. Уговаривая, околдовывая, заставляя верить в реальность происходящего.

— Моя, — шептал он. — Нашел.

Когда мы с ним очнулись — он таким торжествующим победителем, а я — счастливой мурлыкающей кошкой, то внимательно посмотрели друг на друга.

Хо-ро-шо. Вол-шеб-но. Но…

Где там мои обычные башмачки вместо хрустальных? Реальность же никто не отменял.

— Бросай ты эту работу, — прижал меня к себе Томбасов. — Ну ее.

Тут я рассмеялась во весь голос:

— Ну, знаешь, для человека, который меня нанял…

— Несусветная глупость с моей стороны.

— Почему? — нахмурилась я.

— Потому что можно было просто посмотреть видео и заманить тебя. На свидание. Порешать все в Питере. И не делить тебя ни с кем. Не рваться придушить каждого из четверки по отдельности и всех оптом.

— Не трожь квартет! — укусила я его. — Они хорошие.

— Слишком. И заметь — мы их обсуждаем в постели.

— И заметь, — я изо всех сил говорила серьезно, но голос у меня подрагивал от рвущегося смеха. — Начал их обсуждать ты. Не я. К чему бы это?

— Это не потому, что они в моих мыслях неотвязно, — рыкнул Томбасов. — А потому что я как дурак ревную.

— Вот и зря. Сколько кстати времени?

— Зря, говоришь?

— Абсолютно.

— Они на тебя запали.

— Вот не заметила.

— У тебя вообще с наблюдательностью плохо. А я, между прочим, поехал домой после встречи в бассейне и напился в хлам.

— Доктор, дайте мне лекарства. Мне надо от нервов, боли в сердце, спазмов в голове и для улучшения самочувствия. Доктор, а что — кроме водки ничего нет?

— Ха-ха-ха. Смешно.

Быстро коснулась губ этого невероятного мужчины. И сбежала. Интересно, я на репетицию крещендовцев с оркестром еще успею? И надо посмотреть, что у нас с просмотрами ночного концерта. Где мой телефон? И да. Где все.

Мы спустились вниз, поняли, что голодные как волки.

Олег варил кофе, я делала бутерброды. Клео показалась, посмотрела. На меня насмешливо. На Томбасова — многообещающе.

— Понял, понял, я буду вести себя прилично, — поднял руки вверх бизнесмен.

Я только покачала головой. О приличиях тогда у него весьма забавное представление.

— Сегодня уедем ночевать в мою квартиру. Там точно никого не будет. А то у нас тут какой-то пионерский лагерь, — Олег подошел ко мне — и обнял.

Я вспомнила об объяснениях… И тяжело вздохнула.

— Хочешь, я с ней поговорю. Думаю, я смогу решить, — догадался он.

— Я сама.

Особенно, если учесть, как он вел переговоры с группой несколько дней назад. А такое ощущение, несколько лет…

— Я собрал вас сегодня, господа, чтобы…

Томбасов улыбался. Ивана, Артура и особенно Льва это страшно напрягало. Хотя — вот с чего? Лицо у Олега сразу становилось человеческим, в глазах появлялся свет. И вообще он переставал походить на сфинкса. На не Клео, конечно. Ему, как и любому человеку, до кошки было далеко. А на того, что скучал около пирамид и с великолепным покер-фэйсом наблюдал за таким безобразием, как туристы.

А вот Сергей смотрел на друга с умилением. И улыбался. Радостно. И чуть удивленно, будто открыл для себя что-то невероятное, но от этого не менее приятное.

Сегодня Олег вообще был в ударе — вон, даже Гоголя цитировал. Впечатление ка меня что ли хочет произвести: посмотри, какой я красавец: знаю первую реплику из «Ревизора». Какая прелесть.

Бизнесмен окинул нас всех ястребиным взором, оценил — прониклись ли мы все. Мы прониклись, а он довольно кивнул. И добавил:

— Чтобы провести совещание. И выработать стратегию, куда двигаться дальше.

Все торжественно склонили голову. И я в том числе. Что же от коллектива отделяться. Да и почему бы крутому бизнесмену не сделать приятное.

Вчера никуда мы с Томбасовым не поехали, я поняла по Маше, что если исчезну на ночь — то дочери это не понравится. На самом деле, сообщив об этом Олегу, я смотрела на его реакцию… Не то, чтобы с замирением сердца, но все же…

Когда-то, на второй день после того, как муж ушел, мы сидели с Машкой, обнявшись, с мокрыми глазами, и она вдруг спросила у меня:

— Мама, а в твоей жизни мужчина появится?

Вот так резко. Сразу. Прямо. Через сутки, как за человеком, который был для нас всем, закрылась дверь. Я, помнится, вздрогнула, проглотила: «Не дай Бог» и ответила:

— Слушай, если я буду счастлива. И… если он без проблем впишется в нашу семью

— то почему бы нет.

Томбасова сложно было заподозрить в том, что он готов был вписываться хоть куда-то, тем более, в сложившиеся отношения между мной, дочерью и кошкой, но тут он просто обнял и тихо проговорил:

— Не дергайся.

И когда я посмотрела на него с изумлением, то он поцеловал меня в нос и сообщил:

— Со мной всегда можно договориться. Легко.

Я рассмеялась:

— Да какие в этом могут быть сомнения.

— Вот зря вы, Олеся Владимировна, иронизируете.

— Что вы, Олег Викторович, как можно.

— Приходите ночью в бассейн.

— И мы будем там плавать? — я изо всех сил старалась хлопать ресницами. Ну, и практически, взлетать.

— Мы будем, — он склонился и прошептал мне в самое ухо, щекоча дыханием мою кожу, — реализовывать мои эротические фантазии.

— Разве ж только твои, — не удержалась я, вспомнив сон, который мне приснился после того, как я сбежала.

И вот сейчас, на производственном совещании, я не то, чтобы дремала, но и не сказать, чтобы полностью присутствовала. Просто хотелось глупо улыбаться. Немного удивляться себе, немного — Томбасову. А вот слушать про проблемы, которые надо решать — вот что-то не очень.

— Олесяяяяяя, — вдруг раздалось у меня в ушах.

— А? — подпрыгнула я.

— Ты не заболела? — спросил Сергей, остальные посмотрели на меня с тревогой. А Томбасов на них — злобно.

— Со мной все хорошо, — поспешила ответить. — Прости, я отвлеклась.

— Смотри. Нам надо понять. Что мы делаем в отпуск? Что делать с Даной? Что с сайтом? И новой программой?

— Там еще клип хотели с кошкой, — мечтательно протянул Иван. Остальные посмотрели ка него, как на чудовище инопланетного разлива.

— И там у Льва такой список выступлений на согласование, что… — добавил мечтательно Сергей.

— Душа радуется, — мрачно улыбнулся Лев.

— А на декабрь хотелось бы, чтобы нас клонировали, — рассмеялся Артур, но было видно, что он тащится от того, что происходит.

— Я хочу в отпуск, — завелся Иван. — Во всем остальном — я поддерживаю коллектив. Всецело.

— Слушай, да что ты взвился костром? — удивленно посмотрел на него Лев.

— Любой трудоголизм имеет свои пределы, — отрезал Иван.

— Вам надо выспаться и набездельничаться, — покачала я головой, умалчивая, что жажду того же самого. — Я бы еще вообще отключила вам музыку, даже в наушниках. На все две недели.

— Но… — не согласился со мной Лева, решительно тряхнув длинными волосами.

— Слушай. На следующий год у вас марафон. Мир и его окрестности за триста шестьдесят пять дней. Главное, не рухнуть. Не сдохнуть, если хочешь. Особенно тебе. Да и остальным. Надо спать. Надо вина, в конце концов выпить. Надо в море окунуться — пока жабры не отрастут. Расслабиться. Помолчать. НЕ ПЕТЬ!

— Как только акула перестает двигаться — она сдыхает. Так и мы.

— А если один концерт. На который вы выйдете раньше из отпуска на один день? — предложила я компромисс.

— Два. На два дня раньше.

Сергей потер руки, Артур махнул обреченно рукой.

— И где? — спросил Иван.

— Один в Алматы. Другой — в Сочи.

— Не, ну нормально так. Рядышком, — рассмеялся Иван. — Ладно. Согласен. Только под что выступаем? Минус?

— Не солидно, — проворчал Сергей.

— С местными оркестрами договоримся. Там вполне себе есть приличные. Юра поможет.

— Вот и хорошо, — нетерпеливо посмотрел на них Томбасов. — Что еще? Да мы поедем.

Он взял мою руку и поцеловал. Ах, да. Мы же собирались на свидание. Надо ж когда-то начинать. Я, как и любая понаехавшая, заказала Красную площадь. Вот люблю я эту брусчатку, стены, башни и храм Василия Блаженного — что поделать. Да и на корабликах ни разу не каталась. Вот хочу.

— Что у нас еще на повестке дня? — спросила я, смеясь про себя, что любое совещание — от педсовета до планов развития группы, от родительского собрания до совета директоров — развивается по плану, гениально обозначенному Вадимом Пановым в «Тайном городе». Что там было? «1. Подготовка к зиме. 2. Вставка идиотам. 3. Разное». Сегодняшний день не был исключением.

Лев опустил голову — что-то мне его эта поза, вдруг ставшая привычной за эти два дня, мне решительно не нравилась.

— Дана, — тихо проговорил он.

— Надо подать на нее в суд. Пусть расплачивается за то, что натворила. — голос Артура звенел металлом.

Лев потер ладонями в лицо — и ушел в себя. Должно быть, вернется нескоро.

— Надо проконсультироваться с Самуилом Абрамовичем. И наказать. Образцово. Да. — Поддержал Артура Сергей. Таким рычащим злобным медведем.

Иван нахмурился. Томбасов кивнул — скорее согласно, чем нет.

— Отпустите ее, — тихо проговорила я.

— Что? — хором взвились и Сергей, и Артур.

А у Льва глаза блеснули сумасшедшей надеждой, словно в последний момент перед казнью ему зачитали приказ о помиловании.

— По-хорошему, ей еще и премию надо было выписать, потому что ее слитый компромат — это самое толковое, что можно было сделать для продвижения группы.

Артур даже подскочил. Но, правильно считав взгляд Томбасова, ничего мне не сказал. Просто заметался по репетиционной зале, чуть не снося стойки с микрофонами.

— Если говорить серьезно. Я призываю откинуть эмоции и подумать над тем, как вы будете выглядеть. В глазах ваших поклонниц.

— Но она подставила всех, — не выдержал Артур. — Мы выглядели дураки дураками.

— Я не говорю о том, что было на самом деле, — мягко сказала. — Задумайтесь. Девушка — любовница как минимум двух товарищей из группы. Если не трех. Несчастная, использованная, брошенная. Только представьте, какую душещипательную историю из всего этого можно будет организовать. По каким ток- шоу пройтись. И какой имидж вам создать. А вы поете о любви, вы позиционируете себя, как мужчино-джентельменов, боготворящих женщин. А тут вы опускаете на деньги барышню, с которой были близки.

— Но мы скажем, — решил поддержать Артура Сергей, — что все наши претензии не имеют отношения к личной жизни. Она подставила нас как профессионал.

— А она, заливаясь слезами, хорошенькая до невозможности, теребя в руках то платочек, то нательный крестик, эдакая Наташа Ростова, будет заявлять, что ее оговорили. Потому что она не могла выдержать домогательств вас четверых, хотел уйти, а вы… И так далее и тому подобное. Она будет играть, вы — заведетесь и будете кидаться. Вот приблизительно как сейчас. И как вы будете выглядеть?

— Но мы правы.

— Да. Но при этом будете выглядеть жалкими уродами. И осадочек останется.

— Так что — простить? — вдруг спросил Лев.

— Простить или нет — дело каждого. Я не о том. Я об игноре. И вообще — не надо подменять собой судьбу.

Тут я просто проглотила: «Пусть лучше ядом захлебнется, когда увидит, что все ее старания пошли только на пользу квартету».

В этом вопросе мы так и не договорились. Решили сутки еще подумать. Остальное решили быстро. Репетировать новую программу ударно, но лето ездить с прошлогодней, отработанной, куда включать потихоньку те номера, что будут получаться. Кстати, Лев решил, что четыре сольных номера будут. После отпуска и начнут их репетировать.

Клип снимать, в стилистике — «будто бы на коленке», рабочие моменты, репетиции. В общем, все то, что так нравится поклонникам. А за всем этим наблюдает кошка. И в идеале управится за эту неделю, пока этого все хотят.

А сайт решили не восстанавливать, а переделать. Как и предложила Машка.

— Вот ты не совсем права, — сказал мне Томбасов, когда мы укладывались спать.

— В чем именно? — я отвечала, а сама просто поражалась тому, как легко и естественно все происходит.

— С Даной и тем, что эти четверо клоунов будут выглядеть уродами.

— Почему.

— Если нанять хорошего пиарщика, то можно все изобразить как надо. И эти будут жертвами, а девица хищницей. И на их стороне будут симпатии. Можно сделать.

— Можно. А ты уверен, что им надо выглядеть жертвами? Особенно сейчас? К тому же…

— Что? — Олег прижал меня к себе, уже явно жалея, что поднял этот разговор.

— Ты на Льва внимательно смотрел? Не нужны ему эти разбирательства. Совершенно не нужны.

— Все, — Томбасов решительно уронил меня на кровать и грозно навис надо мной. — Никаких обсуждений. Никакой работы.

Я промурлыкала:

— Сам и первый начал. — И тихо-тихо добавила: — Спасибо.

— За что? — Олег так удивился, что перестал целовать мне шею.

— За то, что не стал говорить это при всех.

Он рассмеялся. Пробормотал:

— Такая умная. И такая дурочка. С ума сойти.

Неделя пролетела незаметно. В сумасшедшем, но вполне рабочем режиме. Без каких-либо потрясений. В пятницу с утра мы рванули в Тверь. Мы с Машей ехали на одной машине, с профессиональным шофером, как и велел Томбасов, парни — на другой. Олег обещал присоединиться перед самым концертом. Он и так, как я поняла, забросил дела. Чему сам же и удивлялся. Поэтому, отправив нас, разгребал.

Дорога прошла спокойно. Вадим шел первым, парни сразу за нами. Я больше дремала. Маша не вылезала из телефона, она очень серьезно отнеслась к тому, что ее назначили главным пиарщиком квартета «Крещендо». Пока делали сайт, она выкладывала посты в социальные сети. Не знаю, что за фирму нанимала Дана, но у дочери просмотров и лайков было больше. Чем она несказанно гордилась.

Только кинули вещи в гостиницу, улыбнулись организаторам, послушали заверения, что еда, вода, свет, электричество и захваченный телеграф будут вовремя и в нужном объеме.

— У вас завтра интервью на радио, потом — наше телевидение. Билетов нет. Знали бы, что за эту неделю дометут все, договаривались бы о двух концертах, — с сожалением проговорил парень, который с любопытством посматривал то на меня, то на Машу. По-моему, он все искал похожие черты в ребенке и ком-либо из солистов.

— Два концерта — вряд ли, — рассмеялся Лев. — Но если будет много желающих, арендуем в следующий раз стадион.

— Вы думаете? — с сомнением посмотрел на него парень, очевидно прикидывая, как будут сочетаться смокинги, симфонический оркестр и такая неформальная площадка.

— Шучу, конечно.

Это было, пожалуй, последний момент, когда Лев шутил. Ну, не считая конечно, двух интервью. Там он просто сверкал как тот драгоценнейший из алмазов. Был прекрасен, упоителен и сексапилен. Играл голосом так, что лично у меня мурашки маршировали просто стройными табунами. А вот все остальное время это был… мировой пожар, кровожадный тиран, доктор Зло, который, казалось, был в концертном зале ВЕЗДЕ. Около дирижера, рядом с каждым из музыкантов. У бедного пианиста глаза дергались, когда он обнаруживал это счастье подле инструмента. Но больше всех доставалось парням. Лев не кричал, не истерил, не комментировал. По-моему, он вообще не говорил. Он метался, жестикулировал. И СМОТРЕЛ.

Как он при этому успевал еще и петь, для меня лично было загадкой.

Жуть же просто!

Маша посмотрела на все это внимательно. И выключила камеру.

— Вот это точно показывать нельзя, — постановил мой разумнейший ребенок. — Выглядит — атас просто.

Я с ней была всецело согласна.

Через пару часов Лев всех отпустил. Даже мы с Машкой чувствовали себя вымотанными. А мы только смотрели. Когда мимо шли крещендовцы, я тихо позвала:

— Сергей… Сергееей.

— А? — остановился он, снимая с головы полотенце, которым вытирал мокрое лицо и шею. Ну, точно боксер после раунда.

— Что вообще происходит?

Честно говоря, я планировала спросить, не планирует ли он удрать. И надеяться, что это произойдет после концерта. Но я бы поняла, если и до.

Музыкант посмотрел на меня с изумлением.

— В смысле. И почему шепотом?

Я показала глазами на Леву, который выходил из зала.

— Лева мечется? — рассмеялся он. — Не переживай. Это нормальный рабочий репетиционный процесс. И вообще — примета хорошая. Чем больше он заводится перед выступлением, тем чище и спокойнее все пройдет.

— А… — переглянулись мы с Машкой. — Если нормально…

— О. Ты его перед Крокусом или Кремлем не видела. Вот там — да. Треш. Нервяк. А сейчас. Норма. Но на человека неподготовленного может произвести впечатление. Ну, пианист пострадает. Он у них человек новый, пока делает не то, что душеньке нашего маэстро угодно. Ну, ничего, привыкнет и он. Ладно, я понесся. Да. Вы есть идете? Там накрыли.

— Жуть, — хором сказали мы с Машкой, когда остались одни в зале. Переглянулись, рассмеялись: — Норма.

Сутки до концерта. Приехал Данила. Решено было, для обозначения трогательного, практически семейного единения, спеть с теперь уже экс-басом песню, поблагодарить. Льву показалась удачной мысль поставить рядом двух басов и сделать быстро с ними номер, но… Смотрелись рядом они как-то странно. Стремительный, легкий Данила и человек-скала Сергей. К тому же голоса у них никак не звучали в дуэте. Хотя воодушевленные убийственно-пронзительными взглядами Левы они так старались, просто из кожи вон лезли, но… получалось как- то не очень.

— Вот по этому я точно скучать не буду, — улыбнулся Даниил, когда его отпустили со сцены и он уселся радом со мной в первом ряду.

Мы меланхолично любовались на Леву в ударе.

Вообще бывший солист был настолько милый, настолько светлый, что даже Сергей уже через пять минут начал с ним нормально общаться. Кстати, друг друга они знали и до этого. Поскольку Данила учился в одной группе с Левой, Артуром и Иваном и дружил с ними с тех самых пор, то пересекаться они пересекались.

— Вообще надо быть Терминатором, чтобы трудиться в таком режиме, — Даня кивнул на сцену, где снова работали парни, теперь под чутким руководством принесшегося Евгения.

— Раз-два-три-четыре, — снова считал им постановщик. Теперь злобно вещавший про беременных бегемотов. Как ни странно, больше всех косячил Лев. Но лицо у него было какое-то счастливое. Он даже к звучанию остальных докапываться перестал. Вдруг резко стал наслаждаться происходящим что ли? Кто этих творческих личностей поймет? Все четверо были мокрые как мыши, но глаза горят. Нормальный человек бы уже рухнул. И отполз, спрятавшись под рояль. Где и прикинулся безжизненным телом. А эти. Смотри. Скачут.

— Они же маньяки. Все четверо. А у меня семья. И жена уже перестала это все терпеть. Я никого из детей толком не видел в этот год. И сто перелетов — это чересчур. Я люблю, конечно, петь. И деньги были… более чем. Но. Вот так…

И он покачал головой.

— А сейчас что? — аккуратно спросила я.

— Сейчас? Стабильная работа. Практически моей мечты. Спасибо Томбасову. Начал репетировать с группой. В сравнении с «Крещендо» практически в свое удовольствие. И лютый неформат, но… Пишем песни. Посмотрим, что получится. А Сергей, — Даня кивнул на все происходящее. — Он на месте.

— Осталось их разогнать сейчас отдохнуть, — вздохнула я, вспомнив о своих прямых обязанностях.

— Вы думаете, что сможете? — с уважением взглянул на меня новый экс-солист.

— Вот и посмотрим.

Не сразу, но мне удалось! Я все-таки в чем-то тоже гений. Волшебные слова о режиме дня и о том, что завтра на съемке они будут выглядеть как бледные сдохшие немощи с будунища, сыграли свою роль. Ура. И мы все отправились сначала гулять, а потом спать.

Была не в курсе, что и поганое настроение

можно испортить

(С) с просторов

Нет, хорошо же! Я сидела вот просто замечательно. Ледяной арбуз и коньяк. Дивное сочетание. А вот скорбные взгляды мамы и изучающие — Машки, с которой мы не разговаривали вот уже целый вторник, среду и вот уже — практически полчетверга, меня раздражали. Как и Клео, что решительно не желала общаться. Ну, что делать. И такое бывает. Я развлекала себя как могла. Для начала выспалась. На это ушел вторник. В среду погуляла по любимой набережной, налюбовалась церквушками сквозь кружево листвы. Напилась кофе на берегу на террасе. И пришла к выводу, что приехала в Вологду зря. Не то, чтобы я собиралась возвращаться. К Томбасову так точно нет. К «Крещендо», если бы позвали работать — наверное, да. Но… они же его проект. Следовательно. В общем, не спи на рабочем месте. Сама дура.

На этой на редкость позитивной мысли на глазах вскипали слезы. Так. Хватит. Я решила, что мы едем отдыхать. Под Геленджик, как и мечтали. Если хорошо порыть сайты, то можно найти гуманное по ценнику размещение. Пусть далеко до моря — пешком не дойдешь, зато в яблоневом саду, в горах. Вполне можно себе позволить. И, оказывается, если попросить, а не страдать гордо и безнадежно, то помощь тебе окажут. Только попеняют, что молчала раньше. Я позвонила Григорию и его жене. Так что пожилым, но вполне на ходу транспортным средством меня обещали осчастливить. Так что завтра — в Тверь. А потом — на юг. Ура.

Осталось все это донести до мамы и Машки, взять нераспакованный чемодан. Дочь. Кошку в переноску. И вперед.

Маша посмотрела на меня внимательно, ушла на улицу, прихватив с собой телефон. Тот самый, неимоверной стоимости и крутизны.

— Олеся, — мама подошла и уселась рядом. — Нам надо поговорить.

— Я не хочу, — ответила прямо. Но меня как-то проигнорировали. Снова. Что ж не так с моей жизнью? Что происходит?

— Мне не нравится твое состояние. Ты пьешь. А еще утро только.

— Уже час дня, мама, — меланхолично заметила.

— Олеся.

Я по-прежнему не желала никаких разговоров. О чем прямо заявила, как только приехала, но… Смотрим про игнор. Ругаться с мамой я не собиралась. Пока вообще выяснений отношений хватит. Ответила:

— Все живы, все здоровы. Я в отпуске. Денег заработала. Все замечательно, мама.

— Олеся, не скрывай от меня ничего. И этот ужасный человек. Что он с тобой сделал?

Я тихонько рассмеялась.

Что со мной сделал Томбасов… Заставил поверить в себя? Обнаружить в себе не только приложение к обязанностям, работе, долгам и жизни, но и женщину? Попытался загнать в те рамки, в которых ему было со мной комфортно? Или все же позаботиться и снять с моих плеч груз проблем? Заставить довериться? Продавить?

Что он сделал? Полюбил? Заставил влюбиться?

Что он сделал, что я сбежала, психанув, как истеричка, как никогда не позволяла себе в жизни? Даже не попытавшись договориться и услышать.

— Ты беременна?

Я с удивлением посмотрела на маму. Потом на коньяк. На арбуз. Снова на коньяк.

— Нет, — получилось ровно и спокойно. — Я не беременна.

Чуть не добавила «к сожалению». Я, наверное, сошла с ума, но почему-то об этом жалела.

— Он тебя выгнал?

Рассмеялась. До слез. С трудом справилась с собой и ответила:

— Нет, мама. Я сама ушла.

— Вот и правильно.

Вот странно. Я сама еще не поняла, правильно ли я поступила или нет. А мама уже знала. А может, стоило бы просто поговорить. Еще раз обозначить границы. И прямым текстом потребовать, чтобы эти самые границы не нарушали? Представила себе Томбасова. Договориться. Ну да-ну да.

Хотя я не лучше. Вспомнила Левино «Два сапога — пара». И вдруг поняла, что по стремлению контролировать мы с Олегом очень похожи. Практически близнецы. Но я же никогда ни в телефон, ни в переписку не влезала. Потому что это «табу». Да я никогда записки школьников не читала. И неприлично. И потом — еще я мата русского в написанном виде с ошибками не читала.

— Главное, семья! — воскликнула мама. — Вот увидишь, все образуется. Помиритесь с Виталиком.

— Мама, ты с ума сошла? — вот тут я вскочила. Поняла, что трезва. Как будто первое сентября уже настало и я на линейке радуюсь жизни.

Вот, спрашивается, зачем коньяк переводила? Зачем чудесный ледяной арбуз для благости? Если я уже готова стартануть к Луне, Солнцу и звездам. И мне никакого топлива не надо. Все на внутренних ресурсах.

— Олеся. Подумай. Дай ему шанс.

— Какой? Дограбить? Еще раз предать? Снова изменить?

— Он раскаялся.

— Может, и деньги мне вернет?

— Послушай. Ну нельзя же все сводить к деньгам. Если чувства. Есть что-то большее, чем…

— Мам, ты знаешь, что я усвоила после всей этой истории. Ну, кроме того, что доверие — это непозволительная роскошь? Я поняла, что деньги — это совершенно правдивая субстанция. Они и только они показывают, какой человек на самом деле. Как относится к тебе. К семье. К своему ребенку. Насколько честен. Насколько готов что-то сделать. Это показывает состояние банковского счета твоей семьи. Все остальное — лишь слова и намерения. А они ничего. Абсолютно. Совершенно. Ничего не значат.

— Олеся. — Мама смотрела на меня у каким-то ужасом. — Но так же нельзя.

— Почему?

— Значит, и сейчас все произошло из-за денег?

— Не совсем.

— Он не заплатил тебе.

— Мама, пожалуйста, не надо. Я приехала за покоем.

«Ой, зря!» — утвердилась я в своих мыслях. И поняла, что куплю себе гитару. Дорогую всенепременно. И очень мягкую, с широким грифом, чтобы играть было удобно. Снова буду играть. Вспомню романсы. Сделаю маникюр покороче. И буду песни петь. И плевать мне на мастерство квартета «Крещендо», с которыми я увижусь только по телевизору. Если, конечно, удосужусь его купить.

У мамы блямкнул телефон. Она посмотрела на экран. И смутилась что ли. Таааак.

— Слушай, пойдем, прогуляемся.

И голос такой. Ласковый-ласковый.

Любопытно, что она затеяла?

Мы вышли из подъезда, забрали Машу и отправились на набережную, которую я очень любила. Но вот что-то мне мешало наслаждаться видами спокойно. Может, мама, которая вела себя как шпионка, приготовившаяся к провалу. Может, молчавшая всю дорогу Маша, которая посматривать на меня посматривала, что-то явно хотела сказать. Но потом махала головой. И Молчала.

— Ой, Виталик, — насквозь фальшиво проговорила мама.

Я огорчилась. Судьба в виде бывшего мужа подкарауливала меня около самого любимого места в Вологде — самого филологического памятника — памятника букве «О».

Сюрприииииз. Я с укором посмотрела на маму. Мда, чувствую, и тут надо всем все четко высказать. Хотя, куда уже четче? Странно это все. Вот я же учительница. Следовательно, объяснить необъяснимое тем, кто не желает меня слушать — это моя профессия. И мне это всегда удавалось. С разной степенью напряга, но все- таки.

— Мама, — вот дочь счастливой не выглядела. Встревоженной — да. — Папа.

И я поняла, что для Машки это такой же сюрприз, как и для меня. Она замерла, не зная, как поступить. Виталик подошел и неловко обнял ее.

— Привет, котенок.

— Привет, — Машка прижалась к нему.

И взгляд ребенка на меня, полный такой надежды, что… захотелось убивать. В голове странно зашумело. Я сдерживалась. Сдерживалась. Бесконечно. И бессмысленно. Как никогда остро я поняла, что вся моя выдержка была. Вот похоже не на пользу мне же.

— Добрый день, Виталик, — подошла я к нему.

— Добрый, Олеся.

Он как-то нервно оглядел меня. Хотелось спросить: «Что так?» Но я молчала и рассматривала. Странно как. Год всего прошел. А человек, которого я видела, без которого жить не могла и по которому тосковала, до дикого звериного воя… Показался мне чужим. Не тот запах. Не та мимика. Не тот. Словно кто-то до отчаяния похожий. Но. Я не с ним, обнималась, мечтала, занималась любовью. Не с ним мы разделяли дорогу… И от этого было безумно страшно.

— Машенька, — мама взяла дочь за руку. — А поедем на экскурсию. Я места в автобусе забронировала. Вернемся поздно. Олеся, не волнуйся.

Завтра! Завтра я уеду. И пока не добьюсь от всех того, чтобы они услышали, как со мной можно поступать, а как- нет, просто сверну общение. Пока мне хватит.

— Мама? — Маша посмотрела на меня с вопросом.

— Поезжайте, — кивнула я. Даже хорошо. Не надо слушать наши разговоры. Не к чему это.

Мама и Машка ушли. Дочь бросала на меня взгляды. To ли о чем-то попросить хотела. Мы молча смотрели, как они удаляются.

Как же мне хотелось развернуться и вернуться домой. К арбузу и коньяку, которые, вот черт, я забыла убрать в холодильник. И меня это огорчало сейчас больше, чем вчерашнее расставанием с Томбасовым и эта нелепая, ненужная встреча с бывшим.

В Тверь за машиной. И прочь ото всех. С дочерью и кошкой. В закат!

— Как ты поживаешь? — спросил мужчина, который просто меня растоптал когда-то.

— Замечательно.

— А мне надо работу найти, — скорбно вздохнул он.

— Что с твоей стало? — удивилась я.

— Не устроил их, представляешь. Сколько лет, а тут…

Если вспомнить, то абсолютно все в жизни бывшего мужа было связано с подвигом. С поистине титаническим. Приготовить ужин? Заработать денег? Поехать за город? Погулять с ребенком? Ну, как же полдня не постонать и не послушать уговоров. Потом уже — крика, что ничего не надо и ты все сделаешь сама. И заломить свои ручки на предмет: «Вот почему ты нервная, все время кричишь? Сейчас пойду. Ну и что, что уже темень?» Так было всегда, но воспринималось почему-то как должное. Как своеобразие характера, на который мужчина имеет право. «Любишь человека — люби его недостатки»? Не так ли?

После развода я много думала. И главный вопрос, который меня просто сводил с ума… Даже не тот: «Как со мной, умной и пригожей, всепонимающей и поддерживающей в любое мгновение — вот как со мной можно было так»? И не «Где были мои мозги, глаза и все остальные органы, хоть как-то отвечающие за координацию в пространстве». Нет. Больше всего я удивлялась тому, что и я сама, и все наши знакомые считали все эти годы нас образцом супружеской пары. Ну, просто лебеди. Белые.

— Пойдем, прогуляемся, — предложил он.

И опять же я кивнула, хотя хотелось орать. Матом. С такими оборотами, что любой гопник вспомнил познания в русском и стал бы конспектировать. Вместо этого мы медленно пошли к берегу медленной, философски настроенной ко всему реке.

Тут я увидела скамейку и направилась к ней. Виталик — за мной.

— А Маша сказала, что у тебя работа новая, — он присел рядом и положил руку на спинку скамьи, коснувшись меня. Я дернулась, разрывая контакт. — И я тут тебя в интернете увидел. И…

«И все былое в отжившем сердце ожило…» — завопило у меня в голове прокуренным вусмерть бухим женским басом. Очень громко. Меня аж передернуло.

— И ты была в этом платье такая, — восхищенные глаза в небо.

«Это красное платье для чего ты надела?», — затянула бабища снова. Я замотала головой, стараясь вытрясти гадостные звуки.

— Просто мечта, — закончил проникновенную речь бывший муж.

«Понимаешь, просто ты перестала быть женщиной моей мечты», — пронесся в моем разнесчастном мозгу теперь его голос, только образца годовой давности.

— Приятно было побеседовать, — сообщила я ему, размышляя о том, что прямо сейчас я зайду в дом, найду что-то крепкое и удалюсь к забору. В одиночестве. Поднялась.

— Подожди.

Он взял меня за руку.

— Отпусти, — глядя куда-то на гладь реки, очень тихо сказала я. Он не отреагировал. Вырвала руку и прошипела:

— Не смей. Не смей ко мне прикасаться. Это омерзительно.

— Олеся, я все понимаю, ты очаровалась. Этот мир, другой, такой легкий. Мужчины,

— голос его дрогнул от ярости. — Но у нас семья и я готов простить.

«Только ветер гудит в проводах…» — рвануло у меня в голове. Как выстрел. И слава Богу, в руках ничего не было. Топора. Молотка… Простить. Он. Меня. Стало смешно, я бы расхохоталась — но сил и на это не было. Я развернулась и пошла прочь.

— Этот человек тебя просто купил! — закричал он, одним прыжком настиг, схватил за плечо, развернул, рванув на себя. Меня просто затрясло. Один раз он уже так приходил. Сразу после развода. «Понять, правильно ли я поступил». Я изо всех сил оттолкнула его. Прошипела:

— Ненавижу!

Собственно, ничего я сделать больше ничего не успела. Потому что меня аккуратно убрали в сторону. И Томбасов, сжав кулаки, налетел на Виталика. Сбил его с ног. Тот вскочил и, не оставшись в долгу, стукнул противника в нос. Мною овладело странное спокойствие. Я решила для себя, что как только они уймутся, я обоих подтащу к реке Вологде. И утоплю. А потом вернусь к коньяку и арбузу. Если успею.

Но судьба решила за меня. Как из-под земли выскочили полицейские и скрутили этих… дебоширов.

— Спасли, — вырвалось у меня.

— Что? — один из блюстителей порядка, совсем молодой еще, развернулся ко мне. И спросил у своих. — Бабу задерживать?

— Нет! — заорал Томбасов с заломленными наверх руками, с опущенной вниз головой.

— И зафига она тебе сдалась? — буркнул старший. — Дамочка. Шли бы вы подальше. Вон — памятник букве «О» смотреть.

— Из далека долгоооооо. Течет река Волгааааааа. — Пела я от всей души. В голос.

Люди бывают разные. Кто-то поет, когда им хорошо. Кто-то в душе, кто-то на сцене, кто-то после секса. А я вот пою по двум причинам. Либо пришлось. Либо по причине поганого настроения. Вот прямо лютой поганости. Как сейчас. И пусть рядом текла не Волга, какая разница. Я сидела на берегу Вологды, прижавшись спиной к огромной липе, смотрела на ленивую воду. И… пела.

— Течет моя Волгааааа. Конца и края нееееет…

Мама. Вот что ее перемкнуло, а? Женщина же не глупая, не глухая, не допотопная. В почитании «Домостроя» не замечена. Не размазня, не тряпка. Более чем, надо отметить. Учительница, всю сознательную жизнь в Питере. Вообще, в нашей семье с городом на Неве странные отношения. Бабушка — так та вообще из рода, который перебрался с севера в Петербург чуть ли не по первому указу Петра Первого. Так и жили, корабли строили. А вот бабушку, когда вывезли из блокадного Ленинграда, возвращаться назад она не захотела. Так и осела в Вологде. Тут же и родилась мама. Вот та уехала назад, как только получила школьный аттестат со всеми пятерками. Потом, когда я выросла и вышла замуж, уехала досматривать за бабушкой, оставив мне квартиру, в которой, собственно, мы с Машей и обитались.

И, сколько я себя помнила, сколько всего было — мама меня поддерживала. Помогала. А тут. Что получилось. С чего?

Ладно. Приедет с экскурсии — поговорю.

— Из далека долгоооооо, — снова затянула я.

Виталик. Ну, с тем понятно. В его проснувшуюся любовь я верила слабо. А вот в то, что он снова должен денег. Или, кстати, поругался со своей пассией, которая, в отличие от меня «любила его просто так». И привыкла, что мужчина, который рядом, ее содержит. Нет, она работала где-то, по-моему, секретаршей в какой-то фирме. Но…

Томбасов. Вот, кстати, откуда он тут взялся, возле памятника букве «О»? Я запела яростнее. Герой-любовник, твою ж нехорошо. И вообще, в первый момент, когда их арестовали, я была готова бросится на работников правопорядка и отбить этих двух нарушителей. Потому что отделение полиции — надежная преграда от хрупкой меня, остро жаждущей придушить придурков.

Ладно. Сегодня со всеми переговорю. Чтобы недопонимания не осталось. Включая маму и Томбасова — вот они для меня в своих поступках — вообще загадки. И на волю.

К Томбасову в полицию пустят вряд ли, поэтому…

Я перестала петь. Народ, прогуливающийся, перестал на меня косится. Достала телефон. Набрала заветный номер.

— Здравствуйте, Самуил Абрамович.

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогая Олеся Владимировна.

Я нахмурилась. В голосе адвоката отчего-то мне послышалась издевка.

— Не поняла, — тихо сказала в трубку.

— Видите ли, Олеся Владимировна. Люди уровня Томбасова обычно тратят деньги. Поездка на остров, бриллианты, неделя высокой моды в Париже, какие-нибудь еще подобные глупости. С вами же… Олег Викторович тратит самое бесценное, что у него есть. Время.

Я вдохнула воздух уже, чтобы высказать этому адвокату все, что я думаю и о нем, и о его богатом клиенте, когда вдруг осознала, что мне только что сказали.

— Так что там стряслось, в вашей Вологде? — через долгое-долгое молчание спросил адвокат.

— Томбасов в отделении полиции. За драку в общественном месте, насколько я понимаю.

— Ну, чего-то подобного я и ожидал. Сколько до места? — спросил он.

— В смысле?

— Это я не вам, Олеся Владимировна, это я шоферу.

— Часа три, — услышала я ответ. И нахмурилась. Если стартовать из Москвы, то ехать не меньше восьми часов, значит…

— Олег Владимирович выскочил с переговоров, оставив всех… мягко говоря в изумлении. Пока я объяснялся с партнерами, Олег Викторович практически угнал машину. У своего шофера. Потом мы за ним с охраной гнались, попутно выясняя, что случилось — очень неприятное времяпрепровождение, хочу отметить. Он донесся до вертолетной площадки и поэтому нас сильно обогнал. Но мы… опять же несемся. Занятный такой день получается, вы не находите?

— Более чем, — признала правоту адвоката. — Но я ничего не понимаю. Вертолет. Гонки эти. Томбасов что, с ума сошел?

— Похоже на то, — не стал спорить адвокат. — С тех пор, как Зоя погибла, безопасность членов семьи — вообще его пунктик. А вот с того момента, как появились вы и Маша — так его вообще перемкнуло.

— Прослушка наших телефонов — это перебор!

— Ваши телефоны служба безопасности как раз не слушала, — в голосе адвоката разлилось изумление. — С чего вы взяли. В главное — зачем? Петр Иванович?

— Не было распоряжения, — донеслось до меня.

— Что?

— Насколько мне известно, — в слово «известно» адвокат сложил много-много яда. — Телефон прослушивался, так чтобы плотно, только у одного человека.

— У кого же?

— У вашего бывшего мужа. Мы его проверяли, как и все ваше окружение. Сочли опасным. И начальнику службы безопасности, и мне, и Томбасову показалось, что с его стороны стоит ждать неприятностей. Потому что слишком много денег он должен, в он-лайн казино играть продолжает, все куш хочет сорвать. И поэтому с вас он может попытаться тянуть деньги. А с учетом того, что есть такой замечательный рычаг воздействия, как общий ребенок. Плюс имеются те, кому он должен. Там все… не очень благополучно.

— Маша, — мне стало нехорошо.

— Не переживайте, Вадим за ней присматривает. Петр Иванович? Я громкую включил.

— Вадим? — у меня просто голова шла кругом. Значит, шофер, который нас привез в Вологду, потому как просто отвезти на вокзал он отказался категорически, остался здесь же? Приглядывать за нами? Атас просто.

— Добрый день, Олеся Владимировна.

Петр Иванович? Это еще кто?

— Я начальник службы безопасности. Наверное, стоило вас сразу поставить в известность, но…

Я услышала гомерический смех Самуила Абрамовича:

— Сразу. Все рассказать. Как же.

— За последнюю неделю объект стал проявлять активность и много общаться с дочерью. Кроме того, мы услышали в разговоре с… неважно кем, что деньги он скоро отдаст, потому что у жены их теперь немеряно. И он найдет способ их добыть. После этого разговора ваш бывший муж уехал в Вологду, и, как только Олег Викторович получил распечатку с этим разговором, он… в общем, тоже отправился к вам.

— Почему мне было не сказать, — обратилась я… даже не к своим собеседникам. Ко вселенной, наверное. — Сразу? По-нормальному?

Мне никто не ответил. Вместо этого начальник охраны строго проговорил:

— Да, еще. Чтобы не было недоразумений на будущее. И в вашем телефоне, и в телефоне Маши — маячки. Чтобы в случае необходимости вас можно было быстро разыскать. Я в курсе вашей… ваших… в общем, недовольства, но тут уж простите. Вынужден настаивать. Такие же — у самого Томбасова, у его сыновей. У Инны Львовны. И музыкантов.

Я кивнула, чувствуя себя… замечательной, блондинистой, исключительной, истеричной дурой. Даже завестись на тему того, что Томбасов все это от меня скрыл. И… телефон подарил, а деньги Машке перечислил — вот кстати, это же он сделал?!! Не получается. Или тоже есть какое-то объяснение. Надо все-таки разозлиться. Нет, не получается. Жаль. Хотя. Растерзать Олега все равно хотелось. Вот пока на этом и остановимся.

— Олеся Владимировна, — с тревогой в голосе окликнул меня адвокат. — С вами там все в порядке?

— Все просто прекрасно, — вздохнула я.

— Вот и славно.

Мне показалось — или с облегчением выдохнул не только Самуил Абрамович, но еще человека четыре.

— Какие мои действия?

— А вы можете просто пойти домой и побыть там, пока мы тут все разрулим. Пожалуйста. Чтобы мы с Петром Ивановичем не переживали.

— Ура! — заорала Маша, стоило ей увидеть квартет, который явился за нами в Вологду. И это она еще не знает, что я подписала с ними трудовой договор. Томбасов фырчал недовольно, его больше бы устроило, если бы музыканты, которых он выпустил на волю, обошлись без моего участия в их творческой судьбе. А то как же! Это еще господину бизнесмену я еще не сказала, что намерена выпустить свой девятый класс.

Но гораздо больше меня беспокоило то, что Маше нужно будет сообщить, что Виталика определили в клинику. Потому что с его игровой зависимостью надо хотя бы попытаться что-то сделать.

Я пообещала, что скажу об этом завтра.

Дочь приехавшим обрадовалась как родным. На Томбасова, правда, посматривала с удивлением. Леву так вообще оттащила в сторону и что-то они стали обсуждать, одинаково опасливо косясь на меня — я кажется, поняла, с кем она старательно переписывалась на своем чудо-телефоне. Не дочь, а просто замечательнейший из сотрудников!

Мама же, оглядев квартирку, что разом стала крошечной — ну, конечно, кроме меня, ее и кошки — еще пятеро здоровенных мужиков. Она вздохнула и хотела было устроить скандал, но… к ней подскочили Иван и Сергей — я так понимаю, роль самых благонадежных и приличных выпало играть им, и стали ей рассказывать, какая я замечательная. Как они рады со мной сотрудничать. И какой прекрасный контракт они со мной заключили.

Томбасов попробовал было снова возразить, но споткнулся о мой насмешливый взгляд. Вздохнул. И — я так поняла — что-то задумал.

Ночь стремительно вступала в свои права. И я даже не хотела задумываться над тем, где мы все будем размещаться. Томбасов посмотрел на все это, взял меня за руку и сообщил, что мы уезжаем в гостиницу.

— Маша? — спросил он у дочери.

— Я останусь с бабушкой, — сказала она.

Я кивнула. Мама выглядела совершенно несчастной.

— Олег, — попросила я его.

И мы остались с мамой наедине.

— Я думала, ты будешь счастлива, если все вернуть как есть, — проговорила она. — Виталик звонил, просил помочь, он хотел помириться.

— Мам, если что — надо спрашивать, чего хочу я сама.

— А ты сама знаешь, чего хочешь, — рассмеялась мама. — Влетела в дом после Москвы: бледная, глаза горят, вся в слезах. Молчишь. И понимай, как знаешь.

Мы вышли во двор, где тоже было тесно.

— Любите ли вы русскую народную песню, — спрашивал у Левы Самуил Абрамович, как-то хищно поглядывая на музыкантов. — Как люблю ее я. И есть ли у вас косоворотки?

— Песни любим, — осторожно проговорил Лева. — Косовороток нет. Мы ж в них не работаем.

— Плохо. Придется найти.

— Олеся, где мы возьмем эти самые косоворотки? — перевел на меня изумленный взгляд Артур.

— Местный театр ограбить, что ли? — предложил Сергей. Иван кивнул, подтверждая, что одобряет подход.

— Нет-нет, — торопливо проговорил адвокат. — Давайте без правонарушений. Пока хватит.

— Можно в краеведческом музее попросить, — предложила я. — Только зачем?

— Квартет даст сольный концерт послезавтра в рамках фестиваля «Деревня — сердце России», — важно сообщил адвокат.

Я посмотрела на него, с трудом сдерживая смех. Что еще город выставил Томбасову? Профинансировать и отработать день города? Хотя, он был месяц назад. Значит, там проскочили.

— Оплата? — любезно улыбнулась я адвокату. Теперь в конце концов, от этого зависела и моя зарплата тоже.

— Я рассчитываю на безвозмездную помощь фестивалю, — улыбнулся Самуил Абрамович.

— Как можно! — я прижала руки к груди. — А как же принцип господина Томбасова, что любой труд должен быть оплачен?

Адвокат скривился:

— Вы не представляете, сколько в городе храмов, которые срочно нуждаются в ремонте. И какая на это нужна сумма.

— Обычная ставка квартета за выступление, — проворчал Томбасов, подходя сзади и прислушиваясь к нашему разговору.

— А вот и наш герой дня! — поприветствовал бизнесмена адвокат. Олег скривился.

— А что, — шепотом спросила я. — У фестиваля такое финансирование, что он может себе твой квартет позволить?

— У фестиваля — нет. У меня — есть. Не оставлю же я твоих подопечных голодными.

Два дня спустя дождь лил стеной. Мы сидели в палатке, поставленной для господ артистов и с ужасом посматривали на водопад. Посреди палатки находился стол, заставленный блюдами с пирожками. Иван, аккомпанируя себе страдальческими вздохами, ЕЛ. Артур смотрел на него с умилением, Сергей составлял компанию.

— Разве можно! — вздыхал Сергей, — мы же с утра голодные.

— Это нереально вкусно, — Иван с тоской во взоре взял еще один. — С капустооооой.

— Дай и мне, — сдался Артур. — Два.

— Я надеюсь, что никто не придет, — Лева с невыразимым отвращением смотрел на сцену, посреди площади, которую просто заливало. — И главное. С зонтами. Без зонтов — все равно мы мокрые.

— Ладно мокрые. Я все боюсь, что током сейчас кааааак… — Артур качал головой. — Все же под напряжением. Провода под ногами.

— А в прогнозах такой гадости не было, — вздохнул Иван, вылезая из телефона. — Может, перестанет.

— А я косоворотку не надену, — забунтовал Сергей. — Она мне в плечах жмет. Я как дернусь — и все. Как отдавать людям будем, а?

— Ты хоть в ней как-то смотришься, — вздохнул Лев, почесывая длинный нос. — В общем, работаем в смокингах и нормальную программу.

Пришел весь город. В дождевиках, с зонтиками, но пришли.

Пели всей площадью. Дружно, помогая друг другу. Парни, как ни ворчали перед выступлением, словили просто иррациональный кайф. И несмотря на то, что были мокрые, минус в конечном итоге перемкнуло, микрофоны то работали, то нет… Они отработали так, что у меня зашлось от восторга сердце. Мы стояли в обнимку с Олегом и просто подпевали. Как, собственно, и все. Даже мама прониклась. И больше не ворчала.

А я подумала о том, что уйти в отпуск на месяц позже, чем планировала — это иногда хорошо. И может радикально переменить всю жизнь. И кто его знает, что будет дальше, договоримся ли мы с Олегом — и не надо забывать, что его сыновья не в курсе… Но в любом случае, сейчас я счастлива. Очень. Как никогда в своей жизни до этого. И значит, этот сумасшедший июль получился в моей жизни не зря.