Martha D. Peterson

The Widow Spy. My CIA Journey from the Jungles of Laos to Prison in Moscow

Я хотела бы поблагодарить всех, кто приложил руку к созданию этой книги. В число этих людей я включаю тех, кто подарил мне лучшие моменты жизни: моих родителей Дороти и Райли Денни, мою сестру Мэри-Элис, моего покойного мужа Джона, моего мужа Стива и моих детей, Тайлера и Лору.

В своем первоначальном виде эта книга родилась в рамках курса по написанию мемуаров под руководством великолепной Агнес Макдональд. Вместе с двумя моими однокурсницами, Элеанор Прайс и Райзой Келл, я искала новый язык, для того чтобы описывать свою жизнь и доносить свои идеи, и не боялась при этом пробовать различные подходы. Их комментарии и необходимость еженедельно сдавать по несколько страниц дарили мне вдохновение писать и делиться написанным с такой приятной аудиторией.

Я хочу поблагодарить моего литературного агента Дэна Мэндела из Sanford Greenberger and Associates, который долгие месяцы работал со мной, пока история обретала законченную форму, а затем без устали искал возможность ее опубликовать. Я также хочу сказать спасибо Роберту Уоллесу, который был совершенно уверен в моих силах, придавая мне стимул работать дальше.

Два моих редактора, Роберта Иглер и Мэри-Элис Денни, по-новому взглянули на мой труд и предоставили конструктивную критику, которая позволила мне преобразовать личный рассказ в настоящую документальную прозу об увлекательных приключениях одной женщины в любопытные периоды истории. Энн Маккрей технически руководила моей работой, а также заражала меня энтузиазмом, выступая в качестве моего инструктора и наставника.

Эта книга не увидела бы свет без помощи моего друга Т. Деви Роулендса, который составил для меня четкий график, заставляя все делать в срок, не позволял мне расслабляться и неустанно меня подбадривал.

И еще спасибо вам, читатели. Я рада, что вас продолжает интересовать холодная война и ее существенные последствия, ощущаемые по сей день.

Наконец, спасибо всем, кто сегодня работает на ЦРУ в опасных и непредсказуемых местах: празднуйте наши победы, пусть и без фанфар.

В городке Маклин, штат Вирджиния, стояло прелестное утро. Прежде чем уйти на работу, я оставила на кухне записку, положив ее на видное место, чтобы дети точно обратили на нее внимание. Дело было в апреле 1997 года. Тайлеру уже исполнилось семнадцать, Лоре — пятнадцать. Занятий в школе в тот день не было, равно как не было и никаких планов, поэтому любое мое предложение вполне могло детей заинтересовать. Не знаю, почему я решила все рассказать им именно в тот день, гадая, как они воспримут мой секрет. Может, для них это и не имело особенного значения, но я все равно переживала.

Друзья на работе предостерегали меня, что с признанием нельзя затягивать, иначе дети рассердятся из-за того, что я не смогла довериться им раньше. Я учила их говорить правду и только правду, а теперь мне предстояло признать, что сама я им врала.

Лора позвонила мне около десяти утра, проснувшись от жуткого голода. Сонным голосом она спросила, что случилось и почему нам надо встретиться за обедом. Я знала, что в этот момент она думает лишь об одном — о завтраке. В детстве по утрам она сама выбиралась из кроватки, топала в пижаме по коридору, залезала на стул и ждала, когда я насыплю ей хлопья. Затем я только и слышала, как бряцает ложка, пока она наполняет топливом свой маленький, опустевший за ночь бак. Закончив, она с довольным видом забиралась ко мне на колени, чтобы получить свою порцию обнимашек. С тех пор по утрам она все так же хотела есть, но теперь насыпала себе хлопья сама.

Я ответила, что хочу встретиться с ними за обедом, потому что в Страстную пятницу они не учатся. Мне показалось, что это подогрело ее любопытство, ведь мы никогда не обедали вместе. Лора пообещала разбудить Тайлера и к полудню приехать в Маклин. Я заверила ее, что Тайлер знает, где искать ресторан “Рой Роджерс”.

Минут через пятнадцать после того, как я припарковалась у ресторана, Тайлер поставил на соседнее место свой “Шевроле-Блейзер”. Перебравшись ко мне в машину — Лора села на переднее сиденье, а Тайлер устроился сзади, — дети спросили:

— В чем дело?

Как ни странно, хотя мне в жизни пришлось сыграть немало ролей, я не придумала подходящей преамбулы для того, что хотела им рассказать, и просто выпалила:

— Я работаю в ЦРУ.

Лора озадаченно посмотрела на меня, но Тайлер отреагировал быстро, немало меня удивив. Впрочем, он всегда очень много знал.

— Она шпионка, — сказал он.

Мы все рассмеялись. Это казалось абсурдом. Мама — шпионка?

Чтобы заполнить неловкое молчание, я объяснила им, почему мне приходилось их обманывать. Пока они были маленькими, я не раскрывала им свой секрет, потому что дети не могут в полной мере осознать, что разоблачение сотрудника ЦРУ может подвергнуть опасности семью, живущую за границей. Когда в 1992 году, сразу после войны в Персидском заливе, мы уехали за океан, я должна была точно знать: если школьный автобус захватят террористы, то моим детям в голову не придет, что их мама работает в ЦРУ. Они могли сказать только ту “правду”, которую знали. Но теперь, когда они стали старше, я готова была доверить им свою тайну. Кроме того, мы жили в США, где школьные автобусы в безопасности.

Дети почувствовали, как непросто мне признать, что я их обманывала. Я смотрела на них, гадая, не слишком ли поздно я решила им обо всем рассказать. Услышав следующий вопрос дочери, в котором ясно звучали нотки обиды, я решила, что запоздала с признанием.

— О чем еще ты нам не рассказываешь, мамочка?

Но затем я увидела у нее на губах легкую улыбку — казалось, Лора радовалась, что ей удалось поймать меня на лжи. Тайлер тоже улыбался. Я поняла, что они не затаили обиды, и мне стало легче. Само собой, они хотели узнать, кто я на самом деле, и я решила рассказать им все с самого начала, хотя мне всегда было сложно рассказывать эту историю, не чувствуя при этом, что я хвастаюсь.

Мы приехали в штаб-квартиру ЦРУ, которая находилась километрах в полутора от ресторана, и я предложила детям пообедать в столовой. Помимо еды, их интерес подогрела обещанная мною возможность заглянуть в сувенирный магазин. Когда мы завернули к главной проходной, я вдруг поняла, что она выглядит совершенно непримечательно. Утром я внесла детей в официальный список гостей. Когда я остановилась у шлагбаума, часовой попросил их показать удостоверения личности. Они удивились, что он обращается прямо к ним. Часовой внимательно изучил их удостоверения, наклоняясь к окнам машины, чтобы сравнить их лица с фотографиями, а затем вернул документы вместе с временными красными пропусками для гостей, которым нужно сопровождение. Дети впечатлились количеством формальностей при въезде в ЦРУ. По сей день они вспоминают, как их поразил столь официальный прием.

По пути к большой трехэтажной парковке в задней части комплекса мы проехали мимо главного здания. Его часто показывали в новостях, но дети сказали, что они его не узнают. Возможно, я переключала канал или просто не заостряла их внимание на здании, когда оно становилось фоном для очередной шпионской истории. Я поставила машину на свое место на первом этаже парковки, и Лора не преминула заметить, что место у меня так себе. Услышь это мои коллеги, они разразились бы хохотом. Но разве она могла знать, что собственное место на парковке было желанной привилегией, даруемой лишь после многих лет упорного труда? Тем же, кто еще не заслужил своего места на крытой парковке или одной из ближних стоянок, приходилось оставлять машину далеко, на так называемой западной стоянке, открытой для всех. Я не стала поправлять Лору, но сказала ей, что на крытой стоянке зимой машина защищена от снега, а летом — от знойной вашингтонской жары.

Моя история должна была стать для них шоком, но я решила излагать события своего прошлого выборочно. Пока мы шагали по длинному тротуару, ведущему к новой штаб-квартире, я неспешно начала свой рассказ с того, как в 1975 году познакомилась с их отцом, Стивом, в Москве, где мы оба работали в разгар холодной войны. Миновав турникеты, мы спустились по эскалатору на первый этаж, где я показала детям копию самолета-разведчика U-2, подвешенную в атриуме под потолком на уровне четвертого этажа. Я рассказала им о Гэри Пауэрсе, которого сбили на территории Советского Союза в 1960 году, когда я была примерно в их возрасте. Дети слушали меня внимательно, глядя по сторонам и изучая проходящих мимо людей. Похоже, они не могли поверить в то, что оказались тут.

В атриуме первого этажа мы заглянули в музей, где были выставлены шифровальные машины “Энигма”, обмундирование и другие шпионские артефакты времен Второй мировой войны. К музею дети проявили сдержанный интерес — им явно не терпелось узнать, чем занималась я. Пока мы шли по коридору к фойе главного здания штаб-квартиры, рассматривая портреты бывших директоров управления, я гадала, как эта часть моей истории отразится на них.

Справа в фойе стояла внушительная, выше человеческого роста, статуя генерала Донована, над которой были высечены слова: “И познаете вы истину, и истина сделает вас свободными”. Я рассказала о заслугах Донована на посту руководителя Управления стратегических служб и призналась, что недавно получила премию Донована за достижения в годы работы. Я знала, что тем самым пробуждаю любопытство детей. Мы вышли в центр фойе и встали на самой середине огромной эмблемы ЦРУ, выложенной на полу серым мрамором разных оттенков. Детей поразило это место и мое явно близкое знакомство с ним.

Я провела их на другую сторону фойе, где на стене темнели выгравированные звезды. Стоя перед ними вместе с детьми, я прочла вслух начертанные над ними слова: “Вечная память сотрудникам Центрального разведывательного управления, отдавшим жизнь на службе своей стране”. Мы сели на скамейку перед величавой, но безмолвной стеной со звездами.

Как признаться детям, что у тебя была жизнь задолго до их рождения, до встречи с их отцом, до появления нашего уютного дома в Аннадейле, в Вирджинии? Я взглянула на детей, которые почувствовали мое настроение, и у меня на глаза навернулись слезы.

— До знакомства с вашим отцом я уже была замужем. Моего мужа звали Джон Петерсон. Мы познакомились в колледже. — Я заглянула детям в глаза. Они молча смотрели на меня, не веря своим ушам. — Он служил в спецназе во Вьетнаме, а затем устроился в ЦРУ. Он был чудесным, смелым человеком. — Я тихо продолжила: — Он погиб в 1972 году.

Дети моргнули. Слезы покатились у меня по щекам.

— Здесь есть звезда Джона, — прошептала я, повернувшись к звездам.

Я подошла к стене и легонько коснулась той звезды, которая была выгравирована в его честь. Ребята последовали за мной. Лора нежно взяла меня за руку своей маленькой рукой, а Тайлер приобнял меня, словно желая защитить. Они разделяли мою горечь.

Мы немного помолчали. Я указала на звезду Джона в лежащей за стеклом книге, где были перечислены имена павших и оставлены пустые места напротив звезд тех сотрудников, личность которых по-прежнему не раскрывалась. Мы молча постояли перед стеной, после чего ребята по очереди коснулись звезды Джона так же нежно, как и я сама. Они все поняли. Но я знала, что у них появится море вопросов, как только они осмыслят эту новую реальность.

Не говоря ни слова, мы снова поднялись по лестнице и прошли к экспонатам времен холодной войны, на время предоставленным управлению признанным специалистом по шпионской экипировке и коллекционером Китом Мелтоном. Я знала, что детей заинтересуют эти вещи, и особенно моя связь с ними. Оживившись, я принялась рассказывать, что в стеклянных витринах и рамках можно увидеть настоящую шпионскую экипировку, собранную Мелтоном после распада Советского Союза. На выставке были представлены миниатюрные камеры, кинжалы и пистолеты для потайного ношения, противогазы, колючая проволока с Берлинской стены, крохотные подслушивающие устройства и всевозможные тайники — словом, классные штучки, без которых не обходился ни один захватывающий шпионский триллер.

Тайлеру и Лоре хотелось узнать, пользовалась ли я этим оборудованием и чем именно я занималась. Я попросила их подождать до обеда в столовой, где я намеревалась рассказать им остальную часть истории. Мне казалось, что им непросто будет узнать все разом, в один день. Их мама — шпионка в ЦРУ. Их мама уже была замужем. А теперь еще и московская история.

Мы с Джоном покинули Вьентьян и отправились на юг, в Паксе, третий по величине город в Лаосе (население — 35 000 человек). Мы летели на старом двухмоторном самолете C-47, словно сошедшем со страниц комикса “Терри и пираты”. Его прозвали “50 кипов”, потому что у него был бортовой номер 50K, а валютой Лаоса были кипы. Садились мы через заднюю дверь, потому что внутри проход устремлялся резко вверх, к самой кабине, и садиться спереди было несподручно. Сиденья стояли в два ряда, по два кресла с одной стороны и по одному с другой. Самолет вмещал 40 пассажиров. Мы с Джоном сели рядом, и это помогло мне немного унять волнение перед началом нового совместного приключения.

Я забыла, как громко работают двигатели винтовых самолетов и как резко они взлетают в небо. Пилот “Эйр Америка” в защитного цвета форме без опознавательных знаков и настоящей капитанской фуражке без кокарды вывел самолет на взлетную полосу, нажал на тормоз и стал увеличивать количество оборотов двигателей, пока те не завизжали и не задрожали. Когда двигатели разогнались до предела, пилот отпустил тормоз, и мы помчались по взлетной полосе. Мы подозрительно долго катились по неровному бетону, но в конце концов взмыли в воздух. Оказавшись над городом, я увидела лабиринт вьентьянских грунтовых дорог, расходящихся от немногочисленных асфальтированных бульваров, соломенные крыши множества маленьких домиков на сваях и широкую, могучую, грязно-коричневую реку Меконг, которая разделяет Лаос и Таиланд. Двигатели чуть сбавили обороты, самолет выровнялся, и я расслабилась, готовая к последнему отрезку нашего переезда на новое место в самом южном городе Лаоса.

Во Вьентьяне мы провели два дня, улаживая формальности и встречаясь с людьми, к которым должны были обращаться, если нам что-нибудь понадобится, когда мы окажемся “в глуши” Паксе. Люди встречали меня приветливо, но мне было очевидно, что я здесь на положении супруги — одной из многих, а не единственной в своем роде. Они спрашивали, хочу ли я работать, и я всегда отвечала “да”, хотя и не знала точно, о какой работе идет речь. Я написала свою автобиографию и заполнила многостраничную анкету, указав сведения об образовании, опыте работы, родителях, сестре, браке, местах проживания и родственниках, живущих или работающих за границей. Анкета была длинной, но простой. Офицер службы безопасности провел для меня инструктаж, но в целом на меня никто не обращал особого внимания.

Пока мы с Джоном были во Вьентьяне, мы успели пообедать в великолепном французском ресторане “Мадлен”, открытом еще во времена французской оккупации. Там мы заказали превосходный грибной крем-суп, вкуснее которого я, пожалуй, в жизни не ела. Свежие, почти хрустящие грибы плавали в густой кремообразной похлебке, приготовленной с добавлением капли чудесного хереса. Мы также заглянули в местное пристанище американцев, бар “Спот” в отеле “Лансанг”, где музыканты играли Yellow River и Country Roads. Джон встретился там с несколькими знакомыми из Вашингтона. Представляя меня, он говорил: “Это моя жена”, — но при рукопожатии я всегда добавляла: “Марти”. Я начинала понимать, что значит быть супругой сотрудника ЦРУ. Жена была положена Джону по званию, как машина, дом и рабочее место.

По дороге в Паксе наш самолет сделал посадку в небольшом городке, где жили сотрудники ЦРУ со своими семьями. Сначала нам предстояло отправиться именно туда, но планы изменились, когда в апреле 1971 года американские женщины и дети были эвакуированы из Паксе после серьезного минометного обстрела города силами Вьетнамской народной армии. У нас с Джоном не было детей, а потому мы лучше подходили для работы в Паксе. Мне было все равно, куда ехать, а Джон, кажется, даже обрадовался, потому что он знал, что в Паксе будет интереснее.

На подлете к аэропорту Паксе я увидела на востоке высокие горы. Успев немного изучить Лаос, я знала, что это плато Боловен, возвышающееся примерно на 1000 метров над уровнем моря. Восточнее, за этими горами, находился Южный Вьетнам. Мы подлетели к маленькому аэропорту с короткой взлетной полосой. Посадка прошла не слишком гладко — бетонному покрытию не шли на пользу ежегодные сезоны дождей. Самолет подъехал к зданию из рифленого железа размером с сарай. При мысли о том, что в этом аэропорту мне не найти знака “Добро пожаловать в Паксе”, я рассмеялась. Сотрудники аэропорта подкатили трап к задней двери самолета, и мы прошли к выходу. Нам в лицо сразу пахнуло горячим, липким, влажным воздухом.

Джон сказал, что с нами летели в основном лаосцы и несколько тайцев. Мне все они казались одинаковыми. Американок в самолете больше не было, а американцев было всего двое. Я обратила внимание, что чем дальше на восток мы продвигались, тем выше становились в сравнении с местным населением. Благодаря этому нам было легче находить друг друга в толпе, но сложнее оставаться неприметными.

Спустившись на землю, мы встали у хвоста самолета, ожидая, пока выгрузят всевозможный багаж: вещмешки, переполненные холщовые сумки, старомодные чемоданы с защелками, непонятные бесформенные свертки и наконец два наших чемодана. Представьте только: мы приехали на другой конец света, взяв с собой лишь по чемодану, а остальное отправив следом в огромном сундуке! Нас ждала простая жизнь.

Лаосцы и тайцы рассеялись. Одни отправились в город на местных такси — маленьких автомобилях, все окна которых были открыты для циркуляции воздуха, в равной степени пыльного и влажного. Других встретили друзья на пикапах и мотоциклах. Третьи просто побрели пешком по грунтовой дороге в сторону города.

Нас же прямо у самолета встретил Карл, который руководил нашим маленьким отделением в Паксе. Он сказал, что рад нас видеть, а Джону рад особенно, потому что в Паксе не хватает рабочих рук. Карлу было за сорок. Его седые волосы были коротко подстрижены, а кожа потемнела от загара. Он был невысок, мускулист, дружелюбен и вежлив, и все в нем выдавало военную выправку. Он приехал на бежевом “Джипе-Вагонире”, который, впрочем, вполне мог быть кремовым или белым, потому что краска скрывалась под толстым слоем дорожной пыли. Джон положил наши чемоданы в багажник, и я села на засыпанное песком заднее сиденье. Окна джипа были открыты, и внутрь летела пыль с подъездной дороги к аэропорту. Карл свернул на главную двухполосную дорогу — единственную асфальтированную дорогу, проходившую через Паксе. Тротуаров и бордюров не было: маленькие домики и хижины стояли вдоль дороги прямо на земле. Я запоминала все, что видела, и гадала, смогу ли приспособиться к новой жизни в этом далеком, примитивном городке.

— Как долетели? — спросил Карл, посмотрев на меня в пыльное зеркало заднего вида, и тут же добавил: — Вы хотите работать?

“Кем работать? Что делать?” — задумалась я, но все же улыбнулась и ответила:

— Конечно.

Карл кивнул.

Он свернул налево на грунтовую дорогу, которая вела к так называемому американскому комплексу, где во дворе двухэтажного оштукатуренного дома в европейском стиле стояла высокая металлическая радиоантенна. Позднее я узнала, что в этом желтом доме жили Элси и ее муж Джим, командующий воздушными операциями, которого прозвали Серым Лисом за богатый опыт и серебристую седину. Карл показывал нам местные достопримечательности вроде стоящей по правую руку школы, которая опустела, когда весной американские семьи с детьми были эвакуированы после минометного обстрела. Рядом со школой находился командный пункт подразделения армии США, где жил и работал американский военный врач. На всякий случай я запомнила и это.

Карл указал налево — на парковку, крытую ярко-зеленой крышей из гофрированного пластика. Она напоминала кинотеатр под открытым небом из тех, что были популярны в пятидесятые, не хватало только девушек на роликах. Карл назвал стоящее позади нее здание базой. Не останавливаясь, мы поехали дальше по грунтовой дороге, испещренной огромными рытвинами, в которые мы то и дело проваливались. У джипа были огромные колеса, и Карл прекрасно маневрировал между ямами. Как я узнала впоследствии, врач назвал слишком быструю езду по этим рытвинам причиной боли в животе у одной из других жен, которая, вероятно, страдала от ушиба яичников. Диагноз был довольно любопытным, но, если судить по моему опыту, вполне правдоподобным.

Повернув направо, мы проехали мимо теннисных кортов, но не заметили рядом ни бассейна, ни клуба, а затем миновали еще одну улочку с четырьмя домами. Карл остановился чуть дальше, у деревянного дома, который ничем не отличался от всех остальных.

— Вот ваш дом, — сказал он.

Неужели? Я вылезла из джипа, смахнув за собой всю пыль.

— Он построен в лаосском стиле, — ответил Карл на мой безмолвный вопрос, почему я не вижу ни застекленных окон, ни массивной входной двери.

Он провел нас на первый этаж, который был полностью обнесен сеткой, и сетчатая дверь захлопнулась за нами. На бетонном полу лежала подернутая плесенью бежевая циновка. В дальнем углу вокруг журнального столика стояли четыре старых, видавших виды плетеных кресла. Я представила, как утром, перед тем как отправиться на работу, мы пьем там кофе или вечером потягиваем холодное пиво. Судя по оставшимся на столике следам от стаканов, у прошлых жильцов были похожие привычки. Мне приятно было понимать, что мы в этом доме не первые и, скорее всего, не последние.

Повернувшись к Джону, я увидела целую гору пыльных мешков с песком, прямоугольником уложенных у дальней стены.

— Что это? — тихонько спросила я у Джона.

— Наш бункер, — просто ответил он.

Стоило мне услышать это, как у меня перед глазами замелькали картинки из новостей. Бункер. Выстрелы, оглушительные взрывы. Я смотрела сводки из Вьетнама, которые повторялись довольно часто. Наличие бункера не означало ничего хорошего. Я представила, как солдаты скрываются в бункерах. Велев себе не думать об этом, я посмотрела на Джона. Он сделал мне знак следовать за ним.

За стеной из мешков с песком, которая высилась от пола до потолка, находилась небольшая комната. У одной ее стены стояли пустые стеллажи, а у другой — одинокая узкая койка. Карл объяснил, что это наша кладовая для продуктов, но я обратила внимание, что продуктов там нет. Маленькое окно в дальнем конце кладовой закрывал большой, но тихий кондиционер. Я попыталась осознать увиденное, но решила, что подумаю обо всем завтра.

Кухня была слева от бункера. Кухня. Ярко-желтый пластиковый стол с четырьмя такими же желтыми стульями времен пятидесятых. Раковина. Плита. Холодильник. Полноразмерная морозилка. В углу стоял метровый керамический кувшин с пробкой в нижней части.

— Что это такое? — спросила я.

— Фильтр для воды, — ответил Карл. — Наливаете в него кипяченую воду, и он фильтрует все минералы.

Все просто.

Единственное окно на дальней стене было затянуто сеткой. Ставни снаружи были закрыты. Над столом висела одинокая лампочка, которая, как я впоследствии узнала, привлекала всевозможных летающих насекомых. Кроме того, она играла роль столовой для мелких ящериц, которых здесь называли чичаками: они приползали под лампочку, чтобы без труда добывать свой летающий ужин. Однажды вечером вскоре после нашего приезда я приготовила овощную поджарку с рисом, поставила тарелки на стол и села напротив Джона. Тут я впервые встретилась с чичаком, который облегчился прямо мне в тарелку. Не говоря ни слова, Джон отнес грязную тарелку в раковину и заменил ее чистой, но сначала я заставила его прогнать чичака. В конце концов я привыкла делить свой дом с целой популяцией чичаков, которые помогали контролировать популяцию насекомых. На кухне было все необходимое: по четыре миски, тарелки, стакана и чашки, столовые приборы из нержавейки, а также две огромные кастрюли, в которых можно было готовить несложные блюда.

Рядом с бункером находился простейший туалет, где не было даже раковины. В соседней комнате расположилась прачечная: там стояла стиральная машина со старомодным прессом для отжимания белья, но сушилки не было. Я быстро переложила заботу о стирке на горничную, которую мы наняли на второй день.

Мы с Джоном могли выжить в такой обстановке и даже найти в простоте свою прелесть. Словно подыскивая съемное жилье, я признала этот дом пригодным для жизни, хотя и примитивным. Позже Джон сказал мне, что он наблюдал за мной и гордился, что я не испугалась при виде бункера и спартанской обстановки. Я ответила, что меня все это не удивило, но в глубине души моему удивлению не было предела. Впрочем, я заверила Джона, что не выставила бы нас на посмешище, с визгом выбежав из этого дома. Покопавшись в своих мыслях, я поняла, что составила целый список вопросов, которые решила задать Джону позже. Это вошло у меня в привычку — я стала делать так всякий раз, когда сталкивалась с чем-то новым.

Карл провел нас на второй этаж, часть которого занимала пустая, обнесенная сеткой веранда. Пожалуй, мы могли бы поставить там пару кресел, чтобы встречать рассветы и закаты, но тогда нам это в голову не пришло. В доме я увидела стандартную комбинацию гостиной и столовой. В углу была бамбуковая барная стойка с двумя высокими стульями, вполне типичная для пляжного тики-бара на Гавайях. Я решила, что ее можно задействовать при приеме гостей. Впрочем, стульев было только два, поэтому о больших вечеринках можно было и не мечтать. (Впоследствии я пришла к выводу, что лучшие вечеринки мы устраивали вдвоем.)

В гостиной стояли большой трехместный диван, маленький диван и два стула. Их каркасы были сделаны из потертого бамбука бананового цвета, а подушки обтянуты бежевым муслином, на котором темнели грязные пятна. Подходящий по стилю круглый плетеный журнальный столик метра полтора диаметром был центром композиции и прекрасно подходил для размещения закусок и напитков. Сначала мебель показалась мне уродливой, но вскоре я полюбила ее удобство и потертый вид. Кроме того, она прекрасно вписывалась в стиль нашего дома и подходила нашему образу жизни.

Большой датский тиковый стол с шестью стульями резко контрастировал с желтой бамбуковой мебелью и тики-баром. Впрочем, я не выставляла свой дом на конкурс дизайна интерьеров. Посмотрев на обеденный стол, я вдруг поняла, что, принимая гостей, должна буду приносить еду на второй этаж. Видимо, количество блюд у нас за ужином нужно будет ограничить. В угловом окне на полную мощность работал кондиционер, который кое-как справлялся с поддержанием прохлады, но был совсем бесполезен в борьбе с влажностью. Картин на стенах не было, и интерьер дополняли лишь простенькие лампы из “Вулворта”. На всех окнах дома были деревянные ставни, закрытые снаружи. На втором этаже сетка на окнах была закрыта листами толстого прозрачного грязно-желтого пластика, который лишал ее всякого смысла. Я решила, что пластик не пускает внутрь пыль и влагу, но подумала, что еще спрошу об этом у Джона.

За столовой я увидела ванную. У входа в нее был порожек высотой в одну плитку, и я сразу поняла, что не раз споткнусь о него в ночи. Рядом с раковиной на пьедестале стояла глубокая фарфоровая ванна на ножках. Над унитазом висел большой бачок, вниз от которого тянулась цепочка с петлей на конце. Чтобы спустить воду, нужно было потянуть за эту петлю. Ванная блистала белизной плитки — чистой, почти стерильной на вид. На уровне плеча над ванной находилось окно, выходящее на задний двор, которым мы могли полюбоваться, принимая душ. Это окно не давало нам заскучать, потому что хищные чичаки там непрерывно выслеживали и ловили комаров и пауков, которых затем долго пережевывали, в то время как ноги добычи торчали у них изо рта.

Позже тем же вечером Джон рассказал мне об окнах, сетках и ставнях. Стекол не было, чтобы в случае минометного обстрела не разлетались осколки. Я мысленно поставила себе пятерку, когда он подтвердил, что пластиковые листы действительно не пускают в дом пыль и влагу, но так и не поняла, зачем нужны сетки, если их все равно закрывают пластиком. Возможно, сначала на окна установили сетки, а лишь потом — пластик. В сезон дождей ставни не открывали, чтобы в дом не лилась вода. Впрочем, мы не открывали их круглый год, спасаясь от тропической жары. Джон также сказал, что в случае нападения ставни ослабляют взрывную волну, которая может превратить все внутренности в желе, даже если человек избежит прямого попадания осколков. Я решила, что для первого вечера этой информации достаточно.

В остальных комнатах не было ничего необычного. В доме было три спальни, в главной из которых работал кондиционер. Две другие были обставлены скромно, а в отсутствие кондиционеров в них стояла удушливая жара. Матрас нашей двуспальной кровати лежал на деревянном каркасе — кровать была удобной, хоть и очень простой. Из другой мебели в спальне стояли комод и платяной шкаф. В доме пахло теплым деревом, как в летнем лагере или финской сауне.

Ни телевизора, ни радио, ни газет не было. Не было никакой связи с внешним миром. На следующие два года Паксе должен был стать нашим домом. Мы часто смеялись, что, начиная с самого низа, мы могли лишь подниматься наверх. Мы думали, что нас ждет долгий карьерный путь и долгая совместная жизнь.

Показав нам дом, Карл предложил сходить на базу и познакомиться с коллегами. Выходя из дома, мы не закрыли дверь на ключ, потому что замка на двери не было. Снова пересчитав все ямы на дороге, мы остановились на первом парковочном месте под зеленым навесом. Когда мы вошли в маленькую приемную, из-за стола вскочил улыбчивый молодой лаосец, с которым Карл поздоровался по-лаосски:

— Са-бай-ди.

Парень был типичным лаосцем — кареглазый, с темно-каштановыми волосами и дружелюбной улыбкой. Вопреки моим ожиданиям, на нем была не военная форма, а белая рубашка и темные брюки.

Миновав еще одну дверь, мы оказались в комнате отдыха с диванами, а затем прошли по узкому коридору до первой двери направо, где Карл остановился и нажал несколько кнопок на маленькой коробочке возле дверной ручки. Замок щелкнул, щеколда сдвинулась, и Карл открыл дверь. Я впервые увидела шифрозамок. Обычно на таких замках в ряд расположены четыре-пять кнопок, при нажатии на которые в верной последовательности замок открывается.

За дверью оказался центр поддержки командования. Нас встретил человек, который станет моим первым и лучшим другом, а также моим первым начальником в Паксе. Его звали Мак. Он работал в финансовой службе и многое рассказал мне о ЦРУ и реалиях жизни в полевых условиях. Следующий, с кем я познакомилась, был начальник центра поддержки Дик, который был приветлив, но сдержан. Когда он спросил меня, понравился ли мне дом, само собой, я ответила да. Я понимала, что это верный ответ, особенно в присутствии Карла. В центре также работал Джо, он же Сомсак, который руководил материально-техническим снабжением. Он просто улыбнулся и пожал мне руку. Сомсаком его называли, потому что таково было его лаосское кодовое имя. Все американцы обязаны были использовать при радиопереговорах кодовые имена: Джон стал Тамаком, Леон — Камсингом, Билл — Ноем, Дик — Раттаной, а Том — Ханом. В разговорах друг с другом они тоже называли друг друга лаосскими именами.

Мы вышли обратно в комнату отдыха, откуда Карл провел нас наверх, повернул налево и открыл еще один шифрозамок. Как я впоследствии узнала, шифры были разными. Каждому замку полагался свой шифр. Мы вошли в святая святых отделения ЦРУ в этом маленьком городе на юге Лаоса. На самом деле мы оказались в кабинете, где в кабинках с панельными стенами стояли разномастные столы. Нас встречали приятные, приветливые люди.

На втором этаже слева от лестницы находился отдел связи. Верхние створки голландской двери обычно держали открытыми. На них связисты прикрепляли новостные сводки и результаты спортивных матчей. Именно в этом отделе стояло самое важное коммуникационное оборудование, работали связисты, по электронным каналам отсылавшие зашифрованные сообщения из Паксе во Вьентьян, где находилось командование операциями на территории Лаоса, а также в штаб-квартиру. Чтобы войти в голландскую дверь, нужен был такой уровень допуска, который я так и не получила в Паксе. Впрочем, мне ни разу не понадобилось войти в отдел связи.

Встречая все новых людей, я поняла, что всем новичкам здесь рады, потому что они могут рассказать, что нового дома, то есть в штаб-квартире. Кроме того, новичков можно привлечь на свою сторону в местных спорах. Мы пришли к выводу, что лучше всего держать ухо востро, не вмешиваясь в партизанские столкновения. Сохранять нейтралитет и поддерживать хорошие отношения со всеми, ведь народу здесь и так слишком мало.

Пока мы знакомились с людьми, я все гадала, как мне запомнить их имена и понять, кто чей муж или жена. Само собой, я переживала зря. Я узнала их даже слишком хорошо. Как я уже сказала, вечеринки вдвоем всегда были лучшими.

Прямо по коридору в комнате с массивной дверью находилось хранилище, которое ничем не отличалось от обычного банковского. Я увидела там сейфы, стоящие вдоль задней стены. Это хранилище стало моим владением, моим личным царством. Когда мы проходили мимо, я заметила на столе справа большой рулон коричневой бумаги. В такую же бумагу мой папа упаковывал рождественские подарки. Как ни странно, эта маленькая деталь, даже вырванная из контекста, помогла мне почувствовать себя как дома.

Я познакомилась с Джерол, женой Тома, которая также последовала за ним по делам службы и теперь работала на базе по контракту, предполагавшему оплату за фактически отработанное время. Мне предложили такой же контракт, в основном потому, что он не давал никаких льгот, позволял оплачивать мой труд по минимальному, четвертому разряду и не сулил никакого карьерного роста. Как и Джерол, я работала на полставки с понедельника по субботу и после обеда всегда была свободна. Впрочем, жизнь за пределами штаба была не слишком интересной: я читала, ела, пила, шила одежду и ходила на простенькие местные рынки.

Когда экскурсия закончилась, Джерол предложила мне меня зайти после обеда к ней в гости, а потом они вместе с Томом пригласили нас с Джоном на ужин. Итак, у нас уже появились планы и потенциальные друзья. В первое же утро Джон закружился в водовороте рабочих дел, а я вернулась домой, чтобы распаковать вещи, но очень быстро управилась с двумя чемоданами. Мне стало одиноко в моем лаосском доме, но Джону явно было чем заняться. Я гадала, смогу ли вообще найти себе достойное занятие здесь.

Штаб мне не понравился, а секретарская работа, которую мне предложили, в прошлом выходила у меня не слишком хорошо. Я улыбнулась, вспомнив свой опыт работы секретарем в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилле, где училась в магистратуре в 1969 году, пока мы с Джоном еще не были женаты и он служил во Вьетнаме.

Чтобы получить должность секретаря в университетском медицинском училище, мне пришлось пройти собеседование, на котором интервьюер сказала, что я провалила тест на качество печати, не дотянув до необходимого минимума. Но она явно хотела как можно скорее найти человека на должность секретаря на полставки, поэтому любезно предположила, что раньше я печатала только на электрических машинках, а тест мне пришлось проходить на механической. Я кивнула. К счастью, она не видела, что в первый день работы я никак не могла понять, как включается машинка IBM Selectric, у которой кнопка пуска была спрятана снизу, в переднем правом углу.

Моя работа заключалась в том, чтобы перепечатывать конспекты лекций медицинского училища, и это казалось мне ужасно интересным. На машинках не было возможности удалять или заменять напечатанные символы — в моем распоряжении были лишь километры корректирующей ленты и десятки литров корректирующей жидкости. Я работала шестнадцать часов в неделю, получая два доллара в час, и жила на эти деньги. Хотя на этот раз мне сулили зарплату повыше, я не спешила вернуться к рутинной секретарской работе. Но других предложений у меня не было.

Около трех часов в первый же день за мной зашла Джерол. Со свойственной ей чуткостью она поняла, что мне одиноко. Мы пошли к ней в гости. Ее лаосский дом ничем не отличался от нашего и находился прямо за углом. Он был обнесен белым заборчиком, который казался неуместным. Полагаю, этот забор был попыткой придать жилому кварталу сходство с типичным американским пригородом на благо детям, которых теперь на базе не осталось.

Позже тем же летом белым заборам нашлось применение. Одним воскресным днем мы собрались на теннисном корте посмотреть, как наши друзья Прю и Дик побеждают другую пару в оживленном матче. Обрадовавшись победе, Прю попробовала перепрыгнуть через сетку. Зацепившись за нее, она упала на колено и явно повредила его, потому что подняться уже не смогла. Чтобы зафиксировать колено, ей к ноге приладили две оторванные от забора доски, после чего Прю увезли на самолете в соседний военный госпиталь на рентген. Она сломала коленную чашечку. Любопытно, что несчастный случай Прю стал для меня благословением: каждый день я навещала ее, выполняла мелкие поручения, узнавала ее все лучше и выясняла, какова на самом деле жизнь в Паксе. Мы стали близкими подругами, и она многое рассказала мне о том, каково быть женой сотрудника управления.

Дом Джерол и Тома был украшен лаосскими и тайскими безделушками, которые они собрали за год, проведенный на базе. Крыльцо на первом этаже они превратили в гостиную, где мы и расположились с бокалами ледяного дайкири. У меня поднялось настроение. Джерол поделилась со мной пикантными историями, пояснив, кто есть кто в ее штабе. Пока мы пили коктейли, она приготовила ужин. Мужчины пришли ближе к девяти вечера. Я поверить не могла, что уже так поздно.

За ужином Джерол и Том говорили о ведущихся спорах о том, где нам следует жить. Очевидно, они не хотели перебираться на другой берег реки, дальше от аэропорта, потому что Том считал аэропорт лучшим эвакуационным пунктом в случае нападения Вьетнамской народной армии (ВНА) на Паксе. Карлу же аэропорт виделся основной целью вражеской атаки, что подтверждалось минометным обстрелом аэропорта прошлой весной, когда снаряды разрывались со всех сторон, то улетая слишком далеко, то не достигая цели. Том сказал, что Карл собирался выдвинуть всем ультиматум. Предложить каждому либо переехать, либо покинуть базу. Карл был главным, и у других не было права голоса. В конце концов все супружеские пары, включая нас с Джоном, Джерол с Томом, Лору с Роджером и Элси с Джимом, переехали на новое место, а холостяки остались на базе возле аэропорта. Считалось, что в случае чего они смогут держать оборону, не отвлекаясь на защиту своих семей.

Из дневника Джона:

Мы с Джоном пригласили в гости нескольких американцев — и семейные пары, и холостяков. Война подступала все ближе, и мужчины переживали, что ВНА войдет в город. В последний день 1971 года ближайшие отряды ВНА остановились в семи километрах — слишком близко, чтобы сохранять спокойствие, учитывая присутствие гражданского населения, то есть американских женщин. Карл неоднократно просил американского посла во Вьентьяне Годли разрешить эвакуацию жен из Паксе во Вьентьян, но посол не хотел, чтобы лаосская армия решила, будто мы сомневаемся в способности войск защитить город. В тот день во время нашей вечеринки всем женщинам было велено собрать по одному чемодану и подготовиться к отъезду рано утром. Джон обрадовался этому, потому что он не мог сосредоточиться на движении войск и тактике, переживая о моей безопасности.

В чемодан я сложила одежду и единственные свои сокровища: украшения и фотокамеру Джона. В аэропорту мы поднялись на борт C-47, пока мужчины провожали нас взглядом, стоя у центра воздушного командования. Холостяк Ной, который не упускал случая пошутить, сказал, что теперь наши мужья наконец смогут ходить с ним по барам, наслаждаясь местными талантами. Все рассмеялись, хотя не обошлось и без слез. А еще было много пива — помню, я даже засунула в сумку пару бутылок “Хайнекена”, прежде чем отправиться на север. Но в этот момент война стала слишком личной: она вдруг вторглась в мою жизнь. Расставаться с Джоном было сложно, почти невыносимо.

Во Вьентьяне жены жили в мотеле неподалеку от комплекса зданий Агентства США по международному развитию (АМР). Нас поселили по двое, что совсем не помогало поддерживать боевой дух, ведь мы переживали все вместе. Мужья регулярно звонили нам, пользуясь нестабильной телефонной связью, и навещали нас по очереди раз в две недели. Когда приезжал муж, соседка жены перебиралась в другую комнату, чтобы супруги могли побыть наедине. Одна пара в этот период даже зачала своего первенца. Интересно, знает ли об этом их сын, которому уже исполнилось тридцать девять лет? Мы не раз напоминали им о столь неоспоримом доказательстве их близости во время той встречи.

Позже меня и жену Карла Элизабет попросили вернуться к работе в составе минимального штата сотрудников расположенной неподалеку от Паксе военной базы, на которой проходили подготовку лаосские военные. Мы с Элизабет работали в маленьком кабинете в деревянном здании, где хранились документы из Паксе. На этой базе также находился лаосский военный госпиталь, в котором работали филиппинские врачи. Карл строго-настрого запретил нам с Элизабет ночевать на базе. Каждый вечер мы улетали на одномоторной “Сессне” в таиландский город Убон, где ночевали в простой гостинице. Элизабет терпеть не могла летать, а мне нравилось смотреть на проплывающие под крылом самолета деревни и рисовые поля, то и дело замечая там людей — например, мальчишку, который ездил на слоне по узкой тропинке вдоль поля. Грунтовая взлетная полоса на базе располагалась на склоне невысокого холма и была довольно неровной, из-за чего во время взлета и посадки нас порядком трясло.

В наших офисных обязанностях не было ничего сложного: утром мы открывали сейфы, вечером закрывали их, а также отвечали на вызовы по рации, которую включали каждый день. Рацию полагалось использовать в экстренных ситуациях, когда нам предписывалось связываться с Серым Лисом в центре воздушного командования в Паксе. Иногда мы принимали неожиданные вызовы от американских самолетов, пролетающих мимо. Однажды утром я услышала, как наш позывной называет американский летчик. Когда я ответила, он отозвался не сразу. Затем он повторил наш позывной. Я ответила снова. Он сказал, что не ожидал услышать женский голос, и спросил, кто я такая. Я заверила его, что я дежурная по рации. В другой день Серый Лис вызвал нас и попросил подготовить базу к приему нескольких ударных вертолетов “Кобра”, которые должны были прилететь на одну ночь. Надо признать, что позже я оторопела при виде садящихся на наш грунтовый аэродром огромных боевых вертолетов с мощными пушками по бокам. Возможно, они так впечатлили меня, потому что мы смотрели на них из открытого джипа, окруженного клубами пыли, которая поднялась в момент их приземления. На этих вертолетах перевозили раненых с поля боя. Прежде чем улететь на ночевку, мы с Элизабет накормили солдат и устроили их на базе.

Помню, были и чудесные моменты. Джон иногда заглядывал на базу в разгар рабочего дня, но никогда не оставался надолго, потому что его войска вели бои вокруг Паксе и на плато Боловен. Он ночевал в Паксе, потому что оперативное командование находилось именно там.

Порой он прилетал, чтобы позавтракать со мной в столовой на склоне холма у Меконга, где играли песни Creedence Clearwater Revival и хит Джеффа Кристи Yellow River, вышедший в 1970 году. Мы часто слышали рев двигателей и видели истребители F-4, медленно пролетающие над Меконгом на уровне наших глаз на обратном пути из Вьетнама на базу в Таиланд. Мы даже различали лица пилотов в кабинах. Глядя на самолеты, мы вспоминали о мощи нашей военной машины, сидя при этом в далеком мирном Лаосе. Меня впечатляла американская военная сила, которую я видела прямо перед собой, хотя американским женщинам нечасто выпадает возможность оказаться так близко к образам и звукам войны.

Три недели спустя я сидела на диване и читала книгу. Была половина восьмого вечера, и я успела проголодаться. Джон опаздывал к ужину, хотя не раз обещал мне, что постарается возвращаться домой пораньше. Я услышала, как к дому по гравию подъехала машина. Шторы были задернуты, поэтому я не видела, что происходит снаружи.

Я посмотрела на затянутую сеткой дверь, ожидая увидеть Джона.

Но на пороге появился Билл, новый начальник нашего штаба.

— Джон не предупредил, что пригласил тебя на ужин, — тотчас сказала я. — Проходи.

Тут я заметила, как он смотрит на меня своими ясными голубыми глазами.

— Марти, — сказал он и замолчал.

Затем заговорил снова.

“Джон погиб”. Или: “Мы его потеряли”. Или: “У меня плохие новости”.

Его слова утонули в моем неприятии того, что он говорил. Я подошла к стене у двери в кухню. Отвернувшись и закрыв лицо руками, я повторяла:

— Нет, нет, нет.

Билл положил ладони мне на плечи. Я не хотела, чтобы меня обнимали. Я была в шоке — казалось, я была совершенно одна. Я не плакала, только все твердила: “Нет”.

Затем я вернулась в комнату. Людей в гостиной становилось все больше. Они смотрели на меня со слезами на глазах. Тогда я в первый раз из тысячи поняла, как сложно им было на меня смотреть. Они оплакивали мою потерю, ведь я лишилась мужа и лучшего друга. Они оплакивали свою потерю, ведь верного друга лишились и они.

Билл помог мне сесть. Вошел Леон, самый близкий друг Джона. Леон постарался рассказать мне, как это случилось. По его щекам катились слезы, но он нисколько не стыдился их, вообще не замечая, что плачет.

Все сидели и стояли вокруг нашего прелестного круглого журнального столика, глядя на меня. Казалось, я была не с ними.

Помню, я пыталась представить. Джон больше не войдет в эту дверь. Я слышала, как люди говорили, что всегда ждут, когда их близкие появятся на пороге. Но все это было наяву, а не во сне. И это было навсегда. Он потерял остаток своей жизни. Он как чувствовал это, когда мы говорили с ним три недели назад.

Я сидела возле столика, но словно смотрела на все со стороны. Я не плакала. Я ничего не слышала, не видела и не чувствовала. Моим анестетиком стало пиво. Оно помогло мне смягчить боль и не позволило мне взорваться. В тот вечер и во все последующие вечера, когда мое сознание кричало: “Его больше нет!” — мой разум останавливал эту мысль, просто чтобы избежать боли немыслимого.

Замечая все, что происходит вокруг, я не позволяла себе эмоционально вкладываться в ситуацию. Образы в гостиной сменяли друг друга. Там были Билл, его жена Марта, Лора и Роджер, Леон — и еще много кто. Они сказали, что в машине сидит местный филиппинский врач, которого они привезли, на случай если мне понадобится успокоительное. Но зачем? Что это может изменить? Зачем мне забывать моменты, когда еще совсем недавно Джон был со мной, но постепенно уходил все дальше в те края, которые называются прошлым? Я не хотела забывать или заглушать этот резкий шок. Мне нужна была реальность. Все смотрели на меня.

Билл сказал, что у них не получилось привезти тело Джона. Я недоуменно посмотрела на него. Тело Джона опустело, стало отголоском прошлого. Джон погиб. Зачем рассказывать мне о его оболочке? Зачем повторять, что они вернутся за ним завтра? Внутри меня все так и закричало: завтра? Но я подавила эту мысль. Я не могла подумать ни о следующем дне, ни о следующей неделе моей жизни без Джона.

Затем Леон, казалось, взял себя в руки и стал по порядку рассказывать историю того дня, 19 октября 1972 года, когда я потеряла Джона.

Мобильная группа Джона должна была проникнуть на территорию противника. В тот день они планировали дать отпор частям ВНА, которые значительно продвинулись на юг по тропе Хо Ши Мина в направлении Южного Вьетнама. Леон и Джон получили разрешение на работу в зоне посадки вертолетов для проведения операции, хотя в штабе и считали, что там недостаточно безопасно. Они прилетели туда на разных вертолетах и на земле руководили десантом и распределением лаосских войск. Днем, когда высадка почти завершилась, Леон и Джон услышали в отдалении ружейный огонь и поняли, что пора убираться оттуда.

Леон сел в вертолет со своими помощниками. Вертолет поднялся в воздух и скрылся за кронами деревьев, чтобы силы ВНА не смогли вести по нему прицельный огонь. Вертолет Джона тоже взлетел, но поднялся выше деревьев. Противник тотчас открыл по нему огонь и попал в цель. Вертолет накренился и упал. Начался пожар. Солдаты Джона, не успевшие далеко уйти от места высадки, бросились назад, к вертолету, объятому белым, магниевым пламенем. Через открытую дверь они сумели вытащить Джона, его помощника и пилота.

Солдаты сказали, что Джон обгорел, но его лица пламя не коснулось. Леон смотрел на все это со своего вертолета, пилоту которого он приказал вернуться к месту высадки, несмотря на очевидную угрозу. Но они не смогли подобраться достаточно близко, чтобы в полной мере разглядеть, что происходит, и не смогли приземлиться из-за продолжающегося ружейного огня. Леон был сам не свой. Ему хотелось вытащить Джона.

Рассказывая мне об этом, Леон плакал. Он не мог смириться с тем, что был не в силах изменить произошедшее прямо у него на глазах. Он не мог остановить вертолет Джона, чтобы тот не поднялся над деревьями, не упал, не загорелся. Он мог лишь в ужасе смотреть на все это, крича по рации находившимся на земле лаосским солдатам, чтобы они вытащили Джона, спасли его друга, Тамака. Как такое вообще могло случиться?

Когда стало понятно, что он не сможет помочь Джону, Леон велел пилоту покинуть место высадки, чтобы спасти Джона попытались солдаты на земле. Но затем по рации сказали немыслимое: “Тамак погиб”.

Леон был убит горем. Он сообщил по радио о случившемся Серому Лису в воздушное командование. Затем он еще раз вернулся на место высадки, постаравшись подлететь как можно ближе, чтобы все-таки вызволить Джона. Но территорию уже захватили отряды ВНА. Солдаты Джона отступили от вертолета, унося с собой тела Джона, его помощника и пилота. Леону ничего не оставалось, кроме как вернуться в Паксе. Своим присутствием он лишь накалял обстановку, усложняя отход мобильной группе Джона. Как ему было объяснить, что он был не в силах предотвратить случившееся?

Позже я вспомнила момент, когда погиб Джон. Это было днем, когда я возвращалась домой с обеда на штабном фургоне. Фургон остановился на однопутном мосту через Седонг. Джон пришел ко мне — каким-то образом я это почувствовала. Даже сейчас я не могу вспомнить, как я узнала об этом, но меня поразило, что это случилось в тот самый миг, когда упал его вертолет. Когда он погиб.

Леон плакал и печально смотрел на меня, снова и снова повторяя, что он сделал все возможное, но не спас Джона. Он был шокирован своим бессилием.

Билл сказал, что лаосские солдаты Джона забрали его тело с собой. Ночью они пойдут дальше по джунглям, а на следующий день найдут место, куда можно будет отправить вертолет, чтобы забрать тело. Я ответила, что это просто тело. Не стоит рисковать ради него своими жизнями.

Жена Билла, Марта, спросила, чем я хотела заняться тем вечером. Я подумала, что мне просто хочется, чтобы все это прекратилось.

Я сидела на знакомом банановом диванчике и водила пальцами по трещинам на подлокотниках. Я почти не плакала — слезы едва проступали на глазах, когда я позволяла своему сознанию признать то, во что я отказывалась верить.

Меня спросили, как известить обо всем моих родителей. Я дала Биллу номер родителей в Форт-Лодердейле, но затем вдруг вспомнила, что их нет дома. Они были в Пасадене, в Калифорнии, в гостях у друзей, Мертона и Элис. Тогда я дала номер сестры, которая знала, как с ними связаться. “Будет жутко”. Затем меня спросили, где живут родители Джона, чтобы отправить к ним человека, который сообщит о случившемся. “Почему нельзя все изменить? Почему нельзя сделать так, чтобы все это оказалось неправдой?”

Билл предложил мне переночевать у Элси и Джима, которые жили неподалеку. Кто-то поднялся со мной наверх, чтобы собрать сумку. Я увидела вещи Джона, лежащие друг на друге зубные щетки, его расческу, на зубцах которой еще остались его светлые волосы, его одежду в шкафу, его подушку на кровати, где мы любили друг друга и шептались в ночи. Где он нежно поцеловал меня на прощание ранним утром.

Я ушла к Элси, замерев в безвременье, не глядя ни вперед, ни назад, потому что мне было слишком больно принять как прошлое, так и будущее.

У Элси и Джима был бар с кондиционером — статус давал особые привилегии. Там я села и выпила несколько бутылок пива, чтобы смягчить острую боль реальности. Я говорила о Джоне. Наконец, я поднялась наверх, легла в кровать и уснула. Ночью я просыпалась несколько раз, но отмахивалась от мыслей и проваливалась обратно в беспокойный, болезненный сон. Я проснулась очень рано. Все это было правдой. Мне это не приснилось. Что мне было делать сегодня, завтра, всегда? Куда пропало наше будущее? Я умерла вместе с Джоном.

Но необходимые формальности не позволили мне отдаться боли. Мне нужно было разобрать документы и одежду и сказать, что отправить домой. Я рассортировала одежду Джона и отправила большую часть в благотворительную организацию. Те вещи, которые напоминали мне о чем-то, я отправила домой — где бы ни был этот дом.

“Но что мне делать с поношенными ботинками и его запахом на одежде? Смогу ли я забрать его запах с собой, чтобы он напоминал мне о его ласке в чудесные моменты нашей близости? Его храп, голос, мысли, наши разговоры и его любовь: как я могла все это упаковать? Неужели я забуду все это, когда покину это место, где мы смеялись, плакали, любили, планировали будущее и проживали вместе каждый день, даже последний?”

Я боялась смотреть в зеркало, потому что знала, что лишилась своей половины, причем лучшей. Тем утром он ушел в четыре часа, чтобы подготовиться к дневной высадке. Он разбудил меня, чтобы поцеловать на прощание. Если бы мы только знали…

К дому подошла группа лаосских женщин. Их мужья работали на Тамака, и они хотели сказать мне, как сожалеют. Они все твердили, что не могут поверить, что Тамак погиб. Американцы не умирают — смерть настигает только лаосцев. Мы расселись на поставленные в круг стулья и почти ничего не говорили из-за языкового барьера. Но я видела, что они понимают мою боль, и разделяла их неверие. Я была рада, что они ко мне пришли. Позже мне сказали, что лаосцы редко совершают такие визиты, чтобы признать горечь смерти. Они верят, что душа человека живет вечно.

Я позвонила в Таиланд нашим близким друзьям Дэйву и Барбаре. Почему-то мне стало легче, когда я рассказала им, что случилось. Джон погиб в Сараване, разбившись на вертолете. Я отправлялась домой. По ходу разговора телефонистка, следившая за линией, несколько раз спрашивала нас: “Работает?” Я отвечала ей: “Да”. Позже я осознала, каким шоком случившееся стало для наших друзей, хотя телеграммы о гибели Джона наверняка уже разослали из штаба по всему региону. Как и телеграммы о гибели Рэя.

Дел было немало. Позвонил Леон. Они не смогли забрать тело и хотели попробовать еще раз после обеда. Я сказала, что все в порядке. Позже мне позвонили и сообщили, что тело забрали. Леон сказал, что посмотрел Джону в лицо. По его словам, оно не изменилось, лишь его роскошные усы-подкова немного обгорели. Тело положили в мешок и накрыли американским флагом с золотистой бахромой.

Чтобы констатировать гибель Джона и подготовить официальное свидетельство о смерти, тело отправили на вскрытие в Удорн. Получив и прочитав свидетельство, я почувствовала, как земля ушла у меня из-под ног. Это чувство не раз возвращалось ко мне впоследствии. В документе было черным по белому написано, что он умер от ожогов третьей степени. Позже мне сказали, что в него также попали из АК-47. Свидетельство о смерти Джона стало моей новой реальностью.

Я была в гостиной, когда приехал важный человек — Хью Товар, шеф ЦРУ во Вьентьяне. Неужели случившееся было для него так важно, что он лично приехал в Паксе, чтобы встретиться со мной? Он сочувственно обнял меня и затем внимательно посмотрел на меня своими ясными глазами. Он явно был опечален и хотел, чтобы я знала, что горем убиты все.

Он сказал, что представляет директора Центрального разведывательного управления, который передает свои соболезнования и сожалеет о случившемся. Меня поразило, что директор знает о гибели Джона — одного из многих рядовых сотрудников. Хью пришел сказать мне об этом. Надолго он не задержался, но я запомнила, что он совершенно искренне выражал свои чувства и, казалось, разделял мою боль. Я была благодарна ему за этот визит. Я поняла, что не я одна потеряла Джона. В последующие годы я не раз встречалась с Хью и всегда говорила ему, как много для меня значил его визит. Он обнимал меня. Снова.

Неотложные дела спасли меня. Нужно было подготовить мое возвращение. Моих родителей известили о случившемся, и они планировали встретить меня в аэропорту Лос-Анджелеса, чтобы затем всем вместе лететь в аэропорт Логана в Бостон, где нас должны были ждать родители Джона. В штабе решили, что со мной поедет Элси. Ей выдали валиум, чтобы она дала его мне, если сочтет, что без него мне не выдержать бесконечного перелета на другой конец света.

О чем думали мои родители, сестра и бабушка? И как держались родители Джона, его братья и сестра? Позвонить им не было возможности, да и что мы могли сказать друг другу? Слезы льются беззвучно.

Тем вечером я пригласила к себе гостей, чтобы освободить морозилку, забитую в преддверии вечеринки, которую мы с Джоном планировали устроить на Хеллоуин. Мы заказывали в комиссариате колбаски, чтобы накопить достаточное их количество к вечеринке, а также запасались пивом и крепким алкоголем. Вечеринка должна была удаться на славу. Я попросила Билла пригласить всех, чтобы мы вместе помянули Джона. Мне нужно было со всеми поговорить и попрощаться.

Из мужчин пришли не все. А те, что пришли, не знали, что мне сказать. Но все мы молча согласились, что поступаем правильно, собравшись, чтобы разделить свою боль и горечь. Было много печальных лиц. Всеобщая тоска показывала, каким прекрасным другом Джон был каждому. Все они потеряли Тамака.

На следующее утро я упаковала вещи, которые могли понадобиться мне в будущем. Как мне было их выбрать, когда я понятия не имела, чем буду заниматься спустя час, день, неделю или целую жизнь? Стоял октябрь. Наверное, в Массачусетсе было холодно. Я не могла себе представить, какими будут следующие несколько дней. Собирать вещи было сложно. Мне помогала Элси.

Наш самолет вылетел в Бангкок в воскресенье. Попрощаться в аэропорт пришла небольшая группа, но позже я так и не сумела вспомнить, кто там был. Я осознала, насколько я нервно истощена, когда села в самолет. Мы летели по синему небу над чудесными белыми кучевыми облаками, которые позволяли мне думать, что все это происходит во сне. Но полет был недолгим.

Мы приземлились в аэропорту Бангкока и уехали в ангар в стороне от основного терминала. Там уже ждала машина, которая должна была отвезти нас прямо на пограничный контроль. Тайский сопровождающий извинился, что нам придется пройти эту формальность, но все закончилось очень быстро. Он привез нас на той же машине обратно, припарковался перед аэропортом, загрузил наш багаж и отвез нас в Бангкок, где мы провели целый день, прежде чем сесть на рейс “Пан-Америкэн” в США.

Как и всегда, когда мы бывали в Бангкоке с Джоном, мы остановились в роскошном отеле, где пахло свежестью и чистотой, в то время как снаружи стояла влажная жара, а из открытых каналов, называемых клонгами, невыносимо воняло гнилью. Мне нужно было взять себя в руки, чтобы в США иметь презентабельный вид. Мы с Элси отправились в знакомый салон красоты, чтобы обновить мое мелирование и сделать настоящую стрижку, ведь в Паксе я сама стригла волосы и себе, и Джону. Я посмотрела в зеркало, чтобы проверить, все ли в порядке с моим лицом. “Я ли это?”

“Да, это ты, и ты в Бангкоке. Скоро тебе предстоит пережить самые страшные и мучительные минуты жизни: похороны твоего молодого мужа”. Как одно событие могло так сильно изменить мою жизнь и создать “сейчас”, над которым я не имела контроля? Казалось, я снова видела себя со стороны, и это меня пугало. Быть мною было слишком больно.

По дороге в парикмахерскую мы увидели на улице мертвого человека. Судя по всему, его сбила машина. Кто-то накрыл ему голову небольшой циновкой. По тайскому обычаю, ответственный за смерть человека должен был похоронить его и до конца жизни заботиться о его семье. Похоже, водитель скрылся с места происшествия. Как и Джон, этот человек погиб по вине неизвестного.

Молодая миниатюрная тайка, которая стригла меня и раньше, на ломаном английском спросила, зачем мы приехали в Бангкок. Мне впервые нужно было вслух сказать, что случилось. Сказать, что Джон погиб. Но я могла этого и не делать, как я и поступила. Я поняла, что сообщать о смерти мужа очень сложно. Услышав это в ответ на свой вопрос, люди бледнели, а затем рассыпались в извинениях и выражали свои соболезнования. Я даже стала запоминать их реакции, потому что мне было интересно сравнивать их в моменты жалости к себе. Я замечала, что, узнавая новости, люди начинали присматриваться ко мне, чтобы понять, как я справляюсь с трагедией.

На следующий день мы поднялись на борт рейса номер 2 компании “Пан-Америкэн”, который летел вокруг света в восточном направлении. Нам предстояло сделать лишь половину оборота вокруг земного шара. Мы летели первым классом. Полагаю, таков был мой утешительный приз. Мы с Элси устроились в широких креслах, надели вязаные тапочки и стали ждать, когда пройдет положенное время. Есть мне не хотелось, поэтому я лишь потягивала пиво. Оно стало моей пищей с первого дня новой жизни. Больше ничего мне в горло не лезло.

По пути самолет сделал несколько остановок: Тайвань, Токио, Гуам, Гонолулу — и наконец приземлился в Лос-Анджелесе. На каждой остановке мы с Элси выходили в терминал, бродили по нему, замечали местное время, а затем снова садились в самолет. Уборщики каждый раз забирали наши вязаные тапочки. Стюардессы выдавали нам новые, и мы снова располагались в креслах, чтобы часами ждать следующей остановки.

Наконец мы подлетели к Международному аэропорту Лос-Анджелеса, где меня ждали родители. Я увидела их, как только мы с Элси вышли из самолета. Мы встретились, но не смогли надолго предаться чувствам, потому что авиакомпания из-за нас задерживала следующий рейс в Бостон. Нас провели в другую зону аэропорта, передали другой авиакомпании и посадили на другой бесконечный рейс. Как выяснилось, авиакомпании пришлось снять с рейса в Бостон одного пассажира первого класса, чтобы разместить нас четверых. Я пыталась осознать, насколько невероятным это событие моей жизни казалось окружающим. В тот момент я решила, что готовность снять с рейса пассажира первого класса о многом говорит. Само собой, это был лишь глупый индикатор, который мерк в сравнении с тем, что случилось со мной. И с Джоном.

Мама рассказала, как она обо всем узнала. О гибели Джона моим родителям сообщил доброжелательный офицер службы безопасности ЦРУ, которому выпала эта печальная обязанность. Отец в тот день играл в гольф. Маме позвонил человек, который представился сотрудником ЦРУ и объяснил, что произошло. Ей пришлось целый день ждать, пока отец вернется в отель, чтобы сообщить обо всем и ему. Офицер службы безопасности сказал, что на следующий день встретит их в фойе отеля и отвезет в аэропорт, куда прилетим мы с Элси. Чтобы они узнали его, он описал себя и пообещал держать под мышкой свернутый в трубочку журнал “Тайм”. Родителям понравилась эта шпионская деталь.

Ночной рейс в Бостон не дал мне возможности рассказать родителям, что именно произошло. Я очень боялась, что о гибели Джона напишут в газетах, ведь наши друзья оставались в Паксе, где сражались на тайной войне. Перед отъездом из Паксе меня попросили на все вопросы отвечать, что мой муж погиб, разбившись на вертолете.

Мы все дремали, пересекая страну в ночи. Уже перед самой посадкой я разволновалась. Из глаз полились слезы. Элси достала валиум, выданный ей в Паксе. Она дала мне половину таблетки, и я приняла ее, запив, естественно, пивом. К тому моменту, когда мы вышли в терминал аэропорта Логана, я успела успокоиться. Родители Джона, Люси и Пол, ждали нас со слезами на глазах. Люси не могла справиться с чувствами. Я не знала, как ее успокоить. Она была безутешна. Я это понимала. Я печалилась за всех нас.

Мне больно вспоминать ту долгую дорогу домой, но последовавшая за ней неделя оказалась еще хуже. Мы ждали, пока останки Джона вернут для похорон. Я представляла себе гроб с камнями внутри и про себя называла его “ящиком с камнями”. Если бы я представила лежащего в гробу Джона, я бы окончательно потеряла самообладание. Из штаба сообщили, что после вскрытия в Таиланде тело отправят домой на военном самолете. Каждый день я звонила в штаб-квартиру, и каждый день мне называли новую причину задержки.

Дни тянулись бесконечно долго. Я ни в чем не находила смысла, я не находила смысла даже в жизни. Мне сложно было принимать решения о церемонии прощания и похоронах. Священник из церкви спрашивал, какую церемонию мне хочется организовать. Сотрудники похоронного бюро интересовались, сколько подавать лимузинов. На кладбище предлагали купить еще два или три соседних участка для себя и родителей Джона. Я купила два участка. Я не могла представить, что меня похоронят там же. Мне сложно было с этим смириться. Затем к нам в дом потянулись люди, желающие выразить свои соболезнования: школьные друзья Джона, соседи и даже парикмахер, который стриг Джона с детства. Я приветливо встречала их и вежливо с ними разговаривала, но на самом деле мне хотелось спрятаться ото всех и притвориться, будто ничего не случилось.

В ту неделю, что я провела дома у родителей Джона в Беллингеме, в штате Массачусетс, мы вспоминали, каким Джон был ребенком, взрослым, сыном, братом, мужем и весельчаком. Мы смотрели видео, которое его родители сняли на восьмимиллиметровую камеру во время весенней поездки в Лаос и Бангкок. Смотреть его мне было тяжело. Возможно, мне и вовсе не следовало делать этого. В конце концов я научилась избегать вещей, которые могли причинить мне ужасную боль.

Я знала, что тяжелее всего в эту неделю пришлось братьям Джона и его сестре. Все они были младше Джона, и их юная жизнь словно на время остановилась. Эрикс только поступил на службу в ВВС, и ему пришлось срочно вернуться домой. Пол учился в колледже неподалеку и был дома, когда офицер ЦРУ пришел сообщить страшную новость. Кристина была на первом курсе Массачусетского университета; первый семестр и без того нелегок, а необходимость вернуться домой из-за случившейся трагедии сделала его еще тяжелее. Бобби учился в школе и наблюдал, как его жизнь стремительно меняется после мучительной потери старшего брата. Они сплотились в своей горечи: каждый из них страдал, но никто не мог сказать об этом вслух. Они знали, как сильно родители любили Джона, который был образцовым скаутом, получил диплом по физике и стал “зеленым беретом” армии США. Братья Джона и его сестра могли лишь отойти на задний план, вспоминая старшего брата. Он теперь стоял на высоком пьедестале.

В пятницу мне наконец-то позвонили из штаб-квартиры: вечером тело должно было прибыть в похоронное бюро. Прощание и погребение можно было провести в субботу. Тогда же распорядитель похорон выставил нам счет, деликатно пояснив, что в него включена оплата сверхурочной работы могильщиков, которые обычно отдыхают по субботам. Я была рада заняться этими формальностями, которые не давали мне провалиться в пучину печали. В итоге тело доставили слишком поздно, чтобы проводить церемонию в субботу, а потому похороны перенесли на понедельник.

В ночь на понедельник я почти не спала и проснулась очень рано. Элси дала мне валиум, заметив, что у меня не перестают течь слезы. Собравшись с силами, я вошла в каменное здание семейной церкви Петерсонов, Унитарианской универсалистской церкви в Вунсокете, в штате Род-Айленд, по соседству с Беллингемом. Перед началом церемонии распорядитель похорон подошел ко мне прямо в церкви, вернул мне мой первый чек и попросил выписать другой. Он объяснил, что заплатить нужно меньше, потому что похороны проходят в понедельник, а значит, мне не придется оплачивать сверхурочную работу могильщиков. От финансовых вопросов не уйдешь.

Мне потребовалось собраться с силами, чтобы пройти по длинному проходу в почти полной церкви. Церковь была немаленькая. Я заглянула туда и впервые увидела серый стальной гроб, накрытый американским флагом с золотисто-желтой бахромой — тем самым флагом, которым был накрыт мешок с телом, когда его привезли из джунглей за тысячи километров отсюда целую вечность назад. У меня подкосились колени. Я задрожала.

Рядом с гробом стояли алые розы. Флорист сказал, что именно такие цветы обычно покупают вдовы. Я не ходила к флористу: это было слишком сложно, — но согласилась с его предложением. Шагая по длинному проходу в сопровождении родителей, я смотрела на гроб и думала: “Это ящик с камнями”. Только эта мысль и помогла мне продержаться.

Когда мы с родителями вошли в церковь, первый ряд уже был занят родственниками Джона. Я понимала, что родителям Джона, Люси и Полу, важно было сидеть именно в первом ряду, ведь прощание проходило в церкви, куда они ходили всей семьей. Я села во втором ряду вместе со своими родителями и Элси. Старая подруга семьи Джона подошла к моей семнадцатилетней золовке Крис, обняла ее и громко расплакалась, явно полагая, что это Крис осталась вдовой. Крис указала на меня. Женщина подошла ко мне и снова разыграла свою драму, но мой отец быстро помог ей вернуться на свое место позади нас.

Я хотела запомнить каждую деталь, но в то же время не могла дождаться конца похорон. Пели гимны, читали Библию, говорили официальные слова. С траурной речью выступил брат Джона, Эрикс, и это было очень смело с его стороны. Когда молодой священник прочитал молитву, я поняла, что церемония подошла к концу. Я продержалась без рыданий. Мы вышли из церкви вслед за гробом, после чего его у нас на глазах погрузили на катафалк, чтобы отправить на кладбище.

Вместе с родителями и Элси мы сели в лимузин, который вслед за лимузином семьи и катафалком отправился в длинное путешествие, занявшее больше часа. Казалось, оно длится вечность. И все же мы смогли расслабиться, оказавшись наедине друг с другом. Нам нужно было стряхнуть с себя серьезность момента и даже посмеяться над тем, как распорядитель похорон выставил мне счет и как сестру покойного спутали со вдовой. Я наблюдала, как машины на шоссе уходят в сторону, чтобы пропустить нашу процессию. Уверена, водители гадали, какую знаменитость или какого героя хоронят с такой помпой, ведь за катафалком следовало огромное количество машин, в основном полных молодых людей с печальными лицами.

В машинах сидели многие наши друзья из Лаоса, вернувшиеся в США перед гибелью Джона. Там были также его школьные друзья, друзья из его родного и моего городов. Фрагменты нашей совместной жизни. Все они накануне вечером присутствовали на неформальных поминках в мотеле, где в засыпанной льдом ванне лежали бутылки с пивом. Мы смеялись над глупостями, которые творил Джон, вспоминали, каким он был веселым, и говорили, как нам будет его не хватать. И все было прекрасно. Я попросила нескольких друзей нести гроб вместе с братьями Джона.

В церкви эти печальные молодые мужчины в темных костюмах провожали дорогого друга в последний путь. На кладбище они стояли по обе стороны от гроба на склоне холма. Подозревали ли остальные присутствующие, что гроб Джона несли офицеры ЦРУ, тем серым, ветреным днем одетые в непримечательные плащи?

Распорядитель похорон подвел меня прямо к изголовью гроба. Мои родители встали позади меня, а священник и родители Джона — рядом. Пока мы ждали, когда все соберутся, я заметила, что порыв ветра загнул уголок покрывавшего гроб флага. Я подошла поправить его. Отец пошел следом, боясь, что я упаду или зарыдаю. Но я просто расправила флаг и разгладила полотнище рукой. Таким стал мой единственный контакт с тем ящиком с камнями. Я отказывалась представлять, что внутри лежит тело Джона.

Священник провел короткую церемонию, сказав стандартные слова для столь нестандартных похорон. Я попросила его прочитать в конце молитву о терпении. Твердым голосом я читала ее вместе с ним. Остальные молились про себя. От молитвы мне стало легче, но я слышала, что вокруг многие плакали. “Боже, дай мне сил принять все то, что я не в силах изменить, дай мне мужества изменить то, что изменить мне под силу, и дай мне мудрости, чтобы я смогла отличить одно от другого. Аминь”.

Затем потерявшие брата и замечательного друга молодые мужчины, которые несли гроб, стали складывать флаг. Я задумалась, кто из них был скаутом и научился этому ритуалу. Усмехнувшись про себя, я понадеялась, что хотя бы кто-нибудь знает, что делать. Ровно сложенный с огромной любовью флаг передали мне. Все было кончено.

Моя сложная дорога домой в конце концов привела меня в Форт-Лодердейл, в квартиру моих родителей. Хотя мама готовила мою любимую еду, а отец часами молча сидел рядом со мной у бассейна, я не могла найти спасения от мучившей меня боли — физической боли в груди и животе. Хуже того, я не могла представить себе Джона. Шок от его гибели стер его образ у меня из памяти. Я пыталась вспомнить его руки, сильные руки с длинными пальцами. Время от времени я замечала, что смотрю на лица и шеи мужчин, пытаясь вспомнить кожу Джона, светлые волосы у него на руках и его усы-подкову. Даже его запах. И все же я так и не сумела вспомнить его лицо. По сей день, чтобы увидеть его, мне приходится смотреть на фотографии. Как мог образ мужчины, которого я так сильно любила, не запечатлеться навечно в моей памяти? Похоже, пережитый шок остался со мной навсегда.

В итоге я снова стала есть, пусть и крошечными порциями. Через несколько месяцев вернулись и менструации, которых не было довольно долго. Я перестала дрожать, хотя во время похорон дрожала непроизвольно и чувствовала, как трясутся мои руки и колени. Меня вырвали из чудесной жизни, где у меня были любящий муж, дом, работа, и бросили в мир одиночества. Я плавала во времени, не понимая ни какой сегодня день, ни где я нахожусь. Само собой, я знала, где я и что случилось, но понятия не имела, что мне делать дальше.

Мама переживала все это вместе со мной. Она никогда не рассказывала мне о прошлых свиданиях со смертью, но, судя по всему, понимала мою боль.

— Давай прокатимся, — говорила она мне. — Не стоит сидеть в четырех стенах.

Мама была позитивным человеком. Она верила в доброго, милосердного Бога. И считала, что ничего в нашей жизни не происходит без причины, а потому не сомневалась, что я найду свой путь. Что еще может сделать мать, когда ее ребенок так подавлен, кроме как готовить вкусную еду и быть рядом?

Бабушка тоже не унывала.

— Лучшие умирают молодыми, — сказала она.

А затем ухмыльнулась и пошутила, что именно поэтому она еще жива в свои восемьдесят два года.

Они разделяли мою печаль и всячески старались меня поддержать.

В те недели во Флориде, размышляя о своем положении, я гадала, смогу ли снова обрести желание жить, работать и хоть чем-нибудь заниматься в своей новой жизни без Джона. Он с головой погружался во все свои начинания, был полон решимости и усердно трудился, достигая своих целей. Джон редко шел простым путем; говорил мне, что порой ему казалось, что он разочаровал родителей, выбрав не тот путь, который они для него видели. После гибели Джона его родители с гордостью рассказывали обо всем, чего он успел достичь.

У него были цели. Окончив колледж, он подал заявления на многие престижные факультеты журналистики, и везде его приняли. Затем он решил, что хочет проверить себя перед лицом опасности, и ушел добровольцем в армию. Он подписал контракт на два года, но отказался идти в офицерское училище, потому что не проникся уважением к сослуживцам. Вместо этого он решил стать десантником, пройти долгую, изнурительную подготовку и вступить в ряды “зеленых беретов”.

Он вызвался добровольцем во Вьетнам, продлив срок своей службы еще на месяц, чтобы его смогли отправить в шестимесячную командировку. Он вошел в элитную разведгруппу, которая пользовалась большим уважением. Он писал мне о легендарных личностях, которые служили вместе с ним, и удостоились медали Почета. За проявленный героизм его наградили поездкой в Тайвань, а затем и в Бангкок, сопроводив это значительными денежными выплатами. Но он никогда не рассказывал мне подробностей. Он писал из Вьетнама о страхе, говоря, что лишь страх заставляет его находить в себе смелость. Он либо ходил по лезвию бритвы, отправляясь на задание, либо расслаблялся в казармах, потягивая пиво, играя в карты, плескаясь в горячем душе. Имея двоякое мнение о войне, он признавал, что сделал свой выбор и с честью служил своей стране.

Почему он выбрал опасный путь, отправившись в Вьетнам, вместо того чтобы скрыться в тихой гавани университета? Я обрадовалась, когда он вернулся из Вьетнама живым. Казалось, я опять могу дышать полной грудью. Мы наконец могли начать совместную жизнь. Мы поженились после двухмесячного путешествия с рюкзаками по Европе, во время которого заглянули в германский Донау, где родился Джон. На церемонию, состоявшуюся 26 декабря 1969 года в Форт-Лодердейле, были приглашены лишь наши близкие. Недовольный мирной жизнью в Северной Каролине, где я преподавала в муниципальном колледже и училась в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилле, Джон бросил себе новый вызов и подал заявление на работу в ЦРУ.

Вспоминая наше совместное прошлое, я сама должна была понять, каким станет мое будущее.

Я оценила свои прошлые места работы. Я преподавала студентам колледжа в Северной Каролине, слепым в Вирджинии, молодым “неблагополучным” испаноязычным девушкам в Коннектикуте, а также недолго работала в Национальном учительском корпусе в Лас-Крусесе, в штате Нью-Мексико. Я с переменным успехом пробовала учить лаосцев английскому. Я любила преподавать, но после смерти Джона не знала, смогу ли быть достаточно эмоционально устойчивой, чтобы удерживать внимание класса. Я всегда обращалась к своему чувству юмора и артистичности, чтобы занятия становились интересными и увлекательными. Но теперь я чувствовала себя безрадостной и уязвимой.

Мне также было сложно справляться с рутиной. В конце концов, я столкнулась с конечной реальностью — со смертью. Почему людей так занимали мимолетные, пустые вопросы жизни? Я встречала тех, у кого все было хорошо, но они все равно находили повод для недовольства. Разве они не знали, как сильно им следовало ценить жизнь? Такой была фаза гнева в моем процессе принятия неизбежного. Вместо того чтобы злиться на Джона — как я могла на него злиться, когда он сам был жертвой, проигравшим? — я злилась на незнакомцев, которые понятия не имели, какую страшную потерю я пережила.

Я пошла обновить свои водительские права во Флориде. Меня встретил мужчина — наверняка прекрасный человек, — который спросил, замужем ли я. Я посмотрела ему в глаза и сказала:

— Я вдова.

— Вы слишком молоды, — ответил он.

“Сама знаю”, — подумала я. И Джон был тоже слишком молод. Я кратко пояснила, что во Вьетнаме идет война, на которой и погиб мой муж. Хотя я не сказала всей правды, этого было достаточно. Мужчины погибали на войне. Мой собеседник извинился.

Год президентских выборов, 1972-й, был ужасен. Занимающий антивоенную позицию Макговерн выступал против президента Никсона. Во время Национального съезда Демократической партии в Чикаго разразились протесты. Я никогда не понимала жестокости антивоенных бунтов. Демонстранты сожгли американский флаг — точно такой же, как тот, что покрывал гроб Джона. Мне казалось, что это личный выпад против его патриотизма и героизма. Почему протестующие считают, что семьи мужчин, погибших на войне, должны встать на их сторону? Они понятия не имеют, что такое горечь потери. Своими действиями они сводят на нет героизм погибших. Я ненавидела протестующих.

В день выборов мы с отцом сходили проголосовать, а на обратном пути заглянули в магазин. У меня на рубашке была наклейка “Я проголосовала”. Пока я ждала отца у входа в магазин, ко мне подошла пожилая женщина. Показав на мою наклейку, она сказала:

— Уж мы-то знаем, за кого ты проголосовала.

Я поверить не могла, что она сказала это, подразумевая, что я голосовала за Макговерна, просто потому что была молода.

— Нет. Вы неправы, — сказала я, серьезно посмотрев на нее.

Меня покоробило ее отношение. Почему я не сказала ей, что случилось? Как бы мне хотелось все рассказать…

Я хотела, чтобы заслуги Джона признавали, хотя его работа и была секретной. Когда меня спрашивали, что случилось, я гордо отвечала, что он погиб при падении вертолета во Вьетнаме. Близкие Джона тоже не хотели мириться с таким положением вещей. В конце концов он получил признание, когда Организация ветеранов иностранных войн воздвигла монумент в его честь в Беллингеме. Я часто замалчивала причины, по которым имени Джона не было на Мемориале ветеранов войны во Вьетнаме в Вашингтоне.

В те дни в стране была напряженная политическая обстановка, подогреваемая телевидением, где в негативном свете показывали войну во Вьетнаме, применение напалма, жестокие антивоенные протесты и бомбардировки Ханоя. В вечерних новостях не обходились без оглашения количества убитых за день, как не обходились без прогноза погоды.

Я была на распутье. Я больше не могла прожить ту жизнь, которую мы планировали. Теперь мне предстояло решить, какой станет моя жизнь. У меня была возможность начать все заново. В глубине души я даже предвкушала начало новой жизни, но от этого чувствовала себя виноватой. Само слово “возможность” коробило меня своими позитивными коннотациями. Мне не хотелось радоваться началу новой жизни без Джона.

В процессе завершения всех дел Джона в ЦРУ я несколько раз слетала в Северную Вирджинию, где в штаб-квартире занимались моим вопросом. Ко мне относились доброжелательно, и задержек не возникало. На все мои вопросы там отвечали быстро, в основном разъясняя мне правительственные постановления, понять которые было непросто. Я понятия не имела, сколько мне должны заплатить и сколько денег мне понадобится. Когда на наш счет пришла последняя зарплата Джона и общая сумма пенсионных накоплений, я обрадовалась, что получила хоть что-то. В Лаосе мы с Джоном сэкономили немало денег, потому что тратить их было не на что — во всяком случае, нас ничего не привлекало. Мы не гнались за вещами. Помимо меня, он ценил лишь свой фотоаппарат. Я всегда получала все, что хотела, но не испытывала потребности покупать много новых вещей.

В декабре меня пригласили в ЦРУ, чтобы подписать последние бумаги. Путешествие в Северную Вирджинию внесло необходимое разнообразие в мой быт — я не могла и дальше бездельничать во Флориде. К тому же мне хотелось повидаться с друзьями из Лаоса. Но на этот раз мне предстояло уладить важные формальности.

Мне сказали, что Министерство труда одобрило мне пособие по потере кормильца. Сотрудники офиса пояснили, что вдовам положено довольно крупное денежное пособие, которое не облагается налогом и выплачивается пожизненно или до заключения нового брака. Соглашаясь на это пособие, я автоматически отказывалась от прав на любые другие льготы, например, предлагаемые Министерством по делам ветеранов. В ЦРУ меня заверили, что Министерство труда предлагает более высокое пособие, чем Министерство по делам ветеранов. Я последовала их совету и не прогадала. Хотя пособие по потере кормильца оказалось довольно большим, прожить на него было сложно. Джон во всем был прав. В прошлом я всегда находила способ зарабатывать себе на жизнь и жила на свою зарплату, какой бы она ни была. Но в этот момент я не знала, где мне жить и чем заниматься. Я поняла, что пора определяться с планами на будущее, хотя у меня не было ни мечты, ни цели.

Прилетев в Северную Вирджинию, я остановилась у Джерол и Тома. Они с маленьким сынишкой Томми жили в Роквилле, штат Мэриленд. Томми родился 30 сентября 1972 года. Так совпало, что я узнала о его появлении на свет в тот день, когда погиб Джон. Том был среди мужчин, которые несли гроб Джона на похоронах. После отъезда из Лаоса я поддерживала связь и с Джерол, и с Томом и частенько обращалась к ним за советом. Мы много разговаривали о том, чем я могла бы заняться. Том советовал мне подать документы на работу в ЦРУ, в частности на программу стажировки. Я мало что знала о ЦРУ и не представляла себе задачи оперативных сотрудников. Том не жалел времени, чтобы разъяснить мне, как работает ЦРУ и почему мне стоит попробовать этот карьерный путь.

Стажировка представляла собой программу быстрой подготовки сотрудников ЦРУ. Хотя Том не знал, какие требования предъявляются к будущим стажерам, сама возможность казалась весьма интересной. Том все подчеркивал, что мне стоит пойти в оперативный отдел, где работали они с Джоном. Но я почти не расспрашивала Джона о его работе. В Лаосе он занимался военизированными операциями. Хотя я была поверхностно задействована в подготовке, я не понимала, чем именно занимается оперативник и какова роль ЦРУ. В школе на уроках гражданского права нам не рассказывали о ЦРУ, а в колледже я не изучала политологию.

В тот декабрь, пока я была в Вирджинии, я попросила сотрудников штаб-квартиры помочь мне подать заявление о приеме на работу, а точнее, на стажировку. Ко мне прикрепили наставника, который работал начальником службы тыла во Вьентьяне, пока мы жили в Лаосе. Гленн был чудесным, жизнерадостным человеком с блестящими глазами и хитрой усмешкой. Похоже, он был рад помочь мне начать новую жизнь. Он назначил мне встречу с рекрутером ЦРУ.

Рекрутер оказался сухим, лишенным чувства юмора неприметным мужчиной. Он представился мне — возможно, вымышленным именем. Я вручила ему свою автобиографию, скопированную с анкеты, которую полтора года назад заполнила во Вьентьяне. Рекрутер начал интервью, спросив меня о прошлом, что меня удивило. Возможно, он просто не знал, как еще начать разговор, ведь я не сомневалась, что Гленн рассказал ему о том, что мне пришлось пережить. Я рассказала ему о последних событиях моей жизни, а затем описала свое образование и опыт работы и перечислила заграничные поездки. Я была уверена, что моего опыта, включавшего пятнадцать месяцев работы на ЦРУ в Лаосе, достаточно, чтобы меня приняли на стажировку. Я добавила, что изучала три языка: испанский, французский и немецкий.

Когда рекрутер завершил интервью, сказав, что готов предложить мне секретарскую должность, я почувствовала себя оскорбленной. Скупо поблагодарив его за потраченное время, я вернулась в кабинет Гленна, сердитая и разочарованная. Рекрутеру было плевать на меня, мой опыт и квалификацию. Он увидел перед собой 27-летнюю женщину и сразу определил ее на работу секретарем. Ответ рекрутера удивил Гленна не меньше моего, и он пообещал мне устроить еще одно интервью.

В Вашингтоне я решила подыскать себе квартиру. Мне не хотелось оставаться во Флориде. Хотя Джерол с Томом жили в Мэриленде, я предпочитала Вирджинию, где жили многие другие друзья по Лаосу. Одним холодным утром я отправилась на поиски, прихватив с собой “Вашингтон пост” с объявлениями о сдаче квартир.

В итоге я нашла квартиру в доме у больницы “Фэйрфакс”, неподалеку от печально знаменитой окружной дороги, которая позволяла быстро перемещаться по городу. Сотрудник агентства недвижимости показал мне несколько квартир, но для моих скромных нужд достаточно было и квартиры с одной спальней. Я заполнила необходимые бумаги, уверенная, что делаю первый шаг в новую жизнь.

На следующее утро из агентства позвонили, чтобы сказать, что мою заявку на аренду отклонили без объяснения причин. Рассерженная, я вернулась в квартиру, полагая, что произошла ошибка. На самом деле причина отказа была вполне логичной. У меня не было ни работы, ни явного дохода. Прекрасная поездка. Ни работы. Ни квартиры.

Я позвонила Гленну, надеясь, что он сможет мне помочь. Он рассмеялся и сказал, что его жена, возможно, не обрадуется, если он станет моим соседом, но согласился подписать договор аренды вместе со мной. Мы снова отправились в агентство недвижимости и внимательно заполнили новую заявку, которую одобрили без вопросов. Казалось, в управляющей компании предпочитали, чтобы я нашла себе богатого покровителя. Позже я познакомилась с женой Гленна. Она сказала, что Гленн уверял ее, что я старая и страшная. Мы рассмеялись, понимая, какой он хитрый, но при этом добрый.

Накануне отъезда во Флориду на семейное Рождество я вместе с Джерол, Томом и несколькими другими близкими друзьями из Лаоса отправилась на рождественскую вечеринку. Там были только сотрудники ЦРУ, но я была знакома не со всеми. Одна женщина представилась мне и сказала, что ее муж временно командирован за границу.

— А где сегодня ваш муж? — спросила она.

Многие стоявшие рядом друзья услышали ее невинный вопрос. Мысленно я закричала: “Да где он был вообще последние два месяца?” Но вслух лишь сказала ей, что в октябре он погиб в Лаосе. Она рассыпалась в извинениях и выразила мне свои соболезнования. Мои друзья быстро сменили тему. В последующие месяцы мне не раз задавали этот невинный вопрос.

Затем случилась новая трагедия, уже третья в Лаосе. Неподалеку от Паксе погиб еще один офицер. Я прилетела в Техас, чтобы поддержать его молодую жену Кэти, с которой мы познакомились, когда она в сентябре навещала мужа в Паксе. В момент его гибели она была беременна их первенцем, которого они зачали, когда приехали навестить меня в Паксе после гибели Джона. Одна жизнь была потеряна, а другая создана. Оглядываясь назад, я гадаю, как я сумела найти в себе силы полететь к ней и почему решила, что должна ее поддержать. Она ни разу не спросила меня, почему я приехала, и вроде бы была рада моему присутствию.

Рождество 1972 года было грустным. Как счастливы мы были с Джоном всего год назад, когда праздновали наше второе и последнее Рождество вместе! Двадцать шестого декабря 1972 года мы должны были отметить третью годовщину совместной жизни. Каким-то образом я нашла в себе силы подписать открытки и даже приложила к каждой копию некролога Джона. Держу пари, все те, до кого еще не дошли новости, немало удивились, получив их. Я часто вспоминаю подобные поступки и спрашиваю себя, зачем я это делала. Впоследствии я гадала, уместно ли было рассылать такие открытки, но в тот момент мне казалось, что это правильно.

В декабре отец предложил мне купить машину. Он знал, что мне нужна его энергия, чтобы перезапустить свою жизнь. Мы вместе выбрали белый “Понтиак-Гранд-Ам” 1973 года. Я украсила его сине-красными полосами по обоим бокам, и он стал выглядеть очень патриотично.

Наступил январь 1973 года. Мне пора было переезжать в Вирджинию. Я упаковала свои немногочисленные вещи и отправилась на север. Приехав из Флориды, я снова остановилась у Джерол и Тома и жила у них, пока не обставила свою квартиру. Переезд в эту квартиру причинил мне больше боли, чем отъезд из дома на учебу в колледж. Джерол стала для меня надежной опорой, и покинуть ее оказалось очень тяжело. Но я знала, что мне нужно привыкнуть к одинокой жизни.

В середине февраля 1973 года Северный Вьетнам освободил американских военнопленных. Я не отходила от телевизора и плакала, глядя, как каждый из них с трудом спускается по трапу самолета. Меня удивило, что я столь эмоционально отреагировала на эту новость. Я все думала: “Почему они вернулись, а Джон нет?” Затем зазвонил телефон. Моя свекровь Люси плакала в трубку, говоря, как ей грустно. Я не сказала ей, что и сама в глубокой печали. Я просто постаралась ее утешить.

Я никогда не понимала, почему у меня не получается показать ей свои чувства. Я позволяла ей быть в центре внимания и думать, что страдает она одна. До гибели Джона у нас с ней были сложные отношения. Теперь, когда его не стало, я не знала, как ей отвечать. Я хорошо помню, как в ту долгую неделю, пока мы ждали похорон, она сказала, что я могу найти нового мужа, а она потеряла сына навсегда. Я пришла в ярость от этих слов. Мне хотелось сказать, что она понятия не имеет, что такое лишиться мужа, особенно в возрасте двадцати семи лет. Ей было пятьдесят, и она многое повидала в жизни, но мы с Джоном только начинали свой путь. Но теперь все это осталось в прошлом. Я ничего ей не ответила и ни разу не показала, как она обидела меня и какой эгоистичной она была в своем горе. Она ни разу не позволила мне подступиться к ее печали.

Следующей позвонила Джерол. Она тоже смотрела новости о возвращении военнопленных. Когда она спросила меня, как дела, я расклеилась. Каков был ее ответ? Она укутала шестимесячного Томми, чтобы он не замерз в холодный и ясный февральский день, и приехала ко мне, чтобы меня поддержать. Она всегда была рядом, когда мне становилось тяжело.

Хорошие друзья помогли мне пережить, как в тумане, первые месяцы моей новой жизни. Я записалась в спортивный клуб и каждый день ходила заниматься и плавать в бассейне. Оказалось, что мне легче справляться с печалью после серьезной физической нагрузки. Я пробовала новое, то и дело бросая себе вызов. Я решила научиться скалолазанию. Холодным и серым субботним утром группа встретилась на Великих водопадах Потомака со стороны Мэриленда, где были относительно высокие утесы. Сначала мы спустились вниз на тросе. Это было просто: я перемахнула через край и медленно спустилась, не повредив веревкой ни руки, ни попу. Когда все оказались внизу, началась сложная часть занятия. Нам нужно было забраться обратно на утес.

Это оказалось физически тяжело. Чтобы не терять равновесие и давать себе отдохнуть, я цеплялась за маленькие деревца, которые росли на утесе. Инструктор твердил мне “не держаться за растительность”, по опыту зная, что эти тоненькие деревца не давали надежной опоры. Я научилась ставить большой палец ноги в маленькую трещину и отталкиваться бедрами, не задействуя руки, которые от усталости очень быстро превратились в желе. Более крупные мышцы бедра работают дольше. К концу занятия я получила некоторые навыки и стала с гораздо большим почтением относиться к этому трудному виду спорта. Я не продолжила заниматься скалолазанием, но уяснила одну вещь: бросая себе физические вызовы, я проверяла свою готовность жить дальше. И почти уже не сомневалась, что смогу пережить тяжелые времена. Я также узнала, что, забираясь на утес, нужно делать шаг за шагом, чтобы со временем достичь своей цели. Точно так же, маленькими шагами, нужно было идти в будущее.

Устраивая свою жизнь в Северной Вирджинии, я не оставляла надежды поступить на работу в ЦРУ. После неудачного интервью Гленн познакомил меня со старшим оперативным сотрудником Хэлом. Помню, как я впервые встретилась с этим красивым немолодым мужчиной с негромким голосом. Проявив немалую чуткость, он понял, что мне нужно начать жизнь с чистого листа, не забывая при этом о прошлом, и дал мне несколько советов, как достичь моих карьерных целей. У меня было социологическое образование, которое позволяло мне пойти работать в отдел кадров, но также он считал, что я могу стать рекрутером — мой характер подходит для этого. У меня появилось чувство, что такая работа может прийтись мне по душе.

В то же время он назначил мне интервью по поводу стажировки. Хэл дал мне сразу несколько вариантов. Он организовал мне встречу с Бобом, который только что вернулся из заграничной командировки и вскоре должен был отправиться на задание в Европу. А тот предложил мне полететь туда самой, чтобы там он нанял меня на работу личной помощницей. Мне показалось это подозрительным. Я должна была заплатить за билет, оплатить проживание, а затем жить своей жизнью, по первому зову приходя ему на помощь. Хотя он был приятным высоким седеющим блондином, которому не помешало бы привести себя в форму, у меня сложилось впечатление, что он хочет закрутить со мной роман, а не дать мне хорошую должность. Мне было двадцать семь, а ему по меньшей мере сорок семь. Он не был мне интересен, и его интерес мне не льстил.

Когда я сказала Хэлу, что предложил мне Боб, он возмутился. Мы согласились, что это не мой вариант. На следующий день ни с того ни с сего позвонила какая-то женщина, которая попросила меня прийти обсудить предложение Боба. Я пришла в назначенное время, не имея никакой другой информации. Каково было мое удивление, когда меня проводили на встречу с Арчи Рузвельтом, главой европейского отделения Оперативного директората! Позднее Хэл сказал мне, что это большая честь. Руководители такого уровня — влиятельные люди, и Хэл не ожидал, что моя встреча с Бобом привлечет внимание Арчи.

Арчи был настоящим джентльменом, невысоким, но величавым. Он любезно пригласил меня в кабинет и выразил свои соболезнования. Он сразу сказал мне, что счел предложение Боба неуместным. Он говорил искренне и, кажется, действительно заботился о моем будущем. Он посоветовал мне сказать Бобу, что я не приму предложение. Арчи намекнул, что ему тоже показалось, будто Боб положил на меня глаз.

Тем временем Хэл устроил мне встречу с рекрутером, отвечавшим за набор стажеров. Я поняла, что ему пришлось надавить на некоторые рычаги, и это тревожило меня, ведь и Хэл, и Том уверяли меня, что у меня достаточно опыта, чтобы стать стажером, даже не учитывая мое положение вдовы сотрудника управления. У меня была степень магистра. Мне было двадцать семь, то есть я не только окончила колледж. У меня был реальный опыт работы. Я говорила на трех языках и путешествовала по миру. Кроме того, я пятнадцать месяцев работала на ЦРУ в Лаосе. Мне не нужны были подачки лишь из-за того, что я осталась вдовой. В то время мне и в голову не приходило, что у женщин меньше возможностей преуспеть в качестве оперативных сотрудников.

Хотя рекрутер общался со мной доброжелательно, он сомневался в моих шансах попасть на стажировку. Я ушла с собеседования раздосадованная. Позже, впервые встретившись с коллегами-стажерами, я пожалела, что меня заставили почувствовать себя недостаточно квалифицированной, ведь у многих из них не было такого ценного опыта, как у меня. Но среди стажеров было всего четыре женщины. Совершенно очевидно, что в процессе отбора пол оказывал гораздо большее влияние, чем квалификация.

Отбор был сложным. Я прошла тест на знание повестки дня, чтобы показать, что разбираюсь в ситуации на мировой арене, имею представление о международной политике и людях, которые ее вершат. В психологических тестах содержался вопрос о том, бывает ли мне порой грустно. Само собой, мой ответ повлек за собой отдельные интервью с психологом, который расспрашивал меня о моем настроении. Когда я сказала, что у меня недавно погиб муж, он счел мою грусть приемлемой. Очевидно, я показалась всем адекватной, выдержанной и достаточно квалифицированной. Меня официально приняли на стажировку, которая должна была начаться 3 июля 1973 года, в двадцать восьмой день рождения Джона и в день, когда в 1970 году он приступил к работе в ЦРУ. Я сочла это добрым знаком и поняла, что у меня наконец появилось будущее.

Пока я ехала к главному входу в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, сердце чуть не выпрыгивало у меня из груди. Мне вдруг стало очень грустно идти по стопам Джона. На глаза навернулись слезы. Но я доверяла самой себе и не сомневалась, что поступаю правильно, открывая новую страницу своей жизни, хотя мне и было страшно начинать карьеру с нуля.

На пропускном пункте я показала часовому водительские права. Он нашел мое имя в списке посетителей и принес мне временный пропуск и карту, где была отмечена нужная парковка. Я проехала на западную стоянку мимо водонапорной башни в задней части комплекса. Припарковавшись, я изучила карту и пошла по тротуару ко входу в здание — я была на каблуках, и жарким вашингтонским утром это расстояние показалось мне немаленьким. Ноги заболели, пока я шагала, пытаясь угнаться за сердцем, которое колотилось у меня в груди.

Спустившись по покатому тротуару, я увидела огромный портик над лестницей, ведущей в вестибюль. Я уже бывала здесь, когда подписывала документы после гибели Джона. На этот раз громадное здание предстало передо мной совсем другим. Я была не просто посетителем — я собиралась стать частью этой организации. Здесь работали мои друзья из Лаоса, и здесь я могла найти тихую гавань после восьми месяцев страданий и боли. Кроме того, моя жизнь всегда была такой. Я не планировала ехать в Лаос, терять мужа и устраиваться на работу в Центральное разведывательное управление. Я просто прислушалась к советам и сделала следующий шаг. В моей жизни не было целей. Она шла своим чередом.

Я поднялась по широким серым гранитным ступеням к дверям, ведущим в главный вестибюль. Двери были совсем обычными, зато вестибюль казался огромным и внушительным. На полу красовалась эмблема ЦРУ, выложенная блестящими фрагментами черного, серого и белого мрамора. Именно ее всякий раз снимали телекамеры, когда управление посещал президент. Я гордилась, что скоро пополню ряды сотрудников ЦРУ. Такой теперь стала моя жизнь. Отныне я была не просто женой сотрудника управления. Поскольку обстоятельства гибели Джона были засекречены, я не могла показать непосвященным людям, как горжусь, кем он был и чем занимался. Но теперь я сама работала в ЦРУ и могла гордиться собой, ведь это было настоящим достижением. А еще я могла рассказать посвященным в тайну людям о героизме Джона.

Мой взгляд упал на звезды, выгравированные на стене вестибюля. Мне показалось, что часть ЦРУ принадлежит мне, ведь его звезда была для меня столь личной. Позже я узнала, какая из звезд была звездой Джона. В лежащей под стеклом книге памяти он был обозначен звездочкой — один из трех безымянных погибших в 1972 году. Но в те минуты, пока я шагала по вестибюлю, чтобы стать частью мира Джона, у меня не было времени предаваться чувствам, которые грозили вот-вот овладеть мною.

Я подошла к стойке регистрации и показала дежурному гостевой пропуск с красной буквой V. Он любезно направил меня в приемную, которая находилась направо по коридору, куда вела короткая лестница. В заставленной стульями комнате сидели люди, которые, видимо, тоже выходили на работу тем утром. Все говорили друг с другом с некоторой опаской, не зная, что позволено рассказывать о себе. Мне не хотелось посвящать их в свою историю: я была вдовой сотрудника организации и боялась, что из-за этого им может показаться, будто я подготовлена хуже остальных. Такое впечатление у меня сложилось, пока я проходила отбор. Я сообщала новым знакомым лишь общие сведения: где училась, какие степени получила, где работала раньше. Остальные поступали точно так же.

Нас по одному вызывали в соседнюю комнату, где фотографировали на официальное удостоверение, в котором указывались наши идентификационные номера — без имен. Снимки делал темнокожий мужчина с солидными усами-подковой. Когда много лет спустя я пришла за своим последним удостоверением, меня встретил он же. Он был создан для этой работы, непрестанно улыбался и показывал каждого в наилучшем свете, хотя и делал обычные фотографии на документы.

В конце концов нам выдали удостоверения. После этого всех отвели по коридору в конференц-зал, где нас встретили руководители стажировки, среди которых был и мой рекрутер. Мы подняли правые руки и дали клятву сотрудников ЦРУ. Я и подумать не могла, что мне придется давать клятву, но правда была в том, что я вообще не задумывалась, чего ждать от нового карьерного пути. Я вдруг поняла, что тремя годами ранее Джон, вероятно, давал ту же клятву на том же месте, хотя он никогда об этом не упоминал. Теперь я начинала карьеру, которая раньше принадлежала ему.

Нас подняли на лифте в знакомый мне кабинет, где должен был состояться следующий инструктаж. Вероятно, я уже бывала там, когда приезжала подписывать документы. Нам рассказали о возможных вариантах страхования здоровья и жизни, и у меня защипало глаза от слез. Накануне я прикидывала, что может меня ранить, но совсем не подумала об этом. Изучая варианты страхования жизни и понимая, что молодежь всегда отмахивается от мысли о смерти и увечьях, я гадала, подумал ли Джон об этом или просто поставил подпись возле галочки. Он бывал на волосок от смерти во Вьетнаме, а значит, понимал, что молодые ребята тоже могут умереть. Он говорил мне, что в страховке от ЦРУ есть оговорка о военных действиях: поскольку ЦРУ — гражданская организация, то, в случае если смерть наступила в результате военной агрессии, страховая сумма не выплачивается. Но Джон погиб при крушении вертолета, и его семья получила деньги.

Утро прошло за формальностями. Наступил полдень. Нас привели в так называемую большую столовую, где мы впервые пообедали все вместе — как будем обедать следующие полгода. Сдвинув столы, мы представились друг другу. Среди нас оказалась еще одна Марта, но ее называли Мартой Джин, а затем и вовсе МД. Она была самой молодой из всей группы — ей было двадцать три, может, двадцать четыре года. Она родилась на Среднем Западе в семье стоматолога и бегло говорила по-французски. Джерри (или он сказал, что он Фрэнк?) был старше и работал по контракту, прежде чем его приняли на стажировку. Джим служил в Разведывательном управлении армии США — в будущем ему была уготована руководящая должность. Майк был юн и свеж. Барбара — вдумчива и спокойна. Она знала китайский. Пылкий Деннис был экспертом по Советскому Союзу. Веселый Уэс говорил по-испански и путешествовал по миру как миссионер. Юрист Карл предпочел стать шпионом. Впрочем, в итоге он вернулся к юриспруденции. Темпераментный Дэн — еще один юрист — был очень дружелюбен и энергичен. Он ездил на “Мустанге”. Долговязый Билл был расслаблен и приятен. Хвастливый Марти говорил лишь о себе. Все мы были будущими оперативниками ЦРУ, или агентами, как называли нас непосвященные.

После обеда мы пришли в небольшую аудиторию на первом этаже, чтобы прослушать обязательный инструктаж по безопасности. В последующие годы мы не раз возвращались в эту тускло освещенную аудиторию на новые инструктажи, которые порой проводил тот же самый инструктор. Он был типичным сотрудником службы безопасности. Носил туфли оксфорды, серый костюм и узкий галстук. Его волосы были коротко подстрижены по уставу. Буквоед до мозга костей, он неуклюже шутил, демонстрируя ограниченность своего чувства юмора. Говорил он по-армейски отрывисто и сухо.

Тем не менее инструктаж по безопасности показал, что в мире есть коварные враги, которые пытаются разоблачить наши секреты, включая личность тайных агентов ЦРУ. На инструктаже нам продемонстрировали, куда враги устанавливают скрытые микрофоны: один был спрятан в резном деревянном гербе посольства США, висящем на стене кабинета американского посла в Москве, другой заключен в деревянный брусок и прибит под деревянным подлокотником кресла в конференц-зале посольства США.

В тот день я узнала, что иностранные правительства применяли хитроумные методы, чтобы наводнить американские посольства подслушивающей аппаратурой. Они хотели знать планы и намерения американского правительства в отношении их стран. Они также хотели установить личность сотрудников ЦРУ. Задача оперативников разведывательного управления состояла в том, чтобы вербовать шпионов среди граждан других стран. Затем эти шпионы передавали секретную информацию ЦРУ и правительству США.

К 9 утра на второй день моей работы весь наш класс стажеров июля 1973 года собрался в аудитории в здании неподалеку от Арлингтона. Руководитель стажировки объявил, что каждого из нас в соответствии с нашей специализацией нанял один из четырех директоратов ЦРУ: Разведывательный директорат (РД), Оперативный директорат (ОД), Научно-технический директорат (НТД) или Директорат снабжения (ДС). Теоретически стажировка и обучение ускоряли наше продвижение по карьерной лестнице, поэтому некоторые полагали, что нас выбрали в качестве будущих потенциальных руководителей управления. Однако руководителями стали далеко не все.

Из четырех женщин три были наняты в ОД, чтобы стать оперативниками, или оперативными сотрудниками Секретной службы ОД. Четвертая женщина должна была стать аналитиком РД, поскольку почти закончила обучение в докторантуре и была специалистом по советским странам. Всем женщинам присвоили восьмой разряд. Пара женщин поинтересовалась у руководителей стажерской программы, почему нам не присвоили более высокие разряды. У каждой из нас была как минимум степень магистра и опыт работы, эквивалентный опыту многих мужчин, получивших более высокие разряды, хотя некоторые мужчины со сходным опытом и образованием также получили восьмой разряд. Руководители программы пояснили, что разряд определяется на основе числовой формулы, и закрыли дискуссию.

Руководители стажировки рассказали, как будет проходить наше обучение. Мы начали с курса “Введение в разведку”, или “Основы ЦРУ”, как мы называли его между собой. Учеба помогла нам понять общие задачи ЦРУ в связи с внешнеполитическим курсом США и балансом сил на мировой арене. У нас были лекции о задачах всех директоратов: сначала мы узнавали общую картину, а затем находили место каждого в организации. Мне было очень интересно, потому что я всегда считала свою работу в Лаосе самостоятельной миссией. Я плохо понимала, как действия ЦРУ соотносятся с позицией и деятельностью США в этом регионе мира.

Мне все разложили по полочкам. Я стала понимать, как выглядит полная картина. Мне стыдно признавать, как мало я знала о разведывательном процессе, пока не пришла на работу в ЦРУ. Плохо разбираясь в международной обстановке, я видела лишь отдельные новости, не связанные друг с другом. Пока я была маленькой, шла борьба за мировое господство между США и СССР. Я понимала это. Вернувшись из Лаоса, я сама прочувствовала этот конфликт и осознала, какое сильное влияние СССР оказывает на Юго-Восточную Азию, поддерживая местных коммунистов.

В перерывах между лекциями мы лучше узнавали друг друга. Я оказалась в окружении поразительных людей — эти деятельные личности были специалистами в своих сферах. Некоторые из них получили блестящее образование и опыт работы с Дальним Востоком, Ближним Востоком, Советским Союзом, Латинской Америкой, Африкой и Европой. Большинство из нас умело бегло читать или говорить на множестве языков: иностранных языков на нашу группу было больше дюжины. Некоторые стажеры прежде работали в сфере бизнеса или в других американских государственных ведомствах и армии. Нам было от двадцати трех до тридцати трех лет. Мы съехались с разных концов США.

Сотрудники РД, как правило, рассказывали о своем прошлом, раскрывая гораздо больше деталей, чем сотрудники ОД, которые предпочитали о прошлом не говорить. Сотрудников РД наняли на работу благодаря их огромной компетентности. Стажировка помогала им освоиться в организации, но у них были знания и опыт, чтобы приступить к работе с первого дня. По окончании обучения их отправили в отделы, где их знания сразу пустили в оборот. Впрочем, им пришлось немало попотеть, чтобы научиться писать в стиле РД, принимая бесконечные кропотливые редакторские правки.

Мы, сотрудники ОД, также должны были узнать об организации ЦРУ и работе ОД в качестве одного из важнейших звеньев разведывательного процесса. Нам предстояло научиться незаметно получать засекреченную информацию по важным вопросам, вербуя шпионов в других странах, но оставаясь при этом в тени, на задворках американских государственных ведомств.

Жаркое вашингтонское лето мы провели все вместе в учебных классах, узнавая все больше о деятельности ЦРУ, а осенью 1973 года каждому из нас выделили “стол” в штаб-квартире, чтобы мы перешли к практическому этапу обучения. В январе 1974 года тех из нас, кто был нанят в Оперативный директорат, то есть новую партию оперативников, отправили за город на базовую оперативную подготовку, которую мы завершили в июне 1974 года. На тот момент мы были более чем готовы к постоянным назначениям за границу. При необходимости некоторые из нас проходили интенсивные языковые курсы.

Стажировка была логичной и структурированной, и мы все ожидали назначений. В конце концов, это стало моей целью. Тогда я еще не знала, что готовит мне будущее. Через несколько лет я стала частым гостем на инструктажах новых стажеров, показывая пример женщины-оперативника, которой удалось преуспеть. Но сначала мне предстояло узнать, куда меня пошлют.

По окончании стажировки меня отправили в отдел по работе с одной азиатской страной, чтобы я подготовилась к своему первому заданию, прочитав все текущие оперативные сводки, поступавшие оттуда. Проработав там две недели, я узнала, что мне предстоит сорок четыре недели заниматься иностранным языком, поскольку я должна была отправиться туда, где говорили на “королевском английском”. Я сомневалась, смогу ли продвинуться по карьерной лестнице, если мне придется столько времени посвятить изучению бесполезного языка, который нужен лишь в одной стране, и потому отправила руководителям стажировки служебное письмо, вежливо, но твердо заявив, что отказываюсь от этого назначения. Я попросила, чтобы мое личное дело разослали в другие отделы. Впоследствии мне сказали, что я сильно рисковала, потому что мало кто вообще отказывается от первого назначения, а те немногие, кто находит в себе смелость, редко получают назначение лучше.

В ситуацию снова вмешался мой друг Хэл, который встретился с руководителями нескольких отделов. Через неделю он сообщил мне о маловероятной, но потенциально очень интересной возможности. Он связался с отделом, занимавшимся Советским Союзом и странами Восточной Европы, и встретился с начальником резидентуры в Москве Тимом, который согласился со мной побеседовать.

На собеседовании Тим сказал, что в Москве придется сложно, особенно потому, что я не замужем. Он подчеркнул, что я первая прошедшая подготовку женщина-оперативник, которая получит назначение в Москву. Тим тоже не был женат и тоже стал первым неженатым оперативником в Москве. Казалось, его забавляет мысль о том, что КГБ может попробовать свести его с одной из своих оперативниц. Тим сказал, что со мной может произойти то же самое, если ко мне подошлют симпатичного мужчину. Мы оба понимали, как работает КГБ.

Были и другие опасения. Тим признался, что не знает, сможет ли отправить на задание женщину, какой бы подготовленной и опытной она ни была, ведь эту женщину КГБ всегда может поймать с поличным и подвергнуть грубой силе. Подумав немного, Тим отметил, что на самом деле ему неважно, кого он отправит на задание: мужчину или женщину. Производя арест оперативника, агенты КГБ могли избить как женщину, так и мужчину. Мы посмеялись, но это было действительно так. Тим сказал, что в Москве действуют строгие стандарты оперативной работы. Перед отправкой в Москву каждый сотрудник управления должен пройти курс внутренней оперативной подготовки. Он предложил мне пройти его по окончании языкового курса.

В сентябре 1974 года я приступила к изучению русского языка. Интенсивный курс был рассчитан на сорок четыре недели, в течение которых я занималась пять дней в неделю по восемь часов в день. Чтобы жизнь не казалась мне сказкой, я также решила заняться тхэквондо, понимая, что мне нужно найти физический выход постоянному умственному напряжению от изучения языка. Много лет спустя я прочитала, что обучение порой затрудняется при одновременном использовании правого и левого полушарий мозга. Но мне нравилось бороться с товарищами на курсах тхэквондо, потому что так я избавлялась от невыраженного соревновательного стресса, который накапливался на курсах русского, где я время от времени ненавидела и учителя, и однокурсников, и собственную некомпетентность.

Одолев русский, я приступила к курсу внутренней оперативной подготовки, который славился своей сложностью, но был обязательным условием для назначения в Москву. В рамках курса мы должны были научиться проводить секретные операции, включая закладку тайников, передачу информации в машинах, подачу условных сигналов и проведение личных встреч таким образом, чтобы все эти оперативные действия не засекли бдительные сотрудники КГБ. В ходе обучения нам также объяснили, как определять, установлена ли за нами слежка, и как вести себя, чтобы следящие не заметили, что мы провели секретную операцию. Нас научили обманывать слежку, двигаясь по запланированному маршруту, заворачивая за углы или петляя по неровной дороге, чтобы у нас была возможность перекинуть секретный пакет из одной машины в другую, не позволив слежке это заметить. В ходе этого изматывающего тренинга мы днем и ночью устраивали вылазки в разные районы Вашингтона, где оттачивали свои навыки, обнаруживая тайники, незаметно фотографируя и затем зарисовывая их.

Инструкторы курса внутренней оперативной подготовки, Берни и Рой, были очень хороши в своем деле и требовательны к студентам. Колоритный Берни с седыми усами-подковой и незаметный, приземистый Рой, который мало говорил, но обладал прекрасной интуицией, понимали, какая задача мне предстоит. Поскольку я была не замужем, мне пришлось проходить курс в одиночку. Мне специально не дали партнера, потому что я должна была набраться уверенности в собственных силах. Проходившие подготовку супруги имели две пары глаз и возможность делиться оперативными наблюдениями и помогать друг другу при доставке и получении пакетов. Хотя порой мне приходилось сложно и возникали моменты, когда мне казалось, что я “убила” своего агента, показав слежке, что совершила оперативное действие, я справилась с курсом и продемонстрировала недюжинное чувство юмора и смекалку. Я тихонько гордилась собой.

Завершив всю подготовку, я отправилась в штаб-квартиру, где мне предстояло два месяца читать оперативные сводки в отделе СССР. Меня приставили к старшему референту Фрэн, которая досконально знала все операции, проведенные московским подразделением ЦРУ за много лет. Именно она познакомила меня с личным делом важного агента из Москвы. Этот агент пока не вышел в Москве на связь, но было решено, что я изучу все детали его дела и подготовлюсь к получению его сигнала после прибытия на место назначения. В московском подразделении ЦРУ хранился лишь необходимый минимум информации, поэтому было важно, чтобы я поняла и запомнила все в деталях. В лежащих в Москве делах не упоминались даже настоящие имена агентов, что было ключевым элементом обеспечения безопасности в нашей сфере.

Готовясь к переезду в Москву, я продала машину, сдала свой дом и купила канцтовары и основные продукты, которых мне должно было хватить на два года. Планировалось, что их пришлют мне на место базирования. Все эти хлопоты были знакомы мне по переезду в Лаос, но тогда нам не нужно было отправлять продукты и канцелярские товары, потому что их предоставлял комиссариат во Вьентьяне. В Москве достать предметы первой необходимости было непросто, а цены на них были высоки, поэтому я изучила подготовленные коллегами оценки ситуации и запаслась туалетной бумагой, бумажными полотенцами, средствами личной гигиены, стиральным порошком, мылом, шампунем и консервированными продуктами, найти которые, как мне казалось, будет сложно. Были среди них и продукты моих любимых фирм, например карамельный сироп “Смакерс”, который я взяла с собой, потому что слышала, что в Москве делают вкуснейшее мороженое.

Завершив изнурительные приготовления, я покинула штаб-квартиру и улетела во Флориду, чтобы провести заслуженный отпуск дома с родителями, прежде чем отправляться в Москву. Хотя мое новое приключение и давало родителям повод для беспокойства, они полностью поддерживали меня. Ими тоже овладевало радостное волнение.

День клонился к вечеру. Последние лучи солнца оранжевой полосой подсвечивали горизонт. Рейс “Люфтганзы” бесконечно долго заходил на посадку в московский аэропорт. В самолете вдруг стало жарко и душно, а у меня по груди покатился холодный пот. Меня тошнило от страха и волнения. Я была в ужасе — и в предвкушении. Шасси коснулось полосы, самолет подпрыгнул и плавно покатился. Пока мы ехали к терминалу, фары самолета высвечивали горы песка по обеим сторонам взлетной полосы. Но нет, это был не песок. Я смотрела на снег, сугробами лежавший на летном поле. Из Майами я прилетела во Франкфурт, а затем в Москву, но образ Майами явно не успел улетучиться из моей головы. Я поверить не могла, что в начале ноября здесь так много снега.

Когда мы остановились, пассажиры разом встали, чтобы достать багаж с полок над головой и подойти поближе к выходу. Наверное, они спешили занять удобное место в автобусе, но в итоге всех погрузили в один автобус, который повез нас к терминалу. Я знала, что автобус будет ждать, пока из самолета выйдут все пассажиры и экипаж, и не спешила покидать салон. Я была не прочь немного отложить неизбежное начало своего нового приключения.

Свою маленькую сумку со сменой белья и зубной щеткой я, как примерный путешественник, положила под сиденье впереди стоящего кресла. На полке у меня над головой лежало мое тяжелое утепленное пальто из верблюжьей шерсти. Какой-то мужчина любезно протянул его мне — возможно, потому что я положила его поверх его сумки. Я предполагала, что это теплое пальто пригодится мне в московском климате. Я с улыбкой вспомнила, как задевала этим пальто всех пассажиров, проходя к своему месту на рейсе из Майами в Нью-Йорк. Уверена, многие из них задумались, зачем я везу это тяжелое пальто в Нью-Йорк в начале ноября, ведь холода еще не наступили. Но они и не догадывались, что я направляюсь в Москву. Когда людей вокруг меня поубавилось, я оделась и собрала свои вещи. Ощутив у выхода порыв пробирающего до костей ледяного ветра, я поняла, что мы с пальто теперь неразлучны. Автобус быстро довез нас до входа в терминал. Холодный ветер задувал мне за воротник, замораживая последние капли пота.

Над дверью висела табличка “Аэропорт Шереметьево. МОСКВА”. Я была на месте. Взглянув на балкон над входом, я не поняла, где установлены скрытые камеры для съемки потенциальных врагов государства, прибывающих из-за рубежа. До меня доходили слухи, что офицеры КГБ были едва ли не трехметровыми гигантами, способными узнать любого сотрудника ЦРУ, отправленного в Москву. Но, очевидно, они не связали Марту Петерсон, подавшую заявление на советскую визу, с погибшим офицером ЦРУ Джоном Петерсоном, потому что советское посольство в Вашингтоне выдало мне документы без промедления, в то время как те, кто уже был знаком КГБ, обычно сталкивались с задержками. Понимая, что я по-прежнему никто, я тихо вступила в свою новую, тайную жизнь, в которой мне предстояло бороться с агентами КГБ у них на родине, в Советском Союзе.

В терминале необычно сильно пахло табаком — сладковатым, но едким. Бихевиористы утверждают, что запахи запоминаются навсегда. Прошло много лет, но я до сих пор могу по запаху учуять эти сигареты и сказать, что рядом русские. В терминале не звучала музыка, а на стенах не висели яркие приветственные плакаты, встречавшие гостей Союза Советских Социалистических Республик, или СССР. Нас встретили грязные плиточные полы и потемневшие, испещренные трещинами стены, вдоль которых всех повели на паспортный контроль. Я встала в очередь для иностранцев и сняла пальто, в котором мне быстро стало жарко. Ожидая, я наблюдала, как люди передо мной подходят к сидящему за стеклом офицеру и кивают ему. Несмотря на то что я немного волновалась, я знала, что в моем паспорте нет ничего подозрительного. В конце концов, он был совершенно пуст: это было мое первое путешествие.

Подошла моя очередь. Когда я подала свой красный дипломатический паспорт серьезному молодому офицеру, он спросил меня, в посольство ли я направляюсь. Вместо русского “да” я сказала немецкое ja. Как обидно мне было сделать ошибку в первом же слове, проведя сорок четыре недели за изучением языка! Должно быть, ночевка во Франкфурте заставила меня вспомнить немецкий, который я много лет назад учила в колледже. Впрочем, ничего страшного не произошло: я просто разозлилась на себя за такую глупую, досадную ошибку.

Офицер поднял раскрытый паспорт, чтобы сравнить мое лицо с фотографией, но не кивнул и никак не дал понять, что все в порядке. Затем он положил паспорт на стол, где я уже не могла его видеть. Рядом лежал большой блокнот с отрывными листами, на которых, скорее всего, значились имена из списка особого внимания. Я успокоилась, мое дыхание выровнялось. Похоже, я боялась зря: на самом деле стоять перед советским офицером было не так уж страшно.

В процессе подготовки к отправке в Москву, пока я работала с советским отделом в штаб-квартире, мы спрашивали у дипломатов, которые возвращались из командировок, что происходит на пограничном контроле. “Снимал ли пограничник копию вашего паспорта? Что он у вас спрашивал? Сколько времени все это заняло? Звал ли он начальника, чтобы проверить ваш паспорт?” Нам нужно было понять, каковы стандартные процедуры в аэропорту и на других советских границах, чтобы предвидеть, с какими проблемами мы можем столкнуться, тайно вывозя своих агентов из Советского Союза. Офицер не поднимал глаз, и я уже гадала, нет ли моего имени в особом списке. Но затем он быстро взглянул на меня и протянул мне паспорт. Он ничего не сказал, не улыбнулся, не узнал меня, не задал ни одного каверзного вопроса и не позвал старшего. Все прошло как по маслу. Я справилась с задачей. Мое первое пересечение границы оказалось непримечательным.

Я прошла вперед и присоединилась к толпе, собравшейся у багажной ленты. У меня с собой был один большой чемодан с теплыми вещами, которых мне должно было хватить до прибытия груза, ожидавшегося через две недели. Когда конвейер запустился, мой чемодан одним из первых выпал из люка на ленту. Все получалось как-то слишком просто, подумала я, складывая вещи на тележку и выходя сквозь большие двери в просторный зал, где стояла толпа встречающих. Я нашла мужчину с табличкой “М. Петерсон”. Он явно был американцем и назвался просто Робом. У него были довольно длинные седые волосы и такая же седая борода, но он казался моложе своей седины — пожалуй, ему, как и мне, было лишь немного за тридцать. Он встретил меня приветливо, но довольно сухо, без особой теплоты.

Забрав у меня тележку, Роб пошел к выходу, к ожидавшей нас машине, большому черному “Плимуту-Фьюри” середины семидесятых, который стоял у тротуара с незаглушенным двигателем, чтобы внутри оставалось тепло. Когда мы подошли, шофер тотчас выскочил из машины и радостно приветствовал меня по-русски. На этот раз я ответила как положено. Этот приветливый, улыбчивый шофер положил мой чемодан в багажник и открыл заднюю дверцу автомобиля. Мы с Робом устроились на заднем сиденье, и шофер быстро вывез нас из аэропорта.

Роб сказал, что работает в отделе, который занимается жилищными вопросами, предоставляет мебель, осуществляет техническое обслуживание и ремонт, а также заведует автопарком. Он спросил, впервые ли я в заграничной командировке. Я не знала, известно ли ему, что я работаю в ЦРУ. Я также не знала, какой у него ранг, но подозревала, что он стоит выше меня, поскольку он занимал пост заместителя начальника отдела. Мне также не хотелось говорить лишнего, ведь нас слушал советский шофер, а в машине наверняка были установлены жучки. ЦРУ всячески старалось не позволить Советам узнать во мне сотрудницу управления. Я могла оставаться чистой, не связываясь с коллегами по ЦРУ, которых уже разоблачили или подозрения на счет которых были довольно высоки.

Мне говорили, что все советские шоферы считают себя гонщиками. Наш надавил на газ, как только мы выехали из аэропорта, и сразу занял полосу обгона, или полосу для “Чаек”, на Ленинградском шоссе. Крайнюю левую полосу широких московских проспектов прозвали полосой для “Чаек”, потому что по ней частенько ездили блестящие черные лимузины, перевозившие по городу членов Коммунистической партии и правительственную элиту. “Чайкам” даровалось эксклюзивное право занимать левую полосу любой улицы и беспрепятственно проноситься на важные встречи. Освоившись с вождением в Москве, я стала время от времени занимать полосу для “Чаек”, чтобы объезжать пробки. Мой автомобильный номер говорил, что я американка, и это давало мне определенные преимущества, но при приближении советской правительственной машины с мигалкой я сразу уступала ей место. Мне вовсе не хотелось, чтобы однажды они проучили меня, врезавшись в мою машину из принципа. В тот первый вечер по полосе для “Чаек” мы очень быстро доехали до моей гостиницы.

Пока мы неслись по городу, я старалась не смотреть вперед, чтобы не опозориться и не закричать от страха при очередном рискованном обгоне. Явно победив в своей гонке, шофер остановил машину у гостиницы “Пекин” — Роб сказал, что там мне на несколько ночей забронировали номер. Угрюмый швейцар подошел к машине и забрал мой чемодан. Роб не стал заходить в гостиницу вместе со мной, а просто пожал мне руку и, махнув куда-то вправо, сказал, что до посольства можно дойти пешком. Дверца машины захлопнулась, и они устремились прочь. Такого приема я не ожидала. Я не получила ни приглашения на ужин, ни сухого пайка, ни рекомендаций по выбору ресторана. Ничего. Мне лишь сказали: “До свидания, Таня”.

Год спустя мы с подругой Мэри, которая также работала в посольстве, создали “Клуб М и М”, чтобы встречать незамужних женщин, прибывающих в Москву, и помогать им освоиться на новом месте. Мэри встретили точно так же, как и меня. Ее довезли до неуютной гостиницы, не пригласив на ужин и даже не попробовав скрасить ее первый вечер. Мы гордились тем, что созданный нашими силами отряд гостеприимства помог другим незамужним женщинам не столкнуться с таким же приемом.

Вслед за швейцаром я вошла в вестибюль гостиницы, одинокая и усомнившаяся в своем желании работать в Москве. Вестибюль гостиницы “Пекин” казался старым и был убого декорирован. На стенах висели большие картины в рамах, в отдалении стояло несколько кресел, но нигде я не увидела ничего китайского. Этническим был лишь китайский ресторан, располагавшийся сбоку от вестибюля, но я не могла ручаться за его аутентичность. Мне казалось странным оказаться в Москве в гостинице “Пекин”, учитывая, в каком плачевном состоянии пребывали советско-китайские отношения в середине семидесятых.

Меня без проблем зарегистрировали, после чего я, изнывая от усталости, направилась к единственному лифту, с трудом оторвав от пола свой чемодан. Привыкшая к западным лифтам самостоятельного пользования, я удивилась, увидев внутри мужчину с пустым взглядом, который вручную закрыл дверь и поднял рычаг до отказа наверх. Мне вспомнился нью-йоркский универмаг “Альтманс”, который я посещала в детстве, в пятидесятых годах. Там в роскошном лифте чудесно пахло духами, а одетый в безупречно подогнанную форму лифтер с удовольствием расписывал, какие сокровища таятся на каждом этаже универмага. Но я была не в “Альтмансе”. Пахло тушеной капустой. Равнодушный лифтер мягко остановил лифт на моем этаже, который он каким-то образом узнал сам, хотя я его не называла. Я решила, что меня поселили на этаж для иностранцев. Я поблагодарила лифтера по-русски, сказав “спасибо”, но не получила ответа.

Выйдя из лифта, я оказалась в небольшом фойе, где за деревянным столом сидела пожилая женщина. Она именовалась дежурной по этажу и контролировала все, что происходило на вверенной ей территории. У нее хранились ключи, к каждому из которых был приделан огромный брелок, чтобы у гостей не возникало желания выносить их за пределы гостиницы. Распоряжаясь ключами, дежурная по этажу всегда знала, в номерах ли гости, но я подозревала, что эта информация использовалась не для того, чтобы обеспечивать уборку.

Мне было тревожно сознавать, что агенты КГБ могли по собственному желанию войти ко мне в номер и провести обыск. Словно чтобы доказать это, на следующий день в мое отсутствие они перерыли мой чемодан. Я поняла, что чемодан вскрывали, увидев, что вещи лежат не так аккуратно, как я их сложила. Во время подготовки мне сказали ожидать подобного, а потому не оставлять в гостиничном номере или квартире ничего, что могло бы выдать мои связи с ЦРУ. Поняв, что ко мне в номер заходили, я получила доказательства того, что уже знала. Сотрудники КГБ полностью контролировали мое окружение, а это значило, что за мной постоянно будут наблюдать.

Я улыбнулась дежурной по этажу, когда она протянула мне ключ и показала направо по коридору. Опять не получив ответа на свою благодарность, я понесла чемодан в номер. Открыв дверь, я нащупала выключатель. В маленькой прихожей и комнате зажглись тусклые потолочные лампы. Я поставила чемодан на пол.

Номер был обставлен скудно. Две односпальные кровати, тумбочка с телефоном без диска и лампой, большой телевизор на маленьком столике, никакого пульта дистанционного управления. Встроенного шкафа не было, но у стены стоял большой гардероб с мутным зеркалом на внутренней поверхности правой створки, тремя вешалками и двумя ящиками внизу. У окна, занавешенного тяжелыми пыльными шторами, располагалось жуткое кресло, сделанное еще в пятидесятых, а на полу лежал выцветший восточный ковер. Высокие потолки были украшены лепниной. Пахло затхлостью и дымом русских сигарет. Высокие окна выходили на кирпичную стену, что было свидетельством советской паранойи — иностранцам не стоило ничего видеть из окон своих номеров. В белой, как в больнице, ванной комнате стоял унитаз, поперек сиденья которого была натянута бумажная лента, сообщавшая, что он подвергнут санитарной обработке. Рядом лежала вощеная туалетная бумага. На изогнутой в форме буквы S трубе висело жесткое полотенце — эта труба горячей воды выполняла также функцию полотенцесушителя. Из благ цивилизации в этом номере я смогла насладиться лишь горячей ванной и теплым полотенцем. Но на ночь это было вполне приемлемо.

Тусклый потолочный свет придавал комнате сходство с номером дешевого мотеля. Я включила прикроватную лампу, которая не сильно изменила ситуацию. Читать при таком свете было тяжело. Снаружи было темно, внутри — полутемно. Я начинала постигать суровую и одинокую реальность Москвы.

Я поставила чемодан на шаткую подставку. Надеясь, что не задержусь в гостинице надолго, я решила повесить в шкаф лишь ту одежду, которую собиралась надеть на следующий день, мой первый день работы. Учитывая, сколько снега я видела по дороге из аэропорта, я достала и сапоги. Упаковывая их во Флориде, я смеялась, что напоминаю Сару Бернар, которая готовится к худшему, ведь я не ожидала, что в Москве будет так много снега в начале ноября. Я повесила ночную рубашку на полотенцесушитель в ванной, чтобы она нагрелась.

В животе заурчало, и я вспомнила, что ничего не ела, после того как пообедала на рейсе “Люфтганзы” где-то между Франкфуртом и Москвой. Мне захотелось поужинать. Я могла спуститься в ресторан в вестибюле отеля, но в моем состоянии разобраться в меню и сделать заказ по-русски было сложно. У меня не было на это сил. Да и могли ли в ресторане записать заказ на мой счет? Я не привезла с собой рубли, чтобы не нарушить советский запрет на ввоз валюты, и не догадалась попросить взаймы у Роба, столь приветливо встретившего меня в аэропорту, а он мне этого не предложил.

К счастью, в самолете я положила в сумку небольшую пачку ржаных булочек и треугольник обернутого в фольгу сыра, решив, что они пригодятся мне вечером. На день задержавшись во Франкфурте, я обнаружила в своем чемодане пакет с яблоками сорта “макинтош”, который туда положила мама. Я рассмеялась, представив, как она тайком подсовывает яблоки в мой чемодан. Она знала, как сильно я люблю яблоки и как я скучала по ним, пока мы жили в Лаосе. Мама, как добрая фея, всегда любила меня удивить. В этом случае она частично обеспечила меня первым ужином в сердце Советского Союза. Чувствуя, как слезы катятся у меня по щекам, я села на кровать, чтобы перекусить.

Я включила телевизор и посмотрела, что показывают на всех трех каналах. Везде новостные дикторы чинно рассуждали о каком-то великом достижении коммунистов. Живя в Москве, я периодически смотрела по советскому телевидению патетические церемонии вручения престижного ордена Ленина крепким советским женщинам, которые позировали на тракторах, вырастив лучший урожай овощей или лучшее поголовье свиней в своем колхозе. Все они принимали награды со слезами на глазах. Смотреть на это было смешно. Но в первый вечер нигде не показывали ничего подобного, а я не понимала половины того, что говорят, и потому телевизор был мне плохим компаньоном. В неуютном гостиничном номере я чувствовала себя особенно одинокой.

Будь это сегодня, я бы с легкостью позвонила домой, воспользовавшись телефонной картой, и заверила родителей — а вместе с ними и себя саму, — что добралась без проволочек. Но в 1975 году звонить из СССР было очень дорого и сложно. Звонки нужно было заказывать заранее, чтобы переводчик из КГБ мог в реальном времени прослушивать разговор, видимо, выявляя возможных шпионов.

Начав раздеваться для приема ванны, я вдруг подумала, что за мной, возможно, наблюдает КГБ. На мгновение я задумалась, не станцевать ли мне стриптиз, но затем тихонько усмехнулась, решив, что так выставлю себя на посмешище в первый же вечер. Впрочем, из любопытства я огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда они спрятали камеру. Вентиляционная шахта под потолком казалась идеальным местом, потому что сверху открывалась полная панорама комнаты. Во время ремонта в посольстве сотрудники службы безопасности нашли микрофоны на стенах за старыми чугунными батареями, поэтому гостиничную батарею я тоже сочла подозрительной. Но что они могли увидеть и услышать? Я не разговаривала сама с собой. А смотреть на меня они могли столько, сколько вздумается. Я не собиралась сходить с ума от паранойи.

Расслабившись в горячей ванне, я легла в постель. Матрас был твердым, а белье — особенно жестким. Я устала, но была на взводе и не знала, смогу ли заснуть в свою первую московскую ночь. Как ни странно, заснуть мне удалось. Я проснулась в два часа ночи, когда зазвонил телефон. Агенты КГБ любили попугать иностранцев ночными звонками. Я сняла трубку, но мне никто не ответил. Повесив трубку, я снова легла в постель. Телефон зазвонил снова. И снова в трубке была тишина. Я лежала без сна и гадала, неужели в КГБ уже поняли, что я из ЦРУ. Я еще раз посмотрела на вентиляционную шахту. Через некоторое время я провалилась в сон.

Я проснулась усталой. Меня одолевало волнение, но мне все равно не терпелось увидеть город при свете дня и вступить в новую, весьма интересную роль оперативника ЦРУ, работающего под прикрытием в Москве. Мне хотелось оказаться на улице, возможно, даже под наблюдением громил — так мы называли ведущих слежку агентов КГБ. Я была молода и уверена в себе, а потому не сомневалась, что смогу отомстить за гибель Джона, сделав выпад против советских коммунистов. Мне сложно сказать, насколько я в то время понимала свою мотивацию, и я уж точно не говорила об этом во время обязательного визита к психологу из штаб-квартиры, который должен был определить, достаточно ли я психологически устойчива для столь сложной командировки. Тем не менее чем дольше я жила в Москве и чем сильнее мы вредили Советам, тем крепче становилась моя уверенность в том, что такова моя судьба — мой способ сравнять счет. Я считала это своей возможностью нанести ответный удар, хотя и не могла вернуть Джона.

Надев серое пальто, сапоги и перчатки, я вернула ключ дежурной по этажу и спустилась в вестибюль. Выйдя из гостиницы, я огляделась по сторонам на тот случай, если за мной вдруг прислали машину, которая должна была в первый день доставить меня на работу. Но вокруг были лишь бледно-зеленые советские такси. За несколько месяцев я неплохо изучила составленную ЦРУ карту Москвы и знала, что посольство находится не слишком далеко. Любопытно, что один офицер ЦРУ увидел копию этой карты на стене в диспетчерской такси гостиницы “Украина”. На ней не значилось, что она составлена в ЦРУ или США. В то время Советский Союз не печатал точной и удобной карты Москвы, которую можно было носить с собой. Возможно, Советы боялись, что такая карта облегчит шпионам перемещения по городу. Как бы то ни было, раздобыв нашу карту, таксисты сорвали джекпот. А возможно, какой-нибудь американец забыл ее в такси. Мы хорошо над этим посмеялись. ЦРУ открывало людям Москву.

Я последовала указаниям Роба. Когда я завернула за угол, резкий ветер ударил мне в лицо. Было холодно, градусов десять ниже нуля. Солнце только что взошло, но с ноября по январь оно не поднималось над горизонтом выше уровня глаз, и потому слепило меня. Когда я немного отошла от гостиницы, со мной поравнялась женщина. Она не улыбалась и казалась совсем неприветливой.

— Где ваша шапка? — спросила она по-русски. — На улице слишком холодно.

Я улыбнулась и ответила, что оставила шапку в гостинице. Женщина сказала, что мне непременно нужна шапка. Я поблагодарила ее, после чего она развернулась и пошла прочь. Пожилые женщины в Советском Союзе следили за здоровьем и благополучием окружающих и часто ругали молодых мамаш — хоть русских, хоть американок, — если их дети были одеты неподобающе для холодов. И вот я, блестяще подготовленная оперативница ЦРУ, в первое же утро в Москве получила от сухой старушки выговор за отсутствие шапки.

Посмеявшись над своей первой встречей с настоящей москвичкой, я вскоре согласилась с ней, потому что посольство оказалось дальше, чем я рассчитывала. Наконец я увидела знакомое по фотографиям желтое здание посольства, расположенное на улице Чайковского, — большое, безликое, одиннадцатиэтажное. Мне было приятно увидеть гордо развевающийся над главным входом американский флаг, который можно было разглядеть и с другой стороны 14-полосной улицы, и стоя в нескольких кварталах от посольства по другую сторону Арбата.

У входа дежурили трое русских солдат — крупные мужчины в традиционных русских шапках из меха нутрии или бобра, украшенных большой красной звездой, прикрепленной спереди по центру. Заезжие американские дипломаты обожали эти шапки. Время от времени, украв одну, они с гордостью ставили ее на обозрение в своих вашингтонских кабинетах. Солдаты были одеты в тяжелые серые шерстяные шинели, доходившие до середины голени, и высокие черные кожаные ботинки, напоминающие ботинки шагавших строем немецких солдат времен Второй мировой. Солдаты грозно охраняли здание посольства. Любой советский гражданин, желавший войти внутрь, предъявлял солдатам документы, которые те внимательно изучали. Пытавшихся прорваться в посольство солдаты уводили в стоявшую за углом будку и избивали. Будка находилась в поле зрения камер, видео с которых просматривали в посольстве, но сотрудники посольства были не в состоянии помочь несчастным советским гражданам.

Я пожалела, что не сверилась в штаб-квартире с планом посольства, чтобы знать, куда мне заходить. Полагая, что табличка с надписью “Канцелярия посольства” висела у главного входа, я пошла за мужчиной, который, казалось, знает дорогу, поднялась по гранитным ступеням и зашла в лифт “Отис”. Лифтера в нем не было. Мы поднялись в приемную на девятом этаже — входить в посольство полагалось сверху, а не снизу.

Мы открыли дверь в небольшую, хорошо освещенную приемную, где за высокой стойкой, справа от которой был установлен американский флаг, стоял морской пехотинец. Его основной задачей была охрана посла, но на самом деле он служил привратником, который определял, кто имеет право входить в закрытые помещения посольства, находящиеся за его спиной. Он не пускал туда ни советских чиновников, ни иностранцев.

Я подошла к нему и сказала, что приехала на работу. Он тепло приветствовал меня и позвонил человеку, с которым надлежало связаться по моему прибытию. Очевидно, меня ждали, потому что через несколько минут за мной уже пришли. Пока все шло хорошо. Я двигалась вперед, и все было ровно так, как я предполагала. Никто не задавал мне вопросов, на которые я не знала ответ.

Секретарь и офис-менеджер Кейт, невысокая блондинка с приятными манерами, приветливо встретила меня и жестом велела следовать за ней вниз по узкой лестнице. Сделав несколько поворотов, мы остановились у филенчатой двери без подписи. За дверью оказался небольшой тамбур с шифрозамком и кнопкой звонка, на которую я нажала. К счастью, дверь открыл Нил, которого я прекрасно знала со времен подготовки. Он пригласил меня внутрь. Я поблагодарила Кейт, и она молча вернулась в свой кабинет на восьмом этаже.

Нил провел меня по короткому коридору и пандусу к другой филенчатой двери с шифрозамком. Офис ЦРУ находился в коробке, которую легко было проверить на возможные технические проникновения. Даже проводка проходила в коробку через фильтры, которые не позволяли использовать провода как каналы для прослушки. Я никогда не обходила коробку снаружи, но знаю, что Нил часто осматривал ее, чтобы убедиться в ее безопасности. Когда Нил открыл дверь, я с удивлением увидела многих коллег из ЦРУ, которые собрались, чтобы встретить меня. Большинство из них я знала по многомесячным языковым курсам и курсу внутренней оперативной подготовки. Несколько лиц были мне незнакомы, но я сразу почувствовала себя в безопасности, прямо как дома.

Меня обнял Тим — начальник резидентуры, который обеспечил мне назначение в Москву. Он познакомил меня с теми, кого я еще не знала, и первым делом со своей секретаршей Дотти. Она стала моей опорой и лучшей подругой, хотя мы и не могли появляться вместе за пределами офиса ЦРУ. Она держала меня в курсе происходящего в офисе, включая все внутренние интриги.

Отслужив в Москве два года, летом 1976 года Дотти вернулась в США. Год спустя я поддерживала ее в Вашингтоне, когда она проходила радиотерапию из-за рака яичников. Она провела со мной некоторое время, восстанавливая силы, но в конце концов уехала домой во Флориду, где и умерла в 1978 году. Я всегда гадала, не был ли ее рак вызван микроволновым облучением малой интенсивности, которому американское посольство подвергали Советы.

Пока я была в Москве, посольство ежемесячно делало анализ крови всем американским дипломатам и членам их семей. Время от времени домой отправляли ребенка с повышенным содержанием лейкоцитов, что заставляло нас задуматься: неужели политика разрядки важнее жизней работающих здесь американцев? Впоследствии посольство закрыло все окна, выходящие на Садовое кольцо, металлической сеткой, которая, как утверждали технические специалисты Государственного департамента, должна была справляться с отражением микроволн. Воздействием этих микроволн можно было объяснить немалое количество случаев рака, но по сей день никто не сделал никаких однозначных выводов на этот счет.

Жена Нила, Ли, тоже обняла меня при встрече. В Вирджинии мы вместе проходили подготовку. Она сказала, что хотела испечь печенье и привезти его в гостиницу в моей первый вечер в Москве, но, само собой, никак не могла со мной связаться. Мне была приятна ее забота. Я познакомилась с заместителем Тима Джеком, его женой Сьюзи, а также связистами и их женами. С остальными сотрудниками отделения я встречалась и раньше, в штаб-квартире, перед тем как они отправились в Москву прошлой весной и летом 1975 года.

У каждого оперативника был свой маленький стол, стоящий у стены. На обитых тканью стенах висело несколько карт, на которых цветными булавками и маркерами были обозначены операционные районы города. Небольшая стереосистема проигрывала различную музыку, чтобы скрыть содержание наших разговоров, на случай если кто-то, сам того не зная, пронес в офис жучок, что было, впрочем, маловероятно. Мы оставляли сумки и портфели снаружи, потому что в них могли лежать подслушивающие устройства. Помню, на первом инструктаже по безопасности в штаб-квартире нам рассказали о жучке, который вмонтировали в подошву ботинка оперативника, когда тот отнес его в местный ремонт обуви. С тех пор обувь в Москве никто не чинил. Офис стал единственным местом, где я могла свободно говорить с коллегами и друзьями из ЦРУ — где я могла быть собой.

Тим пригласил оперативников в свой кабинет — небольшой отсек за перегородкой в дальней части офиса. В кабинете была дверь, которую можно было закрыть при проведении личных встреч и ознакомлении с секретными материалами. Небольшой стол для совещаний, стоявший перпендикулярно рабочему столу Тима, едва помещался в маленькой комнате. Вокруг него расположились стулья для каждого из нас. На стене висела зеленая доска, на которой можно было мелом рисовать планы и маршруты при обсуждении операций.

Поскольку я покинула штаб-квартиру две недели назад, Тим сказал, что хочет рассказать мне о текущих операциях ЦРУ. Оперативники по очереди поделились тем, как за ними в последнее время следили: слежка была тотальной и порой прерывалась лишь на выходные, но не так давно жена одного из оперативников заметила, что за ней следят, когда ходила по магазинам. Джек велел мне оценить масштабы слежки, установленной за мной. Он предупредил, что без машины засечь слежку непросто, и сказал мне не слишком усердствовать в этом и не играть ни в какие игры, которые могут дать агентам понять, что я знаю об их присутствии. Стоило мне сделать что-либо подобное, как во мне сразу заподозрили бы сотрудника ЦРУ, потому что большинство остальных американцев из посольства обычно вообще не обращало внимания на людей, которые следовали за ними по пятам.

В первые месяцы Джек был дружелюбен, но мне постоянно казалось, что он меня проверяет. Мой стол стоял прямо позади его стола, и я не знаю, можно ли считать это случайностью. Пока я была в Москве, мой стол мы делили пополам. Он подкатывал свой стул и работал за обоими столами одновременно, потому что они были очень маленькими. Он печатал, как маньяк, стуча по клавишам двумя пальцами, но набирая текст быстрее большинства профессионалов. Время от времени одна из клавиш отрывалась и отлетала в сторону от силы его удара. Мы с ним хорошо узнали друг друга и относились друг к другу с огромным уважением и почтением.

Когда я описывала свои приключения на улицах Москвы, Джек давал мне хорошие советы, но при этом превосходно умел слушать. Он почти всегда был внимателен и серьезен, превыше всего ставя наше дело. Он говорил очень быстро, и слова слетали с его губ пулеметной очередью, а мысли стремительно сменяли друг друга. Хотя он производил впечатление абсолютно собранного человека, они с женой Сьюзи, которая отвечала за составление планов местности, частенько теряли ключи от машины в нашем маленьком офисе. Нас забавляло, как они препираются друг с другом в поисках ключей. Мы подшучивали над Джеком, и он добродушно смеялся, закатывая глаза у Сьюзи за спиной.

Джек стал моим главным заступником и великолепным наставником. Он многому научил меня в работе с агентами и неизменно настаивал, чтобы я заранее планировала следующую встречу для передачи сведений. Помню, однажды утром я пришла в офис, усталая после поздней встречи, и триумфально показала ему переданный агентом пакет, а Джек сказал: “Итак, что должно быть в его следующем пакете?” Он никогда не расслаблялся и не тратил время на многословные поздравления. Я не нуждалась в том, чтобы меня гладили по головке, но все равно не отказалась бы видеть признание своих заслуг. Он ожидал, что все мы будем трудиться столь же усердно, как он сам. Он никогда не делал передышек и всегда подталкивал нас находить новые места и узнавать как можно больше о районе своих операций.

На прощальной вечеринке по случаю своего отъезда в конце лета 1976 года Джек признался, что сначала воспротивился моему назначению в Москву. Он полагал, что незамужняя женщина не вынесет тяжелой московской жизни и не сможет одна работать на московских улицах. Он опасался, что КГБ попытается завербовать меня, подослав ко мне высокого и красивого офицера КГБ, чтобы тот попытался меня увлечь. Как раз такую схему мы обсуждали с Тимом на моем первом собеседовании. Но этого не произошло. Джек сказал, что я доказала ему, как он ошибался, и стала одним из самых ценных сотрудников московского отделения ЦРУ. Я гордилась тем, что он был так во мне уверен. Впрочем, в глубине души я понимала, что заслужила его похвалу долгими и трудными часы, которые я проводила на улице совершенно одна.

Хотя я была хорошо знакома с большинством оперативников-мужчин, с которыми мы вместе проходили подготовку, прежде чем они приехали в Москву летом 1975 года, я не знала, каково им было работать с женщиной. Кажется, мне было все равно. Я решила заслужить их уважение, участвуя в операциях наравне с остальными членами команды.

Так как я была одной из первых отправленных в Москву женщин, прошедших полную оперативную подготовку, московское отделение хотело выяснить, видит ли КГБ во мне угрозу. Даже если бы сотрудники КГБ установили, что я работаю в ЦРУ, вполне вероятно, они не поверили бы, что ЦРУ активно задействует женщин в уличных операциях, потому что в КГБ такой практики не было. Скорее всего, в КГБ меня считали рядовой сотрудницей офиса или секретарем. Наивность КГБ в отношении женщин позволила мне работать свободно, оставаясь нераскрытой.

С первого дня я всячески старалась не соответствовать типичному профилю оперативника. Наши тренеры, Берни и Рой, предупредили меня о ловушке, в которую попадают чрезмерно усердные сотрудники ЦРУ, и посоветовали не бежать впереди паровоза, когда я приеду в Москву. Они наказали мне не пытаться изучить весь город в первую неделю работы и не ходить по нелогичным маршрутам, надеясь обнаружить слежку, потому что подобные действия сразу выдают плохо подготовленного офицера ЦРУ. Но главное, сказали они мне, чтобы я не бросала вызов приставленным ко мне группам наружного наблюдения, пытаясь сбросить слежку КГБ.

Я выстроила себе социальный образ, не отличавшийся от образа других незамужних женщин, работавших в посольстве, и общалась в основном со связистами и морскими пехотинцами. Я старалась, чтобы меня не видели в компании других сотрудников ЦРУ, с которыми мы встречались за обедом в кафетерии лишь иногда, когда с нами были не связанные с ЦРУ служащие. В первый год начальник отделения Тим пригласил меня к себе домой на большую рождественскую вечеринку, но затем сразу же сказал, что я не могу к нему прийти. Мы все рассмеялись. Но мне было сложно не иметь возможности проводить время с приятными людьми.

После вводного совещания в кабинете у Тима я села за свой стол. Был первый день моей работы, и мне предстояло еще многое узнать. Джек показал мне документы с описанием московских операционных площадок и посоветовал внимательно изучить их, прежде чем осторожно осмотреть все те площадки, которые окажутся рядом с моей новой квартирой, когда я туда перееду. Джек также рассказал мне, что запланировано на следующий день, 7 ноября, годовщину Октябрьской революции, в честь которой в городе устраивали парад. Я наконец оказалась в Москве, готовая столкнуться со всеми трудностями, о которых мы говорили в штаб-квартире, только уже не в теории, а на практике.

Мне хотелось разузнать по поводу квартиры и съехать из гостиницы “Пекин”. Джек пояснил мне порядок действий. Мне нужно было встретиться с Галей, чтобы меня включили в список на покупку автомобиля “Жигули” — советского четырехдверного седана, сделанного по образцу “Фиата”. Помимо составления этого списка, Галя отвечала за большую часть услуг, оказываемых сотрудникам посольства. Ходили слухи, что она была старшим офицером КГБ в посольстве и отчитывалась напрямую перед КГБ. За это ей полагались особые привилегии: более высокая зарплата и собственная квартира, дверь которой якобы была обита кожей.

Чтобы уладить все формальности, Кейт вызвалась познакомить меня с американкой Элеанор, работавшей ассистентом в административном отделе посольства и занимавшейся всеми делами персонала. На мой взгляд, она была самым отзывчивым человеком во всем посольстве. Я по сей день помню, как была благодарна ей за то, что она нашла время объяснить мне важные практические вопросы повседневной московской жизни.

Элеанор привела меня в посольский магазин, который находился в подвале. Бросив взгляд на прилавок, я увидела, что там продавался всевозможный крепкий алкоголь, американские сигареты и датское пиво “Карлсберг”. Цены были вполне приемлемыми. Остальные товары, лежавшие на стеллажах, тянувшихся вдоль древних каменных стен длинного, тускло освещенного коридора, были невероятно дороги. В цену закладывалась стоимость доставки товаров из США. Именно поэтому каждому из нас позволялось отправить девятьсот килограммов консервированных и сухих продуктов вместе с личными вещами, что помогало нам нивелировать дороговизну жизни в Москве. Советы также грабили иностранцев, устанавливая непомерный курс для обмена наших свободно конвертируемых долларов в Москве. Нам приходилось обменивать выписанные в американских долларах чеки на рубли в кассе посольства по официальном курсу, который в то время составлял 2,5 доллара за рубль. На черном рынке давали 0,5 доллара за рубль, или за мягкий рубль, как его называли в противовес твердому рублю, который нам приходилось покупать.

Овощей — хоть свежих, хоть замороженных — на московских рынках было мало, особенно зимой. В первую зиму я сходила на рынок неподалеку от своей квартиры и купила кочан капусты, квашенной в бочке с рассолом. Больше я ее не покупала, потому что вонь этого протухшего, полусгнившего кочана стояла в моем холодильнике и во всей квартире не одну неделю. В тот же раз на рынке я увидела, как мясник продает коровий мозг прямо из черепа. Я поверить не могла своим глазам. Поскольку спрос на белки и жиры был очень высок, коровью голову поставили на прилавок, череп вскрыли, а мозг продавали на развес. Ничего противнее я не видела ни на одном рынке, хотя мне казалось, что на Дальнем Востоке я повидала все мерзкие продукты. И мозг, и жир из желудочков были богаты белками и использовались в зимних супах вместо свежего мяса, которое было в дефиците.

В мою первую зиму из США пришла большая поставка замороженных продуктов, которые привезли на грузовике из европейских продовольственных магазинов. Ящики с замороженными овощами и соками рассортировали и поставили на мороз во дворе посольства. Мы с Кейт пошли посмотреть на ценные товары. Советские работники посольства велели нам записать на планшетах, сколько нам нужно каждого из продуктов, не превышая при этом лимит на домохозяйство. Закончив работу в тот день, я забрала свои ящики, гадая, что советские работники думают о нас с нашими овощами. Вероятно, они завидовали нам по-черному.

Время от времени в Москву из Германии прилетал грузовой самолет американского посла. Как правило, это случалось перед большими приемами, когда американцы хотели удивить советских гостей необычным угощением. На самолете привозили достаточно продуктов для приема, а также небольшое количество на продажу работавшим в посольстве американцам. Для нас наступал большой день, когда мы могли купить свежие зеленые перцы, помидоры, всевозможные цитрусовые, салат, а иногда и авокадо — и все по приемлемым ценам. Со временем я так наелась салата коул-слоу и изголодалась по салатным листьям, что стала заказывать их из универмага “Стокманн” в Хельсинки, продукты откуда раз в две недели доставляли в посольство. За килограмм салата айсберг (или два небольших кочана) мне приходилось платить грабительские по тем временам девять долларов, но я готова была баловать себя.

В обеденный перерыв Элеанор должна была сходить домой, чтобы покормить свою дочку Кимберли, которая еще не ходила в школу. Я встретилась с Кейт, и она предложила мне пообедать в кафетерии, низком здании без окон, находившемся во дворе. Каждый день в кафетерии было новое обеденное меню, но со временем стало понятно, что в ротации не так уж много вариантов. Нам регулярно предлагали гамбургеры с картошкой фри, бутерброды с сыром, пиццу, суп, салат летом и, конечно, ежедневный коул-слоу зимой. Еда была довольно дорогой и незамысловатой, но вкусной. Я быстро узнала, что могу найти большинство этих блюд в московских ресторанах, где они стоили в разы дешевле.

Посещение ресторана редко доставляло нам удовольствие. Нам приходилось заранее заказывать столик через советских работников посольства. Затем, имея при себе необходимый документ о бронировании, одобренный советским государственным учреждением под названием Управление по обслуживанию дипломатического корпуса, или УпДК, мы приходили в ресторан, миновали длинную очередь из советских граждан, которая тянулась снаружи, и сквозь стекло в двери показывали бумагу УпДК старшему официанту. Он недовольно позволял нам войти. Большей части блюд из меню в наличии не было — мы то и дело слышали: “Нет, нет, нет”. Мы спрашивали, что же все-таки есть, и соглашались на предложение официанта. Блюда редко бывали вкусными или хотя бы аппетитными, но стоили неизменно дорого.

К счастью, в первый день Кейт пригласила меня к себе на вечеринку по случаю советского праздника, который отмечался на следующий день. Обрадовавшись, что мне не придется весь вечер сидеть в гостинице, в шесть часов я вместе с Кейт отправилась в ее маленькую однокомнатную квартиру, чтобы мы успели подготовиться к приему гостей. На вечеринке я познакомилась со множеством новых людей, но не смогла запомнить все имена. Впоследствии я выучила, как зовут почти всех сотрудников посольства.

Связисты работали посменно, поэтому к Кейт пришли только те, кому не нужно было выходить на смену вечером. На вечеринку заглянули и свободные морпехи. Тем вечером я познакомилась с несколькими незамужними женщинами, которые стали моими близкими подругами. Кто-то принес с собой маски Никсона и Киссинджера, породившие немало забавных комментариев о текущих событиях. Признаюсь, я не смогла отказать себе в удовольствии спародировать Киссинджера. Мне сказали, что я стану звездой московских вечеринок. У Кейт я не только познакомилась со множеством новых коллег, но и поужинала, а значит, вечер удался. После вечеринки меня подвезли до гостиницы — путь был неблизкий, особенно по холодным и темным улицам после трудного первого дня.

Каким-то чудом, несмотря на советский праздник, Элеанор сумела договориться, чтобы на следующее утро шофер забрал меня из гостиницы и отвез в постоянную квартиру на улице Вавилова, 83, примерно в шестнадцати километрах к юго-западу от посольства. Моя квартира находилась в первом из трех высотных домов на закрытой территории, обнесенной забором. В караульной будке у входа сутками дежурили советские солдаты. Вместе со мной в этом дипломатическом гетто жили иностранные бизнесмены и корреспонденты, а также дипломаты из разных стран. Некоторые московские посольства предоставляли сотрудникам жилье на своей территории, но остальным иностранцам полагалось жить в одном из множества гетто, раскиданных по городу.

Русские утверждали, что забор вокруг зданий необходим для обеспечения безопасности иностранных жильцов, но на самом деле все было иначе. Ограничивая доступ на территорию, русские не позволяли своим гражданам вступать в контакт с иностранцами. Советские милиционеры останавливали и расспрашивали каждого человека, которого не узнавали в лицо. Когда тем утром мой шофер подъехал к воротам, милиционер быстро подошел к машине, чтобы узнать, кто я такая. Улыбнувшись, я поздоровалась с ним по-русски. Он был молод и приветлив, как и большинство милиционеров, которые охраняли территорию в период моей жизни в Москве.

Моя квартира находилась на восьмом этаже. Три соседние квартиры также занимали американцы. Поставив на пол чемодан, мы с шофером едва уместились в маленьком лифте. Хоть это был не “Отис”, лифтера в нем не было. Пахло тухлой капустой и советскими сигаретами. Как выяснилось, чтобы заставить советские лифты работать, приходилось подпрыгнуть на приподнятом полу кабины — видимо, так замыкался электрический контакт, который приводил лифт в движение. А может, это помогло мне справиться с упрямым лифтом лишь один раз, а затем я просто всегда подпрыгивала, заходя в лифт в Москве. По сей день, если лифт не спешит реагировать, мне сразу хочется подпрыгнуть. Странная привычка — вторая натура.

Открыв дверь своей квартиры, я увидела объединенную с гостиной столовую, которая поразила меня убогой датской мебелью пятидесятых годов. Там стояли обитый твидом бежевый диван и два таких же кресла, место которым было в заштатном мотеле. Видавшие виды журнальный и приставной столики, обеденный стол и буфет были сделаны из тика. Слева находилась единственная спальня, в которой помещались две односпальные кровати, один комод и несколько шкафов. Ванная комната, расположенная по другую сторону гостиной, была оборудована раковиной, ванной на ножках и уже полюбившимся мне полотенцесушителем из трубы горячей воды. Соседняя дверь вела в туалет — тесную комнату размером с кладовку, куда едва влезал унитаз. В конце короткого коридора находилась кухня, укомплектованная полноразмерной стиральной машиной, сушилкой, глубокой фаянсовой раковиной и шкафчиками. Возвращаясь домой после долгих холодных ночей, проведенных на улице, я включала сушилку и прислонялась к ней, чтобы согреться. Окна гостиной выходили на узкий бетонный балкон, который я лишь изредка использовала в качестве холодильника для пива и газировки, если приглашала к себе гостей зимой. В этой квартире все было практичным, а не милым и уютным. Но я была ужасно рада распрощаться с гостиницей “Пекин”.

Я узнала, что при выезде из этой квартиры прошлые жильцы, американская пара, заменили старую мебель новой, дрекселевской, но мои соседи из американского посольства подсуетились и забрали ее себе, заменив своей жуткой гостиничной мебелью, с которой им пришлось мириться больше года. Думаю, это было справедливо, ведь я была никому неизвестной служащей низкого ранга. Мне досталась неудобная, не слишком чистая мебель, из-за которой квартира казалась неопрятной и неуютной. Не стоит и говорить, что я так и жила, как в мотеле, потому что мне не хотелось устраивать сцену. Я не сказала соседям, что мне известно об их поступке.

Оказалось, что в Москве есть центральная теплостанция, которая отапливает весь город и снабжает его горячей водой. Летом советские гидротехники перекрывали горячую воду, чтобы прочистить трубы — по крайней мере, так говорили иностранным дипломатам. Летом 1976 года, пока я сорок пять дней сидела в своей квартире без горячей воды, температура за окном колебалась в диапазоне от 4 до 15 градусов. Чтобы помыться, я нагревала воду в самой большой кастрюле, которую могла поставить на плиту, и затем аккуратно несла бурлящий кипяток по коридору в ванную, где выливала его в ванну на ножках. У меня никогда не получалось набрать больше воды, чем по щиколотку, потому что чем дольше я ее грела, тем холоднее становилась вода в ванной. Как крупная птица в маленькой луже, я обливалась водой, почти не намокая, но все же умудрялась помыться и основательно замерзнуть. Такова была моя полная приключений жизнь за рубежом, которую американская общественность ошибочно считает роскошной.

Когда шофер оставил меня одну, шум в коридоре, должно быть, услышал мой сосед Билл, работавший в научной секции посольства холостяк. Он вышел из квартиры, чтобы познакомиться со мной, и предложил мне вместе пойти на Красную площадь, чтобы посмотреть знаменитый парад в честь годовщины Октябрьской революции.

У Билла были бирюзовые “Жигули” — неделю спустя я купила такие же, только оранжевые. Он с удовольствием поделился со мной советами относительно того, как водить машину, включать зажигание, менять масло и проходить техосмотр, а также подчеркнул, что зимой в Москве не обойтись без шипованной резины. Еще он рассказал мне историю о японском дипломате, который никак не мог завести свои “Жигули” одним особенно холодным и темным зимним утром. Он видел, как советские водители грузовиков разводят костры под картерами древних моторов своих машин, чтобы нагреть масло и завести двигатель, и решил поступить точно так же. Пока он потягивал утренний чай в своей квартире, машина загорелась. Затем он понял, что это даже не его машина, потому что его машина была припаркована рядом со сгоревшей. История была печальной, но все равно забавной.

Моя машина заводилась всегда. Возможно, помогало то, что я последовала совету Билла и использовала зимнее моторное масло. В Москве большинство советских граждан на зиму ставили машины на стоянку, потому что в продаже не было ни низкотемпературного масла, ни зимней резины, ни даже накладок на дворники. Американцы, которые привезли машины из США, как мой сосед, у которого был “Мустанг”, или импортировали из Европы, как другой мой сосед, владевший “Вольво”, всегда испытывали проблемы, пытаясь завести машины, когда на улице было минус тридцать. Но мои “Жигули” ни разу меня не подводили, пока через год в моторе что-то не взорвалось. Я быстро продала машину египетскому дипломату, который отправил ее в Каир, чтобы отремонтировать и перепродать. После этого я купила себе новые “Жигули”, но на этот раз спокойного темно-синего цвета.

Билл был очень умен. Он сказал, что в детстве каждое лето ездил в лагеря для одаренных детей. Его отец в пятидесятых был ученым-ядерщиком в Ок-Ридж, штат Теннесси. Билл работал в научной секции посольства и весело проводил время, пытаясь сотрудничать с советскими коллегами при проведении экспериментов и совершении научных открытий.

В рамках этих совместных экспериментов научная секция посольства организовала доставку в Москву низкотемпературного магнита из американской лаборатории, чтобы советские ученые смогли провести свою часть советско-американского эксперимента. Магнит был огромным, но очень хрупким. В лаборатории его погрузили на платформу особой конструкции, которую прицепили к грузовику “Мак”, в буквальном смысле завезли на борт гигантского американского военно-транспортного самолета C-141 “Старлифтер” и отправили в Москву. Советская сторона хотела, чтобы ВВС США закрасили опознавательные знаки на корпусе самолета и советские граждане не узнали, что этот могучий самолет прилетел из Америки. У ВВС СССР еще не было самолета сопоставимой модели. Но американцы отказались выполнить это требование, и в московском аэропорту Шереметьево приземлился самолет со всеми опознавательными знаками ВВС США.

Работники аэропорта залезли на кабины своих грузовиков, выстроившихся вдоль взлетной полосы, чтобы посмотреть, как могучий американский самолет садится и едет по аэродрому. ВВС США позволили советским чиновникам подняться на борт, понимая, что сверхсекретное оборудование находится не на виду. Мы тоже большой толпой погрузились в американский желтый школьный автобус и отправились смотреть на уникальную и весьма патриотическую демонстрацию американской мощи на советской земле. У одного из американцев в нашей группе был фотоаппарат “Полароид”, которого в Москве в те годы было не достать. Он фотографировал сгрудившихся у самолета русских, которые приходили в восторг, рассматривая после свои мгновенные фотографии.

По требованию советских властей “Мак” должен был отправиться в лабораторию посреди ночи, чтобы советские граждане не увидели его на улицах Москвы, поскольку он был выкрашен в цвета американского звездно-полосатого флага после празднования двухсотлетия США, состоявшегося годом ранее. В тот день я гордилась Америкой, которая демонстрировала свое величие в Москве.

Биллу нравилось жить в Москве. Он купил себе красный двухместный кабриолет “Мерседес”, в котором души не чаял. Сотрудники КГБ без труда выслеживали его, потому что другой такой машины в Москве не было. Билл считал себя дамским угодником и встречался со всеми незамужними иностранками, которые вращались в дипломатических и предпринимательских кругах Москвы. Американцам из посольства не разрешалось сближаться с русскими. Мы с Биллом быстро пришли к пониманию и не завели романтических отношений.

В день парада мы с Биллом поехали в центр окольными путями. Я сочла это полезным и начала продумывать различные маршруты поездки из дома на работу. На “Жигулях” не было бокового зеркала с пассажирской стороны, что не позволяло мне время от времени бросать в него взгляды, проверяя, не установлена ли за мной слежка. Пока Билл вел машину, меня так и подмывало обернуться и посмотреть, не следят ли за нами, но мне не хотелось, чтобы он заподозрил, что я работаю на ЦРУ. Мой интерес к слежке вполне мог натолкнуть его на эту мысль.

Парад на Красной площади произвел на меня большое впечатление. На обозрение выставлялась советская военная техника, расчеты солдат маршировали идеально в ногу, на подступах к Красной площади стояли толпы советских граждан с флагами и транспарантами. Билл сказал мне, что на параде работают сотрудники некоторых секций посольства. Американские офицеры из военного отдела должны были определять, какие типы новых вооружений демонстрируются на параде. Сотрудники политической секции докладывали, кто появляется на балконе над Мавзолеем Ленина и в каком порядке, давая чиновникам из Вашингтона информацию о любых возможных перестановках во власти. Генеральным секретарем в то время был Леонид Брежнев, который оставался на своем посту до конца моей командировки. Председателем КГБ был Юрий Андропов. Показывая милиционерам свое посольское удостоверение, Билл смог провести нас на край Красной площади, но оттуда было сложно разглядеть лица этих исторических личностей. И все равно меня изумляло, что я своими глазами вижу сцену, которую каждый ноябрь показывали в американских новостях.

После парада мы вернулись домой, и Билл сварил спагетти, которые оказались на удивление вкусными. Но даже больше, чем настоящей еде, я обрадовалась появлению нового друга, который рассказывал мне о жизни в Москве. И все же я понимала, что для меня этот город будет другим.

На следующий день, в субботу, я рано вышла из дома, чтобы самой осмотреться по сторонам. Главное, что это была моя первая возможность проверить, следит ли за мной КГБ. В офисе полагали, что КГБ следит за всеми вновь прибывшими американцами, пока не будет установлено, работают ли они в ЦРУ. Как ни странно, под подозрением у КГБ было несколько не связанных с ЦРУ сотрудников посольства. Они дразнили слежку и пытались сбросить ее, делая резкие повороты и меняя направление движения, а также подбирали советских автостопщиков, которых КГБ приходилось выслеживать, идентифицировать и допрашивать. Не связанные с ЦРУ, но подозрительные сотрудники посольства были весьма полезны московскому отделению ЦРУ, потому что они отвлекали на себя команды наружного наблюдения, оставляя настоящих офицеров ЦРУ без надзора, и раздували количество возможных офицеров ЦРУ, за которыми приходилось следить КГБ.

По улице Вавилова я дошла до станции метро “Университет”. Идти пришлось долго. Чтобы доехать до посольства, мне нужно было выйти на станции “Парк культуры” и пересесть на Кольцевую линию, которую я изучила очень хорошо. Я вышла на одной из ближайших к посольству станций под названием “Краснопресненская” и решила пройти по Арбату, самому современному проспекту Москвы, вдоль которого выстроились высотки из стекла и металла. Я следовала логичному маршруту нового сотрудника посольства, гуляющему по центру Москвы: Красная площадь, Кремль, собор Василия Блаженного, огромный Государственный универсальный магазин, или ГУМ, гостиницы “Националь” и “Интурист”. Я знала, что на этом маршруте заметить слежку будет почти невозможно, но через несколько часов планировала пойти домой, надеясь, что увижу слежку на последнем этапе своей прогулки. И я хотя бы не вела себя, как чрезмерно усердный оперативник, который пытается узнать все и сразу.

Гуляя, я смотрела на прохожих — полных, бледных москвичек, молодых парней, считающих себя неимоверно крутыми в джинсах, непонятных мужчин в зимних куртках и тяжелых ботинках и женщин с плохо прокрашенными рыжеватыми волосами. Все они шли мне навстречу, обгоняли меня, стояли со мной на светофорах. У меня не было ощущения, что кто-то проявляет ко мне особенный интерес или даже за мной следит. Как и предвидел Джек, в такой среде заметить слежку было сложнее всего, потому что я шла по прямой в предсказуемом направлении. Агенты КГБ могли следить за мной, шагая рядом, впереди или по другой стороне улицы, скрывшись в толпе прохожих. Они также могли ехать за мной на автомобиле. Большинство машин выглядело одинаково: бледно-зеленые такси, цветные “Жигули” и множество маленьких белых фургонов. Я согласилась с Джеком: у меня не получалось определить, установлена ли за мной слежка.

Несколько раз я останавливалась у витрин и из любопытства даже зашла в несколько магазинов, чтобы посмотреть, что в них продается. Все бюстгальтеры были одного огромного размера, цвета и фасона, без каких-либо вариаций. Если размер вам не подходил, надеяться было не на что. На прилавках стояли одинаковые мужские ботинки. У платьев был один размер. Я проходила мимо длинных очередей, люди в которых готовы были купить что угодно. Я знала, что порой они понятия не имели, чего именно ждут, но надеялись купить что-нибудь дефицитное или даже полезное. У них с собой были веревочные сумки, так называемые авоськи, в которых они уносили покупки.

Мне нравилось бродить по улицам одной, открывая первую главу моего московского приключения. Я не забуду, какой в тот день увидела Красную площадь, которая выглядела совсем иначе, чем накануне, когда на парад собрались толпы людей. Повернув на тротуар возле Государственного исторического музея, я увидела протянувшуюся вдоль Кремлевской стены длинную очередь из хмурых людей, желающих посетить Мавзолей Ленина. И тут передо мной раскинулась Красная площадь. Она казалась больше, чем накануне, когда на ней были танки, расчеты солдат и истинные коммунисты. Глядя в другой конец площади, на собор Василия Блаженного, я видела едва ли не изгиб Земли. Такой большой казалась площадь. За Кремлевской стеной стояли церкви с позолоченными куполами. Слева от меня был ГУМ, пользующийся дурной славой государственный универмаг, на котором висели огромные портреты Маркса, Энгельса и Ленина с коммунистическими лозунгами. Иногда, гуляя по Москве, я заходила в него, но в тот день обошла его стороной. Внутри он был похож на огромный крытый рынок со стеклянными сводами и открытыми галереями. Выставленные в витринах вещи редко бывали в продаже. В ГУМе вообще мало что продавалось.

Я прошла по Красной площади, следуя нарисованным на брусчатке линиям, потому что милиционеры грубо указывали прохожим, чтобы они не заступали за них. Московские милиционеры вообще любили все контролировать. Я расстроилась, когда подошла ближе и увидела, что краска на соборе Василия Блаженного облупилась, но он все равно был очень красив, как стареющий сказочный замок с потускневшими золотыми и усыпанными звездами разноцветными куполами.

Стоя в центре площади, я впервые увидела смену караула у красной гранитной гробницы Ленина, на которой золотыми печатными буквами было написано его имя. Два военных с карабинами с примкнутыми штыками церемонным шагом вышли из ворот в Кремлевской стене и поднялись по ступенькам к мавзолею. Последовало несколько быстрых и точных поворотов, гулко стукнули каблуки, и два часовых поменялись местами со сменщиками. Когда новые часовые заступили на пост, старые ушли. Покойника очень хорошо охраняли.

В мавзолей тянулась нескончаемая очередь советских граждан, которым хотелось взглянуть на прекрасно сохранившееся тело или восковую копию, но во время своей командировки в Москву я так и не последовала их примеру. Мне хватало и огромных плакатов с Лениным. Наблюдая за беззаветной преданностью советских людей, я вдруг поняла, что они почитали Ленина, как Христа. Он даровал им сценарий жизни и повел их в бой. Ни он, ни его система после этого не пришли в упадок — все хранилось в его теле в этом мавзолее. Поговаривали, что время от времени русские забирали тело, чтобы стряхнуть с него пыль, но быстро возвращали на место поклонения для адептов веры.

Покинув Красную площадь, я прошла мимо относительно новой гостиницы “Интурист”, советской жемчужины для туристов с Запада. В 1977 году, когда я еще была в Москве, в ней случился пожар. Перепуганные американские туристы сообщили в посольство, что запасные выходы из коридоров на лестницы закрыты на цепи. Я решила, что это был еще один способ защитить иностранцев от советских граждан — наряду с милицией у наших квартир. На следующий день после пожара я попыталась сфотографировать гостиницу, в частности почерневшие стены над окнами, где пламя было особенно сильным, но милиционер подскочил к окну моей машины и сердито сказал мне убрать фотоаппарат и уезжать. Я послушалась его, не желая устраивать сцену. Если нет фотографии, то ничего и не было.

Стоя на берегу Москвы-реки и глядя на британский флаг, который развевался над посольством Великобритании, я поняла, что начинаю замерзать, хотя на мне были теплое пальто, шапка, перчатки и сапоги. Я устала и проголодалась. Разыскав ближайшую станцию метро, я поехала домой. Выйдя со станции “Университет”, я увидела киоск с мороженым и решила, что мне давно пора его попробовать. Хотя мой карамельный сироп еще не прислали, я купила завернутый в бумагу и фольгу брикет мороженого размером вдвое больше стандартного эскимо. На табличке было перечислено несколько классических вкусов, но напротив каждого, кроме одного, значилось слово “нет”. Я “выбрала” ванильное и положила брикет в сумку, чтобы он не растаял у меня в руках.

Я пошла в гору, то и дело заступая на мостовую, потому что тротуар не везде был очищен от грязного снега, который успел слежаться и застыть. Слева от меня остались общежития Университета имени Патриса Лумумбы. В этом университете училось множество африканцев, которым предоставляли стипендию, чтобы они узнавали основы коммунистического строя. Но этим бедным студентам было ужасно холодно, ведь они не привыкли к зиме.

Добравшись до дома, я кивнула милиционерам. Другие оперативники сказали мне, что охраняющие их дома милиционеры получают звонки, когда подозрительный жилец приходит домой или покидает территорию комплекса, потому что слышали, как в будке звонит телефон, когда они проходят мимо. Когда я вошла, телефон не зазвонил, и я сочла это хорошим знаком. Впрочем, может, я просто была новенькой.

В квартире я разделась и продолжила распаковывать вещи, обнаружив еще больше шкафов, чем раньше. Мест для хранения вещей в квартире было предостаточно. Огромный шкаф находился под потолком в коридоре между гостиной и кухней. Доступ в него открывался сквозь двойные дверцы со стороны кухни и со стороны гостиной. Я решила, что положу туда носовые платки, туалетную бумагу, прокладки, бумажные полотенца и стиральный порошок — все то, что должно было прийти в составе моего груза. Узкие полки раскрашенного буфета в гостиной прекрасно подходили для хранения консервированных продуктов — правда, банки приходилось ставить в один ряд. Туда можно было поставить весь ящик “Смакерса”, чтобы он постоянно был под рукой.

Как ни печально, я так увлеклась осмотром квартиры, что совсем забыла про свое мороженое. Осторожно открыв сумку, я с радостью увидела, что с ним ничего не случилось. Я положила немного подтаявший ванильный брикет на тарелку и стала есть чудесное лакомство маленькими кусочками, наслаждаясь его сливочным вкусом. Такого вкусного мороженого я раньше не пробовала. Оно заменило мне ужин.

В офисе мне выдали приветственный набор для квартиры, в который входили вещи, необходимые, чтобы продержаться до получения груза. Там были полотенца, постельное белье, тарелки, стаканы, столовые приборы, кухонная утварь и кастрюли. Кто-то также положил туда несколько банок с супами и соками, растворимый кофе, арахисовое масло и мармелад — и мне этого было вполне достаточно. Все это мне очень пригодилось, потому что в выходные никто не пригласил меня на ужин.

В конце октября 1975 года, незадолго до моего прибытия в Москву, два офицера из штаб-квартиры слетали в Москву в командировку, чтобы обсудить перспективы очень ценного советского агента, с которым московское отделение ЦРУ никак не могло установить контакт. Начальник отдела СССР в секции советских восточноевропейских стран Джей и оперативник Серж, который был специалистом по советским странам, провели в Москве неделю. Все это время они совещались с сотрудниками московского офиса, вырабатывая новые стратегии. Они также погуляли по Москве под наблюдением назойливого КГБ и лучше поняли, с какими трудностями сталкиваются назначаемые в Москву оперативники. До тех пор в штаб-квартире полагали, что разбираются в ситуации лучше московского отделения и работавших в городе сотрудников. Визит Джея и Сержа позволил московскому отделению получить большую свободу действий при разработке оперативных планов.

Ценный агент был завербован ЦРУ во время своей первой заграничной поездки. Теперь, когда он вернулся в Москву, ЦРУ хотело обеспечить его шпионским оборудованием, чтобы он мог регулярно передавать уникальную и ценную разведывательную информацию. Активировав этого агента в Москве, штаб-квартира могла заверить директора центральной разведки Уильяма Колби, что московское отделение ЦРУ ведет работу с деятельными агентами.

Агент, Александр Дмитриевич Огородник, кодовое имя Тригон, родился в 1939 году в Севастополе. Его отец был высокопоставленным офицером советского военно-морского флота, а потому он имел возможность получить хорошее образование, что открывало ему прекрасные перспективы в работе на благо советского общества. Следуя по стопам отца, он окончил элитную военно-морскую академию, но во время учебы в высшем военно-морском инженерном училище у него упало зрение, что фактически положило конец его флотской карьере. Сменив профиль, он поступил в Московский институт международных отношений. После выпуска его назначили на работу в советское посольство в Боготе, куда он отправился вместе с женой.

Там в январе 1973 году ЦРУ и завербовало Тригона. Отделение в Боготе выяснило, что Тригон закрутил недозволенную интрижку с местной красавицей, успешно руководившей импортной компанией. Ориентируясь на собственный опыт, сотрудники ЦРУ понимали, что этот роман делает Тригона идеальным кандидатом на вербовку. Раз он готов был рискнуть и нарушить запрет КГБ на сближение с местным населением, заведя романтические отношения с иностранкой, он явно был отщепенцем и, возможно, не отказался бы сотрудничать с ЦРУ.

Оперативник ЦРУ сумел устроить встречу с любовницей Тригона. Сначала она не шла на контакт, считая испаноговорящего оперативника чиновником местного правительства, который собирается обвинить ее компанию в каких-нибудь налоговых нарушениях. Все же согласившись на встречу, она поняла, что говорит с американцем, у которого совсем другие цели. Его интересовали ее отношения с Тригоном. Не успела она порадоваться, что ее не арестуют, как в дело вступил низменный инстинкт. Она почуяла деньги.

Хотя она казалась наивной и хорошо притворялась, стараясь не выдавать своей алчности, она согласилась убедить Тригона встретиться с американским чиновником — именно так ей в итоге представился оперативник. Хваткая предпринимательница, она поняла потенциальную ценность личных отношений Тригона с американским правительством. Она также догадалась, что это даст Тригону возможность не возвращаться в СССР.

Обсуждая условия сделки с оперативником, она настаивала, чтобы Тригону предложили работать на американское правительство только в период его командировки в Боготу. Она категорически не хотела, чтобы Тригона вынуждали вернуться в Советский Союз. Хотя оперативник не перечил ей во время этих встреч, он понимал, что ценность Тригона резко возрастет, если он продолжит работать на ЦРУ в Москве. По возвращении в Москву Тригон стал самым ценным активом программы ЦРУ по сбору разведданных в Советском Союзе. Оперативник не сказал любовнице Тригона, что в случае невозвращения Тригона признают перебежчиком, а имеющиеся у него сведения мгновенно обесценятся. Хотя любовница Тригона сыграла значительную роль в его вербовке и активной работе на разведку в Боготе, для нее эта история закончилась трагично.

Имея огромные ожидания, в январе 1974 года она организовала встречу оперативника с Тригоном. Оперативник выбрал место — турецкую баню в большом отеле в центре города. Первая встреча продолжалась три часа. Завернувшись в полотенца, которые не позволяли ни одному из мужчин пронести на встречу скрытый магнитофон, они быстро нашли общий язык, хотя по истечении трех часов и сморщились, как чернослив.

Сначала они вежливо перекидывались репликами, стараясь скрыть истинную цель встречи, но вскоре все стало очевидно: они хотели организовать обмен информации на деньги. Оперативник постепенно подходил к сути своего предложения. Тригон догадывался, что его просят за плату предоставлять секретные данные. Он сделал вид, что обдумывает предложение, хотя понимал, что пришел на встречу, готовый предложить свои услуги. В конце концов он объяснил свое согласие тем, что хочет изменить систему изнутри, сотрудничая с ЦРУ. На самом деле Тригон понимал, что согласился на государственную измену.

Впоследствии я пыталась представить, как тем вечером Тригон вернулся домой, к верящей ему жене, прекрасно зная, что он обрек себя на лживую жизнь предателя. Он был либо опьянен радостью, либо объят паникой из-за того, что наделал. Как бы то ни было, он пришел на следующую встречу, готовый вступить в игру. Он признался оперативнику, что ему кажется, будто теперь его жизнь в его собственных руках, хотя такого чувства он не испытывал никогда прежде. Ему больше не нужно было идти по пути, проложенному его отцом и советской системой.

Когда волнующая охота закончилась и Тригон показал, как рад своей вербовке, на второй встрече оперативник объяснил ему, в чем будет заключаться их миссия. Тригон был уверен, что его сотрудничество с ЦРУ сможет привести к серьезным переменам в Советском Союзе. Оперативник согласился, что Тригон может внести уникальный вклад в общее дело. Польщенный вниманием к себе, Тригон без промедления подписал соглашение о неразглашении и поклялся, что никому не скажет о своей тайной связи с оперативником, который, как он теперь знал, работал в ЦРУ. Так началось весьма продуктивное сотрудничество Тригона с американским правительством: отныне он предоставлял американцам великолепные документальные разведданные в обмен на непомерное, по его мнению, богатство, потратить которое он все равно не мог.

Хотя считается, что агентов находят и вербуют оперативники, на самом деле многие агенты выходят на связь с американскими чиновниками добровольно. У них есть тайный план или хотя бы мечта о встрече с офицером ЦРУ, которому они могут передать совершенно секретную информацию в обмен на блага. Поступая так, они рискуют собственной жизнью. Как правило, офицеры ЦРУ встречаются с такими добровольцами тайно — в неприметных ресторанах или гостиничных номерах. В глубине души добровольцы понимают, что их обхаживают. Подсознательно они хотят принять предложение, представляя, как смогут успешно шпионить и получать за это огромные деньги. На первой встрече в турецкой бане Тригон явно понимал, что происходит, а на второй встрече оперативник подтвердил его подозрения. Тригон, не раздумывая, согласился сотрудничать с оперативником и американским правительством.

Одной из самых сложных задач офицеров ЦРУ в отношениях с хорошо оплачиваемыми агентами было противодействие их желанию тратить деньги и менять свой стиль жизни. Сотрудники КГБ следили за посольскими работниками и считали необъяснимые дорогостоящие покупки и большие расходы тревожным сигналом. Они сразу подвергали такого работника доскональной проверке и даже отправляли его обратно в Москву. В таких случаях в КГБ подозревали, что посольский сотрудник либо совершил государственную измену, либо нелегально торгует на местном черном рынке, чтобы получить финансовую выгоду. ЦРУ предупреждало об этом своих агентов, стараясь убедить их держать основную часть вознаграждений на эскроу-счетах ЦРУ. Но многие агенты были скомпрометированы и арестованы, потому что не смогли противостоять соблазну насладиться своими деньгами.

ЦРУ исключительно хорошо оплачивало услуги Тригона — его вознаграждение во много раз превышало годовую зарплату, которую он получал в советском посольстве. Он понимал опасность бездумных трат и позволял ЦРУ держать большую часть средств на эскроу-счету. Он считал, что если с ним что-нибудь случится из-за измены, то его мать сможет сохранить имеющие ценность ювелирные украшения, чтобы впоследствии их продать. Он покупал себе предметы роскоши, которые не слишком бросались в глаза, например, контактные линзы, позволившие ему улучшить зрение и внешний вид. В Советском Союзе контактные линзы появились значительно позже. Проявляя щедрость по отношению к своей любовнице, он финансировал ее представительские расходы.

Хотя Тригон утверждал, что хочет работать на ЦРУ в Москве, он рассматривал возможность не возвращаться в Советский Союз и выяснял, какая жизнь его ждет, если он станет перебежчиком. Оперативник объяснил ему, что ему придется жить в забвении, изменить личность и никогда не поднимать завесу тайны. Поразмыслив об этом, Тригон убедил оперативника и самого себя, что он патриот, который хочет изменить советскую систему изнутри, а сделать это можно, только находясь в Москве. Он сказал, что продолжит работать на ЦРУ в Москве, пока не попадет под подозрение и над ним не нависнет угроза ареста. Оперативник пообещал Тригону, что ЦРУ незамедлительно вывезет его из Советского Союза, если он заподозрит, что за ним охотится КГБ. Затем ЦРУ поможет ему воссоединиться с любовницей на Западе, где они смогут наслаждаться жизнью на заработанные деньги, не привлекая к себе внимания.

Планируя возвращение в Москву, Тригон с оперативником обсуждали, с какой позиции внутри советского правительства Тригон сможет поставлять ЦРУ наиболее ценную информацию. Они сошлись во мнении, что Тригону стоит поискать работу в русле текущей карьеры, но при этом постараться, чтобы новая должность удовлетворяла требованиям ЦРУ к тайному сбору разведданных. Тригон понимал, что чем дольше он проработает на ЦРУ, тем больше денег сможет скопить на будущее. Ни Тригон, ни оперативник не ожидали, что в Москве его ждет легкая жизнь. Но никто не мог предсказать, как тяжело ему будет в физическом и эмоциональном отношении.

В попытке организовать сбор информации, пока Тригон еще работал в советском посольстве в Боготе, в штаб-квартире подготовили список документов, представлявших для ЦРУ особенный интерес. Оперативник объяснил, что, ориентируясь на этот список, Тригон должен выбирать лишь нужное из того, что видел на работе каждый день, но тот предпочел брать количеством, а не качеством. За месяц работы Тригон стал невероятно продуктивным агентом, поставляющим ЦРУ множество секретных документов, которые он в обеденный перерыв приносил из посольства на конспиративную квартиру ЦРУ, снятую специально для этих встреч. Оперативник и офицер технической службы ксерокопировали все документы, после чего Тригон в тот же день возвращал их в посольство. В штаб-квартире заинтересовались его разведданными. Он позволял ЦРУ читать корреспонденцию советских послов в регионе. В штаб-квартире прежде не видели такой коллекции коммюнике Министерства иностранных дел (МИД), направляемых во все советские посольства Латинской Америки. Особенно важно, что сведения Тригона позволили ЦРУ глубже проникнуть в суть отношений Советского Союза с латиноамериканскими странами и увидеть попытки вмешательства в их политику.

Предвидя скорое возвращение Тригона в Москву, техники ЦРУ стали обучать его работе с новым миниатюрным фотоаппаратом Т-50, который скрывался в чернильной ручке или зажигалке. За короткое время Тригон великолепно научился с ним обращаться. Вместо того чтобы выносить документы из посольства, теперь он этой камерой фотографировал их прямо за столом. Это было безопаснее, чем использовать в кабинете обычный 35-миллиметровый фотоаппарат или выносить документы за пределы посольства. Пропажу документов могли заметить, а самого Тригона — поймать с поличным, даже совершенно случайно. Работавший с ним оперативник пытался убедить его, что не стоит подвергать себя опасности, идя на такой риск, но Тригон не слушал его увещеваний и всячески старался ему угодить. Миниатюрный фотоаппарат избавил ЦРУ от большинства опасений за безопасность миссии.

В местное отделение ЦРУ также приехали технические специалисты, которые должны были подготовить Тригона к последующему возвращению в Москву, где он планировал продолжить работать на ЦРУ. Его обучили техникам тайнописи, включая сокрытие важной информации в письмах и получение тайных сведений из писем и открыток, которые ему присылали из ЦРУ. Он научился копировать и расшифровывать сообщения, полученные по одностороннему каналу телефонной связи (ОКТС), с помощью одноразовых блокнотов. Ему показали, как скрывать пакеты при закладке, чтобы у посторонних людей не возникало желания их забрать. Сотрудники ЦРУ рассказали Тригону, как забирать пакеты из уличных тайников. Он научился находить фальшивый кирпич в целой куче кирпичей и полое бревно среди всех остальных бревен в лесу. Мы не хотели, чтобы в Москве он оказался под угрозой, возбуждая подозрения при поиске тайников. Тригон схватывал все на лету и гордился новыми навыками.

Тайные встречи на конспиративных квартирах неизменно продолжались дольше запланированного, потому что Тригон жаждал внимания. Он хотел оттачивать свое мастерство и обсуждать документы, к которым имел доступ. Желая всем угождать, он расцветал, когда слышал похвалу от техников и оперативника. В нем был силен соревновательный дух, и он всегда хотел превосходить ожидания. Работавший с ним оперативник переживал, что его потеряют коллеги из посольства, но Тригон уверял его, что волноваться не о чем, потому что он никогда не забывал сообщить им, что уходит по делам посольства, или создать другое правдоподобное алиби. Он считал, что он умнее остальных посольских работников, и утверждал, что не получает заслуженного признания от товарищей по работе.

Он сказал, что сотрудничество с ЦРУ позволило ему взять контроль над своей жизнью в свои руки и стать хозяином своей судьбы. Ни один из работавших с ним тренеров и оперативников не считал его высокомерным или неприятным. Напротив, они восхищались его смелостью и считали его умным, толковым и очень приятным человеком. Высокий темноволосый мужчина спортивного телосложения, он был весьма привлекателен.

Тригон доказал, что готов идти на серьезный риск, работая на ЦРУ в Боготе. Готовясь совершить главное предательство и начать шпионить на родине, он поднял в разговоре с оперативником очень щекотливый вопрос. Он хотел, чтобы ЦРУ обеспечило его “страховкой”. Он желал иметь надежный способ совершить самоубийство, если его поймают с поличным, in flagrante delicto. Иными словами, он просил смертельную таблетку.

Сначала и отделение ЦРУ в Боготе, и штаб-квартира выступили против. Даже работавший с ним оперативник, который знал его лучше всех, не хотел исполнять его требование, считая это аморальным, неэтичным и не подобающим американцу. Но все, кто успел узнать этого смелого агента и проникнуться к нему уважением, с ужасом представляли, как его медленно и жестоко пытают до смерти. Как ЦРУ могло не выполнить его требование, которое в чрезвычайных обстоятельствах было вполне обоснованным? Так этот отважный человек хотя бы мог получить контроль над собственным будущим.

Упорно стоя на своем, Тригон в итоге убедил оперативника обратиться в штаб-квартиру. Когда он отправился в Москву, оперативник сообщил ему, что в штаб-квартире по-прежнему рассматривают его требование на высочайшем уровне. Если оно будет удовлетворено, сказал оперативник, яд доставят ему в Москву, когда мы снова свяжемся с ним.

Поздней осенью 1974 году Тригон вернулся в Москву и привез с собой шпионское оборудование, спрятав его среди личных вещей. Техники микроточками нанесли на его личные бумаги первые даты его будущих контактов в Москве, график его выходов на связь и радиочастоты. Кроме того, они спрятали среди бумаг миниатюрные одноразовые блокноты и тайнописную копировальную бумагу. Оперативник настоятельно посоветовал ему, оказавшись в Москве, вернуться к нормальной жизни, не внося никаких изменений в ее распорядок. Тригона ждала рутинная проверка безопасности, которой КГБ подвергал всех возвращающихся из-за рубежа дипломатов, подозревая, что ЦРУ регулярно выходит с ними на связь с целью привлечения к сотрудничеству. У Тригона была всего одна, но очень важная задача: он должен был найти себе должность, на которой у него появился бы доступ к строго конфиденциальной информации.

Согласно расписанию, Тригон согласился подать сигнал московскому отделению ЦРУ через три месяца после возвращения на родину. В 11 часов одним февральским утром 1975 года он должен был стоять у стола рядом с окном почтового отделения на Арбате. Тригону сказали, что мимо пройдет прекрасно знакомый ему по Боготе Джек под руку с женой, на которой будет яркая красная шапка.

В назначенный день Джек сообщил, что видел в окне почтового отделения мужчину, по комплекции напоминающего Тригона, но не стал оборачиваться, чтобы получше его разглядеть, так как подозревал, что за ним установлена слежка. В ЦРУ обрадовались, что Тригон не отступил от сценария. Он показал, что жив, и можно было надеяться, что он свободен от контроля со стороны КГБ.

По счастливой случайности месяц спустя московский оперативник заметил машину Тригона, черную “Волгу” с номером МКГ 123, на условленном месте с кодовым названием “Парковка”. Тригон описал это место своему оперативнику, прежде чем уехать из Боготы в Москву. Он мог регулярно появляться на “Парковке”, не отступая от своего обычного распорядка дня. Более того, это место находилось на пути, которым многие оперативники ЦРУ добирались на работу, проезжая мимо Ленинских гор. Планов “Парковки” не рисовали, чтобы сотрудники КГБ не смогли прочитать инструкции и припарковать свою машину на месте машины Тригона. Об этом месте и нескольких других местах в КГБ могли узнать, только заставив Тригона выдать эту информацию. Хотя появление Тригона на “Парковке” не было внесено в график его контактов с нами, московское отделение ЦРУ сочло это еще одним признаком жизни.

Следующий контакт был запланирован на конец апреля: Тригон должен был подать сигнал — оставить темное пятно на конкретном столбе, чтобы его увидел оперативник, следующий на работу по своему обычному маршруту. В назначенный день оперативник не увидел пятна. Позже в тот же день несколько других офицеров проехали мимо столба, не отклоняясь от своих обычных маршрутов, и пришли к выводу, что из-за скопившегося на обочине снега Тригон, вероятно, не смог подойти к столбу достаточно близко, чтобы сделать метку, не привлекая к себе внимания.

В московском отделении ЦРУ усомнились в этом и предположили, что Тригон пометил не тот столб или неправильно понял инструкции. Как бы то ни было, не желая пропускать первую дату в графике выходов на связь, в ЦРУ решили доставить пакет на место, которое Тригон описал перед отъездом из Боготы. План этого места он привез в Москву в ручной клади, спрятав его в книгу вместе с остальными планами и инструкциями по выходу на связь. Сотрудники ЦРУ намеревались оставить в условленном месте полый бетонный брусок, положив в него секретное послание для Тригона.

При подготовке в Боготе Тригону показывали копию этого бетонного тайника с черным пятном на боку. По инструкции полагалось быстро положить брусок в портфель и принести домой, где Тригон мог разбить его молотком, а затем выбросить осколки бетона в Москву-реку. Поскольку содержимое пакета не было компрометирующим и не называло Тригона его получателем, в ЦРУ решили пойти на риск в надежде, что Тригон найдет пакет, хотя он и не подал явного сигнала. ЦРУ жаждало восстановить с ним контакт.

Чтобы подготовиться к доставке пакета Тригону, оперативники московского отделения собрались на длительное совещание. Им нужно было решить, кто выбросит пакет из машины. Маршрут доставки пакета должен был органично вписываться в географию обычных перемещений оперативника по Москве. ЦРУ вовсе не хотелось, чтобы группе наружного наблюдения, следящей за оперативником, его действия показались подозрительными или, хуже того, оперативными.

Тем вечером оперативник Джим с женой покинули посольство и отправились домой. Они проехали по мосту и повернули налево, по очень узкому “клеверному листу” на набережную. Жена Джима медленно, украдкой опустила стекло — в Москве было мало машин с электрическими стеклоподъемниками. При переброске пакетов из машины в машину счет шел на секунды, поэтому Джиму нужно было быстро принимать решения. Когда Джим вошел в поворот и бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы оценить расстояние до машины слежки, он дал жене безмолвный сигнал выбросить пакет из окна. Она выбросила его на тротуар, прямо под невысокий, стоящий без листьев куст. Пакет приземлился идеально.

Какого бы мастерства ни добились супруги в ходе подготовки и сколько бы доставок они ни сделали в Москве, момент принятия решения перед сбросом пакета всегда был волнителен. Если бы оперативник неправильно оценил расстояние до машины слежки или если бы его жена не сумела аккуратно выбросить пакет в окно и уронила его на дорогу, о существовании пакета сразу могла узнать команда слежки. С одобрения руководителей из КГБ офицеры слежки могли даже остановить оперативника, не дав ему уехать с места происшествия.

Но в этом случае жена Джима выбросила пакет ровно так, как планировалось, и Джим нажал на газ, надеясь, что Тригон найдет послание. Обнаружив пакет, он должен был тем же вечером оставить сигнал об этом в другом условленном месте. На следующее утро другой оперативник поискал метку, но так ее и не нашел. В ЦРУ решили, что Тригон, вероятно, не забрал пакет.

Итак, возникла серьезная проблема: на улице валялся бесхозный пакет со шпионским оборудованием. Предвидя вероятность такого исхода, в пакет положили лишь то, что Тригону было нужно для возобновления контакта, то есть одноразовые блокноты и даты контактов, но ничего такого, что могло бы его скомпрометировать. Если бы сотрудники КГБ нашли пакет, они заподозрили бы, что он был адресован агенту ЦРУ, и ужесточили бы свои попытки помешать закладке новых пакетов, осуществляя пристальную, неотступную слежку за предполагаемыми оперативниками.

Через несколько дней сотрудник ЦРУ отправился на место закладки в надежде найти и забрать пакет. Вернулся он с тревожными новостями. Казалось, что все вокруг было вычищено. Но в ЦРУ уже подозревали, что произошло. Первого мая в стране отмечался праздник — Международный день коммунизма и официальный день рождения Ленина[1]. По советской традиции, в выходные накануне праздника люди выходили на улицы с метлами и лопатами, чтобы привести все в порядок. Так как закладку тайника осуществили прямо перед этими выходными, в ЦРУ решили, что пакет просто убрали вместе с мусором. Как бы ЦРУ ни хотелось надеяться на обратное, скорее всего, Тригон вообще не узнал о доставке пакета.

Итак, ЦРУ не сумело установить контакт с Тригоном в тот единственный день и на том единственном месте, которые были определены до его возвращения в Москву. Теперь нужно было отправить ему зашифрованное радиосообщение с новой датой и описанием другого, запасного тайника. Чтобы было проще, в радиосообщении Тригону велели первого числа каждого месяца ставить машину на “Парковке” — в том месте, которое не требовало описания. В сообщении говорилось, чтобы он оставлял открытой форточку на пассажирской двери, куда офицер ЦРУ просунет маленький пакет, замаскированный под автомобильный прикуриватель. Количество дешифровальных ключей в одноразовом блокноте Тригона было ограничено, поэтому ему направили очень короткое сообщение в надежде, что он поймет инструкции, даже если не углубляться в детали.

Еще одна встреча вселила в сотрудников московского отделения новую надежду. В июле вновь прибывший оперативник Майк заметил черную “Волгу”, которая остановилась рядом с ним на светофоре. Он краем глаза взглянул на нее, и ему показалось, что за рулем сидит Тригон. Когда “Волга” тронулась с места, знакомый номер машины подтвердил подозрения Майка. Эта встреча позволила нам предположить, что Тригон по-прежнему на свободе в Москве.

Казалось, что выйти с ним на связь проще в теории, чем на практике. Первого числа следующих двух месяцев сотрудники ЦРУ выжидали, наблюдая за происходящим. Доставить пакет в машину Тригону было сложно, тем более что большинство оперативников почти постоянно оставались под наблюдением. Хотя большая часть приемов для передачи пакетов была разработана для использования при наличии слежки, в этот раз необходимо было, чтобы пакет доставил офицер, за которым слежка не установлена. Освободиться от слежки было невероятно сложно, но в ЦРУ рассчитывали либо на то, что один из оперативников сбросит слежку и поплатится за это тем, что отныне за ним постоянно будут следовать по пятам, либо на то, что оперативнику просто повезет и тем вечером, выйдя из дома, чтобы доставить пакет, он не обнаружит слежки.

Еще два месяца машина Тригона не появлялась на “Парковке”, что было весьма тревожно, но 1 октября 1975 года она оказалась на месте. За Эдом, недавно прибывшим в Москву, еще не установили постоянной слежки, и тем вечером ЦРУ сделало ставку на это.

Вернувшись в офис на следующее утро, Эд рассказал, как прошла доставка. Прирожденный комик, он остроумно описал события, забавно при этом жестикулируя. Когда следующей весной я готовилась осуществить такую же доставку, он повторил для меня представление. Эд был невысок и казался довольно грузным, хотя и не страдал от лишнего веса. Маленький и кругленький, он был к тому же почти лысым. Не лишенный самоиронии, он любил посмеяться, но при этом прекрасно справлялся с оперативной работой и серьезно подходил к нашей миссии в Москве. Когда меня приняли в команду, он вызвался натаскать меня и не скупился на ценные советы. Для него это была не первая командировка, что придавало ему веса в моих глазах. В штаб-квартире я узнала, что оперативники часто много мнили о себе, не имея реального опыта.

Эд описал свою вылазку. Заметив, что за ним не установлено слежки, он проверил это еще раз, а затем и еще — на всякий случай. Впрочем, он заверил нас, что доставка оказалась не парой пустяков. После бесконечной пешей прогулки он словно бы невзначай подошел к условленному месту. Тригон поставил машину прямо под фонарем параллельно бордюру, и рядом не было ни веточки, которая могла бы хоть немного заслонить происходящее. Эд сказал, что он словно вышел на сцену. Он решил, что лучше всего пошатнуться и опереться на машину, притворившись в стельку пьяным, ведь пьяниц в Москве было хоть отбавляй. Налетев на переднее крыло, он развернулся, опираясь о машину, сунул прикуриватель в приоткрытую форточку и неуклюже выпрямился. Прикуриватель упал с громким стуком, как выразился Эд, “едва не спугнув всю тьму ночи”. Доковыляв до багажника машины, он с облегчением увидел, что рядом не было никого, кто мог бы увидеть его представление. Шагая дальше по кварталу, он продрог до костей, неожиданно осознав, почему никто больше не прогуливался по улицам.

Наконец Тригон получил новое шпионское оборудование. Хотя в прикуривателе был лишь маленький тайник, туда поместилась катушка 35-миллиметровой пленки с его новым планом коммуникаций, датами будущих контактов и описанием места, где он должен был доставить нам пакет.

Затем в ЦРУ почти потеряли надежду на успешный исход дела, потому что Тригон пропустил две возможные даты доставки пакета. Оперативники продолжали внимательно смотреть по сторонам, на случай если Тригон проедет мимо, ведь такую встречу вполне можно было считать признаком жизни. Следующая доставка была назначена на начало января. Невозможно описать словами, в какой восторг пришли оперативники, увидев его машину на “Парковке”: поставив ее там, Тригон сообщал им, что готов доставить пакет на следующий день.

Когда мы увидели его сигнал на “Парковке”, я прожила в Москве всего месяц. Купив оранжевые “Жигули”, я все выходные каталась по городу и близлежащим пригородам, куда американским дипломатам позволялось ездить, не оформляя специальных разрешений. Я часто приглашала с собой незамужних подруг из посольства, потому что многие из них не купили машину и не имели возможности выехать за пределы центра Москвы. Мои ни о чем не подозревающие спутницы наслаждались поездками, вместе со мной осматривая парки и церкви — обычные туристические объекты, которые не вызвали бы подозрений у сотрудников КГБ, даже если бы они следили за нами.

Я совершала все эти поездки не просто так: мне нужно было определить, установлена ли за мной слежка. Казалось, сотрудников КГБ не волновало, куда мы едем, возможно, потому что мы всегда катались в женской компании. В первый месяц работы я ни разу не заметила слежку. Мои коллеги-мужчины сомневались в моей способности ее распознать, потому что за ними следили с первой недели в Москве.

Обычно новым сотрудникам московского отделения ЦРУ давали три-четыре месяца на знакомство с городом, прежде чем привлекать их к оперативной работе. Для этого недостаточно было запомнить улицы и проспекты. Нам нужно было понять, как обычно движется транспорт и что происходит на улицах, например, где паркуются милицейские автомобили или где встают на ночевку водители грузовиков. На задании, заметив что-то странное или необычное, мы должны были мгновенно оценить, не устроили ли нам засаду сотрудники КГБ.

Такое однажды случилось, когда Майк проверял место, где на следующий день другой оперативник должен был выбросить из машины пакет. Майк сразу заметил у съезда с Садового кольца большой мусорный бак, который был явно поставлен таким образом, чтобы скрывающийся внутри него или за ним человек видел место будущей закладки. У Майка волосы встали дыбом, когда он его увидел. Он решил, что бак поставили, чтобы сотрудники КГБ на следующий день устроили засаду для нашего оперативника. Другие оперативники не раз проезжали мимо этого места, но бака там никогда не было. Хотя он стоял на обочине и, вероятно, не привлекал к себе внимание обычных водителей, Майк сразу понял, что он там неспроста. Он отменил закладку. Позже мы узнали, что еще до условленной даты закладки сотрудники КГБ арестовали агента.

Помимо знакомства с местностью, мы должны были научиться замечать слежку в потоке машин. В первый месяц я целыми часами, днями и выходными ездила по Москве, часто посещая даже отдаленные районы, но ни разу не заметила наличие слежки. В ЦРУ это считали аномалией, полагая, что нет никакой гарантии, что так будет всегда. Оперативники считали, что рано или поздно я попаду в поле зрения КГБ, и тогда за мной будут следить постоянно, как и за ними.

Но правда в том, что в ЦРУ, похоже, полагали, что я просто не замечаю слежку. Проверить мою свободу от наблюдения решили, спланировав поездку для обнаружения слежки, во время которой я должна была показаться на глаза Майку и его жене. В субботу днем Майк занял место на втором этаже застекленной “Березки” у Новодевичьего кладбища. “Березками” в Советском Союзе назывались валютные магазины, открытые только для имевших валюту иностранных дипломатов и бизнесменов. Пока они с женой рассматривали богатый выбор польского хрусталя, Майк тайком сквозь большое витринное окно второго этажа наблюдал, как я повернула на набережную с широкого бульвара возле стадиона Ленина[2]. С того места, где он стоял, были прекрасно видны мои оранжевые “Жигули”, на которых я подъехала ближе, повернула и затем уехала прочь. Майк не заметил, чтобы машина слежки обогнала меня на повороте, пристроилась за мной, вывернув с парковки “Березки”, или проехала следом. В том месте не было никаких параллельных дорог, по которым слежка могла ехать, чтобы сопровождать меня, не попадаясь мне на глаза.

В ту субботу мне повезло, потому что машин на дорогах было мало: когда я проезжала мимо “Березки”, рядом не было вообще никого, и это позволило без труда удостовериться, что за мной не следят. В то же время мы с Майком тайком прослушивали радиочастоту, которую использовали группы наружного наблюдения. Мы не слышали ни переговоров, ни щелчков, которые позволили бы нам предположить, что за мной следят или что я возбудила подозрения. Время от времени оперативники сообщали, что следящие за ними сотрудники КГБ называли их кодовыми именами. Мы прослушивали эти переговоры до самого конца моей командировки в Москву.

Майк сообщил, что за мной не следят. Я прошла первую проверку. Я утверждала, что за мной не установлена слежка, и в ЦРУ, казалось, были довольны этим, по крайней мере до поры до времени. Хотя я испытала облегчение, в глубине души я нисколько не сомневалась в своей способности распознать слежку. При этом сомнения других сотрудников московского отделения заставили меня всегда оставаться настороже, так как я опасалась не заметить слежку во время важной операции.

Ожидая сигнала от Тригона на “Парковке”, в ЦРУ обсуждали разные сценарии получения пакета. Заместитель начальника отделения, Джек, жил ближе всего к “Парковке” и имел наилучшее прикрытие, чтобы забрать оставленный Тригоном пакет, потому что каждый день он выходил на пробежку. Но в отделении хотели подготовить и второго сотрудника. На одном из совещаний начальник посмотрел на меня и спросил, достаточно ли я уверена в своих силах, чтобы в одиночку установить, что за мной нет слежки. Затем он спросил меня, смогу ли я пешком дойти до места, где Тригон должен был оставить свой первый пакет. Я заверила его, что все это мне по плечу. Я понимала, что ко мне обратятся, только если что-нибудь случится с Джеком. Но перспектива быть вызванной на задание для получения пакета вселяла в меня радостное волнение. Внешне сохранив спокойствие, я принялась сосредоточенно планировать маршрут и продумывать, как подойду к тайнику.

Я и подумать не могла, что меня так быстро привлекут к оперативным действиям. Кроме того, я сомневалась, что Тригон действительно доставит пакет, ведь он уже пропустил несколько дат доставки. Однако на совещании я не сказала коллегам важную вещь: на день, когда Тригон должен был доставить пакет, у меня была назначена встреча с другим новичком в посольстве, Шоном.

Шон предложил мне вместе с ним отправиться посольскими курьерами в Хельсинки. Мы получали великолепную возможность посмотреть самый близкий к Москве город Запада. Особенно приятно, что посольство оплачивало нам обоим билеты на поезд и одну ночь в гостинице. Совсем недавно прибыв в Москву, мы с Шоном уже получили возможность познакомиться с Хельсинки. Обычно курьерской очереди ждать приходилось по шесть месяцев и больше.

Мы с Шоном быстро подружились. Мы прилетели в Москву в одно время, но важнее было то, что у нас был общий друг, выпускник моей альма-матер, Университета Дрю. Он погиб на палубе авианосца у побережья Вьетнама в 1967 году. Шон стоял рядом с ним, когда на авианосец напали силы Северного Вьетнама. Наш друг погиб, а Шон сильно обгорел, но выжил. Ему пришлось сделать множество пересадок кожи на торс, руки, ладони и лицо. Мы оба горевали о гибели друга и той боли, которую вынес Шон.

К несчастью, возможность отправиться в Хельсинки совпадала с датой доставки пакета Тригоном. Зная, что меня могут привлечь к операции, я должна была отказаться от поездки, при этом не дав Шону понять, на кого я на самом деле работаю. Я выдумала предлог, который, как я надеялась, не вызовет у Шона подозрений. Хотя я расстроилась из-за сорвавшейся поездки, мне все равно не терпелось поучаствовать в своей первой операции. Впоследствии мне еще не раз приходилось отменять планы из-за проведения оперативных действий. Я приехала в Москву работать оперативником на улице, а потому личная жизнь стояла у меня на втором месте.

С первого дня в Москве оперативники вырабатывали очевидные привычки, которые сотрудники КГБ считали нормальными. Такой привычкой были пробежки Джека — ему много раз позволяли бегать без слежки. Следившая за ним группа знала, куда он направлялся, рано утром выходя из дома в спортивной одежде. Офицеры КГБ также знали, что через некоторое время он возвращался домой.

На последнем совещании перед проведением операции мы решили, что Джек подберет пакет, даже если за ним будет установлена слежка, потому что пакет должен был ждать его в закрытой галерее, где Джек мог ненадолго скрыться от преследователей. В таком случае группа наблюдения даже не узнала бы о совершении оперативного действия.

На следующее утро Джек, как обычно, вышел на пробежку затемно. Он пробежал по галерее, где Тригон оставил пакет на парапете на уровне пояса. Одним быстрым, плавным движением Джек схватил и сунул в карман смятый треугольный пакет из-под молока, а затем закончил пробежку, так и не заметив слежки. Вернувшись домой и переодевшись, он в обычное время отправился на работу в посольство, не нарушая своего распорядка дня. Последовавшая за ним группа наблюдения не проявляла к нему особенно пристального внимания. Добравшись до офиса ЦРУ, он радостно показал пакет всем нам, собравшимся его встретить. Нил осторожно открыл его, не зная, чего ожидать.

Внутри молочного пакета оказались два листа бумаги. На каждом из них был детский рисунок: на одном кривоватая лодка, а на другом — фигура произвольной формы. Но мы знали, что это не просто рисунки. Тригон нанес на бумагу тайнопись. Держа листы за уголки, Нил аккуратно принес их в лабораторию и обработал химическим проявителем. Казалось, мы целую вечность ждали, взволнованно обсуждая, что он мог написать.

Сообщение Тригона было ровно таким, как мы и хотели. Он сказал, что по возвращении в Москву прошел тщательную проверку, организованную КГБ. Устроившись на работу в Управление по планированию внешнеполитических мероприятий Министерства иностранных дел, он получил доступ к входящей и исходящей секретной корреспонденции с советскими посольствами по всему миру. В последнем предложении он сказал, что хочет передать нам крупный пакет с пленкой.

Мы несказанно обрадовались этому сообщению. Тим отправил срочную телеграмму в штаб-квартиру, чтобы там разделили наш восторг по поводу установления контакта с Тригоном. В нашем офисе все тотчас зашевелились, понимая срочность операции, ведь через две недели Тригон должен был доставить нам новый пакет.

Чтобы забрать закладку поздно вечером, выбрали Майка. Наш шеф счел, что у Майка больше всех оснований находиться в нужном месте. Этот пакет показал нам, какого мастерства добился Тригон. Он защитил ценный пакет, поместив 12 катушек 35-миллиметровой пленки в презерватив, а затем обмотал его грязной тряпкой, пропитанной машинным маслом, чтобы у случайного прохожего не возникло желания поднять этот мерзкий, мокрый сверток. Майк без труда забрал пакет и принес его на работу следующим утром.

Нил проявил пленки в маленькой темной комнате. Когда Нил показал нам их содержимое, мы были поражены: Тригон сфотографировал почти сто документов советского правительства. Мы явно сорвали куш — штаб-квартиру ждали веселые дни, посвященные чтению полученных разведданных.

На одну пленку Тригон сфотографировал личное письмо, написанное от руки. Прежде всего он извинился перед нами, потому что лишь недавно нашел подброшенный ему первого октября прикуриватель, затерявшийся среди мусора на коврике. Следующая часть его письма шокировала собравшихся оперативников.

Он сказал, что ему известно, с какими трудностями сталкивается ЦРУ из-за проходящих в сенате США слушаний о предполагаемых злоупотреблениях в разведке. Он решил предоставить нам эти документы, “зная, что ЦРУ в беде”. Рискнув, он забрал их домой, чтобы сфотографировать, и на следующий день вернул обратно, не возбудив подозрений. Он сообщил, что по возвращении в Москву прошел проверку в КГБ, из-за которой не сразу получил назначение в Министерство иностранных дел. Но он понимал, что на этой должности получит доступ к сведениям, которые особенно ценны для нас. У него был один коллега, который часто путешествовал. Во время его командировок Тригон получал неограниченный доступ ко всем телеграммам, проходившим через его офис. Он попросил нас передать ему миниатюрную камеру, опасаясь, что сосед по квартире услышит щелчки затвора его фотоаппарата, когда он будет фотографировать документы.

К несчастью, ему пришлось развестись с женой, потому что он не хотел втягивать ее в свои отношения с нами. Наконец, он запросил у нас драгоценности, чтобы передать их своей матери и обеспечить ей страховку, на случай если с ним что-нибудь произойдет. Он также сказал, что зимой 1975 года он лечился в санатории от пневмонии. В конце письма он попросил нас предоставить ему обещанное, то есть таблетку для самоубийства. Он готов был идти на риск, собирая для нас важные документы, но мы должны были исполнить данное ему слово.

Нас восхитило, с каким чувством он написал это письмо. Он знал о слушаниях в сенате и полагал, что может помочь нашей организации. Он проанализировал свою личную жизнь и изолировал себя ото всех, чтобы работать на нас, не переживая, что случится с женой, если его поймают. Письмо особенно тронуло Джека — единственного сотрудника московского отделения, который лично встречался с Тригоном. Однако нас испугала напористость Тригона, который не боялся забирать документы домой. Это показало нам, как он был привержен своей работе с нами. Теперь нам нужно было решить, сможем ли мы исполнить обещание и предоставить ему таблетку для самоубийства.

Мы отправили в штаб-квартиру срочные телеграммы, описав события прошлого вечера и предоставив полную расшифровку письма Тригона. Фотографии составленных на русском документов МИДа были также отправлены в штаб-квартиру для перевода и распространения, поскольку в московском отделении ЦРУ не было носителя русского языка. Из штаб-квартиры незамедлительно прислали поздравления. Мы наконец установили связь с Тригоном. В январе 1976 года мы должны были доставить ему следующий пакет, который нужно было тщательно подготовить. Московское отделение ЦРУ сосредоточилось на работе с Тригоном, увлеченность оперативников которой порой граничила с одержимостью.

В первую зиму я освоилась в Москве, но одной мне все же было тяжело. Меня редко приглашали в гости. Даже соседи, которые “украли” мою мебель, ни разу не позвали меня на ужин, хотя и подарили мне несколько горшков герани, чтобы мне было чем украсить квартиру. Однажды ко мне постучалась соседка, которая принесла мне горячий домашний суп, узнав от мужа, что я заболела. Само собой, я не раз ходила в гости к Биллу и принимала его у себя.

Чтобы не обращать внимания на отсутствие приглашений и не сидеть в унылой квартире, я часто задерживалась на работе и заходила в посольский клуб, чтобы выпить пару бутылок пива, съесть кусок пиццы и пообщаться с людьми. Такое времяпровождение не шло на пользу моей фигуре, но у меня хотя бы появлялась какая-то социальная жизнь. Я не могла назвать свою квартиру уютным гнездышком: там я только спала, стирала и иногда ужинала. Это было видно по моему холодильнику. По пятницам работал бар для морпехов, куда я тоже захаживала. Время от времени я посещала вечеринки с вином и сыром, которые устраивали подруги из посольства.

Особенно мне нравилось бывать у Эллен, которая собирала у себя совсем не таких людей, каких я встречала на работе. Однажды вечером она пригласила к себе группу журналистов с Запада и организовала показ фильма “Русские идут! Русские идут!”, который большинство из нас посмотрело еще в 1966 году, когда он только вышел на экраны. Но здесь, в Москве, он казался еще забавнее. Возможно, я выпила слишком много пива, но фильм вдохновил нас на шутки и веселые разговоры. В тот вечер я впервые услышала фразу “Бросайте атомную бомбу!” — очевидно, все полагали, что США ничего не стоит разбомбить наше посольство в Москве с помощью ядерного оружия. Хотя мы были в самом центре мишени и могли пасть жертвами такого решения, в тот период русские были особенно кусачими. Мы наблюдали за притеснениями еврейских диссидентов и преследованием знаменитых советских ученых, включая лауреата Нобелевской премии Андрея Сахарова. Хотя кино нас рассмешило, тот вечер всех отрезвил, особенно когда журналисты рассказали, как тяжело им работать в этом закрытом обществе, где все относятся друг к другу с подозрением.

Однажды вечером в начале января мы с Шоном решили прогуляться в снегопад после работы. Мы делились своими впечатлениями о жизни в Москве. Зима 1976 года была одной из самых холодных за последнее время, и по ночам температура обычно опускалась до минус тридцати градусов. Пока мы гуляли, снег пошел сильнее — казалось, мы идем под ливнем. Женщины, которым было, наверное, не больше сорока, хотя они и выглядели на все шестьдесят, подметали улицы метлами из скрепленных вместе прутьев. В больших и толстых войлочных сапогах из свалянной шерсти их ноги оставались сухими и теплыми, но их руки в тонких перчатках белели от холода. Отсутствие безработицы в стране означало, что работали здесь все, но работа часто была невероятно тяжелой и физически сложной — вряд ли кто-то выбрал бы такую по доброй воле.

Гуляя по пустынному центру к югу от Кремля, мы увидели лежащего на тротуаре мужчину. Бормоча себе под нос, он едва двигался, не обращая внимания, что его засыпает снегом. Похоже, он был пьян. В Москве многие пили без меры и затем замерзали до смерти. Мы не смогли найти милиционера, чтобы сообщить ему о пьянице, но вскоре, как ни странно, услышали в отдалении сирену скорой помощи. Мужчину подобрали. Я знала, что тем вечером за нами была установлена слежка. Должно быть, скорую вызвали члены группы наружного наблюдения. Я не стала спрашивать у Шона, заметил ли слежку он.

Когда я рассказала о своей прогулке в офисе, мне сообщили, что Шон входит в число посольских сотрудников, которых КГБ подозревает в работе на ЦРУ. Я знала, что он часто подвозит советских автостопщиков: должно быть, это сводило КГБ с ума, ведь группа наружного наблюдения в каждом автостопщике видела агента. Когда Шон высаживал попутчика, офицерам КГБ приходилось выяснять, кто он такой и почему состоит в контакте с американцем. В офисе полагали, что мне лучше не оставаться с Шоном наедине, чтобы в КГБ не решили, что я тоже работаю в ЦРУ, и я решила, что так действительно будет лучше.

Не имея возможности заводить в Москве таких друзей, как Шон, я сосредоточилась на работе. Я была довольна этим, потому что мне нравилось работать в атмосфере секретности, но все же я бы не отказалась хотя бы время от времени общаться с людьми.

Каждые выходные я искала новые места для закладок и сигналов. Другим оперативникам нужно было находить места, находясь под наблюдением, что было гораздо сложнее, ведь им приходилось скрывать свои истинные намерения. Оперативники отправлялись на вылазки с женой, детьми или собакой, стараясь при этом, чтобы ни место, ни цель их прогулки не возбуждали подозрения у слежки. Сидя за рулем, оперативник оценивал каждый отворот в сторону парка, каждую дорогу к церкви, каждый холм и каждый изгиб шоссе. Он решал, можно ли выбросить из машины пакет, пока группа наблюдения не выедет из-за поворота. Он искал парковки, обозначенные особыми знаками или пронумерованными столбами, где агент мог оставить свой пакет. Самыми удобными были места у церквей и парков, потому что оперативник вполне мог посещать их, не привлекая к себе внимания.

Жены демонстрировали огромную ловкость рук. Наклоняясь, чтобы помочь детям или собакам выйти из машины, они случайно роняли на землю куртки, а затем вместе с ними поднимали и оставленный агентом пакет. Несколько лет спустя в Ленинграде офицеры КГБ арестовали одну пару, когда жена наклонилась за пакетом. В том случае агент был скомпрометирован до операции. Оперативник не мог знать, что офицеры КГБ, спрятавшись в канавах, установили наблюдение за районом и подготовили засаду для него и его жены.

Замечая подходящее место, оперативник тайком фотографировал его на камеру “Минокс”, которую держал в ладони, сидя за рулем. Было сложно заехать на клеверную развязку и сфотографировать точное место, где должен приземлиться выбрасываемый из машины пакет, или заснять подход к тротуару, не налетев при этом на бордюр. На снимке нужно было запечатлеть прилегающую территорию, чтобы все ее характерные черты и опознавательные знаки попали на план, составляемый для агента.

Один из классических снимков сделал Майк. Он сфотографировал место для закладки тайника у тротуара, которое увидел, когда сидел в машине с женой, детьми и собакой. Когда пленку проявили, мы все согласились, что он сделал прекрасную фотографию удачного места возле церкви. На заднем фоне виднелся пронумерованный телефонный столб, благодаря чему агенту было легче понять, где именно оставить пакет. Прежде чем отправить план Тригону, я поехала еще раз проверить место закладки. Справа на снимке Майка виднелся натяжной трос — вероятно, оттяжка столба. Ответственная за зарисовку всех объектов Сьюзи точно воспроизвела фотографию, включая и этот трос. В выходные, проезжая мимо объекта, я не увидела оттяжки. Я проверила номер столба. Может, трос убрали, а может, он скрывался позади столба, но мне его видно не было. Когда я сообщила об этом, мы снова внимательно изучили снимок.

Кто-то догадался, что тросом на самом деле была автомобильная антенна Майка, сфотографированная сквозь лобовое стекло. Наш офис долго содрогался от хохота, пока мы смеялись над Майком. Он терпеть не мог ошибаться, но такую ошибку мог совершить любой из нас. Мы не могли упустить случай посмеяться — особенно потому что Майк всегда серьезно относился к работе и был очень хорош в своем деле. Сьюзи убрала трос с эскиза, но мы не позволили Майку об этом забыть.

Вскоре я поняла, что мне гораздо проще находить новые объекты, потому что за мной не установлена слежка. Каждые выходные я каталась по городу, все активнее пытаясь выявить ее: я пропускала повороты, следуя по предсказуемому маршруту, разворачивалась, ездила по тупиковым улицам и делала вид, что заблудилась. Мне нужно было удостовериться, что за мной не следят. Затем я стала фотографировать возможные места для тайников на принадлежавший Джону “Никон”.

Я видела горькую иронию в том, что использовала фотоаппарат Джона. Я прекрасно помнила, как мы целую вечность назад купили его в Гонконге. В Лаосе Джон влюбился в этот фотоаппарат. Каждый день, отправляясь на работу, он аккуратно клал его в сумку, где уже лежал АК-47 с откидным прикладом. В свободные минуты в деревне или на берегу реки он делал яркие снимки местных жителей. Печальные глаза лаосской женщины, держащей ребенка в широком шарфе, и столь же печальные глаза старика, сидящего в лодке, словно вопрошали, почему на них направлен этот “круглый глаз” — почему Джон решил их сфотографировать. Джон документировал трагедию мирных людей, которые наблюдали за разрушением своей страны, оказавшейся в самом сердце войны, хотя к этой войне они не имели никакого отношения.

Когда четыре года назад мы купили этот фотоаппарат, мы и не подозревали, что ждет нас дальше, и слава богу. Теперь, в Москве, я использовала фотоаппарат на другой войне, снимая места, куда шпионы доставляли советские тайны, интересные американскому правительству. Выбранные Джоном объективы идеально подходили для моей задачи. Телеобъектив позволял мне вставать и делать снимки, не привлекая внимания любопытных зевак. С помощью широкоугольного объектива я включала на снимки прилегающую территорию, притворяясь, будто фотографирую группу подруг, собравшихся повеселиться, а на самом деле захватывая в кадр нужный бордюр или фонарный столб. Конечно, снимки с “Никон” не шли в сравнение с фотографиями, сделанными на “Минокс”, но я все равно гордилась своими глянцевыми кадрами форматом 20 на 25 см.

Несколько позже, когда я зарекомендовала себя перед другими оперативниками, мне выдали списки мест, которые уже заметили, но еще не сфотографировали. Мои снимки обеспечили наш офис достаточным количеством деталей для каждого из объектов. Я признаю, что так и не достигла совершенства в обнаружении новых мест для закладок, но компенсировала это хорошими панорамами тех мест, которые находили другие офицеры.

Однажды в понедельник утром я болтала с Эдом о том, как прошли выходные. На улице было холодно, шел дождь со снегом. Эд признался, что читал интересную книгу, сидя в кресле в своем кабинете, где хотел бы провести весь день. Но он знал, что должен выбраться из квартиры, чтобы не нарушать знакомую приставленной к нему группе наблюдения привычку по субботам посещать с женой одну из многочисленных “Березок”. Когда он выехал со двора, машина слежки пристроилась за ним. Он сказал: “Мне хочется хоть раз остаться дома в субботу, когда на улице такая мерзость. Или поехать куда-нибудь в одиночку, чтобы за мной не следили”. Я представила, каково приходится ему и другим оперативникам. Мне повезло, что за мной не было постоянного наблюдения.

Дата январской доставки пакета Тригону быстро приближалась, и в штаб-квартире подготовили и прислали содержимое для первой закладки. Нил сказал нам, что главное теперь — впихнуть все это в мятую пачку из-под сигарет определенной марки. Тригон получил радиосообщение, в котором ему объяснили, что именно нужно искать в условленном месте. Увидев, сколько документов лежит на столе у Нила, я предположила, что нам понадобится тайник размером с коробку для обуви. Я сказала это шепотом, чтобы мой голос не засекли подслушивающие устройства, которые вполне могли быть в кабинете Нила возле офиса ЦРУ. У меня не было оснований находиться в офисе ЦРУ. Было бы глупо, если бы мой голос засекли там, после того как я всячески старалась отгородиться от сотрудников ЦРУ.

На следующий день на совещании оперативников Нил сказал, что ему понадобится восемь пачек из-под сигарет этой советской марки. Он заверил нас, что разорвет и снова склеит эти пачки таким образом, чтобы они казались одной — и основательно измятой при этом. Нил мастерски умел упаковывать огромное количество предметов причудливой формы в маленькие, компактные пакеты и маскировать их таким образом, чтобы ни у кого не возник к ним интерес.

Достать сигареты было непросто. Нам нужно было купить их в табачном киоске, не попав под наблюдение, потому что американцы никогда не покупали советские сигареты. Они были слишком крепкими и сухими. Нам вовсе не хотелось возбуждать подозрения КГБ. В последующие пару дней двое оперативников в разное время обнаружили, что остались без наблюдения на обеде, и это позволило им беспрепятственно купить несколько пачек сигарет.

Нил резал, склеивал и мял их, пока у него не получился пакет, размером и видом не отличавшийся от единственной мятой пачки сигарет. В нем лежал миниатюрный фотоаппарат, кассеты с пленкой и катушка везикулярной пленки — особой 35-миллиметровой пленки с миниатюризированными текстами. В личном письме на этой пленке Тригона благодарили за сотрудничество и хвалили за прекрасный подбор документов.

Мы также передали ему личное письмо от любовницы из Боготы. Работавшие там офицеры ЦРУ поддерживали с ней тесный контакт, не желая, чтобы она рассказала кому-либо, что она сама или Тригон вступали в контакт с американской разведкой. Она сообщила офицерам ЦРУ, что узнала о своей беременности еще до того, как Тригон покинул Боготу. Но не сказала ему о этом, опасаясь, что он решит не возвращаться в Москву. Теперь ей приходилось обеспечивать себя и свою дочь. Несмотря на это, она все равно не хотела ни о чем рассказывать Тригону, пока он в Москве, переживая, что он пойдет на риск и попадется властям. У них с Тригоном был план, в соответствии с которым он должен был некоторое время проработать в Москве, а затем бежать оттуда. Затем они надеялись воссоединиться и жить на заработанные деньги, сменив имена. Московское отделение ЦРУ решило не сообщать об этом Тригону, хотя это было непросто.

На везикулярной пленке также содержались инструкции для новых выходов на связь, включая эскизы новых объектов и график доставки пакетов. Кроме того, в пакет положили новую партию одноразовых блокнотов, напечатанных на миниатюрных листах тончайшей кальки. Тригон использовал блокноты, чтобы расшифровывать радиосообщения. Нил сумел засунуть в пакет еще и небольшую пачку мелких рублевых купюр. Крупные купюры было сложно разменять в советских магазинах, и они могли вызвать подозрения.

Прорабатывая все детали плана доставки этого пакета, начальство отправило меня еще раз проверить объект “Стена”, чтобы убедиться, что там не произошло никаких непредвиденных изменений. Когда этот объект на пути к “Березке” на Кутузовском проспекте только обнаружили, предполагалось, что пакет будет выбрасываться из машины. Эскиз объекта сделали летом.

Но теперь, в середине января, на обочине и возле фонаря лежали высокие сугробы. Пакет нужно было выбросить достаточно далеко, чтобы он перелетел через сугроб и приземлился в углубление у основания столба. В противном случае пакет скатился бы обратно на мостовую прямо на виду у группы наблюдения.

Нил указал на вторую и гораздо более серьезную проблему, которая могла возникнуть при доставке пакета. Могла ли миниатюрная камера выдержать приземление на утрамбованный снег? В пакете не было места, чтобы обернуть камеру защитной пузырчатой пленкой. Не желая принимать решение в одиночку, не посовещавшись с техниками, оперативники отправили срочную телеграмму в штаб-квартиру. Там провели испытания, во время которых камеру бросали с обозначенной высоты на твердую поверхность, предварительно упаковав точно так же, как она была упакована в пакете, и пришли к выводу, что она может разбиться.

Учитывая это, в московском отделении решили, что доставку этого пакета Тригону предстоит сделать мне. В штаб-квартире с этим решением согласились. Я могла пешком подойти к условленному месту и аккуратно положить пакет к основанию столба. Я провела в Москве больше двух месяцев и была уверена, что за мной не установлена слежка, а потому стала готовиться к операции, дата которой стремительно приближалась.

Чтобы показать, что он готов получить пакет, Тригон должен был в определенный день поставить машину на “Парковку”, где она должна была находиться с 19:00 до 21:00. По дороге домой накануне запланированной доставки пакета мы с сожалением увидели, что машины на месте нет. “Парковку” проверили также на следующее утро, а затем перепроверили днем, но сомневаться не приходилось: Тригон не подал сигнал о готовности получить пакет.

Понимая, как сложно бывает завести машину в холодные зимние месяцы, офицеры ЦРУ сделали вывод, что Тригон решил не пользоваться автомобилем до весны, а потому не мог подать сигнал на “Парковке”. Мы обсудили возможность найти его гараж, потому что он сообщил его местоположение, пока был в Боготе, но в итоге сошлись во мнении, что лучше не форсировать события. Нам не хотелось привлекать к нему излишнее внимание. Мы также знали, что на ближайшие месяцы назначены альтернативные даты доставки этого пакета.

Затем прошла февральская дата, а после нее и мартовская. Оперативники время от времени заглядывали в “Березку”, чтобы проверить объект из машины. Незадолго до апрельской даты на место отправили жену оперативника, которая сообщила, что сугробы по-прежнему высоки, а снег обледенел и слежался. Проблемы “Стены” никуда не исчезли.

Волшебным образом вечером накануне апрельской даты машина Тригона появилась на “Парковке”. Поскольку условия у “Стены” не изменились, мы решили, что доставкой займусь я. За мной по-прежнему не следили, а уверенность коллег во мне уже возросла.

Днем перед доставкой пакета мы провели последнее совещание. Я сказала, что надену, и описала свой примерный маршрут — сначала на машине, а затем пешком. Мы выбрали место, где мне следует оставить машину и зайти в метро. Машину нужно было поставить там, где на некоторое время парковались и другие иностранцы, чтобы она не возбудила подозрения патрулей. Мы оценили, во сколько я выйду из дома, сколько буду ехать на машине и сколько на метро, а также сколько времени мне понадобится, чтобы дойти до объекта после выхода из метро.

Оперативники обсудили, что случится, если Тригон не заберет пакет. Мы не могли решить, стоит ли мне возвращаться на место, чтобы проверить, состоялась ли доставка. Нам вовсе не хотелось, чтобы я столкнулась с Тригоном, но мы не могли допустить, чтобы пакет просто валялся на земле, ведь внутри него лежала миниатюрная камера и инструкции для последующих операций. Мы решили, что после 23:30 я вернусь на место и проверю, забрал ли он пакет.

Наконец, нам нужно было условиться о сигнале, который я подам, вернувшись после операции домой, чтобы в ЦРУ узнали, что я в безопасности. Я должна была найти возможность предупредить коллег, что попала в аварию или — хуже того — оказалась под арестом. В отсутствие сигнала Нил должен был связаться с МИДом и сообщить о моем исчезновении. Если бы там ему сказали, что я попала в аварию, то офис незамедлительно запустил бы процесс моей медицинской эвакуации из страны. Если бы Нилу сообщили, что я под арестом, он должен был бы выяснить, где меня удерживают. Иными словами, ЦРУ не могло позволить, чтобы я осталась одна, не имея никакого плана. Я знала, что в итоге меня все равно спасут, и эта мысль меня успокаивала.

Когда совещание подошло к концу, я положила мятую пачку сигарет в свою огромную холщовую сумку и поехала домой, чтобы переодеться и отправиться на свою первую оперативную вылазку. В первые несколько месяцев я выработала целый ряд хорошо заметных со стороны привычек. Иногда после работы я заезжала домой переодеться и затем направлялась в центр. Милиционеры у моего дома привыкли видеть, как я захожу домой, провожу там полчаса и выхожу обратно. Иногда я приходила домой позже и уже никуда не выходила. Иногда я выходила позже и возвращалась через пару часов. В отсутствие явной слежки за моими привычками наблюдал один милиционер. У меня было несколько вариантов поведения, которые он считал нормальными. Если бы его спросили обо мне, он показал бы свои записи о моих невинных однообразных действиях.

Тем вечером я не отступила от своих обычных привычек. Я переоделась в более теплые брюки и пальто, которое купила в “Березке”. Это уродливое, доходящее до середины икры пальто из серого твида было сделано в Финляндии и напоминало пальто, которые носили советские женщины. Я иногда надевала его на работу, а также носила по субботам, когда ходила на рынок. Когда я отправлялась на задание, это пальто помогало мне затеряться в толпе. Мелирование я скрывала под темной вязаной шапкой, а маникюр — под перчатками, потому что советским женщинам все это было не свойственно.

Выезжая со двора, я посмотрела на милиционера, который вышел меня проводить. Он не зашел в свою будку, чтобы ответить на звонок, и не обернулся, чтобы дать сигнал наблюдательному посту, расположенному в квартире через дорогу. Тем вечером машин на улице Вавилова не было. Я подъехала к перекрестку у подножия холма. Обычно я поворачивала налево, чтобы ехать в посольство, но на этот раз повернула направо, направляясь в район, где планировала предпринять несколько смелых действий, чтобы обнаружить слежку, если она все же была.

Хотя я волновалась перед операцией, я не сомневалась, что знаю город и запланированный маршрут. По пути я еще раз прокрутила в голове все шаги и советы других оперативников. Я также вспомнила слова Ричарда, который раньше работал в Москве. Перед моим отъездом он встретился со мной в отделе СССР в штаб-квартире ЦРУ и рассказал, как сложно в Москве бывает делать закладки. Он ожидал, что мне предстоит работать с мужчинами с раздутым самолюбием, которые усомнятся в моей квалификации. Он также сказал, что все оперативники волнуются перед первым заданием, а потому мне не стоит верить бахвальству оперативников-мужчин. И добавил, что даже самые дерзкие из них задумываются, не выпить ли для храбрости, прежде чем выйти из дома. Любопытно, что он проходил подготовку вместе с Джоном, и Джон всегда отзывался о нем с уважением. Джон говорил, что Ричард не похож на других выпускников Лиги плюща, которые смотрят на спецназовцев свысока. Ричард знал, что мне пришлось тяжело, но я справилась с потерей и сумела снова встать на ноги. Я чувствовала себя сильнее, вспоминая, что он никогда не сомневался во мне. Но ни разу не захотела выпить для храбрости.

Тем вечером, пока я ехала по советским жилым и промышленным районам, за мной никто не следил. Вернувшись в город, я поставила машину на стоянку, сразу спустилась в метро и убедилась, что слежки за мной не установлено. Я проехала несколько станций, перешла на другую ветку и вышла на Кутузовском проспекте. Шагая в сторону жилых домов, я почти не встречала людей. У меня был последний шанс удостовериться, что за мной не следят, пока я не подошла к месту закладки.

Хотя за мной и не следили профессионалы из КГБ, я не хотела, чтобы какая-нибудь выглянувшая в окно старушка или случайный прохожий заметили, как я что-то роняю на тротуар. Доставку нужно было сделать изящно, едва ли не одним движением руки. Заметив нужный фонарь, я поняла, что это будет сложнее, чем я ожидала, потому что сугроб оказался шире, а следовательно, я не могла опереться о столб. Учитывая, насколько хрупким был миниатюрный фотоаппарат, я не могла просто перебросить пакет через сугроб, проходя мимо. Я выбрала тактику, решив остановиться, прислониться к сугробу, высморкаться и поправить сапог.

Вытащив пакет из сумочки вместе с носовым платком, я позволила ему соскользнуть по снегу под прикрытием сумочки и аккуратно лечь прямо у основания столба. Я понимала, что Тригону нелегко будет достать его, не залезая на сугроб, но не сомневалась в его изобретательности.

Обрадовавшись, что пакет на месте, я спокойным шагом пошла вниз по дороге к “Березке”, которая находилась по правую руку от меня. Я смотрела, нет ли вокруг зевак. На некотором расстоянии, за небольшим сквером, я заметила мужчину, скрывавшегося за телефонной будкой. Когда я повернула за угол, к “Березке”, и оказалась в тени, я снова взглянула на него, но он уже исчез.

Сначала я подумала, что он из группы наблюдения, а следовательно, будет вместе с напарниками ждать, чтобы увидеть, кто заберет пакет. Затем я поняла, что Тригон вполне мог занять позицию у телефонной будки, чтобы посмотреть, когда мимо столба проедет машина, ведь после подготовки в Боготе он знал, что такие пакеты обычно выбрасываются из машин. В столь поздний час шансы встретить там машину были невелики, потому что “Березка” уже закрылась. Планируя выбросить пакет у “Стены” из автомобиля, мы ориентировались на более раннее время, когда “Березка” еще работала. Поскольку в итоге я пришла на объект пешком, я выбрала самое позднее время, чтобы на улице было темно и безлюдно. Мне нужно было сделать закладку до 22:00, потому что Тригону было сказано прийти за ней после 22:00. Пока я раздумывала, что делать дальше, все эти мысли крутились у меня в голове.

Я решила отойти подальше, чтобы не спугнуть Тригона, если это действительно был он. Я надеялась, что он подойдет к условленному месту, увидит пакет и подберет его, решив, что пропустил машину, а потому невозмутимо пошла прочь, в другой темный советский спальный район. Лучше было не стоять на месте без явной причины, чтобы не вызывать подозрений.

Я посмотрела на часы. Через полтора часа я должна была вернуться на объект. Опустив голову, я пошла по широкому тротуару и встретила лишь одного старика, но даже не взглянула на него. Время близилось к 23:00. Я замерзла и устала. Вернувшись на объект, я удостоверилась, что рядом никого нет, и сразу увидела пакет, который лежал, нетронутый, на том же месте. Протянув руку, я достала его и сунула обратно в сумочку. Расстроившись из-за того, что мне пришлось самой забрать свою первую закладку, я вернулась на метро к машине, а затем заехала в посольский бар, где веселились морские пехотинцы. У барной стойки в компании друзей стоял офицер ЦРУ. Когда я вошла, наши взгляды встретились. Он должен был удостовериться, что я без проблем вернулась с задания. Обо всем остальном я могла рассказать на следующее утро в офисе.

Утром я проснулась совершенно измотанная и отправилась в посольство. Мне было досадно, что Тригон не получил пакет. В офисе мы принялись обсуждать, почему он его не забрал. Если он был там и не заметил, как пакет выбросили из машины, возможно, он даже не подошел к столбу, чтобы его поискать. Возможно, его спугнул какой-то человек, подошедший к столбу. Возможно, в дело вступило сразу несколько факторов.

Хуже было то, что других дат доставки в его графике не было. В следующем радиосообщении мы сказали ему, что вернемся к варианту с доставкой пакетов в его машину, которую нужно будет ставить на “Парковке” первого числа каждого месяца, как мы уже делали в октябре. Этот план был очень рискованным, потому что американскому офицеру приходилось вступать в непосредственный контакт с машиной агента. Закладки были безопаснее, потому что их невозможно было идентифицировать и привязать ко времени и пространству, в отличие от автомобиля с регистрационным номером.

Через две недели было первое мая. В ЦРУ были уверены в том, что за мной не следят. Заметив машину Тригона на “Парковке”, именно я должна была доставить ему пакет. Как и прежде, доставку следовало осуществить в промежутке с 19:00 до 22:00, причем чем позже, тем лучше, ведь весной световой день значительно длиннее. Кроме того, первое мая было государственным праздником Советского Союза и выпадало на субботу, а значит, люди могли оставаться на улице допоздна.

На совещании я сказала собравшимся оперативникам, что столкнулась с незначительной проблемой. В апреле меня приехала навестить моя сестра Мэри-Элис, которая планировала на некоторое время задержаться в Москве. Я точно не могла взять ее с собой на задание, но не могла и сказать ей, что мне нужно сделать тем вечером без нее. Я не знала, известно ли ей, что я работаю в ЦРУ, потому что я сообщила об этом только своим родителям. Признаваться ей во всем было не время. Если Тригон поставит машину на “Парковке”, я решила на большую часть вечера отправить ее к друзьям, в гости к Нилу. Она уже успела познакомиться с Нилом и его женой Ли, а потому в моем предложении не было ничего необычного. И все же, когда я написала ей записку, чтобы сообщить, что вечером мы идем на ужин к Нилу, но я не смогу у него остаться, она недоуменно посмотрела на меня. Впрочем, она была умной и не стала задавать лишних вопросов.

План был таким же, как раньше: заметив слежку, я должна была вернуться к Нилу, чтобы он попробовал доставить пакет вместо меня. По дороге в посольство с сестрой я заметила на “Парковке” машину Тригона. План был запущен. Когда я привезла Мэри-Элис к Нилу, она показалась мне совсем растерянной, но мне уже не терпелось выехать на длинный маршрут, чтобы определить, установлена ли за мной слежка. Я была готова доставить пакет.

Я вспомнила, как Эд рассказывал о “Парковке”, и прокрутила в голове его описание объекта. Тригон поставил машину параллельно бордюру среди других машин, стоящих возле многоквартирного дома. Остановившись в отдалении в тени, я осмотрелась, а затем прошла по тянувшемуся вдоль реки тротуару, чтобы оценить количество прохожих на улице. Мне повезло: в ближайшем к машине дворе никого не было. Я по диагонали перешла улицу и подошла к припаркованным автомобилям. Проходя мимо машины Тригона, я сунула прикуриватель в приоткрытое окно. Раздался глухой удар — дело было сделано. Я пошла прочь. Кажется, никто меня не заметил и не услышал, как громко бьется мое сердце.

Вернувшись к машине, я поехала обратно за сестрой. На кухне у Нила я выпила с ним бутылку холодного пива. Он молча дал мне пять и радостно меня обнял. Помню, сестра сказала, что прекрасно провела вечер в компании замечательных людей. Она так и не спросила меня, куда я ездила.

В офисе обрадовались успеху операции, и мы сразу приступили к планированию следующей доставки, намеченной на июнь. В прикуривателе содержалось сообщение с описанием нового типа доставки, синхронизированного обмена, на новом месте с кодовым названием “Лес”. Чтобы осуществить этот обмен, мы намеревались сделать ставку на мою свободу от наблюдения. Я должна была оставить пакет для Тригона в “Лесу” чуть раньше 21:00. Час спустя он должен был забрать пакет и одновременно оставить на том же месте пакет для меня. Если у него ничего для нас не было, он должен был оставить в условленном месте смятый пакет из-под молока, чтобы я поняла, что он забрал нашу закладку. Еще час спустя я должна была вернуться на место, чтобы забрать его пакет или пустой пакет из-под молока.

При таком синхронизированном обмене на тайное задание приходилось выходить лишь один раз, что повышало безопасность агента. Так как за мной не следили, мы с Тригоном снова использовали это место, фактически снижая риски, поскольку мы оба точно знали, где искать пакеты, которые лежали на месте не более часа. Мы несколько раз прибегали к синхронизированным обменам в “Лесу”, а затем и на новом месте с кодовым названием “Сетунь”.

В ходе подготовки большого пакета для Тригона в московском отделении и штаб-квартире ЦРУ задумались о возможности предоставления ему запрашиваемой таблетки для самоубийства. Мы обсуждали это часами, но не сомневались, что находимся у него в долгу. Раньше я с таким не сталкивалась и не знала, давали ли таблетки другим агентам. Как выяснилось, запрос Тригона был уникальным, а потому в штаб-квартире возникли бюрократические трудности при его одобрении. Прежде всего нужно было определить, кто может отдать такое распоряжение. Высокопоставленный чиновник из ЦРУ? Или человек еще более высокого ранга? Возможно, с таким запросом нужно было обращаться в правительство. Шумиха вокруг предоставления человеку яда не могла не затронуть дипломатических отношений. Возможно, к решению вопроса стоило привлечь госсекретаря и Совет национальной безопасности. Вероятно, где-то до сих пор хранится совершенно секретный документ с цепочкой разрешающих подписей. В конце концов одобрение было получено на самом высоком уровне, о чем нам сообщили телеграммой, отправленной в Москву.

Затем в штаб-квартире возникли трудности с созданием и отправкой яда. Для него был сделан маленький резервуар, который помещался в корпус большой чернильной ручки. Ручка не отличалась от той, в которой был спрятан миниатюрный фотоаппарат, и это в итоге оказалось важным. Перевозка этой ручки в салоне самолета казалась рискованной, потому что из-за перепада давления жидкость могла протечь, что представляло опасность для курьера. В итоге техники тщательно упаковали ручку и заверили курьера, что она лежит внутри наглухо закупоренного пакета.

Никто из нас не хотел передавать Тригону яд, но мы понимали, что так будет правильно. Мы боялись, что он не сумеет вовремя понять, что находится под подозрением, но в то же время опасались, что он примет яд слишком рано, посчитав, что уже стоит на пороге ареста. Подготавливая ручку для доставки в “Лесу”, мы приложили к ней простую записку, в которой сообщили, что ценим его труды и надеемся, что он останется в безопасности. В конце концов, мы сдержали свое слово и обеспечили его ядом. Нам нужно было верить, что он сумеет определить, когда и почему наступит его последний день.

Через несколько дней после первомайской операции Тим вызвал меня к себе в кабинет и закрыл дверь. Хотя такое случалось редко и я разволновалась, он сразу сообщил мне, что не собирается упрекать меня за плохую работу. Он сказал, что на самом деле как раз наоборот. Он показал мне отправленную ему лично телеграмму, в которой мне приказывали временно вернуться в штаб-квартиру для подготовки к встрече с важным советским агентом. Мне нужно было убедить этого агента вернуться в Москву, где мы с ним должны были тайком встречаться под романтическим предлогом и гулять по московским паркам, как влюбленные. Я обрадовалась, что меня выбрали для участия в столь важной операции такого высокого уровня.

Моя сестра не поверила своим ушам, когда тем вечером я пришла домой и сказала, что завтра полечу вместе с ней в США. Ночью мы паковали чемоданы — я впервые готовилась на две недели оставить свою московскую жизнь. Начав собирать все сделанные за шесть недель покупки, сестра заметила, что пропал веник, который она купила в Тбилиси. Мы положили его на балкон, чтобы холод помог нам избавиться от живущих в нем жучков. Я решила, что веник украли, потому что его не могло сдуть ветром с балкона шестого этажа. В мое отсутствие офицеры КГБ периодически заходили ко мне в квартиру: впоследствии я замечала, что некоторые вещи стояли не на своих местах. Мы решили, что в КГБ испугались, что сестра привезет этот грубый веник домой в США, из-за чего у американцев сложится неверное представление о Советском Союзе. А может, шутили мы, офицер КГБ украл его, чтобы сделать подарок теще.

Я без труда достала билет на рейс “Пан-Америкэн”, дважды в неделю летавший из Москвы в Нью-Йорк. В середине семидесятых самолеты “Пан-Америкэн” редко вылетали из Москвы полностью загруженными. Самолеты “Аэрофлота”, напротив, летали полными: на них русские отправлялись в гости к родственникам, которым повезло эмигрировать в США. Русские не летали самолетами “Пан-Америкэн”, потому что купить билет на эти рейсы можно было только за доллары. Билеты на рейсы “Аэрофлота” оплачивали в рублях.

Тем вечером, прежде чем уйти домой с работы, я сказала друзьям из посольства, что лечу домой в короткий отпуск и что мне гораздо лучше будет лететь вместе с сестрой. Нам всегда приходилось придумывать убедительные предлоги для таких поездок, ведь никому не хотелось, чтобы в КГБ мои поездки связали с какой-либо подозрительной оперативной деятельностью. Хотя меня не считали сотрудницей ЦРУ, рисковать не стоило. В штаб-квартире мне посоветовали лететь в США под предлогом того, что мне нужно навестить семью, и возвращение в компании сестры делало это даже более правдоподобным.

Я взяла большой чемодан, чтобы потом привезти с собой овощи и другие предметы роскоши, которые я планировала купить в США. Когда мы с Мэри-Элис вышли в коридор с двумя огромными чемоданами и ручной кладью, я подумала, что мы выглядим, как эмигрантки. Мы дождались лифта. Зная, как быстро закрываются двери, которые нельзя было ни придержать, ни открыть какой-нибудь кнопкой, мы сунули внутрь чемоданы и вбежали в кабину следом за ними. Не успели мы перевести дух, как двери закрылись. Я попрыгала, и лифт поехал вниз.

Несмотря на смущение, мы были довольны собой и никак не ожидали, что лифт остановится раньше положенного. Решив, что мы доехали до первого этажа, я взяла свой чемодан и просунула его в образовавшуюся щель, как только двери немного раздвинулись. Но у лифта стоял мальчишка-подросток, державший поставленный на заднее колесо велосипед. Он не ожидал, что лифт придет полным и две женщины закричат на него, чтобы он отошел и дал им выйти. Я пыталась вынести из лифта огромный чемодан, а он одновременно пытался впихнуть внутрь велосипед. Когда двери стали закрываться, я запрыгнула обратно в лифт, а мальчишка отскочил на площадку.

К счастью, лифт поехал дальше вниз. Выходя из лифта и вытаскивая свой багаж, мы с Мэри-Элис хохотали до слез. Внизу уже ждала машина, на которой нас должны были доставить в аэропорт, — это было одним из немногих приятных преимуществ работы в посольстве. Уверена, шофер решил, что мы несказанно счастливы отправиться в США, потому что по дороге в аэропорт мы снова и снова вспоминали случай в лифте и разражались смехом.

Я провела в штаб-квартире неделю, изучая дело агента и подготавливая свою речь. Получив подробные инструкции от старшего офицера Кена, который вел его дело, я смогла убедить агента вернуться в Москву и продолжить работу на ЦРУ оттуда. Хотя в итоге он так и не вернулся. Он стал перебежчиком и прожил счастливую жизнь в США. Но тогда я приехала в Москву, довольная своей американской командировкой. Я гордилась своими достижениями. Шопоголиком я никогда не была, но неожиданно оценила огромный выбор вещей, на которые можно было потратить деньги дома. Мне также понравилось ужинать в хороших ресторанах в компании друзей. Я знала, что мне будет сложно еще на год вернуться к спартанской жизни в Москве.

В штаб-квартире я встретилась с офицерами из отдела СССР, описала прошлую закладку у “Стены” и мужчину, которого видела в отдалении. Они также сочли, что Тригон не пришел за пакетом, потому что не заметил проехавшей мимо машины, но однозначного объяснения случившегося у них не было. Нас удивляло, что за мной до сих пор не установили слежку, и мы пришли к выводу, что дело, возможно, в том, что я женщина, а следовательно, в КГБ считают, что я не могу заниматься оперативной работой.

Вернувшись в Москву, я разделила восторги офиса по поводу следующего синхронизированного обмена с Тригоном в “Лесу”. Майк и Эд шутили, что на этот раз мне, возможно, не придется снова самой забирать свой пакет. В середине июня мы с радостью увидели машину Тригона на “Парковке”: так он подавал нам сигнал, что готов оставить свой пакет в “Лесу”, опять же у основания фонарного столба.

Так случилось, что изначально этот объект, как и “Стена”, был подготовлен для доставки пакета из машины, но в прикуриватель мы включили сообщение, в котором предупредили Тригона, что наш офицер — вполне возможно, женщина — сделает закладку до 21:00, подойдя к столбу пешком, а затем сразу покинет это место. Мы велели Тригону прийти в “Лес” в 22:00 и забрать пакет, одновременно оставив свой на том же месте. Затем наш офицер должен был вернуться на объект, чтобы забрать его закладку.

Чтобы сообщить Тригону, что мы забрали его пакет, мы планировали подать сигнал, который Тригон мог увидеть на следующий день, а именно оставить пятно от губной помады на автобусной остановке на Кутузовском проспекте. Хотя такой сигнал был ему понятен, после того как я подала его один раз, мы решили, что он сопряжен с большим риском. Кто-нибудь мог издалека наблюдать за остановкой, а убедительной причины размазывать губную помаду по стеклянной стене у меня не было.

В день обмена мы провели обычное совещание, чтобы обговорить мой маршрут, место парковки, график операции и сигнал о ее успешном завершении. Хотя мы говорили об этом и на прошлых совещаниях, я не на шутку волновалась. Мне предстояло доставить самый важный пакет, который Тригон когда-либо получал.

Нил тщательно упаковал тайник в большом полене, удостоверившись, что содержимое надежно защищено от поломок. Мы понимали, что Нил проявляет особую осторожность из-за ручки с ядом. Он хотел обеспечить безопасность хрупкого резервуара, чтобы тот не разбился в процессе доставки пакета. В послании, записанном на везикулярную пленку, мы велели Тригону хранить эту ручку в безопасном месте и выражали уверенность в том, что он сумеет адекватно оценить ситуацию.

В пакет также поместили идентичную крупную ручку с миниатюрным фотоаппаратом. Мы сказали Тригону пользоваться ею на работе, вместо того чтобы носить документы домой и снимать их на 35-миллиметровую камеру. Нил положил в пакет двадцать дополнительных кассет миниатюрной пленки. На каждую кассету можно было снять 120 страниц, по одной странице документа на кадр. Любопытно, что техники из штаб-квартиры сделали обе ручки таким образом, чтобы ими можно было пользоваться по назначению. Если фотоаппарат еще можно было разглядеть при ближайшем рассмотрении, то ручка с ядом казалась совершенно обычной.

Нил добавил в пакет большую пачку рублевых купюр мелкого достоинства, украшения с изумрудами, одноразовые блокноты и везикулярную пленку с посланием к Тригону, в котором мы выражали свою радость по поводу того, что с ним все в порядке, и благодарили его за доставку прошлого пакета. Мы сообщали ему, что в штаб-квартире очень довольны предоставленными им документами. Хотя мы обсуждали возможность составления более точных инструкций относительно того, какая информация наиболее ценна для штаб-квартиры, мы решили не включать их в пакет, чтобы не раскрывать, к чему имеет доступ Тригон. Если бы пакет забрал кто-то другой — в худшем случае офицер КГБ, — такие инструкции могли привести к разоблачению Тригона. В штаб-квартире нам сказали, что с учетом уровня его доступа интерес представляют любые документы, которые он фотографирует на работе.

Наконец, Нил включил в пакет предупреждающую записку, которую обмотал вокруг содержимого тайника. В ней по-русски говорилось: “Если вы случайно нашли это полено и открыли его, не смотрите, что внутри. Возьмите деньги и выбросьте полено в реку вместе с содержимым, потому что, обладая им, вы окажетесь в смертельной опасности”. Мы хотели дать несчастному русскому обывателю шанс избавиться от полена, если бы он вдруг нашел его и попытался определить, кому оно предназначается и что лежит внутри.

Когда Нил заклеил крышку фрагментами коры, полено стало выглядеть весьма реалистичным. Ни взглянув на него, ни взвесив его, никто бы не понял, что это фальшивка. Лишь Тригон, увидев его у столба, мог догадаться, что оно адресовано именно ему. В отличие от прошлой сигаретной пачки, оно не входило в мою сумочку. Мне не хотелось нести его в пластиковом пакете, потому что пакет могли обыскать, хотя на улице такое происходило редко. Я решила засунуть его за ремень и спрятать под пальто, придерживая рукой. Мне хотелось чувствовать его возле своего тела.

В 18:00 я, как обычно, ушла с работы, приехала домой и помахала милиционеру, стоявшему у ворот. Я надела уличную одежду, включая весеннюю куртку, которая доходила мне до середины бедра и была довольно мешковатой, что позволяло мне без труда засунуть полено за пояс, не привлекая к нему внимания. В сумочку я положила водительские права и несколько монет, чтобы оплатить проезд в метро и при необходимости совершить экстренный звонок из таксофона. Если бы у меня возникли проблемы с машиной, которые помешали бы мне вовремя приехать в бар, чтобы подать сигнал об успешном завершении операции, я должна была бы позвонить Нилу и сказать что-нибудь не относящееся к делу и не вызывающее подозрений.

Я вышла из дома и поехала по улице Вавилова на двухчасовую автомобильную прогулку с целью обнаружения слежки. В конце концов я пришла к выводу, что за мной не следят. Порой, когда за мной пристраивалась машина, я начинала сомневаться в этом, думая, что просто не понимаю, как может выглядеть группа наружного наблюдения. Но затем машина уходила в сторону, а я делала еще несколько поворотов и оставалась одна на узких улицах в запутанном лабиринте дорог.

Катаясь по Москве перед операцией, я никогда не теряла бдительности. Оставаясь настороже, я внимательно проверяла боковые улицы и прослушивала частоту, на которой вели переговоры группы наблюдения КГБ, но редко слышала даже слабый сигнал. Наконец пришло время оставить машину и спуститься в метро. Я боялась попутчиков, ведь никогда нельзя было сказать наверняка, что мужчина напротив не едет домой, отработав смену в группе наружного наблюдения. Вдруг что-то во мне покажется ему подозрительным? Вдруг он вспомнит мое лицо из книги с фотографиями американцев? Даже стараясь сливаться с толпой, я не забывала об осторожности. Но тем вечером я уверенно вышла из метро и оказалась на улице одна.

Вечер был светлым — это было 21 июня, день летнего солнцестояния, самый длинный день в году. Я пошла по Кутузовскому проспекту, прикидывая, сколько времени мне понадобится, чтобы дойти до нужного места и доставить пакет до 21:00. Хотя солнце еще не зашло, я радостно заметила, что тропинка к парку лежит в тени. Тропинка тянулась в паре метров от дороги под сенью деревьев с крупными листьями. Хотя темнота служила мне укрытием, я не могла понять, есть ли в парке кто-нибудь еще. Было тихо: я не слышала ни шума улицы, ни шагов. Похоже, рядом никто не гулял.

Оставаясь в тени, я вытащила полено из-под куртки и сунула под мышку, расположив его вертикально, чтобы прикрыть рукой. Вернувшись на тротуар, я позволила полену выскользнуть и упасть у фонарного столба. После этого я вышла из парка тем же путем, которым в него зашла. Понимая, что не могу вернуться на место раньше, чем через полтора часа, я перешла на другую сторону улицы и углубилась в лабиринт высоких жилых домов.

Пока я гуляла, у меня было время подумать, какой пакет я только что доставила Тригону. Полено хранило тепло моего тела, и это был единственный личный контакт Тригона с нашей организацией. Я гадала, как он живет, идя на такие серьезные риски для сотрудничества с нами. Должно быть, он чувствовал себя одиноким. Он один противостоял могучей системе. В Боготе он хотя бы общался с оперативниками, встречаясь с ними на конспиративной квартире. Но здесь ему не с кем было поделиться своими страхами, надеждами и мечтами о будущем. Ему оставалось лишь цепляться за наши сдержанные послания, в которых мы выражали ему свою благодарность и хвалили его за успешную работу. Мы не могли установить с ним личный контакт, чтобы он не отступился от своей опасной миссии.

Мне было страшно думать о ручке с ядом, лежавшей в полене, которое он, возможно, подбирал в эту самую минуту. Как он определит, когда именно его арестуют? И найдет ли в себе смелость воспользоваться ручкой? Или же он ошибется, решив, что конец совсем близок, и слишком рано выпьет яд? Может, он попросил яд из дерзости, полагая, что мы ни за что не исполним его требование? Нет, я знала, что храбрости ему не занимать. Он все продумал, и я сдержала наше обещание, доставив ему яд. И все же мне было больно и страшно за него.

Вернувшись в парк, я обнаружила смятый молочный пакет ровно там, где оставила полено. Как всегда, чтобы никто не поднял пакет, Тригон покрыл его напоминающей рвоту субстанцией, которую он делал из горчичников. Осторожно подняв закладку, я положила ее в черный целлофановый пакет, который лежал у меня в сумочке. Вкус победы был сладок. Я наконец совершила первый синхронизированный обмен в Москве.

Единственной проблемой той операции стал сигнал о получении пакета. Мне нужно было нанести ярко-красной помадой метку на стену автобусной остановки. Выходя из парка, я посмотрела на другую сторону Кутузовского проспекта и заметила, что остановка полна людей. Выбора у меня не было: я должна была нанести свою метку, какими бы ни были обстоятельства.

Я подошла к остановке, словно намереваясь подождать автобус. Прислонившись снаружи к стеклянной стене, я медленно вытащила из кармана открытый тюбик помады. Мне хотелось, чтобы метку было хорошо видно, но от прилива адреналина я так разнервничалась, что надавила слишком сильно. Помада сломалась. И все же на остановке осталась небольшая метка. Не глядя на результат своей работы и не имея необходимости и дальше ждать придуманный автобус, я развернулась и пошла прочь, в сторону центра. Возвращаясь на метро к машине, я держала перепачканную помадой правую руку в кармане. В следующей радиопередаче мы сообщили Тригону, что получили его пакет.

На следующее утро я восторженно показала оперативникам, собравшимся в офисе, переданный Тригоном пакет и рассказала, как прошел мой удивительный вечер. Нил забрал у меня пакет, чтобы вскрыть его. Нам не терпелось узнать, что лежит внутри. Тригон передал нам катушки с 35-миллиметровой пленкой, которые поместил в презервативы, чтобы они не повредились на улице. На одной пленке было его личное письмо, адресованное нам. Он сказал, что зимой болел, а потому не мог осуществлять доставки по графику. Он также сказал, что всю зиму не пользовался машиной и не мог подавать сигналы на “Парковке”. На другие 35-миллиметровые пленки были отсняты бесценные документы, которые в течение нескольких месяцев переводили и распространяли эксперты из отдела СССР. К одному из документов прилагалась сопроводительная записка, которая указывала на его относительную важность, поскольку он был перенаправлен высшим чинам Министерства иностранных дел. Мне понравилось, каким надежным оказался синхронизированный обмен, и я предложила еще раз прибегнуть к нему в “Лесу”.

В августе в московском отделении начали подготовку к личной встрече Джека с Тригоном в московском парке. Сделать это было непросто, так как на протяжении всех двух лет командировки за Джеком следили почти постоянно. В штаб-квартиру отправили телеграмму с планом встречи, ставка в котором делалась на возможность вывести Джека на улицу без слежки. Русские знали, что его командировка подходит к концу, и подозревали, что он может пойти на риск, прежде чем покинуть Москву, ведь именно к такой тактике прибегало большинство разведывательных служб. Если готовящегося к возвращению офицера ловили и высылали из страны, заменить его было несложно, потому что новый оперативник уже был проинструктирован и готов к командировке, а может, даже находился в Москве. Если офицера высылали посреди командировки, заменить его было сложнее, и в отделении оставалось на одного человека меньше. В таком маленьком отделении, какое было в Москве в середине семидесятых годов, нехватка одного офицера ощущалась очень остро. Именно поэтому все ужасно обрадовались, когда Джек смог уйти от слежки и провести столь невероятную личную встречу.

Позже Джек сказал мне, что именно встреча с Тригоном в Москве стала одним из главных моментов его карьеры. Мы пошли на этот риск, чтобы лично сказать Тригону, как мы ценим его помощь. Так как Джек успел подружиться с Тригоном в Боготе, он мог ободрить Тригона и убедить его, что мы столь же привержены нашей общей миссии. Джек заверил Тригона, что мы знаем, как он страдает от одиночества, не имея возможности доверять никому, кроме офицеров ЦРУ, которых он мог заметить в тени, передавая свои пакеты с украденными государственными тайнами СССР. Мы понимали, что ему невероятно тяжело оставаться в здравом уме и заботиться о собственной безопасности.

Джек подробно описал свою встречу с Тригоном. Заметив друг друга, они сначала пожали друг другу руки, а затем крепко обнялись. И Джека, и Тригона переполняли чувства. Они понимали, что миссия Тригона в качестве тайного агента в Москве требует невероятной смелости и отваги. Первые несколько минут они все говорили друг другу, как здорово встретиться в Москве.

Тригон заметно нервничал: выступивший у него над губой пот каплями скатывался ему на подбородок, хотя вечер был прохладный. У него бегали глаза. Он внимательно смотрел по сторонам, опасаясь, что его заметят в компании американца. Они немного прошлись по парку и сели на скамейку, которую не было видно с других тропинок.

Шокировав Джека, Тригон вытащил из кармана пальто пачку оригинальных документов советского МИДа и несколько катушек 35-миллиметровой пленки. Когда Тригон протянул их Джеку, тот выразил опасения, что пропажу заметят, но Тригон заверил его, что должен был их уничтожить, а потому их никто не хватится. Джек быстро свернул их и положил во внутренний карман пиджака, не смея изучать документы у всех на виду. Если бы его арестовали и обыскали офицеры КГБ, он не сумел бы объяснить, откуда у него подлинные документы МИДа. Одной из главных опасностей личных встреч с агентами в Москве был риск, что агент уже разоблачен и участвует в засаде, спланированной КГБ. Но мы решили, что потенциальная выгода от личной встречи с Тригоном гораздо существеннее, чем этот риск, который представлялся нам незначительным. На тот момент у нас не было оснований сомневаться в успешном ходе операции с Тригоном.

За сорок минут Джек передал Тригону искреннюю благодарность директора центральной разведки. Он подтвердил, что Тригон внес большой вклад в общее дело и помог поправить репутацию ЦРУ, которая пошатнулась после расследования, проведенного сенатской комиссией. Джек сказал Тригону, что директор лично передал его документы президенту США и что лишь небольшая группа высокопоставленных чиновников, занимавшихся американской внешней политикой, знает о работе Тригона на американское правительство. Джек подчеркнул, что предоставленные Тригоном документы помогли правительству США лучше понять советские попытки влияния на международные конфликты в нестабильных регионах мира и найти способ противостоять им. Позже Джек сказал нам, что Тригон, казалось, гордился тем, какое влияние оказывает на ситуацию, сотрудничая с нами.

Джек заверил Тригона, что мы печемся о его безопасности в Москве и обещаем устроить его будущую жизнь за пределами Советского Союза. Чтобы успокоить его, Джек еще раз прошелся по плану его эвакуации и подтвердил, что мы готовы вывезти его из Москвы, как только он почувствует, что попал под подозрение. Тригон полагал, что прошел все важные проверки безопасности, которым подвергали всех возвращающихся из-за рубежа дипломатов, и теперь не сомневался, что претензий к нему нет. При этом Тригон сказал Джеку, что месяцем ранее его офис попал под подозрение, в связи с чем ему пришлось на всякий случай выбросить ручку с ядом и другое шпионское оборудование. Тригон сообщил, что с ним не случилось ничего необычного. Судя по всему, КГБ закрыл это дело о возможном нарушении режима безопасности.

Затем Тригон попросил Джека доставить ему новую ручку с ядом. Решив еще раз обсудить этот вопрос с Тригоном, Джек подчеркнул, что мы боимся, как бы он не прибегнул к яду слишком рано. Тригон ответил, что яд нужен ему, чтобы сохранять спокойствие. Он пообещал Джеку, что не будет чрезмерно рисковать при сборе документов, если узнает о проведении других проверок безопасности. Получив такие гарантии, Джек пообещал Тригону прислать яд в следующем пакете. Понимая, что встреча затянулась, они неохотно пожали друг другу руки, и разными путями вышли из парка.

Джек сказал, что ему было сложно объяснить Тригону, как мы обеспокоены его безопасностью, а также подчеркнуть, как мы ценим его работу на американское правительство. Позже Джек признался мне, что его поразило, насколько этот смелый человек был привержен своей миссии, сотрудничая с ЦРУ. Я завидовала встрече Джека с Тригоном. Когда мы с Тригоном анонимно проходили рядом в ночи, мне ужасно хотелось с ним поговорить. Я бы сказала, как восхищаюсь им, и заверила его, что понимаю, с какими трудностями мы сталкиваемся, в одиночку блуждая по московским улицам, чтобы доставлять пакеты друг другу.

Наш начальник, Тим, был чудесным человеком с прекрасным чувством юмора. Он был единственным холостым офицером московского отделения, и мы с ним часто обсуждали, как тяжело жить одному в Москве. Однажды, выпив несколько бутылок пива на вечеринке в офисе, мы разговорились о личной жизни. Мы сокрушались, что не можем танцевать медленные танцы даже с американцами, потому что постоянно носим потайные антенны и миниатюрные передатчики и боимся, что партнер нащупает прибор, прикрепленный под мышкой. Привести кого-нибудь домой и незаметно раздеться, убрав провода и маленькие металлические коробочки, было просто невозможно. Хохоча до упаду, мы с Тимом делились этими интимными наблюдениями. Больше никто не понимал, в чем наша проблема и почему мы смеемся до слез.

За Тимом следили постоянно. Офицеры КГБ не притесняли его, но любили с ним поиграть. Тим был прекрасным рассказчиком и подчеркивал в своих историях все забавные детали, выставляя себя жертвой в каждом анекдоте. Однажды в понедельник утром он рассказал нам, как в субботу сходил в ресторан. Вместе с большой группой американцев он отправился в особенно разбитной московский ресторан, где русские постоянно пели и танцевали, поднимая тосты вместе с американцами, которых “случайно” увидели за соседним столом. На самом деле мы подозревали, что всякий раз, когда мы заказывали столик в ресторане, в КГБ заказывали соседний столик для своих офицеров или осведомителей, надеясь, что они подслушают обличающие нас разговоры или хотя бы подружатся с американцами.

Тем вечером Тим пригласил с собой Сьюзан, которая работала в посольстве секретарем. Компания веселилась на всю катушку, вероятно, перебирая с водкой, чтобы не ударить в грязь лицом перед русскими, сидящими за соседним столом. Слишком поздно покинув ресторан, американцы направились к своим машинам, на ходу прощаясь друг с другом. Смеясь, они подшучивали над Тимом, который успел потанцевать с какой-то толстой русской дамой, решившей, что он прекрасный танцор. Тим завел свои “Жигули” и включил передачу, чтобы тронуться с места, но задние колеса закрутились вхолостую. Он подумал, что под ними лед, потому что на дворе была зима, однако, высунувшись из машины, увидел лишь сухой асфальт. Он снова попробовал тронуться, но ничего не вышло.

Вместе с другими американцами, заметившими, что он никак не может совладать с машиной, они обнаружил толстый провод, который тянулся от старого фонарного столба к задней оси его “Жигулей”. Нажимая на газ, он фактически тянул столб за собой. Вся компания расхохоталась — всем было известно, что у Тима часто возникают необычные проблемы. Провод отвязали, и Тим поехал домой, не переставая смеяться по пути. Когда он рассказал нам эту замечательную историю, мы согласились, что только сотрудники группы наружного наблюдения могли так добродушно над ним подшутить. Тим умел смеяться над собой, а это важное качество для руководителя.

Когда летом 1976 года Джек покинул Москву сразу после встречи с Тригоном, мы поняли, как въедливо он контролировал все аспекты подготовки операций по доставке пакетов. Мы с Нилом внимательно следили, чтобы ничего не забыть. График доставок не давал нам права на ошибку. По вечерам и выходным я искала новые места для тайников. Если вечером мне предстояло отправиться на задание, я просматривала все поступавшие в офис телеграммы в обед, а затем еще раз, в 18:00. Чувствуя себя в ответе за работу с Тригоном, я по два раза перепроверяла содержимое его пакетов.

Мне не нравились новые коллеги и оперативник, приехавший на смену Джеку. Мне казалось, что у них нет ни сил, ни желания выйти на улицу и учиться оперативной работе в Москве. Возможно, они понапрасну рисковали и срезали углы, не слишком скрываясь при поиске новых мест для закладок и проверке старых под пристальным вниманием слежки. Мне было сложно смириться с произошедшими в офисе переменами. Я хорошо ориентировалась в городе, знала свою оперативную среду и всегда оставалась настороже, замечая все необычное. Когда меня спрашивали, я делилась с новыми офицерами информацией о некоторых районах города, хотя слежки за мной по-прежнему не было. Как правило, я не давала комментариев, если только ко мне не обращались за советом. Мне пришлось долго и усердно работать, чтобы научиться вести оперативную деятельность в Москве, и ценнее всего был собственный опыт. Никто не мог объяснить этого в теории.

Мы готовились к доставке нового пакета, который Тригон должен был получить в середине сентября 1976 года. В нем лежал новый график коммуникаций, новая ручка с ядом, опять привезенная в ручной клади в Москву, новая идентичная ручка с миниатюрным фотоаппаратом и кассеты пленки к нему. Нил снова аккуратно положил все это в тайник, замаскированный под полено.

Накануне запланированной даты доставки Тригон поставил машину на “Парковке”. Увидев этот сигнал, мы обрадовались, что в его жизни ничего не изменилось. Мне не терпелось следующим вечером осуществить закладку пакета на объекте “Лес”. Теперь я была самой опытной в таких операциях и научилась работать на улице и вести себя естественно, не совершая никаких подозрительных действий. Но стоило мне подумать, что и в этот раз все пойдет по накатанной, как случилось нечто неожиданное.

Я шагала по загруженному Кутузовскому проспекту к мемориальному парку Победы на Староможайском шоссе в восточной части Москвы[3]. Осенью темнело раньше, что играло мне на руку, но при этом вечера были холодными и влажными. Я волновалась не меньше, чем при прошлых доставках пакетов Тригону, которыми занималась на протяжении последних девяти месяцев. Внутри у меня все бурлило.

Подходя к тротуару, я увидела машину, которая повернула в мою сторону с односторонней дороги, идущей через парк. По собственному опыту я знала, что в этот поздний час машин в парке почти не бывает, а потому сразу насторожилась. Перебирая в голове возможные варианты, я подумала, что для меня вполне могли устроить засаду. Если агента арестовали, теперь офицеры КГБ ожидали, когда я попаду в ловушку, оставив пакет в условленном месте. Это был разведывательный автомобиль, который искал именно меня.

Уняв панику и успокоив скачущие мысли, я не стала смотреть на приближающуюся машину. Она не замедляла ход, и это был хороший знак. Я слышала, что раньше во время арестов офицеры КГБ выпрыгивали из тормозящей машины и хватали офицера ЦРУ. Фары этой машины не горели, но в Москве в этом не было ничего удивительного, потому что при движении обычно использовались только габаритные огни. Такая практика сохранилась со времен Второй мировой войны, когда русские специально затемняли улицы, чтобы немецкие самолеты не могли найти границы города.

Машина была черной “Волгой” — такой же, как у Тригона. Я бросила взгляд на передний номер и увидела на белом фоне черные буквы “МКГ”, но цифры разглядеть не смогла. Номер показался мне знакомым. Неужели это был Тригон? Я мельком глянула на пассажирское сиденье — там сидела блондинка, волосы которой были собраны в конский хвост. В полумраке мне было сложно рассмотреть водителя, но за рулем точно сидел темноволосый мужчина. Когда машина обогнала меня, я увидела задний номер. Это был Тригон. Сердце вдвое быстрее забилось у меня в груди от внезапного прилива адреналина.

Ему еще не полагалось быть здесь, и уж точно не с какой-то женщиной в машине. Он приехал на час раньше. Мы велели ему четко следовать инструкциям и приезжать вовремя: ни раньше, ни позже. Само собой, мы даже не подумали сказать ему, чтобы он приезжал один. Это было совершенно очевидно.

Габаритные огни подсказали мне, что машина повернула налево, на широкое Можайское шоссе. Я пересекла улицу и пошла по темной тропинке, которая тянулась по парку меж деревьев и кустов, невидимая с тротуара. Я все пыталась понять, почему Тригон приехал раньше. Я шагала по парку, как будто не случилось ничего необычного, но не знала, что и думать. Передо мной встала дилемма. И даже не одна.

Мне нужно было облегчиться, и с этим я ничего не могла поделать. Я отошла в сторонку, чтобы найти укромное местечко, и, пригнувшись, нырнула под низкие ветки, которые так и норовили выколоть мне глаз. На всякий случай я всегда носила в кармане небольшой рулончик туалетной бумаги. Было сложно представить, что приличная, образованная американка присаживается пописать в московском парке, и поэтому, когда коллега-оперативник спросил меня, уверена ли я, что за мной не следили, я едва сумела сдержать смех.

Почувствовав себя лучше, я вернулась к мыслям о Тригоне. Зачем он привез с собой женщину и как это влияло на мой план осуществить закладку этим вечером? Я вдруг поняла, что мне платят большие деньги, чтобы я принимала как раз такие решения. Впрочем, это было далеко от правды: в московском офисе по рангу я была ниже всех оперативников и получала, соответственно, меньше всех.

Мне нужно было подумать. Должно быть, Тригон привез ее, чтобы у него появился повод прогуляться по парку осенним вечером. Но какой в этом смысл? Он не мог объяснить ей, зачем поднимает с земли полено, хотя оно и казалось совершенно реалистичным. Он жил в квартире, где не было камина, а потому полено ему было ни к чему. Как и раньше, Нил запечатал его, аккуратно приклеив на стыки фрагменты коры и комки земли, чтобы полено не отличалось от настоящего.

Если Тригон собирался оставить Хвостатую, как я ее прозвала, в машине, я понятия не имела, как он планировал объяснить ей, зачем так поздно уходит с портфелем в парк. Может, он сказал ей, куда направляется, когда она заподозрила, что что-то неладно, и задала ему прямой вопрос? Хуже всего, если ее подослали из КГБ, чтобы она закрутила с Тригоном роман и выяснила, не шпионит ли он в интересах иностранного правительства. Тригон был тем еще дамским угодником.

Я должна была решить, передавать ли ему пакет. В нем были материалы, без которых операция не могла продолжаться, включая график будущих обменов. Тригон ничего не получал с июня, когда вернул свою миниатюрную камеру и пленки с фотографиями засекреченных документов. Новую миниатюрную камеру, снова спрятанную в чернильной ручке, было очень легко положить в карман у всех на виду. Но я не могла оставить ручку с ядом лежать на улице, чтобы ее подобрал случайный человек, если Тригон не придет за пакетом.

Добравшись до места закладки возле основания фонарного столба у дороги, пересекающей парк, я остановилась и прислушалась. Ничто не нарушало тишину. Я сунула руку за пазуху и вытащила полено, которое лежало у меня за поясом. Как и в прошлый раз, я позволила ему соскользнуть на землю по ноге. С тихим стуком оно легло у столба. Мне показалось, что этот фонарь светит ярче всех фонарей Москвы, но я списала это ощущение на проделки воображения, подстегиваемого адреналином. Пакет лежал в тени, по другую сторону от дороги, и не привлекал к себе внимания.

Я задумалась, что делать дальше. На совещаниях мы ни разу не обсуждали, как быть, если Тригон появится на месте не один. Мне нужно было принять решение, основываясь на собственном опыте и оперативном инстинкте.

Когда я проходила курс внутренней оперативной подготовки, Берни и Рой постоянно подчеркивали, что самый верный способ избежать обнаружения — не останавливаться после закладки тайника. Уходя от места закладки, можно было увести с собой и группу наружного наблюдения. Меня учили не стоять на месте, не оборачиваться и не копаться в сумочке после доставки пакета. Нельзя было ничем привлекать к себе внимание слежки. Но за мной никто не следил. Я была в парке одна.

Берни и Рой также учили нас никогда, ни при каких обстоятельствах не использовать одно место дважды. “Лес” мы использовали дважды. Мы знали, что за мной не установлена слежка, а следовательно, этот объект ни разу не попадал в поле зрения КГБ, и потому решили вернуться на знакомое место еще раз, чтобы не переживать, что Тригон не сможет обнаружить пакет в новом месте, где он еще не бывал.

Постепенно удаляясь от столба с тайником, я была уверена в одном. Я не могла просто бросить этот пакет, содержащий опасную, смертельную ношу. Мне нужно было удостовериться, что Тригон его забрал. Если бы он за ним не пришел, я бы сама забрала свою закладку. Если бы пакет забрал незнакомец, не соответствующий описанию Тригона, я поняла бы, что операция скомпрометирована.

Я решила остаться неподалеку и понаблюдать за пакетом. Тем самым я нарушила самое главное правило. Я не знала, как буду объясняться перед шефом, но решила подумать об этом позже, понимая, что другого выхода у меня нет.

Свернув с тропинки, я нашла укромное место для наблюдения — большой куст без колючек. Я залезла под низкие ветви и села на колени, гадая, сколько смогу просидеть в такой позе и когда появится Тригон. Стараясь замаскироваться и пригнуться как можно ниже, я зарылась в сухую листву. Ноги ныли, и я понимала, что заснуть я точно не рискую.

Меня одолевали сомнения. Если Тригон увидит меня, он решит, что я из КГБ и сижу в засаде, чтобы поймать его с поличным, когда он поднимет оставленный ЦРУ пакет. Я понимала, что в таком случае вся миссия обернется провалом. Напуганный, он, скорее всего, больше никогда не рискнет совершить обмен. Мое решение окажется ошибкой, и оправдаться в офисе я не смогу. Возможно, оно станет моим последним решением в Москве, ведь информация Тригона слишком важна для американского правительства, которое хочет заранее знать позицию Советского Союза по ряду вопросов.

Прошел час. Я старалась дышать медленно и ровно, но чувствовала напряжение в груди. Когда я начала бояться, что на меня нападут невидимые звери, в паре метров от меня раздался шорох сухих листьев. Мимо прошел мужчина с большим портфелем. Это был Тригон.

Я видела, как он подошел к столбу и поставил на землю свой европейский портфель. Открыв его, он наклонился. Со своей позиции я не видела, что именно он делает, но решила, что он кладет к столбу свой молочный пакет, а затем забирает полено. Он закрыл портфель. Не теряя ни секунды, он развернулся и быстро прошел мимо меня на тропинку. Когда его шаги стихли, я наконец смогла снова вдохнуть.

Мне не верилось, что все случилось так просто. Он появился рядом и тотчас исчез. Я выждала десять минут, прокручивая в голове те пятнадцать, от силы тридцать секунд, которые занял обмен пакетов. Все получилось. Он меня не заметил. Я узнала его, хотя никогда не была так близко к нему.

Можно было выбираться из засады. Сначала мои ноги отказывались двигаться. Я медленно поднялась, осматриваясь и вдыхая свежий ночной воздух. К счастью, все это происходило под покровом темноты.

Я быстро подошла к фонарю и забрала смятый молочный пакет. Он был замаскирован как обычно: измазан горчицей, которая стекала по краям, делая его непривлекательным для тех, кто мог бы позариться на него в ином случае. Быстро сунув его в целлофановый пакет, я закрыла сумочку и вышла из парка.

По дороге домой у меня в голове крутились вопросы. Кто такая Хвостатая? Почему она была с ним? Как он объяснил ей, почему оставляет ее одну в машине и отправляется в парк с портфелем в 22:00? Но больше всего меня интересовало, что ей известно.

Когда я добралась до дома, я ощущала себя вконец вымотанной. Не без труда я переоделась во фланелевую ночную рубашку. Положив сумочку возле подушки и обмотав ремешок вокруг руки, я заснула. Проснулась я рано. Потянувшись и почувствовав, что сумочка по-прежнему рядом, я поняла, что случившееся прошлым вечером — правда, а не кошмарный сон.

Утром в офисе я рассказала, как прошла операция, и мы обсудили рапорт Джека о встрече с Тригоном в августе. Мы вспомнили, что Тригон тогда волновался, потел и нервно озирался по сторонам. Возможно, он просто опасался за свою безопасность, находясь в компании известного офицера ЦРУ. А возможно, эту встречу подстроили в КГБ. Что, если он переживал, что Джек заметит его куратора из КГБ, который прятался в парке во время этой личной встречи? Теперь, когда на сцену вышла Хвостатая, мы не знали наверняка, как обстоят дела в нашей опасной игре.

Как выяснилось впоследствии, самым главным тем вечером оказалось то, что я удостоверилась, что Тригон забрал наш пакет. Зная, как развивались события дальше, я не сомневаюсь, что это сыграло решающую роль.

К нашему огромному сожалению, молочный пакет оказался пуст, что я заподозрила еще в тот момент, когда ощутила его невесомость. Мы решили, что в августе, лично встретившись с Джеком, Тригон передал ему все документы, которые успел собрать. Нас не могло не радовать, что после этого обмена в “Лесу” Тригон вернулся в дело, получив новый график доставок. Теперь у него снова были и миниатюрный фотоаппарат, и ручка с ядом. Другие оперативники шутили, что я ревную его к Хвостатой. Смеясь вместе с ними, я все же подчеркивала, что Тригон верен мне, а ее привез с собой, чтобы объяснить, почему ему вдруг захотелось погулять в столь поздний час.

Мы продолжили гадать, зачем Хвостатая была в “Лесу”, когда связались с отделом СССР в штаб-квартире. Возглавивший его Джек всячески старался поддержать нас, пока мы бились над вопросами, которые оставались без ответа. Не желая отступать от намеченного графика, мы готовились получить следующий пакет от Тригона в октябре, а в ответный пакет включить сообщение, подчеркнув, как важно, чтобы он приходил на объекты один.

В октябре Тригон должен был доставить нам пакет на Ленинских горах. Мы нашли подходящее место, чтобы сделать закладку под наблюдением. Увидев машину Тригона на “Парковке” в 19:00, офицер ЦРУ тем же вечером отправился на объект. Высокие деревья в парке на Ленинских горах отбрасывали густые тени, которые служили ему прикрытием.

Приблизившись к месту закладки в небольшой лощине, оперативник опешил: там лежало полено, которое мы передали Тригону в прошлый раз в “Лесу”. Судя по всему, Тригону удалось заново упаковать его, положить внутрь пленку и записку, а затем закрыть тайник и обклеить место стыка с крышкой землей и листьями — ровно так, как это делал Нил. Оперативник сообщил, что полено прекрасно вписывалось в окружающий ландшафт и не привлекало к себе внимание в темноте среди листвы и деревьев. Тригон был умен и догадался снова использовать полено в идеальном месте. Именно таких действий мы от него и ожидали.

На следующее утро Нил осторожно открыл тайник. Среди миниатюрных кассет нашлась одна катушка 35-миллиметровой пленки, на которую Тригон сфотографировал личное письмо. Он сообщал, что испытывает проблемы со здоровьем: его терзает бессонница, у него выпадают волосы и болит в груди. Он попросил прояснить, какие именно документы нас интересуют. Его явно мучила необходимость вести двойную жизнь. В штаб-квартире нам порекомендовали помочь ему поправить здоровье, включив в декабрьский пакет мультивитамины и какое-нибудь слабое успокоительное.

Аналитик из штаб-квартиры изучил документы, которые Тригон сфотографировал на миниатюрную камеру. К счастью, не изменились ни типы документов, ни качество съемки. Техник из штаб-квартиры, который всегда проявлял его миниатюрные пленки, сказал, что техника соответствует той, что наблюдалась в предыдущих пакетах. В таких оценках мы полагались на штаб-квартиру, потому что ни разу сами не видели проявленную миниатюрную пленку.

В декабре Нил наполнил небольшое полено таблетками, которые, по мнению медиков из штаб-квартиры, могли помочь Тригону поправить здоровье. Как и раньше, я принесла его в “Лес”, где все было засыпано снегом. Полено упало в тень от фонарного столба. Сделав закладку, я решила пойти дальше вперед, вместо того чтобы возвращаться той же дорогой. После прошлого обмена, когда Тригон появился на месте с Хвостатой, я не знала точно, где он ставит машину, ведь он вошел в парк с неожиданной стороны. Мне не хотелось рисковать случайной встречей с ним, а потому я пошла дальше, в сторону высоких многоквартирных домов на Кутузовском проспекте. Я отошла на достаточное расстояние, вернулась обратно по другой стороне проспекта, а затем повторила свой маневр еще раз. Пока я гуляла, мои следы успело замести снегом. Через час я решила, что Тригон уже забрал свой пакет и ушел.

В парке было тихо. Когда на земле лежит снег, мир замолкает — точно так же стихают все звуки, когда надеваешь шумоподавляющие наушники. К счастью, снегопад прекратился, иначе я бы уже была похожа на ходячего снеговика. Поднявшись по тропинке на другой стороне улицы, я подошла к нужному фонарю. Почти не замедляя шага, я поравнялась с ним, прислушиваясь и оглядываясь, чтобы удостовериться, что рядом никого нет.

Убедившись, что я одна, я увидела смятый молочный пакет, на этот раз накрытый темной промасленной тряпкой. Наклонившись, я поместила все это в небольшой черный пакет, который держала в сумочке, вышла на тенистую тропинку и направилась к выходу из парка. Волна адреналина, накрывшая меня, когда я забирала пакет, уже схлынула, и я почувствовала, что замерзла и устала. Мне хотелось домой, но отдохнуть можно было лишь в метро, а до него еще нужно было дойти. На улице никого не было. Когда я вышла из пустынного метро, я по привычке вернулась к машине другим путем. Наконец сев за руль, я заблокировала дверь и с облегчением выдохнула. Я выбилась из сил. Мне пора было лежать в кровати под одеялом. По крайней мере, эта операция обошлась без сюрпризов.

Но молочный пакет опять был пуст. Хотя мы надеялись получить миниатюрные кассеты с текущими сведениями, мы были довольны, что Тригон передал нам пакет. Может, витамины и слабые успокоительные помогут ему расслабиться, восстановить силы и обрести душевный покой. Мы старались не унывать, убеждая себя, что с Тригоном все в порядке, но при этом волновались за него.

Зима 1977 года была очень холодной. В январе и феврале температура часто опускалась до минус 30–40 градусов Цельсия. В свободное время в выходные я каталась на лыжах в густых лесах вокруг Москвы. Ясные дни делали московские зимы терпимыми. Часто я каталась на лыжах вместе со своей подругой Эллен, и нам было хорошо вместе, потому что у нас был примерно одинаковый уровень подготовки. Мы хохотали от души, когда одна из нас падала или беспомощно съезжала с лыжни. Стараясь до полудня выехать из березового леса, мы возвращались ко мне в квартиру, потому что зимой дни были короткими. В такие ясные зимние дни солнце появлялось на горизонте около 9:00, описывало низкую дугу по синему небу и скрывалось из виду к 15:30.

Эллен приезжала из посольства ко мне, и мы без труда помещали лыжи в мои “Жигули”. Их основания лежали у нас в ногах, между водительским и пассажирским сиденьями, а носы тянулись к заднему стеклу. Мы обе купили лыжи в магазине “Стокманн” в Хельсинки, когда только приехали в Москву. Во вторник мы просто сообщили продавцу по телефону наш рост и размер обуви, а в пятницу нам уже прислали заказ. Все подошло идеально, словно было сделано по мерке, и стоило не так уж дорого.

Мы уезжали на пять-десять километров от дома, ставили машину на широкой обочине, надевали лыжи и уходили в лес. Когда мы останавливались на лыжне, чтобы полюбоваться красотой и насладиться спокойствием, я видела иней на ярко-рыжих волосах Эллен, в роду которой явно были ирландцы. Мы катались вдоль бесконечных ровных рядов берез и елей в новых посадках. Время от времени до нас доносилась музыка Чайковского — вероятно, она раздавалась из радиоприемника другого лыжника. Эта идиллия резко контрастировала с унылой, серой жизнью в Москве.

Восьмого марта 1977 года, в советский праздник, который в Москве называли Международным днем женщин-коммунисток[4], мы решили в последний раз прокатиться на лыжах. Хотя за зиму выпало три метра снега, мы знали, что наши ясные дни сочтены, потому что скоро им на смену должна прийти долгая распутица, когда в Москве все тает и капает, превращая белый снег в коричневую слякоть. Как всегда, в нашем лыжном лесу не было почти никого. Эллен пошла первой. У нас была любимая лыжня, которая долго тянулась без поворотов. По правую руку от нее стояли белые березы, а по левую — темно-зеленые ели. Лыжня шла по ровной местности, но заканчивалась небольшим трамплином, после которого начинался гладкий спуск на луг, где можно было разогнаться. Идущая в нескольких метрах впереди Эллен непринужденно скользила по лыжне.

Она спрыгнула с трамплина, а затем я увидела, как в воздух полетели ее лыжи и палки, и успела остановиться на самом краю. Внизу снег растаял и превратился в грязное месиво, в которое и упала Эллен. Мы смеялись до слез, пока она поднималась на ноги, отчаянно пытаясь стряхнуть с себя грязь и мокрый снег. Больше мы ни разу не катались на лыжах в Москве.

Когда температура опустилась до минус сорока, я с удивлением обнаружила, что чувствую разницу по сравнению с минус тридцатью. Я думала, что холод и есть холод. Но при столь низкой температуре у меня замерзала даже влага в носу. Когда мы небольшой компанией отправились на американскую дачу, старый дом из дерева и кирпича, который находился за городом, в деревне Тарасовка, примерно в 50 минутах на машине к северу от центра Москвы, мне пришлось на ночь внести в дом свой автомобильный аккумулятор, чтобы он согрелся и позволил мне на следующее утро завести машину и вернуться в Москву.

На дачу можно было сбежать от тягот московской жизни. За время двухгодичной командировки каждая американская семья (в данном случае холостяки считались семейными ячейками) по очереди останавливалась на даче на неделю или на выходные. Летом на даче было чудесно: долгие дни, возможность покататься на лодке или байдарке по реке, которая текла рядом с дачей, и прогуляться по соседней деревне со старыми деревянными домами до единственной колонки в самом центре. Зимой мы ходили в деревню на лыжах и иногда катались на санках с высокого берега реки, вылетая прямо на лед. На даче жил русский смотритель, который наполнял стоящие на заднем дворе огромные деревянные ящики сухими поленьями для огромной каменной печи, отапливавшей почти весь первый этаж. Спать на втором этаже зимой было все равно что спать в палатке у полярного круга, хотя на даче было множество теплых одеял.

И все же мне нравилась московская зима. Меня завораживало уникальное воздействие минусовых температур. После морозных ясных ночей на моей машине лежал мелкий снежок, хотя на небе не было ни облачка. Мой ученый сосед Билл объяснял, что это особый тип инея, который кристаллизуется в атмосфере, когда воздух слишком холодный, чтобы удерживать влагу. Учитывая, сколько времени я проводила на улице, мне оставалось лишь порадоваться, что я люблю зиму и не страдаю от холода, как остальные.

По графику Тригон должен был доставить нам пакет в январе 1977 года, сделав закладку в одном из парков неподалеку от моего дома. Объект с кодовым названием “Валун” находился чуть в стороне от основной дорожки парка возле “крупного валуна, который будет заметно даже из-под глубочайшего снега”, как сообщалось в описании места. По опыту мы знали, что обычно Тригон не занимался оперативными действиями зимой. Он сказал нам, что прошлую зиму провел в санатории, где проходил респираторное лечение. В связи с этим мы не слишком надеялись получить этот пакет.

Увидев его машину на “Парковке” вечером в пятницу накануне доставки, которая была назначена на субботу, мы удивились. Было решено, что за пакетом отправлюсь я, потому что я могла, вероятно, рассчитывать на отсутствие слежки, а объект находился неподалеку от моей квартиры, рядом с местом, где я пару раз каталась на лыжах. Проснувшись ранним субботним утром, я увидела за окном сильнейший снегопад. Должно быть, в час выпадало сантиметров пять-семь снега, почти как в условиях белой мглы. Не останавливаясь ни перед чем, я подготовила лыжную одежду, включая пуховый полукомбинезон и голубой пуховик с капюшоном, чтобы снег не забивался мне за воротник, а также толстые черные варежки.

Когда около девяти утра я вышла из дома с лыжами в руках, чтобы проехаться по району и определить, нет ли за мной слежки, милиционер грелся в своей будке. Я кивнула ему. Предполагалось, что на объекте “Валун” можно работать и под наблюдением, потому что скала давала прекрасное прикрытие, чтобы остановиться рядом и пристегнуть лыжи к ботинкам. Даже если бы я заметила слежку, я смогла бы забрать пакет Тригона, не дав группе наблюдения оснований заподозрить, что я совершила какое-то оперативное действие. Но слежки за мной, как всегда, не было.

Вероятно, я казалась сумасшедшей, которая решила покататься на лыжах в метель, но доехать до нужного места не составило труда. У меня была шипованная резина, которая обеспечивала машине хорошее сцепление со скользкой поверхностью. Вскоре я поняла, что едва ли не одна на дороге. Мало кто отважился выйти на улицу этим снежным субботним утром. В основном машины ехали в сторону центра, а я — им навстречу. Я припарковалась на обочине дороги, съехав достаточно далеко, чтобы никто не задел мои “Жигули”. Вскоре машина, заметаемая снегом, превратилась в сугроб. Я решила, что потом найду способ ее откопать.

Взяв лыжи и палки, я вошла в парк. Когда тропинка повернула, я увидела валун и поразилась, как сильно он засыпан снегом, хотя снег и съезжал с него, как глазурь с кекса. У основания валуна в снегу виднелось лишь небольшое углубление. Я полагала, что пакет лежит там не больше часа, поскольку инструкции велели Тригону доставить его незадолго до 9:00, а на часах было 10:00. Если он приходил на объект, его следы засыпало снегом.

Я обошла валун и прислонила лыжи к его задней части, зная, что именно там Тригон должен был оставить свой пакет. Я надеялась увидеть небольшой бугорок, но снег был совершенно гладким. Я принялась раскапывать снег в условленном месте. Мы не обсуждали, как будет замаскирован этот пакет, но я ожидала найти что-то мятое — молочный пакет, жестянку, грязную тряпку или старую лыжную шапку.

Чем дальше я копала, тем больше убеждалась, что пакета там нет. Может, из-за снега я запуталась и искала тайник не с той стороны валуна? Я невозмутимо обошла валун, разгребая снег вокруг него лыжными палками и носками ботинок. Пакета не было. Я была на грани паники. Надеясь, что пакет все же найдется, я все больше сомневалась в этом. Я то и дело осматривалась, но в парке больше никого не было видно. Должно быть, метели не испугалась я одна. Постепенно я разворошила весь снег у основания валуна. Пакета нигде не было.

Понимая, что я почти двадцать минут потратила на тщетные поиски закладки, я вернулась в машину. Быстро смахнув густой снег с лобового и заднего стекла, я медленно открыла дверцу. Снег упал с крыши прямо над дверцей на водительское сиденье. Смахнув большую его часть, я села в сухую машину, которая еще хранила остаточное тепло. Мне не было холодно, ведь я энергично работала, раскапывая снег, но я чувствовала, что у меня совсем не осталось сил. Я насторожилась, не сумев разыскать пакет. Так как была суббота, мне не с кем было поделиться рассказом об этой ужасной, неудачной вылазке.

В понедельник я сказала коллегам, что Тригон не оставил для нас пакет. Мы вполне логично решили, что он не пришел на объект из-за метели, но нас это очень расстроило. В субботу вечером мы не подали ему сигнал о получении пакета, чтобы он понял, что мы не нашли закладку, если он ее все же сделал. Не увидев наш сигнал, он должен был сам забрать свой пакет. Мы так и не узнали, сделал ли Тригон закладку у “Валуна”.

В феврале мы должны были передать ему пакет в “Лесу”. Мы радовались, что на этот раз не возникнет вопросов о том, где именно искать закладку. Хотя я все сильнее волновалась за Тригона, он по графику поставил машину на “Парковке”. Обрадованная, следующим вечером я отправилась в “Лес”. Я была настроена оптимистично. Возможно, с Тригоном все в порядке, и мы могли возобновить регулярные обмены пакетами.

Вечер в парке был тихим. Всюду лежал глубокий снег. Но Тригон на объект не явился. Он не забрал нашу закладку у основания фонаря и не сделал свою. Я не нашла ни мятого молочного пакета, ни грязных тряпок. Вернувшись, я увидела лишь наше полено, которое лежало там, где я его и положила. Мне стало нехорошо. Я испугалась, что с Тригоном случилось что-то плохое. Иного объяснения у меня не было, ведь раньше он всегда оставлял на этом месте пакет. Отныне мы стали искать Тригону оправдания.

Когда в начале апреля подошел срок следующей доставки, он опять поставил машину на “Парковке”, извещая нас, что ему есть что нам передать. На этот раз закладку предполагалось сделать на объекте “Собор” у заброшенной церкви на окраине Москвы, где Майк однажды сфотографировал свою автомобильную антенну. Майк нашел это место, когда был под наблюдением. Мы предположили, как поведет себя слежка, когда он приедет к церкви на этот раз, и Майк без труда забрал пакет, пока его жена, дети и собака выходили из машины.

Содержимое пакета Тригона заставило нас насторожиться. Там лежало несколько миниатюрных кассет, которые Тригон, как обычно, запаковал в презерватив, чтобы они не промокли на улице. Нил отложил их, чтобы отправить в штаб-квартиру. В письме Тригона, отснятом на 35-миллиметровую камеру, содержались страницы, которые он, очевидно, подготовил для январской доставки, но при этом он не говорил, доставлял ли он январский пакет. В новом письме он сообщил, что его здоровье продолжает ухудшаться, но не дал других объяснений.

Нил отметил, что качество съемки на 35-миллиметровую камеру ухудшилось в сравнении с пленками из прежних пакетов. Любопытно, что к нижней части кассеты прилип фрагмент отрезанного хвостика 35-миллиметровой пленки. Тогда Нил сказал нам новую для меня вещь. Пленку можно проявить повторно, не уничтожив ее содержимое. Он признался, что не изучил 35-миллиметровую пленку, прежде чем опустить ее в проявитель, а потому ее вполне могли проявить и прочитать раньше. Нил чувствовал, что этот пакет отличается от остальных. Волнуясь все сильнее, мы понимали, что список необъяснимого растет.

Так как в графике не осталось дат, в середине апреля 1977 года нам снова пришлось спланировать доставку пакета в машину Тригона на “Парковке”. Такой рискованной эта доставка не была еще никогда. Если бы оперативника заметили в непосредственной близости от машины Тригона, его контакт перестал бы быть анонимным, в отличие от безобидного полена, которое Тригон забирал из парка лишь через некоторое время, не вступая в прямой контакт с американцем. Хотя я могла бы снова осуществить эту доставку, Тим решил проверить характер своего нового заместителя Джона и отправил на задание его.

Джон еще не совершал оперативных действий, хотя с момента его прибытия в Москву прошло восемь месяцев. В офисе он держался особняком и никогда не вызывался на задания сам. Казалось, он был в стороне от дел и операций, хотя они с женой нашли и описали несколько хороших новых объектов. Мне казалось, что ему не хватает смелости, которой, судя по всему, было не занимать его жене. Складывалось ощущение, что Джон был доволен своей должностью. Он приходил на совещания, но редко говорил по делу. Возможно, ему не хватало качеств, необходимых для сопряженной с огромным риском работы на ЦРУ в таком враждебном и опасном месте.

На предварительном обсуждении плана доставки пакета Тригону на “Парковке” Джон просто сказал, что оставит машину в нескольких кварталах от места, проехав по маршруту, который я сочла слишком коротким, чтобы определить наверняка, установлена ли за ним слежка. Мне было сложно сдержаться, но я все же промолчала и позволила Тиму сказать, что, припарковавшись так близко, Джон может скомпрометировать и место, и агента. Это было бы особенно опасно в том случае, если бы Джон не сумел точно определить, следят за ним или нет. Джон возразил, что они с женой сделают вид, будто собираются прогуляться по набережной, и по дороге он пройдет мимо машины Тригона и доставит пакет, ловко просунув его в окно. Тим спокойно сказал, что это не сработает. Не издавая ни звука, внутри я так и кричала от ужаса, понимая, что Джон приведет слежку прямо к машине Тригона и тем самым вынесет ему приговор.

Тиму наконец стало ясно, что Джон не понимает, с каким риском сопряжена оперативная работа в Москве. Судя по всему, Джон полагал, что если он не замечает слежки, то слежки за ним нет. Но обнаружить группу наблюдения было вовсе не просто. Для этого нужно было долго ездить по городу, применяя специальные техники, которым Джон как будто не научился в ходе своей подготовки. Кроме того, он, видимо, считал, что наличие адекватного прикрытия на время операции автоматически заставляет слежку закрыть на него глаза.

Мне было сложно смириться с тем, что такого человека назначили на работу в Москву. Джон явно не сознавал своей ответственности за жизнь отважных агентов, которые сотрудничали с нами в этом опасном месте. Он просто этого не понимал. Жизнь Тригона была в наших руках. И это была не дипломатическая игра. Мы были в ответе за жизнь своих агентов. Я искренне боялась, что случится летом, когда Тим вернется в США, а к нам приедет новый начальник, который, возможно, сочтет, что Джон достаточно опытен, чтобы вести оперативную деятельность в Москве. Но в тот момент меня переполняла тревога за Тригона.

Для доставки пакета в машину Тригона выбрали другого опытного офицера, который должен был с предельной внимательностью изучить окрестности “Парковки”, чтобы вовремя заметить работающего на КГБ соглядатая или любые признаки того, что за машиной Тригона установлено наблюдение. Все это могло сообщить нам, что Тригон попал под подозрение. Мы с облегчением выдохнули, надеясь, что операция все же пройдет без помех. Нам хотелось, чтобы эта долгая и темная зима закончилась и мы восстановили надежную двустороннюю коммуникацию с Тригоном.

Мы удивились и обрадовались, когда Тригон снова подставил машину в условленном месте, подавая сигнал о готовности сделать обмен в “Лесу” всего через четыре дня после успешной доставки пакета на “Парковке”. Я уже привыкла делать закладки в “Лесу”, но на этот раз волновалась за благополучие Тригона, не забывая о странностях с его прошлой пленкой и проблемах со здоровьем, о которых он нам сообщал.

У меня словно камень с души свалился, когда наш синхронизированный обмен в “Лесу” прошел как обычно, без сучка без задоринки. Тригон забрал мою закладку и оставил мне смятый молочный пакет на том же месте.

Но теперь Нил всерьез насторожился, увидев, что качество снимков на 35-миллиметровую пленку стало еще хуже, чем в предыдущем пакете. Тригон всегда был аккуратен, размещал документы по центру кадра и фотографировал страницы последовательно. На новых пленках несколько сфотографированных страниц попали в кадр не целиком, были размыты или читаемы лишь частично. Большинство документов было отснято не полностью, а некоторые страницы и вовсе были сдвинуты и выходили за границы кадра. Я начала сомневаться, что Тригон останется жив. Все было не так. Тригон всегда был предсказуем, но теперь его действия стали хаотичными. Может, это был уже не Тригон? Может, кто-то пытался имитировать его тайную работу на нас?

Нам нужно было признать, что Тригон, вероятно, находится под контролем КГБ, и офицеры КГБ уменьшают количество полезной документальной информации в его пакетах и снижают ее качество. Если так, то в КГБ пытались поддерживать с нами связь, не давая нам почти никаких ценных разведданных. Мы решили продолжить операцию, списав все на черную полосу в жизни Тригона. Вместе с тем в глубине души мы понимали, что Тригон, возможно, уже встретил свой конец.

В апрельский пакет, доставленный в машину Тригона на “Парковке”, мы включили план нового объекта для следующего синхронизированного обмена, который должен был состояться в середине мая. Место под кодовым названием “Сетунь” находилось в узком окне в каменной колонне Краснолужского железнодорожного моста неподалеку от стадиона Ленина. Вдоль железнодорожных путей на перекинутом через Москву-реку мосту тянулась пешеходная дорожка. При наличии слежки сделать закладку на этом объекте было невозможно, поскольку у американца не могло быть веской причины гулять по этому мосту. Я не стала проверять объект, прежде чем его использовать, потому что было совершенно очевидно, куда класть пакет, и ошибки возникнуть не могло.

Как всегда, на совещании оперативников я описала свой график и маршрут, которым собиралась направиться на объект. По дороге домой тем вечером я волновалась больше обычного, гадая, что может случиться во время доставки. Переодевшись, я отправилась кататься по городу, надеясь выявить возможную слежку.

За три часа, проведенные на окраинах Москвы, я определила, что за мной не следят, поставила машину возле театра в центре города, где часто парковались иностранцы, спустилась в метро и, сев в вагон, начала невзначай разглядывать попутчиков. Казалось, никто не обращал на меня внимания. Сделав две пересадки, я вышла у стадиона Ленина. Наслаждаясь спокойствием и тишиной, я направилась к реке и мосту. К счастью, тем вечером на стадионе не было никакого спортивного мероприятия.

Я подошла к мосту по тянувшемуся вдоль реки тротуару, осматривая сам мост и боковые улочки, уходившие к Новодевичьему кладбищу. Уверенная, что я совершенно одна и за мной никто не следит, я поднялась на мост по сорока с лишним ступенькам. У моста было четыре опоры, по две на каждом берегу реки, по одной с каждой стороны железнодорожного полотна. Они напоминали караульные башни, увенчанные крупными декоративными шарами. Пешеходная дорожка проходила сквозь опору, где справа на уровне плеча было прорублено узкое окно.

Оказавшись внутри башни, я быстро вытащила пакет из сумки и положила на окно, постаравшись протолкнуть его подальше. В полной темноте разглядеть закладку было невозможно. Тайник был замаскирован под фрагмент темного бетона. Я незамедлительно спустилась обратно по лестнице и пошла прочь от моста, направляясь в советский район за Новодевичьим кладбищем, где планировала побродить, пока не наступит время вернуться на объект и, если повезет, найти пакет Тригона. Когда я снова вошла в башню и протянула руку к окну, сердце быстро забилось у меня в груди. С огромным облегчением я нащупала мятый молочный пакет ровно в том месте, где сама оставила закладку для Тригона. Вечер сразу стал гораздо приятнее. Я пошла обратно к метро и машине. Путь мне предстоял неблизкий.

На следующее утро я пришла в офис радостная. Получив пакет от Тригона, я решила, что мы снова в игре. Но мой оптимизм померк, когда Нил принес письмо от Тригона, снятое на 35-миллиметровую пленку. Тригон сказал, что КГБ проводит новую проверку в его отделе. Он решил сотрудничать с КГБ и начать шпионить за коллегами, надеясь, что доносы на других отведут подозрения от него. Документов в пакете не оказалось. Нам приходилось признать, что ситуация с Тригоном становилась все хуже. Мы опасались худшего, и худшее становилось все более реальным. Тригон мог находиться под контролем КГБ, ведь на этот раз он не прислал нам ни единого документа.

В оставленном на объекте “Сетунь” пакете мы сообщили Тригону дату следующего обмена в “Лесу” — он должен был состояться 28 июня 1977 года. Мы не приложили к инструкции плана объекта, потому что он его уже прекрасно знал. Мы также не попросили его накануне поставить машину на “Парковке”, полагая, что он догадается сам.

Сразу после обеда в день обмена Тим созвал оперативников на краткое совещание, чтобы пройтись по моему плану на вечер и обсудить проблемы, с которыми я могу столкнуться. Никто не признавал, что мы всерьез сомневаемся, жив ли до сих пор Тригон. Все указывало на то, что дела плохи. Я также хорошо продумала, какой сигнал оставлю, чтобы сообщить об успешном завершении операции. Мне хотелось быть уверенной, что в случае моего ареста мне незамедлительно придут на помощь.

В 18:00 я забрала пакет у Нила. Услышав его сдержанное “удачи”, я отправилась домой. Молодой милиционер поздоровался со мной, когда я пробежала мимо него к дому, чтобы переодеться, потому что вдруг хлынул ливень, хотя ливни в Москве шли редко. Выезжая со двора, я поняла, что тем вечером мне сухой не остаться. Два часа я каталась по окраинам, пытаясь выявить слежку, а затем поставила машину на узкой улице и спустилась в метро. Под дождем я пошла по знакомому тротуару Кутузовского проспекта к парку. На мне был темный однотонный дождевик, который не отличался от одежды советских женщин, встречавшихся мне на улице. Хотя мне не помешал бы зонтик, в Москве под зонтами ходили редко, и я решила не привлекать к себе внимания.

Пакет был упакован в полено, похожее на то, что мы раньше использовали в “Лесу”, но, к счастью, короче и тоньше. Как и в прошлый раз, я засунула его за ремень и придерживала рукой. Мне хотелось передать Тригону личное сообщение, нагрев полено теплом своего тела, ведь это был единственный доступный нам в ночи человеческий контакт. Таким образом я пыталась компенсировать безличный характер наших обменов. Под свободным дождевиком полена не было видно.

Тем вечером Тригон не проехал мимо меня на машине с Хвостатой. В парке вообще не было машин. Я пошла среди деревьев и скоро поравнялась с кустом, под которым пряталась несколько месяцев назад. Из-за дождя все было иначе. Монотонный шум существенно ограничивал слышимость — я не могла понять, не прячется ли кто-то рядом. Я всегда прислушивалась к шорохам: хрусту ломаемых веток, шуршанию листвы, — которые могли оповестить меня о присутствии другого человека. Остановившись на темной тропинке, я пыталась убедить себя, что в парке никого нет. Я также понимала, что пришла позже обычного. Мне нужно было оставить полено и выйти из парка, чтобы не столкнуться с Тригоном. Мне не хотелось, чтобы он прервал операцию из-за меня.

Я позволила полену соскользнуть вниз по ноге. Оно приземлилось в тени за фонарным столбом. Не теряя времени, я вышла из парка, перешла широкий проспект и затерялась в квартале огромных многоподъездных жилых домов, где мне предстояло провести целый час, прежде чем вернуться на объект. На каждом повороте, шагая среди домов, я убеждалась, что за мной не следят. Дождь не переставал. Немного успокоившись во время прогулки, я пошла обратно на объект. Возможно, Тригон просто переживал тяжелый период, но теперь снова поверил в себя и решил доставить нам пакет.

В назначенный час я вошла в парк и медленно пошла по знакомой дорожке. Затем я увидела то, от чего остановилась на полушаге. Вспомнив шпионскую подготовку, мой мозг забил тревогу. Под фонарем на другой стороне дороги стоял небольшой советский фургон. У меня перехватило дыхание. Я осмотрела дорожку, ожидая увидеть спрятавшихся в тени людей. Стоя в темноте, я смотрела на фургон из-под мокрых ветвей кустов и деревьев. Его передние стекла запотели, в кабине горел свет. Вот бы у меня, как у Супервумен, была возможность видеть фургон насквозь!

К счастью для меня, дождь почти перестал, и мне стало лучше слышно, что происходит вокруг. Ни возле фургона, ни на дорожке никого не было видно. Я медленно, с опаской пошла по дорожке, мимо фургона и нужного фонаря, не отваживаясь приблизиться к объекту. Оставаясь в тени, я решила, что пройду дальше и подожду немного, а затем вернусь, чтобы проверить, уехал ли фургон. Я не собиралась подходить к фонарю, не удостоверившись в собственной безопасности. Невероятно встревоженная, я гадала, откуда взялся фургон и сумел ли Тригон забрать полено и сделать новую закладку. Я никогда прежде не видела, чтобы на этой дороге останавливался фургон или любой другой автомобиль. Было сложно поверить, что фургон случайно оказался здесь именно в тот вечер, на который был назначен обмен с Тригоном.

Я дошла до пересечения с другой дорожкой и, ужаснувшись, отпрянула, потому что едва не столкнулась с высоким мужчиной, в руке у которого был фонарик размером с бейсбольную биту. Судя по его реакции, он тоже искренне удивился, увидев меня. На нем был длинный черный плащ и фуражка, на которую был надет чехол от дождя. Не встречаясь взглядами, мы пошли каждый в своем направлении: я — дальше в парк, а он — на дорогу. Долгое время я целенаправленно шагала вперед, не осмеливаясь оглянуться. Наконец решив остановиться, я спряталась за крупным кустом в стороне от дорожки, опасаясь, что он пойдет искать меня с фонарем.

Сердце громко колотилось у меня в груди. Навострив уши, я вглядывалась в темноту. Было тихо, как на кладбище, и лишь последние капли дождя еще падали на землю. Минута за минутой прошло полчаса. Я наконец решила осторожно перейти дорогу и пойти обратно по тропинке под деревьями, тянувшейся по другой стороне. Крадучись, я добралась до того места, где, по моим оценкам, был припаркован фургон, и вздохнула с облегчением. Фургон уехал. Я снова осталась одна.

Ощущая мощный прилив адреналина, я нашла в себе силы перейти на другую сторону и подойти к знакомому столбу. Полено лежало нетронутое. Слегка наклонившись, я подняла его. Не сбавляя шага, я пошла по дорожке к выходу из парка, на ходу размещая полено под дождевиком. Забрав свой пакет, я пала духом. Тем вечером Тригон не появился на объекте, что делало присутствие фургона и мужчины в плаще поистине недобрым знаком. В шпионаже совпадений не бывает.

Тем вечером я переоделась в сухую одежду дома у подруги, а затем пришла в бар. Уверена, по моему лицу Тим понял, что вылазка прошла неудачно. Однако он понятия не имел, насколько ужасно все было на самом деле. Я подошла к друзьям, которые стояли кружком, потягивая пиво. Один из них, шутя, наступил мне на ногу. Когда я притворно поморщилась от боли и оттолкнула его, он весело сказал, обращаясь к группе: “Смотрите-ка, похоже, она уже валится с ног!” Все рассмеялись, и я постаралась, как всегда, благодушно воспринять эту шутку. Никто и не подозревал, что в ней была огромная доля правды. Внутри я рыдала от горя. Выпив пива, я поехала домой и всю ночь проспала с поленом в кровати. Я провалилась в сон от усталости, но спокойствие ко мне так и не пришло.

Рано утром я проснулась и с тяжелым сердцем отправилась на работу. Тим и другие оперативники пораженно слушали мой рассказ о жутких событиях прошлого вечера. Никто не мог разделить мою глубокую печаль, граничащую с тоской. Я была в ответе за этого смелого человека и теперь ужасно волновалась о том, что с ним могло случиться.

Единственным способом коммуникации с Тригоном остались радиопереговоры. В кратчайшем сообщении мы сказали ему поставить машину на “Парковке” 14 июля или дать другой сигнал на новом месте рано утром 15 июля. Тем же вечером, 15 июля, мы планировали доставить пакет на объекте “Сетунь”. На подготовку у нас оставалось всего две недели.

Мы не знали, сумел ли Тригон прослушать наше радиосообщение и понял ли он наши инструкции. Отправляя ему пакеты, мы всегда подчеркивали, что если у него сломается машина, то он должен подать нам сигнал иным способом. Мы знали, что он терпеть не мог делать метки. Я разделяла его нелюбовь, хотя и сделала всего одну метку помадой на стеклянной стене остановки. Я понимала, сколь очевидными кажутся такие действия на улице, ведь любой мог увидеть, что я сделала, как бы я ни старалась это скрыть. Метка оставалась на месте. И офицеры КГБ могли караулить ее, чтобы выяснить, кто придет ее “прочитать”.

Для доставки 15 июля Тригон должен был поставить машину на “Парковке” вечером в четверг, 14 июля. Тем вечером с 19:00 до 21:00 несколько оперативников, включая меня, проехали мимо “Парковки” по дороге домой. Машины Тригона на месте не было.

В качестве альтернативы “Парковке” он мог оставить метку на сигнальном месте под кодовым названием “Дети”. Мы сказали ему оставить красную метку на знаке “Осторожно, дети!”, висящем на высоте полутора метров на фонарном столбе. Столб был виден с дороги, которой я часто ездила на работу, так что я могла считать сигнал, не отклоняясь от своего обычного маршрута. План объекта “Дети” и инструкции касательно метки были включены в пакет, который мы передали Тригону в мае, на объекте “Сетунь”.

В пятницу, 15 июля, я вышла в обычное время из дома и отправилась на работу. Подъезжая к объекту “Дети”, я за пару кварталов увидела красную метку. Казалось, ее нанесли вишневой краской при помощи трафарета, ровно закрасив четкую форму. Взволнованная, я проехала мимо, не осмеливаясь ни взглянуть на метку, ни притормозить, на случай если офицеры КГБ сидят в засаде, чтобы определить, кто из американцев окажется рядом.

В офисе меня встретили наш новый начальник, Джин, и другие оперативники. Все они были в нетерпении.

— Я ее видела, — сказала я. — Она была очень красной и словно нарисованной по трафарету. — Не дав никому возможности ответить, я продолжила: — Так как через несколько месяцев я уеду, возможно, стоит сегодня отправить на задание другого оперативника, чтобы он приобрел опыт.

Само собой, мои доводы были лишены смысла. Я единственная уже бывала на объекте “Сетунь” и могла сделать закладку, нисколько не сомневаясь, что оставляю пакет в нужном месте. Кроме того, если бы меня арестовали, в московском отделении не возникло бы недостатка рук, ведь мой сменщик мог прибыть в Москву в течение недели после моего отъезда.

Снедаемая волнением, я надеялась, что Джин согласится, и предложила рассказать другому опытному офицеру, где находится объект и как к нему подобраться. Я знала, что это странно, но все же хотела попытаться. В ответ Джин просто сказал, что на задание пойду я.

В тот момент мы надеялись на лучшее. Мы убеждали себя, что Тригон специально сделал метку такой заметной, чтобы мы ее ни с чем не перепутали. Нам было очень важно восстановить контакт с Тригоном, поэтому мы готовы были идти на риск. Нам нужно было передать ему фотоаппарат, катушки с пленкой и планы новых объектов. Но в этой доставке был и политический аспект. Поскольку это была наша первая операция под руководством Джина, он не собирался сообщать в штаб-квартиру о своей неуверенности. Ему нужно было показать, насколько он крут. Он отправил в штаб-квартиру телеграмму, в которой описал метку и сообщил Джеку план операции. Он также рассказал, какой сигнал я подам в случае ее успешного завершения. Джин не просил разрешения сделать доставку, поскольку как руководитель сам был вправе принимать решения на этот счет. Он просто хотел, чтобы в штаб-квартире знали, что у нас имеются серьезные сомнения относительно исхода операции.

В глубине души мы все подозревали, что красную метку на знаке оставили офицеры КГБ. Они хотели, чтобы мы наверняка увидели сигнал и пришли тем вечером на объект “Сетунь”. Любопытно, что на совещании никто не высказал эти сомнения вслух. Я не хотела, чтобы коллеги сочли, что я не расположена идти на задание или что мне не хватает смелости. Мне вовсе не хотелось, чтобы Джин усомнился во мне, потому что я женщина, особенно учитывая, что я двадцать один месяц проработала в Москве, совершая весьма рискованные операции.

Если бы до часа ночи я не появилась в баре для морпехов, в офисе решили бы, что я либо попала в аварию, либо, хуже того, оказалась под арестом. Мы с Тимом много раз прорабатывали этот сценарий, и я думала, что с Джином мы будем действовать точно так же. Предполагалось, что в случае моей неявки в бар Нил должен, не поднимая тревоги, уведомить советские власти о моей пропаже. Мы надеялись, что при дорожной аварии Нил сумеет разузнать, где я нахожусь, не сообщая о моей связи с ЦРУ, чтобы я и дальше могла работать без приставленной ко мне слежки. Если бы меня арестовали, советские власти сообщили бы морпеху, где меня содержат.

К 18:00 штаб-квартира одобрила наш план. В отсутствие определенного, явного подтверждения никто не мог поверить, что операция подошла к концу. Кроме того, мы негласно взяли на себя обязательство сделать все возможное, чтобы забрать пакет агента, какими бы ни были последствия. Я ни разу не отказывалась идти на задание. В этом случае я несла ответственность перед Тригоном — человеком, который отважно и неутомимо работал на нас более двух лет.

Я быстро обсудила план и график вечерней доставки с оперативниками и Джином. Я делала это уже не раз, но теперь все было иначе. Не было Тима. Не было Джека. Они много знали о московской оперативной среде. Другие оперативники задавали верные вопросы и доверяли моим оценкам, но Джин, казалось, мне не доверял. Он видел во мне молодую женщину, которая пытается стать оперативницей. Он не знал, как сложно мне работать в одиночку в Москве и одной ходить по этим холодным, темным, неприветливым улицам.

Изменения в руководстве принимать всегда сложно. Позже я работала под началом мудрого руководителя отдела, который объяснил мне эту проблему преемственности. Он сказал, что самыми глупыми всегда кажутся тот человек, который занимал твою позицию до тебя, и тот, что приходит тебе на смену. И лучше в таких случаях держать свое мнение при себе.

Тем вечером я ушла домой обеспокоенная, но все же воодушевленная возможностью сделать успешную доставку пакета для Тригона. Перед уходом Нил помог мне запрятать пакет в моей синей парусиновой сумке из “Стокманна”, положив сверху разные продукты и личные вещи, на случай если милиционер заглянет в сумку, когда я пойду к машине, которая, как всегда, стояла на улице неподалеку от посольства. Провожая меня, Нил показал мне два пальца вверх — этим знаком он всегда сообщал, что уверен во мне и все будет хорошо.

Вечер 15 июля был ясным и теплым. Само собой, в 18:00 на улице было совсем светло, ведь с летнего солнцестояния прошло всего три недели. По дороге домой я ехала в обычном потоке машин. Как всегда, оставив “Жигули” у бордюра, я по-русски поздоровалась с милиционером и широко ему улыбнулась. Он улыбнулся мне в ответ. Он понятия не имел, чем в последние два года занималась эта дружелюбная, улыбчивая молодая американка. Когда я вошла на огороженную территорию, телефон в будке милиционера не зазвонил, и это был хороший знак. Позже я прокручивала в голове каждую минуту этого вечера, пытаясь найти намеки на то, что меня разоблачили, потому что утром я проехала мимо метки на объекте “Дети”.

Я быстро достала одежду на вечер: черные брюки прямого кроя, белую блузку в черно-коричневый цветочек, сшитую лаосским портным в Паксе, кожаные сандалии на соломенной платформе и темно-синий шерстяной свитер, который несколько лет назад мне подарила моя шведская подруга Мег, связавшая его вручную. Вещи не слишком хорошо сочетались друг с другом, но я хотела походить на советскую модницу, а не на модницу вообще. Я вытащила коричневую кожаную сумочку и потрясла ее, чтобы убедиться, что в ней ничего нет. Я часто использовала эту сумочку, отправляясь на задания, потому что в нее прекрасно помещались тайники Ника, а также смятые жестянки и молочные пакеты Тригона. Но я брала ее с собой и обычными вечерами, когда выходила прогуляться, потому что она была меньше той сумки, с которой я ходила на работу.

В сумочку я положила свои советские водительские права, которые доказали бы, что я американка, если бы я попала в аварию. Или, что еще хуже, если бы меня арестовали. Я также взяла с собой несколько пятикопеечных монет для поездки на метро и пару десятикопеечных монет для таксофона, из которого я должна была позвонить Нилу, если бы не смогла явиться в бар к часу ночи из-за поломки машины или другого безобидного форс-мажора. Разменивать деньги на улице было негде, поэтому я всегда сохраняла монетки, которыми мне сдавали сдачу в магазинах.

Как я и ожидала, пакет вошел в мою сумочку. Он был замаскирован под осколок бетона, диаметром чуть меньше десертной тарелки и толщиной примерно сантиметров семь. Я положила его в целлофановый пакет, чтобы бетонная крошка, которой его обсыпал Нил, не разлетелась у меня по сумочке. Крошка делала пакет реалистичным, чтобы он не привлекал к себе внимания, когда я размещу его в условленном месте, а также скрывала головки шурупов, которыми была прикручена крышка. Эти шурупы заворачивались не в ту сторону, в которую обычно, и наши техники говорили, что у них “левая резьба”.

Я была готова, оставалось только снять с себя украшения, которые выдавали во мне иностранку. Накануне я стерла лак с ногтей, потому что советские женщины ногти не красили. Мои волосы сильно отросли, а с ними отросли и светлые мелированные пряди, поэтому, чтобы не привлекать к ним внимания, я сделала низкий хвост. Направляясь на объект, я хотела слиться с толпой в общественном транспорте. Насколько я могла судить, раньше никто не замечал, что я чем-то отличаюсь от местных. Тем вечером мне было особенно важно затеряться в толпе.

Кивнув милиционеру, я открыла дверцу своих синих “жигулей”. Я поехала по улице Вавилова в сторону рынка у подножия холма, словно направляясь в посольство, чтобы провести обычный пятничный вечер с друзьями.

Но на этот раз я не повернула у рынка налево, а поехала прямо, выезжая на маршрут, который не мог привести меня ни в какое предсказуемое место. Если бы за мной была установлена слежка, группа наблюдения решила бы, что в посольство я не еду. Я отправилась в промышленные зоны и старые районы на окраинах Москвы, где еще стояли редкие деревянные дома, которые русские стремительно заменяли гигантскими жилыми комплексами, занимавшими целые кварталы. Проездив два часа по сумбурному, не имеющему цели маршруту, который был весьма явной попыткой выявить слежку, я по спирали вернулась в центральную часть города.

На совещании перед операцией я сказала, что нашла небольшую безымянную улицу рядом с улицей Горького, в непосредственной близости от ресторанов и театров, куда захаживали иностранцы. Я намеревалась поставить машину там, чтобы она не вызывала подозрений. Мне вовсе не хотелось привлекать внимание ни к машине, ни к себе самой, припарковавшись там, где иностранцев было не сыскать, ведь в таком случае офицер КГБ или милиционер вполне мог заметить машину и записать меня в список подозрительных лиц. В таком случае прикрытие, которое я так долго поддерживала ценой упорного труда, оказалось бы рассекречено. Я оставила машину у всех на виду, но в таком месте, где она вполне могла затеряться среди других автомобилей, принадлежавших иностранцам.

Выйдя из дома тем вечером, я положила синюю сумку из “Стокманна” на пассажирское сиденье. Каждый раз, отправляясь на задание, я следовала одному ритуалу. Я клала в сумку обычную одежду — в тот вечер это были розовые брюки и темно-розовая майка — и, прежде чем ехать в бар, чтобы подать сигнал об успешном завершении операции, заходила к подруге переодеться. В итоге я оказывалась среди друзей в том обличье, в котором меня привыкли видеть на людях. Я также клала в сумку бутылку пива “Карлсберг”, чтобы отметить прямо в машине успешное завершение операции. Садясь за руль, я делала глоток — и неважно, если пиво было теплым, — и глубоко вздыхала. Это всегда помогало мне успокоиться и настроиться на позитивный лад. Тем вечером я надеялась отпраздновать успех, как делала это раньше.

Катаясь по Москве, я думала обо всем, что успела увидеть и сделать, пока жила в этом городе. Я несколько раз сходила на балет в Большой театр. Я посетила Кремль и Красную площадь. Я часто заходила в церковь Вознесения в Коломенском, которая была построена в 1532 году и особенно мне полюбилась. Вместе с друзьями я за четыре часа доехала до Ясной Поляны, чтобы посетить дом Льва Толстого, который сохранился в первозданном виде и теперь был превращен в музей, и могилу писателя в лесу, куда местные новобрачные традиционно приходили в день свадьбы. Километрах в ста от Москвы находилась Троице-Сергиева лавра в Загорске, один из немногих действующих в Советском Союзе монастырей, по территории которого между древних церквей с сияющими сине-золотыми луковичными куполами, визуально переносящими посетителей в XIII и XIV века, ходили очень молодые бородатые, облаченные в черные рясы православные священники. Меня поражало, что в Советском Союзе сохранились такие сокровища. Кроме того, я посетила несколько государственных музеев, а также посмотрела множество опер, балетов и концертов. Нет, я ни о чем не сожалела. Мне казалось, что я успела закончить все важные дела.

Удостоверившись, что за мной нет слежки, я поставила машину на улице, примыкающей к улице Горького, закрыла ее и быстро пошла прочь, надеясь, что меня никто не заметил. Сложно было бы объяснить, зачем американка паркует машину и спускается в советское метро.

Я прошла через турникеты и оказалась на станции. К этому времени я успела изучить все станции и пересадки с одной линии на другую. Но к этой станции подвели новую ветку. Я случайно спустилась не на ту линию. Когда поезд остановился на следующей станции, я поняла, что еду не туда, куда планировала, и это выбило меня из колеи. На третьей станции я сообразила, что этот поезд доедет до кольца, как и тот, в который я собиралась сесть, просто пересадка будет немного дальше.

Сидя напротив других пассажиров, я смотрела на руки, специально не встречаясь ни с кем взглядом. Я разглядывала брюки, обувь и сумки людей. Если в этом поезде был человек, который следил за мной, я могла заметить все это после пересадки. Чтобы изменить свой внешний вид, члены групп наблюдения меняли шляпы и куртки, но редко меняли сумки и ботинки.

Доехав до Кольцевой линии, я вышла из поезда и сделала пересадку. За мной никто не последовал, но я знала, что иногда соглядатаи сменяют друг друга. Подошел следующий поезд, и на нем я доехала до стадиона Ленина. Когда я вышла на платформу, там стояла целая толпа пассажиров. Я протиснулась направо к эскалаторам, чтобы выйти на улицу и начать свою прогулку с целью выявить слежку. Пока я продвигалась сквозь толпу к эскалатору на подъем, стало очевидно, что все эскалаторы настроены на спуск, потому что на станцию прибывали все новые люди, очевидно возвращавшиеся с футбольного матча.

Развернувшись, я пошла в толпе в противоположную сторону, к эскалаторам на другом конце платформы. Мне оставалось лишь надеяться, что они работают в обе стороны. В процессе я использовала смену направления себе во благо, ведь резкий разворот на 180 градусов — типичный прием против слежки. Этот маневр позволял увидеть людей, которые наблюдали за тобой или старались поспешно покинуть поле твоего зрения. В моем случае я могла заметить соглядатая, если бы он единственный шел вместе со мной навстречу толпе. Но за мной никто не шел, по крайней мере никто не двигался наперерез потоку. Возможно, за мной наблюдали издалека, ведь рано или поздно я должна была понять, что эти эскалаторы мне не подходят.

Я вышла из метро на тихую улицу, совсем не похожую на ту, что была с другой стороны, где толпились люди. Я никогда раньше не выходила из этого вестибюля и потому прошла несколько кварталов, чтобы сориентироваться. В процессе я также сделала несколько неожиданных, но довольно очевидных маневров: посидела на скамейке, завязала шнурок. Но вокруг никого не было. Никто не шел ни впереди, ни рядом со мной. Мимо не проезжали машины, никто не наблюдал за мной из темных подворотен. Я пришла к выводу, что за мной действительно не следят, и решила, что могу отправиться на объект “Сетунь”.

Так как я приехала слишком рано, чтобы сделать закладку, я пошла по тротуару вдоль реки в противоположную сторону от железнодорожного моста, где находилось нужное мне место. Когда настало время, я развернулась и двинулась обратно к мосту. Хотя в метро было не протолкнуться, набережная казалась пугающе пустынной.

Я не насторожилась, увидев троих пузатых мужчин, одетых в белые рубашки, ярко светившиеся в сумерках. Невозмутимо, словно на вечерней прогулке, они вышли из переулка возле моста и завернули через небольшой вход на Новодевичье кладбище. Это знаменитое кладбище, где похоронены Хрущев и космонавты, занимает целый квартал. Я сочла поведение этой группы безобидным.

Было 22:15, но сумерки лишь начали сгущаться. Летними ночами в Москве никогда не бывает темно, а та ночь была особенно ясной. Я заметила, что на углу фонари светят ярче — возможно, из-за близости к стадиону. Однако, кроме троих мужчин, поблизости никого не было. Я подготовилась сделать закладку на объекте “Сетунь”.

Я перешла на другую сторону улицы и поднялась по сорока с лишним ступенькам на пешеходную дорожку. Уверенно шагая вдоль решетки, я подошла к нужной опоре, чтобы положить пакет на окно, как в прошлый раз. Тут позади меня раздался оглушительный грохот поезда. Его фары осветили весь мост. Я подождала, пока он проедет мимо. Любопытно, что свет мощных фар помог мне разглядеть, что больше на мосту никого нет. Пока все шло хорошо.

Добравшись до опоры, я вошла внутрь, раскрыла сумочку и вытащила пакет. Стараясь не смахнуть с него бетонную крошку, я положила его в узкое окно, протолкнув как можно дальше. В окне было совсем темно, поэтому никто не мог увидеть пакет и позариться на него. В конце концов, кому нужен кусок бетона? Довольная, что мне удалось доставить пакет, я дошла до середины моста, глядя на темные воды Москвы-реки. Все было спокойно.

Как и раньше, я прошла назад сквозь опору и спустилась по лестнице. Я знала, что мне предстоит в течение часа гулять по окрестным районам, прежде чем я смогу вернуться за пакетом Тригона. Когда до земли оставалось четыре ступеньки, я заметила, как с кладбища вышли трое мужчин в белых рубашках. Они быстро перешли дорогу и направились ко мне.

У подножия лестницы эти мужчины схватили меня за руки — по одному с каждой стороны. Третий встал передо мной. Я гадала: изнасилуют меня, ограбят или еще того хуже. Пока они держали меня, я чувствовала исходивший от них противный запах мужского пота.

В это мгновение из-под моста появился фургон. Пассажирские двери открылись, наружу вышли десять или двадцать мужчин. Казалось, к нам приехал цирк, в котором не было недостатка в клоунах. Но это были не клоуны. А громилы.

Вариантов было два: либо они знали о Тригоне, арестовали его и устроили засаду, либо я привела их к мосту, где они увидели, как я делаю закладку. Но второе было маловероятно. Меня никто не видел. Там никого не было.

Рассуждая таким образом, я громко сказала:

— Вы не можете меня удерживать. Отпустите меня. Я американка. Вы должны позвонить в посольство по номеру 252–00–11.

Глупо, конечно, но я знала этот телефон и озвучила его на случай, если кто-то решит записать номер и действительно совершить звонок.

Я моментально разозлилась. Я не хотела, чтобы меня удерживали. Меня не держали так крепко с тех пор, как мне было четыре года. В гневе я принялась пинаться и хорошенько ударила кому-то по кости. Оказалось, что удар пришелся в голень мужчины в белой рубашке, который стоял напротив меня. После этого он наклонился и взял меня за ноги. Я повисла над землей: двое мужчин держали меня за руки, а третий за ноги. Вряд ли они готовы были долго держать меня в таком положении, но пока это помогало им обездвижить меня. Я провисела в воздухе еще несколько минут.

Позже мы услышали, что я отправила двух офицеров КГБ в больницу, хорошенько врезав им промеж ног. Так и рождаются легенды. Я всячески отрицала эти слухи, хотя некоторые и говорили, что это вполне естественная реакция.

Крупный, солидный мужчина в темном костюме, явно начальник, по-английски велел мне сохранять спокойствие. Он был вежлив, но убедителен. Я повторила свою мантру: назвала свое имя и номер телефона посольства. С точки зрения мужчины в костюме, я излишне драматизировала ситуацию. Но я лишь пыталась предупредить Тригона, чтобы он не приближался к мосту, если вдруг он еще жив и прячется рядом.

Мужчина в костюме принял командование, и меня медленно поставили на землю. Двое других мужчин не отпускали моих рук, и я по-прежнему чувствовала их противный телесный запах.

Когда они схватили меня, я рефлекторно прижала сумочку к груди. Чего еще ожидать от женщины? Но этим движением я вынудила мужчин коснуться моей груди. Мужчина слева взволнованно объявил, что у меня что-то спрятано под мышкой. Мужчина в костюме велел им выяснить, что я скрываю. Сначала у меня из рук выхватили сумочку, а затем вытащили блузку из-за пояса и грубо расстегнули ее, чтобы достать неизвестный объект, прикрепленный к моему телу.

Уверена, они подозревали, что я скрываю оружие. Я же точно знала, что это радиоприемник в маленьком, специально сшитом мешочке, прикрепленном на липучке к моему бюстгальтеру. Какой удобной штукой была липучка! Я впервые в жизни увидела ее и нашла ей применение в своей шпионской игре.

Ведомственный фотограф принялся делать снимки на большой фотоаппарат со вспышкой, снимая даже грубые руки офицеров КГБ, которые обыскивали меня. Нет ничего удивительного в том, что в такой неудобной, унизительной обстановке фотографироваться вовсе не хочется. Я вспомнила, как осужденные прикрывают лица рубашками, когда видят направленные на себя объективы фотоаппаратов, и прекрасно поняла этих горе-преступников.

Но фотограф запечатлел этот ожесточенный момент на пленку. Рассерженная, на снимке я вырываюсь, пока они лапают меня под блузкой, а мой кулак отведен назад, словно я готовлюсь сделать левый хук.

Наконец они вытащили маленький приемник, который мы использовали, чтобы следить за группами наблюдения КГБ. Они обнаружили, что к нему прикреплена петля из кабеля в пластиковой обмотке — присоединенная к передатчику антенна. Много грубых рук протянулось к моей шее, чтобы снять эту петлю. Тот, кто наконец заполучил ее, решил, что это передатчик, и заговорил, поднеся к губам антенну на стыке шейной петли и соединительного кабеля. Я на миг улыбнулась, поняв, что они ничего не смыслят в технике. Само собой, моя улыбка быстро померкла: ситуация была не из лучших.

Они обыскали мою сумочку и нашли водительские права. Затем они перевернули сумочку и хорошенько ее потрясли. Я поняла, что маленькая запасная батарейка для наушника, которую я хранила на дне сумочки, вероятно, затерялась в траве на газоне вместе с моими монетами. Их небрежность избавила меня от необходимости объяснять, что это за батарейка и зачем я ношу ее с собой. Я обрадовалась, что они не знают, зачем я ношу с собой радиоприемник и как его использую. Но в этой маленькой победе чувствовался привкус горечи, ведь я начала осознавать, что случилось.

Тригона поймали.

Надругательства над собой я еще стерпела, но увидеть подготовленный для Тригона пакет, который принесли через пару минут, мне оказалось гораздо тяжелее. Бетонный тайник поднесли к моему лицу. Вспышка! И готов мой снимок с уликами. И мой снимок в распахнутой блузке, под которой шарят чужие руки. И множество снимков с громилами.

Мне нужно было разобраться в ситуации. Они знали, где лежит пакет, но я не сомневалась, что никто не видел, как я его оставила. Получается, они заставили Тригона во всем сознаться. Или получили его пакет с инструкциями для обмена на “Сетуни”. Как ни странно, страх за себя стоял у меня на втором плане, а на первом были гнев и невероятная тревога за Тригона.

В тот момент я поняла, что, когда пытаешься соображать, гнев бесполезен. Мне нужно было понять, как это случилось и что ждет меня дальше. Я должна была успокоить подгоняемые адреналином мысли и начать запоминать, что они говорят, как отвечают, что планируют и, главное, что знают. В худшем случае меня могли провозгласить персоной нон грата и депортировать из Советского Союза. В этом не было ничего катастрофического. Я была готова покинуть эту страну. Но самый страшный вопрос оставался без ответа: что случилось с Тригоном? Скорее всего, его пытали, и он погиб, но могло быть и хуже: его могли надолго заключить в тюрьму и подвергать всяческим зверствам.

Когда я проходила подготовку, мне прочитали лекцию о том, что случается после ареста. Лектор сказал, что при аресте американцев посол США подает официальный протест, чтобы добиться освобождения. Затем советские власти депортируют арестанта. Но на лекции не говорили, что делать в момент ареста и на каком языке говорить. Я решила ориентироваться на собственный опыт, инстинкты и суждения.

Я говорила по-английски, чтобы точно понимать, что говорю. Заметив, что их раздражает моя мантра, я стала получать удовольствие от ее повторения. Но я знала, что в московском отделении и штаб-квартире ЦРУ захотят знать все: о чем говорили громилы, что они делали, что знали, как выглядели, какие имена использовали. Очевидно, офицеры КГБ не догадывались, что я говорю по-русски, потому что, стоя прямо передо мной, они обсуждали особенности моего ареста. Это позволило мне получить информацию, которую они, возможно, не раскрыли бы в ином случае. Они не знали, кто я такая и где работаю. Судя по всему, я не числилась в их списках. По крайней мере, меня не знали те, кто непосредственно участвовал в аресте. Наконец я сумела запустить свой мысленный диктофон, и началась проверка моих языковых навыков.

При аресте не присутствовало ни одной женщины-офицера, поэтому я решила, что в КГБ не ожидали встретить на мосту именно меня. Мимо сигнала на объекте “Дети” утром наверняка проехало только несколько американцев, поэтому выбор у них был невелик. В связи с этим я задумалась: может, они вообще ничего обо мне не знали и впервые связали меня с ЦРУ?

Среди толпы громил стоял одинокий милиционер. Он был молод, даже моложе меня. На нем была форма, поэтому никто не сомневался, что он работает в советской милиции. Все остальные присутствовавшие при аресте были обеспокоенными гражданами, уязвленными действиями американки. Все были в гражданской одежде. Как единственный представитель власти, молодой милиционер считался офицером, производящим арест. Полагаю, ему сказали ничего не делать и не говорить, а просто присутствовать на месте происшествия. Именно так он и поступил. Почти.

Когда фотографии были сделаны, меня втолкнули на среднее сиденье черного фургона, по-прежнему поддерживая под руки. Я поняла, что такие же черные фургоны в страшный век сталинского террора приезжали к домам среди ночи. Невинных людей увозили прочь, и после их никто не видел, о них никто не слышал и даже не говорил. Напоминая о жутком прошлом, фургон поехал вперед.

Слева от меня сидел молодой милиционер. Справа — один из троих мужчин, которые схватили меня; тот, что держал меня за правую руку. Они держали меня за запястья. Спереди сидели водитель и на пассажирском сиденье фотограф. Сзади расположились трое неизвестных мужчин.

Когда фургон проехал мимо Новодевичьего кладбища, я решила успокоиться и сосредоточиться на происходящем. Я опустила голову, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Сидящим со мной сразу показалось, что я потеряла сознание. Кто-то сзади похлопал меня по плечу в попытке привести в чувство. Я заметила, что стоит мне расслабиться, как мои соседи перестают крепко сжимать мои запястья. Сделав три-четыре вдоха, я подняла голову, чтобы посмотреть, куда мы едем.

Взглянув на левую руку, я заметила, что часы в суматохе расстегнулись. Милиционер проследил за моим взглядом, аккуратно поправил часы и застегнул браслет. В этот момент я поняла, что мы с этим молодым мужчиной держимся за руки. Повинуясь какому-то дьявольскому наитию, я дважды сжала его руку. Будь я проклята, если он не сжал мою в ответ! Уверена, он не мог поверить, что под арестом оказалась такая молодая женщина. Неужели она и правда шпионка?

Мы несколько раз повернули, и стало понятно, что мы направляемся в центр Москвы. Один из мужчин на заднем сиденье спросил: “Заберем ее машину сейчас или позже?” Откуда они знали, где стоит моя машина? Выяснили случайно? Или он сказал по-русски что-то другое, а я неправильно его поняла? Прошло много лет, а это так и остается маленькой загадкой.

По пути я слышала, как маленький наушник, оставшийся у меня в ухе, пикает под флуоресцентными фонарями, к которым он был чувствителен. В Москве фонарей было не так уж много, хотя по закону машины ночью обязаны были использовать лишь габаритные огни. Я также заметила, что наушник реагирует на поворотники фургона. Все эти наблюдения были не слишком полезны, но помогали мне скоротать время.

Приехав в центр, мы оказались на площади Дзержинского, рядом с печально знаменитой Лубянской тюрьмой, где исчезали люди, которых люди Сталина увозили из дома на черных фургонах. Наш фургон остановился у заднего входа.

Дверцу открыл мужчина, который с нетерпением ждал нас, стоя на тротуаре. Он жестом показал моему соседу, что у меня не заправлена блузка. Тот своими грубыми руками попытался разгладить ее, потянул за воротник, застегнул верхнюю пуговицу и даже попробовал заправить блузку в брюки. Особых стараний он не проявил, надеясь лишь избежать конфуза, поэтому я по-прежнему выглядела неопрятно.

Когда я прошла мимо начищенной латунной таблички слева от высокой двери, я прочитала, что меня ведут в Президиум КГБ. Возможно, в другой раз мне показалось бы, что мне оказывают честь, но только не тем вечером.

Меня завели в тесную приемную, а затем в просторную комнату для совещаний. В центре стоял массивный стол из темного дерева. Мне велели сесть на средний из трех стульев у дальней стороны стола. Три стула напротив оставались пустыми. Два микрофона, установленных посередине длинного стола, записывали голоса. В углу на треноге стояла камера, на которую снимут весь спектакль от начала до конца.

Я осмотрелась. Все мужчины — молодые и среднего возраста, в костюмах и в рубашках с короткими рукавами — выстроились вдоль стен, надеясь стать свидетелями допроса настоящей шпионки ЦРУ. В комнату вошел мужчина в костюме, явно главный, очень суровый, почти злобный. Он встал напротив меня, не садясь на стул. Очевидно, именно ему предстояло вести допрос. Но никакого допроса не планировалось — достаточно было разыграть театральное представление на камеру.

За столом сидели четверо. Слева от меня расположился мужчина, которого я ударила в ногу. Усевшись, он добродушно задрал штанину, чтобы показать мне синяк от моего пинка. До начала допроса другой мужчина подошел к нему и показал фотографию всех нас на месте ареста, напоминающую снимок с “Полароида”. Он обрадовался увидеть себя на снимке и показал мне себя. На другой фотографии я пыталась отпихнуть от себя руки, шарившие у меня под блузкой. Похоже, моментальные фотоснимки были для всех присутствовавших в новинку. Мужчина с удивлением рассматривал фотографию, сделанную менее часа назад. Я вдруг вспомнила собравшихся в аэропорту людей, которые всего несколько месяцев назад с таким же детским удивлением рассматривали моментальные снимки.

Справа напротив меня сидел приятный и вежливый мужчина, который, как я поняла впоследствии, был сотрудником МИДа. Поскольку я была американкой, в его обязанность входило защищать мои права. Он также пытался переводить мои слова. В торце стола поставили стул для грузной советской женщины среднего возраста, которая должна была записывать на чистых листах нелинованной бумаги все вопросы главного следователя и мои ответы.

Главный следователь начал процессуальные действия, приказав снять с меня часы и кулон. На цепочке у меня висела фига — бразильский талисман на удачу, который мне несколькими годами ранее подарил близкий друг нашей семьи Уэйн. Прощай, бразильский талисман! На стол выложили мою сумочку, водительские права и бетонный тайник, по-прежнему закрытый.

Следователь заговорил по-русски.

— Пятнадцатого июля 1977 года в 10 часов 35 минут вечера Марта Петерсон была замечена за устройством шпионского тайника в нише на мосту. Бдительные граждане обратились к служащим охраны правопорядка, которые прибыли на место происшествия и произвели арест.

Официальный рапорт казался бесконечным: в нем перечислялось содержимое моей сумочки, цитировались мои слова, а также сообщалось, что бетонный тайник был найден ровно в том месте, где, по утверждениям бдительных граждан, я его оставила. Стенографистка исправно исписывала страницу за страницей.

Наконец он закончил свою речь, изложив все детали ареста. Он сказал мне поставить подпись внизу каждой страницы, подтолкнув их ко мне. Я ответила, что не понимаю, о чем он говорит, и попросила позвонить в американское посольство. Я повторила номер. На этот раз я добавила, что знаю Клиффа, чиновника из посольства. Мне надоел этот кагэбэшный театр.

Каким-то чудом я сказала нужную вещь. Сотрудник МИДа удивленно посмотрел на меня и произнес: “Я знаю Клиффа”. Следователь велел ему позвонить Клиффу. Сотрудник МИДа подошел к телефону, который стоял на маленьком столике в углу у двери, и позвонил Клиффу домой. Клифф ответил сразу, и сотрудник МИДа сказал ему, что арестовали женщину, но неверно назвал мою фамилию — Паттерсон. Клифф сообщил, что выезжает. Я решила, что это прогресс. Единственная проблема заключалась в том, что в офисе пока ни о чем не знали, потому что никто еще не сообщил моим коллегам, что я на Лубянке. Уже перевалило за полночь, а подать сигнал об успешном завершении операции я должна была до часу ночи.

Клифф не подумал позвонить в посольство и сообщить об аресте американки, потому что сам руководил консульством и отвечал за благополучие и местонахождение всех американцев в Советском Союзе. Он решил, что я очередная глупая туристка, которая попала под арест, ведь такое время от времени случалось в Москве. Однако мне не забыть, какой шок он испытал, когда увидел, что это я, Петерсон. Он не мог поверить своим глазам, когда понял, что именно я сижу за большим столом в окружении всех этих мужчин, огней и камер. Скорее всего, Клифф считал, что я работаю обычным клерком в офисе ЦРУ. Он понятия не имел, что вечерами я веду оперативную деятельность на московских улицах. Он подошел к столу и потерял дар речи, хотя такое с ним случалось крайне редко.

Клифф сел рядом со мной. Я спокойно, но решительно объяснила ему, что понятия не имею, о чем они говорят. Он кивнул. Впоследствии этот прекрасный, отважный человек упорно отстаивал мои выдумки. Всякий раз, когда сотрудник МИДа пытался задать мне вопрос, он отвечал, что я не знаю, о чем идет речь.

К нам присоединился еще один мужчина, который сел справа от главного следователя. Я немного встревожилась. Похоже, начиналась вторая часть допроса. Бетонный тайник теперь лежал прямо в центре стола, на развернутом листе из газеты “Правда”. Я пала духом, поняв, что скоро мой пакет откроют.

Следователь кивнул присоединившемуся к нам мужчине, который оказался техническим экспертом. Тот встал и принялся очищать тайник от бетонной крошки и замазки, которыми Нил замаскировал углубления для шурупов на лицевой части пакета. Эксперт уверенно отвинтил все четыре шурупа — у него не возникло сложностей с левой резьбой. Хитрость Нила нужна была для того, чтобы отвадить случайного человека, который решил бы, что шурупы залиты бетоном, раз их не получается открутить. Техник открыл крышку.

Мне хотелось закричать. “Им нельзя это открывать, — паниковала я. — Это секретная информация. Все это проходит под грифом ‘совершенно секретно’. Они не вправе открывать пакет и изучать его содержимое. Они не вправе все это знать”. Бесспорно, это был один из самых мучительных и тяжелых моментов, которые мне пришлось пережить, ведь я могла лишь сидеть и смотреть, как сотрудники КГБ открывают адресованный Тригону пакет. Мне и сегодня больно это вспоминать.

Техник перевернул крышку и положил ее на газету. Затем он принялся по одному вытаскивать все предметы из тайника. Первой была записка, напечатанная по-русски на белом картоне. В ней говорилось: “Друг, если ты случайно нашел этот тайник и открыл его, знай, он может принести тебе множество неприятностей. Не заглядывай внутрь, лучше выбрось этот камень в реку”.

Такое предупреждение мы включали в каждый пакет для Тригона. Техник отложил записку в сторону. Стенографистка взяла новый лист белой бумаги и принялась описывать эту записку и все остальные предметы из тайника. Следующей техник вытащил катушку 35-миллиметровой пленки с миниатюрным посланием. Свернутая в тугой рулончик, пленка была стянута резинкой. Техник снял резинку и протянул пленку следователю. Тот принялся читать составленное по-русски письмо вслух.

— Дорогой друг, мы надеемся, что у тебя все хорошо, и рады снова выйти с тобой на связь. В прошлом пакете ты попросил нас посчитать, сколько денег ты заработал, сотрудничая с нами. Сумма составляет…

Он резко остановился. Сумма была непомерной. Он вдруг понял, что стоит ему озвучить ее в комнате, полной офицеров КГБ, как у него на глазах выстроится очередь из тех, кто поспешит записаться добровольцем в ЦРУ. Я хихикнула про себя. Мне хотелось посмотреть на следователя, но я решила не поднимать глаз. Мне также хотелось понаблюдать за реакцией других присутствующих в комнате, но я должна была делать вид, что все это меня совершенно не интересует, потому что я ничего не знаю. Клифф тоже сидел молча. Полагаю, стенографистка просто записала, что в пакете была катушка пленки с письмом.

Дальше техник вытащил пластиковую бутылку, которую сразу протянул следователю. Тот взглянул на этикетку на английском и принялся читать цифры, потому что их переводить на русский не требовалось. Меня развеселило, что он читает номера патентных заявок для ингредиентов раствора для хранения контактных линз. Стенографистка прилежно записывала цифры, вероятно, не упоминая о характере содержимого бутылки.

Следующим был извлечен чехол для контактных линз с новыми линзами для Тригона. Так как в 1977 году контактных линз не было в широкой продаже, в прошлом письме Тригон попросил нас прислать ему новые линзы по рецепту из Боготы. Следователь открыл правую и левую часть футляра, но оставил линзы на месте. Он назвал их линзами, видимо, не зная их предназначение и, возможно, считая, что это увеличительные линзы для чтения сообщений, написанных микроточками, к которым часто прибегали шпионы. Стенографистка все записала.

По бокам на верхнем слое вещей лежали тугие рулончики из рублевых купюр, скрепленные резинками. Нил постарался положить в пакет как можно больше денег, заполнив ими все пустоты, благодаря чему содержимое пакета утрамбовалось и получило защиту от ударов. Кроме того, Нил аккуратно упаковал несколько пакетиков с ювелирными украшениями с изумрудами, купленными ЦРУ на деньги Тригона.

Стенографистка описывала каждый предмет, который техник вытаскивал из пакета и выкладывал на газету. В какой-то момент оператор сказал следователю, что на фоне газеты камере сложнее фокусироваться на отдельных предметах, и газету заменили на большой лист белой бумаги. Оператор остался доволен. Мне все это казалось сумбурным и непрофессиональным. Но разве я имела право оценивать их действия, сидя в Лубянской тюрьме в комнате, набитой офицерами КГБ?

Когда техник вытащил чернильную ручку, следователь быстро и резко сказал ему отложить ее и больше не трогать. Увидев эту ручку, следователь сильно разволновался. Лишь два человека в той комнате — сам следователь и я — понимали, почему эта ручка вызвала у него такое раздражение.

Но он не знал, что в этой ручке скрывался миниатюрный фотоаппарат. Я сразу поняла, что следователь разозлился при виде ручки, потому что решил, что в ней спрятан резервуар с ядом. Осознав это, я пришла к совершенно неуместному и страшному выводу, который все еще оставался вопросом: воспользовался ли Тригон ядом?

Это стало самым важным, что я узнала в ходе своего ареста и следственных действий. Следователь знал о ручке с ядом и злился на меня. Позже мы не смогли найти иного объяснения поведению следователя: очевидно, Тригон воспользовался ядом и умер.

Следователь взял себя в руки, и стенографистка просто записала, что в пакете была “ручка”. Затем техник вытащил маленькие капсулы, которые, как я знала, были катушками с пленкой. Следователь велел технику аккуратно положить их рядом с ручкой. Думаю, он решил, что это дополнительные резервуары с ядом.

Оставшиеся предметы — маленькие одноразовые блокноты, которые Тригон использовал для расшифровки радиосообщений, — были включены в список без подробных описаний.

Стенографистка завершила опись содержавшихся в пакете вещей. Взяв у нее листки, следователь протянул их мне и потребовал, чтобы я их подписала. Клифф сказал, что я не буду ничего подписывать.

— Вы можете идти, — неожиданно бросил следователь.

Спектакль окончился.

Мы с Клиффом переглянулись и встали из-за стола. Я сидела там с половины двенадцатого. Было уже два часа ночи.

Я потянулась за часами и колье. Мне протянул их мужчина, которого я ударила по ноге. Я по-русски сказала ему спасибо. Присутствующие начали перешептываться: оказывается, я говорила по-русски. Впрочем, они явно понимали, что при изучении любого языка первым делом узнаешь, как сказать спасибо и спросить, где туалет.

Но они не знали, кто я такая, и, главное, не понимали, какой урон я нанесла советскому правительству за время своей командировки в СССР. Хотелось бы мне оказаться в штаб-квартире КГБ в понедельник утром, когда они подняли бы отчеты слежки о моих действиях! Интересно, сколько офицеров КГБ лишилось работы после того, как выяснилось, что за мной не следили с самого моего прибытия в Москву 5 ноября 1975 года?

Мы с Клиффом вместе вышли из здания через приемную. Там сидел молодой милиционер. Проходя мимо него, я едва заметно ему подмигнула. Уверена, он расскажет своим внукам о той далекой ночи, когда арестовали молодую и невинную американку. А может, ему было все равно.

Мне было приятно выйти на улицу, где не было ни вонючих мужчин, ни придирчивых следователей. Жена Клиффа сидела в его синем “Мерседесе”, терпеливо ожидая, когда он вернется с непутевой американской туристкой. Она тоже удивилась, увидев меня.

Я села на заднее сиденье. Клифф прекрасно объяснил мой арест, сказав, что я снова целовалась на улице с милиционерами. Все рассмеялись. Я рассказывала Клиффу, как отпраздновала первый Новый год в Москве. Вернувшись с праздника на Красной площади, несколько из нас подошли к милиционерам, стоявшим у посольства, и поцеловали каждого в щеку. Потом мы хохотали, вспоминая это, потому что большинство из них было под два метра ростом, из-за чего им пришлось нагибаться, чтобы получить поцелуй. Держу пари, офицеры КГБ, которые вели слежку за посольством из наблюдательного пункта на другой стороне улицы, потом задали милиционерам не один серьезный вопрос.

Мы с Клиффом зашли в здание посольства и отправились прямиком на девятый этаж. В приемной я увидела Нила, который разговаривал с морпехом. Стоило Нилу взглянуть на меня, как он вздохнул с облегчением. Не говоря ни слова, мы с Нилом и Клиффом спустились в офис ЦРУ. Меня поразило, что там оказались почти все оперативники во главе с новым шефом, Джином. Очевидно, в два часа ночи они только запустили процесс моего спасения. В тот момент я удивилась, что они прождали больше часа после оговоренного срока. Но я была рада снова оказаться в безопасности в компании коллег из ЦРУ.

Хотя это было не совсем уместно, Джин меня обнял. Я гордилась, что сумела выстоять тем вечером, несмотря на все трудности. Теперь он собирался показать мне, что он настоящий мачо. Он настоял, чтобы я взглянула на доску в его кабинете. Там его рукой было написано: “С возвращением, девочка наша!!!”

Я не могла смириться с тем, что он вообще не понимал, с чем мне пришлось столкнуться той ночью. Пожалуй, я едва ли не лучше всех знала, каково вести оперативную деятельность на улицах Москвы, в самой что ни на есть опасной среде.

В тот момент я обрадовалась, что вскоре уеду из Москвы, потому что поняла, что работать с ним мне будет сложно. Позже я узнала, что вскоре после моего отъезда он сказал близкому другу из офиса, что меня не поймали бы, если бы тем вечером я заметила слежку. Он просто ничего не понимал. Засаду устроили, потому что офицеры КГБ разоблачили Тригона и ждали оперативника, который появится на объекте “Сетунь”. Мой арест стал последней главой этой истории и никак не повлиял на судьбу Тригона.

Нил вытащил небольшой магнитофон. Я села в центре офиса и принялась в подробностях рассказывать о случившемся, иногда перемежая свою речь ругательствами. Выудив все факты из моего оживленного монолога, один из оперативников составил телеграмму с изложением событий для штаб-квартиры. Ее отправили в 3:30 по московскому времени, или в 9:30 по вашингтонскому. Когда наша телеграмма пришла в штаб-квартиру ЦРУ, Джек и другие старшие офицеры отдела с ужасом прочитали шокирующие подробности. Всем было очень жаль узнать, что Тригона разоблачили. Он был не только одним из самых продуктивных наших агентов, но и добрым другом, который всем нам был дорог.

Рассказав о случившемся той ночью, я отдала распоряжения о том, что делать с моими личными вещами. По опыту прошлых арестов офицеров ЦРУ мы знали, что советское правительство потребует, чтобы я покинула страну в течение двух-трех дней, то есть фактически стала персоной нон грата. Подготовка необходимых документов была лишь вопросом времени. Я попросила, чтобы ЦРУ в мое отсутствие продало мою машину, стереосистему (вероятно, с установленными в ней жучками КГБ), толстое зимнее пальто и оставшиеся консервированные продукты, включая несколько банок “Смакерса”, которые я не успела доесть.

Дорога домой была тяжелой, потому что секретарша, которую Джин отправил меня сопровождать, слишком волновалась из-за поездки. При пересадках в Вене и во Франкфурте за нами явно следили офицеры КГБ, но я не посмела сказать ей об этом, потому что она и так переживала, что ей придется провести целую ночь в гостинице при франкфуртском аэропорту одной, без мужа. Она боялась проспать наш рейс в Вашингтон, который вылетал в 9:00. Вероятно, пока я спокойно спала, она всю ночь смотрела на часы.

Мой поспешный отъезд из Москвы, состоявшийся на следующий день после короткой ночи, когда мне не удалось даже толком поспать, слишком хорошо напомнил мне о подобной ночи и подобном рейсе пять лет назад, когда я попрощалась с Лаосом. Возможно, такова была моя карма: перемены в моей жизни происходили под влиянием катастроф. Позже я пришла к выводу, что мои заграничные командировки проходят по одной и той же схеме, и решила запомнить это на будущее, если однажды я снова получу назначение.

Наш самолет приземлился в аэропорту имени Даллеса в воскресенье днем. Стоял прекрасный жаркий летний день. Я старалась не привлекать к себе внимания, когда мы вышли из автобуса возле терминала, но не успели мы дойти до паспортного контроля, как я с удивлением услышала, что меня вызывают по громкоговорителю. Моя реакция выдала всю мою московскую паранойю. Я два года прожила в тени и безвестности. Я не хотела, чтобы люди знали, кто я такая. Теперь же в аэропорту все знали, кто я и что я где-то рядом.

Я быстро подошла к сотруднику иммиграционной службы, который направлял людей в очереди на паспортный контроль, и сказала, что меня вызывают. Он проводил нас к боковому выходу, где другой офицер быстро проверил наши паспорта и показал нам, где находятся багажные ленты. Перед отъездом из Москвы у меня не было времени вернуться в свою квартиру. Кроме того, мне не хотелось, чтобы за мной следили офицеры КГБ, как случилось, когда я поехала за своей машиной. В зоне выдаче багажа аэропорта имени Даллеса дружелюбный таможенник показал нам на большие, окантованные резиной черные двери, за которыми стояли встречающие.

Когда двери открылись, я увидела Джека и Сьюзи в компании незнакомого офицера, который, как оказалось, работал в службе безопасности и приехал на тот случай, если у меня возникнут проблемы на паспортном контроле. Пока мы шли к машине, Сьюзи сказала, что заметила двух мужчин в костюмах, которые стояли в стороне от основной толпы и внимательно всматривались в лица прибывающих пассажиров. Увидев меня, они развернулись и ушли. Позже мы узнали, что офицерам КГБ из Москвы, которые работали в советском посольстве в США, было поручено подтвердить, что я добралась без промедлений. Объявление по громкоговорителю сослужило им добрую службу.

Я вернулась домой навсегда. Москвы мне хватило, и я это понимала.

Джек и Сьюзи приняли нас у себя дома, вместо того чтобы отправить в местную гостиницу “Маклин”. У них было двое маленьких детей, которые на время уступили нам свои комнаты. Я всегда полагала, что Джек хотел сделать мое возвращение домой как можно менее травмирующим, несмотря на обстоятельства. Я заметила, как он рассердился, узнав, что я даже не успела собрать одежду. Когда ему что-то не нравилось, мышцы у него на челюсти, прямо под мочкой уха, начинали ходить ходуном. Он велел Джину удостовериться, чтобы мой отъезд из Москвы показался русским спокойным, словно я уезжала по собственной воле. Я объяснила, что перед рейсом у меня просто не нашлось времени заехать домой, ведь аэропорт находился на другом конце города. Когда Джек сказал мне, что в понедельник днем меня ожидает у себя директор центральной разведки Стэнсфилд Тернер, я поняла, что первым делом наутро отправлюсь обновлять свой гардероб.

Тем вечером за ужином Джек сказал, что в понедельник должен встретить Тима в аэропорту имени Даллеса. В прошлый четверг Тим улетел из Москвы в Лондон, решив взять короткий отпуск, прежде чем возвращаться в штаб-квартиру. Он и не догадывался, что я его опередила, а Джеку вовсе не хотелось рассказывать ему печальную историю той пятничной ночи. Мы с Джеком понимали, что Тим сильно расстроится, когда узнает новости о Тригоне.

На следующее утро Сьюзи с радостью отправилась со мной в Тайсонс-Корнер, где только что открылся универмаг “Блумингдейл”. Продавщица обрадовалась, услышав, что мне нужно приобрести полный комплект одежды, но весьма удивилась, когда я спросила, можно ли мне прямо в примерочной переодеться в новые вещи, чтобы в них и уйти из магазина. С помощью Сьюзи я выбрала бюстгальтер и трусики, чулки и комбинацию, туфли и сумочку в дополнение к бирюзовому платью с запахом от Дианы фон Фюрстенберг, которое как раз было в моде. Сьюзи рассмеялась, когда я с помпой вышла из кабинки, наконец избавившись от московского ансамбля из розовых брюк и майки, дополненных сандалиями на пробковой платформе. Она заверила меня, что после преображения я выглядела профессионально, но женственно, а также что мой ансамбль прекрасно подходил для встречи с директором центральной разведки и руководством секции советских восточноевропейских стран, которое с нетерпением ожидало моего возвращения в штаб-квартиру, чтобы услышать всю историю из первых уст. Сьюзи довезла меня до штаб-квартиры, высадила у входа и обняла, пожелав удачи.

Я ожидала, что день будет сложным, ведь мне придется снова и снова повторять свою историю перед начальником секции советских восточноевропейских стран Джорджем Каларисом, который вполне мог решить, что я сама виновата в случившемся. Однако он оказался рассудителен и прагматичен и захотел узнать все в деталях. Между встречами с руководителями я сидела в большом кабинете в передней части секции, находившейся на пятом этаже. Я предположила, что меня решили изолировать от коллег, до которых только начали доходить слухи о моем возвращении. Никому в ЦРУ не хотелось, чтобы новости о моем аресте просочились в прессу.

Ближе к обеду ко мне пришел человек, который помог мне успокоиться и справиться с необходимостью снова и снова рассказывать о своем аресте, опасаясь, что все во мне сомневаются. Этим человеком был Дик, глава европейской секции. Невероятно участливый, он ласково взглянул на меня и сказал, что бывал в такой же ситуации, хотя сам провел в Москве всего несколько недель. Он признался, что ему принадлежит рекорд: его арестовали и объявили персоной нон грата за самое короткое время. Мы посмеялись над этим, но также вспомнили отважных агентов, которые отдали свою жизнь за правое дело. Дик придал мне уверенности в сложной ситуации. Он не понаслышке знал, как нелегко мне придется. Переживая обо мне, он хотел, чтобы я знала, что он всегда будет рядом, если мне понадобится помощь.

Само собой, на всех моих встречах ребром стоял вопрос о том, что случилось с Тригоном и как в КГБ узнали, где находится “Сетунь”. Я долго ездила по улицам и успела удостовериться, что слежки за мной не было. Я понимала, что некоторые офицеры из штаб-квартиры по-прежнему во мне сомневались. При этом было очевидно, что тем вечером сотрудникам КГБ не нужно было ни за кем следить, потому что они заранее узнали, что кто-то из ЦРУ придет на объект “Сетунь”, где можно будет устроить засаду и произвести арест. Они заранее заняли позицию, пригнав к мосту фургон, полный людей, а также вызвав милиционера для соблюдения формальностей.

Я не могла объяснить, откуда в КГБ узнали, где припаркована моя машина. Возможно, ее обнаружили в ходе розыскных мероприятий. Поскольку офицеры, которые ждали меня на объекте “Сетунь”, не знали, как меня зовут и где я работаю, пока не нашли мое удостоверение личности, и понятия не имели, что я говорю по-русски, я считала, что они не располагали этой информацией в момент моего ареста. Во время допроса на Лубянке следователь назвал меня курьером, и это подтверждало, что в КГБ не знали, чем я занималась во время своей командировки в Москву. Хотя мы обсуждали все возможности, в глубине души я все сильнее верила, что Тригона арестовали не потому, что я не заметила слежку в ходе одной из предыдущих операций.

У нас родилось немало теорий о судьбе Тригона, но делать выводы было рано. Техники и специалисты по отчетности изучили его отчеты за последние шесть месяцев, аномалии в передаваемых пакетах, неявки на объекты и перемены в качестве съемки. Мы обсудили мужчину в военной форме, которого видели в конце июня, и неожиданное появление фургона в парке на объекте “Лес”. Мы также оценили, какова вероятность того, что Тригона к тому времени уже арестовали. Никто не обвинял меня и даже не намекал, что я могла спровоцировать его арест. Но были офицеры, которые полагали, что я потеряла бдительность или не заметила слежку в ходе важной операции. На дворе стояла середина семидесятых, и некоторые считали, что на задание стоило отправить мужчину, а не женщину.

В конце концов мы по крупицам собрали информацию о судьбе Тригона из источников по всему миру. Завербованные нами офицеры КГБ и советские чиновники получили сообщения о Тригоне из штаб-квартиры КГБ и выяснили, как был установлен факт его государственной измены. Версий было много, но все они превозносили контрразведывательные навыки сотрудников КГБ. В сообщениях содержались призывы не терять бдительность и строгие предостережения относительно главного противника — так в КГБ называли ЦРУ. Офицеров КГБ предупредили о возможных попытках ЦРУ воспользоваться слабостями советских граждан, такими как чрезмерное пристрастие к алкоголю, неуместные супружеские измены и простая алчность, чтобы завербовать их при помощи шантажа.

Как и предполагалось, после обеда в понедельник я встретилась с адмиралом Стэнсфилдом Тернером, которого президент Картер в марте 1977 года назначил директором центральной разведки. Он пришел в ЦРУ со стороны и, по слухам, сомневался в ценности и необходимости агентурной разведки. Он полагал, что надежные разведданные можно получить только при использовании технических средств, которые исключали вероятность человеческих ошибок при оценке ситуации. До встречи с ним я толком не знала о его взглядах и сочла, что он недостаточно информирован о деле Тригона и нашей оперативной деятельности в Москве.

Он приветливо встретил меня в своем большом кабинете на седьмом этаже штаб-квартиры и предложил мне сесть за длинный стол для совещаний. Сам он, само собой, сидел во главе стола, а я расположилась справа от него. Он отпустил сопровождавшего меня офицера, явно желая услышать мой рассказ без купюр и вмешательства сотрудников штаб-квартиры. Он спросил, как у меня дела, а затем велел мне изложить все по порядку. Я рассказала всю историю — конечно же, не прибегая к крепким словам. Он задал несколько вопросов. Позже я узнала, что фактически он проводил со мной собеседование, потому что хотел, чтобы во вторник я вместе с ним отправилась на регулярную встречу с президентом. Полагаю, я выдержала экзамен: в конце нашей встречи он пригласил меня на следующий день навестить президента. Он несколько раз повторил, что я могу рассчитывать от силы на девять или десять минут, за которые мне нужно будет рассказать президенту свою историю.

Вернувшись в свой кабинет, я обнаружила там Тима, который только что вернулся из отпуска. Мы обнялись со слезами на глазах. Словами не объяснить, какие чувства переполняли нас в тот момент, ведь мы оба были преданы Тригону и заботились о его благополучии. Я в подробностях рассказала Тиму, что произошло в пятницу вечером. Когда к нам присоединился Джек, мы начали строить теории о случившемся. К концу дня мы сошлись во мнении, что Тригон, вероятно, проявлял излишнее рвение при сборе документов, из-за чего его поймали за фотографированием бумаг на работе или при попытке вынести их за пределы МИДа, чтобы сфотографировать дома. Многим из нас всегда казалось, что Тригона нужно сдерживать, потому что он слишком горит желанием добывать для нас информацию, подвергая себя неоправданному риску. Ни Джек, ни Тим не намекали, что я совершила ошибки, но я продолжала волноваться, что своими действиями поспособствовала аресту Тригона.

В 13:00 во вторник, 19 июля, я стояла у главного входа в штаб-квартиру, одетая в то же платье, что и накануне. Заместитель Джека, Джон, забрал меня и повез в центр города, в офис директора центральной разведки, который находился неподалеку от Исполнительного офиса президента (ИОП). Был типичный для Вашингтона летний день: тридцать градусов жары, чрезвычайно высокая влажность. Джон ездил на старом универсале марки “Форд”, в котором не работал кондиционер. Я была вся на нервах, но немного успокоилась, когда мы выехали на автостраду имени Джорджа Вашингтона и мне в лицо пахнуло ветром из открытых окон. Мы миновали мост и въехали в Вашингтон, где Джон высадил меня у главного входа в офис директора центральной разведки.

После краткой встречи в кабинете директора мы вместе с ним пешком прошли к ИОП и вошли на первый этаж, где находился главный пост охраны Белого дома. Я была в восторге уже от того, что вообще оказалась там, а ведь всего через несколько минут мне предстояло встретиться с президентом США. Нас обыскали (с помощью металлоискателя, так что на этот раз обошлось без чужих рук у меня под блузкой), после чего мы получили по пропуску и вошли в тоннель, ведущий в подвал Белого дома. Вслед за директором я поднялась по узкой лестнице, которая привела нас в главный коридор, идущий к Овальному кабинету. По пути директор показал мне зал заседаний кабинета министров и несколько исторических полотен.

Секретарь президента поздоровался с нами и предложил нам подождать встречи на диване с цветочной обивкой. Директор снова напомнил мне, что у меня будет от силы десять минут, чтобы описать случившееся в Москве. Я чувствовала себя готовой к встрече, но все равно волновалась. К счастью, у меня было время остыть после жары на улице. Мои длинные волосы были убраны в высокий пучок. Много лет спустя я стала жалеть, что у меня не осталось на память фотографии с президентом, но фотографироваться на той встрече никто и не думал.

В 14:00 секретарь открыл дверь, и мы вошли в Овальный кабинет. Директор представил меня советнику президента по национальной безопасности Збигневу Бжезинскому и вице-президенту Уолтеру Мондейлу. Войдя в кабинет, президент Картер пояснил, что он пришел со встречи с Менахемом Бегином, который занимал пост премьер-министра Израиля. Я с восхищением подумала, что тоже значусь в президентском календаре, причем сразу вслед за Бегином.

Поздоровавшись со мной, президент предложил мне сесть на диван справа от его вольтеровского кресла. Президент Картер был невысоким, даже маленьким, а на его румяном лице виднелась сыпь. Он казался усталым. Я положила на стоявший рядом журнальный столик копию тайника и эскизы объекта, чтобы мне было проще объяснить президенту, что именно произошло. Директор Тернер сел рядом со мной на диван, Бжезинский — на стул лицом к президенту, а Мондейл — в кресло напротив Тернера, которое было немного отвернуто от президента, что отражало некоторое безразличие Мондейла к нашей встрече. За все время он не сказал ни слова.

Я стала рассказывать историю Тригона — сколько он работал на нас, как мы взаимодействовали с ним в Москве, — стараясь не говорить лишнего, чтобы уложиться в обозначенное директором время. Но стоило мне перейти к изложению событий вечера 15 июля, как Бжезинский принялся дополнять мой рассказ: он уточнил, что все произошло на Краснолужском мосту, назвал настоящее имя агента, а также подчеркнул исключительную ценность разведывательной информации, которую нам поставлял Тригон. Очевидно, он читал пришедшие из Москвы телеграммы о моем аресте. Я знала, что, как советник президента по вопросам национальной безопасности, он входил в число немногих, имевших доступ к разведывательным отчетам Тригона. Он явно был знаком с делом Тригона и высоко ценил его работу.

Углубившись в историю о своем аресте, я не заметила, что девять-десять минут растянулись почти до двадцати. Президент Картер внимательно слушал меня и рассматривал предметы, которые я ему показывала. Я закончила рассказ, описав свое возвращение домой. Президент спросил, полечу ли я обратно в Москву, но я сказала, что меня официально депортировали из СССР без права возвращения.

Директор Тернер поблагодарил президента и кивнул мне, намекая, что пора уходить. Я собрала вещи и сказала спасибо президенту, который поднялся и пожал мне руку. Когда я направилась к двери, Бжезинский тоже пожал мне руку со словами: “Я глубоко восхищен вашей смелостью”. Остальные согласились с ним. Я посмотрела на него, и наши взгляды встретились. Я поблагодарила его. Он действительно понимал, что я делала, какие цели стояли перед неутомимыми сотрудниками московского отделения ЦРУ и какую важную роль ЦРУ играло в разработке внешней политики США и поддержании хрупкого баланса сил в мире.

Закрыв за собой дверь, я медленно выдохнула и смутилась. Я понятия не имела, следует ли мне дождаться директора. Я даже не знала, как вернуться по коридору к нужной лестнице. Решив, что директор вряд ли рассчитывает, что я стану его ждать, я попросила секретаря проводить меня к выходу. Уже знакомым путем я вышла на улицу и вернулась к ИОП, где меня ждал Джон.

Позже в тот же день я получила рукописную записку от директора Тернера, который благодарил меня за профессионализм во время встречи. Он отметил: “Вы единственный человек, который за три дня успел повстречаться лицом к лицу и с КГБ, и с президентом США. Я восхищаюсь вами. Мои поздравления!”

Руководители секции советских восточноевропейских стран велели мне не сообщать коллегам, что я встретилась с президентом, чтобы лично рассказать ему о случившемся. Полагаю, они не хотели ни чтобы все узнали, что ЦРУ потеряло Тригона, который был одним из самых ценных агентов, ни чтобы стало понятно, какую исключительную важность Тригон представлял для разведки ЦРУ в интересах Белого дома и Совета национальной безопасности. Мой арест хотели представить недоразумением, которое произошло, потому что меня приняли за другую. Много лет я никому не говорила, что встречалась с президентом Картером, хотя новость о гибели Тригона всего за несколько недель разошлась по ЦРУ.

Остаток недели я встречалась с оперативниками, офицерами контрразведки и коллегами, в подробностях рассказывая им о своем аресте. Все они считали эту информацию бесценной, ведь она позволяла им понять, каково работать в Москве, и расспрашивали меня, что могло вызвать мой арест, поскольку они поддерживали текущие операции с московскими агентами и планировали будущие.

В ходе одной из тяжелых встреч с офицерами секции советских восточноевропейских стран мы с Тимом с удивлением узнали, что в штаб-квартире серьезные сомнения насчет Тригона возникли задолго до моего ареста и что эти сомнения не ограничивались аномалиями, которые мы обсуждали в московском отделении ЦРУ. Офицеры намекнули, что у них были основания предположить, что Тригон попал под подозрение, а возможно, даже оказался скомпрометирован и вынужден сотрудничать с КГБ. Мы с Тимом сказали, что обеспокоены, что эту информацию не передали в московское отделение, ведь в таком случае мы могли бы придумать проверку, чтобы определить, на свободе Тригон или уже в руках КГБ, не рискуя арестом оперативника. Офицеры сразу отказались от категоричных суждений и подчеркнули, что просто обсуждали этот вопрос, но не установили ничего однозначно на основе свидетельств из отчетов Тригона.

После этой тревожной встречи мы с Тимом решили пообедать в прекрасном французском ресторане, чтобы снять напряжение. Шагая по Джорджтауну тем чудесным и теплым июльским днем, мы оба чувствовали, что штаб-квартира нас обманула. Офицеры штаб-квартиры любят похвастаться своим умом, но часто лишь постфактум. Однако задним умом все мы сильны. После обеда мы пошли обратно к машине. Что-то упало мне на голову. Осторожно дотронувшись до волос, я обнаружила, что птица покакала прямо мне на макушку, на только что обновленную прическу со светлыми, почти белыми прядями. Хуже того, мерзкая птица явно пообедала фиолетовыми ягодами. Я усомнилась, что это действительно хорошая примета, как мне твердили в детстве. Тим весь день вспоминал об этом с содроганием.

В конце недели, успокоившись и расслабившись в компании Джека, Сьюзи и их смышленых детей, я отправилась в Форт-Лодердейл, где по-прежнему жили мои родители. Они встретили меня с распростертыми объятиями, почти как пять лет назад. Очередное мое опасное приключение подошло к концу, и они приняли меня обратно в свое гнездо. Уверена, они сомневались, стоит ли мне и дальше работать в ЦРУ.

Я была совершенно измотана — вероятно, сказывались работа на два фронта в Москве и постоянный адреналин оперативных действий. У меня не было перерывов, у меня не было даже возможности показать свое истинное лицо. Большинство моих друзей в Москве не знали, что я вела двойную жизнь. Чтобы объяснить свой внезапный отъезд в субботу, 16 июля, я сказала друзьям, что моя мама серьезно больна. Они поверили, что я взяла отпуск по семейным обстоятельствам и сократила свою командировку, чтобы быть рядом с ней. Мама не болела, но мы с ней часто смеялись над ее быстрым выздоровлением. Я выздоравливала медленнее. Я много спала и неожиданно осознала, как устала от тяжелой московской жизни и работы.

В начале августа я купила новый автомобиль, “Понтиак-Транс-Ам”, снова полностью белый, и украсила его сине-красной полосой на боку. У меня были причины оставаться патриоткой. Мой дом в Фолс-Черч в Вирджинии был сдан до конца сентября, поскольку я не предвидела своего раннего возвращения. Поэтому мне пришлось выселить жильцов раньше срока. Все получилось, но не без финансовых потерь. Людям кажется, что офицеры ЦРУ получают огромные деньги, работая за границей, и имеют прибавку за переработки и тяжелые условия службы. Но в Москве я получала лишь зарплату ЦРУ без каких-либо надбавок за переработки и вредность. Я вернулась домой, скопив достаточное количество денег, только потому что у меня не было ни времени, ни возможности тратить их в Москве. Во время командировки мой разряд повысили с девятого до одиннадцатого, но я все равно осталась в Москве офицером самого низкого ранга.

Чтобы вернуться к жизни в Вирджинии, мне нужно было не только забрать личные вещи из хранилища и заново обставить свой дом, но и найти в штаб-квартире работу, которая была бы мне интересна и позволяла бы использовать приобретенный в Москве опыт. Русские не сообщали о моем аресте в прессе, и это позволило мне не распространяться о жизни и работе в Москве в разговорах с друзьями и соседями, не связанными с управлением, и жить дальше так, словно ничего необычного не произошло.

Когда я встретилась с руководителем секции советских восточноевропейских стран Джорджем Каларисом, чтобы обсудить свое будущее, он сказал, что я могу незамедлительно отправиться в новую командировку, если я сама этого хочу. У него было несколько вариантов, и я могла выбрать любой из них. Но я сказала, что хочу некоторое время поработать в штаб-квартире. Командировка в Москву оказалась очень сложной — и тем более сложной, что я была одна, — и мне нужно было восстановить силы.

Я решила стать помощником инструктора курса внутренней оперативной подготовки, который офицеры проходили перед назначением в проблемные зоны. Этот курс слушали все офицеры московского отделения, чтобы научиться выявлять слежку и успешно вести оперативную деятельность под наблюдением, не выдавая себя. Меня привлекала эта работа, потому что я любила преподавать и имела огромный опыт проведения настоящих операций на улицах Москвы. В начале каждой лекции я подчеркивала, что офицеры КГБ не следили за мной, пока я была в Москве, а если и следили, то только в самом конце. И все же я жила, как в аквариуме, и могла описать, каково это в реальности.

На лекциях я также рассказывала о своем аресте и поясняла, как действовать в подобной ситуации. Я гордилась, что тем самым помогаю восполнить пробел в подготовке офицеров к сложным назначениям. Эту лекцию я читала много лет — не только в рамках курса внутренней оперативной подготовки, но и как приглашенный лектор для многих других слушателей. Много лет спустя офицеры признавались мне, что эта лекция запоминалась им особенно. Многие женщины говорили, что я была единственной женщиной-оперативницей, которая выступала перед ними в ходе стажировки и подготовки, помогая им понять, с какими трудностями им предстоит столкнуться.

Для меня весьма любопытным стало выступление перед офицерами ФБР, проходящими курс контрразведки. Они хотели знать, каково мне было чувствовать себя под прицелом КГБ, чтобы разобраться, как офицеры КГБ в США чувствуют себя под прицелом ФБР. Я рассказала им о своей жизни в Москве и подчеркнула, что офицеры КГБ не следили за мной в ходе моей командировки, потому что я была женщиной. Усомнившись в этом, сотрудники ФБР дождались момента, когда я предложу им задавать вопросы, и открыто сказали, что я просто не заметила слежку. Я спросила их, за каким количеством женщин-офицеров КГБ они наблюдают в Вашингтоне. Они предпочли не отвечать на мой вопрос. Они полагали, что женщины редко работают оперативниками. По иронии судьбы ФБР и КГБ сходились во мнении на этот счет. Некоторые сотрудники ФБР даже вступали со мной в спор, защищая профессионализм своих коллег из КГБ и утверждая, что я просто ошибалась. Они считали, что я женщина, а потому не поняла, что на самом деле за мной следят.

В январе 1978 года офицер ФБР, работавший в штаб-квартире ЦРУ, предложил мне посмотреть видеозапись ареста офицера КГБ, который ФБР произвело в Вашингтоне прямо перед Рождеством. Офицер ФБР полагал, что мне будет приятно увидеть, как они обращались с сотрудником КГБ, ведь я сама пережила нечто подобное. Я согласилась, но лишь потому, что мне было интересно посмотреть, как проходит арест, а не потому, что я сочла это приятным.

Видеокамера была спрятана в ветвях елки, стоявшей в квартире агента. Агентом был американец, который работал в ФБР и пригласил к себе офицера КГБ, позволяя себя “завербовать”. Офицер КГБ постучал в дверь, и агент впустил его. Последовала дружеская беседа, в ходе которой хозяин предложил гостю печенье, и офицер КГБ, похоже, счел, что его ждет очередная приятная и продуктивная встреча с агентом.

Затем входная дверь распахнулась, сотрудники ФБР схватили офицера КГБ, грубо толкнули его к стене, обыскали и силой вывели из квартиры. Как ни удивительно, я приняла его арест очень близко к сердцу. Помня о своем аресте, я инстинктивно противилась грубости. Приятного было мало, но все же я обрадовалась увидеть, как добро побеждает зло. Не показывая офицеру ФБР, как меня задело увиденное, я вместе с ним рассмеялась и сказала, что точно знаю, о чем думал сотрудник КГБ в момент, когда его мир рухнул.

Жизнь вошла в нормальное русло, когда я вернулась в свой дом в Фолс-Черч, купила продукты, оплатила счета и встретилась с друзьями. Я усердно работала, обучая своих коллег, которые часто звонили мне поздно вечером, чтобы попросить помочь с разработкой маршрутов для выявления слежки и созданием эскизов мест для закладки тайников. Я понимала, что оказалась на своем месте, потому что содействовала дальнейшим успехам ЦРУ. Жизнь стала вполне предсказуемой, но я подозревала, что сюрпризы на этом не закончились.

Двенадцатого июня 1978 года, через одиннадцать месяцев после моего ареста в Москве, офицер из отдела СССР в штаб-квартире позвонил мне и сказал, что лондонское агентство “Рейтер” сообщило о моем аресте. Русские опубликовали историю о нем в отместку за произведенный ФБР 21 мая 1978 года публичный арест троих советских шпионов, которые работали в США.

ФБР выбрало офицера ВМФ США, который должен был добровольно связаться с КГБ и заявить, что хочет предоставить информацию о противолодочной обороне. Он назначил встречу с тремя офицерами КГБ на заправке на платной автодороге Нью-Джерси, где сотрудники ФБР и арестовали шпионов. На 1978 год пришлось немало громких событий войны разведок СССР и США. В апреле 1978 года высокопоставленный советский работник Секретариата Организации Объединенных Наций пропал прямо перед своим возвращением в Советский Союз. Став перебежчиком, он остался в США. Аркадий Шевченко занимал пост заместителя генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности ООН с апреля 1973 года. Ранее он работал старшим советником министра иностранных дел Андрея Громыко.

В ФБР решили сделать заявление для прессы об аресте трех советских граждан. Вступил в силу принцип “око за око”, и русские опубликовали историю о моем аресте в своей газете “Известия”. Тринадцатого июня 1978 года снимок, на котором мы с Клиффом сидим за столом для совещаний на Лубянке, появился на первой полосе “Вашингтон пост”. Джек сказал, что был ошарашен, когда открыл утром дверь и обнаружил на крыльце газету с моей фотографией, с которой я смотрела на него без улыбки. После этого новости быстро разошлись по США и просочились в иностранную прессу из заграничных версий журналов “Тайм” и “Ньюсуик”, а также газеты “Интернэшнл геральд трибюн”.

Заметка в “Вашингтон пост” повторяла статью из “Известий”. В ней говорилось, что я была “агентом ЦРУ, передавшим яд советскому гражданину, который использовал его для убийства другого невинного советского гражданина”. В статье в “Известиях” “сообщалось, что советские агенты контрразведки раскрыли заговор, когда перехватили Петерсон, которая готовилась передать шпионское оборудование, включая две капсулы с ядом, спрятанные внутри фальшивого камня, неустановленному лицу. Среди подготовленных к передаче предметов были обнаружены фотографическое оборудование и деньги”.

Когда эта новость появилась в американских газетах, друзья из прошлого связались со мной, чтобы выразить поддержку, надеясь, что я все это выдержала. О случившемся на самом деле было известно лишь моим родителям. Остальные родственники и близкие друзья знали, что я вернулась домой раньше, чем планировала. Друзья в Москве считали, что у меня “болеет мама”, но эти новости камня на камне не оставили от моего прикрытия. Моя близкая московская подруга Мэри позже сказала мне, что она считала, что я дружу со всеми сотрудниками посольства, потому что в ЦРУ моя задача заключается в наблюдении за американцами. Я ответила, что просто люблю людей, и это была абсолютная правда. За пределами ЦРУ я ни разу не подтвердила подлинность истории из “Известий”, утверждая, что русские выдвигают против меня абсурдные обвинения.

Мне претило, что в газетах пишут, будто я передала агенту яд для убийства советского гражданина. Само собой, в КГБ знали, что это не так, но эта версия всех устраивала, ведь никто в КГБ не собирался раскрывать, что Тригон более двух лет шпионил для нас, работая на важном посту в МИДе, и своими действиями нанес непоправимый ущерб советскому правительству. Хотя в ЦРУ я многим рассказала, что Тригон был героем, и поведала об аресте, о яде я не упоминала никогда.

Впоследствии мы узнали, как разоблачили и арестовали Тригона.

В 1965 году чешская разведка отправила супругов Карла и Гану Кёхер в Нью-Йорк, где они должны были сказать, что бежали из своей страны, чтобы освободиться от коммунизма. Тайные донесения Кёхера чешской разведке читали также сотрудники КГБ. Супруги освоились на новом месте. Карл поступил в Колумбийский университет. В 1973 году он устроился на работу переводчиком в ЦРУ в Вирджинии. В его задачи входил перевод стенограмм телефонных разговоров. Среди разговоров, которые он переводил, оказались и те, что были записаны в Боготе. Хотя звонки были непоследовательны, а детали туманны, со временем в КГБ составили профиль подозреваемого, советского дипломата в Боготе. Присмотревшись к разным кандидатам, офицеры КГБ в конце концов разоблачили Тригона.

В 1984 году Карла и Гану Кёхер арестовали. Они много лет работали на ЦРУ в Вашингтоне и Нью-Йорке, обеспечивая чешскую разведку и КГБ богатой информацией. В ходе их допроса выяснилось, какую роль они сыграли в аресте Тригона. В итоге их обменяли на советского диссидента Анатолия Щаранского, который затем переехал в Израиль. Кёхеров отправили обратно в Чехословакию.

Так мы и восстановили историю о разоблачении Тригона. В начале лета 1977 года Тригона арестовали в его квартире и привезли на допрос на Лубянку. Его раздели до нижнего белья. Зная, что в КГБ захотят узнать все подробности его работы на ЦРУ, и понимая, что его судьба уже решена, даже если он согласится сотрудничать со следствием, Тригон вызвался рассказать всю историю о своем шпионаже в пользу ЦРУ. Он попросил вернуть ему его ручку.

В КГБ хотели получить достаточно информации, чтобы устроить засаду для офицера ЦРУ, тем самым в некотором роде восполнив ущерб, который Тригон, по их мнению, нанес советскому правительству после вербовки.

Сняв с ручки колпачок, словно собираясь писать, Тригон раскусил резервуар с ядом и мгновенно умер на глазах у следователей. Им так нужно было его признание, что они даже не заподозрили, что у него может быть яд. Несмотря на все попытки, им не удалось вернуть его к жизни.

Тригон умер на своих условиях, оставшись героем.

В 1979 году в Москве был опубликован роман известного советского писателя Юлиана Семенова “ТАСС уполномочен заявить”. К удивлению ЦРУ, в основу романа легла сильно переработанная и приукрашенная история Тригона. Впоследствии мы узнали, что доступ к делу Тригона писателю предоставил председатель КГБ Юрий Андропов, который дал Семенову поручение написать шпионский роман на основе реального дела.

Вместо Латинской Америки действие романа разворачивается в вымышленной африканской стране. Так как Советский Союз бойкотировал Олимпийские игры 1984 года в Лос-Анджелесе, по телевидению вместо спорта показывали еженедельный телесериал по роману, который добился огромной популярности, сравнимой с популярностью американского телесериала “Даллас”. Русские хотели заполнить возникшую из-за бойкота игр пустоту в сетке вещания шпионским триллером, тем самым снизив недовольство советских граждан, которые не имели возможности наблюдать за достижениями своих спортсменов мирового уровня.

ЦРУ интересовало, какие выводы о том, что КГБ известно о работе Тригона, можно сделать на основе романа. Никто не помнил, чтобы раньше КГБ обнародовал информацию хоть об одном реальном деле, пусть и приукрашенную. Лично мне особенно понравился в романе один эпизод, который, на мой взгляд, подчеркнул, какого успеха я добилась, анонимно работая в Москве. Моя мама хохотала над ним в голос. В финале на железнодорожном мосту арестовывают офицера ЦРУ, который оказывается мужчиной.

В первые годы после возвращения из Москвы я старалась не гадать, что случилось с Тригоном и в особенности что вызвало его арест. Я продолжала работать и увлеченно обучала новых оперативников, давая им необходимые навыки и психологически подготавливая их к будущим испытаниям. Я была уверена, что мне не делали скидок, потому что в Москве я работала с высочайшим профессионализмом.

Когда в 1984 году мы узнали, какую роль Карл Кёхер сыграл в разоблачении Тригона, я вздохнула с облегчением, но не перестала печалиться. Тяжким грузом на моей совести лежал тот факт, что именно я передала Тригону яд. Впрочем, если бы его пытали, чтобы затем бросить в тюрьму, где бы он умирал медленной смертью, я бы переживала еще сильнее. После распада Советского Союза в 1991 году на свободу вышли некоторые бывшие агенты ЦРУ, которые провели долгие годы в ужасных условиях советских тюрем. Тригона могла постичь такая же судьба, если бы после ареста его не решили казнить.

К концу своей карьеры я случайно встретилась с Бобом — мужчиной, с которым познакомилась вскоре после возвращения из Москвы. Теперь он руководил компанией, которая осуществляла подготовку людей, отправляющихся в опасные командировки, где был высок риск арестов и пыток. Мы с ним вспомнили, как осенью 1977 года впервые встретились в закусочной “Ламс” в Арлингтоне, штат Вирджиния. Он тогда хотел, чтобы я рассказала ему о своих приключениях в Москве. Но фактов ему было мало. Он жаждал узнать, что я чувствовала в момент ареста и о чем думала, пока сидела на Лубянке. Его интересовали не многочисленные факты дела Тригона, а мое психологическое состояние и мысленные процессы в период ареста.

Рассказывая ему об этом, я поняла, что в те минуты словно видела себя со стороны. Я также сказала Бобу, что мне понравилось сидеть за столом на Лубянке и чувствовать на себе взгляды молодых мужчин, которые во все глаза смотрели на меня, не в силах поверить, что перед ними настоящая шпионка ЦРУ, пойманная с поличным великим КГБ. Я представляла на их месте себя саму и своих коллег, ведь мы бы столь же пораженно наблюдали допрос реального офицера КГБ, пойманного на месте преступления.

Сидевший рядом со мной мужчина, который показал мне синяк, оставшийся у него на ноге, когда я со всей силы его пнула, напомнил мне одного из моих старших коллег, вместе со мной проходивших подготовку перед моим отъездом в Москву. У них одинаково блестели глаза, потому что им нравилось внимание молодой и привлекательной женщины. Главный следователь, словно режиссер, ставил сцену из пьесы. Он следовал сценарию, который впоследствии ляжет в основу статей в “Известиях” и романа Семенова, и старался не раскрывать большинства секретных деталей собравшимся в комнате людям.

Оказавшись в львином логове, я чувствовала личную гордость и уверенность. Мне не было страшно. Мне никто не угрожал. Я знала, что меня спасут, и это знание помогло мне сосредоточиться на том, чтобы установить, что именно в КГБ знают о Тригоне и его работе на ЦРУ в последние несколько лет.

Двадцать пять лет спустя Боб попросил меня повторить свой рассказ для сотрудников ЦРУ, которые вполне могли оказаться в гораздо более серьезных ситуациях. Среди слушателей были разные профессионалы, многие из которых решили сменить род деятельности. Уверена, они смотрели на меня и гадали, что я вообще могу рассказать им об арестах и притеснениях.

Но Боб оказался прав. Им нужны были не факты о моем аресте. Они хотели услышать, как я себя чувствовала и как реагировала на происходящее. Я описывала свое психологическое состояние, чтобы слушатели могли оценить, как они поведут себя в схожей ситуации. Хотя людям нравится верить, что они неуязвимы, в тот день каждый из присутствующих понял, что у него есть слабости. Им нужно было продумать, как вести себя в случае ареста.

Они пораженно слушали историю моей жизни, пока я рассказывала, как жила в Лаосе, как потеряла молодого мужа, как бросила себе вызов и пошла по новому карьерному пути, став женщиной-оперативницей ЦРУ в начале 1970-х, как почти год изучала русский язык, чтобы без проблем в одиночку вести оперативную деятельность на улицах Москвы, добиваясь того, чего другие не смогли добиться в этой враждебной среде в разгар холодной войны. Возможно, до встречи со мной они считали, что я просто женщина, которая добилась успеха, работая в офисе. Скорее всего, они и представить себе не могли, через что я прошла.

Именно тогда я поняла, что не сделала свою “военную байку” преимуществом.

В конце лекции меня всегда спрашивали, как арест повлиял на мою карьеру. Я отвечала, что он стал лишь эпизодом в очень длинной профессиональной жизни. Однако, выступив перед этой аудиторией, я осознала, что мне стоило использовать свою историю иначе. Подобные рассказы ложатся в основу наших устных учебников. Они поясняют, какие уроки люди извлекают из собственного опыта, и готовят других к повторению подобных ситуаций. Я не рассказывала свою историю новым коллегам, не желая, чтобы меня знали исключительно как офицера, которого арестовали сотрудники КГБ. Мой опыт этим не ограничивался. Я вспомнила, как другие люди рассказывали байки, всячески приукрашивая действительность, чтобы подчеркнуть свои успехи и раздуть свое эго. Мне же хотелось, чтобы меня считали настоящим профессионалом: женщиной, которая поднялась по карьерной лестнице благодаря упорному труду и серьезным достижениям.

После распада Советского Союза многие коллеги из ЦРУ, приезжавшие в командировки в Москву, сходили на экскурсию в музей КГБ. Экскурсоводы показывали им целую стену, посвященную аресту Марты Петерсон в 1977 году. Одну из моих подруг, приехавшую на встречу сотрудников КГБ и ЦРУ, провезли возле моста, пока ее сопровождающий из КГБ с гордостью рассказывал о моем аресте на том самом месте. Затем он спросил ее, знает ли она меня. Она не дала ему определенного ответа. На экскурсии по мосту и музею КГБ побывали актер Роберт Де Ниро, а также предприниматель, занимающийся изготовлением шпионского оборудования, и покровитель Международного музея шпионажа Кит Мелтон, которые получили фотографии на память об этом. Очевидно, в КГБ гордились моим арестом и охотно показывали приехавшим с Запада знаменитостям конфискованные тем вечером шпионские штучки.

Когда я впервые увидела свою фотографию за стеклом витрины Международного музея шпионажа в Вашингтоне, я сразу вспомнила, с какой жестокостью столкнулась при аресте, как эти мужчины засовывали руки мне под блузку, как я громко протестовала и как горевала, поняв, что Тригона больше нет. Вскоре после открытия музея летом 2002 года я попросила троих друзей составить мне компанию, чтобы вместе посмотреть экспозицию “Пойманная”, посвященную Марте Петерсон. Название экспозиции хорошо отражало ее суть, но умаляло мои достижения.

Пока мы стояли возле огромного снимка и смотрели видеозапись, на которой глубокий мужской голос излагал обстоятельства моего ареста, к нам присоединилась небольшая группа людей. Выходя из зала после завершения фильма, мы услышали, как один из них сказал: “Интересно, что потом стало с этой женщиной?” Друзья подтолкнули меня и рассмеялись. Но мне было неловко признаваться незнакомцам, кто я такая.

В последний день перед моим выходом на пенсию после тридцати двух лет работы в ЦРУ в мой кабинет зашел один из мужчин, присутствовавших на лекции, устроенной Бобом. Пришел он не просто так. Он сказал, что я должна рассказать свою историю. Он считал, что история молодой женщины, которая осталась вдовой, потому что ее муж преданно служил делу ЦРУ, а затем отважно отправилась в Москву, чтобы отомстить за его гибель, должна быть услышана. Он сказал, что настало время раскрыть мое прошлое.

Фотография Джона с усами-подковой, сделанная для лаосского удостоверения личности. Июль 1971 года

Мы с Джоном на приветственном ужине у друзей в Паксе. Июль 1971 года

Традиционная лаосская церемония баси, устроенная по случаю нашего с Джоном приезда в Паксе. Июль 1971 года

Наш лаосский дом, построенный во французском колониальном стиле. Паксе, ноябрь 1971 года

Засыпанный гравием двор перед домом служил нам дверным звонком и предупреждал о появлении гостей. Слева на заднем плане видна беседка, в которой отдыхали охранники, а за воротами — дом Джима и Элси. Ноябрь 1971 года

Джон обсуждает полевое расположение лаосских войск со своим помощником. Джон всегда носил костюмы в стиле сафари, которые шил на заказ у местного портного в Паксе. Сделанные из полиэстера, они прекрасно стирались и носились. У него было много костюмов разных цветов, потому что из-за жары ему приходилось менять их каждый день. Март 1972 года

Погребальный костер лаосского помощника Джона, который погиб, столкнувшись с пропеллером двухмоторного самолета “Оттер”. Апрель 1972 года

Джон в сопровождении лаосских помощников вызывает поддержку с воздуха для лаосских войск в день своей гибели. 19 октября 1972 года

В СССР. Тбилиси, 1976 год

Посольство США в Москве, расположенное на 14-полосном Садовом кольце, эта часть которого называлась улицей Чайковского

Мой дом на улице Вавилова, 83, на юго-западе Москвы. Я жила на восьмом этаже 14-этажного здания

Права на вождение автомобиля и мои “Жигули”, советский четырехцилиндровый седан, сделанный по образцу “Фиата”

Лестница на Краснолужский железнодорожный мост через Москву-реку, где находилось место для закладок “Сетунь”. Среди мужчин на лестнице — Кит Мелтон, покровитель Международного музея шпионажа в Вашингтоне, и другие американцы, для которых сопровождающие из Службы внешней разведки РФ проводят экскурсию по старым местам тайников. Фотография 1990-х годов

Одна из четырех одинаковых опор моста на объекте “Сетунь”. В узком окне этой опоры я оставила пакет для Тригона

Схема наружного наблюдения, сделанная в КГБ, с указанием места закладки на объекте “Сетунь”

Я — справа, среди друзей в Москве. Незадолго до задержания, в 1977 году

Фотография, сделанная в момент моего жестокого ареста 15 июля 1977 года. Сотрудник КГБ пытается сорвать с моего бюстгальтера прикрепленный к нему передатчик SRR-100. Эта фотография выставлена в Международном музее шпионажа в Вашингтоне и в музее СВР/КГБ в Москве, а также включена во многие книги о холодной войне

Передатчик SRR-100, который офицеры ЦРУ носили, чтобы прослушивать зашифрованные радиопереговоры групп наружного наблюдения КГБ

Агент Тригон — Александр Дмитриевич Огородник — советский дипломат, завербованный ЦРУ в Боготе, в Колумбии, в 1973 году

Фотографии, сделанные через час после ареста. За этим столом в Лубянской тюрьме сотрудники КГБ держали меня четыре часа, изучая содержимое тайника. Рядом со мной сидит сотрудник посольства США, ходатайствующий за меня

Печально знаменитая тюрьма на Лубянке, куда меня привезли после ареста 15 июля 1977 года

В историко-демонстрационном зале музея СВР/КГБ в Москве помимо фотографий моего ареста выставлены снимки объекта “Дети”, реплики пакета для закладки, снимки моста и схема наружного наблюдения. Фотография 1990-х годов

Моя фотография на удостоверение личности, сделанная в штаб-квартире ЦРУ 18 июля 1977 года после моего возвращения из Москвы и перед моей встречей с директором центральной разведки Стэнсфилдом Тернером и президентом США Джимми Картером

Отмечавшийся 1 мая праздник в советское время официально назывался Днем международной солидарности трудящихся, в то время как день рождения В. И. Ленина отмечался 22 апреля. — Здесь и далее прим. пер.

До 1992 года Центральным стадионом имени Владимира Ленина назывался стадион “Лужники”.

Здесь автор ошибается: Староможайское шоссе находится в западной части Москвы.

В советский период праздник назывался просто Международным женским днем.